Очерк о нескольких эпизодах боевого пути участника Великой Отечественной войны, ветерана НКВД, полковника Ивана Воробьева.
1.0 — распознавание, верстка, спелл-чек, обложка — Isais.
— Красноармеец Воробьев!
Шаг, толчок палкой, еще шаг, еще толчок, голова наклонена, мороз и встречный ветер на косогоре превращают лицо в снежную маску.
— Красноармеец Воробьев!
Иван оттолкнулся палками и, согнув колени, покатился по склону лощинки, тихо радуясь тому, что можно хоть на несколько секунд расслабить руки и прервать битву со снежной целиной.
— Красноармеец Воробьев! Стойте!!
На плечо упала чья-то рука. Иван повернулся. Рядом стоял взводный, лейтенант Арбузов.
— Все, смена, боец, и так восемь километров лыжню бил.
Иван несколько мгновений, еще не соображая, пялился на взводного и наконец, облегченно выдохнув, сделал шаг в сторону, пропуская бойцов. Лейтенант несколько мгновений настороженно вглядывался в его лицо, но Иван успокаивающе махнул рукой. «Все нормально, мол, командир. Чуток передохну и догоню».
Он постоял еще пару минут, а затем легко покатил по набитой лыжне, заслоненный от пронизывающего ветра спинами товарищей. На смену одной мысли: «Не упасть», пришли воспоминания.
Все случилось около месяца назад.
— Эй, Иван, тебя в штаб вызывают. — Невысокий солдатик, еще издали прокричавший это, ловко перемахнул через спинку лавочки у курилки. Он приземлился на крашеные доски, нарочито лихим жестом выхватил из-за уха любовно свернутую самокрутку и только тогда язвительно добавил: — Так, глядишь, скоро совсем штабным заделаешься, тогда к тебе на кривой кобыле не подъедешь.
Высокий, крепкий красноармеец в уже обмятой по фигуре длиннополой гимнастерке встал. Он быстрым, но каким-то демонстративно неторопливым движением, которое так отличает старослужащего солдата, успевающего с этакой показной ленцой за то же время сделать гораздо больше, чем запыхавшийся и мельтешащий первогодок, расправил складки гимнастерки под широким кожаным ремнем и только тогда ответил:
— А тебя, Заволуйко, кроме кухни никуда и допускать нельзя. А то еще патроны с салом перепутаешь. Чем тогда стрелять будем?
Солдаты, набившиеся в курилку, грохнули. А тот, кого назвали Иваном, остановился у банки с ваксой, стоящей у выхода из курилки, пару раз мазанул щеткой по и так сиявшим на скупом осеннем солнышке сапогам и двинулся в сторону штаба.
Вызов его не удивил. За время службы он стал неплохим спортсменом. И потому его то и дело включали в разные сборные полка — то по стрельбе, то по лыжам, то по гимнастике. Скорее всего и сейчас предстояли какие-то соревнования.
Спустя пятнадцать минут он вышел из штаба ошеломленным. Поставленная задача поразила своей грандиозностью. Лыжный кросс имени Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко. Батальон лучших лыжников, набранный со всех войск НКВД Московского военного округа, должен был совершить лыжный пробег по маршруту Москва — Ленинград.
На лыжах Иван бегал хорошо, но Ленинград… Туда на поезде ехать устанешь, а тут на лыжах…
Спустя неделю начались тренировки. Из бойцов, набранных из ОМСДОНа, кремлевского полка, других частей и соединений, сколачивали полноценные взводы и роты. Бойцы осваивали новые диковинные крепления, позволяющие бегать на лыжах в легких ботинках, а не в привычных валенках, изучали новое оружие — только поступившие на вооружение пистолеты-пулеметы ППД.
Наконец настал день выхода. После короткого митинга командир батальона капитан Гагаркин дал команду: «Вперед», и они тронулись. Маршрут был рассчитан на две недели. С двумя дневками для отдыха. Так что в самом начале декабря отряд должен был быть в Ленинграде.
…Иван снова оттолкнулся палками и покатился с горы в плотной колонне лыжников.
К вечеру они вышли к небольшому, заснеженному полустанку. На путях, дымя трубой, стоял под парами мощный паровоз с двумя десятками товарных вагонов. Вдоль них неторопливо прохаживался красноармеец в полушубке. Приткнутый штык тускло поблескивал в последних отблесках уходящего дня. Воинский эшелон. Правда, непонятно, что заставило его остановиться в такой глуши. Воинские эшелоны обычно литерные и до места назначения идут без остановок, везде получая зеленую улицу. Впрочем, какое им до этого дело.
Сейчас закончится переход, завтра день отдыха, а там последний бросок на Ленинград.
Окошки приземистого станционного здания уже отбрасывали желтые отблески на серо-голубой снег.
— Сто-о-ой! — прокатилось по колонне.
Около станционного здания возникло какое-то движение, забегали люди. Спустя двадцать минут новая команда:
— Снять лыжи! Строиться повзводно!
Иван почувствовал раздражение. Снова какой-то митинг. Отдохнуть бы после дневного перехода, поесть горяченького, а тут комиссарам вздумалось поагитировать.
Построились быстро. Но отдавший команду комбат как зашел в здание станции, так и не появлялся.
Холод, не чувствовавшийся на бегу, теперь стал донимать, покусывать ноги сквозь ботинки. Бойцы потихоньку переговаривались, где-то на фланге над строем уже поднимался дымок папиросы.
Наконец, путаясь в полах шинели, вышел комбат и встал перед строем с большим пакетом в руках.
— Товарищи красноармейцы! — Капитан начал тихим и как бы сдавленным голосом, и строй застыл, вслушиваясь в слова комбата. — Вчера, тридцатого ноября 1939 года. Советский Союз вступил в войну с Финляндией. Финские империалисты…
Следом за командиром выступил комиссар. До Ивана долетали только отдельные слова: «Мы, бойцы отдельного лыжного батальона… Все как один, добровольно… На защиту нашей социалистической Родины… До последней капли крови…»
Батальон бросили на Ухтинское направление.
Из эшелона выгрузились в чистом поле. К фронту двинулись пешком, с лыжами на плечах. Навстречу сплошным потоком шли раненые. Кто брел сам, поддерживая обмотанных бинтами товарищей, кого везли в санитарных фургонах или подводах. Один, с забинтованной головой, перевесившись через борт грузовика, с надрывом закричал:
— Ой, братки, на убой гонют! На убой, милаи!..
Вскоре на обочинах появились остовы сгоревших танков, бронемашин, грузовиков. На коротких привалах встречавшиеся раненые рассказывали страшные истории о заминированных дорогах, сидящих на деревьях «кукушках».
Первый бой начался неожиданно. Где-то впереди вспыхнула яростная перестрелка.
Иван скинул с плеча лыжи и настороженно прислушался.
Яростная стрельба то стихала, то разгоралась с новой силой. Некоторое время батальон просто стоял на месте, только офицеры собрались кружком около комбата.
Но вот один взвод, скинув лыжи на обочину, рысью бросился вперед, беря автоматы на изготовку, а вдоль колонны протяжно раздалось:
— Батальон! На лыжи, становись!
У Ивана сердце екнуло, вот оно, началось. Он торопливо надвинул крепления, от нетерпения притопнул лыжами, проверяя ладно ли держат.
Сзади кто-то с дрожью в голосе прошептал:
— Куды прем? Там жа мины.
Взводный услышал, но не стал стыдить, а пояснил:
— Мы же на лыжах, дурья башка. Лыжа длинная, вес на всю идет, мина и не сработает.
Спустя пять минут батальон был готов. Капитан Гагаркин, покусывая губу, короткими рублеными фразами отдал боевой приказ и махнул рукой:
— Вперед, орлы!
И они пошли.
Скатившись с откоса дороги и перемахнув через кювет, роты двинулись к лесу, на ходу разворачиваясь в цепь. Стрельба усилилась. Гулко застучали пулеметы. Основной огонь вели свои, с дороги. Вот только толку от него было немного. А попасть под шальную пулю можно было запросто. В этот момент на левом фланге знакомым, тарахтящим звуком застучали ППД.
Иван, настороженно вглядываясь в заросли, прибавил ходу, стараясь не отстать от взводного. Через мгновение автоматы ударили и справа и слева. А когда в обледенелой и засыпанной снегом кроне высокой одиноко стоящей сосны что-то мелькнуло, Иван вскинул свой пистолет-пулемет и, почти не целясь, резанул длинной тяжелой очередью.
Бой был коротким, но жестоким. Когда все закончилось, Иван остановился и, зачерпнув ладонью горсть снега, утер лицо, покрытое испариной. Руки дрожали, а сердце, казалось, готово было выскочить из груди. Но это все чепуха. Главное — они победили, и… он жив.
Белофинны, устроившие засаду у поворота дороги, основательно подготовились к бою. Окопчики из ледяных блоков, для маскировки присыпанные свежим снегом, станковые пулеметы на салазках… Но атаки с тыла они не ожидали. Позиция оказалась усеянной трупами в белых маскхалатах, надетых поверх теплых серо-зеленых мундиров. Несколько «кукушек» безжизненно повисло на ремнях, так и оставшись пристегнутыми к стволам деревьев. Бойцы бродили между окопчиков, разглядывая теплые меховые сапоги и тяжеленные финские пистолеты-пулеметы «Суоми».
Это был первый бой лыжного батальона. С его появлением финские летучие лыжные отряды попритихли. Потом были другие бои. Лыжные переходы и ночевки на снегу в жуткий мороз, когда промерзшую буханку хлеба не разрубишь и саперной лопаткой. Короткие отчаянные схватки с белофиннами, когда одна волна лыжников летела навстречу другой со склонов соседних сопок, поливая все перед собой огнем, и главным было не остановиться, не упасть.
Иван Воробьев выжил в этом белом аду. И получил свою первую медаль и первую рану.
— Ну что ж, товарищ младший лейтенант, очень рад.
Командир 371-й стрелковой дивизии свернул листок с предписанием и, поправив наброшенную на плечи шинель, потер усталое лицо. А затем неожиданно перешел на «ты».
— Знаешь, младший лейтенант, я тебя вот о чем попрошу — наведи мне порядок на переднем крае. Фрицы вконец обнаглели. На виду песни горланят, «Москва моя», представляешь? Или перелезут через бруствер, снимут штаны, выставят задницу и гадят. А в шестой роте вообще… повадились к нам по воду ходить. Бойцы у берега прорубь сделали, вот они туда и шастают. — Он замолчал, снова потер ладонью лицо и закончил: — Сделаешь?
— Есть, товарищ полковник, сделаем.
— Вот и хорошо, приступай, — закончил командир и махнул рукой, показывая, что младший лейтенант Воробьев, прибывший с командой снайперов в его дивизию на боевую стажировку, может быть свободен.
Иван козырнул и вышел из комнаты.
Штаб располагался в чудом уцелевшем двухэтажном доме.
Его снайперы столпились у угла и нервно курили. Они прибыли в Зубцов, провинциальный городишко, раскинувшийся на берегу небольшой, по-русски несуетливой речки Вазузы, утром. Позади были месяцы боевой учебы, освоения новой воинской специальности снайпера. Новой для всех: и для бойцов, призванных лишь с началом войны, и для командира, успевшего уже понюхать пороху в финскую кампанию и потому пользовавшегося среди солдат непререкаемым авторитетом.
А прошло уже полгода Отечественной. С ее началом Иван Воробьев был направлен в оперативный батальон охраны Малоярославецкого сектора Московской зоны на должность старшины роты. В октябре часть переименовали в отдельный 239-й стрелковый батальон 23-й стрелковой бригады войск НКВД. Время было тяжелое. Немцы напирали, и воинам-чекистам, вместо охраны тыла действующей армии, коммуникаций и борьбы с диверсантами, то и дело приходилось затыкать дыры в линии фронта.
Когда в начале декабря 1941 года немцы предприняли последнюю попытку прорвать оборону наших войск на юго-западном направлении, батальон оказался единственным подразделением на пути глубоко вклинившихся немецких частей.
После нескольких дней ожесточенных боев, не раз переходивших в рукопашную, ему удалось задержать продвижение гитлеровцев в районе деревень Юшково и Бурцево.
Комбат, КП которого был у самой передовой, охрип, ругаясь с командованием, выпрашивая подкрепление и упрашивая ротных держать позиции.
Положение было критическим. Немцы отчаянно рвались вперед, стремясь во что бы то ни стало захватить железнодорожные станции Голицино и Апрелевка. А если не отбросить прорвавшиеся части, то потеря этих стратегически важных пунктов становилась делом уже даже не дней, а часов.
Тогда решением командующего фронтом сюда был переброшен последний резерв — танковый отряд Западного фронта.
Собранный с бору по сосенке, он являл собой жалкое зрелище. Устаревшие БТ и легкие Т-27 были уязвимы и со своими бензиновыми моторами горели как спички.
И все же с их подходом у огрызавшегося батальона появилась пусть и призрачная, но хоть какая-то надежда на успех атаки.
Замкомбата старший лейтенант Захаров вызвал к себе старшину Воробьева. Освободил стол в блиндаже, разложил карту.
— Садись, старшина, давай вместе подумаем. Атаковать в лоб, сам видишь, бесполезно. Перед деревней широкое поле, а на окраине пулеметные огневые точки. Пока добежим, половину людей положим. Но выбить немцев из Юшкова надо. — Он сделал паузу и, обхватив старшину за широкие плечи, доверительно наклонил к нему голову.
— Есть у меня одна задумка. Посадить людей на танки и… вперед. Танки проскочат поле, а на окраине вы десантируетесь и в рукопашную, чтобы не дать немцам открыть огонь по батальону. А мы сразу вслед за вами.
Иван задумался. Ясно, что не советоваться его позвали. И приказывать прямо офицер не хотел. Оба понимали, что, пока батальон доберется до окраины Юшкова, от десанта может ничего не остаться.
— Есть, товарищ старший лейтенант! Сделаем!
Тот кивнул и молча стиснул старшине руку, как бы желая удачи и… прощаясь.
Десант продержался до подхода своих. Когда на окраину ворвались бойцы батальона, Иван тяжело привалился к выщербленному пулями углу амбара. Перед ним, в паре шагов, раскинув руки, валялся мертвый немец, едва не доставший его, когда он лихорадочно менял опустевший магазин ППД.
После этого десанта старшине Воробьеву присвоили звание младшего лейтенанта и назначили командиром взвода станковых пулеметов.
Молодой офицер взялся за дело. Он гонял расчеты с полной выкладкой, заставлял весь состав взвода, от наводчиков до санинструктора, разбирать и собирать пулеметы с завязанными глазами. На каждой стоянке устраивал стрельбы, все больше и больше изощряясь в выборе мишеней. И вскоре его наводчики так наловчились, что могли на спор с полукилометра очередью снять бутылку.
Однажды его вызвал комбат. В кабинете кроме майора был незнакомый военный с петлицами капитана.
— Вот что, Воробьев, принято решение развернуть в войсках широкое снайперское движение. Подготовку команды снайперов мы решили доверить тебе. Командует снайперами капитан Попов из штаба бригады, Но учти, — тут комбат сделал паузу и, усмехнувшись, закончил: — от командования взводом тебя тоже никто не освобождает.
Беседа с капитаном была еще более краткой.
— У меня, младший лейтенант, еще пять таких команд по всему фронту. И командиры там, считай, сопляки. Боевого опыта кот наплакал. Поэтому работай сам. Где-то через месяц проверим твою команду.
Первые занятия показали, что умения метко стрелять для снайпера мало. Не менее важен глазомер, отличная память, физическая подготовка. А главное, что снайпера не может быть без трех основных вещей — терпения, терпения и еще раз терпения. Отсев был большим. Через месяц остались самые стойкие и упорные.
Капитан Попов поздоровался со строем новоиспеченных снайперов, огляделся и спросил:
— Зачем у вас по всему стрельбищу куски известняка раскиданы?
Иван пояснил:
— А это мишени, товарищ капитан.
— Обычных не хватает?
— Обычные не подходят. Велики больно. Надо ведь так выстрелить, чтобы пуля только чиркнула по камню. Над ним тогда белое облачко вспухает. А если просто в камень попасть — ничего.
Капитан понимающе кивнул. А потом хитро прищурился.
— А почему вы часть из них за бугры попрятали. Запас, что ль, бережете?
— Да нет, — улыбнулся Иван. — Снайперу ведь, прежде чем выстрелить, еще позицию выбрать надо, занять ее скрытно, момент поймать. Вот я и изощряюсь. Обычные мишени заместо немцев ставлю, вроде как секторы наблюдения противника обозначаю, а потом пускаю ребят.
На контрольной стрельбе так и было: крошился известняк, оборудовавших позиции снайперов было не разглядеть и за несколько метров.
Капитан кивнул головой и, протянув руку, серьезно сказал:
— Молодец, младший лейтенант, но главный экзамен у тебя впереди.
И вот они прибыли на боевую стажировку.
Первый день снайперы проторчали на передовой, рассматривая местность в оптические прицелы, намечая места будущих постов. Это была нелегкая задача. Позиция снайпера не должна быть рядом с выделяющимся на местности предметом — высоткой, отдельно стоящим деревом или кустом, сгоревшей техникой или чем-то подобным. В то же время недопустимо, чтобы ее оборудование было замечено противником. Значит, надо спрятать выкопанную землю, придумать, как подобраться к позиции, не оставляя следов. К тому же рядом с основной позицией необходимо оборудовать и несколько запасных или ложных, к которым так же должны вести скрытые подходы.
После короткого вечернего отдыха снайперы выбрались на нейтральную полосу. Ночь прошла в тяжелой работе. Бойцы аккуратно собирали землю в вещмешки и оттаскивали к траншеям. Все понимали, что комок глины, поутру обнаруженный на белом снегу, может стоить жизни.
Еще день отдыха, и наконец перед самым рассветом снайперы заняли оборудованные позиции на нейтральной полосе. Примерно до полудня на передовой все шло как обычно. А затем раздался первый выстрел…
Через неделю немцы боялись даже нос высунуть из окопов. Передвигались только ползком или бегом. И даже повара и писари вынуждены были натянуть на макушку каски. Но это не очень помогало. Каждый день еще несколько захватчиков отправлялись на тот свет. Немцы развернули отчаянную борьбу со снайперами. Но ничего не помогало. Сказывалась продуманная тактика и отличная подготовка.
На одном из участков местность оказалась не ахти. Ровное поле под снегом. И подбитый танк посредине нейтральной полосы. Иван несколько дней прикидывал, как расположить снайперские посты. Но ничего путного в голову не приходило. Если только под танком. Но этого делать было нельзя. И Иван решил рискнуть. Он две ночи сам ползал на нейтралку и выбрал такое место, что даже глазу зацепиться не за что… Вот наконец работа была закончена, и перед рассветом он занял позицию.
…Когда положил четвертого, немцы всполошились, не понимая, где залег спайпер. Прикинули, что кроме как в подбитом танке ему расположиться негде, и стали садить по нему из автоматов и пулеметов, затем заработали минометы, а после обеда подключилась и артиллерия. На каждую потерю фашисты отвечали новым огневым шквалом. Сначала танк потерял башню, потом его вовсе перевернуло и разломило на несколько частей, а к вечеру от машины ничего не осталось…
Разобрались снайперы и с прорубью. Оборудовали позицию, но у самой реки немцев бить не стали. Изучили маршруты, распределили сектора и начали класть водоносов за пару шагов до собственных траншей. Взбешенные немцы остервенело долбали минами и снарядами все мало-мальски приметные места у переднего края. Но к участку возле проруби особо не приглядывались, здраво рассудив, что если бы позиция снайперов располагалась где-то там, то водоносы не смогли бы даже дойти до реки.
Но самое вкусное блюдо Иван приготовил уже в конце. Узнав от разведчиков, что, обнаружив одиночных бойцов на нейтральной полосе, немцы высылают группы захвата, он приказал оборудовать позиции для четырех пар снайперов. А затем выслал вперед двух полковых разведчиков. Ребята имели задачу не особо скрываться. Немцы засекли их довольно быстро и тут же вышли на перехват. Огонь снайперов был внезапен и безжалостен. Фашисты стали один за другим валиться на снег. Уцелевшие очертя голову бросились к своим. А на поле боя осталось лежать четырнадцать трупов.
Провожали снайперов, завершивших стажировку, тепло. Комдив пожал руку каждому бойцу, а Ивана обнял.
— Ты давай, младший лейтенант, не особо там засиживайся. Передохнешь — и обратно. Немцев у нас для тебя хватит, так что без работы не останешься.
Спустя несколько дней после возвращения с боевой стажировки Воробьева вызвал комбат. В блиндаже его ждали капитан Попов и еще один офицер со знаками различия дивизионного комиссара. Он тепло поздоровался с ним и заговорил:
— Ну, Воробьев, навели вы шороху. И у немцев, и у нас. Мне уже дважды звонили, просили прислать вашу команду. Молодцы. Так что принято решение организовать на вашей базе центр подготовки снайперов.
Этот центр действовал до начала наступления наших войск. За время боевых стажировок снайперская команда 239-й осб младшего лейтенанта Воробьева уничтожила девятьсот семьдесят четыре гитлеровца. На личном снайперском счету самого Ивана было записано восемьдесят три фашиста. За все это время из тридцати человек личного состава снайперы потеряли только одного. За мужество и героизм двадцать три снайпера удостоились высоких правительственных наград, а лейтенант Воробьев награжден орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу».
Двое сидели, тесно прижавшись друг к другу, в крошечном окопчике передового охранения.
— Сколько времени, капитан?
Тот, к кому были обращены эти слова, зашебуршился и, накрывшись плащ-палаткой, поднес к глазам «командирские» с ярко светящимися радиевыми стрелками.
— Полчетвертого, товарищ подполковник.
На минуту в окопчике установилась тишина, потом капитан тихо прошептал:
— Наверное, прошли.
В этот момент где-то впереди раздался взрыв, следом другой, и тут же вся передовая немцев взорвалась огнем. Подполковник скрипнул зубами и выругался.
— Сглазил, черт.
Огненная вакханалия продолжалась с полчаса. Затем стрельба прекратилась. Но еще долго с той стороны доносились приглушенная немецкая речь и, время от времени, короткие, скупые очереди. Офицеры, уже добравшиеся до своей траншеи, слушали все это, нервно куря папиросу за папиросой. Наконец все стихло. Старший остервенело раздавил бычок и, глухо пробормотав: «Все, добили» — резко развернулся и, зло бросив: «Ладно, пошли», — двинулся по траншее.
Эта была уже вторая разведгруппа, которую разведка тридцать первой армии потеряла за месяц.
В землянке тускло горел светильник, сделанный из сплющенной гильзы от сорокапятки. Подполковник скинул шинель и сел за накрытый газетами стол, сцепив большие сильные руки.
— Что будем делать?
Капитан молчал. Вопрос был чисто риторическим. Готовилось большое наступление. Но нельзя наступать, не зная, что тебя ждет впереди. При подавляющем господстве в воздухе немецкой авиации рассчитывать на наши самолеты-разведчики не стоило. А сегодня провалилась вторая попытка отправить за линию фронта разведгруппу.
— Сами знаете, товарищ подполковник, разведрота только сформирована. Набрали с бору по сосенке. Боевого опыта никакого. Какие из них разведчики?
— Так учи!
Капитан насупился, но промолчал. Оба понимали, что за невыполнение задания командования армии по головке не погладят. В землянке повисла гнетущая тишина. Наконец капитан, еще сам сомневаясь, предложил:
— А если попросить помощи?
Подполковник скривил губы в усмешке.
— У Господа Бога?
— Да нет. Тут у нас на соседнем участке недавно снайперы были на стажировке. Из войск НКВД. Так они такие чудеса творили, нашим разведчикам и не снилось. Считай каждый день по нейтралке ползали, и ни один не подорвался. Как заговоренные. Да и командир их финскую прошел в особом лыжном батальоне.
Это была серьезная рекомендация. Знаменитый батальон кадровые военные помнили еще с той войны. Бойцы батальона сумели использовать против финнов их же тактику. Глубокие прорывы, дальние обходы, внезапные налеты на тылы противника. Подполковник задумался, а потом так же осторожно ответил:
— А что, стоит попробовать. Они из какого подразделения?
— 239-й отдельный батальон.
— Отлично! Это как раз в полосе нашей армии.
И они переглянулись, если и не довольно, то явно облегченно. Поскольку кроме всего прочего на этот раз возможная неудача падала уже не только на их плечи.
Спустя несколько дней подполковник рассматривал стоящего перед ним статного младшего лейтенанта.
— Ну так что, взводный, задача понятна?
— Так точно.
— Времени на подготовку операции у тебя будет мало. И мне нужен не просто язык, а офицер. Понял, именно офицер.
Спустя две недели подполковник и капитан, проводив разведгруппу Воробьева, вновь торчали в знакомом окопчике. Они просидели до самого рассвета, но все было тихо. Наконец офицеры выбрались из окопчика и ползком добрались до своей траншеи. Свалившись в нее, подполковник стянул с головы ушанку и вытер мокрую, несмотря на лютый мороз, голову. Капитан достал портсигар, раскрыл его и, протянув подполковнику, открыл рот, собираясь что-то сказать. Но не успел.
— Молчи, капитан, ради Бога молчи. Вот вернутся, тогда и поговорим, а сейчас молчи…
Разведгруппа двигалась по нейтральной полосе, утыканной минами, как еж иголками. Ползли по-пластунски, извиваясь, будто ящерицы. После нескольких оттепелей ударил мороз, сковав снег в прочный наст. Поэтому Иван надеялся, что даже если кто и проползет над миной, то ее взрыватель не сработает.
Впереди двигалась четверка группы поиска, сразу за ней группа захвата, а сзади и чуть в стороне прикрытие. Вместе с командиром вся разведгруппа насчитывала 13 человек. Чертова дюжина отчаянных парней.
Они уже проползли почти всю нейтральную полосу, когда впереди совсем рядом ударил пулемет. Все замерли. В голове младшего лейтенанта мелькнуло: «Неужели засекли?!».
Но пулемет дал несколько коротких очередей и затих. Все замерли.
Воробьев короткой командой двинул вперед поисковую группу. Спустя минуту по цепочке пришел странный доклад: «Пулеметчика нет». Иван чертыхнулся и пополз вперед.
Группа поиска взяла в кольцо отлично оборудованную пулеметную позицию, соединенную с основной траншеей широким ходом сообщения. Подползли к самому брустверу и осторожно заглянули в окоп.
У пулемета действительно никого не было. «Погреться пошел, — решил младший лейтенант, — ну что ж, устроим фрицу торжественную встречу».
Он перекинул за спину автомат и, вытащив полюбившийся еще с той войны трофейный финский нож, поудобней оперся на бруствер. В этот момент ударил пулемет. Разведчик отшатнулся. В этом было что-то нереальное. Стреляющий пулемет и… никакого пулеметчика. Наконец пулемет смолк. Иван сдвинул шапку и утер покрытое испариной лицо. Потом решительно перевалился через бруствер и съехал в окоп.
Пулемет был вморожен сошками в лед, а от спускового крючка вдоль хода сообщения тянулся шнур. Иван дал команду разведгруппе оттянуться в сторону, а сам, перерезав шнур, расположился неподалеку.
Спустя десять минут в ходу сообщения послышались шаги. Немец бежал сгорбившись, пропуская между пальцев шнур. Он то и дело останавливался и согревал пальцы. Наконец добрался до окопа. Ругнувшись, наклонился над пулеметом. Спустя минуту фриц для проверки дернул шнур, отчего пулемет выплюнул короткую очередь, и сразу немец вприпрыжку бросился назад, на ходу отчаянно потирая замерзшие руки.
Иван расслабился. Все обошлось. Но с этим любителем погреться стоило разобраться попозднее.
Через час они облазили все траншеи. Похоже, здесь стояла рота. Офицерскую землянку они обнаружили, но вот как без шума произвести захват, а потом оторваться от полутора сотен хорошо вооруженных гитлеровцев, Воробьев не представлял. И потому решил двигаться дальше.
К рассвету остановились на дневку в лесочке километрах в трех за передним краем. Недалеко виднелась небольшая деревенька. Снега насыпало столько, что нижние ветки елей пригнулись к земле и вмерзли в наст, образовав странные, почти сказочные шатры. Бойцы прорыли ходы и забрались под кроны. В такой близости от противника огонь не разведешь, поэтому хлеб и тушенку отогревали, засунув банки под ватники.
День тянулся отчаянно долго. Казалось, что природа сыграла какую-то странную шутку и сделала его длиннее ночи. Наконец солнце скрылось за кронами и стало быстро темнеть.
Разведгруппа начала выдвижение. Воробьев решил подобраться к крайним домам деревни и узнать, где немцы. Когда до околицы оставалось около сотни шагов, от двигавшейся впереди группы поиска пришел сигнал опасности. Командир пополз вперед.
— Товарищ младший лейтенант, там что-то непонятное на околице. Пятно какое-то необычное, издали не разберешь.
Первый закон разведки: непонятное — опасно, необычное — смертельно. Иван подтянул автомат, положил на него обе рукавицы, уперся в них подбородком и напряг зрение, но как ни старался, разглядеть преграду не сумел. Он выслал вперед пару разведчиков. Когда они вернулись, на ребят было страшно смотреть.
— Командир, там… ребенок. Грудничок… Животиком на забор насажен. Давно. Заледенел весь.
Когда люди немного успокоились, Воробьев приказал двоим тихонько подобраться к крайнему дому и расспросить хозяев.
Разведчики вернулись через полчаса. Сибиряка-сержанта, старшего дозора, когда он пересказывал услышанное от жителей, трясло. Фашисты приехали в деревню позавчера утром. Солдаты пошли по домам с приказом всем жителям деревни от двенадцати до шестидесяти лет прибыть на околицу с лопатами для рытья окопов. Одна молодая женщина, недавно родившая, подошла к офицеру, держа на руках завернутого в одеяло младенца, и попросила оставить ее дома. Гитлеровец молча выслушал молодую мать, а затем внезапно шагнул вперед и, выхватив ребенка, с размаху насадил его животиком на заборный кол. Мать страшно закричала и бросилась на убийцу. Стоящий рядом автоматчик застрелил ее.
— Так будет со всяким, кто откажется работать, — перевели крестьянам слова офицера.
Убирать труп матери и ребенка запретили.
Разведчики молчали. Сержант, держа самокрутку дрожащими пальцами, прикурил и добавил:
— А немцев в деревне сейчас нет, командир.
Группа двинулась дальше.
Перед рассветом вышли к наезженной дороге. Здесь, отдохнув, и устроили засаду.
Время от времени мимо проезжали грузовики, протащился гужевой обоз. Но все это было не то. Наконец, уже на закате, у поворота показалась куцая колонна из пары мотоциклистов, легковой машины и штабного автобуса. Группы захвата и прикрытия подтянулись поближе. Когда колонна поравнялась с засадой, Иван бросил под колеса автобуса противотанковую гранату. Взрыв! Зло ударили автоматы разведчиков. Потерявшие управление мотоциклы скатились в кюветы. Иван швырнул в окно повалившегося автобуса имитационную гранату и бросился вперед вместе с группой захвата. Вновь заработали ППД. Иван упал в снег и остервенело закричал:
— Не стрелять, мать вашу… не стрелять!
Но было уже поздно. Расстрелянные фашисты сползали с сидений.
Иван расстроенно сел на снег.
— Что ж вы, ребята?..
Кто-то глухо произнес:
— Прости, командир, не удержались.
Делать было нечего. Разведчики быстро обыскали убитых, забрали документы, набили два вещмешка штабными бумагами и двинулись обратно.
На следующее утро группа залегла у той же деревни. Все целы и невредимы, но настроение было подавленным. Боевая задача не выполнена. Кончались продукты. Да и немцы зашевелились. По еще не так давно сонным и заснеженным лесным дорогам носились мотоциклисты и раскатывали грузовики, набитые солдатами. Надо было срочно что-то делать. К вечеру Воробьева осенило.
На закате он собрал разведгруппу. После краткого инструктажа лица бойцов посветлели.
— Вот это дело, командир.
Они двинулись, когда появились звезды на небе. Спустя час вышли к месту своего перехода через линию фронта. После наблюдения стало ясно, что любители пострелять из пулеметов не вылезая из теплых землянок не изменили своим привычкам. И Иван дал команду действовать.
Бойцы бесшумно забрались на накат. Для больших труб приготовили по противотанковой гранате, для маленьких — по связке из четырех лимонок.
Командир с группой захвата подобрался к офицерской землянке. Повинуясь короткому жесту, вперед метнулись две хищные тени, и спустя мгновение впереди раздался еле слышный всхлип, а фигура часового, поддерживаемая сильными руками, плавно и без единого звука осела на землю. Трое разведчиков сгрудились у входа. Командир глубоко вдохнул и, распахнув дверь ударом ноги, ворвался внутрь.
В землянке горела керосиновая лампа. Прямо перед входом, за тяжелым дубовым столом сидел офицер. Он спал, положив голову на сцепленные руки. В углу дремал телефонист с примотанной бинтом к голове телефонной трубкой.
Застучали ППД. Телефонист в углу дернулся и сполз по стене. Иван одним прыжком подскочил к столу и, схватив офицера за грудки, потянул на себя. Но тут обмерзшие за несколько суток валенки заскользили по полу, и младший лейтенант почувствовал, что его затягивает под стол.
— Ах, мать твою!.. — Он поднатужился и, наподдав коленом столешницу, перекинул через себя фашиста вместе со столом.
Офицер рухнул, потеряв сознание. В этот момент раздалось несколько приглушенных взрывов. Это означало, что почти полторы сотни захватчиков закончили свой путь по русской земле. Чугунные печки сыграли роль огромных гранатных рубашек, превратив все, что находилось в землянках — нары, солдат, их оружие — буквально в ошметки.
Спустя несколько дней, когда наши войска уже перешли в наступление, в батальон прибыл корреспондент фронтовой газеты, чтобы написать о состоявшемся поиске. Для такого случая со сборного пункта для военнопленных даже привезли того самого гауптмана. Корреспондент облазил опустевшие позиции немцев, к тому времени оставшиеся в тылу наступавших войск, даже отодрал приколоченные крест-накрест доски от дверей одной из землянок. Но в нос ударил такой густой трупный запах, что заглянуть внутрь никто не решился. Похоже, немцы даже не стали выносить останки погибших. А потом попросил младшего лейтенанта для фотографии вновь перекинуть через себя офицера. Хотя бы без стола. Разведчики ему все уши прожужжали о том, как немец летел под потолком землянки, будто ласточка. Иван смущенно усмехнулся, потом подошел к гауптману, схватил его за грудки и… отступил.
— Не, не могу. Больно тяжел.
Корреспондент опешил.
— Но ведь вы же его уже… того.
— Так это тогда. А сейчас не могу.
Пришлось газете обойтись без занимательного снимка.
За этот поиск младший лейтенант Воробьев получил один из первых орденов Отечественной войны.
А война продолжалась. Иван Воробьев прошел славный путь, закончив войну в звании старшего лейтенанта. Он несколько раз прыгал с парашютом в немецкий тыл, назначался начальником объединенного почетного караула советских войск в Бухаресте, был военным советником за границей. Служил он и после войны. Но те, первые, самые трудные военные годы навсегда остались в его памяти.