Княжна Елена расхаживала по полукруглому крыльцу, меряя его шагами. Утро было свежее, и девушка зябко куталась в пуховую шаль. Она напряженно глядела вдаль, высматривая знакомую фигуру. Рассвет только-только забрезжил, а потому ночные тени еще не совсем рассеялись, скрадывая очертания деревьев, статуй, что стояли вдоль дорожки, ведущей к крыльцу, и самой Елены, проснувшейся спозаранку и украдкой вышедшей из дома.

Мужскую фигуру она заметила сразу, стоило только человеку ступить на широкую дорогу в конце липовой рощи.

Елена тут же подхватила юбки, соскочила с крыльца и поспешила навстречу молодому мужчине. Он тоже заметил ее и ускорил шаг.

– Алёшенька, ты пришел, – прошептала Елена и замерла в полуметре от него.

– Пришел, барышня. – Алексей опустил глаза, неловко переминаясь с ноги на ногу, и пробормотал: – Не надо бы нам видеться, Еленушка.

– Знаю, что не надо, но и дня не могу без тебя.

Елена шагнула к Алексею, и он порывисто обнял ее, спрятал лицо в ее светлых волосах, вдохнул их цветочный аромат, от которого закружилась голова и гулко забилось сердце.

– Не нужно нам больше встречаться, Елена Павловна. Узнает ваш батюшка, меня со свету сживет.

– Но почему? – Она подняла на него огромные глаза, которые даже в сумерках раннего утра сияли от непролитых, но близко подступивших слез.

– Вы – барышня, княжья дочь. А я – кузнец.

– Но ты же свободный, – возражала Елена. – И родился свободным.

– А толку? Отец крепостным был, выкупился да помер. Долго ли мне на свободе гулять?

– Ты же мастер, Алёшенька. У тебя руки золотые. К тебе со всей округи съезжаются мастерством твоим полюбоваться да выпросить твоих изделий. И батюшка мой тебя ценит. Вон какой ты нам забор сковал и ворота!

– Ценить-то ценит, но разве он отдаст тебя за меня, Еленушка? – Алексей провел ладонью по ее щеке и, наклонившись, нежно коснулся губами лба Елены. – Возвращайтесь в дом, Елена Павловна, а то, не ровен час, кто увидит нас.

– Ну что ты меня Еленой Павловной кличешь, Алёшенька! – со слезами проговорила она.

– Не буду, милая, не буду Еленой Павловной называть, только бегите в дом скорее.

– Я пойду, – закивала она. – Пойду. Только вечером, в полночь, я буду тебя ждать в беседке.

– Не надо бы, Еленушка.

– Придешь! – требовательно, навзрыд сказала княжна.

– Приду-приду, – пообещал он. – А теперь ступайте в дом. Светает уже.

Елена отступила было на шаг, потом подскочила к Алексею, прижала ладони к его лицу, встала на цыпочки и поцеловала в губы. Тут же отскочила и бросилась обратно к дому.

Уже на крыльце обернулась, махнула последний раз и тихонечко вошла в дом. Дверь скрипнула, и Елена вздрогнула. Прислушалась к звукам, но, кажется, еще никто не вставал. Кругом царила тишина.

Елена крадучись поднялась на второй этаж, прошелестела подолом платья по длинному коридору и, только очутившись в своих комнатах и заперев их на замок, облегченно выдохнула.

Целую неделю они с Алексеем не виделись. В прошлую встречу он сказал, что хватит им встречаться, а то жди беды. Елена же ни в какую беду верить не хотела. Ей казалось, что будет правильным не таиться, а рассказать отцу о том, что она любит Алёшу и что он любит ее. Да, он ей не ровня. Простой мужик, но Алексея Гаврилова, молодого кузнеца, и вправду знала вся округа. Он был не каким-нибудь деревенским ковальщиком, кто только и мог, что лошадям подковы сбить да новые поставить, а настоящим мастером. Отцу вон какой кинжал выковал! Тот теперь перед соседями все время похваляется. Да и соседские помещики тоже к Алексею на поклон идут, заказов у него много. «Вот разбогатеет Алёша, и тогда папеньке нечего будет возразить. Отдаст меня за него замуж. Только нужно подождать. Чуть-чуть подождать», – уговаривала себя Елена.

Она скинула шаль, забралась под теплые одеяла и, сладко зевнув, уснула в предвкушении вечера, когда они с Алексеем снова смогут увидеться и помиловаться.

Тем временем князь Хворостин Павел Андреевич задумчиво смотрел в окно. Хоть ночной мрак еще и не развеялся, но он отчетливо разглядел в неверном свете утренних звезд тонкую фигурку дочери, которая метнулась от крыльца и скрылась в липовой аллее. Елена пробыла там недолго и уже через несколько минут вернулась в дом. Павел Андреевич слышал, как скрипнула входная дверь, а потом слышал тихие шаги дочери, украдкой поднимавшейся по лестнице.

Зачем она выходила в такую рань из дома? Зачем бегала в липовую аллею? Чего она там искала? Или с кем виделась? Неужто права его жена, Анна Кирилловна, и Елена бегает на свидания с кузнецом Алёшкой?

Когда Анна Кирилловна в первый раз намекнула ему на возможную связь его дочери с простолюдином, Павел Андреевич лишь посмеялся. Возможно ли, чтобы девица княжеского рода позарилась на какого-то деревенского кузнеца.

– Ты мне Елену не обговаривай, – строго осадил он жену. – Любить свою дочь я тебя не заставляю, но уважение имей!

Мать Елены скончалась в родах, оставив дочь сиротой. Князь погоревал-погоревал, да женился на во второй раз. Анна Кирилловна Лопухина была женщиной знатной да красивой и сразу невзлюбила падчерицу. А как пошли свои дети, так Елену вообще знать не желала. Дочь росла здесь, в лесном имении в шестидесяти верстах от Смоленска, а сам князь со второй женой и детьми долго жили в городе. Однако с год назад Павел Андреевич, чтобы укрепить здоровье, решил перебраться сюда, на свежий воздух и приволье лесов. Анна Кирилловна, не привыкшая к жизни в деревне, была недовольна. Особенно раздражала ее выросшая в настоящую красавицу падчерица Елена, которая здесь, в имении Хворостино, чувствовала себя хозяйкой. Конфликт между мачехой и Еленой вызревал все то время, что семейство жило здесь, и вылился в странные слухи, которые Анна Кирилловна стала пускать о якобы любовной связи, возникшей между восемнадцатилетней Еленой и кузнецом Алексеем Гавриловым. Сплетням Павел Андреевич не верил, но решил, от греха подальше, предпринять кое-какие меры.

Алексей справился с замком и распахнул дверь. От ее скрипа у Рады по спине пробежал холодок. Кажется, именно эту дверь она видела во сне. Да и крыльцо было точно такое же – полукруглое, огороженное балюстрадой со столбиками, на которых виднелись трещины и плесень…

Рада замерла, всматриваясь в мрак открывшегося перед ней пространства. Она четко увидела лестницу справа от входной двери и какую-то белесую тень, скользившую по ней вверх. Словно кто-то торопливо, но в то же время осторожно поднимался по ступенькам, а потом Раде показалось, что она услышала, будто…

– Готов поклясться, так шуршали длинные юбки какого-нибудь накрахмаленного сатинового платья в веке этак восемнадцатом, – раздался над ее ухом изумленный голос Алексея. – Вы слышали, Рада?

Она удивленно посмотрела на него и заметила, что он смотрит как раз туда, где, как ей показалось, исчезла светлая тень. «Разве тень может быть светлой? – подумала Рада. – А если не тень, то что это?»

– Ничего, кроме скрипа двери, я не слышала, – не показывая эмоций, соврала она.

– Видимо, показалось, – пожал плечами Алексей и тут же с досадой добавил: – Ни черта не видно.

– На электричество не рассчитывайте – его здесь нет, – усмехнулась Рада и бросила взгляд на окна. – Если вы умеете работать гвоздодером, то можно попробовать снять с окон закрывающие их доски.

– Вы сомневаетесь в моих способностях владеть инструментом? – улыбнулся он.

– Мужчины в наше время стали очень уж изнеженными, – фыркнула Рада и, развернувшись, направилась к своей машине.

– Вам не те мужчины встречались, – крикнул Алексей ей вдогонку.

Она с досадой прикусила губу. В этом Иволгин, конечно, прав. Мужчины ей попадались не те. Сначала отец. Он был археологом-любителем, или тем, кого принято называть черным копателем. Ездил по стране, ковырялся в земле, а потом незаконно сбывал раскопанное: немецкую каску времен Второй мировой, губную гармонику, железные кресты, медали безвестно канувших в Лету советских солдат, старинные монеты, – все, что хорошо шло на нелегальном рынке. Рада в детстве этого знать не могла. Только видела, как отец приезжал на пару-тройку дней, а потом снова уезжал и пропадал неизвестно где неделями, а то и месяцами. А когда бывал дома, он постоянно скандалил с матерью, и вот после одного из таких скандалов отец уехал и уже не возвращался. Сначала она все допытывалась у матери, куда подевался папа, а уже когда выросла – поняла, что мама его попросту выгнала. Но поняла не сразу, а после того, как вышла замуж, кстати, тоже за археолога. Они прожили с Кириллом три года, когда однажды он привез домой простреленный череп. Как оказалось, солдатский. В тот день к ним в гости как раз заглянула мама Рады, и Кирилл начал горделиво демонстрировать свой трофей. Мать сначала побледнела, а потом раскричалась. Обозвала Кирилла последними словами. И Раду заодно, раз она мужу потакает. Тут Рада возьми и ляпни:

– А ты отцу сколько лет потакала?

– Дурой была, думала, ради тебя семью сохранить, а ты нашла точно такого же беспринципного, ни чем не гнушающегося типа!

С матерью Рада разругалась в пух и прах. Вслед за этим рассорились они и с Кириллом. Не столько из-за его черного копательства, чем он промышлял, вместо нормальной археологии, сколько из-за того, что Рада поняла: она у мужа не одна. Прощать Рада не умела. С Кириллом рассталась без лишних слов. А с матерью теперь лишь сухо здоровалась, когда им доводилось пересекаться на какой-нибудь научной конференции. В том, что ее брак с Кириллом пошел наперекосяк именно после того скандала, Рада не винила мать. Винила она ее в другом. В том, что та раньше не рассказала про отца, про то, чем он занимался, и что мать, будучи ученым-историком, выносить этого больше не могла. Рада до того дня ничего не знала о способе, которым и ее муж стал зарабатывать деньги: никогда прежде он в дом не приносил находок. Оно и понятно – обычно все оставалось на раскопе или складировалось в закромах института, спонсирующего раскопки. А если ты черный копатель, то руководства у тебя нет, и отчетностей нет, и обязанностей фиксировать и сдавать находки тоже нет. Вот Кириллу, видимо, и приглянулся человеческий череп, и он решил его за каким-то чертом принести домой.

Было это давно. Больше семи лет прошло, но стойкая нелюбовь к профессии археолога и ее представителям поселилась в Раде и вросла в ее душу корнями. В силу своего рода деятельности ей часто приходилось иметь дело с ними или с историками. Мужчин своей профессии она тоже не жаловала. Как говорила ее коллега Наталья – единственный человек, которого Рада с натяжкой могла назвать подругой: « Ты, Рада, никаких мужчин не жалуешь, а если уж быть до конца откровенной – на дух их не переносишь».

– Рада, если вы ищете гвоздодер, то не стоит, у меня все есть! – подмигнул ей Алексей, который, пока она, задумавшись, стояла у раскрытого багажника, уже вернулся к дому с чемоданчиком для инструментов.

Она покосилась на него недоверчиво, но заметила, что Алексей споро принялся за работу. Ей оставалось только закрыть машину и, пока археолог отдирал доски, пойти проведать Дашу с Данилой.

– Если мы хотим тут жить и иметь все удобства, то нужно заняться электричеством и газом, – сказал Данила.

– Поясни-ка, – нахмурилась Рада.

– Купим газовый баллон и тогда сможем пользоваться плитой. Также в пристройке есть свет, вернее был, но сейчас, видимо, дом не подключен к сети. Но вот, видите? – Он указал на выключатель на стене и лампы под потолком. – Все здесь есть, и если выглянуть в окно, то можно увидеть тянущиеся вон туда провода. – Рада проследила за рукой Данилы и правда заметила провода.

– И что это значит?

– Значит, где-то есть распределительный щиток. Я его поищу. Если найду, но его включение ничего не даст, значит, обрыв на линии. Будем вызывать электрика.

– Но откуда здесь электричество? – удивилась Рада.

– Это надо у моего деда спросить или у Серафима, – отозвалась Даша. – Они наверняка знают, но, кажется, в пятидесятые или шестидесятые годы здесь хотели организовать клуб, но потом почему-то отказались от этой идеи.

– Интересно, почему, – пробормотала Рада.

С мыслью о том, что свет может быть не только в пристройке, но и в самом доме, Рада вернулась к Иволгину…

Княжна Елена стояла перед портретом Анны Кирилловны и Павлушеньки. На нем мачеха, в объемном, тяжелом платье, словно на троне, восседала в кресле с высокой резной спинкой, а Павлушенька стоял по левую руку от матери. На картине Анна Кирилловна выглядела краше, чем в жизни. Ее чрезмерную худобу художник не показал, а строгому бледному лицу придал красок. Только вот взгляд был таким же – жестким, надменным, подавляющим. Мачеха смотрела с портрета на Елену с укоризной, будто знала о ней какую-то тайну и всем своим видом показывала, что тайну эту выдаст. Елена всегда тушевалась в присутствии Анны Кирилловны и даже теперь, хоть это была всего лишь картина, испытывала робость. А вот младший брат, ее любимый Павлушенька, вышел совершенно настоящим. Художнику удалось передать его задорный взгляд, румяные щечки и легкую улыбку, которая появлялась на губах ребенка, когда тот задумывал какую-нибудь шалость.

Портрет повесили в малой гостиной над диваном. И теперь Анна Кирилловна будет взирать с него на всех, кто окажется в этом помещении. Сама она здесь бывала редко – считала эту гостиную холодной и все время здесь зябла. А вот Елена, напротив, проводила здесь много времени, иногда с книгой, иногда за вышивкой, а иногда просто смотрела в большое окно на подъездную аллею в надежде, что к ним пожалуют гости. Правда, в Хворостино редко наведывался кто-то интересный.

«Анна Кирилловна нарочно велела повесить свой портрет здесь, чтобы вечно напоминать мне, кто здесь настоящая хозяйка», – грустно размышляла Елена.

– Ну, Елена, хорошо Анатоль Митрич Аннушку написал? – спросил Павел Андреевич, неслышно войдя в гостиную.

Елена вздрогнула.

– Неплохо, батюшка, – ответила она.

– Али не нравится?

– Отчего же… нравится.

Павел Андреевич покосился на дочь.

– Ну-ну, говори, что на уме у тебя, – поощрил он дочь.

– Неправда это, – Елена повела рукой в сторону портрета. – Анна Кирилловна в жизни не так молода… и худее.

– Значит, плохо написал Анатоль Митрич?

– Неплохо, что вы, батюшка, совсем неплохо. Павлушенька как живой!

Елена не смела говорить что-то в противовес отцу. Никто не смел. Нрава он был строгого, но справедливого.

– Я Митричу и твой портрет заказал. Завтра приедет, будет писать здесь, на пленэре.

– Не стоило, батюшка, – покраснела Елена.

– Отчего же? Пусть и тебя напишет. Тоже здесь вот повесим, на другой стене.

– Хорошо, – кивнула Елена.

– Завтра к нам гости пожалуют, – сообщила Павел Андреевич.

– Не только художник? – догадалась Елена.

– Приедут граф Щетинин с сыном Дмитрием. Весьма приятственный молодой человек. – Отец посмотрел на Елену многозначительным взглядом, под которым та смутилась и опустила глаза. – Дмитрию Ивановичу двадцать пять, он уже распоряжается отцовскими угодьями под Псковом. Очень недурственный парень, а главное – серьезный, с головой. Такой отцовское доброе не растранжирит, – рассказывал Павел Андреевич.

«Зачем папенька мне это говорит? – думала Елена. – К чему это он ведет?»

– Ты к нему присмотрись, доченька. Пора уж.

– Что пора? – вскинула она на отца испуганные глаза.

– Жениха подходящего подыскивать, что ж еще? – усмехнулся Павел Андреевич.

– Не нужно это, батюшка…

– Отчего же?

Дверь распахнулась, и в гостиную вошла Анна Кирилловна с восьмилетней Наташенькой.

– Вот ты где, – одарила Анна Кирилловна Елену укоризненным взглядом. – Поди мою шаль найди. Зябко, а я не знаю, куда она запропастилась.

Елене идти куда-то и искать мачехину шаль не хотелось. Что она ей, девка крепостная, что ли, чтобы бежать по первому зову? Тем не менее, увидев полный вызова взгляд Анны Кирилловны, Елена решила на этот раз не перечить. Мачеха словно ждала, когда падчерица взбрыкнет и начнет дерзить, словно специально подзуживала ее да выводила из себя.

– А я знаю где, – шепнула Елене Наташенька и взяла ее за руку. – Пойдем вместе поищем.

– Пойдем, моя голубушка, – улыбнулась сестре Елена, и они вышли.

Когда за ними закрылась дверь, Павел Андреевич обратился к жене:

– Завтра Щетинины приезжают. Думаю, к ужину пригласить кое-кого из соседей. Отправь человека к Ростовцевым да к Сольским.

– Вы же с Сольским прошлый раз разругались в пух и прах, – напомнила Анна Кирилловна.

– Ерунда, – махнул он рукой. – Сольский беден, что церковная крыса. Его сколько не бей, он все равно рад услужить. Так что пусть приезжают. Ты поласковее записочку напиши, он и забудет о былых обидах.

– Павел Андреевич, дорогой, зачем нам здесь Сольские, нахлебники эти? – скривилась Анна Кирилловна.

– Брось, Аня. У Сольских дочь нашей Елене ровесница. Всё будет веселее.

– Что же, мы гостей зовем Елену развлекать? – недовольно поджала она губы.

– И Елену, и себя тоже. Давно у нас гостей не было, – примирительно сказал Павел Андреевич. – Не артачься, Аня. Сама знаешь, я Щетининых с намеком зову. Глядишь, и сосватаем Елену с Дмитрием.

– Твоими бы молитвами. А то, не ровен час, как выпорхнет Елена из-под отцовского крыла, опозорит нас…

– Прекрати, – одернул он жену. – Не городи, Аня. Иди-ка лучше прикажи комнаты гостевые проветрить, перины взбить да большую гостиную открыть, чтобы к завтрашнему все готово было.

Анна Кирилловна, недовольная, вышла, а Павел Андреевич проводил ее долгим взглядом. Снова жена взялась за свои намеки про Елену. Не верил он сплетням, но ведь давеча глаза его не могли обмануть – выходила дочь спозаранку из дома и виделась с кем-то на аллее…

– Смотрите, какой интересный портрет на стене. Как думаете чей? – спросил Алексей.

Они с Радой замерли перед большой картиной, висевшей на одной из стен. Краски на ней выцвели, но лица все еще были отчетливо видны. Изображенная на портрете женщина могла бы даже показаться красивой, если бы не ее колкий, пристальный взгляд, который пригвождал смотрящего к месту и словно следил за каждым его движением.

– Не знаю, кто эта дама, но выглядит она отталкивающе, – пробормотал Алексей.

– Чем же она вас отталкивает? – покосилась на него Рада.

– Глаза полны ненависти и презрения к окружающим. Не хотел бы я оказаться в обществе такой мадам.

– Тут я с вами солидарна, – откликнулась Рада. – Женщина и правда неприятная, а вот мальчик очень мил.

Рада сделала пару шагов поближе к портрету и дотронулась до полотна пальцами.

– Думала, пыль, – сказала она, – но нет – картина и правда так сильно выцвела.

– Ее повесили прямо напротив окон. Хоть это и северная сторона, но солнце сюда явно заглядывает, вот краски и выцвели, – объяснил Алексей.

Так как в комнате больше не было ничего, что бы привлекло их взгляд, Рада и Алексей, не сговариваясь, повернулись к дверям и вышли. Если бы Рада была мнительной, то она могла бы поклясться, что женщина с портрета смотрела им в спины, словно прожигая насквозь.

– Давайте заглянем в дверь напротив, – предложил Алексей.

Оказавшись перед дверью первой, Рада распахнула ее. Тусклого света, проникшего сюда из вестибюля, хватило, чтобы понять – перед ними кабинет. Из полумрака выступали очертания предметов: письменный стол, книжные шкафы, секретер, этажерка, кресло…

Рада захлопнула дверь перед носом Алексея, не позволив ему переступить порог. Он удивленно и даже возмущенно посмотрел на нее сверху вниз, а Рада встала так, что дверь в кабинет оказалась у нее за спиной, словно она собиралась оборонять ее от любого вторжения.

– Я предлагаю сначала все же разобраться с жилищными условиями, понять, реально ли мы сможем ночевать в той пристройке или придется искать постой в деревне, – сказала Рада, – а уже потом плотно заняться домом.

Губ Алексея коснулась легкая улыбка, и Раде даже показалось, что улыбка эта весьма обаятельна. Была бы она молода и наивна, как та же Даша, что навязалась в помощницы, наверняка растаяла бы. Только вот Рада давно наивной не была, и красавцы, подобные Иволгину, вызывали в ней лишь раздражение.

– Согласен, – не стал спорить Алексей. – Я вообще не люблю спешить.

– В этом я не сомневаюсь, – процедила сквозь зубы Рада.

– Объяснитесь, – потребовал он.

– Говорят, что прежде, чем приступить к раскопкам, вы сначала строите себе ни много ни мало дворец, – хмыкнула Рада.

– А про вас говорят, что вы, словно летучая мышь, спите в пещере, подвесив спальный мешок под потолком, – растянулся он в улыбке.

– Рада, что вы обо мне наслышаны, – фыркнула Рада, – значит, мы оба знаем, с кем имеем дело. Дайте пройти, Иволгин.

Алексей, все это время стоявший прямо перед Радой, посторонился.

Они вместе вышли из дома и прикрыли за собой дверь. Рада облегченно выдохнула. Заниматься вопросами размещения ей не хотелось. Она относилась к удобству и комфорту совершенно безразлично. Нет, в пещерах Рада, конечно, не ночевала и на сырой земле не спала, но ей достаточно было более или менее сносных условий, чтобы было где поспать и где умыться. Остальное ее мало волновало.

Рада, открывая дверь в кабинет, поняла, что на этом нужно остановиться. Она не хотела, чтобы Алексей вместе с ней осматривал дом, особенно помещения, которые представляли для нее, как для историка, наибольший интерес. Она была уверена, что к завтрашнему утру сумеет каким-то образом перенаправить мысли Иволгина в нужное ей русло и заставит его не ходить за ней по пятам. Пусть отправляется осматривать территорию вокруг, копать, рыть, вынюхивать, для чего он, собственно, и приехал сюда.

Тем временем в пристройке кипела работа. Данила с Дашей, кажется, не испытывали проблем в общении и ловко справлялись с возложенными на них обязанностями. В гостиной с мебели сняли пропыленные чехлы, и Даша уже успела вымыть полы.

– Электричества так и нет, – объявил Данила, – хотя щиток вроде бы исправен. Значит, будем вызывать электрика.

– Есть у вас в деревне электрик, Даша? – спросила Рада.

– Мой дедушка, – заулыбалась она. – Надо за ним ехать.

– А еще нам нужен газовый баллон, – сказал Данила.

– За газовым баллоном нужно съездить в соседнее село, – объяснила Даша. – В деревне не купишь.

– Тогда предлагаю поступить следующим образом. – Рада решила все взять в свои руки. – Алексей и Данила поедут за баллоном, заодно купят продуктов, а я съезжу с Дашей за Иваном Петровичем, а потом, пока он будет заниматься электричеством, мы с Дашей закончим с уборкой.

– А обед в этот план не входит, – вздохнул Алексей.

– Только время завтрака прошло, – напомнила Рада.

– А мы не завтракали, – подал голос Данила.

– Ничего, вечером позавтракаем, пообедаем и поужинаем, – хмыкнула Рада.

– А кто у нас будет за пир отвечать? – прищурился Алексей.

– Я! – подняла руку Даша. – Только сегодня на пир – к нам с дедушкой в гости. Здесь после захода солнца я точно не останусь, – передернула она плечами.

– Почему? – удивился Данила.

– Ужасно боюсь привидений, – шепнула ему девушка.

– Тут они водятся?

– Конечно! – Даша начала скороговоркой рассказывать те истории, что накануне поведала Раде.

– Началось, – пробормотала Рада.

Алексей рассмеялся и вышел вслед за ней наружу.

– В привидения вы тоже не верите? – спросил он.

– А вы, конечно, верите?

– Верю, – без тени иронии признался он.

Налетевший резкий порыв ветра заставил Раду поежиться. В лицо ей брызнуло заморосившим вдруг дождем. И без того хмурое небо стало еще темнее и низко-низко нависло над кронами деревьев. Дверь в усадьбу, которую они не заперли, неожиданно скрипнула, приоткрывшись от порыва ветра, а потом с силой захлопнулась. Рада с Алексеем, оба вздрогнув, переглянулись.

Княжна Елена стояла у окна, всматриваясь в темноту. Небо весь день было безоблачное, а потому теперь, с наступлением ночи, на нем высыпали звезды и светила луна. Однако их света хватало лишь на то, чтобы разглядеть очертания высоких лип, что росли вдоль аллеи.

Прижавшись лицом к стеклу, Елена пыталась высмотреть знакомую фигуру, но не видела ее. Взяв подсвечник, в котором горела одинокая свеча, Елена встала с ним перед окном и подала сигнал: сначала подняла свечу вверх, потом опустила вниз, потом прочертила ею воображаемую линию слева направо. И тут же, прикрыв ладонью огонек, снова начала пристально вглядываться в темноту за окном.

Вдруг, вдали, в самом конце аллеи, тоже мелькнул огонек. Мелькнул и исчез. Елена решила, что ей померещилось, но вскоре огонек снова показался, уже гораздо ближе. Он взметнулся вверх, двинулся вниз, а потом из стороны в сторону.

– Пришел, – радостно прошептала Елена.

Потушив свечу, она накинула шаль и осторожно приоткрыла дверь, вслушиваясь в тишину. Никаких посторонних звуков не было. Значит, все спят.

«Как хорошо, что Алёшенька решился прийти, хоть и говорил, что не нужно нам сегодня видеться», – думала Елена, крадучись спускаясь по лестнице.

Завтра приедет художник, Анатоль Митрич, чтобы писать ее, Елены, портрет. А еще граф Щетинин, и отчего-то с сыном. Неужели отец и правда решил сосватать ее за молодого графа? Елена не хотела в это верить. Однако знала: пока гости будут в Хворостино, встречаться с Алексеем никак не получится. Не дай бог узнает кто, тогда скандал выйдет.

Елена замерла у подножия лестницы. Ей показалось, что где-то наверху скрипнули половицы. Она скользнула в нишу двери, что вела в гостиную, и уже надавила на ручку, чтобы спрятаться от того, кто, кажется, ходит в коридоре второго этажа, но вокруг снова повисла тишина. Простояв, не шевелясь и почти не дыша, минут пять, Елена наконец-то поняла, что ей почудилось.

Она сделала несколько быстрых шагов по направлению к узкому коридору, который вел в заднюю часть дома, на половину прислуги, и, не доходя до кухни, свернула к черному ходу. Елена знала, что эту дверь никогда не запирали на замок, а потому выскользнуть через нее наружу было проще и безопаснее, чем через главный вход, как она делала это недавно.

Оказавшись на улице, Елена поежилась. Дворовый пес Венька заворчал, почуяв человека.

– Тс-с-с, – прошептала Елена, и тот, признав княжну, тут же успокоился.

Все любили Елену, даже собака. Одна только Анна Кирилловна ее на дух не переносила.

Елена потрепала Веньку по лохматой голове и побежала в парк, что был разбит рядом с усадьбой. Здесь вдоль дорожек стояли статуи нимф, фавнов, царь-рыб и других причудливых существ. Белый мрамор под луной, казалось, излучал призрачное свечение, и Елена всякий раз пугалась, когда из тени кустов выскакивало белое пятно странной, даже устрашающей в темноте формы. Она все время оглядывалась и вздрагивала, слыша странные шорохи – будто кто крался за ней. Она делала шаг – и позади нее шаг. Она замирала – и там тишина.

Приблизившись к беседке, увитой плющом, которая являлась центром парковой композиции, Елена с облегчением увидела в ней фигуру Алексея.

– Алёшенька, голубчик! – бросилась княжна в его объятия и спрятала лицо на его груди.

Алексей погладил Елену по спутавшимся от быстрой ходьбы волосам и прошептал:

– Как сердце у тебя быстро стучит, Еленушка. Испугалась чего?

– Сама не знаю, – улыбнулась она, заглядывая Алексею в глаза. – Мне все казалось, что по дому за мной кто-то крадется. И в саду тоже. Будто кто шел по пятам.

Алексей всмотрелся в темноту, но ничего не увидел.

– Нет там никого, милая моя.

– У нас завтра гости будут, – вздохнула Елена. – Анатоль Митрич приедет портрет мой писать. А еще граф Щетинин пожалует. Не сможем мы встречаться, Алёшенька. Дней несколько не сможем.

Елена всматривалась в любимого грустным взглядом, а Алексей улыбался ей и гладил ее волосы и щеки.

– Ничего, Еленушка, потерпим.

– Вот отгостятся, уедут, и я все про нас папеньке расскажу, – взволнованно пообещала Елена.

– Не надо бы, милая. Не позволит он нам…

– Позволит, Алёша, позволит. Отец меня любит. И я уже всё-всё решила.

Она отодвинулась в сторону, с тревогой взглянула в глаза Алексея, а потом стала нервно кружить по беседке.

– Я уже знаю, как скажу ему. Признаюсь, что мы любим друг друга, и что я ни за что, ни за кого и никогда замуж не пойду, кроме тебя. А если он будет говорить, что ты беден или еще что, так можно и подождать, пока ты на ноги встанешь! Батюшка знает, что у тебя день ото дня заказов все больше и больше. Князь Ростовцев тебе заказ большой сделал, да и другие тоже.

– Не позволит он, – покачал головой Алексей. – Не верю я.

– Тогда сбежим! – Елена схватила Алексея за руку и посмотрела на него взволнованным взглядом. – Сбежим в город и обвенчаемся там. У меня там тетка есть, она поможет.

– Сомневаюсь я, – нахмурился Алексей. – И неправильно это.

– Может, ты не хочешь? – вскрикнула Елена. – Или не любишь меня?

– Глупости говоришь, Еленушка. – Алексей обнял возлюбленную и уткнулся носом в ее волосы. – Как же можно не любить тебя?

– Тогда сделаем, как я говорю. С отцом сначала побеседую, а не позволит, так сбежим. Согласен? – Она подняла на него полные решимости глаза.

– Согласен.

– Разлюбезный ты мой Алёшенька, – обрадовалась Елена и потянулась к его губам.

Когда он выпустил ее из объятий, Елена заторопилась обратно.

– Пойду я, – прошептала она. – Через три дня поеду на базар с Дашкой, встретимся там, сообщу тебя, когда гости разъедутся.

Алексей еще долго стоял в беседке, всматриваясь в темноту, в которой скрылась его возлюбленная. В устах Елены все звучало так просто, что вселяло в душу надежду. Но стоило ей уйти, как Алексея снова начали одолевать сомнения. Не верил он, что князь Хворостин позволит их любви сбыться…

Елене казалось, что она только сомкнула глаза, как вбежавшая в ее комнаты Дарья, девица, что была к ней приставлена в качестве горничной, раздернула шторы, разбудив княжну.

– Дашка, ты чего тут? – пробормотала Елена, пытаясь спрятаться от проникших в окно солнечных лучей.

– Дык вставать пора, барыня велела вас будить.

– Какая еще барыня?

– Дык Анна Кирилловна, – пожала плечами Дарья.

– Который час? – протирая глаза, зевнула Елена.

– Девятый.

– Рано-то как. Я еще часок сосну.

Елена укрылась с головой. Сквозь толщу одеяла до нее донесся насмешливый голос Дарьи.

– Что-то вы все спите и спите. По ночам гуляете, что ли?

Резко откинув одеяло, Елена смерила зарвавшуюся девку пристальным взглядом.

– Ты на что это намекаешь?

– Да так, – пожала она плечами.

– А ну сейчас же говори!

Елена свесила ноги с кровати и нахмурилась, а Дарья зашептала:

– Утром Клашка говорила, что будто бы ночью ей не спалось, и она в окно глядела.

– И что видела?

– Будто бы призрака точь-в-точь в вашем обличии. Даже шаль ваша. И призрак этот бежал к беседке, что в парке стоит.

– Глупости! Что еще за призраки?

– Вот и я ей говорю, что не бывает призраков у живых людей-то. А Клаша и говорит: «Раз не бывает, значит, сама княгинюшка в парк ночью бегала».

Елена побледнела, прикусив губу.

– Вы не волнуйтесь, голуба моя, – широко улыбнулась Дарья. – Я Клашке сказала, что вы иногда во сне гуляете. Мол, спите и ходите.

– Не гуляю я во сне, – пробормотала Елена. – Я спала. Как с вечера легла, так и спала.

– Так-то оно так, Еленушка, только вот платья-то подол весь от росы и травы перепачкался…

Елена от досады выдохнула и посмотрела на Дарью обреченным взглядом. Значит, не казалось вчера Елене, что за ней по пятам будто крадется кто. Значит, это Дашка за ней и следила?

– Не выдам я вас, княгинюшка. Вот те крест! – Девка осенила себя крестным знамением и начала перекладывать вещи на столе Елены. – Бусики какие красивые. Ох красота… – бормотала она.

Елена встала, улыбнулась Дашкее и сказала.

– Бери их себе, Даша. Дарю.

– Правда?

– Бери-бери!

– Ох, спасибо, княгинюшка, – засияла Дашка и тут же начала примерять коралловые бусы перед зеркальцем.

– Зачем Анна Кирилловна велела меня будить так рано? – спросила Елена.

– Ой! Дык гости вот-вот приедут. Анатоль Митрич уже явился спозаранку. А графьёв Щетининых к десяти ждут.

– Тогда давай мне платье и помоги волосы причесать. И умыться. Умыться сначала.

Вскоре Елена спустилась вниз и, постучавшись, вошла в кабинет отца.

– А, Елена Павловна, – радостно поприветствовал ее художник. – Вы все хорошеете и хорошеете.

– Доброе утро, папенька. Анатоль Митрич, – улыбнулась обоим мужчинам Елена.

– Что-то ты бледна, Елена, – внимательно всматриваясь в лицо дочери, сказал Павел Андреевич. – Не захворала ли?

– Сны плохие всю ночь видела, – сказала она.

– Ничего, мы это быстро исправим! – сказал Анатоль Митрич. – Сегодня же начну писать портрет Елены Павловны. На природе будем писать. У вас тут места какие! А воздух!

– Эк раскудахтался, – добродушно засмеялся Павел Андреевич. – Соловьем поет!

С улицы послышались звуки подъехавшего экипажа и голоса.

– Щетинины приехали, – обрадовался Павел Андреевич. – А ну-ка, Елена, зови мать, пойдем встречать.

Елена насупилась, услышав такое небрежное, но показавшееся ей нарочитым «мать». Ведь папенька прекрасно знал, что Анна Кирилловна падчерицу не жалует, если не сказать не любит, и уж точно никогда она не пыталась ей заменить родную матушку.

Слава богу, звать Анну Кирилловну Елене не пришлось. Та, вместе с Павлушенькой и Натальей уже спешили к дверям встречать дорогих гостей.

Граф Иван Алексеевич Щетинин оказался мужчиной приятным, и Елене понравился. А вот его сын, Дмитрий, вызвал в ней отторжение с первого же взгляда. Молодой человек был очень высок и так худ, что Елене казалось: стоит подуть ветру – и Дмитрия унесет. Он выглядел франтом и одет был по последней моде, укороченный камзол, бриджи, пышный шейный платок, парик. Последний совсем смутил Елену. Здесь, в провинции париков почти не носили, да и в городе, как она слышала, эта мода сходила на нет.

«Наверное, он скрывает залысины», – с неприязнью подумала Елена.

Эта неприязнь усилилась еще больше, когда цепкий высокомерный взгляд молодого человека остановился на ней. Дмитрий мог бы считаться красивым, если бы не слишком тонкие губы, чрезмерно высокий лоб и этот презрительный взгляд, которым он щедро одаривал всех вокруг.

Но, кажется, никого, кроме Елены, этот взгляд не смущал. Анна Кирилловна рассыпалась в любезностях и пригласила гостей в дом, пить утренний чай. Лишь маленькая Наташенька шепнула Елене, взяв сестру за руку:

– Противный какой.

– Тс-с-с! – Елена заулыбалась и приложила палец к губам. – Это будет наш секрет.

– Какой секрет? – тут же вмешалась Анна Кирилловна, расслышав конец их разговора.

– Никакой, маменька, – отозвалась Наташа, и Елена подмигнула ей.

Разговоры за чаем были до того скучны – Иван Алексеевич и Павел Андреевич вспоминали общих знакомых, – что Елена беспрестанно прикрывала ладошкой рот, пытаясь скрыть зевоту.

– Анатоль Митрич, может, мы с вами пойдем выбирать место, где вы будете меня писать? – не выдержав, обратилась Елена к художнику.

– С превеликим удовольствием, Елена Павловна. – Он резво вскочил с места, явно тоже устав от пустых разговоров.

– Дмитрий Иванович, почему бы вам не присоединиться к Елене и Анатоль Митричу? – предложила Анна Кирилловна. – Елена покажет вам наш парк и здешние красоты.

Тому явно не понравилась идея отправиться на свежий воздух, тем не менее Дмитрий согласился, а Елена про себя обругала мачеху. Она помнила давешние слова Павла Андреевича о том, что ей бы нужно присмотреться к Дмитрию Щетинину. Наказ этот Елена исполнять не собиралась – слишком уж не понравился ей молодой человек.

Утро следующего дня выдалось солнечным. Хоть в спальном мешке было и не холодно, Рада мечтала, чтобы Даня все-таки смог починить камин к вечеру. Выбираться из спальника не хотелось, было зябко.

Бросив взгляд на часы, Рада поняла, что только начало седьмого. Ее «сосед» наверняка еще спит, а значит, она быстренько выпьет кофе и отправится обследовать усадьбу без Иволгина.

К сожалению, мечты Рады рассеялись, как только она спустилась на первый этаж и увидела Алексея, колдующего над кофейником.

– Доброе утро, Рада, – не оборачиваясь, поприветствовал ее Алексей.

– А вы, оказывается, ранняя пташка. Неожиданно, – удивилась Рада и почувствовала что-то сродни облегчению.

Она бы ни за что не призналась себе, что после всех этих историй про призраков и таинственные огни в окнах, она побаивалась идти в темную неприветливую усадьбу.

– Я всегда встаю рано. Даже в выходные. Привычка, – пожал плечами Алексей и стал разливать кофе по кружкам. – Я и на вашу долю сварил.

– Спасибо.

Рада села на стул, который скрипнул под ней, будто предупреждая, что ему немного осталось.

– Бутербродов? – предложил Алексей.

– Нет, я не завтракаю, – отказалась она.

– Зря, с утра надо набираться сил, – хмыкнул он.

– С чего планируете начать сегодня? – закинула удочку Рада.

– Я бы хотел обследовать сад и парковую зону. Говорят, когда-то здесь были и статуи, и беседки. Хочу поискать, осталось ли от них хоть что-то.

– Неужели? – изогнула бровь Рада. – А как же поиск замурованных костей?

– Вы же не вынесете, если я буду ходить за вами по пятам и заглядывать через плечо, – засмеялся Алексей.

– Как тонко вы чувствуете, – усмехнулась она. – Но если откинуть шутки, то я и правда считаю, что каждый должен заниматься своим делом. Кто-то копаться в глине…

– А кто-то перебирать архивные бумажки, – перебил ее Алексей.

– За что вы так не уважаете историков? – прищурилась Рада.

– А за что вы не любите археологию? – вопросом на вопрос ответил он.

– Я не то чтобы ее не люблю, но считаю ее наукой, выросшей из истории. Если хотите, археология второстепенна.

– Глупости, – с чувством возразил Алексей. – Именно археология делает историю историей. Она ее воплощает, делает материальной. А что такое история по своей сути? Лишь перечисление фактов. Ее нельзя осязать, обонять, ощущать.

– Между прочим, именно благодаря исторической науке ваши, Алексей, находки приобретают вес. Не было бы истории, выкопанные вами черепки были бы простыми осколками застывшей глины.

– Без этих осколков застывшей глины ваши, Рада, лекции были бы всего лишь красивыми словами на пыльных страницах, – парировал Алексей.

– История способствует осмыслению и размышлениям. Осмелюсь предположить, что вы чаще заняты пересыпанием песка через решето, чем размышлениями? – Рада с вызовом посмотрела ему прямо в глаза.

– Может быть, – рассмеялся он. – Но по крайней мере я не живу в мире сухих цифр и фактов и не забываю, что за каждой статуей стоит человек, ее создавший, а не просто интерпретация.

– Может, мне и правда не столько важен человек, сколько его поступки, повлиявшие на ход событий и изменившие историю. Не забывайте, Алексей, именно благодаря историкам ваши находки – это не кучка мусора, вынутая из песка.

– Я этого не отрицаю, милая Рада, но и вы должны признать, что все эти ваши хронологии и даты скучны, если не могут быть представлены наглядно. Этот спор можно вести бесконечно, – развел руками Алексей.

– Тут вы правы. Это как рассуждать о том, что было сначала: курица или яйцо. – Рада поднялась. – Чтоб вы знали, я не имею ничего против археологии как таковой.

– Ага, – протянул он. – Значит, вы имеете что-то против археологов.

Рада ехидно улыбнулась, помыла чашку и отправилась к выходу. Как же он ее раздражал! История должна быть наглядна! Сухие факты! Бесконечные хронологии!

– Рада, – окликнул ее Алексей. – Обещайте, что поделитесь со мной, если найдете что-нибудь важное о наших влюбленных.

– Поделюсь, – кивнула она, – вы тоже зовите меня, если откопаете голову, насаженную на кол.

– Всенепременно.

Хоть разговор с Алексеем и вывел Раду из душевного равновесия, но было в нем и кое-что положительное – она совсем забыла о ночном происшествии и, распахнув входную дверь, смело шагнула внутрь усадьбы.

Рада сразу же прошла в кабинет, куда они с Иволгиным лишь заглянули накануне. Посветив себе фонариком, она увидела закрытое ставнями окно и поспешила к нему. Само окно открылось без проблем, а вот со ставнями пришлось повозиться. Подергав щеколду, Рада с трудом, но все же сумела ее отодвинуть и впустить в помещение свет.

Видимо, на тех окнах первого этажа, где сохранились ставни, их просто закрыли, а где их не было, просто заколотили досками стекла, чтобы те не разбились.

Повернувшись, Рада окинула помещение внимательным взглядом.

Несмотря на царившую разруху и трещины, тянувшиеся по стенам и потолку, комната сохранила особую атмосферу давно ушедшей эпохи. Время здесь словно замерло.

В воздухе ощущался запах старого дерева и пыли, смешанный с еле уловимым ароматом давно выветрившихся чернил. Дощатый пол скрипел под ногами, будто приветствуя нового посетителя и радуясь ему.

Кабинет понравился Раде гораздо больше гостиной напротив, которую они обследовали вчера. Может быть, потому что здесь была ее стихия.

Одна из стен кабинета была полностью закрыта массивными книжными шкафами, которые тянулись до самого потолка. Полки до сих пор были заставлены книгами в кожаных переплетах. Рада подошла к ним и стала всматриваться в названия, выполненные золотым тиснением. Книжные корешки покрывал густой слой пыли, но некоторые из них почему-то показались Раде менее запыленными, будто кто-то совсем недавно вынимал книги из шкафа и стирал с них пыль.

Вчитываясь в названия, Рада недоумевала, как такую библиотеку могли оставить в усадьбе? Почему ее не перевезли куда-нибудь, даже если в советское время дом оказался никому ненужным? Но книги? Почему их не забрали в библиотеку?

Бережно достав один из томиков, Рада открыла его и удивилась: внутри были чистые листы. Во второй и всех последующих книгах тоже не было ни страницы печатного текста.

– Муляжи, – пробормотала Рада.

Вот почему книги стояли здесь нетронутыми до сих пор. Однако Рада могла поклясться, что кожаные переплеты были старинными. «Наверное, Иволгин, смог бы это подтвердить», – подумала она. Но Алексею о книгах она скажет позже. Пока он ей здесь был не нужен.

Потеряв всякий интерес к книжным шкафам, Рада окинула помещение цепким взглядом.

В центре комнаты стоял массивный письменный стол из темного дуба с тонкой резьбой по боковинам. На поверхности стола ничего не было, кроме все той же пыли. Позолоченные ручки на ящиках покрывала зеленая патина, но они все еще манили своим благородством.

Рада с замирающим сердцем подошла ближе к столу и потянула одну из этих ручек…

– Смотрите, какой живописный уголок. Тут и только тут! – воскликнул Анатоль Митрич. – Буду писать вас тут, милая моя Елена Павловна.

– Как вам место, Дмитрий Иванович? – обратилась к молодому графу Елена.

Сделала она это не столько из интереса к его мнению, сколько из вежливости, ибо все время прогулки по парку он был молчалив и будто бы недоволен.

– Приятственное место, – сказал Дмитрий, охватывая цепким взором окружающий их пейзаж. – Только что это за строение, там, за деревьями?

– Ой, так это же наш семейный склеп! – ахнула Елена и приложила ладошку к губам – так ей стало смешно, когда она увидела вытянувшееся от неожиданности лицо Дмитрия и испуганное – Анатоль Митрича.

– Что же, Хворостиных не хоронят при церкви? – скривился Дмитрий.

– Отчего же? – с вызовом ответила Елена. – Склеп этот стоит на самой оконечности кладбища, которое тянется сразу за поворотом до самой церкви.

– Кладбище находится в непосредственной близости от имения? – побледнел Дмитрий.

– Почему же в близости? – не сдержала раздражения Елена. – Мы сюда шли добрых полчаса. Вы разве не заметили?

Дмитрий обернулся и понял, что они действительно ушли на значительное расстояние. За густыми кустарниками и яблонями, коих здесь было множество, самой усадьбы и не разглядеть!

– Нет, – помотал головой Анатоль Митрич. – Как бы ни было здесь красиво, а писать ваш портрет на фоне склепа я решительно отказываюсь.

– И на том спасибо, – засмеялась Елена. – Пойдемте лучше вот этой тропинкой в парковую часть. Я, кажется, знаю, где будет недурственное местечко.

Елена вывела обоих мужчин и бегущую чуть впереди Наташеньку к парковому ансамблю, где имелись мраморные статуи, ажурный мостик над ручьем, беседка и даже фонтан.

– Пойдем в беседку? – догадалась Наташа.

– Да, ангелок, туда, – улыбнулась ей Елена.

Несмотря на значительную разницу в возрасте сестры были дружны. Елена очень уж любила возиться с Наташенькой, заплетать ленты в светлые, как и у нее, волосы, наряжать ее и играть в прятки. Впрочем, и Павлушеньку она обожала, и часто в доме начиналась такая кутерьма, что Анна Кирилловна не выдерживала гама и начинала браниться. Виноватой в затеях, конечно же, была Елена. Да и вообще во всех невзгодах, что время от времени обрушивались на Хворостино и ее обитателей, мачеха винила именно Елену.

– Сюда! Сюда! – крикнула Наташа, которая уже убежала далеко.

Беседка была каменной, ажурной да воздушной. По колоннам к круглому куполу тянулись розы-вьюнки, которые в этот период года цвели буйным цветом.

– Неземная красота! Божественно! – тут же восхитился видом Анатоль Митрич. – Превосходно! Вы, Елена Павловна, будете словно роза среди роз.

– Как приторно, – поморщился Дмитрий.

– Приторно? – тут же отозвалась Елена. – А вы что же, предпочитаете что-нибудь покислее да поневзрачнее?

Он смерил Елену уничижительным взглядом.

– Вовсе нет. Я лишь предпочитаю вещи более приземленные.

– Какие же?

Молодой человек не ответил и сделал вид, что любуется каким-то растением. Правда, взгляд он устремил на полузасохший куст бузины.

– Хм… – Елена пожала плечами и обратилась к художнику: – Ну что, Анатоль Митрич, решено?

– Решено, княгинюшка Елена Павловна. Решено! Завтра же приступим-с.

– Будете писать утром? – спросил Дмитрий. – Поутру наверняка будет не так жарко и не слишком солнечно. – Молодой человек вынул из кармана платок и начал им обмахиваться.

«Какой неженка», – подумала Елена. «Экий напыщенный гусь», – вторили ее мыслям мысли Анатоля Митрича.

Он замялся и заискивающе глянул на Елену. Она улыбнулась – знала, что он любил на ночь глядя пропустить рюмку-другу аперитива, а потом спать до обеда. Помнится, Анна Кирилловна жаловалась на его пьянство и беспробудный сон.

– Я бы хотела, чтобы Анатоль Митрич писал меня вечерами. Закатное солнце – самое красивое.

– Так и есть-с, княгиншка, так и есть-с. Значит, решено. Вечером приступим-с. Завтра же приступим-с!

Он, вооружившись карандашом и листом бумаги, которые прихватил с собой, стал обходить беседку с разных сторон, что-то присматривать и прикидывать.

Наташенька бегала поблизости, пытаясь поймать бабочку, что кружила над цветочными клумбами.

– Значит, вы всю жизнь прожили в Хворостино? – нарушил тишину Дмитрий, обратившись к Елене.

– Так и есть, – кивнула она. – Пару раз бывала в Смоленске, но лишь в гостях.

– И что же, не скучно вам в деревне?

– Нет, мне здесь все нравится. А вы предпочитаете город?

– Да, – кивнул Дмитрий. – Хоть мы и проводим лето в деревне, но я там бываю лишь наездами. Городское общество мне больше по нраву.

– Ясно, – безразлично отозвалась Елена. – Пойдемте в дом? – позвала она Анатоля Митрича.

– Вы ступайте, а я здесь еще присмотрюсь, – отозвался тот.

– Наташенька, пойдем! – крикнула сестре Елена.

Дмитрий пошел с ней рядом. Елена время от времени косилась на его профиль и чем больше смотрела, тем больше отторжения в ней вызывал молодой человек.

– И чем же вы занимаетесь целыми днями? – поинтересовался он, снова нарушив затянувшееся молчание.

– Гуляю, езжу верхом.

– Музицируете?

– Нет, играть я не люблю и делаю это посредственно, хоть папенька и купил мне давным-давно пианино.

– Вам бы больше практиковаться, – заметил Дмитрий.

– А я не хочу. Предпочитаю чтение.

– Вы умеете читать? – Эта фраза выскочила так быстро и звучала так удивленно, что Дмитрий и сам смутился.

– А вы думали, если я живу в деревне, но не обучена грамоте? – рассмеялась Елена. – У меня были хорошие учителя. Я и сложение знаю, и географию изучала, и даже французский с латынью.

– Зачем же с латынью?

– Было интересно, – пожала плечами Елена.

– И что же вы любите читать? Закон Божий?

– В Хворостино большая библиотека. Еще мой дед собирал, и папенька вот теперь тоже.

– Как интересно, – пробормотал Дмитрий и посмотрел на Елену уже не так презрительно, как делал это еще полчаса назад.

Она же, наоборот, все больше понимала: что бы там ни задумал ее отец, им с Дмитрием Щетининым не по пути. Слишком разные они были…

– Вот первая моя находка, – сказал Алексей, когда они с Радой подошли к полуразрушенной конструкции.

– Что это? – спросила она.

– Судя по всему, садовая беседка.

Рада взирала на покрытые трещинами и мхом ступеньки, которые вели на круглую площадку. По ее периметру возвышались остатки каменных колонн. Они, видимо, когда-то поддерживали купол, от которого сегодня ничего не осталось.

– Если включить воображение, то можно представить, как беседка выглядела раньше, – сказала Рада.

– Вы правы. А может, вам повезет, и вы найдете какие-нибудь старые фотографии или рисунки. Тогда восстанавливать имение будет еще проще.

– Это все замечательно, Алексей, но с чего вы взяли, что меня заинтересуют эти руины? Скорее, это по вашему профилю.

Алексей рассмеялся.

– Так и знал, что вы снова попытаетесь меня уколоть. Беседка – эта лишь веха на нашем пути к… Впрочем, не буду ничего говорить. Следуйте за мной, Рада.

– Какой вы, однако, загадочный, – проворчала она, но пошла вслед за Алексеем.

Он вел ее по едва угадываемой под ногами каменной дорожке. Сейчас, ранней весной, когда еще не было травы, Рада различала вкопанные в землю плоские камни неровной формы. Наверное, когда-то они были белыми, но от времени посерели и даже почернели. Кусты здесь разрослись так, что теперь кололи голыми ветками, цепляли одежду и хватали Раду за волосы. Ей пришлось накинуть капюшон толстовки, чтобы хоть как-то обезопасить лицо.

– Как здесь все заросло, – сказала она.

– А когда-то ведь наверняка был красивый парк. Кстати, мы на его границе, – обернулся к ней Алексей. – Видите, дальше начинается густая поросль деревьев.

– Яблоневый сад? – поняла Рада.

– Да. Если задержимся здесь до осени, будем с вами, Рада, варить яблочное варенье, – улыбнулся Алексей.

– Я не собираюсь торчать здесь до осени.

– Думаете, управитесь со своими оценками и проектами быстрее?

– Уверена, что мне хватит одной-двух недель. Если, конечно, я не найду каких-то важных материалов, из которых будет видна аутентичная обстановка и детали, которые теперь исчезли.

– А я уверен, что нас с вами ждет много открытий.

– Нас с вами, – Рада подчеркнула эти слова, добавив голосу еще больше строгости, – ничего не ждет.

– Не зарекайтесь. – Алексей снова обернулся и подмигнул ей, отчего Рада раздраженно фыркнула.

«Какой же все-таки самоуверенный тип. Только и делает, что занимается самолюбованием», – ворчала про себя Рада.

В следующее мгновение она забыла про нахальность Иволгина и про свое недовольство им. Перед ними возникло каменное строение, в котором Рада не могла не узнать склеп. Это было сооружение квадратной формы. По обе стороны от тяжелой двери возвышались колонны, поддерживающие треугольный фронтон, который по центру украшал православный крест.

– Как вам? – посмотрел на Раду Алексей.

– Семейный склеп Хворостиных?

– Он самый.

Рада подошла к строению вплотную и увидела над дверью табличку, на которой была выведена фамилия владельцев имения.

– А вы заметили, что под крестом есть надпись? – окликнул ее Алексей.

– Надпись?

Рада снова вышла из-под козырька крыши, нависавшей над дверью и, встав рядом с Алексеем, задрала голову вверх. Теперь она и правда различила мелкую полустертую надпись.

– Qui quaerit, repent, – изумленно прочитала Рада.

– Кто ищет, тот всегда найдет, – кивнул Алексей. – Странно, правда?

– Что именно странно? – спросила Рада, у которой отчего-то похолодели руки, ведь точно такие же слова она видела всего двадцать минут назад, когда вытащила из упавшей Библии старый листок с непонятными знаками.

– Обычно на склепах пишут слова молитвы, ну или что-то типа «помним, скорбим», – пожал плечами Алексей. – А здесь словно призыв заглянуть в усыпальницу и найти что-то скрытое.

– Вы, конечно, этим призывом воспользуетесь? – прищурилась Рада.

– Я же археолог. Какой же археолог упустит возможность прикоснуться к костям? – хмыкнул Алексей.

– Вы уже были внутри?

– К сожалению, дверь замурована.

– Разве есть замки, которые вы не в состоянии открыть? – ехидно улыбнулась Рада.

– Нет, – рассмеялся он. – Проблема в том, что как раз замка тут и нет.

– Нет замка?

– Не-а.

Алексей подошел к двери и жестом пригласил Раду присоединиться к нему.

– Сами посмотрите: ни замка, ни замочной скважины – ничего.

Рада осмотрела дверь и поняла, что Алексей прав.

– Значит, это как бы и не дверь, а замуровавший вход камень.

– Что-то типа того. Правда, это все-таки дверь, хоть и очень массивная, но, слава тебе господи, не каменная.

– Только не говорите, что вы будете ее ломать, – ужаснулась Рада.

Тут же ей вспомнился ее бывший, Кирилл, и тот день, когда он притащил домой настоящий человеческий череп.

– Я не вандал, Рада, что бы вы обо мне ни слышали, но слухи почти никогда не бывают правдивыми.

– Хотелось бы верить, – процедила она сквозь зубы.

– Но верится с трудом? – Он изогнул бровь.

Рада заметила, что от легкой улыбки, играющей на губах Иволгина, у него на правой щеке появлялась ямочка, и впервые неожиданно для себя признала: этот археолог все-таки чертовски обаятельный мужчина.

Помотав головой, словно желая отогнать непрошенные мысли, Рада стала всматриваться в стены склепа, а потом и вовсе обошла его вокруг. Здесь не было ничего, что хотя бы отдаленно напомнило замо́к, который можно было бы открыть.

– Как же вы собираетесь попасть внутрь, если не будете ломать дверь? – поинтересовалась Рада.

– Пока не знаю, но обязательно придумаю.

– Что ж, желаю удачи. Позовете меня, когда откроете склеп, – сказала она и, развернувшись, отправилась обратно в усадьбу.

Алексей не отставал и шел рядом.

– Признайтесь, что и вы хотели бы заглянуть внутрь.

– Не буду этого отрицать. Мне было бы интересно, как историку, узнать, с какого года здесь хоронили Хворостиных. Кстати, я нашла в кабинете Библию. Там целое генеалогическое древо.

– Интересно, – воодушевился Алексей. – Обнаружили в этом древе что-нибудь необычное?

– Есть кое-что, – кивнула Рада и покосилась на мужчину. – Вообще-то, мое утро было гораздо более плодотворное, чем ваше.

– Кто бы сомневался, – рассмеялся он. – Поделитесь находками?

– Пойдемте, покажу вам, что я обнаружила.

Оказалось, что принять необходимость работать бок о бок с Иволгиным было не так уж и сложно. В конце концов, они и правда могут быть полезны друг другу. Он приехал сюда разгадывать старые семейные тайны? Что ж, Рада не против поучаствовать. Ей ведь теперь тоже стало до зуда в ладонях интересно узнать правду о княжне Елене, ее таинственной дате смерти и о том, кто же бродит по усадьбе и светит в ночные окна огоньком свечи.

После ужина все собрались в гостиной, которую Анна Кирилловна звала музыкальной. Здесь стояло пианино, купленное много лет назад Павлом Андреевичем для Елены. Та, правда, к музицированию склонности не имела, а потому инструмент простаивал без надобности.

Сегодня, однако, за него уселась Елизавета Сольская, приехавшая в Хворостино вместе с родителями, коих пригласил Павел Андреевич по случаю визита графа Щетинина. Пальчики Елизаветы порхали по черно-белым клавишам, извлекая из пианино красивые звуки. Дмитрий Щетинин стоял рядом и перелистывал ноты, помогая Елизавете. Анна Кирилловна при виде этой идиллии морщилась, недовольно поджимала тонкие губы и укоризненно поглядывала на Павла Андреевича. Взгляд ее выражал: «Мол, я же говорила тебе, что не надо было звать Сольских».

Елена же, напротив, радовалась. Внимание высокомерного Дмитрия было ей неприятно, и она, после утренней прогулки, старалась всячески избегать разговоров с ним. А вот Елизавете, кажется, молодой Щетинин понравился. Она благодарно смотрела на него всякий раз, когда Дмитрий перелистывал ноты, улыбалась кротко, а щеки ее покрывались румянцем.

– Заберу я из Чёрного твоего кузнеца, Павел Андреевич. Вот увидишь – заберу, – долетел до слуха Елены насмешливый голос графа Ростовцева.

Она тут же встрепенулась и стала прислушиваться к разговору отца с графом.

– Алёшка – человек вольный. Сам решает, где ему быть, – откликнулся Павел Андреевич.

– Вот я и говорю – заберу. Дом ему добротный у себя в Заречном поставлю, кузню новую сделаю, подмастерьев дам – и пусть трудится.

– А тебе какая выгода?

– А такая, – рассмеялся граф Ростовцев, мысль свою, однако, не закончив.

Елена вслушивалась с замиранием сердца. А что, если и правда граф даст Алёшеньке дом, кузню большую да новую. Ведь тогда… Тогда он и разжиться сможет, а там, глядишь, и отец смилостивится к их любви, отдаст ее за Алёшу.

– Что-то ты зарделась как, Лена, щеки так и полыхают огнем! – вырвал ее из мечтаний противный до дрожи голос мачехи.

Елена дернулась и пробормотала:

– Жарко тут.

– И правда, жарко, – подскочил с места Анатоль Митрич. – Аж в зобу все горит.

– В зобу у тебя не от того горит, Анатоль Митрич, – пожурила его Анна Кирилловна.

– А от чего ж, матушка? – посмотрел он на нее осоловелыми глазами.

– От возлияний неумеренных.

Беседа продолжалась еще долго, и гости разошлись по отведенным им комнатам лишь глубоко за полночь.

Елене не спалось. Хотелось ей выбежать наружу да заглянуть в беседку. А вдруг Алёша ее там поджидает? Но это всё пустое. Ведь знала, что не явится он в эти дни, когда у них гости. Пока все не разъедутся – не явится. Нужно бы узнать у батюшки, как долго будут Щетинины гостить. Сольские-то завтра с утра к себе в имение вернутся, и Ростовцевы вместе с ними, а вот Щетинины…

Накинув шаль, Елена выскользнула из спальни и спустилась на первый этаж. Здесь уже было темно и тихо, но она знала: отец наверняка задержался в кабинете, чтобы выкурить трубку перед сном. Елена стукнула в дверь и тут же приоткрыла ее.

Кабинет оказался пуст, но на столе горела лампа-маслёнка в виде амфоры. Значит, Павел Андреевич и правда еще не ложился. Только где же он?

Елена окинула взглядом кабинет и вдруг увидела, что один из книжных шкафов стоит как-то боком, словно его отодвинули с одной стороны. Она на цыпочках подошла к нему и заглянула за шкаф. Здесь было темно, но Елена хорошо знала это помещение – потайной кабинет отца, куда он прятался, когда хотел побыть один. Даже Анна Кирилловна не знала этого секрета, а вот она, Елена, с детства знала, часто сама прибегала сюда, когда хотела спрятаться от нянек или, набедокурив, скрывалась за потайной стеною, чтобы ей не влетело от учителей.

Само помещение за шкафом было небольшим. Тут стояла пара шкафов с книгами да одно кресло, но если пройти чуть дальше и заглянуть за деревянную ширму, то можно было увидеть винтовую лестницу, что вела в нижний этаж. Там-то Павел Андреевич, да и сама Елена в его отсутствие любили коротать время.

Наощупь пройдя вдоль стены, Елена коснулась пальцами металлических перилл, витиеватой ковки. А ведь это тоже Алёшина работа! Она осторожно ступила на первую ступеньку, потом на вторую и уже более уверенно пошла дальше, вниз. Вскоре ее глаз коснулся желтый свет от свечей, что зажег здесь Павел Андреевич.

Сам он сидел за письменным столом, держа в зубах трубку, и листал какую-то книгу.

– А, Елена, – поднял он глаза на дочь, ничуть не удивившись ее появлению. – Не спится?

– Нет, не спится, – вздохнула она и встала у лестницы, переминаясь с ноги на ногу.

Павел Андреевич захлопнул книгу и отложил ее в сторону.

– Что, как тебе Дмитрий? Понравился?

– Нет, – не стала юлить Елена. – Очень не понравился.

– Отчего же? – нахмурился Павел Андреевич.

– Он напыщен, словно гусь, а меня совсем глупой считает.

– Эко ты судишь. Гусь! Дмитрий Щетинин – весьма достойный молодой человек, так что не артачься, Лена, а пока он тут, сойдись с ним поближе.

– Не буду! – мотнула головой Елена. – Не по нраву он мне, да и я ему тоже. Ему Лизонька больше по душе пришлась.

Эти слова вызвали у Павла Андреевича улыбку.

– К Лизке приревновала? – рассмеялся он. – А говоришь, не по нраву.

– Ничуть я не приревновала! – возмутилась Елена.

– Ну-ну, не горячись, Лена. Мы с Иваном Алексеевичем уже все обговорили.

– Что обговорили? – с ужасом пробормотала Елена.

– Ваш с Дмитрием союз. Осталось только день свадьбы назначить.

– Я не пойду за него. Не пойду! – в сердцах выпалила Елена. – Как вы можете, батюшка, выдавать меня за нелюбимого, когда… когда…

– Когда что? – нахмурился Павел Андреевич.

– Когда я другому обещалась!

– Другому обещалась? – Изумленный, Павел Андреевич вскочил на ноги и уставился на дочь. – И кому же?

– Я Алёшу люблю, и он меня любит. Отдайте меня за Алёшу, папенька!

Елена грохнулась отцу в ноги и посмотрела на него умоляюще.

– Какого еще Алёшу? – взревел негодующе Павел Андреевич.

– Алёшу Гаврилова…

– Мужика? – остолбенел Павел Андреевич. – Ты, княжна, за простого мужика замуж собралась?!

– Ну и что. Он же свободный и рукастый. Вон и граф Ростовцев его к себе переманить хочет…

Павел Андреевич наклонился к дочери и рывком поднял ее за плечи.

– Забудь! – отрезал он. – Не дам себя опозорить.

Елена вырвалась из рук отца.

– Какая вам разница? Я всю жизнь тут одна прожила с няньками да девками. Зачем вам меня за Щетинина отдавать? У вас Наташенька с Павлушенькой есть! Ими и распоряжайтесь, а я сама как-нибудь…

Хлесткая пощечина остудила пыл Елены. Щеку обожгло огнем.

– За Дмитрия пойдешь! – отрезал Павел Андреевич.

– Лучше удавлюсь, а не пойду ни за кого, кроме Алёшеньки! – крикнула Елена и стремглав бросилась к лестнице, заливаясь слезами.

«Чудес» становилось все больше, отчего Рада все сильнее хмурилась. Вернувшийся из деревни Данила сообщил, что машина завелась, как только он сел за руль. Не поверив, что ее не придется отгонять в ремонт, он сам заглянул под капот, несколько раз глушил двигатель и снова стартовал, но результат был один – никаких проблем не наблюдалась.

– Мистика, не иначе, – развел руками Данила.

Дашин дед, Иван Петрович, лишь посмеивался над ним, но молчал.

– Где же ты все утро был, если машина завелась? – пожурил его Алексей.

Оказалось, Даша не отпустила Данилу в имение, пока не накормила того завтраком и не приготовила обед на всю компанию. Сама она не приехала, так как была занята по хозяйству вместе с Иваном Петровичем.

– Надеюсь, ты догадался пригласить нашу замечательную помощницу и ее деда к нам на ужин? – спросил Алексей.

– К нам на ужин? – изумилась Рада. – Еще чуть-чуть, и я решу, что вы, Алексей, возомнили себя здешним хозяином.

– Рада, ну что за привычка все воспринимать в штыки? Вчера мы ужинали у Ивана Петровича, сегодня наша очередь быть гостеприимными.

– Какое уж тут гостеприимство, – покачала головой Рада, обводя рукой окружающую обстановку. – Хотите устраивать тут приемы? Я пас.

Она поспешила наверх, но Алексей ее окликнул:

– А как же обед?

Обернувшись, Рада увидела, как Даня выставляет на стол приготовленные Дашей незамысловатые блюда. «Еще не хватало, чтобы девочка у нас кухаркой бесплатной была», – подумала Рада.

От обеда она хотела было отказаться – перспектива сесть за один стол с Иволгиным и слушать его подколы ее не прельщала, – но желудок заурчал, давая понять, что отказов он не примет. Пришлось снова вернуться на первый этаж и пообедать.

– Даня, займись камином, чтобы этой ночью нам не пришлось мерзнуть, – обратился Алексей к парню.

– Будет сделано! – отчеканил тот и расхохотался, отсалютовав.

– Ну а вы, Рада, чем займетесь?

– Начну более тщательный осмотр помещений, буду составлять каталог имеющихся предметов мебели и декора, которые можно реставрировать, и тех, которые не имеют какой-либо ценности.

– Вы имеете в виду тех, что появились здесь в советскую эпоху?

– Да, правда, беглый осмотр показал, что последних здесь почти нет.

Алексей кивнул.

– Разве что вот здесь, в нашей пристройке.

– А вы что запланировали себе на вторую половину дня? Будете открывать неоткрываемое? – съехидничала Рада.

– Не привык биться в закрытые двери, но ключик к ним поискать хочу, – рассмеялся Алексей. – Так что вы думаете насчет ужина, Рада?

– Думаю, это плохая идея. Даша ни за что не придет в усадьбу вечером. Она до жути боится призраков, а Иван Петрович специально ее подначивает.

– Не напрашиваться же нам к ним в гости?

– Иволгин, – закатила глаза Рада. – Почему бы вам самому не позаботиться о своем желудке? И вообще, нас наняли не для того, чтобы устраивать приемы.

Она встала, давая понять, что разговоры об ужинах, готовках и гостях ее больше не интересуют. Алексей проводил Раду долгим взглядом и вздохнул.

– Какие все-таки сдержанные и упрямые эти историки, – пробормотал он. – Ни капли романтического настроя.

Правда, к вечеру и сам Алексей забыл о романтике. Потайная комната, обнаруженная Радой за книжными шкафами, не давала ему покоя. Алексей осмотрел кабинет, попытался отодвинуть шкафы, что сделать ему не удалось, так как они, видимо, намертво крепились к стене, снова прошелся по задним помещениям первого этажа в поисках каких-то намеков на потайную дверь, но ничего не нашел. Он даже поднялся на второй этаж и открыл двери в комнаты, что располагались над кабинетом, в надежде обнаружить в них скрытую в стене лестницу или еще что-то, но все было тщетно.

К тому времени, как опустились сумерки, погода испортилась. Снова подул сильный холодный ветер, и стал накрапывать дождь. От идеи отправиться в Черное на ужин и приятный разговор к Ивану Петровичу пришлось отказаться, хоть тот звонил и снова приглашал. В машине, конечно, никакая непогода не страшна, но Алексей боялся, что вчерашняя история повториться, и двигатель заглохнет. Перспектива возвращаться в имение в темноте, по дождю его не прельщала. Да и Рада ясно дала понять, что сегодня она останется здесь.

Слава богу, Данила разобрался с камином, и теперь в их пристройке было тепло и уютно. К сожалению, тепло это сохранялось только в гостиной, а на втором этаже хоть уже не было так промозгло, как прошлой ночью, но все равно было холодно.

Рада, приняв душ и переодевшись в теплое худи, спустилась на первый этаж. Ни Данилы, ни Иволгина нигде не было видно. Она поставила вариться кофе и достала из холодильника сливки, а затем подошла к окну. За ним царила темнота, а усилившийся дождь нещадно хлестал в стекла. Всматриваясь в царившую снаружи темень, Рада вдруг увидела, как в стекле отразился какой-то силуэт. Где-то в задней части гостиной скрипнула половица. Вздрогнув, Рада обернулась, но никого не увидела. По позвоночнику поползли мурашки.

Она снова с опаской посмотрела на свое отражение в стекле, и опять Раде показалось, что за спиной мелькнула какая-то тень. Отпрянув от окна, Рада резко обернулась и краем глаза уловила в закутке рядом с кухней движение.

Гейзерная кофеварка зашумела, оповещая о готовности кофе. Входная дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и Рада, дернувшись от испуга, взвизгнула… Глава 26

Рада снова с опаской посмотрела на свое отражение в стекле, и опять ей показалось, что за спиной мелькнула какая-то тень. Отпрянув от окна, она резко обернулась и краем глаза уловила в закутке рядом с кухней движение.

Гейзерная кофеварка зашумела, оповещая о готовности кофе. Входная дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и Рада, дернувшись от испуга, взвизгнула.

– Ого, как вы умеете орать! – рассмеялся Алексей.

– Вы… Вы испугали меня, – призналась Рада и с облегчением выдохнула.

Все-таки Иволгина, каким бы противным он ни казался, она была рада видеть намного больше, чем привидение.

– А мы с дровами, – улыбнулся Данила.

Рада уже и сама разглядела, что мужчины принесли по вязанке дров.

– Где же вы их взяли? – удивилась она.

– В старых сараях на заднем дворе. Там целая поленница вполне сухих дров. Поразительно!

Поразительного в имении становилось все больше. Куча вопросов и странностей, которые, казалось бы, не имели прямого отношения к тому, за чем приехала сюда Рада, но она понимала: хочешь не хочешь, а ей придется окунуться не только в материальные свидетельства событий давно ушедших лет, но и в легенды, слухи и даже сплетни. Таинственная история, комната без дверей, старинная усыпальница, от которой не было ключей – все это не давало Раде покоя.

– Если хотите кофе, то там на всех хватит, – сказала она, наливая себе напиток.

– Я пас, иначе ночью не усну, – отказался Данила.

– А я с удовольствием составлю вам компанию, – сказал Алексей.

Данила тем временем аккуратно сложил дрова сбоку от камина и стал подбрасывать их в весело заполыхавший огонь.

– Так что же вас все-таки напугало, Рада? – тихо спросил Алексей, беря из ее рук чашку с кофе.

Их пальцы лишь на секунду соприкоснулись, но тепло, исходившее от Алексея, заставило раду облегченно выдохнуть и довериться ему.

– Я видела какую-то тень и слышала странные скрипы. Только не смейтесь, я не сошла с ума, – тут же добавила Рада.

– Я и не собирался смеяться над вами, – серьезно ответил Алексей. – Где же вы видели эту тень?

– Я стояла у окна и смотрела на дождь, а потом увидела отражение: за моей спиной мелькнул какой-то силуэт и скрылся возле кухни. – Рада поежилась и добавила: – А потом там, в темноте скрипнули половицы.

– Жуть, – пробормотал Алексей.

– Наверное, мне показалось, но…

– Вы не из тех, кому что-то кажется, – сказал он, и Рада кивнула.

– Пойдемте посмотрим, что там скрывается в темном закутке, – предложил он.

Алексей вооружился фонариком и распахнул небольшую дверь, что скрывалась в нише рядом с кухней. Дверь была столь низка, что, чтобы войти в помещение, приходилось пригибать голову. Алексей посветил на стены, выхватывая из темноты предметы. Рада заглядывала сюда еще вчера, но ничего примечательного не обнаружила. Впрочем, и сейчас они не увидели ничего нового: какие-то мешки, ящики, доски, кучей сваленная в углу ветошь. Видимо, раньше эта комнатушка служила кладовой, а потом ее заставили всяческим хламом. Сейчас здесь и развернуться было негде: Алексей с Радой стояли у входа бок о бок, осматривая представшие их взгляду предметы.

– Ничего, – пробормотал Иволгин.

– Я и не рассчитывала, что здесь обнаружится нечто, – пожала плечами Рада.

– Но призрак, который мелькал за вашей спиной, явно указывал на что-то.

– Я не хочу думать, что это был призрак, – мотнула головой она.

– Если не призрак, то что же еще это могло быть?

– Не что, а кто, – поправила его Рада.

– И кто же?

– Может, какой-нибудь бездомный пробрался в усадьбу, – предположила она.

– Я охотнее поверю, что это все же привидение, а не живой человек.

– Почему вам так хочется верить в потустороннее?

– Ну, призраки вряд ли способны убить живого человека, а вот какой-нибудь маргинал, бомж или наркоман, поселившийся в доме и покой которого мы нарушили, – вполне.

– Я не думала об этом под таким углом, – призналась Рада. – Пойдемте, здесь нет ничего интересного.

Они оба развернулись, и Алексей уже погасил фонарик, как вдруг за их спинами что-то с грохотом свалилось. Рада подпрыгнула и глухо ойкнула. Алексей выругался. Тут же к ним подскочил Данила.

– Что это там?

Алексею пришлось снова включить фонарь и осветить им кладовку. Рада увидела, что доски, которые прежде были прислонены к боковой стене, съехали в сторону, уперевшись концами в дальнюю стену.

– Просто упали доски, – понял Данила.

– Смотрите! – воскликнул Алексей и указал фонариком на открывшуюся часть стены.

– Там дверь! – ахнула Рада.

– Которая наверняка ведет в основную часть усадьбы, – обрадовался Алексей. – А я все думал: зачем к дому сделали пристройку, но не соединили ее с главным зданием.

– Может, это было помещение для слуг, тогда отсутствие двери, ведущей непосредственно в усадьбу, вполне логично.

– Кому охота строить огромное новое помещение для слуг? – возразил Алексей. – Тем более, когда в доме давно предусмотрены комнаты для них.

– К тому же, пристройку в виде замка, – поддержал его Данила.

– Логика человека, который вообще надумал создать сей «шедевр», сразу вызывала у меня сомнения, – хмыкнула Рада.

– Хотите сказать, европейский замок плохо сочетается с русской стариной? – засмеялся Алексей.

– Не просто плохо – они вообще не сочетаются.

– У всех вкусы разные.

Алексей развел руками, а Рада ехидно подумала про себя: «С этим не поспоришь. Ведь кому-то и вы, Иволгин, нравитесь».

Данила с Алексеем принялись разгребать в стороны мусор, чтобы освободить доступ к двери и наконец-то открыть ее…

Наутро после ночной ссоры и Павел Андреевич, и княжна Елена делали вид, что разговора между ними не было. Оба в присутствии гостей улыбались и вели себя любезно. Елена глаз на отца не поднимала, а он вроде бы и смотрел на нее, но всё как-то мимо.

Однако, когда днем Елена засобиралась на базар вместе с горничной Дашкой, Павел Андреевич строго-настрого запретил дочери ехать:

– Нечего княжне по деревенским базарам ходить, – отрезал он.

– Отчего же, батюшка? – робко запротестовала Елена. – Я всю жизнь туда езжу.

Этим «всю жизнь» княжна как бы хотела подчеркнуть, что с самого рождения и до недавнего времени она прожила в Хворостино одна, без отцовского глазу, и что вроде как без него, Павла Андреевича, умеет себя правильно повести.

– Раньше ты мала была, вот и таскалась за мамками-няньками, а теперь не след! – отрезал князь.

Елена прикусила губу, но спорить не стала.

Пришлось ей идти на поклон к Дашке. Она сунула девке в одну руку записочку для Алексея, а во вторую сережки с кораллами.

– Все передам, не волнуйся, Еленушка, – довольно прошептала Дашка.

Что неученая девка прочитает записку, Елена не боялась: не умела Дарья читать. Но переживала, что Павел Андреевич заподозрит что-то и начнет пытать девицу.

Однако опасения ее были напрасны: князь вместе с графом Щетининым с самого утра отправились на рыбалку, а потому Дашка без каких-либо препятствий ушла на базар. Елена же пошла в беседку, где ее уже поджидал Анатоль Митрич, вставший сегодня на удивление рано и возжелавший немедля приступить к написанию картины.

В записке, что княжна отдала Дашке, она умоляла Алёшеньку сегодня ночью явиться в беседку для сокровенного разговора. Она хотела поделиться с возлюбленным тем, что произошло между ней и отцом накануне, и узнать, как же им быть дальше.

Елена сидела, почти не шевелясь, в той позе, о которой попросил ее Анатоль Митрич: спина выпрямлена, голова повернута чуть вбок, взгляд устремлен на увивавшие беседку плетистые розы, руки сложены на коленях.

– Плечико, плечико опустите, моя драгоценная Елена Павловна, – тараторил художник. – Вот так, расслабленно, будто отдыхаете.

Он отходил на шаг, прищуривался, оценивая общий ракурс, потом одним прыжком снова приближался к Елене, поправлял складки на ее легком бледно-розовом платье, опять отбегал, щурился, словно прицеливался, и одобрительно цокал языком.

– Прелестно! Вот теперь просто прелестно.

Затем Анатоль Митрич принялся устанавливать мольберт: то приблизит его к Елене, то отодвинет в сторону, то отнесет подальше. Наконец, кажется, удовлетворившись ракурсом, художник схватил кисти и палитру и стал смешивать краски.

Елена задумчиво смотрела на пчелу, что опустилась на розовый бутон, побарахтавшись лапками, ловко юркнула под лепестки, тут же вылетела и переместилась на соседний цветок. Боковым зрением Елена уловила движение на тропинке, что вела к беседке, но отметила приближение какой-то фигуры лишь краем сознания. Все ее мысли были устремлены к Алексею, вчерашнему неприятному разговору с отцом, его нетерпимости и нежелании понять дочь. Однако решение самой Елены было непоколебимо: она сделает, как задумала. Алёшеньку она любит, душой к нему прикипела и уже никогда и никого не сможет полюбить с такою же силой. А замуж за Дмитрия Щетинина не пойдет, пусть хоть живьем ее режут, пусть приказывают и стращают адовыми муками, а все равно не пойдет! В голове княжны проносились всяческие картины. Вот она стоит у алтаря в кружевном подвенечном платье и фате. Вот ее вопрошают, готова ли она взять в мужья графа Щетинина, вот она кричит: «Нет, не люб он мне, батюшка! Не пойду за него!» И пусть это только в мыслях, но Елена верила: если дело дойдет до самого последнего края, то она поступит именно так: у алтаря, а откажет.

– Вы так непривычно задумчивы, милая Елена Павловна, – прозвучал откуда-то сбоку голос Дмитрия.

Она дернулась, словно от дрёмы, и подняла на него взгляд.

– Вы здесь? – удивленно пробормотала Елена.

– Как видите, – развел он руками и посмотрел на нее долгим взглядом.

Елена явно была разочарована внезапным появлением Дмитрия, которое нарушило их с Анатоль Митричем тихую гармонию.

– Дмитрий Иваныч, отойдите в сторонку, – любезно попросил художник. – С той стороны на Елену Павловну так хорошо падают солнечные лучи, она ж, голубушка наша, аки ангел вся в свету. Не загораживайте!

Дмитрий, недовольно скривившись, обошел беседку с другой стороны. «Лучше б он провалился куда», – раздраженно подумала Елена.

– Я думала, вы отправились на рыбалку с моим батюшкой и вашим, – сказала она, покосившись на Дмитрия.

– Я не люблю сие времяпрепровождение, – ответил он таким тоном, будто рыбалка была каким-то постыдным делом.

– Отчего же?

– Что есть рыбалка? – ехидно вопросил Дмитрий. – Леность и бездарная трата времени, которое можно был б направить в более благословенное русло…

– В какое же? – Елена теперь смотрела на него с вызовом и нескрываемой антипатией.

– На ученье, например, или же на какое благое дело.

– И много вы благих дел сделали?

– Достаточно, – самоуверенно тряхнул завитыми кудрями Дмитрий.

«А все ж похож он на гуся», – между делом подумал Анатоль Митрич.

Елена вскочила со скамьи и вдруг выпалила:

– А не кажется ли вам, любезный Дмитрий Иванович, что вы здесь, в Хворостино, зазря растрачиваете свое драгоценное время? Возвращались бы в город и вершили там свои благие дела! – выпалила Елена и, подхватив юбки, бегом бросилась в заросли сада.

Рада снова встала рано, и снова Алексей ее опередил: на кухне ее ждал горячий кофе и стопочка бутербродов. Дверь в кладовку была распахнута, и Рада в нее заглянула. Из глубин обнаруженного вчера коридора доносился приглушенный свет.

– Алексей, вы там? – позвала она.

– Доброе утро, Рада, – крикнул он и тут же появился в дверном проеме.

– Вы уже в делах? – спросила она.

– Вы пока завтракайте, – улыбнулся Алексей, – а я буду пытаться вскрыть эту дверь – она никак не хочет поддаваться.

– Я в вас верю, – усмехнулась Рада.

– Рад это слышать. Нет такой двери, которая мне не поддалась бы.

Рада ничего не ответила и вернулась в кухню. До нее доходили слухи, что Алексей Иволгин был из тех, про которых говорят: «Вижу цель – не вижу препятствий». Ему было все равно, какими методами пользоваться, лишь бы добиться желаемого. Говорили, что он взрывал горную породу обычным динамитом, чтобы пробиться в какую-то потайную галерею древнего города за Уралом, который он откопал. Оставалось лишь надеяться, что в Хворостино он будет действовать более экологично.

– А где же Данила? – Рада вооружилась кружкой с кофе и бутербродом и подошла к двери в кладовую, желая если не понаблюдать за действиями Алексея, то по крайней мере по звукам, доносившимся из коридора, понять, чем именно он занят.

– Данилу я отправил в город, приобрести переносной генератор, чтобы мы смогли осветить усадьбу хотя бы временным освещением и не слоняться впотьмах.

– Хорошая идея, – одобрила Рада.

Не зная, что еще сказать, она быстренько доела бутерброд и повернула было обратно в кухню еще за одним, как вдруг из глубин коридора до нее донесся скрип и скрежет. «Он ее открыл!» – догадалась Рада.

Растерянно обернувшись, Рада водрузила кружку с недопитым кофе на какой-то ящик и устремилась по коридору к Алексею. Она не хотела, чтобы он, отперев дверь, сразу пошел смотреть, что за ней скрывается. Она будет рядом, и они увидят это вместе!

Она так спешила, что, едва завернув за угол, влетела прямо в спину Алексея, не разобрав в темноте, что здесь коридор заканчивался.

– Ой! – пискнула Рада, отпрянув и потирая плечо. – Извините…

– Знал, что помчитесь, как на пожар, – рассмеялся Алексей. – Как видите, я вас жду и дверь не распахиваю.

– Но… но ее уже можно распахнуть? – Рада с подозрением смотрела на стену перед ними – даже дверных петель не видно.

– Можно, – подтвердил Алексей и указал на длинный штырь, торчавший из замочной скважины.

– Что это?

– Ну, я думал мы будем использовать это как ручку, потянем и откроем, но открывается она в другу сторону, так что толкнем дверь и…

– Толкайте же! – нетерпеливо потребовала Рада.

Однако сказать это было проще, чем сделать. Дверь хоть и была отперта, но не поддавалась. Алексей прикладывал максимум усилий, и Рада даже видела, что теперь дверь не сливается так плотно со стеной, а отходит от нее, но открыться ей что-то мешало.

– Там что-то стоит, – сказал Алексей. – Стоит и подпирает ее. Зря я Данилу отослал, – в сердцах проговорил он.

– Давайте вместе? – предложила Рада.

Алексей хмыкнул, обернувшись и одарив хрупкую фигуру девушки взглядом, полным сомнений в ее физических силах. Она поджала губы, но шагнула поближе к Алексею и навалилась на дверь вместе с ним.

Спустя десять минут неимоверных усилий, им наконец-то удалось открыть ее настолько, что образовался зазор, в который Рада могла бы при желании протиснуться.

– Давайте сначала посветим туда фонариком и посмотрим, что это за помещение, – удержал ее за руку Алексей прежде, чем Рада успела шагнуть в темное помещение.

Он поднес фонарь к образовавшейся щели, и они с Радой уставились на открывшуюся им часть комнаты.

– Это кухня, – разочарованно выдохнула Рада.

– Так и есть, – вздохнул Алексей, тоже не скрывая своего разочарования.

– Там шкаф или сервант, – поняла Рада, – который закрывал эту дверь.

– Нет смысла лезть в усадьбу отсюда. Давайте пойдем в кухню и отодвинем с той стороны этот чертов сервант, – предложил Алексей.

– Давайте, – согласилась Рада.

Кухня ее не интересовала ни в коей мере. Что ей там рассматривать? Старинный самовар или кастрюли? Это скорее по части Иволгина. Пусть изучает утварь и определяет, к какому столетию они относятся.

Алексей бросил взгляд на Раду и безошибочно прочитал ее чувства, которые были сродни его.

– Вы рассчитывали, что мы попадем отсюда в тайную комнату за книжными шкафами?

– Глупо? – спросила она.

– Отчего же? – пожал он плечами. – Умом я понимал, что вряд ли эта дверь ведет туда, но в глубине душе надеялся. Пойдемте изучим кухню?

– Пойдемте. Она, видимо, находится в полуподвале, раз там так темно.

– Вчера, когда я обследовал первый этаж, то заглядывал в нее, но лишь мельком.

– Даже если бы вы осмотрели ее, вряд ли обнаружили бы вход в этот коридор. Знаете, что не дает мне покоя? – спросила Рада задумчиво.

– Что?

– Ведь наша пристройка была возведена одной из последних. За год или чуть раньше до революции семнадцатого года. Зачем тогдашнему князю Хворостину было заниматься сооружением пристройки и делать проход из нее в главную часть дома, если он загородил выход из коридора? Я не вижу в этом никакой логики.

– Может быть, выход в кухню загородили позже, – предположил Алексей.

– Зачем и кто это сделал, если Хворостины уехали отсюда сразу после разразившейся революции? Из той информации, что есть об усадьбе в архивах и интернете, я узнала, что в имении с тех пор так никто и не жил.

У Рады в голове вертелась навязчивая мысль, которую она боялась озвучить в присутствии Алексея, чтобы он не счел ее мнительной. Ей все больше казалось, что последний из Хворостиных соорудил эту пристройку не из какой-то прихоти, а потому что не мог жить в самой усадьбе, что-то внутри нее не давало ему покоя. Может, от этого чего-то он и отгородился, заставив дверь шкафом со стороны кухни, и заперев ее с другой стороны?

Вздохнув, Рада кивнула Алексею, давая понять, что им пора покинуть коридор и отправиться внутрь основного дома. Они оба уже сделали несколько шагов прочь от двери, когда вдруг за их спинами, из недр темной кухни или откуда-то еще дальше, послышался странный шум, похожий на звук неуверенных шагов, а потом раздался грохот.

Рада в ужасе уставилась на Алексея.

Князь Павел Андреевич Хворостин стоял у окна своего кабинета, что располагался на втором этаже. Это, как выражалась Анна Кирилловна, была его обитель, куда входить запрещалось каждому. Здесь Павел Андреевич писал письма, делал записи в дневнике, который вел время от времени, выкуривал трубку и размышлял в полном одиночестве.

Он потушил свечу, отодвинул немного плотную портьеру и, облокотившись на широкий подоконник, стал всматриваться во мрак ночи. Ничего не разглядев во тьме, он уже было отошел от него, намереваясь отправиться в спальню, что примыкала к кабинету, как вдруг замер. Ему показалось, что за окном мигнул какой-то свет. «Звезды? – подумал князь. – Да не может этого быть». К вечеру небо затянуло густыми тучами, которые грозились пролиться дождем.

Павел Андреевич вернулся к окну и теперь четко увидел мерцающий огонек где-то в глубинах сада, на который выходили окна его кабинета.

– Болотные огни, – пробормотал князь Хворостин вполголоса, но в его голосе звучала неуверенность. Откуда здесь взяться болотным огням?

Нет, болотце в лесах было, но от усадьбы, по лесу, до него несколько верст пути.

– Нет, тут что-то другое, – с досадой сказал он и снова всмотрелся в темноту.

Два огонька словно плясали в танце: то вздымались повыше, то опускались ниже; то замирали, то колыхались, словно от радости. Потом огоньки эти разъединились. Один поплыл куда-то вдаль, где скоро и исчез, а второй стал медленно приближаться к дому. Павел Андреевич, почувствовал такое жуткое беспокойство, что желудок скрутило. От досады и злости он скрипнул зубами и отошел от окна.

Больше не раздумывая и даже не зажигая свечи, Павел Андреевич поспешил из кабинета, а потом – по лестнице вниз. Размашистым шагом князь преодолел гостиную, вышел в заднюю часть дома и на ощупь нашел дверь, которая открывалась во двор.

Мгновение – и его шаги застучали по каменным ступеням лестницы. Вскоре он вышел через боковую калитку, ведущую в сад. Князь сделал пару шагов вперед и тут же увидел, как из темноты вынырнула фигура. В руке она сжимала свечечку, прикрытую стеклянным колпачком.

– Елена! – С осуждением в голосе проговорил князь, сжав пальцы в кулак, словно сдерживая себя, чтобы не разразиться проклятиями и не поднять на дочь руку.

Перед ним, испуганно переступая с ноги на ногу, предстала княжна Елена. Она замерла в конце дорожки, перед поворотом в беседку, и стояла в нерешительности.

– Ты что здесь делаешь? – Голос Павла Андреевича прозвучал резко, с оттенком приглушенного гнева.

– Мне сделалось душно в комнатах, батюшка, – пролепетала Елена, опуская взгляд. – Решила выйти подышать.

Но что-то в ее голосе, в ее внезапной нерешительности, в промедлении перед ответом вызвало у князя Хворостина подозрение. Он был человеком жизненного опыта, знающим человеческую природу, даже когда она скрыта под маской дворянского достоинства. Его глаза, холодные и проницательные, буравили дочь. Не впервой ему приходилось купаться во лжи, и он чувствовал ее за версту.

– Подышать? Поздно ночью?

Он прищурился, делая несколько шагов навстречу Елене. Подойдя к дочери вплотную, князь наклонился, всматриваясь в ее перепуганное лицо.

– Да, – пролепетала Елена. – Мне сделалось дурно.

– Разве можно одной ночью выходить?

– Это же наш сад. Чего мне бояться? – возразила уже более решительно Елена. – Тут нет никого.

– Таки нет? – прищурился Павел Андреевич и уставился в темноту, чернеющую за спиной дочери.

– Как видите, – беззаботно сказала Елена. – Пойдемте в дом, батюшка. Зябко.

Она проскользнула мимо князя, робко опустив голову, и поспешила к калитке, а оттуда – по ступенькам в дом.

– Ишь ты! Зябко ей! – проворчал Павел Андреевич.

Князь Хворостин был уверен, что практически застукал любовников на горяченьком. Эх, подойди он к окну раньше – раньше бы заметил эти огоньки, которые он поначалу принял за болотные. Это ведь две свечи горели. Одна в руке Елены, а вторая… Вторая была у Алёшки проклятого. С кем же еще могла Елена встречаться посреди ночи, как не с этим мужиком? Выпороть бы обоих плетьми! А выродка этого на кол посадить, чтобы знал, как на благородную девицу заглядываться! Был бы крепостной, князь бы и разбираться не стал, прав ли он или виноват. Схватил бы супостата и показал по чем фунт лиха. Только со свободным кузнецом просто так не сладишь. К выродку этому отовсюду помещики да князья с графьями съезжаются – больно им по душе его мастерство. Попробуй от такого избавься – греха не оберешься. Да и скандал князю был ни к чему. Виданое ли дело – княжеская дочка бегает по ночам к кузнецу? Узнают в округе – засмеют его же, князя Хворостина. Нет, тут надо подойти с умом. Обмозговать все как следует, а потом действовать.

Павел Андреевич вернулся в кабинет, зажег свечу и снова раскурил трубку.

– Обмозговать и действовать… – пробормотал он.

«Утром же поговорю с графом Щетининым, – решил он. – Пусть Дмитрий сватается, как полагается. Сделает предложение Еленушке, а там дело за малым станет – сыграем быстренько свадебку, все чин по чину».

Выйдет княжна замуж, уедет из Хворостино и забудет про свою глупую прихоть. Любит она кузнеца! Ишь выдумала! Уедет, забудет, детки пойдут… Тут уж не до любви станется.

Князь Хворостин, размышляя, смотрел на гобелен, что украшал противоположную стену. Сцена охоты его предка, одного из первых князей Хворостиных, Левона, была выткана так ярко, что казалось: охотники того и гляди сойдут с полотна. Те, кто видел гобелен, считали, что охотники на нем преследуют дикое животное, и только он, Павел Андреевич, знал из древней легенды, что дичью тогда была неверная жена Левона, княгиня Софья…

– Да, умели предки указать непослушным их место, – пробормотал князь и поднялся с кресла.

Он подошел к гобелену, откинул его в сторону и нащупал в стене небольшое отверстие…

Рада дернулась и очнулась. Она все так же сидела в старом кресле, с ободранной драпировкой, куда опустилась, почувствовав, как у нее темнее перед глазами.

Обстановка ничуть не изменилась: все те же выцветшие облупившиеся обои, продранные портьеры на окне, старый гобелен – на стене напротив.

«Боже мой, – подумала Рада. – Я ведь только что видела эту комнату такой, какой она была больше двухсот лет назад. Я видела князя Хворостина… Не просто видела – я смотрела на все его глазами».

По коже девушки пробежал холодок, и она зябко обняла себя руками. Ее сон – ведь это был именно сон! – казался таким реальным, что Раде сделалось жутко.

Она встала с кресла, сделала несколько шагов и решительно отодвинула гобелен в сторону. Прямо посередине виднелось отверстие для ключа. Значит, не приснилось! Там и правда был тайник.

Встав на цыпочки, Рада провела по отверстию пальцами. Вряд ли она сможет сама открыть тайник.

– Придется вызывать Иволгина, – пробормотала она.

Обращение за помощью к Алексею было сопряжено с неловким для Рады моментом – ей ведь придется рассказать о том, что она только что увидела. Алексей вряд ли ее поднимет на смех, но… Все это было слишком иррационально для Рады.

Тем не менее она вышла из комнаты, подошла к верхней площадке лестницы и крикнула:

– Алексей! – Не услышав ответа, Рада позвала снова: – Иволгин! Да где вы там запропастились?

Внизу послышался шум, и из кабинета вышел археолог.

– Уже соскучились по мне, Рада? – широко улыбнулся он.

– Не то слово, – хмыкнула она. – Поднимитесь, пожалуйста, ко мне. Нужны ваши отмычки и навыки медвежатника.

Уговаривать Алексея не пришлось, и уже через минуту, забрав свою сумку с инструментами, он оказался рядом с Радой.

– Вы хотите сказать, что просто так отодвинули этот гобелен и увидели за ним тайник? – покосился на Раду Алексей, когда она продемонстрировала ему находку.

– Ну… все было не совсем так, – призналась она.

– А как?

– Мне стало плохо. Голова закружилась, а потом… – Рада сглотнула и протараторила: – Потом я села вот в то кресло, и мне приснился сон, будто здесь сидит сам князь Хворостин, смотрит на этот гобелен, а потом подходит к нему и…

– Вам приснился сон? – прищурился Алексей.

– А что вы так на меня смотрите? – нахмурилась Рада. – По-вашему, у меня было видение?

– Нет-нет, упаси Боже! Чтобы у вас – и видение? – Он театрально закатил глаза.

– Вы все-таки невыносимый тип, Иволгин.

– Никаких фамилий, забыли? И пора бы уже на «ты».

– Вот еще, – фыркнула Рада. – Вы будете вскрывать этот тайник или продолжите разглагольствовать?

– Какая нетерпеливая, – хмыкнул он и полез в сумку за отмычками.

Пока Алексей пытался открыть тайник, Рада мерила шагами комнату, то и дело поглядывая на молодого мужчину.

– И откуда у археолога такой инвентарь? – ворчала она.

– У нас много чего в запасе, – парировал он. – Не всегда двери можно открыть ключом, дорогая Рада, иногда их приходится вскрывать смекалкой, силой мысли, магическим заклинанием или… – Раздался какой-то щелчок, и со стены что-то посыпалось. – …отмычкой.

– Открыли? – обрадовалась Рада, пропуская мимо ушей его слова о силе мысли и другой ерунде.

Алексей вооружился фонариком и посветил в темные недра открывшейся за гобеленом ниши. Вместе с Радой они заглянули внутрь. Алексей присвистнул.

– Сколько старых бумаг! Вам будет чем заняться на досуге, госпожа историк.

– Спасибо за помощь. Теперь я справлюсь сама, вы можете возвращаться к вашим делам, – отозвалась Рада, надевая перчатки.

– Э, нет. Я хочу тоже посмотреть, что мы оттуда выудим.

Рада протянула руку и вытащила из дальнего угла пожелтевший свиток, перетянутый бечевкой, который сразу же привлек ее внимание. Она словно знала, какую именно бумагу из всех имеющихся нужно взять первой…

Рада погасила лампу и уткнулась лицом в подушку, но сон не шел, сколько бы она его ни призывала. Слишком много волнений одолевало ее. Слишком много мыслей кружилось в голове.

За окном завывал ветер, бился в ставни, словно просился внутрь. Тени от дрожащих ветвей скользили по стенам, превращая комнату в лабиринт черных силуэтов, которые наводили жуть.

Рада никогда не отличалась пугливостью, но чем больше дней она проводила в усадьбе, тем более мнительной становилась. Зажмурившись, она начала считать до ста, а может, до тысячи или миллиона в надежде, что сон сморит ее.

Вдруг она услышала это. Тихий, но отчетливый звук – скрип половицы внизу, на первом этаже. Она точно знала, что Иволгин и Данила давно спят. Оба устали, ведь после возвращения парня, они занимались установкой генератора в главный дом усадьбы, протягивали кабели и развешивали лампочки. Вечером мужчины, поужинав, рано разошлись по комнатам и больше не выходили.

«Может, кто-то из них все же встал?» – подумала Рада, но тут же исключила такую возможность – она бы услышала шаги здесь, на втором этаже, а уж потом внизу.

Она замерла и снова прислушалась. Вот! Опять скрипнула доска пола!

Сердце Рады заколотилось так громко, что, казалось, его было слышно даже в пустых коридорах усадьбы. Она медленно приподнялась на локтях, вслушиваясь.

Тишина. Может, все-таки показалось?

Но нет – снова шаги. Медленные, осторожные, будто кто-то бродил по гостиной внизу, стараясь не шуметь. Скрип. Скрип. Пауза. Скрип.

Теперь звуки усиливались и становились ближе. Кто-то шел по лестнице. Рада слышала не только поскрипывание рассохшихся ступенек, но и шелест тканей.

Она резко села, вцепившись в одеяло и уставилась на дверь, за которой раздавалось невнятное бормотание.

Рада резко вскочила с кровати, босые ноги коснулись ледяного пола. Она метнулась к двери, дрожащими руками нащупала засов. Заперто. Слава Богу, заперто.

Вдруг сделалось так холодно, что Рада почувствовало, как ее начало колотить. Изо рта вырвалось облачко пара.

Она попятилась и быстро юркнула под одеяло, накрывшись с головой.

Скрип и шаги прекратились, но теперь Рада слышала тяжелое, прерывистое дыхание прямо за своей дверью.

О нее заскреблись ногти, а потом раздался тихий смех.

Смеялась женщина…

На следующее утро после того, как князь Хворостин застал Елену за ночными гуляниями, завтрак прошел в мрачной тишине. Щетинины спали долго и к утренней трапезе не выходили, как, впрочем, и Анна Кирилловна с детьми. В столовой были только Елена и сам Павел Андреевич.

Княжна выглядела бледной, как мраморная статуя, изящные черты лица ее застыли, словно скрывали внутреннюю бурю. Князь сохранял холодное молчание, внимательно следя за каждым словом, что изредка произносила дочь, за каждым ее движением и вздохом наблюдал.

– Что-то ты бледна, Елена, – наконец нарушил молчание со своей стороны Павел Андреевич. – Али ночные бдения не помогли здоровью твоему?

– Плохо спала, батюшка, – тихо проговорила Елена.

– Отчего же?

– Если скажу, вы не поверите.

– А ты скажи, милая. Отчего же отцу родному чаду не верить? – В голосе князя слышалась насмешка и даже, как показалось Елене, издевка.

Она подняла на отца робкий взгляд, побледнела еще сильнее и промолвила:

– Мне весь остаток ночи слышалось, будто по коридорам ходит кто-то.

– Кто ж? – нахмурился князь.

– Не знаю. Но мне сделалось холодно до дрожи, а потом… – Глаза Елены наполнились ужасом. – А потом кто-то подошел к моей двери и засмеялся нечеловеческим голосом.

Павел Андреевич нахмурился и побледнел.

– Приснилось тебе, Елена.

– Я не спала, – возразила княжна. – Вот вам крест – не спала.

– Ерунда! – отмахнулся князь. – Кто же будет по ночам ходить да смеяться?

– Какая-то женщина. И мне показалось, что это очень несчастная женщина.

– Пустое мелешь, – осек дочь князь, вставая.

Елена поняла, что доказывать отцу дальше не имело смысла. Князь вышел из столовой, оставляя дочь одну.

Она вздохнула. Павел Андреевич может сколько угодно предаваться скепсису и не верить, только не впервые Елена слышала странные шаги по лестницам, не впервые чувствовала все нарастающий холод, заставлявший ее дрожать под пуховыми одеялами, не впервые из-за дверей доносился жуткий смех. По какой-то причуде явления эти всегда сопутствовали приезду князя Хворостина в имение. Нет его целый год – и не слышит Елена ничего по ночам. Приезжает князь – и появляются посторонние звуки, а главное – этот жуткий, сводящий с ума женский смех, перемежающийся плачем.

Вздохнув, Елена поднялась из-за стола и уже собиралась кликнуть служанку, чтобы та прибирала, как в столовую вошел Дмитрий.

– Доброе утро, Дмитрий Иванович, – сухо поздоровалась с молодым графом Елена. – Вы сегодня рано.

– Я, признаться, плохо спал, – поморщился Дмитрий.

– Отчего же?

– Снилось всякое.

– И что же вам снилось? – не сдержала любопытства Елена.

– Будто кто-то страшно смеется. И вы знаете, так отчетливо я слышал этот хохот, словно он и не во сне был, а доносился из-за дверей, будто кто-то по коридорам бродил и…

– Это наше местное привидение, – перебила его Елена.

– Привидение? – остолбенел Дмитрий, выпучив глаза.

– Да. У нас тут печник как-то застрял в трубе, а гости, тогда бывшие в Хворостине, как раз велели камин растопить. Так печник и угорел, – насмешливо сказала Елена. – Вот теперь он и является всем пришлым и пугает их, чтобы не задерживались. Не любит гостей, знаете ли.

Дмитрий побледнел и сжал губы в тонкую полоску.

– Шутить надо мной изволите, Елена Павловна, – догадался он.

– Не всем же быть такими серьезными, как вы, – пожала она плечами и пошла к выходу. – Прикажу вам чаю подать да яичню.

– Постойте! – Дмитрий вдруг ухватил Елену за локоть, останавливая ее.

Она высвободила руку и, нахмурившись, взглянула на молодого графа.

– Чего вам?

Дмитрий принял нарочито небрежную позу. На его губах заиграла самоуверенная улыбка. Окинув Елену взглядом с ног до головы, он кивнул будто бы каким-то одному ему ведомым мыслям и сказал, слегка склонив голову.

– Елена Павловна, прошу прощения за столь ранний час… – начал он, и голос его стал громче. – Однако я расценил и вас, и ваш характер, несколько диковатый и даже взбалмошный, требующий исправления, но, учитывая ваше происхождение и ту дружбу, что питают друг к другу наши отцы… – Речь Дмитрия звучала все более и более высокопарно. – …Я намерен, Елена Павловна, сейчас же сделать вам предложение о браке. Сию же минуту я пойду искать вашего батюшку и просить у него вашей руки.

«Руки, но не сердца», – подумала Елена и брезгливо дернула плечом.

Молодой граф, не дождавшись ответа, положил ладонь на ручку двери, но Елена остановила его окриком.

– Постойте!

Дмитрий вопросительно изогнул бровь.

– Дмитрий Иванович, вы, конечно, человек видный, и наверняка любая девушка посчитает за счастье получить от вас такое лестное предложение, но… – Елена перевела дух и выпалила: – Я не могу принять его.

Граф Щетинин побледнел, открыл рот, потом закрыл его. Затем лицо его пошло багровыми пятнами. Поправив кружевные манжеты, он наконец выдавил:

– Но позвольте… это… неожиданно. Почему же?

– Простите, мне нечего добавить, кроме того, что принять ваше предложение я не могу, – сказала Елена.

Она сделала шаг, намереваясь выйти, но Дмитрий вдруг прогромыхал:

– Вы считаете, что получите предложение более выгодное? Вы?!!! – И столько было презрения в этом «вы», что Елена не выдержала.

– Да я лучше до старости останусь в девицах, чем выйду замуж за такого напыщенного раскрылившегося петуха, как вы! – крикнула она и вылетела за дверь.

Елена бросилась вон из дома, пробежала весь сад, пересекла дорогу, что отделяла границею имение от леса, и понеслась по тропинке вглубь, не различая дороги.

Она знала, что поступила правильно, знала, что не сможет стать женою этому человеку, но также знала, что грядет буря. Князь Хворостин не простит ей отказа Щетинину.

Через полчаса оба графа – отец и сын – уехали, разобидевшись и разругавшись с князем Хворостиным на веки вечные…

Дорога в Глуховец петляла среди бескрайних болот и чахлых сосновых перелесков. Рада прижалась лбом к холодному стеклу автомобиля, остановленного на обочине, вглядываясь в серые верховья трясин, поросших багровым мхом. Ветер гнал низкие тучи, и свет апрельского солнца пробивался сквозь них рваными, болезненными лучами. Было холодно и промозгло, словно в этих местах вечно царила унылая осень.

Ее поездка в архив затянулась. Сначала она отправилась в близлежащий поселок Зубаревск, к которому относилась деревня Чёрное. Нашла там небольшое здание краеведческого музея, где ей и сказали, что архива как такового здесь нет. Директор музея Анатолий Вениаминович, старичок лет семидесяти с лишним, поинтересовался, какую именно информацию она собралась искать в архивах.

– Мне бы раскопать историю рода Хворостиных.

– Хворостиных? – Он посмотрел на нее с интересом. – Это я вам и без архива расскажу.

Рада было обрадовалась, но, как оказалось, Анатолий Вениаминович мог рассказать ей не многим больше того, что Рада уже разузнала в интернете. Про княжну Елену Хворостину он слыхом не слыхивал, а уж про князя Левона и его жену Софью, которые жили в тринадцатом веке, и подавно.

– Тогда поезжайте в Глуховец. Это на белорусской стороне. Когда-то здесь границы-то не было никакой, все было сплошным болотом, – усмехнувшись, сказал Анатолий Вениаминович. – Там у них много старых бумаг хранится. Может, и отыщете что.

И Рада поехала, однако вскоре заплутала на развилках меж болотами, которых здесь оказалось очень много.

Она сверилась с навигатором в мобильном телефоне, убедилась, что все же движется в правильном направлении и до контрольно-пропускного пункта осталось чуть больше десяти километров, и снова завела двигатель.

В голове неотступно звучал тот смех, который она слышала ночью – женский, хриплый, ужасающий, будто доносившийся со дна колодца.

Она так испугалась, что готова была закричать, но переборола в себе все нарастающее чувство паники и, включив настольную лампу, спросила:

– Кто там?

Смех будто бы стал громче, а потом Рада услышала хлопание соседней двери и голос Алексея:

– Рада, с тобой все в порядке?

Никогда она не думала, что будет настолько рада слышать Иволгина. Рада выскочила из постели и распахнула дверь, за которой стоял взъерошенный археолог.

– Ты тоже… это слышала? – нахмурившись, спросил он.

– Смех?

– Да, какой-то дикий, сумасшедший хохот, – подтвердил он.

Рада кивнула.

– Вы никого не видели? – спросила она.

– Нет, – помедлив, сказал Алексей.

Что-то в его голосе подсказало Раде, что он просто не хотел пугать ее еще больше. В голове Рады мелькнула мысль: не нужно было открывать ту дверь, что соединяла пристройку с основной частью усадьбы.

– Спи со светом, – сказал Алексей и, уже подойдя к двери своей комнаты, сказал: – И хватит уже мне выкать.

Рада промолчала. И чего он привязался к этим «ты» да «вы»? Ей, может быть, так проще было держать дистанцию и делать вид, что Иволгина она на дух не выносит. Именно делать вид, потому что Рада прекрасно осознавала, что эти несколько дней, которые они провели в усадьбе, многое изменили и в ее отношении к Алексею, и в ее восприятии окружающего мира. Раньше она была уверена, что ничего такого, чего нельзя было бы объяснить логически, не существует. Теперь же… Теперь же она видела тени, таинственные огни в ночных окнах, слышала жуткий смех и, черт побери, даже упала в обморок, а вынырнула из него в шкуре князя Хворостина… Как это объяснить? Наверное, будь здесь ее мать, она бы сказал: «Детка, у тебя разыгралось воображение. Всегда подозревала, что ты мнительная». Матери в Хворостино, слава богу, не было, а значит, некому было вылить на нее ушат холодной воды. А вот Алексей был, и Рада с Данилой были. И еще что-то, что ходило по темным коридорам…

Рада моргнула и дернула головой, пытаясь прогнать воспоминания.

Впереди показался приграничный пост и несколько автомобилей, ждущих разрешения на пересечение границы.

Вскоре Рада оказалась на другой стороне, а еще минут через двадцать показались первые дома Глуховца – покосившиеся избы с потемневшими ставнями, пустынные улицы, покрытые грязью и засыпанные прошлогодней жухлой листвой. Городок будто вымер.

Глуховецкий архив помещался в здании бывшей земской управы – кирпичном, с облупившейся штукатуркой и трещинами, которые разбегались, словно ветвистое дерево, от самого фундамента под козырек крыши. Внутри пахло пылью и плесенью.

– Вам что-то конкретное нужно? – спросила архивариус, худая женщина с морщинистым лицом, напоминающим пересохший пергамент. – Кого-то конкретного ищете?

– Я бы хотела поднять все бумаги, которые есть о роде Хворостиных. Особенно меня интересует конец девятнадцатого века и Елена Павловна Хворостина. А также Левон и Софья Хворостины, жившие примерно в первой половине-середине тринадцатого века.

– Хворостины, значит? – задумчиво протянула архивариус.

– Да, Хворостины.

Судя по выражению лица служащей архива, она об усадьбе на той стороне границы ничего не знала, и имя ее владельцев ей было незнакомо.

Рада боялась, что зря она приехала. Почему-то ей казалось, что в архиве уж должны были слышать о местной знати, что владела этими землями на протяжении многих веков. Она рассчитывала, что ей тут же выложат какую-нибудь легенду или очередную байку про призраков. С другой стороны… С другой стороны, Глуховец все же слишком далеко отстоял от усадьбы, чтобы та могла иметь какое-то большое влияние на здешние места. Их ведь разделяли огромные болота. Тут же на память Раде пришла легенда о Левоне и Чёрном болоте, в котором тот якобы сгубил свою жену с любовником. Как же докопаться до правды? Где искать информацию?

– Вам повезло, – сказала появившаяся из недр архива служащая. – У нас, оказывается, много чего есть на этих ваших Хворостиных. Пойдемте, покажу вам полки, а дальше вы уж сами открывайте папки и ищите.

Сердце Рады радостно затрепетало, а в руках закололо иголками – от предвкушения, что она наконец-то приблизится к живой истории…

Вскоре стол в углу, за которым архивариус предложила Раде расположиться, оказался завален папками с потрепанными корешками. Рада развернула первую, с надписью «Родословная дворянского рода Хворостиных». Бешено колотящееся сердце пропустило удар, но тут же Радой овладело разочарование – папка оказалась пуста.

Однако со второй же папкой ей повезло. В ней значилось имя князя Левона Хворостина, стояли даты его жизни и смерти. Рядом имелось имя жены:

– Софья, урожденная Дубровская, пропала без вести в году… – пробормотала Рада.

По спине пробежал холодок. Пропала. Не умерла, а пропала.

Рада провела пальцем по строчкам, будто желая впитать в себя полученную информацию, загнать ее под кожу и стать частью ее.

Далее шла информация о детях. О некоем Андрэе и Тодаре. Были ли они детьми Левона и Софьи? Или он женился во второй раз? Об этом в документах ничего не писалось.

Открывая папку за папкой, Рада погружалась в историю рода Хворостиных. Она отыскала сведения о многих из списка имен, что нашла на форзаце семейной Библии. Брала одну папку, судорожно перелистывала страницы, водила по строчкам пальцем, вчитываясь в рукописные слова, которые порой было сложно разобрать, захлопывала ее и бралась за следующую. Рада искала хоть какую-то информацию о княжне Елене и не находила. Вскоре перед ней осталась лежать лишь одна тонюсенькая папка.

К разочарованию Рады, в ней говорилось о последнем князе Хворостине, о том самом, что накануне революции возвел пресловутую постройку, в которой они с археологами теперь обитали.

Вздохнув, Рада уже собралась закрыть папку, как, перевернув на последнюю страницу, замерла. К задней крышке был прикреплен пожелтевший от времени конверт.

Рада открыла его и вытащила поблекшую голубую ленту и сложенный вчетверо ветхий лист бумаги.

Мелким неразборчивым почерком, будто наспех, там было написано: «Княжна Елена Павловна Хворостина (1762–1780?). Исчезла в ночь на 14 июня. Тело так и не нашли. По слухам, утонула в Чёрном болоте…»

Чёрное болото.

Рада вздрогнула. Именно туда, если верить рукописи, князь Левон загнал Софью и ее любовника.

Далее, все тем же почерком было написано: «…то, что я увидел, не поддается никакому рациональному объяснению. Если это правда, то страшнее ничего не может быть… Склеп, нужно во что бы то ни стало попасть в склеп и убедиться…»

На этом лихорадочная запись обрывалась. Кто ее сделал? О чем он говорил и что имел в виду под словами «ничего страшнее не может быть»?

Рада повертела в руках ленту, а потом засунула ее обратно в конверт. Она осмотрелась по сторонам, убедилась, что камер в архиве не было, и сделала то, что никогда бы не сделала прежде – спрятала конверт в свою сумку и снова опасливо оглянулась. Ее «воровство» осталось незамеченным.

Запертая в своей комнате на втором этаже, княжна Елена долго сидела в темноте. Широкие наличники окон в сумерках казались толще: теперь они были не рамой, а решеткой, за которую нельзя выглянуть без разрешения. Князь Хворостин, отец ее, был где-то внизу, сначала шумел на весь дом и сыпал проклятьями, топал сапогами по гостиной, отмеряя шагами свой гнев.

Уже пятый день Елена сидела в заточении – с тех самых пор, как отказала Дмитрию, и тот, вместе с отцом, старым графом Щетининым, уехал в свое имение, лишь одарив ее презрительным, полным злобы взглядом. Князь Хворостин, узнав, что дочь отказала Щетинину, едва не свалился тут же в апоплексию, но вместо удара хватило силы закричать: «Негодница! Ты еще об этом пожалеешь! Выкинешь из головы свою глупую любовь, иначе и ему, и тебе не жить!»

С тех пор дверь в ее спальню держали на засове, который наспех приколотили с другой стороны. Горничная Дашка по утрам вносила в комнату тарелку с кашей, кувшин с водой и, встретив умоляющий взгляд княжны, поспешно кланялась и отводила глаза: нельзя долго задерживаться, иначе князь заметит, тогда и ей несдобровать.

Вчера к Елене заглянула мачеха, Анна Кирилловна. Намедни в дверях, посмотрела на нее надменно и сказала:

– Добилась чего хотела, глупь стоеросовая?

– Уходите, – прошипела Елена и отвернулась к окну. – Вам только в радость, ежели мне плохо.

– Ну-ну, – усмехнулась Анна Кирилловна, но, больше ничего не сказав, ушла.

Елена не плакала. Она лежала, отвернувшись от двери и смотрела, как солнечные зайчики плясали на стенах. За окном распогодилось, а она тут, заперта, и нету ей выхода. «Что же делать? Кто течение жизни повернет вспять? – думала она. – Как там мой Алёша? Не сотворил ли свою угрозу отец?» Сердце сжималось от страха за возлюбленного.

Накануне вечером князь зашел к ней, смерил дочь ненавидящим взглядом и сказал: «Не одумаешься, не согласишься за Дмитрия замуж выйти – кузнец кнута не минует. Казнить велю, на кол посажу, так и знай». Сердце ее сжималось при мысли, что из-за неё Алексей погибнет.

В тревоге, когда из-за двери доносились голоса и злой крик князя обрывался визгами бестолковой прислуги, Елена подолгу слушала тишину: куда все подевались? Почему так тихо? Не знала Елена, что страшило ее больше: отцовская злоба на нее да его крики или же резко наступающая тишина. Как там Алёша? Может, князь уже исполнил угрозу свою? А может, Алексей, поняв, в каком гневе князь Хворостин, сам отворотился от нее? Ей вспоминалась их последняя встреча в беседке темного сада, где он держал ее за руку, обнимал ее плечи и так трепетно целовал ее губы.

По ночам Елена прикасалась пальцами к холодному стеклу, искала глазами огонек, сама светила свечой в окно, но ничего не видела.

Вот и сегодня Елена снова встала к окну, снова зажгла свечу и стала подавать знак возлюбленному. Знаков у них было два: первый – крестом – означал, что она не сможет к нему выйти; второй – кругом – значил, что придет. Елена отчаянно выписывала в воздухе крест: сначала поднимала подсвечник с зажженной свечой высоко вверх, потом опускала вниз, вела направо и налево. Сделав так три раза, она прикрыла ладонью огонек и начала вглядываться в темень. Долго ждала и вдруг, вдали за аллеей, увидела тусклое мерцание свечи. Сердце Елены глухо забилось, барабаня по ребрам. Жив! Жив ее Алексей, не отступился, ждет. Значит, бессилен князь Хворостин осуществить свои угрозы. Оно и понятно – не охота ему так оскандалиться!

На следующую ночь Елена снова светила в окно, снова всматривалась в ночь и снова видела ответный огонь свечи. Он был то ярок, то вял, то вдруг совсем исчезал – и сердце Елены разрывалось, пока вновь не проступал слабый, но упрямый свет.

Так они и общались последующие ночи. Однако чем больше проходило времени, тем нетерпеливее становился князь. Он теперь не грозился убить Алексея, но пообещал Елене другое:

– Дам тебе еще три дня сроку. Не согласишься – в доллгауз тебя упеку. Пусть там врачи в тебя разум вобьют!

Когда в тот же день к Елене пришла Дашка и принесла скудный ужин, то, покачав головой, запричитала:

– Горлица вы моя милая, совсем почернели. И что ж такое сделалося! – Она поставила на стол миску с супом и положила кусок хлеба. – Нынче князь совсем в буйство впал, велел вам сократить пищу-то…

– Дашка, что же мне делать-то? – В отчаянии посмотрела на нее Елена. – Как выбраться отсюда, Даш? Ты ведь умеешь в таких делах?

Даша боязливо оглянулась на закрытую дверь, темные глаза ее вспыхнули, и она прижала палец к губам.

– Грешно, барышня, против отца-то идти и меня подговаривать. А отцу если доложу?

– А ты доложишь? – нахмурилась Елена.

– Жалко мне вас, сиротинушку, – искренне выдохнула Даша, – но страшно против князя замышлять.

– Помоги мне, Даш! – взмолилась Елена и, закрыв лицо руками, всхлипнула.

– По-нашему, по-бабьи, понимаю я вас, княгинюшка, Чего не сделать ради вашей любви? – Даша подошла к Елене и зашептала на ухо. – Слушай, что скажу. Притворися – скажи батюшке, что согласна на жениха того. Поверит – выпустит. Вот ты и свободна станешь, и к Алексею сумеешь выбраться, а там беги хоть на край света! – Даша отпустила передник, будто испугавшись собственных слов, но настойчиво добавила: – Князь тверд, но гнев его разогреть можно, и гнев его же и остудить. Иначе все только хуже будет, батюшка со злости не пощадит ни твоего Алексея, ни тебя. Притворись, а потом делай, как тебе велит сердце.

Елена задумчиво смотрела вслед Дашке, как та, ловко щелкнув задвижкой, скрылась с подносом. Мысль о притворстве была ей горька. Она всю жизнь слышала от отца, что ложь – первый порок женской плоти, а лицемерие – чума рода Хворостиных. Однако, если ложь – единственное, чем можно уберечь любимого, может быть, эта ложь достойней всякой правды?

В голове всё кружились слова Дашки. Притвориться… Как же противно это было ее натуре. Но чем больше Елена думала, чем неуклоннее время двигалось к назначенному князем сроку, тем сильнее она понимала – другого выхода у нее нет. Нужно согласиться сделать вид, а там тянуть время. Ведь не завтра же ее поведут под венец? Надо будет сперва испросить напутствия в церкви, потом платье пошить, кольцо примерить, гостей созвать. Тянуть время, ловко уклоняться от решающей черты, а там, глядишь, найдут они способ сбежать. Уедут в город, к тетке, та поможет тайно обвенчаться, и тогда больше никто над ними не властен будет. «А может… Может, пока будет готовиться свадьба, я так опостылю Щетинину, что он сам откажется?» – с надеждой думала Елена.

Когда выданный ей князем срок истек, тот явился на порог ее комнаты и сходу, зло спросил:

– Ну, что надумала? Просишь прощения? Согласна быть женой достойного графа Щетинина?

Елена издала отчаянный вздох, подняла глаза на отца и тихо сказала:

– Папенька, я согласна, но всему свое время. Дайте нам с Дмитрием поближе узнать друг друга, чтобы я смогла разглядеть все его достоинства, а он все мои… недостатки.

– Просишь со свадьбой не спешить? – ворчливо, но не скрывая своего довольства, пробормотал князь Хворостин.

– Пусть сначала будет помолвка, как полагается, а там и свадьба… через время.

– Ладно, – кивнул князь. – Рад, что взялась за ум.

Темнота сгустилась по сторонам гостиной, и только здесь, у камина, где сидели Рада с Алексеем было светло и уютно. Поленья весело потрескивали в огне. За окнами гулял ветер, стучась в отсыревшие ставни. Дождь барабанил по стеклам и крыше.

Рада сидела на диване, вытянув перед собой ноги. Она скрестила руки на груди, словно отгораживаясь от всего вокруг, а главное от собственных мыслей и страхов. Рада только что закончила рассказывать Алексею о том, что нашла в архиве. Не скрыла она и происшествия на дороге. Сейчас, когда она поделилась видением, что преследовало ее в образе призрачных всадников, ей самой все случившееся казалось нереальным. Наверное, ее мать права, и Рада слишком мнительная.

– Хотя раньше за мной такого не водилось, – тихо сказала она. – Я работала не в одном старом доме, и везде, поверь, хватало страшных историй про призраков, но никогда со мной не случалось такого, чтобы я выдумку выдавала за реальность.

– Это не выдумка, Рада, – возразил Алексей. – Разве дед Иван не рассказывал нам местные истории о привидениях, что видят в этих местах?

– Этих историй здесь слишком много. Так не бывает, – замотала она головой.

– Хочешь сказать, что если и есть призрак, то он должен быть один?

– Ну да.

– Тут я с тобой полностью не согласен. В этой усадьбе было сгублено немало душ, за столько-то веков. Если верить той летописи, что мы с тобой прочитали, то Софья и ее возлюбленный Ратмир погибли в болотах. Разве не захотели бы их души отомстить за такую ужасную смерть?

Рада нахмурилась и посмотрела на Алексея. Он ее удивлял. Казалось, для этого человека не существовало ничего не возможного.

– А сколько еще здесь погибло княгинь, дочерей или сыновей? – воодушевился Алексей. – Мы ведь почти ничего не знаем.

– Значит… Значит, ты уверен, что легенда о княжне Елене и кузнеце Алёше не выдумка?

– Теперь, после той истории о Софье, я чувствую, что история эта правдива.

– Думаешь, князь Хворостин что-то сделал со своей дочерью и казнил ее возлюбленного?

– Я в этом уверен.

Алексей задумчиво вертел в руках выцветшую голубую ленту, которую Рада стащила из архива вместе с конвертом.

Резкий порыв ветра, бросивший в окно пригоршню крупных капель дождя, заставил Раду поежиться. Алексей поднял голову, рассматривая глубокие тени на лице Рады – их гипнотизирующую размытость, то, как тонко золотится на щеке отблеск от пламени огня. Снаружи вздохнул ветер, сдавленно и тягостно, будто подслушивал их разговор, а теперь был разочарован наступившей тишиной и требовал продолжения.

Из кучи аккуратно сложенных дров вывалился сучок. Рада вздрогнула, и Алексей перехватил ее испуганный взгляд.

– Все в порядке.

– Да уж, в порядке, – пробормотала она.

Тишина, как тяжелое покрывало, снова легла им на плечи. Огонь потрескивал, словно пробуя их нервы на крепость. Чтобы хоть как-то отвлечься, Рада снова сделала большой глоток глинтвейна. Горячая жидкость разлилась по венам, осела терпким вкусом гвоздики и корицы на языке.

– Кажется, дождь закончился, – нарушил молчание Алексей.

Рада прислушалась. И правда, непогода за окнами стихла. Теперь даже ветер не нарушал тишины, которая вдруг стала вязкой и тягучей, словно мед.

Воздух вдруг стал холодным настолько, что Рада почувствовала, как у нее замерзают пальцы. У Алексея изо рта вырвалось облачко ледяного пара.

И вдруг в опустившейся тишине ночной дом заскрипел – где-то далеко, кажется, в коридоре, который они обнаружили за дверью в кладовой, раздалось шуршание, словно кто-то шаркал ногами.

Рада судорожно выдохнула и испуганно посмотрела на Алексея. Он мигом поднялся, сел к ней ближе и, обнимая, прижал к себе обеими руками. Рада уткнулась лбом в его плечо. От свитера Алексея пахло костром и хвойным ароматом туалетной воды. Они сидели тихо, прислушиваясь к каждому шороху, но никаких звуков больше не доносилось.

Алексей чуть отстранился, заглядывая в глаза Раде, потом наклонился и легонько коснулся губами ее губ.

– Я пойду проверю, что там, – тихо сказал он.

Рада сглотнула, чувствуя, как бешено колотится ее сердце. Отчего это? От испуга или же от поцелуя, такого мимолетного и неожиданно приятного?

– Не ходи, – попросила она. – Там точно кто-то есть… или что-то.

– Вот и посмотрим, кто это.

– Неужели ты ни капли не боишься? – удивилась Рада, у которой от страха сердце ухнуло куда-то в пятки.

– Увидеть привидение? Нет, не боюсь. Призраки вряд ли способны навредить живым.

– Тогда я пойду с тобой, – решительно сказала Рада.

Она не была уверена в том, что призраки безобидны. Там, на дороге, они гнались за ней целой толпой.

Рада поднялась с дивана, и Алексей лукаво улыбнулся.

– Не боишься?

– С тобой – нет, – призналась она и прикусила губу.

– Я польщен. – Его улыбка стала еще шире.

– Не советую расслабляться, – съязвила Рада.

Тем не менее она позволила взять себя за руку и пошла в кладовую вслед за Алексеем.

К счастью, ни в ней, ни в длинном коридоре, что вел в основную часть усадьбы, никого не было.

Когда они подошли к легонько прикрытой двери, где-то в глубине дома, но все же очень далеко раздался жуткий женский смех.

– О Господи! – в ужасе выдохнула Рада.

Алексей дернул на себя дверь, закрывая ее плотнее.

– Думаю, надо поставить тот кухонный шкаф на место, – сказал он.

– Ты же не пойдешь туда прямо сейчас?

Рада сильнее вцепилась в его плечо.

Алексей развернулся к ней, вдруг обнял за талию, крепко прижимая к себе, и сказал:

– Я рад, что непробиваемая госпожа историк наконец-то дала волю чувствам.

– Каким еще чувствам?

– Ты волнуешься за меня, и меня это радует.

На этот раз Алексей поцеловал ее дерзко долгим безапелляционным поцелуем, и Рада, кажется, совсем сдалась.

Когда они вернулись в гостиную, Алексей сказал:

– Ты устала сегодня. Укладывайся спать, а я здесь все уберу.

Рада хотела было что-то сказать, но промолчала. Алексей же, кажется, догадавшись, улыбнулся и подмигнул ей.

– Не бойся, я не пойду сегодня ночью в усадьбу.

– Я и не боюсь, – пожала она плечами и стала подниматься по лестнице.

– Кстати,– окликнул ее Алексей, – я, кажется, понял, что это за шифр на том листке из Библии.

Рада удивленно обернулась.

– И ты молчал?

– Расскажу завтра, а сейчас – отдыхать.

– Я не вынесу до завтра, – взмолилась Рада.

– Наберись терпения.

Она фыркнула.

– Ты все-таки невыносимый эгоист, Иволгин.

Алексей лишь рассмеялся и послал Раде воздушный поцелуй, отчего она резко развернулась и, всем видом показывая, как раздражена, скрылась в своей комнате.

Княжна Елена сидела у окна своей комнаты, безучастно наблюдая за накрапывающим дождем. Лето в этом году не ладилось. С тех пор, как она согласилась на брак с графом Щетининым, природа словно бы обозлилась и насылала на Хворостино непогоду: то дождь лил три дня кряду, то выпавший град побил стекла, то налетел такой ветер, что поломал ветки у старых лип на аллее.

Князь Хворостин строго-настрого запретил ей покидать территорию поместья, да и на прогулки отпускал исключительно в сопровождении Анны Кирилловны и детей. Только и была одна отрада – уходить в беседку, где Анатоль Митрич продолжал писать ее портрет. Но и это теперь в прошлом – вчера картина была закончена и теперь стояла в кабинете отца, чтобы просохли краски. На работу художника Елена взглянула лишь мельком – на картине она вышла печальной, смотрящей вдаль, словно в ожидании неизбежного. Видно, уловил ее внутренние тревоги Анатоль Митрич и не стал приукрашивать портрет.

Елена вздыхала, перебирая в памяти события последних недель. Вздыхала и все ждала весточки от Алексея. Они теперь только и могли, что обмениваться сигналами по ночам, да редкими записками через Дашку. Тревога Елены все росла – вот уже вторую ночь Алексей не появлялся на аллее и не светил ей далеким огоньком. Через Дашку никаких весточек не передавал, а та лишь разводила руками.

Мысль о предстоящей свадьбе вызывала у нее физическое отвращение – достаточно было лишь представить надменный вид и снисходительный взгляд напыщенного Дмитрия.

Отец был непреклонен к ее мольбам и слушать не хотел о промедлении, торопил со свадьбой. Чувства Елены его не волновали.

Высокая фигура отца в темно-коричневом камзоле, седые пушистые волосы и пронзительный взгляд серых глаз всегда внушали Елене трепетное уважение. Но теперь это уважение сменилось глухой ненавистью.

Дверь скрипнула, и в комнату проскользнула Дашка – единственная ее союзница в этом доме. В руках она держала кувшин с водой, но Елена почувствовала: пришла она не для того, чтобы сменить воду в умывальне.

Дашка прикрыла за собой дверь и сунула Елене записку.

– От Алёши, – прошептала Елена и прижала бумагу к груди.

– Ш-ш-ш! – Дашка поднесла палец к губам, боясь, что их кто-нибудь подслушает.

Сердце Елены забилось чаще. Она быстро развернула бумагу и прочла: «Милая Еленушка! Если ты и правда решишься, через два дня в полночь буду ждать тебя у старого склепа. К тому времени все будет готово».

Руки дрогнули, и записка едва не выпала из дрожащих пальцев. Воображение рисовало самые разные картины: счастливую жизнь с любимым человеком, долгие годы скитаний в чужих краях и, конечно же, гнев отца, который не простит такого позора. Но что хуже – стать женой нелюбимого человека или быть проклятой собственным отцом? На этот вопрос Елена давно знала ответ.

Вечером она спустилась к ужину, старалась не показывать ни страха, ни проснувшейся надежды. Анна Кирилловна смотрела на нее так, будто что-то знала, и все щебетала без конца о приближающейся свадьбе, до которой оставалось всего семь дней.

Уже после ужина, когда детей уложили спать, да и Анна Кирилловна отправилась в свои покои, Елена, не находившая себе места, спустилась в отцовский кабинет, который, до переселения всего семейства князя в Хворостино, долгие годы служил Елене библиотекой и комнатой для игр. Сам князь, как она слышала, был наверху, куда обычно удалялся, чтобы выкурить трубку и посидеть в тишине.

Приоткрыв дверь, Елена убедилась, что отца здесь нет, и уже более уверенно шагнула в помещение. К своему удивлению, она заметила, что один из шкафов чуть-чуть выступал вперед. «Неужто батюшка оставил открытой потайную комнату?» – удивилась Елена.

Она потянула шкаф на себя, и тот легко поддался, открывая проход внутрь. Внизу, под винтовой лестницей, был свет.

– Батюшка, вы тут? – позвала Елена, но никто не откликнулся.

«Наверное, папенька забыл погасить свечу прежде, чем поднялся наверх», – подумала Елена. Она вспомнила, что князь весь день казался несколько рассеянным и не обращал внимания ни на шалости Павлуши с Наташенькой, ни на бесконечную болтовню Анны Кирилловны о грядущей свадьбе.

Елена приподняла длинную юбку и, осторожно ступая, спустилась по лестнице.

На отцовском столе горело три свечи в подсвечнике, а рядом лежала тетрадь, обвитая кожаным шнурком. Что это такое может быть?

Не сдержав любопытства, Елена ловко развязала узел, развернула старую, пожелтевшую от времени тетрадку, и начала читать:

«Года от Рождества Христова 1765, месяца июля, 12 дня.

Пишу сие не для чужих очей, но для своей души, коей муками терзаюсь. Быть может, оправдание свое в сем найду пред Всевышним, ибо праведен Господь, а я – грешный человек. Сие писание есть исповедь моя, что кровью написана на сердце моем и столь же горька, как желчь.

Бысть у меня жена, Мария Александровна, девица благородная, красотою и умом одаренная. Днесь же вспоминаю ее не с любовию, но с горечью великою. Имя ее пишу с трепетом, ибо предала она меня, мужа своего законного, и честь рода нашего попрала.

Любовник ее, поручик лейб-гвардии Иван Петров, был молодец видный, но душою черствый и вероломный. Замыслили они измену во время моего отсутствия. Тайными ходами да потайными дверями встречались они, пока служанка верная не донесла мне об их беззаконии.

Уличил я обоих в грехе смертном, собрав свидетелей достойных: ключницу, дворецкого да камердинера. Никто из них не смел лгать пред лицем моим. Приведены были они в залу, где я сидел на кресле своем, как судия строгий.

Мария, жена моя, рыдала, волосы свои золотые рвала и клялась невиновностию, но правда, сколь позорна она ни была, была явлена. А Иван, наглец тот, дерзнул даже оправдываться, говоря, что любовь их чиста и непорочна. Какое кощунство!

Суд мой был скор. Не мог я доверить сие дело властям светским, ибо позор рода нашего стал бы известен всему свету. Решился я на самосуд, ибо правда моя была выше закона человеческого. Как предок мой, князь Левон, вершил свой суд над прелюбодеями, так и я вершил свой.

Запер я их в подземелье, где стены толсты и голоса не слышны. Три дня держал я их там, без пищи и воды, дабы осознали они мерзость дел своих. На четвертый день приказал я вывести их на площадь перед усадьбой, дабы все слуги видели кару Божию.

Привязали мы их к столбам, лицами друг к другу, дабы видели последние минуты свои. Палач мой верный, что прежде в полках служил, сек их розгами до тех пор, пока кровь их не окрасила землю. Крики их были страшны, но я не дрогнул, ибо прав был.

Что далее случилося, не пишу, ибо рука моя дрожит…

Днесь же, спустя годы гложет меня сомнение. Был ли я прав? Или преступил закон Божий, взяв на себя роль судии? Но не могу простить им позора, который нанесли они роду моему.

О дочери моей, Елене, не упоминаю, ибо не хочу, чтобы узнала она истину сию. Пусть лучше считает мать свою усопшей, чем познает позор ее. Однако Елена от гнилой ветви материнской пошла. Видно, на роду так написано: нет у Хворостиных ни верных жен, ни покорных дщерей…»

– Что ты здесь делаешь? – раздался позади Елены гневный голос князя.

Она вздрогнула и выронила тетрадь, которая с глухим стуком упала на пол.

– Отец… – Елена обернулась и в ужасе отшатнулась, увидев лицо князя Хворостина, искаженное безумием.

– Как ты смеешь приходить сюда, аки тать?

– Батюшка, что вы сделали с моей матерью? – дрожащим голосом спросила Елена.

– Не сметь! – в гневе закричал князь.

– Как вы могли? Как могли? – Елена в ужасе попятилась.

– Значит, ты все еще дерзишь? – прошипел князь, схватив ее за руку. – Что ж, пойдешь по пути матери своей. Она тоже была непокорной…

Глаза Елены расширились от ужаса, когда до нее дошел смысл этих слов.

– Что вы собираетесь делать, батюшка? – закричала Елена.

– Для начала посидишь-ка в темнице, а там… А там отдам тебя Щетинину и избавлюсь наконец-то от гнилого семя.

Князь толкнул плачущую Елену к стене, откинул в сторону украшавший ее гобелен и отпер какую-то дверь, которую Елена никогда прежде не видела. Протащив упавшую к его ногам дочь за волосы вдоль длинного каменного коридора, князь кинул ее в темницу.

– Посидишь тут и поразмыслишь над своим поведением, адово дитя! – в злобе изрыгнул он и запер за Еленой тяжелую дубовую дверь.

Княжна осталась одна в полной темноте.

Устав от безуспешных попыток расшифровать анаграмму, Рада отложила исписанный словами лист в сторону и закрыла глаза. Словно мушки, под веками мельтешили буквы. В анаграмме было четыре заглавных, и они с Алексеем предположили, что с них должны начинаться зашифрованные слова, но пока все их попытки приблизиться к отгадке были тщетны.

Данила накачал колесо на машине Рады и пригнал ее, а к вечеру вместе с Дашей вернулся в деревню. Перед уходом девушка взяла обещание с Рады и Алексея, что завтра они придут к деду Ивану в гости.

Рада ушла к себе в комнату, где снова принялась разгадывать шифр, но так и не добившись результата, отбросила это дело в сторону. Осмотревшись, она остановила взгляд на сложенной на столе стопке бумаг, которые два дня назад она вынула из сейфа за гобеленом в кабинете на втором этаже.

– Хватит загадок, – пробормотала она. – Пора решать те задачи, ради которых меня и наняли.

Рада надела тонкие латексные перчатки, взяла старые документы и начала их перелистывать. Отложив в сторону книгу, в которой князь Хворостин вел скрупулезные записи доходов с усадьбы и деревень, Рада перешла к ветхой тетради, перемотанной шнурком. И обложка, и шнурок были кожаными. Рада осторожно развязала узелки, открыла тетрадь и стала продираться сквозь неровный размашистый почерк. Она читала долго, и чем больше проходило времени, чем стремительнее приближалась она к последнему листу, тем страшнее ей становилось.

Когда Рада закончила чтение, сомнений не оставалось – перед ней дневник того самого князя Хворостина Павла Андреевича, которого она видела в странном видении, когда и нашла эти документы. Дневник он вел нерегулярно и в основном излагал в нем свои мысли о нравственности, морали, чести. Однако последняя запись ввергла Раду в полнейший ужас. В ней князь признавался, что когда-то, а точнее в тысяча семьсот шестьдесят пятом году, учинил самосуд над своей первой женой и неким Иваном Петровым, заподозрив их в любовной связи. Здесь же упоминалась Елена, его дочь. Та самая, единственная Елена, которая была в генеалогическом древе рода Хворостиных и не имела даты смерти. Определенно, та самая девушка, о которой ходили местные легенды.

Перевернув последнюю страницу, Рада увидела еще одну запись, написанную явно дрожащей рукой. «Все тщетно. Все тщетно. Ленка такая же, как ее мать, и заслуживает наказания не менее сурового. Не прав был Локк…»

И тут Раду осенило. Она схватила листы, на которых пыталась расшифровать анаграмму, и уже через несколько минут уверилась в своей правоте.

Не имея больше терпения, она бросилась к двери, а оттуда в коридор, чтобы поделиться результатами своих открытий с Алексеем. Но тут же замерла как вкопанная, почувствовав жуткий холод, который схватил ее за ступни и начал медленно взбираться по телу, сковывая и заставляя дрожать.

На лестнице послышался скрип, за которым раздался приглушенный женский смех. Он был отвратительным до жути – так смеются умалишенные.

Скрип ступеней становился громче, а смех – более отчетливым.

Рада, наконец-то сбросив оцепенение, ринулась к двери Алексея и заколотила в нее что было сил.

Он распахнул ее через мгновение, и Рада, не обращая внимание на то, что Иволгин был лишь в одних штанах, без рубашки, с еще влажными после душа волосами, влетела в комнату и захлопнула за собой дверь.

– Рада, сколько неожиданной страсти, – шутливо поприветствовал ее Алексей, но тут же оборвал себя на полуслове – теперь и он расслышал смех.

Рада заперла дверь на засов и пробормотала:

– Давай пододвинем сюда шкаф.

– Это не поможет, – спокойно отозвался Алексей.

Она обернулась, уставившись на него непонимающе.

– Призраки либо умеют ходить через стены, либо нет.

– Хочешь сказать, шкаф ее не остановит?

– Именно, – кивнул он. – Но, кажется, в одну из предыдущих ночей призрак не зашел в наши спальни, а значит, дверь – достаточная преграда для него.

– Для нее, – выдохнула Рада, – для нее.

Она попятилась от двери и наткнулась на стоявшего позади Алексея. Он тут же обнял ее, прижав испуганную Раду к себе, а она сама прижимала к груди дневник князя Хворостина, вцепившись в него, словно в щит, способный отгородить ее от ужаса, что подкрадывался по темному коридору.

Однако, когда Рада ждала, что, как и в ту ночь, чьи-то пальцы начнут скрести дверь, все внезапно стихло.

Они с Алексеем молчали еще несколько минут, а потом он нарушил тишину:

– Значит, не помогло то, что мы с Данилой придвинули шкаф к двери.

– А замок? Ты запер замок?

– Нет… – Алексей почесал затылок, а Рада фыркнула.

– Мужчины!

– Я обещаю, что заварю этот замок завтра.

– А сегодня я чуть не умерла от страха, – пробормотала Рада.

Она отошла от Алексея и отвела глаза в сторону, чтобы не пялиться на его обнаженный торс и широкие плечи. А ведь он только что прижимал ее к себе самым беззастенчивым образом.

Слава богу, Алексей сам догадался, что ему не мешало бы одеться, и натянул свитер.

– Что это за тетрадь у тебя? – спросил он.

– Это дневник князя Хворостина, и то, что я прочитала в нем, может быть, даже страшнее этого жуткого смеха, – сказала Рада и тут же добавила: – А еще… я разгадала анаграмму, благодаря этому дневнику.

– Не поверишь, но я тоже ее разгадал, – расплылся он в улыбке победителя. – И мне даже не понадобился никакой дневник.

Рада посмотрела на него недоверчиво.

– И что же за слова, по-твоему, зашифрованы в нашей анаграмме?

– Не слова, а автор и название книги. Джон Локк…

– «Мысли о воспитании»! – закончила Рада. – Но как ты догадался?

– Я люблю и умею разгадывать ребусы, – самодовольно сказал Алексей. – Было логично предположить, что наш набор букв «ЛстжисоМ оиинкДон апилыВок» обозначает какую-то книгу, – объяснил Алексей. – Далее я стал размышлять. Библиотека могла быть собрана не позднее семнадцатого года, когда разразилась революция и последний из Хворостиных дал деру, сбежав в Европу. Таким образом я отбросил всех авторов двадцатого века и нашел всех писателей, кто мог бы иметь инициалы, начинающиеся с четырех заглавных букв, что мы имеем в анаграмме.

– Наверняка список авторов ты хранишь в своей голове и ни разу не прибег к помощи интернета, – съязвила Рада.

– Может, я и гений, но не настолько, – засмеялся он. – Пойдем?

– Куда? – не поняла Рада.

– Найдем среди книг Локка и отопрем эту чертову тайную комнату.

– А как же это… – Рада с опаской покосилась на дверь.

– Думаю, жуткий призрак, который заставил тебя дрожать от страха и кинуться в мои объятия, ушел спать и больше нас не побеспокоит сегодня.

– Я не кинулась в твои объятия, – запротестовала Рада.

– Конечно, нет. Пойдем, а по дороге расскажешь мне, что ты вычитала в этом дневнике и как догадалась о разгадке…

Холод проникал сквозь тонкую ткань платья, заставляя княжну Елену дрожать и стучать зубами. В темнице царила кромешная тьма – такая плотная, что казалось, ее можно было потрогать руками. Первые часы заключения слились в бесконечный кошмар. Сначала Елена кричала, звала отца, прося вызволить ее. Умоляла, рыдала, молилась… Только все было без толку. Потом силы покинули ее, и Елена опустилась на пол возле двери, которую скребла, срывая ногти. Когда она умолкла и прислушалась, то не расслышала ничего. Вокруг было темно и так тихо, что Елена могла слышать стук собственного сердца.

«Неужели это конец?» – разносилась в голове тревожная мысль. Неужели отец уморит ее здесь, в подземелье усадьбы, в котором когда-то держал ее мать прежде, чем казнить. Прочитав те строки, Елена не могла поверить написанному, но теперь… Теперь она понимала, что совсем не знала своего отца. Какой глупой она была, когда решилась рассказать ему об Алёше в надежде, что он примет их любовь и отпустит ее замуж за простого мужика.

Мысли княжны тут же повернулись к возлюбленному. Он ведь будет ждать ее совсем скоро, а она… Она не придет. Неужто ее сгноят здесь или все же выпустят, когда придет время идти под венец с ненавистным Щетининым?

– Нет, – пробормотала Елена, – уж лучше умру здесь.

Ее голос глухим эхом отбился от каменных стен и укатился куда-то вдаль, а потом вернулся… смехом. Елена сжалась в комок, в ужасе всматриваясь в темноту. Ей казалось, что она теперь не одна. Кто-то медленно вышагивал, меряя неуверенными шагами помещение, вздыхал и плакал, перемежая всхлипы смехом.

Елена замерла, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Она сидела ни жива ни мертва, испугавшись так, что заболело сердце. Плач был тихим, но раздавался в такой близости от княжны, что она ощущала, будто слезы капают ей на плечи.

«Я схожу с ума, – подумала Елена. – Схожу с ума. Нет тут никого. А слезы – это всего лишь вода, которая сочится из камня».

Стараясь уговорить себя, Елена успокаивалась. На какое-то время ей показалось, что плач стих, но потом он раздался снова. Чем дольше она слушала этот звук, тем меньше он пугал ее. Напротив, монотонный плач начал действовать убаюкивающе, словно колыбельная, напоминающая о давно забытом детстве.

Елена, видимо, задремала, а когда пришла в себя, то увидела, что в темнице горит свеча, на стуле стоит кружка с водой и лежит ломоть хлеба. Возле стены валялась какая-то ветошь. «Видимо, отец был тут», – решила Елена.

Света свечи едва хватало, чтобы осветить небольшой кусочек пространства вокруг княжны. По сгустившимся со всех сторон теням она лишь могла судить, что темница довольно велика.

Сначала Елена подумала было отказаться от пищи. Пусть отец, когда придет в следующий раз, увидит ее полумертвую. Может, тогда сжалится над ней? Но какое-то внутреннее чутье подсказывало Елене: тебе скоро понадобятся все твои силы. Надежда не хотела так легко отпускать.

Елена пригубила воды и съела хлеб, а потом, взяв свечу, решила осмотреть помещение. Темница была выдолблена прямо в камне. Видно, это был какое-то подземный грот, созданный причудами природы. Елена заметила, что в одном месте неровные стены расходились и создавали узкий коридор, за которым, видимо, был еще один похожий грот. Она поднесла свечу к этому проходу и заглянула туда, но тут же вскрикнула и выронила свечку. Та упала и потухла, снова оставив Елену в темноте. Не сдержавшись, княжна завыла, снова прося о спасении, но никто ее не услышал.

Часы, а может быть, даже дни слились для Елены в длинную вереницу бесконечности. Она потеряла счет времени и, кажется, начала правда сходить с ума, слыша бесконечные вздохи, всхлипы и смех.

Когда княжна услышала скрежет ключа в замке, то сначала решила, что ей снова мерещится. Тусклый свет масляного фонаря ослепил ее, заставив зажмуриться.

– Милая вы моя, голубушка! Свят-свят-свят, – раздался знакомый голос Дашки, вернувший Елену к реальности.

Дашка осторожно поставила поднос с едой на пол и бросилась обнимать свою госпожу.

– Как ты здесь оказалась? – хриплым голосом спросила Елена. – Неужто батюшка позволил вызволить меня?

– Не вызволить, но проведать.

– И он разрешил? – не поверила Елена.

Дашка повела плечом.

– Я… попросила я его слезно, – тихо сказала она.

– Ты с ним заодно, да? – прошептала Елена. – Или он тебя особыми милостями дарит?

– А вы не смотрите на меня с презрением, Еленушка Павловна, – вскинулась Дашка. – Наше дело подневольное. Что хозяин велит, то и должно делать.

Глаза Дашки бегали, и Елена пожалела, что набросилась на девку. Когда сам князь на простую крестьянку засматривается, разве может та отказать?

– Прости меня, Даш, – пробормотала Елена. – Ты иди… А это, – она кивнула на еду, – забери. Не буду я больше есть.

– Оставлю. – Дашка присела к Елене и зашептала: – Лучше не злить его, голубушка. Не в себе он последние дни. Надо отвесть глаза его, чтобы не заподозрил, а через время приду за вами… И к Алёше отведу.

– Как отведешь? Как же отсюда выйти-то?

– Есть один способ…

– Какой? – встрепенулась Елена.

Где-то вдали послышались тяжелые шаги.

– Тс-с-с. – Дашка приложила палец к губам и вскочила, громко крикнув: – Вот и правильно, Елена Павловна. Кушайте-кушайте, а то свадьба ведь скоро.

Она выскользнула за дверь, из-за который раздался гневный голос князя Хворостина:

– Я не велел тебе с ней говорить, только еды оставить.

– Простите, ваше сиятельство… – пробормотала Дашка.

Елена вздрогнула, когда через минуту дверь ее темницы открылась, и на пороге возник отец.

– Папенька… – Елена вскинула на него умоляющие глаза.

А князь сказал:

– Не будет свадьбы, отказался от тебя Щетинин, другую невесту нашел.

Сердце Елены трепыхнулось радостно, но тут же замерло, когда князь провозгласил:

– Порченое ты дитя. Здесь теперь будешь сидеть до скончания дней своих! Света белого не увидишь, а кузнец твой… – Глаза князя блеснули недобрым огнем. – Давеча лишил я его головы.

– Как? – вскрикнула Елена и лишилась чувств.

– Смотри, – удивленно сказал Алексей и указал на крошечные буквы, выгравированные на задней стороне того ключа, что был лишен орнамента. Латинская надпись гласила: Tempus est custos veritatis.

– Время – хранитель истины, – пробормотала Рада.

– Любили эти Хворостины латынь.

«А еще любили жестокость», – содрогнулась Рада, вспомнив летопись о судьбе Софьи и дневник князя Павла Андреевича Хворостина.

Рада и Алексей, словно одновременно почувствовав, как стены подземного кабинета начали давить на них, не сговариваясь направились к винтовой лестнице.

Наверху в окна заглядывали солнечные лучи, что делало все обнаруженные ими тайны не такими страшными. Здесь, при свете дня, все казалось простым.

Алексей поставил шкатулку с ключами на стол, где все так же лежала Библия.

– Эти ключи слишком странные, – задумчиво произнесла Рада, рассматривая один из них, украшенный затейливым узором. – Интересно, что они открывают?

– Ну, я знаю одно место, в которое мы с тобой до сих пор не смогли заглянуть. – Он потянулся и почесал голову, взлохматив волосы.

– Ты имеешь в виду усыпальницу Хворостиных? – поняла Рада.

– Да.

– Помнится, на ней мы не обнаружили ни одного замка или замочной скважины.

– То-то и оно. Но вспомни крест над дверью склепа. Он тебе ничего не напоминает?

Рада опустила глаза на ключи и взяла тот, на котором был орнамент.

– Похоже на этот ключ, – сказала она.

– Да, прибавь сюда распятие, и они будут как две капли воды.

– Думаешь, это ключ от склепа? – Она посмотрела на Алексея.

– Почти уверен в этом. Осталось найти замочную скважину.

– А этот… – Рада взяла второй. – Может, от какого-то сундука, где хранится что-то важное?

– Вполне возможно, – согласился Алексей. – Ключ без узоров и меньше по размеру.

Остаток дня Рада с Алексеем перерывали дом сверху донизу. Они открыли каждый шкаф, каждую дверь, осмотрели стены и кровати, полки и ящики, пытаясь найти что-то, что можно было бы открыть этим ключом. Все оказалось тщетно.

С наступлением сумерек поиски пришлось прекратить.

– Придется заняться этим завтра, – сказал Алексей, бросая взгляд на часы. – А сейчас, Рада, давай-ка ноги в руки, мы обещали Ивану Петровичу, что придем к нему в гости.

Как бы Раде ни хотелось продолжить поиски, но ей пришлось смириться и отправиться первым делом в душ, а потом переодеваться. Даже если бы им не нужно было идти в деревню, искать неизвестно что в доме, где по ночам раздавался наводящий жуть смех, ей не очень хотелось.

В голове Рады крутилась какая-то мысль, но оформиться окончательно она никак не могла. Что-то связанное с княжной Еленой, портретом в той странной комнате под лестницей, с синей лентой и с дневником князя Хворостина, слова которого, словно трубный глас, звучали в голове Рады: «Бысть у меня жена… Запер я их в подземелье, где стены толсты и голоса не слышны. Три дня держал я их там, без пищи и воды, дабы осознали они мерзость дел своих… Однако Елена от гнилой ветви материнской пошла. Видно, на роду так написано: нет у Хворостиных ни верных жен, ни покорных дщерей… Все тщетно. Все тщетно. Ленка такая же, как ее мать, и заслуживает наказания не менее сурового. Не прав был Локк…»

Раде казалось, что она уже что-то нащупала, как раздался звонок мобильного, который все испортил. На экране высветилось имя хозяйки усадьбы, Ирины Васильевна Темниковой.

– Алло, Ирина Васильевна?

– Добрый вечер, Рада, – раздался в трубке немного усталый, но доброжелательный голос женщины. – Как вы там? Не слишком ли одиноко вдали от людей?

– Да нет, работе это не мешает, – осторожно выбирая слова, ответила Рада.

– Смогли ужиться с Алексеем Иволгиным?

Рада вспомнила свой первый день в усадьбе, когда она, узнав, что Темникова наняла знаменитого археолога, позвонила той с претензиями.

– Да, мы… нашли точки соприкосновения.

– Рада это слышать, – сказала Ирина Васильевна. – Как продвигаются дела? Вы ведь помните, что я просила вас искать старинные книги, документы… возможно, какие-нибудь семейные реликвии?

– Да-да, я помню, – ответила Рада, кусая губы. Пока ей не очень хотелось рассказывать хозяйке о найденной в недрах дома тайной комнате.

– И как, есть успехи?

– Кое-что есть. Недавно мы нашли старый свиток, повествующий о Софье и Левоне Хворостиных. Вы что-нибудь слышали об этих своих предках?

– Нет, ничего, – задумчиво пробормотала Ирина Васильевна.

Раде показалась, что та что-то недоговаривает. Может, и она видела призрачных всадников, когда приезжала в усадьбу?

– Мы также обнаружили старую Библию, а в ней – генеалогическое древо рода Хворостиных. Там много любопытного…

– Что именно?

– Если хотите, я перешлю вам фотокопии материалов, однако я бы предпочла сначала закончить с описью всех бумаг, которые смогу обнаружить в имении, а потом составить для вас подробный доклад с выводами.

– Да-да, делайте, как вам удобнее, Рада. – Казалось, что хозяйка усадьбы собирается попрощаться, но она вдруг спросила: – Скажите, а вам… вам ничего не мерещится в этом доме?

– О чем вы? – спросила Рада, не желая делиться с женщиной своими видениями.

Ей думалось, что если она признает наличие в доме призраков, то распишется в собственной недалекости. По крайней мере, ее мать именно так бы и сказала: «Дочь, ты не историк, а деревенская простачка, которая, разинув рот, слушает дурацкие байки».

– Мне всегда плохо спалось в Хворостино, – вздохнула Ирина Васильевна. – Странные какие-то сны снились. Кошмары…

– Нам всем время от времени снятся плохие сны, – сухо ответила Рада. – Но ведь сны – это всего лишь сны.

– Пожалуй. Что ж, если вам что-то нужно, то звоните, не стесняйтесь.

– Ирина Васильевна, – позвала ее Рада прежде, чем та отключилась. – А вы хорошо знаете родословную Хворостиных?

– Нет, к сожалению, – призналась та.

– А хотя бы как вы связаны с Хворостиными, вы знаете? Вы же Темникова.

– Это легко, – воодушевилась та. – Я Темникова по мужу. Моя девичья фамилия Щетинина.

– Щетинина? – не сдержала изумления Рада.

– Да. Мой отец был потомком графов Щетининых. Не самый известный в России род, но в свое время Щетинины были богаты и знатны. Через Щетининых мы и связаны с Хворостиными. Подробностей я не знаю, как и не знаю того, почему усадьба перешла по наследству нашей ветви. Видимо, после революции никого из прямых наследников не осталось.

– А в каком году или веке Щетинины породнились с Хворостиными?

– Я не знаю наверняка, но кажется, в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого века. Кто-то за кого-то вышел замуж или женился. Точно не помню. Но, если честно, меня это никогда особенно не интересовало. А это важно?

– Да так… В одном из найденных мной документов упоминается некто граф Дмитрий Щетинин и княжна Елена Хворостина.

– Елена? – Голос Ирины Васильевны наполнился энтузиазмом.

– Да, вы что-то знаете о ней?

– Ну, о ней все знают. В деревне Чёрное вам каждый второй расскажет про эту несчастную княжну, которая влюбилась в простого парня и которая умерла из-за этой любви.

– Да, я слышала местные легенды, – разочарованно ответила Рада. Она ведь уже понадеялась, что Темникова приоткроет ей хотя бы один из семейных секретов.

Попрощавшись с хозяйкой усадьбы, Рада спустилась вниз, где ее ждал Алексей, чтобы вместе отправиться в деревню.

– У тебя загадочное выражение лица, – отметил он. – Что такое?

– Мне нужно будет на днях съездить в архив Смоленска.

– Что на этот раз?

– Хочу восстановить генеалогию Хворостиных и Щетининых и посмотреть, когда два этих рода пересеклись.

– Подожди, Щетинины – это…

– Если верить дневнику князя Хворостина, за Дмитрия Щетинина он собирался выдать замуж свою дочь.

– Тогда что же еще ты собралась искать?

– Ну, вспомни легенды про Елену и кузнеца Алексея. Согласно им, князь сгноил свою дочку вместе с парнем. Да и в его дневнике ясно написано, что дочь должна повторить судьбу матери.

– Но мы не знаем наверняка, – заметил Алексей.

– Да, мы не знаем наверняка, – вздохнула Рада.

В деревню они решили на этот раз поехать на машине, чтобы по возвращении не наткнуться на бешеную охоту призрачного Левона и его всадников.

Елена сидела на тонком матрасе, который вот уже много дней служил ей постелью. Она обхватила колени руками и раскачивалась туда-сюда. Воздух был затхлым, от стен исходил холод, который пронизывал до костей и от которого не спасло бы даже самое теплое одеяло. Елену колотило. Трясло от мысли, что батюшка осуществил свою угрозу и убил Алёшеньку. Нет больше ее солнышка, нет света очей ее.

Мысли Елены беспорядочно скакали от размышлений о несчастном возлюбленном, умершим от рук ее батюшки, к ужасающему открытию – там, в соседней каменной келье лежал скелет ее матери. В один из дней, а может, то была ночь, Елена нашла в себе смелость снова заглянуть в каменный проход, преодолеть его и рассмотреть свою находку. Запястье несчастной все еще было заковано в кандалы. Елена не решилась потревожить останки, но заметила в костяных пальцах золотой медальон. Она аккуратно вынула его и обнаружила внутри свое собственное детское изображение. Всхлипнув, Елена вернула медальон на место и быстро ушла в свою часть темницы. Хоть эти останки и принадлежали ее матери, но находиться рядом с ними было выше ее сил.

– Батюшка… – шептала Елена, прижимая ладони к щекам. – За что ты сгубил нас с матушкой?

Почти не понимая, что делает, княжна вынула одну шпильку из волос, все еще перетянутых голубой лентой, но уже потерявших какой бы то ни было вид прически, подходящей молодой барышне, и начала царапать на стене слова, которые крутились на языке: «Почто сгубил нас с матушкой».

Время от времени Елене слышались странные шорохи, а иногда и грустный смех, перемежающийся всхлипами. Все эти звуки доносились из соседней кельи, и Елене казалось, что мать ее, чья жизнь была сгублена так давно и так жестоко, теперь здесь, с ней, оплакивает и ее, Елены, молодую, несбывшуюся судьбу.

«Неужто отец и меня будет держать здесь до самой смерти?» – думала Елена. Сколько продлится ее агония? Год? Два? Десять лет? Князь, видно, совсем выжил из ума, но все эти годы скрывал свое расстройство. Наверное, уехав давным-давно из Хворостино, он забыл о совершенном им злодеянии, и разум его восстановился, но стоило ему вернуться, стоило Елене восстать против отцовского слова, и князь возвратился в прежнее состояние. «Бедные Наташенька с Павлушей. Он ведь и их может сгубить», – плакала Елена. А свою судьбу она уже решила: «Не хочу годами, как матушка, гнить в подземелье. Откажусь от пищи и умру. А тогда с Алёшенькой свидимся. Будем вместе не в этой жизни, так в другой».

Приняв это решение, княжна успокоилась и даже перестала дрожать от холода. Вдруг из-за каменной стены, оттуда, где была камера ее матушки, послышался едва уловимый шепот.

– Еленушка…

Девушка вздрогнула. Показалось, наверное?

– Еленушка…

– Кто здесь?! – выкрикнула она в испуге и вскочила на ноги.

Из узкого коридора, что соединял два помещения, выступила темная фигура, сжимавшая в руке масляную лампу.

– Это я, Даша.

– Дашка! – Елена бросилась к ней, задохнувшись от облегчения. – Как ты здесь? Как сюда попала?

Дашка улыбнулась и горделиво промолвила:

– Мы, Кругловы, испокон веков служим в большом доме, знаем о нем столько, сколько и сами князья не ведают. Здесь есть тайный ход, – объяснила она. – Он ведет прямо в вашу семейную усыпальницу.

– Тайный ход? – удивленно прошептала Елена.

– Да, миленькая моя, тайный ход. Я про него слыхала, да точно не знала, а вот дед мой знал, не даром он божедом. Пришлось его напоить да как следует расспросить. А пьяный мужик что? Треплет все без разбору. Вот я и выведала.

– Дашенька, миленькая моя, – всхлипнула Елена и бросилась Дашке на шею.

– Будет, будет, – зашептала та. – Бежать надо, голубушка. Бежать скорее. Там, в усыпальнице, Алёша схоронился. Ждет он вас.

– Алёша? – ахнула Елена. – Так он жив?! Отец сказал, что казнил его.

– Жив, – кивнула Дашка. – Ваш батюшка приказал поймать его да на кол посадить, только Алексей прознал и схоронился. Теперича всё готово к вашему побегу. Только спешить надо.

Но не успела Елена обрадоваться, как в коридоре, за тяжелой дверью, раздались приглушенные шаги. Княжна переглянулась с Дашкой.

– Отец идет…

– Бегите, Еленушка, – прошептала Дашка.

– А ты?

– А я останусь. Задержу его, как смогу.

– Как ты его задержишь? Зачем? Надо вместе бежать, Дашенька.

– Нет, войдет князь, увидит, что вас нет и мигом догонит. Тогда никто не уцелеет. Бегите. – Дашка сунула в руку Елене лампу и сказала. – Проход увидите за камнями, что в углу свалены. Лаз низкий сначала, потом поболе станет. Идите прямо и не бойтесь. На той стороне вас Алёша ждет.

– Спасибо, Даша.

Девушки порывисто обнялись, а Дашка прежде, чем отпустить Елену, вытащила у той из волос голубую ленту.

– Это для отводу глаз, – шепнула она. – Ну же, скорее уходите!

Елена не стала медлить, бросила на Дашку последний взгляд, переполненный благодарности, увидела, как та повязала ленту в волосы и улеглась на матрас лицом к стене.

Княжна бегом бросилась в соседнюю келью, увидела угол с камнями, о котором говорила Дашка. Заглянула за них и разглядела неприметную лазейку – отверстие, ниже человеческого роста. Не задумываясь, княжна встала на четвереньки и юркнула внутрь, кое-как привалила большой округлый камень на место, оказавшийся чем-то наподобие небольшой дверцы, и исчезла во мраке тайного хода.

Дашка же укрылась по самую макушку хилым одеялом так, что только лента и была видна. Притворившись спящей, она услышала, как скрипнула дверь, и в темницу вошел князь.

Он прошел внутрь, остановился на мгновение перед «спящей» девушкой и заговорил:

– Окаянная! Падшая дочь плоти и крови моей! Нет тебе покоя ни в дому, ни в сердце. Что сотворила ты, ослушница? Что?

Он стал мерить келью шагами, словно проповедник в храме.

– Сколь много милости я к тебе имел? Сколь щедро дарил любовь и заботу? А ты, развратница, непослушное иродово племя! Вся в мать! Вместо того чтобы радоваться свадьбе с достойным женихом, коего я выбрал тебе, ты отдаешься в руки мужику. Позоришь имя мое!

Князь подошел ближе, склонился к лежавшей на матрасе Дашке и зашипел:

– И мать твоя такова была. Лживая, изменчивая, аки змея ядовитая. От гнилой ветви материнской пошла и ты, дочь ее. Всё повторяется. Всё по колесу вертится. Сквозь века… сквозь время…

Он протянул руку и резко дернул девушку за плечо, разворачивая к себе лицом.

– Смотри отцу в глаза, когда он с тобой говорит!

Увидев, что перед ним не Елена, а Дашка, князь отпрянул.

– Ты?! – выдохнул он. – Где она?! Где Елена?!

Рада и Алексей осторожно осмотрели заваленный камнями проход. В общем-то, теперь и прохода никакого не существовало: часть каменной стены была словно сдвинута в результате землетрясения и опрокинулась на противоположную, полностью закрыв узкий коридор. Сверху две стены теперь представляли одну, а снизу все было завалено крупными обломками.

– Если бы в Хворостино мы не столкнулись с более странными вещами, я бы сказал, что это странно, – пробормотал Алексей.

– Ты прав, в этом месте странно все.

Они попытались убрать из прохода пару камней поменьше, но это вызвало ровно тот эффект, о котором и говорил Алексей раньше: камни сверху осели еще ниже, и продолжала сыпаться мелкая крошка.

– Лучше это не трогать, – сказала Рада. – Еще не хватало, чтобы всю темницу завалило.

– Видимо, это не первый здесь обвал, – кивнул Алексей на большую груду камней, закрывавших часть дальней стены. – Видишь, там тоже что-то когда-то обвалилось.

Рада ходила из угла в угол, вздевала руку с зажатым мобильником кверху, пытаясь поймать сигнал. Все было тщетно.

– Не растрачивай силы, Рада, – посоветовал он.

– А что толку их беречь? Здесь нет ни воды, ни нормального света, ни выхода. Как долго мы тут протянем, учитывая, что никто не знает, где мы. И не факт, что узнает.

– Полно, Рада, – улыбнулся Алексей, но улыбка у него получилась не такая веселая, какой она была всегда. – Не будь пессимисткой.

– Я рационалистка. А вот ты, смотрю, буквально пышешь оптимизмом.

– Ну… Может, у нас нет воды, еды и естественного света, но зато у нас есть воздух…

Мысль о воздухе, кажется, подкинула Алексею какую-то идею, потому что теперь он улыбнулся гораздо более радостно, подмигнул Раде и начал постукивать себя по карманам. Через мгновение он извлек из одного из них спичечный коробок.

– Спички? – удивилась Рада. – Зачем?

– Помнишь, как мы остались в полной темноте в подземном кабинете? – усмехнулся он. – Я решил обезопасить нас на следующий раз. Если погаснут все фонари и отключатся мобильники, то спички никогда не подведут.

Он чиркнул одной, и язычок пламени осветил его лицо. Рада вдруг подумала, что даже несмотря на спутанные и слипшиеся от крови волосы, несмотря на усталость и черные круги под глазами, Иволгин все равно был чертовски симпатичным мужчиной.

– Зачем тебе спички, если у нас работает фонарь и все еще пашет сотовый? – Она помахала телефоном перед лицом Алексея. – Полный заряд, как видишь.

– Спички не для освещения, милая Рада.

– А зачем?

– Вот сейчас и посмотрим.

Медленно двигаясь вдоль стены, Алексей начал водить горящей спичкой, наблюдая за тем, как колеблется пламя. Через несколько секунд он остановился возле груды камней в дальнем углу их темницы.

Сначала он повел спичкой наверх, а когда она потухла, Алексей зажег другую и повел ею вниз. Маленький огонек резко потянуло в сторону камней.

– Тяга! – воскликнула Рада.

Они стали аккуратно убирать камни один за другим. Рада помогала, хотя руки ее дрожали. Отвалив один камень покрупнее, они увидели открывшийся зев небольшого лаза.

– Вряд ли стоит разбирать этот завал дальше, – сказала Рада. – Это просто трещина, в которую и мышь не проскочит.

– Зато воздух просачивается без проблем.

Алексей опустился на четвереньки и посветил в дыру.

– Там пустота, – удивленно сказал он.

– Смотри! – Рада указала на тонкую линию, по которой будто соединялись камни и…

– Плоский камень, закрывающий что?

Алексей со всей силы толкнул этот плоский камень, и он откатился внутрь лаза, ударился в темноте о стену и открыл взору молодых людей отверстие уже гораздо больших размеров.

– Это проход! – обрадовалась Рада, но тут же сникла. – А вдруг тупик? Вдруг там дальше, если мы сунемся, нас завалит?

– Ты чувствуешь, как оттуда несет сыростью и холодным воздухом? Я уверен, что там выход.

– Откуда столько уверенности, Иволгин?

– А что ты предлагаешь? Сидеть здесь и ждать у моря погоды?

Спорить дальше они не стали. Алексей первым проскользнул в низкий лаз, а Рада последовала за ним.

Сначала они перемещались на корточках, но постепенно потолок поднимался, и Рада с Алексеем смогли встать в полный рост.

От сырости внутри узкого прохода камень был осклизлым, пахло плесенью и чем-то затхлым.

Лаз казался бесконечным, но ребята уверенно шли вперед. Настроение у обоих поднялось, потому что оба ощущали, как пол под ногами постепенно становится не прямым, а поднимается вверх.

Тем не менее коридор, вырубленный между скалами все не кончался, и когда Раде начали приходить нехорошие мысли о том, что зря они полезли сюда, когда душу стал сковывать удушающий страх, когда паника схватила ее за горло, Алексей вдруг остановился, и Рада врезалась в его спину.

Она уже собиралась было спросить, почему он замер, как увидела, что луч фонаря осветил дверь.

– Слава тебе господи! – выдохнула Рада.

Дверь была небольшой, от силы метр в высоту, старой, деревянной, покрытой паутиной и слизью, образовавшейся из-за влажности. Ни замка, ни ручки на двери не наблюдалось.

Не задумываясь ни на секунду, Алексей с силой долбанул по двери ногой, и она распахнулась. Старые доски от удара треснули и с глухим стуком шлепнулись на пол.

Рада с Алексеем оказались в крошечной комнатке, заставленной прогнившими досками и ритуальными предметами.

– Похоже, мы в склепе, – пробормотал Алексей.

– Ты прав, – кивнула Рада. – Видимо, это помещение под склепом, где хранилась похоронная утварь.

Несколько каменных ступенек привели их к другой двери, которая, к счастью, оказалась не заперта.

Склеп был большим. Высокий сводчатый потолок прятался в темноте. В свете фонарика виднелась стена с именными табличками, за которыми скрывались гробы с останками Хворостиных. Посреди усыпальницы на каменных постаментах в ряд стояло четыре гроба.

Закончив беглый осмотр, Алексей направился к двери, но тут же чертыхнулся, потому что двери как таковой не было.

– Замуровано и снаружи, и изнутри.

– Неужели никак нельзя открыть эту дверь?

– Кто-то выложил тут целую каменную стену. Сама посмотри.

Теперь и Рада видела, что путь наружу отрезан.

Прежде чем она успела спросить, что же им делать, в ее руке взорвался входящим звонком мобильный телефон.

– Слава тебе господи! – хором проговорили они.

Звонила Даша. Они с Данилой приехали в усадьбу, но не обнаружили в ней ни Рады, ни Алексея.

– Мы начали искать, – говорила Даша, – но вас нигде не было. Потом Данила увидел тайный проход за книжными шкафами. Мы пошли туда, спустились вниз, но и там вас не было.

– А дверь? Вы, что же, не увидели дверь?

– Какую еще дверь?

По сбивчивому рассказу Даши Рада поняла, что, как она и опасалась, каменная дверь, обнаруженная ими за картиной, закрылась, когда они оказались внутри, но поразило ее другое – портрет княжны Елены не стоял на полу, где они его оставили, а висел на стене.

Рада решила, что все остальные подробности они выяснят потом, а пока рассказала Даше, где они и что их нужно поскорее отсюда вызволить.

– Все-таки будем ломать склеп, – хмыкнул Алексей, когда Рада повесила трубку.

– Придется, – улыбнулась Рада, – но теперь мне совершенно все равно. Я хочу лишь поскорее вдохнуть свежего воздуха.

Она сделала шаг к Алексею и уткнулась лбом в его плечо. Он чмокнул ее в макушку и сказал:

– Я же обещал, что все закончится хорошо.

– Мы пока что еще не вышли отсюда.

– Тогда давай осмотримся, – предложил он, – пока ждем Данилу с инструментами.

Фонариком Алексей посветил на гробы. На всех значилось имя и даты рождения и смерти. Лишь на одном гробу, что стоял в центре, не было никаких надписей.

– Странно, – пробормотала Рада.

Она обошла гроб вокруг и вдруг заметила небольшую замочную скважину.

– Лёш, смотри.

Алексей взглянул на находку, потом выудил из кармана второй ключ, украшенный резным орнаментом, и вставил его.

Ключ провернулся без проблем, в гробу раздался треск и скрежет, словно открылся какой-то замок.

– Мы же не будем его открывать? – пробормотала Рада.

– Будем, конечно. Забыла, что я археолог? Кто, если не я, должен открыть древний саркофаг Тутанхамона.

– Мы не в Египте, Иволгин, – фыркнула Рада.

Алексей тем временем отодвинул крышку гроба, а потом аккуратно снял ее, отставил в сторону, привалив к соседнему гробу.

Рада в ужасе отпрянула.

Фонарь выхватил женскую истлевшую фигуру. На ней было простое платье, какие носили женщины века два назад.

Скелет был связан по рукам и ногам, а череп оскалился в предсмертном крике.

– Боже мой! Ее похоронили живой! – пробормотала Рада.

Алексей осторожно вытянул из гроба кусок голубой ленты.

– Это княжна Елена. – Рада сама не заметила, как ее глаза наполнились слезами.

Ей так было жаль эту юную девушку, о смерти которой ходило так много легенд, но ни одна из них не оказалась правдивой. Кто же мог знать, что ее заживо закроют в гробу и замуруют в семейном склепе?

– Это не Елена, – вдруг сказал Алексей и указал Раде на внутреннюю сторону крышки гроба.

Там было выцарапано имя – «Дарья».

Князь Хворостин замер, глядя на Дашку, словно пытаясь пронзить ее взглядом насквозь. Сначала его лицо сделалось растерянным, а потом исказилось от ярости. Он схватил девушку, потянул вверх, заставляя встать, а потом встряхнул за плечи.

– Где она?! – заревел он, тряся ее. – Где адово отродье?

– Не знаю, Павел Андреевич. Ей-богу не знаю!

Князь сжал ее горло и впечатал девушку в стену. Дашка задыхалась, хватая ртом воздух. Ее ноги едва касались пола.

– А ну говори! Где Ленка?

– Не… не знаю… – выдавила Даша из себя. – Я ей чаю принесла, а она меня огрела чем-то и сбежала.

– Сбежала? Как сбежала? Когда?

Глаза князя бешено забегали из стороны в сторону. Он терял последние остатки рассудка, но все же недостаточно его лишился, чтобы не понять:

– Как могла ты прийти, если я дверь запер, а тебе ключа не давал? А ну говори! Говори!

Он размахнулся и с силой ударил Дашку по лицу. Голова ее мотнулась и шарахнулась об стену. Девушка от боли потеряла сознание и обмякла, но князь этого даже не заметил, все тряс и тряс ее, требуя рассказать, где спряталась Елена.

– Лгунья! – взревел он наконец и швырнул Дашкино безвольное тело на пол. – Вы все лжете мне! Все! Все против меня! Как тогда… как тогда… как тогда…

Он обернулся, будто услышал что-то из соседнего каменного мешка, а потом взревел:

– Митрофан! Антошка! Сюда! Сюда!

Верные слуги, услышав крики, прибежали на зов князя. Увидев распростертую на полу Дашку, один из них кинулся было к ней, но князь махнул рукой:

– Не тронь! Связать ее! Да покамест запереть…

– Где запереть-то, Павел Андреич? – спросил Митрофан, верный княжий прихвостень, который не первый раз выполнял необычные, а порой и страшные поручения князя. – Здесь?

– Здесь?

Князь Хворостин нахмурился. Снова ему показалось, словно кто-то хохочет над ним, издевается… Это все она. Она!

– Какой здесь? Голова твоя тупоумная. Ленка сбежала! Только как сбежала? Куда делась-то?

Князь ринулся в узкий коридорчик, что соединял две темницы, но ничего не обнаружив, кроме давнишнего скелета, вернулся в первое помещение.

– В склеп ее волоките! Да так, чтобы не видел никто. Хотя кто ж увидит – ночь. – Глаза князя снова сделались совершенно безумными, и он заорал: – Пусть в склепе посидит. Только свяжите как следует!

– Ваше сиятельство… – начал было Антошка, но князь зыркнул на него так, что он тут же проглотил язык.

– Быстро! – рявкнул князь. – И седлайте мне коня. Она не уйдет отсюда. Не уйдет! Сонька проклятая не ушла от Левона, и Ленка не сбежит от мя.

Солнечные лучи пробивались сквозь ажурную листву деревьев, окрашивая все вокруг в теплые оттенки осени. Воздух был свежим, пахнущим землей, опадающими листьями и чем-то неуловимо старым, словно само время здесь замедлилось.

На деревенском кладбище собралась небольшая группа людей. Погода для похорон была самой благоприятной: ни дождя, ни ветра, ни холода.

Рядом стояло два гроба: один богатый, с резными украшениями по краям, с позолоченными ручками, другой – попроще.

– Вот так все и закончится, – тихо произнесла Рада, стоя рядом с Алексеем.

Две могилы выкопали рядом. Одну для княгини Хворостиной, матери Елены, которая больше двухсот лет не могла найти упокоения. Вторая предназначалась для Дарьи Кругловой, тоже умершей жуткой смертью.

Останки обеих женщин забирали в исследовательскую лабораторию, где удалось взять образцы ДНК и убедиться, что девушка, которую обнаружили связанной в гробу, действительно находится в родстве с ныне живущими представителями семьи Кругловых. Определить, являлся ли скелет, найденный в подземелье, кем-то из рода Хворостиных, не представлялось возможным.

– Однако, в будущем, если вы найдете потомков ее детей, то можно будет установить родство, – сказали Алексею в лаборатории.

Впрочем, все это было формальностью. Они с Радой прекрасно знали, кого они нашли и кого собирались предать земле, чтобы их души спустя столько веков наконец-то обрели покой.

– Все же мне ее очень жаль, – кивнула Рада на гроб Дарьи. – Простая девка, из крепостных, пожертвовала собой, чтобы спасти княжну Елену.

– Думаешь, она пожалела?

– Кто бы не пожалел, когда оказался заживо заколоченным в гроб? – вздохнула Рада. – Жаль, что никто никогда не узнает всей правды о том, как все было на самом деле.

– А как же твои сны? Тебе ведь приснилось, как Дашка прибежала в темницу к Елене и вызволила ее.

Сон этот Рада и правда увидела на следующую ночь после того, как они с Алексеем благополучно выбрались из подземелья.

– Кто поверит снам и воспримет их, как истину, Лёш?

– Я! – улыбнулся он.

– Только ты, – улыбнулась в ответ Рада.

– А помнишь ту записку, что ты нашла в архиве вместе с обрывком синей ленты?

– Помню. – Рада посмотрела на Алексея непонимающе.

– Я все думал, как человек, ее написавший, узнал о том, что было в склепе, если в него никто не входил все эти столетия.

– Думаешь, ему это привиделось?

– Вспомни, что он написал: «…то, что я увидел, не поддается никакому рациональному объяснению. Если это правда, то страшнее ничего не может быть… Склеп, нужно во что бы то ни стало попасть в склеп и убедиться…»

Раду пробрал мороз, и она поежилась.

– А как же лента?

– Ну, может, ленту он нашел где-то или просто купил похожую на ту, что была ему в видении, – предположил Алексей.

– А может, он видел портрет, – вздохнула Рада, – но так и не смог открыть темницу за ним и тайный ход в усыпальницу…

После похорон все стали расходиться. Рада с Алексеем подошли попрощаться с Иваном Петровичем и Дашей. Данила тоже был здесь. Правда, он Чёрное покидать не собирался, заявив Алексею, что у него здесь «личное» дело.

– Не рановато для личных дел? – рассмеялся Алексей.

– В самый раз, – пожал ему руку Данила.

Пожелав всего хорошего Кругловым и Даниле, Рада с Алексеем подошли к Ирине Васильевне Темниковой, которая тоже присутствовала на похоронах.

– Поедете смотреть дом? – спросила Рада.

– Нет, – помотала та головой.

– Там теперь совсем тихо: все призраки нашли свой покой, – улыбнулся Алексей.

– И все равно нет. Как вспомню те жуткие сны и плач по ночам, так до сих пор волосы дыбом становятся.

– Значит, вы не будете жить там? – спросила Рада.

– И восстанавливать усадьбу не буду, – подтвердила Темникова.

– Тогда что же вы собираетесь сделать с имением? – спросил Алексей.

– Продам, – уверенно ответила она. – Пусть найдется тот, кто сможет его понять и примириться со всем, что творили здесь сумасшедшие Хворостины. А может быть, и восстановит здание.

Рада с сожалением посмотрела в сторону усадьбы. Дома отсюда видно не было, но она слишком хорошо теперь его знала и могла мысленно восстановить очертания большого каменного крыльца, пристройки, величественных окон первого этажа. После того происшествия в подземелье они с Алексеем провели здесь долгие дни, разбирая найденную документацию в архивах Хворостиных и пытаясь сложить все пазлы в своей истории. Раде было жаль, что такое старинное, такое красивое место так и не будет восстановлено и останется и дальше увядать.

Через несколько минут Рада и Алексей остались вдвоем. Они шли вдоль заброшенного участка кладбища, где из земли торчали старые надгробия и кресты, где росли старые березы да высокая трава.

– Знаешь, – начала Рада, – я кое-что нашла в архивах. Про Щетининых.

Алексей повернул к ней голову:

– Что именно?

– Ну, мне было очень интересно, когда эти два рода соединились. Если не через Елену, то значит, позже…

– Значит, ты полезла раскапывать семейное древо?

– Два семейных древа, – кивнула Рада. – И обнаружила, что у князя Хворостина, того самого, который сгноил первую жену, мать Елены, в темнице, были еще дети. В общем-то, это было понятно и из списка имен в семейной Библии, которую мы нашли здесь, в доме.

– И что же ты нашла?

– В одна тысяча семьсот девяносто пятом году Наталья Хворостина вышла замуж за Дмитрия Щетинина. Того самого, которого хотели сосватать Елене.

Алексей присвистнул:

– Правда?

– Зачем бы мне такое придумывать? – возмутилась Рада. – Видно, князю Хворостину очень хотелось породниться с Щетиниными. Не сосватал одну дочку, так отдал Щетинину вторую.

– Выдал дочь за старого пердуна, – хмыкнул Алексей.

– Можно и так выразиться. Наталье на момент свадьбы было двадцать, а вот Дмитрию чуть за сорок. Князь Павел Андреевич Хворостин скончался в том же году от удара. Имение перешло к его сыну Павлу. Это была прямая ветвь рода, которая угасла во время революции. А вот Щетинины сумели покинуть Россию и эмигрировать в Европу.

Алексей задумчиво посмотрел вдаль.

– Как интересно переплетаются людские жизни…

– Знаешь, я ведь еще кое-что нашла в архивах. – Рада посмотрела на него горящими глазами.

– Рассказывай, не томи, – засмеялся он.

– Я провела три месяца в архивах почти безвылазно. Как ты говоришь, полезла копаться в пыльных бумажках, но ни разу не пожалела. Я понимала, что найти Елену будет сложно, а вот Алексея Гаврилова…

– Еще сложнее.

– Да, но была одна зацепка. Он ведь был вольным человеком. Кузнецом, причем очень умелым кузнецом. И я подумала: должна ведь быть какая-то информация, при условии, конечно, что они с Еленой выжили…

– И что ты нашла?

– Кое-что невероятно интересное. В тысяча семьсот девяносто шестом году некто Алексей Гаврилов, кузнец, родом со Смоленщины, получил благодарность от самого императора Павла I за работы по изготовлению уникальных кованных бронзовых часов для его второй жены, императрицы Марии Федоровны. Более того, я нашла дарственную. Императрица пожаловала Алексею Гаврилову и его жене подмосковное имение, в котором они и стали жить большим и дружным семейством.

– А жену звали…

– Елена, Лёш, Елена.

Он остановился и с удивлением посмотрел на Раду.

– Думаешь, это они?

– Вряд ли в те годы было два умелых вольноотпущенных кузнеца, носивших одно и то же имя, – весомо заметила Рада.

– Значит, все это ты узнала из архивов?

– Ага, из бумажек, которые ты так презираешь, – растянулась Рада в улыбке.

– Ненавижу архивы, – сказал Алексей.

– Почему?

– Потому что ты три месяца от меня пряталась, Рада.

– А ты что, меня искал? – Она опустила глаза.

– Искал и звонил, но кое-кто не брал трубку.

– Ну… Я потеряла счет времени. Углубилась в историю…

Рада покраснела и, не смея поднять глаз на Алексея, медленно пошла дальше.

Они молча вышли с кладбища и, пройдя еще несколько сотен метров, оказались у склепа.

– Как ты думаешь, кто пытался нас завалить камнями в подземелье? – спросила она, чтобы не молчать.

– Скорее всего, это был дух князя Хворостина. Он так и не смог отпустить свою дочь. Думаю, он и после смерти был немного чокнутым.

– Мы упокоили мать Елены, – сказала Рада. – И Софья, думаю, тоже больше не появится в этих местах. А что насчет князя?

– Не уверен, – ответил Алексей. – Возможно, его душа до сих пор не нашла покоя. А может, наоборот, после того как мы раскопали его грехи, он канул в Лету.

– Наверное, ты прав. Но я рада, что мы это сделали. Узнали все до самого конца.

Они вышли к липовой аллее и остановились у машин, готовясь уезжать.

– И что теперь? – спросил Алексей, улыбаясь. – Госпожа историк, какие планы на ближайшее будущее?

– Мне предложили реставрировать старинную усадьбу в Подмосковье, – ответила Рада. – Думаю, возьмусь за эту работу.

Алексей приподнял бровь:

– В Подмосковье?

– Да.

– Предложили?

– Ну… Отчасти я сама себя предложила, – призналась Рада.

– Значит, я правильно понял. Та самая усадьба, подаренная императрицей?

– Та самая, – кивнула Рада и посмотрела на Алексея.

Алексей рассмеялся:

– Что ж, встретимся там.

– Ты издеваешься? – фыркнула Рада удивленно.

– Ничуть! – заявил он и вдруг притянул ее к себе. – Там наверняка тоже найдется пара скелетов в шкафу. А кто, как не археолог, должен заниматься древними останками?

– Ты невыносим, – покачала головой Рада.

– Рад стараться, госпожа историк.

Рада улыбнулась и, не отстраняясь, положила голову ему на плечо.

– Мне пора, – прошептала Рада через несколько минут.

– И мне тоже, – кивнул он, выпуская Раду из объятий. – Когда я позвоню тебе следующий раз, возьми, пожалуйста, трубку.

– Ну… Если не возьму, ты знаешь, где меня искать.

– До встречи, Рада.

– Не гони на дороге, Лёш.

Когда Рада отъезжала от усадьбы, ей показалось, что в комнате на верхнем этаже вспыхнул огонек свечи. Она знала, что это всего лишь мираж, ведь Елены в этом доме не было.

Огонек просто напоминал, что история закончилась, но память о ней осталась.