В тот вечер вместо того, чтобы шлифовать свой Шеви, капеллан позвонил бывшему профессору в Школе богословия, у которого когда-то учился.

— Помните лекцию, которую вы читали двенадцать лет назад, — спросил он, — о медицинских загадках Страстей Господних?

— Конечно, — ответил профессор. — Я читаю одну и ту же лекцию каждый год.

— Что, если бы найдётся способ пронаблюдать, как это происходит? — спросил капеллан.

— Нашёлся, — поправил профессор, который также преподавал английский. — Пронаблюдать, как это происходит?

— Ну, вы понимаете, процедура и всё такое, Настоящее распятие. Сколько это будет стоить?

— С точки зрения науки или религии?

— И с той и с другой, или всё вместе, это неважно, — ответил капеллан, который начал задаваться вопросом, когда профессор собирается понять суть.

— Это было бы бесценно, — сказал профессор, — это было бы откровением. Это раз и навсегда разрешило бы споры о том, сколько времени заняло распятие, какова была фактическая причина смерти, какова была последовательность патологических изменений. Это было бы чудесно. Это стоило бы тысячи картинок, ста тысяч слов; стоило бы больше, чем все благочестивые и вульгарные…

— Нет, я имею в виду в долларах, — сказал капеллан.

Единственное, что можно делать в старости, так это убивать время. Однажды вечером мы с Джеком прошли четверть мили от дома престарелых «Конец нашего путешествия» до сетевого кафе «Хамп» в торговом центре «Стрип», а мимо проносились машины, и всем, кроме нас, было куда спешить.

Магазин был почти пуст, и пара парней-барриста о чём-то спорили. Один предлагал другому пятьдесят или даже шестьдесят долларов за то, чтобы он сделал что-нибудь скучное. Я не понял, в чём заключалось что-нибудь скучное, поэтому, когда второй парень подошёл, чтобы протереть наш стол, я спросил его об этом.

— Ему было интересно, если бы мне кто-нибудь заплатил, стал бы я считать вслух до десяти тысяч по единице, — сказал парень, теребя кольцо в носу, которое было своего рода экзотическим украшением для Гарродс Крик, штат Кентукки. — Но это слишком глупо, — добавил он. Он пересёк пустую комнату, поправляя стулья.

Я быстро провёл подсчёты карандашом на бумаге, пока Джек потягивал свой ромашковый чай. Раньше я был страховым агентом, и цифры — моя стихия.

— Полагаю, что, вероятно, мог бы сосчитать до десяти тысяч за день, — сказал я Джеку через некоторое время.

Он, конечно, поспорил по этому поводу — что-то насчёт дыр в числовой строке, но потом согласился с моей точкой зрения и продолжил вычисления дальше, обрабатывая их в уме. До того, как его уволили из-за нервного срыва, Джек был профессором математики в Университете Луисвилля.

— Ты мог бы считать до десяти миллионов в год, — объявил Джек через минуту. — А, возможно, если бы какой-нибудь человек произносил слова очень быстро, он мог бы достичь миллиарда, прежде чем умереть. Если предположить, что он начал в молодости. Если предположить, что от этого никто не отвлекал.

Я подозвал барриста с кольцом в носу и сообщил ему новости, но его мысли уже были заняты другими вещами.

— Мы скоро закрываемся, — сказал он.

— А может, мне стоит начать считать, — сообщил я Джеку, когда парень отошёл. — Я мог бы установить новый мировой рекорд. Мой собственный плевок в вечность, способ стать бессмертным.

— Давайте поищем, — сказал Джек, вытаскивая огромный сотовый телефон, который он носил в кармане брюк. Это была небрендовая модель, «Уортлберри», которую он выбрал на распродаже в «Радио Шэк» в торговом центре рядом с нашим домом престарелых. Он всё время носил его с собой, хотя никто никогда не звонил ему или мне, кроме рекламных автоматов. Наши жёны умерли, а дети переехали на побережье. Они не смогли найти интересную работу в Кентукки. У нас с Джеком были только мы друг с другом, медсестра Амара и Гектор, парень, мывший посуду и убиравший в наших комнатах.

— Поищем что? — спросил я у Джека.

— Поищем, есть ли на веб-сайте Победителей, номинация подсчитавших до наибольшего числа, — вытащив свои запачканные тяжёлые очки для чтения, он начал тыкать в крошечные кнопки на большом мобильном телефоне. — У меня есть интернет на этой хреновине, помнишь, Берт?

— К чёрту компьютеры, — сказал я. — Я лишился работы из-за Java-скрипт.

— Как будто я не слышал, как ты говорил это семьсот раз, — сказал Джек. — Ты — неудачник. Динозавр. Старый пень.

— По крайней мере, я не сошёл с ума и не напугал своих учеников, — сказал я. — И я не говорил им, что мир сделан из дыр. А ты — придурок. Чокнутый. Псих.

— Ты сказал об этом уже четыреста раз, — сказал Джек, тыча кончиком ручки в клавиатуру на экране. — Я не сумасшедший, и я был прав. Мир похож на прокладку блока цилиндров или, нет, на пенопласт. Дыры триангулируют вселенную; они, так сказать, являются кольями для палатки, которые не дают всему этому разлететься вдребезги. И тайна заключается в том… — но ты ещё к ней не готов. Вот Победители, — он положил сотовый телефон на стол так, чтобы я мог видеть экран. То, что я увидел, было размытым мерцающим пятном.

— Очки, — напомнил мне Джек, не без злобы.

Я нашёл свои запачканные тяжёлые очки для чтения и изучил дисплей. Веб-сайт рекордсменов был продолжением старой Книги рекордов Гиннесса, с той разницей, что у Победителей было гораздо больше категорий. Они зарабатывали свои деньги, собирая информацию о рекордсменах, чтобы на них можно было ориентироваться в рекламе.

— Здесь говорится, что Рекорд подсчёта без посторонней помощи составляет двенадцать миллионов триста сорок пять тысяч шестьсот семьдесят восемь, — сказал я, всматриваясь в крошечный экран.

— 12 345 678, — повторил Джек. — Неплохое место для остановки. Это заняло у парня почти два года. Клайд Бернс. Здесь написано, что он буддийский монах из Вичиты, штат Канзас.

— Джентльмены мы закрываемся, — сказал барриста.

— Хорошо, хорошо.

Возвращаясь назад, мы ещё немного обсудили проект. Мы шли мимо проносившихся машин, низких бежевых зданий около автостоянки, тёмно-зелёных пастбищ и деревьев, колыхавшегося кукурузного поля.

— Монах считал два года! — воскликнул я. — Два года! В моём возрасте это почти целая жизнь.

— Вот в чём проблема бессмертия, — размышлял Джек. — Ты никогда не проживёшь достаточно долго, чтобы его достичь.

Впервые я повстречал Джека, когда мы прозябали в приюте для престарелых «Конец путешествия» в Харродс-Крик, штат Кентукки. Однажды какие-то учёные открыли нечто, что они обозвали словом блюджин, лучшее из всех лекарств. «Конец путешествия» обанкротился. Благодаря блюджин общество могло снабжать нас, старикашек, и освободить нас от внимания. Костлявый скот на лугах.

Нам всё ещё нужно было жильё, поэтому они открыли несколько заброшенных загородных кондоминиумов. Таких вокруг предостаточно, учитывая сокращение населения и возрождающуюся страсть к городской жизни. Мы с Джеком оказались в главной спальне с бежевым гипсокартоном и двумя односпальными кроватями. Наши жёны были мертвы, ну, вы понимаете.

Там, где мы жили, не было никого, кроме нахлебников-старикашек в ветхих застройках «Лондон Эрлс» недалеко от шоссе 42 близ Гошена, среди полей и чахлых деревьев. Предоставлены сами себе. У нас были телевизоры с большими экранами, дешёвые, словно моча, сделанные на основе кожи кальмаров.

Парень по имени Гектор раз в неделю приезжал в «Лондон Эрл кондос» со своей командой. Они упаковывали и забирали любого из клиентов, которые «сдавали», и раздавали пакеты с едой и таблетки блюджин оставшимся. Таблетки были в дефиците; за раз можно было получить не больше семи.

Мои дети сказали, что они были рады новому лекарству, но я беспокоился, что, возможно, это не так. Я вспомнил, как я относился к своим собственным родителям. Они продержались дольше, чем я рассчитывал.

С блюджин я сам мог бы дожить до ста лет. До конца в ясном сознании, всё ещё разговаривающий, всё ещё дающий советы. Фу. Я сказал детям, чтобы они не чувствовали, что им нужно поддерживать тесный контакт. Хватит.

Тем временем у меня был мой друг Джек и другие полоумные знакомые, живущие с нами в «Лондон Эрл кондос». По сути, своего рода спектакль. Блюджин поднял уровень флирта на ступеньку выше. У меня была подруга по имени Дарли — великодушная красавица в своём роде: пухленькая посерёдке, но ещё более пухлая сверху и снизу. Она продавала косметику Кэринг Кейт через социальные сети в течение двадцати или тридцати лет. Она даже заработала легендарный розовый кожаный кейс для образцов Karing Kate, который всегда носила с собой.

Тощий Джек встречался с тощей деревенщиной из округа Аллен по имени Амара. Большую часть своей жизни она была бэк-вокалисткой, даже гастролировала с Вадди Пейтона и его Джампер Кэйбле. Она всё ещё выглядела довольно мило в своих гугл-очках, даже несмотря на то, что они были подделкой из магазина всё-за-доллар. Благодаря очкам Амара записывала почти всё, что видела. Но не обращайте внимания — вы же не хотите слышать о фигуре Дарли или гугл-очках Амары. Старикашки вызывают тошноту. Мы знаем своё место — «Лондон Эрл кондос».

То, о чём я действительно хочу вам рассказать, — это наше путешествие в друговёрс с Джеком — и как мы сбежали оттуда.

Это началось однажды вечером, когда мы с Джеком были в нашей ванной с двумя раковинами и принимали на ночь наши таблетки блюджин. Маленькие, пастельно-голубые, словно мелки, футбольные мячики. Мы принимали таблетки просто, чтобы не забыть их принять. Третий или четвёртый вечер подряд Джек не мог с этим справиться. Его таблетка блюджин упала на пол, издала тихий щелчок и скрылась из виду.

— Ну что ж, — сказал Джек, поворачиваясь, чтобы выйти из ванной. — Ещё одна пропала.

— Ложись на пол и ищи её! — закричал на него я. — Ты же знаешь, что случится, если ты пропустишь слишком много приёмов.

— Я стану таким, будто меня сбили на дороге, — сказал Джек. — По крайней мере, так говорит Гектор. Но это медленный процесс.

— Не такой уж медленный, — с театральным вздохом я наклонился, чтобы заглянуть к основанию шкафчика под раковиной. Это то, что я могу сделать для своих друзей.

— Когда что-то маленькое падает на пол, оно исчезает, — сказал Джек. — Конечно, ты это не мог не заметить, Барт.

Берт, — пробормотал я. Он всегда забывал моё имя.

— А если искать, то становится только хуже, — продолжил Джек. — Элементарная квантовая механика. Эффект наблюдателя. Электрон не имеет определённого положения, пока его не наблюдают. Выпавшая таблетка не будет полностью потеряна, пока вы её не отыщете. А затем её волновая функция ускользает в сторону. Через все измерения.

Наклониться легко, а вот выпрямиться трудно. Однако я справился с собой и посмотрел Джеку в глаза, чувствуя, как мой пульс стучит в ушах.

— Через изменения?

— Измерения! — Джек рассмеялся мне в лицо. — Я объяснял тебе всё это прошлой ночью, Берт. Когда мы сидели на крыльце и смотрели, как машины растворяются в ночи. Ты что, забыл? Или, может быть, не обратил внимания.

— Конечно, обратил, — солгал я. Джек был профессором на пенсии. Он обладал монотонным голосом, из-за чего его было легко игнорировать, словно гул от плохого усилителя. К тому же у меня плохой слух. К тому же я был занят подсчётом машин. Вышедшему на пенсию бухгалтеру хобби просто необходимо.

— Объясню ещё раз, — сказал Джек. — На этот раз будь внимательнее.

Мы разлили Early Times[12] и устроились в креслах-качалках, стоявших бок о бок на потрескавшейся, отслаивающейся бетонной плите, которая служила парадным крыльцом «Лондон Эрл кондос». Мы наблюдали другие кондоминиумы, вонючие сорняки, увитые виноградом деревья и старую добрую трассу №42, которая проходила от Луисвилла до Гошена и далее до Цинциннати. Теперь, когда межштатные дороги были приватизированы, на них было много движения.

Был август, и пронзительно звенела саранча. Мне всегда нужно было помнить, что устойчивый звук на самом деле не был у меня в голове. Август. В «Лондон Эрл кондос» не было кондиционеров, но благодаря блужданию полюсов, лето в Кентукки уже не было таким жарким.

Джек свернул нам две сигареты из своей верной пачки табака «Баглер». Лишь изредка он терял его. «Баглер», конечно, был нелегальным, но Джек брал деньги у Гектора, расплачиваясь с ним лягушками, которых он ловил в бассейне «Лондон Эрл кондос» с зелёной обезжиренной водой. Лягушачьи бои. Гектор был глубоко погружён в местный бизнес лягушачьих боёв. Дрессировщики приклеивали к головам лягушек шипы саранчи и натравливали их друг на друга, словно маленьких кровожадных единорогов. Но я отвлёкся.

Джек всё ещё объяснял, как вещи исчезают. У него был свой способ объяснения.

— Итак, я оказался в такой ситуации, — говорил он. — С докторской степенью по математике, клянусь зубами, и без работы. К счастью, я поступил в Колледж Знаний в Некст-Экзит, штат Индиана. Я уверен, ты слышал о нём.

— А кто не слышал? — ответил я, хотя, разумеется, не слышал.

— Преподавал там неполный рабочий день почти пятьдесят лет. Вышел в отставку в качестве почётного адъюнкта. За время работы я провёл много исследований. В какой-то момент я объединился с профессором физики, Чендлером как-то там; чувак занимался теорией струн. Я считал, а он, так сказать, тянул за ниточки. Чендлер предполагал, что существует бесконечно много альтернативных вселенных. Мы надеялись, что сможем найти их. Чендлер решил, что если бы мы смогли, он бы получил Нобелевскую премию. Что касается меня, то я охотился за Золотым Пи.

— Это ещё что такое?

— Греческая буква. Золотая Пи. Большая премия по математике. Я уверен, ты слышал о ней.

— А кто этого не слышал? — сказал я, хотя, разумеется, не слышал. — Сверни мне ещё одну.

Самокрутки Джека были идеальны; они были очень аккуратно скручены. Он зажёг спичку «зажигай-где угодно» — у него был полный карман таких. Я наклонился к огню и глубоко затянулся резким, успокаивающим табачным дымом. Мгновенная головная боль, мгновенное умиротворение. Раньше они давали папиросы психически больным. Но теперь блюджин их заменил.

— В те дни мы были амбициозны, — мечтательно сказал Джек. — Не то, что сейчас.

— Так что же случилось с этим Чендлером? — спросил я.

— Ну, я придумал математический инструмент для упрощения его теорий. Метод перенормировки. Оказалось, что вселенных вовсе не бесконечно много. Они нейтрализуют друг друга. Например, из-за условий исправления. И, в конце концов, их осталось всего две. Наша — и ещё одна. Своего рода эхо. Мы назвали её друговёрсом. А потом Чендлер пропал.

— Он не был счастлив?

— Ему не понравился друговёрс. Ему не понравилось потеря всех этих бесконечные миров. Он впал в депрессию, а потом однажды не пришёл на работу. Мне пришлось пару недель прикрывать его занятия, пока они не нашли нового учителя физики. Придурок. Не хотел работать со мной над теорией друговёрса. Поэтому я перешёл к другим проектам. Но я узнал от Чендлера достаточно, чтобы понять, куда пропадают потерянные вещи. Они падают в друговёрс.

— Так что это не моя вина, когда я не могу найти что-то, — сказал я. — Такое мне по душе.

— Мне тоже, — Джек свернул ещё одну сигарету. Был прекрасный вечер, старое шоссе походило на звёздную реку. — Хотя это проблема — каждый вечер терять таблетку блюджин. Это не то же самое, что потерять контактные линзы или обручальное кольцо, или ещё что-то несущественное.

— Ароматы? — произнёс знакомый голос позади нас. — Чувственные эссенции? У Кэринг Кейт есть всё.

Это была Дарли, постукивающая по своему кейсу с образцами. С ней была и Амара. Они делили фруктовое мороженое. В еженедельном продуктовом наборе каждому положена пинта бурбона и семь порций фруктового мороженого. Мы с Джеком съели наше мороженое несколько дней назад, или потеряли его дав ему растаять. Но Амара знала, как распределять продукты по частям.

Как настоящие джентльмены из Кентукки, какими мы и являемся, Джек и я предложили дамам свои кресла-качалки и плюхнулись на пару металлических садовых стульев, которые я стащил из одного из сгоревших кондоминиумов, окружавших «Лондон Эрл кондос».

— Джек уронил свою таблетку блюджин на пол, и теперь она исчезла, — сказал я Дарли. — И так уже две ночи подряд. Или четыре.

— Сгинула, пропала, исчезла, — сочувственно сказала она. — А поиски бессмысленны.

— Вещи просто пропадают, — согласилась Амара. Трудно поверить, что она была певицей. Сейчас голос у неё был тонкий, точно бумага. — Я знаю об этом с тех пор, как гастролировала с Вадди Пейтоной. Вы когда-нибудь задумывались, почему он так много говорил между песнями?

— Дорогая, расскажи нам, — сказал Джек, сворачивая пару самокруток для женщин. Как будто мы снова были старшеклассниками. Когда темно, можно быть плохишами.

— Вадди так много говорил, потому что постоянно ронял медиаторы, — сказала Амара. — Он заставлял меня ползать на четвереньках, ища их, пока он трепался. Конечно, я никогда их не находила. У меня всегда были запасные в кармане, так что я могла сунуть ему новый. Но я не торопилась. Мне нравилось слушать его риффы. Он просто отжигал, когда понятия не имел, о чём говорить.

— Ему следовало стать профессором, — заметил я.

Джек притворился, что не расслышал. В его голосе появились сократические нотки.

— Вы когда-нибудь задумывались, куда пропадают потерянные вещи?

— Когда моя бабушка теряла какую-нибудь вещицу, она говорила, что та улетела на Луну, — сказала Дарли. — Хотя я никогда в это не верила.

— Вещи должны куда-то деваться, — задумчиво сказала Амара.

— Вот именно, — согласился Джек. Он поднял палец в философском стиле. — Я только что объяснял это Барту. Потерянные предметы попадают в друговёрс, параллельный мир, находящийся рядом с нашим.

— Вау, — сказала Амара, доедая фруктовое мороженое. — Разве вам не нравится слушать Джека?

— Не особенно, — сказала Дарли. — Он учёный. Я называю таких «Чудо-кролики».

— Я приму это как комплимент, — сказал Джек, умело облизывая и заклеивая очередную крошечную самокрутку.

— Если ты знаешь, куда всё пропадает, давай принеси нам что-нибудь, — сказала Амара. — Держу пари, что тот мир полон грёбаных медиаторов. К тому же, мне бы не помешало приключение. Жизнь здесь, когда никуда нельзя выйти, уже достала меня.

— Ты могла бы позволить себе немного её изменить, — сказала Дарли. — У Кэринг Кейт есть продукт, который… — Амара пристально посмотрела на неё. Дарли сменила тактику. — Я тоже устала сидеть взаперти. К тому же у меня пропала серёжка. Симпатичная подвеска с маленькими золотыми палочками.

— А у меня пропал мой новый слуховой аппарата, — пожаловался я. — Маленький ублюдок держался около десяти минут, а потом выскользнул. И у меня нет права получить новый ещё целый год.

— Что означает, что ты и дальше будешь неправильно понимать всё, что я говорю, Барт, — сказал Джек.

— Берт, — пробормотал я.

— Одна проблема, — сказала Дарли. — Если мы отправимся в этот друговёрс — что насчёт тех юных мстителей, которые стреляют в нас каждый раз, когда мы выходим за пределы территории «Лондон Эрл»?

— Да, они просто развлекаются, — сказала Амара. — И стрелки они так себе.

— По словам моего давно пропавшего друга-физика Чендлера, — Джек снова поднял свой палец словно философ, — друговёрс находится бесконечно близко к нам. Нам даже не нужно было бы сходить с крыльца, чтобы попасть туда. Если бы мы могли найти пространственную трещину. И было бы легче, если бы мы стали меньше. Так сказать, более несущественными. Большая часть пропавших предметов, прямо скажем, крошечные с точки зрения размеров. А мы тяжёлые и громоздкие.

Дарли впилась в него взглядом.

— Ну, — глядя на неё Джек решил уточнить, — по сравнению с таблеткой блюджин. Или с зубочисткой. Или со слуховым аппаратом.

— Давайте воспользуемся наукой, — предложила Амара. — наукой об атомах. Мы полностью состоим из атомов, верно?

Джек кивнул.

— Тогда давайте просто уменьшим наши атомы! Тогда мы и сами уменьшимся.

— Это глупо, — сказал я, пытаясь быть полезным. — Атомы уже настолько малы, насколько это возможно. Как ты собираешься их ещё уменьшить?

— Твои атомы были меньше, когда ты был ребёнком, мистер умник. Всё, что нам нужно сделать, это снова сделать их такими же маленькими.

В этом вроде был смысл, пока я не задумался.

— Амара, это связано с путешествием во времени, а у тебя даже часов нет.

— Пожалуйста! — закричал Джек. — Давайте будем придерживаться моей твёрдой, как алмаз, логики. Вот факты. Дело в том, что уменьшить материал очень трудно, а уменьшать людей ещё труднее. Может быть, даже невозможно.

Дарли впилась в него взглядом.

— По крайней мере, очень трудно, — он налил нам в бокалы Early Times. — Только наука способна завести вас настолько далеко. Может быть, нам стоит просто забыть об друговёрсе.

Early Times способствует тому, чтобы что-то забыть. Мы пили в тишине, пока стрекотали сверчки. Амара постукивала ногой, следуя их ритму, когда вдруг сказала:

— А разве математика — не наука? И разве музыка не состоит из математики? В музыке можно уменьшить стопы.

Мы втроём дружно хмыкнули.

— Серьёзно. У Вадди на банджо играл один чувак-иранец. У него были огромные ноги, но он мог сделать их меньше, задерживая дыхание, когда он исполнял «Утопи щенка»

— Я ненавижу эту песню, — сказала Дарли. — Она злая и печальная. Заставляет меня чувствовать себя одиноким ничтожеством.

— Вот что такое блюграсс, — с гордостью сказала Амара. — Этот парень использовал «Утопи щенка», чтобы снять ботинки, когда у него распухали ноги, а распухали они почти каждый вечер после концерта. Он сидел на краю сцены, затаив дыхание, и играл всё быстрее и быстрее, а моя работа заключалась в том, чтобы стаскивать с него ботинки. К тому времени, как я их снимала, он уже синел. А ботинки были из змеиной кожи от Тони Лама.

— Хммммм, — задумчиво промычал Джек. — Тони Лама сделаны на славу. А этот трюк немного напоминает Иззинтит, тайное математическое упражнение, разработанное древними ассирийцами и используемое при поиске нуля. Задокументировано клинописью и в папирусе Ринда[13]. Интересно, что изменения в «Утопи щенка» происходят в уменьшающейся хроматической гамме. Если бы она была сыграна достаточно быстро, и если бы мы достаточно долго задерживали дыхание, что ж, может быть…

— Я думаю, что это должно быть в G, — сказала Амара.

— Большинство людей играют её в G, — сказал я. — Так получилось, что у меня на кальмарофоне есть «Утопи щенка». Играет сам мастер блюграсс-банджо Джей Ди Кроу. И у меня есть ускоряющее приложение.

Джек посмотрел с сомнением.

— Пойми, что размер — это только часть проблемы, — сказал он. — Нам также нужна трещина. Складка в пространстве-времени.

— Тебе нужна складка? — бодро спросила Дарли. Она постучала по боку своего розового кожаного футляра для образцов. — У Кэринг Кейт есть прототип крема от складок. У меня есть экспериментальный образец.

— Разве крем от морщин не избавляет от морщин? — в словах Джека всё сильнее звучало сомнение.

— Только не этот, — ответила Дарли. — Он создан для того, чтобы их создавать. Это что-то вроде обратной ипотеки. Он для девушек, которые хотят выглядеть готично и пресыщенно. Если он получит одобрение, его назовут «Земная женщина».

Итак, сначала мы допили виски. А потом мы все затаили дыхание, пока Джей Ди Кроу на моём кальмарофоне ворвался мелодией «Утопи щенка», словно бульдозер в розарий. Безумная, одинокая музыка заставляла меня чувствовать, что ничто не имеет значения. Я был одиноким стариком, угасающим, забываемым и забытым. И, задерживая дыхание, я чувствовал, что вот-вот потеряю сознание. Всё становилось очень странным, словно я истощался.

Крем от морщин «Земная женщина» прилагался к аппликатору, который к тому времени, когда Дарли закончила укладывать полоску на крыльце, стал размером с лопату. Полоса свернулась сама по себе, и теперь это была молочная река — или каньон, полный тумана. Джек нырнул внутрь. Всё ещё затаив дыхание, мы все последовали за ним, стремясь вдохнуть свежий воздух или умереть, пытаясь это сделать. Где-то неподалёку начала каркать ворона.

Я упал, но, казалось, пролетел всего несколько футов, прежде чем с глухим стуком ударился задницей о грязную землю. Я огляделся, хватая ртом воздух. Дарли и Амара стояли по обе стороны от меня, выглядя потрясёнными. Джек уже был на ногах, отчаянно роясь в карманах.

— Потерял свой табак! — сказал он. — Должно быть, он выпал из моего кармана во время перехода.

— Давайте послушаем во имя Кэринг Кейт, а? — сказала Дарли.

Мы находились на голом глинистом поле, усеянном камнями размером с мусорные баки. Небо над головой было бледного жёлто-оранжевого оттенка, как будто мы находились внутри гигантского праздничного воздушного шара. Несколько больших птиц кружили высоко над головой.

Джек улыбался, несмотря на потерю своего табака. В его голосе появились торжествующие нотки.

— Мы сделали это! — воскликнул он. — Мы вошли в историю! Мы — первые люди, перешедшие из нашей вселенной в друговёрс.

— Думаю, ты ошибаешься, — возразила Дарли. Обеими руками она указала на край поля, где на одном из камней сидел мрачный мужчина с белой козлиной бородкой. Он был одет как полковник из Кентукки, в серый сюртук с вырезом и галстук-шнурок. Он сворачивал самокрутку из пачки табака, лежавшей у него на коленях.

— Это же мой табак! — Джек поспешил к нему, и мы последовали за ним. Мужчина поднял глаза, когда мы приблизились, а Джек, увидев его лицо, остановился как вкопанный.

— Чендлер!

— Джек! Это ты?

— Да, это я, и я полагаю, что это моя заначка, — сказал Джек твёрдо, но дружелюбно. — Я бы хотел получить её обратно, если не возражаешь.

Чендлер покачал головой.

— Кто нашёл — тот хозяин, — сказал он. — Местный закон. Но я был бы рад свернуть для вас несколько самокруток.

Так он и сделал. Его движения были почти такими же выверенными, как у Джека.

— У кого-нибудь есть спички? — спросил Чендлер, передавая самокрутки по кругу. — Табак и спички здесь трудно найти.

Джек вытащил из кармана комбинезона кухонную спичку.

— Мы здесь надеемся, — сказал он, — что принцип взаимовыгоды верен для обоих миров.

Оказалось, что так оно и есть.

Мы курили, пока Джек и Чендлер обсуждали прошлое.

— То, что существует только одна дополнительная вселенная, сбило меня с ног, — сказал Чендлер. — Я был готов оставить профессорскую должность. По какой-то безумной прихоти я начал подрабатывать в KFC.

— Это объясняет странную одежду, — прошептала Амара.

— Работники KFC не одеваются как полковник Сандерс, — прошептала Дарли.

— А ты когда-нибудь заглядывала на их кухню? — прошипела Амара.

— Говорите громче! — огрызнулся я. — Но ведите себя потише, — мне хотелось услышать Чендлера.

— Работа в KFC была ошибкой. Вся эта скользкая, прыщавая кожа. С жировыми бляшками. Конечно, я был подавлен из-за друговёрса, но теперь я был склонен к самоубийству. Вернувшись в свою жалкую съёмную комнату, я позволил дурным чувствам взять верх, и я начал — ослабевать. Уменьшаться. Истощаться. Я проскользнул через трещину и оказался в друговёрсе. — Он остановился, оглядываясь по сторонам. — Да, я нашёл другой мир, но я застрял в нём. И он настоящая помойка. Только посмотрите.

Он повёл нас через поле туда, где оно заканчивалось низким обрывом.

— Здесь столько всего! — сказала Амара. — Похоже на двор моей кузины Джесси.

В самом деле, мы смотрели на широкую бесплодную равнину, усеянную пирамидами мусора, которые возвышались даже выше нашего утёса. Небо было всё в кремовых и персиковых тонах.

— Вон там куча гигантских ключей, — сказала Дарли, указывая на ближайший из холмов.

— И доски для сёрфинга забавной формы, — сказала Амара, указывая на другую кучу неподалёку.

— Это медиаторы для гитар, — сказал Джек. — Не забывай, что мы весьма миниатюрные.

— Дома я больше, чем медиатор, — запротестовала Дарли. — Почему я должна быть меньше здесь, чем он?

— Мы выглядим меньше, потому что находимся дальше, — спокойно сказала Амара.

— Дальше от чего? — спросил я.

— Ты бы понял, если бы мы с Чендлером смогли научить тебя основам механики сплошных сред в масштабе пространства-времени, — сказал Джек.

— Но такая попытка была бы совершенно донкихотской, — сказал Чандлер. Они с Джеком обменялись снобистским, понимающим взглядом, словно дерьмовые артисты, какими они и были.

— Ты видишь, Берт? — спросила Амара. — Я права.

Я уставился на равнину. В каждом из зиккуратов обширной равнины сокровищ хранилась разная категория потерянных вещей. Гигантский стог сена с длинными ногами и линзами — очками размером с тарелку. Собор из золотых обручей — обручальных колец. Тикающая стопка угрожающих машин — часов. Гора одиночных носков. Другие, менее легко поддающиеся классификации курганы простирались вдаль, насколько хватало глаз. И среди прочего всего в четверти мили от нас…

— Куча таблеток, — сказал, указывая на них, Джек. — Мы здесь для того, чтобы забрать мои таблетки блюджин.

— Кто все эти люди? — спросила Дарли. — Там, внизу.

Среди пирамид горестно толпились мужчины и женщины в обычной одежде, суетясь, как муравьи.

— Укладчики и сортировщики, — сказал Чендлер. — Пропавшие без вести, вроде меня. Люди, позволяющие себе исчезнуть. Мы никогда не разговариваем. Мы тратим своё время на то, чтобы разбираться со всем этим дерьмом. Будто что-нибудь из этого может когда-нибудь пригодиться.

— Это что — трудотерапия? — поинтересовался Джек.

— Ну, надо как-то занять себя, — сказал Чендлер, пожимая плечами. — Мы застряли здесь навсегда. Мы, может быть, даже стали бессмертными, ну, если нас не съедят вороны.

— Ты имеешь в виду тех больших птиц, которые летают вокруг? — уточнила Амара. Её гугл-очки слегка поблёскивали — документировали место происшествия.

— Мне кажется, они красивые, — сказала Дарли, находившая многие вещи красивыми. — А что им нужно?

— Трудно сказать, — ответил Чендлер. — Иногда одна из них хватает что-нибудь блестящее и уносит. Куда, я не знаю. Другие вороны всегда преследуют ту, которая улетает. Будто они хотят последовать за ней.

— А что, вороны здесь заправляют? — спросил Джек.

— Возможно, — сказал Чендлер. — Иногда ворона пикирует и перекусывает бездельничающего укладчика или праздношатающегося сортировщика. Вот почему бездействовать рискованно.

Амара изобразила дрожь.

— Ты сейчас вполне себе бездельничаешь, — заметил Джек, — покуривая мои самокрутки.

— Вороны чтят меня, потому что им нравится быть пассивными курильщиками рядом со мной, — сказал Чендлер. — Смотрите.

Он затянулся и выпустил дым прямо вверх. Одна из птиц учуяла запах и по спирали спустилась вниз.

Я вздрогнул, когда радужная чёрная ворона приземлилась в поле рядом с нами. Она была размером с частный самолёт, с широкими крыльями, широкой спиной и короткой шеей. Она уселась, будто на корточки, и опустила голову так, чтобы Чендлер мог выпускать дым в ноздри огромного клюва.

— Эти ребята умны, — сказал Чендлер. — Если накачать их дымом, они будут делать то, что ты им скажешь — какое-то время.

— Что, если ты попросишь её, отвезти меня к той куче таблеток вдалеке, чтобы я мог набрать немного блюджин? — Сказал Джек хмыкнув.

— Почему бы и нет? — согласился Чендлер. — Учитывая, что ты обеспечил меня самокрутками. И спичками тоже.

— Хорошая сделка, — сказал Джек.

— Только, когда ты заберёшь свои таблетки, вернись и помоги с укладкой и сортировкой, ладно? — попросил Чендлер. — Мы всегда отстаём.

— Конечно, — сказал Джек. — Как ты и сказал, мы застряли здесь навсегда, и нам больше нечего делать, а жизнь — отстой. И все эти вещи могут когда-нибудь пригодиться.

— Ты спятил? — шёпотом спросил я Джека.

— Заткнись, — пробормотал он. — И повторяй за мной.

Чендлер выпустил ещё больше дыма в ноздри большого ворона, и тот защебетал из глубины своего горла.

— Идём, — сказал он нам.

Джек взгромоздился на шею вороны, будто садился на дракона. Женщины и я уютно устроились в тёмных перьях посередине спины птицы. Огромные крылья рассекли воздух, и мы поднялись, скользя по нижней стороне персиковых облаков друговёрса.

Под нами скорбящие пропавшие без вести сортировали и складывали: монеты, ручки и контактные линзы, шпильки и шляпы, сосиски, кредитные карточки, батарейки, отвёртки…

— Эй! — закричал я. — Вот мой слуховой аппарат! — Он лежал поверх стопки таких же устройств всех типов и размеров, словно экспонат в медицинском музее. Довольно неприятное зрелище, некоторые из них словно из воска и привносят отвратительную старческую атмосферу. По приказу Джека гигантская ворона спикировала вниз и сделала круг, чтобы я сумел схватить свой слуховой аппарат из кучи. По сравнению с моим нынешним размером он был, чёрт возьми, размером с ящик из-под апельсинов. Мне удалось засунуть его в воронье оперение. Возможно, наши относительные размеры придут в норму, если и когда мы вернёмся домой.

Джек оглянулся со своего насеста на вороньей шее и ухмыльнулся.

— Я хочу медиатор для гитары, — попросила Амара. — На память.

Сказано — сделано. Ворона вернулась к тому месту, откуда мы начали, и пластиковая кирка для буги-вуги размером с доску вскоре уместилась среди перьев, уютно устроившись рядом с моим громоздким слуховым аппаратом.

— Ты управляешь этой птицей? — спросил я Джека, повышая голос, чтобы перекричать ветер.

— Да, приятель! — ликовал он. — Знаешь, в «Конце Путешествия» мне заменили колени?

— Конечно, знаю, — сказал я, хотя и не знал.

— Я могу направлять эту птицу коленями, — хлопнул он себя по бедру, словно воин сиу на индейском пони. Титан!

— Я хочу вернуть свою золотую серьгу-подвеску, — сказала Дарли. — Я вижу её в той куче!

— Попридержите коней, мэм, — сказал Джек с ковбойским акцентом. — Мне нужно взять ту гигантскую таблетку блюджин. — Он вонзил свои титановые колени в шею вороны, и мы взлетели к неровной пастельной вершине из пилюль.

— Сейчас должна была быть моя очередь, — сказала Дарли, впадая в уныние.

— Замолчи и помоги, — сказала Амара, когда мы приблизились к горе таблеток. Сортировщики здесь схалтурили, и таблетки были всевозможных цветов. Ведомая Джеком, ворона кружила, пока Амара не заметила нужный. Таблетку блюджин было трудно достать, так как она была размером с рождественскую индейку, но вскоре она оказалась рядом с моим большим слуховым аппаратом и огромным медиатором. А потом мы направились к куче серёжек.

— Вот она! — воскликнула Дарли. — Та россыпь блестящих палочек сверху.

Она высунулась, потянувшись за ней, как ребёнок на карусели, но ворон опередил её, схватив клювом звенящую серьгу.

— Эй! — взвизгнула Дарли.

— Кау!! — ответила ворона из глубины своего горла, крепко держа серьгу в клюве. Некоторые другие вороны заметили добычу нашей вороны, и пикировали на неё, как будто хотели украсть её или хотели последовать за ней.

С грацией тренированного спортсмена наша ворона взмыла по дуге в абрикосовые небеса. Она сделал петлю, поворот Иммельмана и бочку. Мы держались изо всех сил. И теперь мы оторвались от преследующих нас ворон.

— Что происходит? — крикнул я Джеку.

— Держитесь! — закричал он. Он уже не управлял вороной коленями, а цеплялся за перо, волоча ноги за собой, как знамёна.

Нас окружал бледно-персиковый туман. Амара кричала, Дарли скулила, а меня чуть не вырвало. Как летчик-каскадер на авиашоу, ворона выполнила крутую сумасшедшую петлю. Я в ужасе зажмурился. Я чувствовал электричество в облаках.

Я увидел вспышку света. И всё погрузилось во тьму. И наступила тишина.

Я открыл глаза. Дарли, Амара и я всё ещё держались друг за друга. Крылья вороны были распростёрты, как у стервятника, и мы выскользнули из облаков. Джек улыбался.

— Что, чёрт возьми, это было? — спросил я.

— Высший пилотаж, — сказал он. — Кульминацией является самый сложный манёвр из всех — поворот Мёбиуса. Разработан легендарным барнстормером Линкольном Бичи, но никогда не демонстрировался публично. Считается, что именно поворот Мёбиуса стал причиной исчезновения Амелии Эрхардт. Должно быть, благодаря ему вороны добираются из нашей вселенной в друговёрс и обратно.

— Они умеют такое? — спросил я. — Мы дома?

Джек указал вниз. Внизу я увидел огни, поток огней, похожих на звёзды. Я увидел знакомые очертания ветхих крыш «Лондон Эрл кондос». Ворона села на плиту нашего крыльца и, распушив перья — довольно грубо, как мне показалось, — высадила нас и наш найденный груз на бетон. Она улетела, позвякивая золотой серьгой Дарли в клюве.

— Воровка! — закричала Дарли.

— Мы дома, — сказал я. — Ты всё предусмотрел, Джек, или нам просто повезло?

— И то, и другое, — сказал Джек. — Я подозревал, что вороны могут каким-то образом летать туда и обратно между нами и друговёрсом, не меняя своего размера. Так что я направил ворону к сияющей серьге Дарли, это пробудило её вороватую душу, и вуаля…

— Но как ты узнал, что она спрячет её прямо здесь, в Гошене, штат Кентукки?

— Эта часть была глупой удачей, — сказал Джек.

— У нас есть ещё одна проблема, — напомнила нам Амара. Она указала на угол крыльца, где её кошка жадно смотрела на нас из тени.

Мы, четверо людей, вообще не выросли до нормальных размеров. Мы были такими маленькими, что по сравнению с нами Джекова таблетка блюджин была размером с индейку, медиатор Амары — размером с доску для сёрфинга, а мой слуховой аппарат — размером с коробку.

— Чёрт, — сказал Джек. — Мы находимся в неправильном положении в пространственно-временном континууме. — Я согласно кивнул.

— У Кэринг Кейт есть продукт, который может помочь, — сказала Дарли, открывая свой розовый кожаный футляр. — «Увеличь Меня». Он экспериментальный. Подержите свою добычу, пока я втираю это вещество.

И это, более или менее, конец истории.

Девочки для разнообразия переночевали у нас с Джеком, и мы проснулись счастливыми — от всех нас слегка пахло «Увеличь меня» от Кэринг Кейт. Мазь не только увеличила нас до нужного размера, но и увеличила таблетку блюджин, медиатор и слуховой аппарат вместе с нами.

Так что с тех пор Джек откалывает свою ежедневную дозу блюджин от таблетки размером с индейку. Больше никаких поисков крошечных таблеток на полу в ванной. Я подключил свой огромный слуховой аппарат к кальмарофону, и мы используем его как бумбокс, и что с того, что я наполовину глух. Амара превратила свой гигантский медиатор в кофейный столик. Она говорит, что на нём повсюду видны огромные отпечатки пальцев Вадди.

Что касается серёжки Дарли — как я уже сказал, она оказалась размером с серёжку, унесённую вороной размером с ворону. Дарли грозит кулаком каждой пролетающей мимо вороне. Но она делает это в своей фирменной добродушной манере — и её жест выглядит как приветливый взмах. И это к лучшему. Вы же не хотели бы обидеть тайных повелителей пространства.

О, и Джек получил свою Золотую Пи! Он представил несколько видеоклипов из гугл-очков Амары, и высочайшие академические бонзы отправили Джеку награду с помощью дрона UsFedEx. Беспилотник даже завис у нас, чтобы послушать приветственную речь Джека, в которой мой друг поблагодарил всех нас, даже Чендлера, даже ворон.

Награда, конечно, была круглой. И блестящей, почти как настоящее золото.

Джек, конечно, потерял её. Он думает, что она могла скатиться с крыльца.

Вот почему он стоит на четвереньках в сорняках.

А я, я смотрю на небо.

Ещё ничего не потеряно.

— А как насчёт экологических издержек? — спросил мой босс. Мой босс, мистер Мэннинг, всегда думает об окружающей среде. Он сотрудник отдела контроля за состоянием окружающей среды компании «Персональные Краски». В наши дни такой отдел есть в каждой компании.

— В том-то и прелесть, Мэннинг, — сказал ему продавец. (По крайней мере, я думала, что он был продавцом.) — Наша система соответствует научному прямоточному типу дымовой трубы, который является новейшим достижением в области экологической технологии разгрузки. Пары попадают прямо в атмосферу…

— Что? Вы хотите, чтобы я выбрасывал ядовитые побочные продукты производства «Персональных красок» непосредственно в атмосферу, и вы утверждаете, что это не повлечёт за собой никаких экологических издержек?

— Я не сказал «никаких», я сказал «маленькие», — пояснил продавец (по крайней мере, он говорил как продавец). — Как вы знаете, загрязнение окружающей среды в наши дни является законным, если оно должным образом лицензировано и оплачено. А новая администрация снизила сбор за токсичные частицы до двадцати пяти центов за тонну. Если учесть кредит на капитальные улучшения и скидку, которую вы получите, если купите новую дымовую трубу у американской компании, вы сэкономите 39,8% в первый год по сравнению с вашей нынешней системой очистки дыма, которая, в любом случае, не приносит чертовски много пользы, судя по тому, что я вижу из окна.

— Хммм! Что ж, в этом вы правы. Вы записываете это, мисс, мисс…

— Миссис Робинсон, — сказала я, пытаясь игнорировать руку мистера Мэннинга на моём бедре. Его разрешение на сексуальное домогательство, которое хранилось в файле в главном офисе, не распространялось на фактический генитальный контакт, так что мне, слава Богу, не приходилось беспокоиться о том, что рука продвинется немного выше. — Я записываю, в своём блокноте. — Он из переработанной бумаги — я ответственно выполняю свою работу.

— Во всяком случае, всё расписано в брошюре, которую я вам дал, — продолжал продавец (я всё ещё думала, что он продавец). — Неограниченный сброс в атмосферу — только один из элементов общей системы управления отходами, которая также включает неограниченное рассеивание твёрдого мусора и полное удаление водных сточных вод, и всё в одной низкой ставке Агентства по охране окружающей среды.

(Агентство по охране окружающей среды! Итак, он был государственным служащим.)

— Ну, конечно, вы заманчиво рассказываете, — сказал мистер Мэннинг. — А можете ли вы помочь с нашим кризисом с утилизацией твёрдых отходов? Мы здесь говорим о куче разных вещей.

— С нашей новой системой учёта вы больше не будете тратить лишнего, перевозя мусор по всему миру в поисках законных свалок, — сказал представитель Агентства по охране окружающей среды (ибо так оно и было). — Вы заплатите единовременный штраф за загрязнение окружающей среды и свалите всё своё дерьмо в большую грёбаную кучу мусора в бедной части города.

— Мне это нравится, — сказал мистер Мэннинг. — А как насчёт липких, вонючих материалов? У нас есть отходы, выделяющие радиоактивный пар и диоксины прямо в грунтовые воды. Вы собираетесь позволить нам выбросить их там, где нам удобно?

— Нет, мы же несём ответственность за защиту общества, — сказал представитель агентства. — Настоящую вонючую дрянь, вы выбрасываете в лесу.

— Это мне тоже нравится, — сказал мистер Мэннинг. — А как же исчезающие виды? Вы не поверите, сколько неприятностей мы получаем в последнее время от защитников окружающей среды.

— Забудьте о них, — сказал представитель EPA. — Если бы мы их слушали, то были бы по уши в совином дерьме.

— Я думала, там было коровье, — сказала я.

— Не забивай свою хорошенькую головку, — сказал мистер Мэннинг, его рыскающая лапа остановилась на резинке моих трусиков, где заканчивалось его разрешение. — Просто удостоверься, что ты всё это записала.

— Во всяком случае, всё это описано в брошюре, которую я вам дал, — сказал агент. — Поскольку исчезающих видов не осталось, плата за ИВ была отменена. Это делает наш план выплаты прямых экологических штрафов ещё более привлекательным. По самым скромным подсчётам…

Пока он бубнил, я смотрела в окно. Из кабинета мистера Мэннинга на двадцать третьем этаже открывался прекрасный вид на реку, которая с её блестящими масляными пятнами напоминала разноцветный плащ Иосифа. (Я читаю Библию[14] каждый день. А вы?)

Представитель Агентства по охране окружающей среды показывал мистеру Мэннингу четырёхцветную фотографию тридцатишестидюймовой трубы. — Прелесть научной сквозной системы в том, что она никогда не засоряется и редко даёт задний ход, — сказал он. — Сточные воды облагаются налогом только один раз и сбрасываются непосредственно в реку, которая удобно впадает в море. Это как платный туалет.

— Этот парень — поэт, — размышлял мистер Мэннинг, проводя рукой по ложбинке, между моих ягодиц. Я старалась не обращать на него внимания (работы в наши дни мало) и продолжала смотреть в окно. Это был великолепный день. Можно было увидеть небо, ну, почти. Радиоактивная свалка на другом конце города тепло светилась, напоминая мне о доме. Поскольку свалка находилась по соседству с моим районом, штрафы за повышенные значения на счётчике Гейгера (мы называли их глистами, или деньгами за мутацию) обеспечили дополнительные пособия на погребение пяти из моих шести детей.

— К тому же, всё это очень патриотично, поскольку сто процентов экологических штрафов идёт непосредственно в казну США, а не на какую-то высокотехнологичную японскую аферу по очистке, — сказал представитель агентства, завершая свою речь.

— Мне это нравится, — сказал мистер Мэннинг.

Я украдкой взглянула на часы. Мой постоянно работавший неполный рабочий день муж, Большой Билл, с нетерпением ждал, когда я вернусь домой, чтобы приготовить ужин для себя и нашего последнего оставшегося ребёнка, ужасно деформированного, сумасшедшего маленького калеки, Крошки Тима.

Было 4:59. Мистер Мэннинг и представитель агентства всё ещё разрабатывали детали ежеквартального плана оплаты за загрязнение окружающей среды, что означало, что мне придётся работать допоздна, хочу я того или нет.

Разумеется, я получу сверхурочные.

Моя последняя неделя началась, как обычно с кризиса.

— Код четыре, Гейл, — сказал Карл, бросая мне мою кепку. Он никогда не мог выговорить моё имя. — Семья Барбере, в районе Висперинг Вудс, к югу от Нью-Брансуика, недалеко от Первого шоссе.

Он подогнал пикап к сараю в конце теплицы и начал проверять меня, пока я закидывала оборудование в кузов.

— Насадки для капельниц? Взяла 4 плюс 6? Силован, D50C? Форсунки для газона? Не забыла взять топтуна, на всякий случай? Да и чипы из Датч Элм для торгового центра. Мы можем заехать к ним сегодня.

Был ясный, унылый июньский день. На дороге было ярко и напряжённо. Обочины недавно, к весне, покрасили в ярко-зелёный цвет.

— Вот мы и приехали, Гейл. Висперинг Вудс.

Мы проехали мимо кованых железных ворот между двумя большими лазерными клёнами с шелестящими листьями со звуком Dolby и обогнули изогнутую подъездную дорожку, вдоль которой выстроились большие дома, стоящие на широких псевдогазонах. Они были, что называется «и дёрн и тёрн» (так Карл называет verdachip и astrolawn[17]) до дома Барберов на повороте.

Их лужайка была не зелёной, а жёлто-зелёной. Это был единственный органический газон в округе. Мы установили его им четыре года назад, и в течение двух лет почти всё было хорошо; затем прошлым летом нам пришлось установить ему круглосуточный капельный полив, а теперь он выглядел, будто всё пошло прахом.

Миссис Барбер стояла в дверях и выглядела встревоженной. Её муж подъехал к дому так же, как и мы. Должно быть, она позвонила нам одновременно.

— Господи, — сказал мистер Барбер, вылезая из своего «Крайслера Якокка» и глядя на свои пожелтевшие сто тысяч долларов (104 066,29 доллара, если быть точным; я иногда наблюдала, как Карл ведёт бухгалтерию). — Ещё же не слишком поздно, правда, Карл?

— Никогда не поздно, мистер Барбер, — сказал Карл. Самая зелёная часть газона образовывала крест-накрест узор, похожий на рентгеновский снимок, показывающий подземную сетку, где были спрятаны капельные сатураторы; остальная трава была желчно-жёлтой. Тёмно-коричневая кромка тянулась по всему двору, словно бумага перед тем, как вспыхнуть пламенем.

— Код шесть, Гейл, — сказал Карл, пересмотрев свою первоначальную оценку. — Дай мне 4,5 литра чистого биулоформикаина в виде быстрой инъекции. И поторопись. Я загружу амбулофоггер.

Резервуар для питательных веществ был пристроен к стене дома в стиле ранчо, замаскированный под сарай. Я налила четыре банки Би, добавила немного фиш-флейков для пущей убедительности и установила нижние насосы на режим «Супер». Перед домом Карл бегал взад и вперёд по лужайке с дипротемиталиновым распылителем, в то время как Барберы обеспокоенно наблюдали за происходящим из дверей. Соседи собрались у обочины, на их лицах была смесь беспокойства и плохо скрываемого удовлетворения. Я могла бы сказать, что Барберы и их органический газон не пользовались популярностью.

Препарат быстрой фиксации Dipro придал зелёный оттенок тонким маленьким листочкам травы. Я подошвами ног ощущала, как им легче становилось дышать. Но если бы насыщающий раствор, поступающий из капельницы, не нашёл ещё живых корней, всё это было бы пустой тратой времени.

Карл выглядел серьёзным, когда ставил распылитель обратно в грузовик. — Если к среде ситуация не улучшится, позвоните мне, — сказал он Барберам. — У вас есть номер моего домашнего телефона. Мы заедем в пятницу, чтобы скорректировать раствор для капельного полива, и тогда я всё проверю.

— Сколько это будет стоить? — прошептал мистер Барбер, так чтобы его жена и соседи не услышали. Карл укоризненно бросил на него неодобрительный взгляд, и мистер Барбер отвернулся, пристыженный.

— Чёрт возьми, я понимаю, к чему он клонит, — сказал мне Карл, когда мы снова оказались на дороге. — Раньше, покупая газон, можно было получить страховку, особенно при покупке нового дома, но в наши дни никого не страхуют. Можно застраховать искусственное дерево, в горшке, например, или киберкустарник, и, конечно же, любой вид голограммы. Но живую лужайку? Господи, Гейл, неудивительно, что парень волнуется.

Лучшая черта Карла — его сочувствие.

Как гораздо позже, содрогнувшись, понял Мистер Фокс, он, возможно, был первым, заметившим это явление, ощутив себя подобно человеку, подавшим незнакомцу чашку воды, а спустя несколько часов или даже лет обнаружившим, что тем незнакомцем был Наполеон. Возможно. По крайней мере, больше никто в Брайтоне, казалось, в тот день не смотрел на море. Он прогуливался по Променаду, думая о Лиззи Юстас и её бриллиантах — люди в романах вообще становились для него всё более реальными по мере того, как люди в повседневном (или «настоящем») мире становились всё более отдалёнными — когда он заметил, что волны кажутся курьёзными.

— Смотри, — сказал он Энтони, бывшему неподалёку, и сопровождавшему его повсюду, их привычный мир ограничивался Променадом на юге, домом миссис Олденшилд на востоке, крикетным полем на севере и «Свиньёй и чертополохом», где мистер Фокс содержал комнату — или, точнее, комната содержала его, с 1956 года — на западе.

— Гав? — тявкнул Энтони, казалось слегка насмешливо.

— Волны, — пояснил мистер Фокс. — Они кажутся… ну, странными, не так ли? Они не слишком близки друг к другу?

— Гав.

— Ну, может быть, и нет. Может быть, просто разыгралось моё воображение.

Дело в том, что мистеру Фоксу волны всегда казались странными. Странными, утомляющими и зловещими. Ему нравился Променад, но он никогда не ходил по пляжу как таковому, не только потому, что ему не нравился зыбкий песок, но и из-за волн с их непрерывным движением взад-вперёд. Он не понимал, почему море волнуется именно так. Реки не поднимали столько шума, и они действительно текли в каком-то направлении. Движение волн, казалось, наводило на мысль о том, что прямо за горизонтом что-то происходит. Именно такое мистер Фокс всегда подозревал в глубине души; именно поэтому он никогда не навещал свою сестру в Америке.

— Возможно, волны всегда такие курьёзные, а я просто никогда этого не замечал, — сказал мистер Фокс. Если, в самом деле, «курьёзный» — подходящее слово для обозначения чего-то настолько странного.

Во всяком случае, была почти половина пятого. Мистер Фокс отправился к миссис Олденшилд и, поставив перед собой чайник чая и тарелку с песочным печеньем, прочитал свою ежедневную порцию Троллопа[20] — он давно решил прочитать все сорок семь романов в том порядке и примерно в том темпе, в котором они были написаны — потом заснул на двадцать минут. Когда он проснулся (и никто, кроме него, не знал, что он спит) и закрыл книгу, миссис Олденшилд убрала её для него на верхнюю полку, где хранилось полное собрание в сафьяновом переплёте. Затем мистер Фокс отправился на крикетную площадку, чтобы Энтони мог побегать с мальчиками и их воздушными змеями, пока в «Свинье и чертополохе» не настало время ужина. Виски в девять с Харрисоном завершили то, что в то время казалось обычным днём.

На следующий день всё началось всерьёз.

Мистер Фокс проснулся от шума уличного движения, шагов и неразборчивых криков. За завтраком, как обычно, не было никого, кроме него и Энтони (и, конечно, Финна, которая готовила еду); но снаружи он обнаружил, что улицы удивительно оживлены для этого времени года. Направляясь в центр города, он видел всё больше и больше людей, пока не погрузился в настоящее море людей. Люди всех мастей, даже пакистанцы и иностранцы, обычно не слишком заметные в Брайтоне в межсезонье.

— Что, чёрт возьми, случилось? — вслух поинтересовался мистер Фокс. — Просто не могу себе представить.

— Гав, — согласился Энтони, который тоже не мог себе представить, но которого никогда и не призывали к этому.

С Энтони на руках мистер Фокс пробирался сквозь толпу вдоль Королевской эспланады, пока не добрался до входа на Променад. Он быстро преодолел двенадцать ступенек. Его раздражало, когда незнакомые люди преграждали его привычный путь. Променад был наполовину заполнен гуляющими людьми, которые вместо того, чтобы прогуливаться, держались за перила и смотрели на море. Это было загадочно; но ведь привычки обычных людей всегда были загадкой для мистера Фокса; у них было гораздо меньше шансов остаться в образе, чем у людей в романах.

Волны были ещё ближе друг к другу, чем накануне; они скапливались, будто их притягивало к берегу магнитом. Прибой в том месте, где он разбивался, имел странный вид единой непрерывной волны высотой около полутора футов. Хотя казалось, что он больше не поднимается, вода поднялась за ночь: она покрыла половину пляжа, доходя почти до дамбы прямо под Променадом.

Ветер был довольно сильным для этого времени года. Слева (на востоке) на горизонте виднелась тёмная линия. Возможно, это были облака, но они выглядели более плотными, будто земля. Мистер Фокс не мог припомнить, чтобы когда-либо видел такое раньше, хотя он ходил здесь ежедневно в течение последних сорока двух лет.

— Пёс?

Мистер Фокс посмотрел налево. Рядом с ним у перил Променада стоял крупный, можно даже сказать дородный африканец с вызывающей тревогу причёской. На нём было твидовое пальто. Вопрос же задала девочка-англичанка, вцепившаяся в его руку. Она была бледной, с тёмными вьющимися волосами, и на ней была клеёнчатая накидка, выглядевшая мокрой, несмотря на отсутствие дождя.

— Прошу прощения? — переспросил мистер Фокс.

— Это пёс? — Девочка указывала на Энтони.

— Гав.

— Ну, да, конечно, это — пёс.

— Он не может ходить?

— Конечно, он может ходить. Но не всегда всё зависит от его желания.

— Твою ж мать, — сказала девочка, неприглядно фыркнув и отвернувшись. Она была не совсем девочкой. Ей могло быть лет двадцать.

— Не обращайте на неё внимания, — сказал африканец. — Посмотрите, какое мельтешение.

— В самом деле, — сказал мистер Фокс. Он не знал, что думать об этой девочке, но был благодарен африканцу за то, что тот завёл разговор. В наши дни такое даётся с трудом, и чем дальше, тем всё труднее. — Может быть, шторм у берега? — рискнул продолжить он.

— Шторм? — переспросил африканец. — Я полагаю, вы не слышали. Несколько часов назад передали по телевидению. Сейчас мы делаем почти два узла, на юго-восток. Направляемся, огибая Ирландию, во внешнее море.

— В море? — Мистер Фокс оглянулся через плечо на Королевскую эспланаду и здания за ней, которые казались такими же неподвижными, как всегда. — Брайтон выходит в море?

— Твою ж мать, — произнесла девочка.

— Не только Брайтон, приятель, — пояснил африканец. Впервые мистер Фокс услышал в его голосе слабые карибские нотки. — Вся Англия на ходу.

Англия на ходу? Как необычно. Мистер Фокс видел на лицах других прохожих, то что, по его мнению, можно было принять за волнение, на Променаде в течение всего дня. Когда он пошёл пить чай, ветер почему-то стал более солёным. Он чуть было не рассказал миссис Олденшилд данную новость, когда она принесла ему кастрюлю и тарелку; но дневные дела, никогда не вторгавшиеся в её чайную комнату, полностью отступили, когда он взял книгу и начал читать. Был (как оказалось) тот самый день, когда Лиззи наконец прочитала письмо от мистера Кэмпердауна, семейного адвоката Юстаса, которое она носила нераспечатанным в течение трёх дней. Как и ожидал мистер Фокс, в нём содержалось требование, чтобы бриллианты были возвращены семье её покойного мужа. В ответ Лиззи купила сейф. В тот вечер все новости Би-би-си были посвящены странствию Англии.

По словам репортёров, в телевизоре над барной стойкой в «Свинье и чертополохе», где мистер Фокс имел обыкновение перед сном выпить стакан виски с барменом Харрисоном, Королевство направлялось на юг, в Атлантику, со скоростью 1,8 узла. За шестнадцать часов, прошедших с момента первого обнаружения этого явления, Англия прошла около тридцати пяти миль, начав длинный поворот вокруг Ирландии, который должен был вывести её в открытое море.

— Ирландия не сопровождает нас? — спросил мистер Фокс.

— Ирландия была независимой с 19 по 21 год, — сказал Харрисон, который часто мрачно намекал на наличие родственников в ИРА. — Ирландия вряд ли собирается гоняться за Англией по семи морям.

— Ну, а как насчёт, вы понимаете…?

— Шести графств?[21] Шесть графств всегда были частью Ирландии и всегда останутся ею, — сказал Харрисон. Мистер Фокс вежливо кивнул и допил свой виски. Не в его обычаях было спорить о политике, особенно с барменами и уж тем более с ирландцами.

— Итак, я полагаю, вы поедете на родину?

— И потеряю свою работу?

***

В течение следующих нескольких дней волны не поднималась выше, но казались более стабильными. Они выглядели уже не мельтешением, а непрерывным плавным следом, тянувшимся вдоль берега на восток, в то время, как Англия начала свой поворот на запад. Крикетная площадка опустела, когда мальчики отложили своих воздушных змеев и присоединились к остальным жителям города на берегу, наблюдая за волнами. На променаде было так много народу, что несколько магазинов, закрывавшихся не в сезон, снова открылись. Однако у миссис Олденшилд было не больше работы, чем обычно, и мистер Фокс мог продолжать своё чтение так же уверенно, как мистер Троллоп в своё время — писал. Прошло совсем немного времени, прежде чем лорд Фаун, с почти достойными манерами и поведении, заявил о себе молодой вдове Юстас и попросил её руки. Однако мистер Фокс знал, что с бриллиантами у Лиззи будут проблемы. Он и сам кое-что знал о семейных реликвиях. Его крошечная комната на чердаке в «Свинье и чертополохе» была оставлена ему в вечное пользование владельцем гостиницы, жизнь которого спас отец мистера Фокса во время воздушного налёта. Спасённая жизнь — как когда-то сказал хозяин гостиницы, ост-индиец, но христианин, а не индуист — была долгом, который так и не был полностью выплачен. Мистер Фокс часто задавался вопросом, где бы он жил, если бы ему пришлось уехать и искать жильё, как это делали многие в романах, да, и в реальной жизни тоже. В тот вечер по телевизору показывали панику в Белфасте, когда мимо на юг проплывали берега Шотландии. Должны ли лоялисты остаться? Все ждали известий от короля, который уединился со своими советниками.

На следующее утро на маленьком столике в холле на первом этаже в «Свинье и чертополохе» лежало письмо. Как только мистер Фокс его увидел, он сразу понял, что настало пятое число месяца. Его племянница Эмили всегда отправляла свои письма из Америки первого числа, и они всегда приходили утром пятого.

Мистер Фокс открыл его, как всегда, сразу после чая у миссис Олденшилд. Как всегда, он сначала прочитал концовку, чтобы убедиться, что не будет никаких сюрпризов. «Жаль, что вы не сможете увидеть свою внучатую племянницу до того, как она вырастет», писала Эмили; она писала одно и то же каждый месяц. Когда её мать, сестра мистера Фокса, Клэр, навестила его после переезда в Америку, она хотела познакомить его с его племянницей. Эмили повторяла тот же припев после смерти своей матери. «Ваша внучатая племянница скоро станет юной леди», писала она, как будто Мистер Фокс каким-то образом приложил к этому свои руки. Единственное о чём он сожалел было то, что Эмили, попросив его приехать в Америку после смерти её матери, предложила ему сделать то, о чём он не мог даже помыслить; и поэтому он не смог даже вежливого отказать ей. Он прочитал всё до начала («Дорогой дядя Энтони»), затем, когда вернулся в свою комнату тем вечером, очень аккуратно сложил письмо и положил его в коробку вместе с остальными.

Когда он спустился вниз в девять, бар казался переполненным. По телевизору показывали Короля, сидящем в коричневом костюме и зелёным с золотом галстуке, сидевшим под часами в студии Би-би-си. Даже Харрисон, никогда не любивший королевских особ, отложил в сторону бокалы, которые протирал, и слушал, как Чарльз подтверждает, что Англия действительно на ходу. Его слова официально утвердили процесс, раздалось вежливое «гип, гип, ура» от трёх мужчин (двое из них незнакомцы) в конце бара. Король и его советники не были точно уверены, когда прибудет Англия, и, если уж на то пошло, куда она направляется. Шотландия и Уэльс, конечно же, шли в ногу со временем. Парламент объявит о корректировке часовых поясов по мере необходимости. Хотя Его Величеству было известно, что есть основания для беспокойства, связанные с Северной Ирландией и островом Мэн, причин для тревоги пока не было.

Его Величество король Чарльз говорил почти полчаса, но мистер Фокс многое из того, что тот сказал, пропустил мимо ушей. Его внимание привлекла дата под часами на стене за головой короля. На календаре было четвёртое число месяца, а не пятое; письмо его племянницы пришло на день раньше! Этот факт, даже больше, чем курьёзные волны или речь короля, казалось, говорил о том, что мир меняется. Мистер Фокс испытал внезапное, но не неприятное чувство, похожее на головокружение. После того, как всё прошло и бар опустел, он предложил Харрисону, как он всегда делал во время закрытия: «Может быть, вы выпьете со мной виски», и, как всегда, Харрисон ответил: «Нет причин, чтобы не выпить».

Он налил две порции Bells. Мистер Фокс заметил, что, когда другие посетители «покупали» Харрисону выпивку, а бармен проводил рукой по бутылке и клал деньги в карман, виски всегда был Bushmills. Только с мистером Фоксом, на закрытии, он действительно выпивал, и тогда всегда был скотч.

— За вашего короля, — сказал Харрисон. — И за тектонические плиты.

— Прошу прощения?

— Тектонические плиты, Фокс. Разве вы не слушали, когда ваш драгоценный Чарльз объяснял, почему всё происходит? Всё это связано с движением земной коры и тому подобным.

— За тектонические плиты, — сказал мистер Фокс. Он поднял свой бокал, чтобы скрыть смущение. Он действительно слышал эти слова, но предположил, что они имели отношение к планам защиты домашних сокровищ в Букингемском дворце.

***

Мистер Фокс никогда не покупал газет, но на следующее утро, проходя мимо киосков с газетами, притормозил, чтобы прочитать заголовки. Фотография короля Чарльза была на всех первых полосах, он уверенно смотрел в будущее.

АНГЛИЯ ИДЕТ СО СКОРОСТЬЮ 2,9 УЗЛА;

ШОТЛАНДИЯ, УЭЛЬС МИРНО СОСУЩЕСТВУЮТ;

КОМПАНИЯ ЧАРЛЬЗА У РУЛЯ СОЕДИНЕННОГО КОРОЛЕВСТВА

гласили заголовки в Daily Alarm. The Economist придерживается менее оптимистичной точки зрения:

ЗАВЕРШЕНИЕ СТРОИТЕЛЬСТВА КАНАЛА ОТЛОЖЕНО;

ЕЭС СОЗЫВАЕТ ЭКСТРЕННОЕ СОВЕЩАНИЕ

Хотя Северная Ирландия юридически и бесспорно была частью Соединённого Королевства, как объяснила в тот вечер Би-би-си, по какой-то необъяснимой причине она, по всей видимости, оставалась в составе Ирландии. Король призвал своих подданных в Белфасте и Лондондерри не паниковать — уже принимаются меры к эвакуации всех, кто этого желает.

Обращение короля, казалось, подействовало успокаивающе в течение следующих нескольких дней. На улицах Брайтона снова воцарилась тишина. На Эспланаде и Променаде всё ещё было несколько съёмочных групп, поддерживающих работу киосков по продаже фиш-энд-чипс; но они не покупали сувениров, и все сувенирные лавки снова закрывались одна за другой.

— Гав, — сказал Энтони, обрадованный тем, что мальчишки со своими воздушными змеями вернулись на крикетную площадку.

— Всё возвращается на круги своя, — сказал мистер Фокс. Но так ли было на самом деле? Пятно на восточном горизонте, по словам репортёров из телевизора, было Бретанью; дальше должно было быть открытое море. При мысли о таком бросало в дрожь. К счастью, в доме миссис Олденшилд царили дружеские и тёплые отношения, а Лиззи избегала семейного адвоката Юстаса, мистера Кампердауна, удалившись в свой замок в Эйре. Лорд Фаун (по настоянию своей семьи) настаивал, что не сможет жениться на ней, пока она не отдаст бриллианты. Лиззи решила взять бриллианты с собой в Шотландию в надёжном сейфе[22].

Позже на той же неделе мистер Фокс снова увидел африканца. На старом Западном пирсе собралась толпа, и, хотя начинался дождь, мистер Фокс прошёл до конца, туда, где разгружали катер. Это было изящное судно на подводных крыльях с гербом Королевской семьи на носу. Две съёмочные группы снимали, как моряки в дождевиках передавали пожилую даму в инвалидном кресле с катера на пирс. Ей передали зонтик и крошечную белую собачку. Красивый молодой капитан судна на подводных крыльях помахал своей плетёной шляпой, завёл моторы и отчалил от пирса; толпа закричала «ура», когда лодка поднялась на своих паучьих ногах и умчалась под дождь.

— Гав, — сказал Энтони. Никто больше не обращал никакого внимания на старую леди, сидевшую в инвалидном кресле с мокрой, дрожащей собакой на коленях. Она заснула (или, возможно, даже умерла!) и уронила свой зонтик. К счастью, дождя не было.

— Судя по всему, это был молодой принц Уэльский, — произнёс знакомый голос слева от мистера Фокса. Это был африканец. По его словам (а он, похоже, знал толк в таких вещах), Нормандские острова и большинство островитян остались позади. Судно на подводных крыльях было отправлено на Гернси за личный счёт Королевской семьи, чтобы спасти старую леди, которая в последнюю минуту передумала; возможно, она хотела умереть в Англии.

— К пяти они будут в Портсмуте, — сказал африканец, указывая на уже далёкий столб брызг.

— Сейчас уже начало пятого? — спросил мистер Фокс. Он понял, что потерял счёт времени.

— У вас, что нет часов? — спросила девочка, высовывая голову из-за корпуса африканца.

Мистер Фокс не видел, как она там пряталась.

— На самом деле они мне не нужны, — сказал он.

— Твою ж мать, — произнесла она.

— Ровно двадцать минут пятого, — сказал африканец. — Не обращайте на неё внимания, приятель. — Мистера Фокса никогда раньше не называли «приятель». Он был доволен, что, несмотря на все волнения, не пропустит свой чай. Он поспешил к миссис Олденшилд, где обнаружил, что в Портрее, замке Лиззи в Шотландии, только что началась охота на лис, и с нетерпением принялся читать об этом. Охота на лис! Мистер Фокс верил в силу имён.

***

Погода начала меняться, становясь одновременно теплее и суровее. На спутниковых снимках, показанных по телевизору над баром в «Свинье и чертополохе», Англия представляла собой затуманенный облаками контур, который с таким же успехом мог быть как рисунком, так и фотографией. Протиснувшись между Ирландией и Бретанью, как непоседливый ребёнок, выскользнувший из рук своих древних кельтских родителей, она направлялась на юго-запад, в открытую Атлантику. Волны набегали уже не косо, а прямо на дамбу. К своему некоторому удивлению, мистер Фокс наслаждался таким путешествием больше, чем когда-либо, зная, что каждый день смотрит на другую часть моря, хотя оно и выглядело всегда одинаково. Сильный и устойчивый ветер дул ему в лицо, а Променад был пуст. Даже журналисты уехали — в Шотландию, где только что заметили, что Гебридские острова остались позади вместе с Оркнейскими и Шетландскими островами.

— Арктические острова со своими собственными традициями, языками и памятниками, сделанными из камня неизвестным способом, — объяснял репортёр, в прямом эфире из Уига по радио. На видео же был запечатлён почтальон, который что-то непонятно кричал сквозь ветер и дождь.

— Что он говорит? — спросил мистер Фокс. — Должно быть это на гэльском?

Откуда мне знать? — ответил Харрисон.

Несколько вечеров спустя съёмочная группа Би-би-си с Северо-Шотландского нагорья презентовала последний вид континента: удаляющиеся мысы Бретани, в ясный день видимые с вершины Бен-Хоуп высотой 3504 фута.

— Хорошо, — шутливо сказал мистер Фокс, обращаясь к Энтони на следующий день, — что миссис Олденшилд отложила много Хайсона. — Это была марка зелёного чая, предпочитаемая мистером Фоксом. Она также отложила и собачье печенье для Энтони. Лиззи в это время покидала Шотландию, следуя за последними своими гостями обратно в Лондон, когда её гостиничный номер был ограблен, а сейф украден, чего всегда и опасался мистер Фокс. Целую неделю шёл дождь. Огромные волны бились о дамбу. Брайтон был почти безлюден. Слабонервные отправились в Портсмут, где они были защищены островом Уайт от ветров и волн, обрушивавшимися на то, что теперь можно было назвать носом Британии.

Мистер Фокс прогуливался неторопливо и гордо по Променаду, чувствуя себя капитаном на мостике. Ветер был почти штормовой, но ровный, и он скоро привык к нему; надо было просто идти и стоять под уклоном. Перила, казалось, вибрировали от избытка энергии под его рукой. Несмотря на то, что он знал, что они находятся в сотнях миль в море, мистер Фокс чувствовал себя в безопасности, когда вся Англия была у него за спиной. Он даже начал наслаждаться грохотом воды, когда она обрушивалась на брайтонскую дамбу, продолжавшую двигаться на запад, в Атлантику.

***

С южным побережьем от Пензанса до Дувра впереди (или, возможно, следует сказать, на носу) и Шотландским нагорьем на корме Соединённое Королевство делало почти четыре узла. Или 3,8, если быть точными.

— Умеренная и подходящая скорость, — сказал король подданным, выступая из своих покоев в Букингемском дворце, которые были украшены морскими картами и картами, освещённым глобусом и серебряной секстантой, — примерно такая же, как у линейных кораблей времён великого Нельсона.

На самом деле, поправил комментатор Би-би-си (ибо такие поправят даже короля), 3,8 узла были значительно медленнее, чем у военного корабля восемнадцатого века. Но хорошо, что это было так, поскольку Британия была, в лучшем случае, тупой; действительно, подсчитали, что при скорости даже на пол-узла больше, волны, заполняющие Плимутский и Эксетерский каналы, разрушили бы доки. Как ни странно, больше всего пострадал Лондон, далёкий от встречного ветра и носовой волны. Волна за Маргейтом, вдоль того, что раньше было Ла-Маншем, снизила уровень воды в Темзе почти на два фута, оставив широкие илистые отмели вдоль набережной Виктории и под мостом Ватерлоо. В новостях показали, как искатели сокровищ в резиновых сапогах раскапывают грязь по всему городу, «грязь такая же вонючая, как и древние преступления, которые ежедневно обнаруживаются» — сообщало Би-би-си. Не очень патриотичный репортаж, подумал мистер Фокс, который повернулся от телевизора к Харрисону, чтобы заметить:

— Полагаю, ваша семья сейчас там.

— В Лондоне? Вряд ли, — сказал Харрисон. — Они все уехали в Америку.

***

К тому времени, когда шотландские горные вершины должны были выдержать (или, возможно, «насладиться» — подходящее слово, для гор, и притом шотландских) первые снежные зимние шквалы, они наслаждались (или, возможно, «терпели») субтропические ливни, в то время, когда Соединённое Королевство проходило к северу от Азорских островов. Погода на юге (ныне на западе) Англии была весенней и прекрасной. Мальчики на крикетной площадке, которые обычно к этому времени года убирали своих воздушных змеев, каждый день выходили на улицу, доставляя бесконечное удовольствие Энтони, с простой, безоговорочной радостью собаки принимавшего тот факт, что в мире полно бегающих мальчиков. «Сегодня в дневнике», популярное новое вечернее шоу Би-би-си, начиналось и заканчивалось кадрами волн, разбивающихся о скалы Корнуолла, показал любителей с телескопами и видеокамерами на утёсах в Дувре, кричащих «Земля Хо!» при виде далёких вершин Азорских островов. Всё возвращалось в нормальное русло. Общественность (согласно новостям) обнаружила, что даже средняя Атлантика не таит в себе никаких ужасов. Прогнозируемая волна городской морской болезни так и не материализовалась. При постоянной скорости 3,8 узла Великобритания не подвергалась влиянию волн даже во время самых сильных штормов: казалось, она была создана для путешествий и комфорта, а не для скорости. Несколько небольших шотландских островов оказались оторваны и, что вызывало тревогу, затонули; но единственный реальный ущерб был нанесён восточному (ныне южному) побережью, где течение уносило куски рыхлых берегов Норфолка размерами с дом. Короля видели в новостях в заляпанных грязью ботинках, когда он помогал прокладывать дамбу в болотах против кильватера. Сделав перерыв в работе, он заверил своих подданных, что Соединённое Королевство, куда бы оно ни направлялось, останется суверенным. Когда репортёр с шокирующей дерзостью спросил, означает ли это, что Его Величество не знает, куда движется его Королевство, король Чарльз хладнокровно ответил, что он надеется, что его подданные довольны его выступлением в роли, в конце концов, предназначенной для того, чтобы довольствоваться тем, что есть, а не формировать или даже предсказывать то, что только может быть произойдёт. Затем, даже не извинившись, он взял свою серебряную лопату с королевским гербом и снова начал копать.

***

Тем временем у миссис Олденшилд, весь Лондон гудел, осознав пропажу у Лиззи. Или предполагаемую пропажу. Только Лиззи (и господа Фокс и Троллоп) знали, что бриллианты были не в её сейфе, а под подушкой. Письмо для мистера Фокса от его племянницы пришло ещё на день раньше, третьего числа месяца, подчеркнув в своей собственной спокойной манере, что Англия действительно на ходу. Письмо, которое мистер Фокс, как обычно, прочитал в обратном порядке, заканчивалось вызывающими тревогу словами «с нетерпением жду встречи с вами». Встречи? Он прочитал письмо от конца к началу и отыскал «движется к Америке». Америка? Мистеру Фоксу такое никогда не приходило в голову. Он посмотрел на обратный адрес на конверте. Оно было из города, довольно зловеще называвшегося Вавилон.

Лиззи была из тех, кто умеет держать удар. Несмотря на то, что полиция (и половина лондонского общества) подозревали, что она подстроила кражу бриллиантов, избегая их возвращения семье Юстасов, она не собиралась признавать, что они вообще никогда не были украдены. В самом деле, почему она должна была это делать? По мере того, как книга день за днём ставилась обратно на полку, мистер Фокс поражался силе характера человека, способного убедить себя в том, что то, что отвечает его интересам, является единственно правильным. На следующее утро на Западном пирсе собралась небольшая толпа, размахивавшая Юнион Джеками и указывавшая на пятно на горизонте. Мистер Фокс не удивился, увидев среди них знакомое лицо (и причёску).

— Бермуды, — сказал африканец. Мистер Фокс только кивнул, не желая провоцировать девочку, которая, как он подозревал, затаилась с другой стороны африканца, ожидая возможности нанести удар. Только ли в его воображении пятно на горизонте было розовым? В ту ночь и две последующие он наблюдал по телевизору над баром за основными моментами перехода через Бермуды. Остров, едва видный из Брайтона, прошёл в миле от Дувра, и тысячи людей вышли посмотреть, как колониальные полицейские в красных мундирах выстроились на вершине коралловых скал, приветствуя проходящую мимо Метрополию. Даже там, где не было толпы, в низинах Норфолка или, шалевых утёсах Йоркшира, скалистых мысах шотландского побережья Северного моря (бывшего), все видели одинаковый салют. Путешествие заняло почти неделю, и мистер Фокс подумал, что это дань уважения стойкости бермудцев, а также их патриотизму.

В течение следующих нескольких дней ветер переменился и начал стихать. Энтони был доволен, заметив только, что мальчишкам приходилось бегать гораздо усерднее, поднимая своих воздушных змеев, и, казалось, им больше, чем когда-либо, нужна была собака, тявкающая рядом. Но мистер Фокс знал, что если ветер утихнет ещё больше, они вообще потеряют интерес к запуску змеев. По данным Би-би-си, жители Бермудских островов остались довольны тем, что увидели Метрополию, но остальные члены Содружества были возмущены тем, что Соединённое Королевство резко повернуло на север после прохода через Бермуды и направилось на север курсом, который, казалось, вёл его к США. Мистер Фокс, тем временем, оказался втянут в неожиданный, но не менее разрушительный кризис более домашнего характера: у Лиззи украли бриллианты — на этот раз по-настоящему! Она хранила их в запертом ящике в своей комнате у отвратительной миссис Карбункул. Если бы она сообщила о краже, то признала бы, что их не было в сейфе, украденном в Шотландии. Её единственной надеждой было то, что они и воры никогда не будут найдены.

СОДРУЖЕСТВО В СМЯТЕНИИ

ЧЛЕНЫ КАРИБСКОГО СООБЩЕСТВА ВЫРАЖАЮТ РЕЗКИЙ ПРОТЕСТ

БРИТАНЦЫ РАЗНЕСУТ «БОЛЬШОЕ ЯБЛОКО»?

Британские и американские газеты были выставлены бок о бок на Би-би-си. Приглашённые эксперты по навигации с указками и картами подсчитали, что при нынешнем курсе юг (ныне север) Англии упрётся носом в изгиб Нью-Йоркской гавани, там, где Лонг-Айленд встречается с Нью-Джерси; так что Дувр будет виден с горизонта Нью-Йорка. Ожидалось, что Плимут окажется недалеко от Монтаука, а Брайтон — где-то посередине, на спутниковых снимках не было названий тех мест. Харрисон держал карту под стойкой для расчёта ставок, и когда он вытащил её после «Сегодня в дневнике», мистер Фокс был встревожен (но не удивлён), увидев, что в районе, куда направлялся Брайтон, доминировал город, название которого вызывало слишком мрачные образы, чтобы их можно было вообразить:

Вавилон.

В тот день, когда Лиззи впервые посетили из Скотленд-Ярда, мистер Фокс увидел чартерную рыбацкую лодку, которая уверенно держалась параллельно берегу со скоростью около трёх узлов. Это была «Джуди Джей» из Айслипа, и палуба была забита машущими руками людьми. Мистер Фокс помахал в ответ и также помахал лапой Энтони. Низко пролетел над пляжем, буксируя знак, самолёт. В тот вечер по телевизору мистер Фокс увидел на спутниковом снимке, что Брайтон уже находится с подветренной стороны Лонг-Айленда; вот почему ветер стих. Би-би-си показывала фрагменты из «Кинг-Конга». «Нью-Йорк готовится к эвакуации, — вещал диктор, — опасаясь, что толчок, вызванный столкновением со старушкой-Англией, приведёт к падению легендарных небоскрёбов Манхэттена». Он, казалось, был доволен такой перспективой, как и канадский эксперт по землетрясениям, у которого он брал интервью; как, впрочем, и Харрисон. Власти же Нью-Йорка были мрачнее тучи; они боялись паники больше, чем самого столкновения. На следующее утро у берега было две лодки, а днём — пять. Волны, набегающие под углом, выглядели очень неуверенно после смелых волн средней Атлантики. За чаем Лиззи во второй раз навестил Скотленд-Ярд. Казалось, что-то важное покинуло её, что-то связанное с желанием бороться, с её мужеством. Что-то в воздухе за пределами чайной комнаты тоже было другим, но только, когда они с Энтони подошли к крикетной площадке, мистер Фокс понял, что же это было. Это был ветер. Он исчез совсем. Мальчишки изо всех сил пытались поднять всё тех же воздушных змеев, с таким рвением летавших всего несколько дней назад. Как только они переставали бежать, воздушные змеи спускались вниз. Энтони побежал и дико залаял, словно призывая Небеса на помощь, но мальчишки вернулись домой до наступления темноты, раздосадованные до глубины души.

В тот вечер мистер Фокс вышел на минутку из «Свиньи и чертополоха» после ужина. На улице было так тихо, как он всегда представлял себе кладбище. Все ли уехали из Брайтона, или они просто сидели дома? Согласно «Сегодня в дневнике», паника, которой опасались в Нью-Йорке, не оправдала ожиданий. Видеосюжеты показывали ужасные пробки на дорогах, но, по-видимому, они не превышали обычные. Король был… но как раз в тот момент, когда Би-би-си собиралась переключиться на Букингемский дворец, картинка начала мерцать, и началось американское игровое шоу. «Да, кто такие эти “Битлз”», — сказала молодая женщина, стоявшая на чём-то вроде яркой кафедры. Причём, это было утверждение, а не вопрос.

— Телевидение появилось раньше нас, — сказал Харрисон, выключая звук, но оставляя изображение. — Может, отпразднуем это стаканчиком виски? Сегодня я угощаю.

***

Комната мистера Фокса, оставленная ему мистером Сингхом, первоначальным владельцем «Свиньи и чертополоха», находилась на верхнем этаже под фронтоном. Комната была маленькой; они с Энтони делили одну кровать. В ту ночь их разбудил таинственный музыкальный скрежет. «Гав», — сказал Энтони во сне. Мистер Фокс слушал с трепетом; сначала он подумал, что кто-то, несомненно, вор, выносит пианино из общей комнаты внизу. Потом он вспомнил, что пианино было продано двадцать лет назад. Издалека донёсся более глубокий рокот, а затем наступила тишина. На другом конце города прозвенел звонок. Раздался гудок, хлопнула дверь. Мистер Фокс посмотрел на время в отделении банка через дорогу (он поставил свою кровать так, чтобы сэкономить на часах). Было 4:36 утра по восточному стандартному времени. Больше не было никаких необычных звуков, и звонок перестал звонить. Энтони уже снова погрузился в сон, но мистер Фокс лежал без сна с открытыми глазами. Тревога, которую он испытывал в течение последних нескольких дней (на самом деле, лет), таинственным образом исчезла, и он наслаждался приятным чувством предвкушения, бывшим для него совершенно новым.

***

— Стой спокойно, — сказал мистер Фокс, обращаясь к Энтони, расчёсывая его и надевая на того маленький твидовый костюм. Погода становилась всё холоднее. Было ли это игрой его воображения, или на самом деле свет, проходящий через окно над обеденным столом был другим, когда Финн подавала ему варёное яйцо, тосты, джем и чай с молоком? Стоял туман, впервые за несколько недель. Улица перед гостиницей была пустынна, и, пересекая Королевскую эспланаду и поднимаясь по двенадцати ступеням, мистер Фокс увидел, что Променад тоже почти пуст. На нём было всего две или три небольшие группы людей, стоявшие у перил и смотревшие в туман, словно на пустой экран.

Не было ни волн, ни кильватерного следа; вода плескалась о песок нервными, бессмысленными движениями, будто пальцы старой леди, перебирающие шаль. Мистер Фокс занял место у перил. Вскоре туман начал рассеиваться; и, мистер Фокс увидел широкий плоский пляж, появившийся на близком расстоянии, над серой водной гладью, похожей на изображение в телевизоре, когда его впервые включили. Неподалёку, в его центре находилась бетонная купальня. Группы людей стояли на песке, некоторые из них возле припаркованных машин. Один из них выстрелил в воздух из пистолета, другой размахивал полосатым флагом. Мистер Фокс помахал им лапкой Энтони.

Америка (а это могла быть только Америка) казалась не очень развитой. Мистер Фокс ожидал увидеть если не небоскрёбы, то, по крайней мере, больше зданий. Рядом с купальней остановился белый грузовик. Человек в форме вышел, закурил сигарету, посмотрел в бинокль. На грузовике сбоку было написано «ГОЙЯ».

— Добро пожаловать на Лонг-Айленд, — произнёс знакомый голос. Мистер Фокс кивнул, но ничего не сказал. Он видел девочку по другую сторону африканца, смотрящую в бинокль. Он задался вопросом, не наблюдают ли она и владелец «ГОЙИ» друг за другом…

— Если вы ожидали увидеть небоскрёбы, то они в пятидесяти милях к западу отсюда, в Дувре, — сказал африканец.

— К западу?

— Дувр теперь на западе, поскольку Англия перевёрнута с ног на голову. Вот почему солнце встаёт теперь над Верхним Бидингом.

Мистер Фокс кивнул. Конечно. Он никогда не видел восхода солнца, хотя и не чувствовал необходимости говорить об этом.

— Все уехали в Дувр. Там можно увидеть Манхэттен, Статую Свободы, Эмпайр-Стейт-билдинг, и всё это из Дувра.

Мистер Фокс кивнул. Успокоенный тем, что до сих пор девочка помалкивала, он спросил шёпотом:

— И это что за место, где мы находимся?

— Джонс-Бич.

— Не Вавилон?

— Твою ж мать, — произнесла девочка.

***

Мистер Фокс был измотан. Лиззи преследовали, словно ту лису, на которую она сама с таким кровожадным ликованием охотилась в Шотландии. Когда майор Макинтош преследовал её, она, казалось, получала извращённое удовольствие от безнадёжности её положения, будто её уязвимость, нечто такое, чего она никогда раньше не ощущала, сокровище, даже более ценное для неё, чем фамильные бриллианты Юстаса.

— Мистер Фокс? — позвала миссис Олденшилд.

— Мистер Фокс? — она потрясла его за плечо. — О, со мной всё в порядке, — сказал он. Книга упала с его колен, и она застала его спящим. У миссис Олденшилд было для него письмо. (Письмо для него!) Письмо было от его племянницы, хотя было всего десятое число. Ничего не оставалось, как открыть его. Мистер Фокс начал, как обычно, с конца, чтобы убедиться, что сюрпризов не будет, но на этот раз они были. «До тех пор», прочитал он. Просматривая письмо, он наткнулся на упоминание о «двух паромах в день» и не смог читать дальше. Как она узнала адрес миссис Олденшилд? Ожидала ли она, что он приедет в Америку? Он сложил письмо и положил его в карман. Он не мог читать дальше.

В тот вечер Би-би-си снова вышла в эфир. Огни Манхэттена можно было увидеть в прямом эфире с вершины утёсов Дувра, сквозь пелену дождя мерцавшие вдали (Англия, естественно, принесла с собой дождь). Оба правительства выдавали однодневные пропуска, и очереди уже стояли на шесть кварталов. Паром из Восточного (ныне Западного) Кента в Фолкстоне в Кони-Айленд был полностью забронирован на следующие три недели. Поговаривали также об организации паромов в Истборне и Брайтоне. На следующее утро после завтрака мистер Фокс задержался за чашкой чая, рассматривая фотографию своей племянницы, обнаруженную в своём ящике для писем, когда убирал её последнее (и самое пугающее) письмо. На фотографии была серьёзная девятилетняя девочка с жёлтой лентой в светло-каштановых волосах. Её мать, сестра мистера Фокса, Клэр, накинула на них раскрытый плащ. Всё это было тридцать лет назад, и в её волосах уже появились седые пряди. Финн убрала тарелки, что послужило сигналом для мистера Фокса и Энтони уйти. На Променаде возле Западного пирса собралась целая толпа, наблюдавшая за первым паромом из Америки, дымящем в узком проливе. Или не «дымящем», а «извергающим пар»? Вероятно, он был оснащён каким-то новым типом двигателя. Сотрудники иммиграционной службы безучастно стояли рядом, закрывая свои планшеты от тумана (потому что Англия принесла с собой и туман). Мистер Фокс был удивлён, увидев Харрисона в конце пирса, одетого в ветровку и несущего засаленный бумажный пакет, будто в нём была еда. Мистер Фокс никогда раньше не видел Харрисона днём или на улице; на самом деле, он никогда не видел даже его ног. На Харрисоне были полосатые брюки, и прежде чем мистер Фокс успел с ним заговорить, он бочком, как краб, скрылся в толпе. Раздался толчок, когда паром ударился о пирс. Мистер Фокс отступил назад как раз в тот момент, когда американцы начали подниматься по трапу, словно армия вторжения. Впереди, разговаривая между собой, шли подростки, так, будто никто другой не мог их услышать; почти такие же громкие пожилые люди следовали за ними. Они казались не хуже американцев, приезжавших в Брайтон каждое лето, только не так хорошо одетыми.

— Гав, гав!

Энтони тявкал через его плечо, и мистер Фокс обернулся и увидел маленькую девочку со светло-каштановыми волосами и знакомой жёлтой лентой. — Эмили? — произнёс он, узнав свою племянницу по фотографии. Или так он только думал. — Дядя Энтони? — снова раздался у него за спиной голос. Он обернулся и увидел даму в выцветшем костюме от Burberry. Туман рассеивался, и за ней он впервые за этот день увидел унылый американский берег.

— Вы ничуть не изменились, — сказала женщина. Сначала мистер Фокс подумал, что это его сестра Клэр, точно такая же, какой она была тридцать лет назад, когда привезла свою дочь в Брайтон на встречу с ним. Но, конечно, Клэр была мертва уже двадцать лет; и женщиной была Эмили, которой тогда было почти десять, а сейчас было почти сорок; а девочкой была её собственная дочь (неумолимо вырастающая племянница), которой уже было почти десять лет. Дети, казалось, почти всегда были кем-то или почти кем-то.

— Дядя Энтони? — протянула к нему руки девочка. Мистер Фокс был поражён, думая, что она собирается обнять его; затем он увидел, чего она хочет, и протянул ей пса. — Ты можешь погладить его, — сказал он. — Его тоже зовут Энтони.

— Правда?

— Поскольку никто никогда не зовёт нас обоих одновременно, это не создаёт путаницы, — пояснил мистер Фокс.

— Он может ходить?

— Конечно, он может ходить. Просто он не часто выбирает такую возможность.

Раздался свисток, и паром гружёный британцами, отправился в Америку. Мистер Фокс увидел Харрисона, стоящего на носу, держащего одной рукой свой засаленный пакет, а другой — поручень, выглядевшего немного больным или, возможно, встревоженным. Затем он повёл свою племянницу и внучатую племянницу прогуляться по набережной. Девочка Клэр — её назвали в честь бабушки — шла впереди с Энтони, а мистер Фокс и его племянница Эмили следовали позади. Все остальные американцы отправились в город на поиски ресторанов, за исключением подростков мужского пола, которые толпились в салонах развлечений вдоль Эспланады, открывшихся на весь день.

— Если гора не придёт к Магомету, ну, и так далее, — загадочно произнесла Эмили, когда мистер Фокс спросил, хорошо ли она перенесла дорогу. Её каштановые волосы были тронуты сединой. Теперь он узнал это пальто; оно принадлежало её матери, его сестре, Клэр. Он пытался придумать, куда бы сводить их на обед. Финн в «Свинье и чертополохе» подавала очень вкусный пастуший пирог, но он не хотел, чтобы они видели, где он живёт. Однако они довольствовались фиш-энд-чипс на набережной; Энтони, казалось, был доволен тем, что ему подавала один кусок за другим маленькая девочка, названная в честь сестры, которую мистер Фокс встречал всего дважды: один раз, когда она была студенткой Кембриджа (или это был Оксфорд — он их всегда путал) и собиралась выйти замуж за американца; и ещё однажды, когда она вернулась со своей дочерью в гости.

— Её отец, твой дедушка, был уполномоченным по гражданской обороне, — сказал мистер Фокс Эмили. — Он был убит, так сказать, в бою, когда во время спасательной операции рухнул дом; и когда его жена (ну, она была не совсем его женой) умерла во время родов близнецов неделю спустя, каждого из них приютил один из тех, чью жизнь он спас. Это было в пансионе, где были одинокие люди, так что, видишь ли, не было никакой возможности оставить их двоих вместе; я имею в виду детей. О, боже, боюсь, я рассказываю всё очень сбивчиво.

— Всё в порядке, — сказала Эмили.

— Во всяком случае, когда мистер Сингх умер и его гостиница была продана, моя комната была навсегда зарезервирована за мной, в соответствии с его завещанием, что означает, что она моя, пока я остаюсь в ней. Но, понимаете, если бы я переехал, я бы потерял всё своё наследство целиком.

— Я понимаю, — сказала Эмили. — И где же то место, куда вы ходите пить чай?

***

И вот они провели вторую половину дня, а это был дождливый и очень английский день, в уютной чайной с выцветшими фиолетовыми шторами в западном (бывшем восточном) конце Монктон-стрит, где миссис Олденшилд держала на высокой полке полное собрание сочинений Троллопа мистера Фокса, чтобы ему не приходилось таскать книги с собой туда-сюда независимо от погоды. Пока Клэр делилась пирогом с Энтони, а затем позволяла ему дремать у неё на коленях, мистер Фокс один за другим доставал красивые тома в кожаных переплётах и показывал их своей племяннице и внучатой племяннице.

— Я полагаю, что это первое полное издание, — сказал он. — Чепмен и Холл.

— Оно принадлежало вашему отцу? — спросила Эмили. — Моему дедушке?

— О нет! — ответил мистер Фокс. — Оно принадлежало мистеру Сингху. Его бабушка была англичанкой, а её двоюродный дед, по-моему, служил на почте в Ирландии вместе с автором, в честь которого меня, если не ошибаюсь, назвали, — он показал Эмили то место в «Бриллиантах Юстаса», которое он читал бы в этот день, — если бы, — сказал он, — не это довольно удивительно восхитительное семейное событие.

— Мама, он покраснел, — сказала Клэр. И это было утверждение, а не вопрос.

Было почти шесть, когда Эмили посмотрела на свои часы — мужские часы, отметил мистер Фокс — и сказала:

— Нам лучше вернуться на пирс, иначе мы опоздаем на паром. — Дождь перешёл в мелкую морось, когда они торопливо шли по набережной. — Я должен извиниться за нашу английскую погоду, — сказал мистер Фокс, но его племянница остановила его, положив руку ему на рукав. — Не хвастайся, — сказала она, улыбаясь. Она увидела, что мистер Фокс смотрит на её большие стальные часы, и объяснила, что они были найдены среди вещей её матери; она всегда считала, что они принадлежали её дедушке. Действительно, на них было несколько циферблатов, а на лицевой стороне была сделана надпись: «Гражданская оборона, Брайтон». Через залив, сквозь морось, словно через кружевную занавеску, можно было наблюдать, как солнце играет на песке и припаркованных машинах.

— Вы всё ещё живёте в, вы знаете… — мистер Фокс едва знал, как произнести название этого места, чтобы оно не прозвучало вульгарно, но его племянница пришла ему на помощь.

— В Вавилоне? Ещё только месяц. Мы переезжаем в Олений парк, как только мой развод будет окончательно оформлен.

— Я рад, — сказал мистер Фокс. — Олений парк для ребёнка звучит гораздо приятнее.

— Могу я купить Энтони подарок на прощание? — спросила Клэр. Мистер Фокс дал ей немного английских денег (хотя все магазины брали американские), и она купила пачку чипсов и скормила их собаке один за другим. Мистер Фокс знал, что Энтони будет страдать от метеоризма в течение нескольких дней, но вряд ли об этом стоило упоминать. Паром причалил, и туристы, уезжавшие в Америку на один день, устремились обратно нагруженные дешёвыми сувенирами. Мистер Фокс поискал Харрисона, но если он и был среди них, то прошёл незамеченным. Раздались два предупреждающих гудка. — Было очень мило с вашей стороны приехать ко мне, — сказал мистер Фокс.

— Пустяки, — улыбнувшись, сказала Эмили. — В любом случае, это в основном ваших рук дело. Я бы никогда не добралась до Англии, только если бы Англия сама не приехала сюда. Я не летаю.

— Я тоже, — мистер Фокс протянул руку, но Эмили обняла его, а затем поцеловала и настояла, чтобы Клэр сделала то же самое. После, она сняла часы (они были снабжены расширяющимся ремешком) и надела их на его тонкое, похожее на палку запястье.

— В них встроен компас, — сказала она. — Я уверена, что они принадлежали вашему отцу. И мама всегда…

Финальный посадочный свисток поглотил её последние слова.

— Можете быть уверены, что я буду хорошо заботиться о них, — крикнул мистер Фокс. Он не мог придумать, что ещё сказать.

— Мама, он плачет, — сказала Клэр. И это было утверждение, а не вопрос.

— Давай мы с тобой будем следить куда идём, — сказала Эмили.

— Гав, — сказал Энтони, и мать с дочерью побежали вниз (потому что пирс был высоким, а лодка низкой) по сходням. Мистер Фокс махал рукой, пока паром не дал задний ход и не развернулся, и все на борту не ушли внутрь, подальше от дождя, потому что дождь начался всерьёз.

В тот вечер после ужина он был разочарован, обнаружив бар без присмотра.

— Кто-нибудь видел Харрисона? — спросил он. Он с нетерпением ждал возможности продемонстрировать ему часы.

— Я могу угостить вас выпивкой так же хорошо, как и он, — сказала Финн. Она взяла метлу и прислонила её к стойке бара. Она налила виски и сказала: «Просто подайте знак, если вам нужно ещё. — Она думала, что «подать знак» означало спросить. — По телевизору показывали, как король садится в длинную машину вместе с президентом. Вокруг них стояли вооружённые люди. Мистер Фокс отправился спать.

***

На следующее утро мистер Фокс встал раньше Энтони. Семейный визит был приятным; действительно, замечательным; но он чувствовал необходимость вернуться к нормальной жизни. Принимая душ, он наблюдал за первым пришедшим паромом, надеясь (к своему некоторому удивлению), что увидит на нём Харрисона; но ему не повезло. Там не было англичан и мало американцев. Туман появлялся и исчезал, как одна и та же страница в книге, которую переворачивают снова и снова. За чаем мистер Фокс застал Лиззи признающейся (как он и предполагал, когда-нибудь она должна была признаться), что драгоценности всё это время были у неё. Теперь же, когда они исчезли на самом деле, все, казалось, вздохнули с облегчением, даже адвокат семьи Юстасов. Без бриллиантов мир был лучше.

— Слышите?

— Прошу прощения? — Мистер Фокс поднял глаза от своей книги.

Миссис Олденшилд указала на его чашку, которая дребезжала на блюдце. Снаружи, вдалеке, звенел колокол. Мистер Фокс протёр книгу и поставил её на верхнюю полку, затем надел пальто, взял свою собаку и нырнул через низкую дверь на улицу. Где-то на другом конце города раздался сигнал клаксона. — Гав, — сказал Энтони. Впервые за несколько дней подул лёгкий ветерок. Зная или, по крайней мере, подозревая, что он обнаружит, мистер Фокс поспешил на Променад. Волны на пляже были сплющены, будто воду откачивали от берега. Паром с последними американцами, приехавшими на один день, как раз отчаливал. Выглядели они раздосадованными. На обратном пути в «Свинью и чертополох» мистер Фокс зашёл на крикетную площадку, но мальчишек нигде не было видно, судя по всему, ветер был ещё слишком слабым для кайтинга. «Возможно, завтра», — сказал он Энтони. Пёс, не имевший возможности заглядывать в будущее, промолчал.

В тот вечер мистер Фокс снова пил виски в одиночестве. Он надеялся, что Харрисон, возможно, объявится, но за стойкой не было никого, кроме Финн и её метлы. Король Чарльз появился в телевизоре, запыхавшийся, только что приземлившийся на вертолёте прямо из Осеннего Белого дома. Он пообещал послать транспорт за всеми, кто остался, а затем приказал (или, скорее, призвал) своих подданных обеспечить безопасность королевства в Атлантике. Англия снова была на ходу. На следующее утро подул свежий ветерок. Когда мистер Фокс и Энтони пришли на Променад, он сверился с компасом на своих часах и увидел, что Англия за ночь повернула, а Брайтон занял своё надлежащее положение на носу. Дул сильный встречный ветер, и дамбу омывал устойчивый двухфутовый завиток. Лонг-Айленд стал невысоким тёмным пятном на севере (или слева), далеко от порта.

— Отличная волна.

— Прошу прощения? — Мистер Фокс обернулся и с радостью увидел крупного мужчину в твидовом пальто, стоящего у перил. Он понял, что боялся, как бы африканец не сбежал с корабля, как Харрисон.

— Похоже, на этот раз мы делаем четыре узла или даже больше.

Мистер Фокс кивнул. Он не хотел показаться грубым, но знал, что если он что-нибудь скажет, вмешается девочка. Неразрешимая дилемма.

— Пассаты, — сказал африканец. Его воротник был поднят, и его дреды ниспадали на и вокруг него, словно виноградные лозы. — Мы хорошо проведём время, возвращаясь обратно. Если мы действительно возвращаемся. Я вижу у вас новые часы?

— Хронометр гражданской обороны, — сказал мистер Фокс. — Со встроенным компасом. Мой отец завещал их мне, когда умер.

— Твою ж мать, — сказала девочка.

— Должны пригодиться, — сказал африканец.

— Я тоже так подумал, — сказал мистер Фокс, улыбаясь свежему солёному ветру; затем, отсалютовав африканцу (и девочке), он взял Энтони под мышку и покинул Променад, единым целым. Было двадцать минут пятого, Англия стабильно двигалась на юго-восток, самое время подумать о чае.

Я вёз своего брата-проповедника и племянника — сына проповедника — по Шестьдесят Пятому шоссе, и аккурат к северу от Боулинг-Грин шина и лопнула. Дело было в воскресенье вечером, мы ездили навещать мамашу. Машина была моя. Когда шина лопнула, братец понимающе застонал, потому что в семье я один такой старомодный (так они говорят), что сам чиню шины, и брат постоянно талдычит, чтоб я завёл бескамерные и перестал покупать старые шины.

Зато если ты сам умеешь латать и монтировать шины, ты можешь их добывать, считай, задаром.

Лопнула левая задняя шина, так что я съехал на разделительную полосу, на траву. По тому, как мой «кадиллак» наклонился, когда встал, было видать, что шине совсем конец.

— Да, — сказал Уоллес, — думаю, нет смысла спрашивать, есть ли у тебя в багажнике клей «Флэт-фикс».

— Подержи-ка фонарик, сынок, — сказал я Уоллесу-младшему.

Он достаточно большой, чтобы помочь, и не такой большой (пока ещё), чтобы думать, будто он сам всё умеет. Если бы я женился и завёл детей, такого сорта парнишка был бы по мне.

У моего старого «кадиллака» большой багажник, его можно набить, как сарай. Это «кадди» 1956 года, Уоллес был в воскресной рубашке и помощь свою предлагать не стал, и я тащил из багажника журналы, рыболовные снасти, деревянную коробку с инструментами, старую одежду, автомобильные причиндалы в плетёном мешке, садовый опрыскиватель — искал домкрат. Запаска была вроде мягковата.

Фонарик погас.

— Потряси его, сынок, — сказал я.

Фонарик зажёгся. Ручной домкрат у меня давно пропал, но я вожу с собой маленький гидравлический на четверть тонны. В конце концов, он нашёлся под связкой мамашиных журналов «Южная жизнь» за 1978-1986. Давно собирался отвезти их на свалку. Если бы Уоллес не торчал рядом, я бы разрешил Уоллесу-младшему поддомкратить ось, но тут встал на колени и сделал это сам. Не будет ничего плохого, если мальчишка научится менять шины. Даже если вы не собираетесь их клеить и монтировать, вам придётся сменить пару-другую шин в этой жизни. Свет погас опять прежде, чем колесо оторвалось от земли. Я удивился, увидев, что уже совсем стемнело. Был конец октября, начинались холода.

— Тряхни-ка его опять, сынок, — сказал я.

Свет зажёгся, но тусклый. Мигающий.

— С бескамерными у тебя не будет проколов, — изрёк Уоллес таким голосом, каким он говорит, обращаясь сразу к нескольким людям; на этот раз — ко мне и к Уоллесу-младшему. — А даже когда они бывают, достаточно попрыскать этой штукой, именуемой «Флэт-фикс», и езжай дальше. Три доллара девяносто пять центов за упаковку.

— Дядя Бобби сам могёт чинить шины, — заявил Уоллес-младший, из чувства лояльности, надо полагать.

— Может, — сказал я из-под машины.

Если оставить это дело на Уоллеса, мальчик будет разговаривать как те, кого мамаша называет «мужланами из предгорий». Но ездить будет на бескамерных шинах.

— Встряхни-ка его ещё, — сказал я, потому что свет опять почти потух.

Я открутил гайки, складывая их в колёсный колпак, и снял колесо. Шина лопнула по всему боку. Да, её уже не починишь. Не то чтобы меня это заботило. Дома за сараем лежит штабель этих шин, высотой с человека.

Свет опять погас, а затем разгорелся лучше, чем прежде, и светил, пока я насаживал запаску. Гораздо лучше разгорелся. Просто-таки море тусклого, мерцающего оранжевого цвета. Тут я повернулся, чтобы взять гайки, и открыл рот, потому что фонарь, который держал мальчишка, вовсе и не горел. Светили нам два медведя, они стояли с факелами у края деревьев. Большие, фунтов по триста, и футов по пять в высоту. Уоллес-младший и его отец уже увидели их и стояли совсем тихо. Медведей лучше не тревожить.

Я выудил гайки из колпака и навинтил на место. Обычно-то я их малость смазываю, но тут махнул на это рукой. Сунулся под машину, опустил и вытащил домкрат. Вздохнул с облегчением, увидев, что запаска достаточно тугая и можно сразу ехать. Положил домкрат, ключ и спустившее колесо в багажник. Сунул туда же колпак, вместо того чтобы ставить его на место. За это время медведи не шевельнулись. Они просто стояли и высоко держали свои факелы, то ли из любопытства, то ли из добропомощности, кто тут разберёт? Похоже, за ними, среди деревьев, были и другие медведи.

Мы разом открыли три дверцы, убрались в машину и рванули прочь. Первым заговорил Уоллес.

— Похоже, медведи узнали огонь, — сказал он.

Вид с моста

A View from the Bridge

The Magazine of Fantasy & Science Fiction, August 2001

Переводчик: слОГ