Война была неизбежна. Во многих петербургских домах только о том и говорили. Из-за блокады, которую объявил Наполеон Англии, подорожали многие товары. За сукно, к примеру, теперь платили в два с половиной раза больше, чем в годы, когда английские корабли свободно плавали в балтийских водах. Знающие люди уверяли, что Наполеон намерен передать Галицию Варшавскому герцогству. Дерзостям, с которыми Наполеон удовлетворял каждое свое желание вблизи российских границ, когда-нибудь надлежало положить предел.

Императора Александра любили, но и роптали на него. Только однажды и вздохнули с облегчением, когда окончательно провалилось сватовство Наполеона к Анне Павловне[1]. Во многом винили воспитателя Александра швейцарца Лагарпа, который сделал его республиканцем. Оттого и ждали опасных последствий после каждой встречи Александра с наследником якобинцев.

На самом же деле к лету 1811 года интересы двух великих государств Европы были выражены обоими императорами весьма определенно и совершенно не совпадали одно с другим. Единственно, чего упорно не желал делать Александр, так это начинать войну первым.

Не понимая, что Александр в мечтах давно уже видел себя победителем Наполеона, некоторые чиновники и военные, особенно из западных губерний, в посланиях своих предостерегали его от изъявления дружеских чувств к императору французов. Наполеон, убеждали они, всех правителей Европы желает видеть своими вассалами. Мыслимо ли сие для России?

Однако были и такие послания, где Александра призывали к немедленным действиям, дабы предотвратить идущую от западных границ угрозу. К примеру, полковник Турский из Белостока сообщал, что помимо французов и поляков в войне против России будут принимать участие также и жиды. Свое утверждение обосновывал тем, что, как и поляки, жиды пользовались особым покровительством Наполеона.

Действия, которые предлагал полковник Турский, состояли в том, чтобы установить особое наблюдение за каждым из них в Петербурге и ввести в Западном крае императорскую почту вместо жидовской. Тем самым неприятель был бы лишен возможности использовать, на случай войны, своих лазутчиков в тылах российских войск.

В Петербурге жили и ходатаи по еврейским делам. Из бумаг, которые они посылали каждый год в канцелярию императора, было известно, что больше всего еврейское племя, доставшееся России в наследство от Польши вместе с ее землями, озабочено собственным своим стесненным положением. Многие российские умы желали участвовать в справедливом устройстве еврейской жизни. Одни помогали евреям осознать самих себя, пытаясь освободить их от прежних заблуждений, другие же, понимая, что это невозможно, хотели оградить христианское население от их вредного влияния.

Когда во Франции стал заседать Великий Еврейский Синедрион[2], где сами евреи решали, как им жить дальше среди других народов, Александр приостановил действие указа о выселении евреев из сел западного края, который действовал с 1804 года. Он сделал это не потому, что опасался военных подвигов евреев, а для того, чтобы никто не позволил себе говорить о России с укоризною.

Передавая послание полковника Турского приехавшему в Москву послу во Франции князю Куракину, бывшему министру внутренних дел, Александр сказал со снисходительной улыбкой:

— Желаю, чтобы вопль сей не остался без ответа. Скажи, как недавний дознаватель врагов наших, и вправду ли нам грозит опасность от племени еврейского? Надобно снарядить в Западный край чиновника с умом глубоким и старательным, а по возвращении пусть доложит нам, в чем именно теперь состоит угроза отечеству нашему. Выбор чиновника для сего деликатного дела тебе поручаю.

Князь Куракин сразу же подумал о том, что наилучшим образом государев наказ сможет исполнить чиновник по особым поручениям Георгий Иванович Гридин. Помимо тех достоинств, которые назвал император, немаловажно было и то, что Гридин известен был своим бескорыстием. Качество это было совершенно необходимо при общении с племенем, столь известным своим особым умением располагать к себе чиновников. Когда-то опытный государственный муж Гавриил Романович Державин после первого посещения западных губерний заявил, что коль Божий промысел сохранил сей маленький рассеянный народ, то и нам следует заботиться о его сохранении. Однако через некоторое время он же, ближе познакомившись с нравами еврейского племени, с большой обеспокоенностью только и говорил, что об его многочисленности[3].

Чем дальше от Петербурга, тем живописнее была дорога. Поспевающие хлеба золотились рядом с холмами, на которых пламенел сиреневым цветом иван-чай. Придорожные деревья с тяжелыми сочными листьями дышали прохладой и покоем. Бабы у селений торговали огурцами и помидорами, на которых блестели капельки родниковой воды. Из глиняной посуды выглядывали соленья, в лукошках лежали душистые яблоки. После столицы душа Гридина отдыхала.

Лишь на второй день путешествия, преодолевая сон, невольно навеваемый множеством звуков, коими была заполнена мерно движущаяся карета, Гридин открыл сумку и стал читать жалобы от евреев.

Жалобы эти хранились в канцелярии, и Гридин взял их с собой, чтобы глубже познать предмет своего исследования. «Куда вы гоните нас?! Куда и за что? Неужели суждено нам, подобно цыганам, жить на лесных полянах у костров и в кибитках? Так цыганам сие сам Бог велел, и радость в них вдохнул для такой жизни, — читал Гридин. — Но не боитесь ли вы гнева Божьего, если увидит Он народ свой на ваших землях пляшущим и танцующим?»

Гридин прервал чтение и задумался: что знал он о племени, из недр которого вырвалась столь дерзкая жалоба? А задумавшись, вскоре почувствовал сильное волнение при мысли, что волею судьбы ему, может быть, одному из первых в столице предназначена роль не только увидеть вблизи нынешнюю жизнь древнего народа, на что по своей воле он никогда бы не отважился, поскольку неприлично было в обществе сколько-нибудь долго обсуждать сей предмет, но и понять, что осталось в нем от прежнего величия.

«Пожалуй что ничего и не осталось», — сразу же подумал он, едва на дороге появилось первое еврейское местечко. Через головы шумных продавцов разных коробочек и шкатулок, сладостей на деревянных палочках, бочонков, светильников и прочих предметов рукоделия Гридин увидел строй низких домиков, слепленных кое-как, с подслеповатыми окнами. Гридин велел кучеру свернуть с дороги и проехать по местечку. Пока карета медленно двигалась по пыльной улице, Гридин ощущал на своем лице сверлящие взгляды мужчин и женщин, которые, мучимые явным недоумением и любопытством, застыли вдоль дороги. Увы, они показались Гридину весьма малопривлекательными.

— Пан имеет что-нибудь нам сказать? — весело прокричала Гридину одна женщина.

Гридин ничего не ответил. Женщина стояла у открытых ворот, и за ее спиной он увидел жалкий утоптанный пустырь с островками чахлой травы. Глядя на мужчин, Гридин подумал, что они весьма схожи обликом с некоторыми восточными народами, которых во множестве наблюдал он в одном дальнем путешествии. «Так ведь, в сущности, они и есть восточный народ, но только заброшенный в западные да северные земли», — подумал Гридин, покидая местечко. Хотя, в отличие от восточных народов, в их одеянии было слишком много черного цвета, и уж только это, если отбросить все иное, невольно должно было отвратить от них даже и тех, кто был расположен к ним вполне доброжелательно.

Имея привычку каждую свою мысль додумывать до конца, Гридин вдруг увидел перед собой совсем иную толпу образов, которые явились к нему из священных книг, вызывая в душе невольный трепет.

«Нет, нет, конечно же, нет, — вскоре должен был признать Гридин. — У того народа были и Бог, и царь, и земля, теперь же от всего бывшего у них только и осталось что пустое небо над головой».

Проезжая еще одно местечко, Гридин увидел в торгующей толпе мальчика, который нес на груди игрушки. Мальчик тотчас отозвался на взгляд Гридина и подбежал к карете. В его руке была кукла девочки. Он протягивал ее Гридину:

— Пан, добжий пан, койфт ба мир а шейнэ мэйделе.

Гридину кукла нравилась, и он не мог отвести от нее глаз. Но он не знал, о чем говорит ему мальчик. К карете подошла женщина, и Гридин спросил ее:

— Вы говорите по-русски?

— Да, говорю.

— Тогда не откажите в любезности и переведите все слова, которые мальчик произнес.

— Он всего лишь просит купить у него куклу красивой девочки, — улыбнулась женщина.

Гридин подозвал мальчика и протянул ему ассигнацию. Увидев ассигнацию, мальчик в испуге отпрянул от Гридина.

— Почему он так сильно испугался? — спросил Гридин женщину.

— Он никогда не видел таких больших денег, и ему их не разменять.

— И не надо разменивать! Пусть оставит деньги себе. Скажите ему, пусть отдаст мне куклу.

Получив ассигнацию, мальчик бросился прочь от кареты. Гридин засмеялся ему вслед и, разглядывая куклу, сказал женщине:

— Мальчик убежал от нас со счастливыми глазами. Я очень этому рад. Каждый человек заслуживает того, чтобы когда-нибудь получить от жизни немножечко собственного счастья. Ведь у вас именно так и говорят — «немножечко»? Верно, да? Куда же вы? Не уходите. Вы отменно говорите по-русски. Поговорите со мной. Я хотел бы услышать вашу историю.

Женщина остановилась, обернулась и с удивлением посмотрела на Гридина:

— Мою историю? Зачем? Заезжему пану это будет совсем неинтересно.

Нелюбезность женщины показалась Гридину обидной. Однако, когда карета тронулась, он быстро забыл о своей обиде и вновь погрузился в чтение еврейских жалоб.

После полудня колеса кареты покатились наконец возле первых борисовских домов, Гридин оставил письма и полностью отдал себя во власть обстоятельств. Обстоятельства же оказались таковыми, что невозможно было представить лучшего начала для исполнения Высочайшего поручения, чем это путешествие в Борисов. Гридин не любил приезжать куда-либо инкогнито, хотя всегда находил возможность для исследования интересующих его предметов на самой глубине. Так случилось и в этот раз.

— Конечно же, в Минск? К генерал-губернатору? — любезно спросил Гридина городничий Шатилов, едва Гридин появился в его канцелярии. — У нас здесь все проездом. Уж на что Карл, король шведский, так и тот прошел через Борисов, даже не взглянув на него.

— Я здесь также проездом, — с улыбкой ответил Гридин, — однако, есть у меня поручение и для Борисова.

— В чем же она… ваша задача?

— Обязан подробно изучить и представить в столицу отчет об устройстве и проживании в Борисове лиц еврейского племени.

— Отчего же именно еврейского? — с гримасой и некоторым испугом проговорил городничий.

— Есть основания, — задумчиво ответил Гридин.

— Никак жалоба?! — воскликнул городничий.

— Да, — сказал Гридин, ничуть не стыдясь и не видя в своем утверждении никакого обмана.

Хотя борисовских жалоб у Гридина и не было, но он, увидев испуг в глазах городничего, имел все основания ожидать от него самых неожиданных признаний.

— Вот она цена клятв жидовских! — от всего сердца с негодованием воскликнул городничий. — Можно ли после того хотя бы одному их слову верить?!

— Что же, коли вам известно, от кого жалоба, то и дело мое проще, — заметил Гридин.

— Как же не знать, если за весь год только одно происшествие и было! Гумнер это, Гумнер со всем своим семейством. И хотя происшествие было весьма неприятным и вызывающим, однако меры к его исправлению, едва все прояснилось, приняты были незамедлительно и даже принесены извинения, как самому семейству, так и кагалу.

Гридин одобрительно кивнул и тут же сказал:

— Дабы положительно исполнить данное мне поручение, прошу вас определить ко мне чиновника, от которого я мог бы узнать любую необходимую подробность.

Вскоре к городничему был вызван адвокат Квитковский, коему и было поручено, не таясь, отвечать на все вопросы Гридина.

Гридин и раньше слышал, а теперь Квитковский ему подтвердил, что в Западном крае во многих христианских семьях в дни перед еврейской пасхой детям не разрешают уходить далеко от дома. Правда, в прежние годы Бог отводил беду от Борисова, но в эту весну в одном православном доме пропала девочка. Отец ее прежде жил в Смоленске и был приглашен в город одним борисовским купцом, чтобы служить у того приказчиком.

В один из первых пасхальных дней, ранним утром, побежала по городу страшная весть. Тут же объявились и две бабы, которые якобы своими глазами видели, как девочку к лесу за руку вел хозяин паровой лесопильни Лейзер Гумнер. Гумнер был схвачен и в кандалах отправлен в острог.

Многие евреи стали кричать, что девочка, с которой видели Гумнера, была его собственная внучка. Сам же он, вместо того чтобы тоже так говорить, упорно все отрицал, утверждая, будто бы в тот день вообще на лесопильне не был. Следов от девочки нигде найдено не было: ни в доме Гумнера, ни вокруг лесопильни. В церкви и храме звонили колокола и проклинали убивающих младенцев. Назначен был день суда и выбраны судьи, как вдруг в дворянское собрание пришел Мойша Энгельгардт, родственник Гумнера, и привел за руку пропавшую девочку. Он нашел ее в Смоленске у родителей приказчика, а сын Гумнера и еще один их родственник Лейб Бенинсон привели туда же и самого приказчика, где он во всем и сознался, говоря при этом о жидовских кознях и их известном умении выйти сухими из воды.

— Каковы же были последствия? — после некоторого молчания спросил Гридин.

— Приказчик тот немедля со всей своей семьей был отправлен вон из города.

— За такое надо было сечь плетьми, — сказал Гридин.

— Хотели и плетьми, но сами евреи и воспротивились, чтобы не ожесточать народ православный. Когда же городничий спросил сына Гумнера, будет ли он требовать чиновников от генерал-губернатора, то ответ был, что нет, не будет. Они же, как теперь понимаю, пожаловались прямо в столицу.

— В столицу от семьи Гумнеров никакой жалобы не поступало, — проговорил Гридин. — Слухи о происшествии в Борисове пришли к нам иными путями. Имею желание сегодня же увидеть Лейзера Гумнера.

— Разве вы не знаете, что он умер? — удивленно спросил Квитковский.

— Когда же?

— Вскоре после выхода из острога.

— Перестарались, значит, — нехорошо усмехнулся Гридин. — Как зовут сына?

— Борух.

— Стало быть, ваше дело теперь указать мне дорогу к Боруху Гумнеру, — сказал Гридин.

Гридин вдруг почувствовал, что от легкости, с которой его язык произносит незнакомое ему доселе еврейское имя, он получает тайное удовольствие. Еще в нем так же проснулось радостное желание исполнить свой долг самым наилучшим образом. Чтобы дальнейшее развитие событий ничуть не уступало их успешному началу. Как опытный преследователь, шел он теперь по следу.

Солнце уже опускалось на верхушки деревьев, когда карета вкатилась в лес. Лес был еловый, а потому мрачный, и Гридин тут же вспомнил девочку — именно здесь ее и должны были искать с особым старанием. От этих мыслей Гридина то и дело отвлекали тяжело груженные досками телеги, которые выводили из леса веселые мужики, крепко держась за поводья и покрикивая на лошадей.

«В этой девочке весь ответ на вопрос государя о еврейском племени, — думал Гридин. — Может ли грозить опасностью какой-либо народ, если даже его предводители столь жалки, что страха ради лишают себя возможности получать сатисфакцию за нанесенные им обиды?..» Подумал Гридин также и о том, какая польза была бы отечеству от такого случая, поспей известие о нем в столицу вовремя. Большой открывался простор, чтобы и просвещенность государя перед Европой показать, а заодно и шляхту приструнить. Что же до полковника Турского то тот определенно, перед тем как послание государю писать, страшный сон увидел. Оттого и такой силы вопль издал!

Три народа?! Случая с девочкой было достаточно, чтобы понять ничтожество одного из названных им неприятелей. Другой народ — поляки. Давние умельцы саблями звенеть да гордо головы вскидывать. Однако если между собой у них никогда согласия нет, то полякам сам Бог велел всегда иметь рядом твердого опекуна. Хоть австрийского, хоть прусского, хоть российского. А что до французов, то и без полковника Турского известно, как грозен сей неприятель.

Из взрослых мужчин семьи, что пришли в субботу к Бенинсону, недоставало только Мойши Энгельгардта. Он ненадолго выехал в Вильну с поручением от княгини Осташковой, у которой служил управляющим. Все они — сам Бенинсон, Гумнер и муж их бездетной тетки Эммы рэб Иосиф — сидели на стульях у открытого окна в гостиной лицом друг к другу. Бенинсон и рэб Иосиф были взволнованы и требовали от Гумнера, чтобы он еще что-нибудь вспомнил из того, о чем говорил ему чиновник из столицы. Стол в гостиной был уже накрыт, и час начинать застолье близился. Ждали только Гридина. Гумнер вспоминал все слова, которые слышал от Гридина, и когда наконец замолчал, Бенинсон задумчиво произнес:

— Они там, в столице, имеют сведения о каждом своем гражданине? Пусть он это рассказывает кому-нибудь еще, но только не нам! Как будто бы мы не знаем, откуда у них появляются такие сведения.

— Еще как знаем! — подхватил рэб Иосиф. — Когда рядом с тобою живут такие евреи, которые от сумашествия в голове уверены, будто бы во всех столицах Европы только и думают о том, какие у нас здесь в Борисове новости, так чего же вы хотите! Один лишь Шмуль Пророков для того, чтобы о нем, не дай Бог, где-нибудь не позабыли, способен отправить на все четыре стороны послание не только о том, что было на самом деле, но и о том, чего не было совсем.

— Городничий не будет думать о Шмуле Пророкове. Зачем ему о нем думать? — вздохнул Гумнер. — Он будет думать о нас.

— А теперь послушайте, что я вам скажу, — засмеялся Бенинсон, — ничего не будет, совершенно ничего не будет. Уверяю вас, что дело Лейзера закрыто раз и навсегда.

— Почему?

Бенинсон не успел ответить. Вошла Хая, мать Бенинсона, и встала перед ним с мольбою в глазах.

— Что случилось, мама?

— Лейбэлэ, я хочу знать — этот человек из Петербурга случайно не мешумед[6]?

— Борух, когда ты с ним говорил, у него были спокойные глаза? У мешумедов они немножко бегают. Тебе ничего не показалось? — спросил Бенинсон.

— Конечно же, нет, еще как нет, — с улыбкой ответил Гумнер. — Вы его скоро сами увидите. Этакий… настоящий русский барин. А почему вы об этом спросили, мимэ[7]?

— Потому что когда-то Нахман, мир праху его, тоже привел в дом чиновника из Петербурга, а когда они хорошо выпили, то он вдруг стал говорить с нами оф идиш. О, если бы ты только видел ту исключительную посуду, которую я должна была выбросить на помойку!

Рахиль, мать Боруха Гумнера, держась ладонями за лицо, подошла и встала рядом с Хаей.

— Ты тоже хочешь что-то сказать, мама? — спросил ее Гумнер.

— Да, я хочу знать, почему чиновник из Петербурга вместо того, чтобы навестить князя Радзивилла, приезжает именно к нам? Мне страшно это говорить, но все-таки я хочу спросить: у нас что-нибудь нехорошее случилось? С Мойшей, да?!

— Что такое я слышу, Рахиль?! Типун тебе на язык! — крикнула Фира, мать Мойши Энгельгардта. Она вместе с Эммой вошла в гостиную и успела услышать самые последние слова, которые произнесла Рахиль. — Прежде чем говорить глупости мужчинам, надо было подойти ко мне и спросить у моего сердца, где теперь Мойша. Я бы тебе тогда сказала, что он давно выехал из Вильны и, может быть, сегодня к вечеру будет здесь.

— Ах, Фира. Какая ты мудрая женщина! — радостно воскликнул рэб Иосиф. — В нашей семье другой такой нет. Действительно, почему мы не можем принять у себя в доме порядочного человека просто так, если имеем к нему интерес?

— Чей же это интерес, Иосиф? — громко спросила Эмма. — Твой? Лейба? Боруха? Или, может быть, Мойши?

— Общий… общий для нас всех, — немного подумав, ответил рэб Иосиф. — Почему бы нам хотя бы один раз в год не поговорить с чиновником, который приехал из столицы? Разве мы не можем себе это позволить?

— Я не понимаю, что такое общий интерес. Общими для нас всех, — сказала Хая, — бывают только погромы.

— Боже мой, — простонал рэб Иосиф, — когда ты перестанешь вспоминать любимые словечки твоего покойного мужа, Хая?

— Можно подумать, что если о человеке совсем ничего нельзя вспомнить из того, что он говорил при жизни, так это хорошо! — тут же ответила Хая и ушла вместе с сестрами.

— Однако вернемся к нашему разговору, Лейбэлэ, — сказал рэб Иосиф, когда мужчины остались одни. — Что ты имел в виду, когда говорил, что дело Лейзера закрыто навсегда? Как же оно закрыто, если приехал чиновник его открывать?

— Разве чиновник приехал сюда потому, что нарушен закон? — спросил Бенинсон, долгим взглядом посмотрев сначала на рэб Иосифа, потом на Гумнера. — Ха-ха-ха. Как бы не так! Он приехал, чтобы взять свой хабар с городничего, а теперь, когда получил писульку от Шмуля Пророкова или кого-нибудь еще, увидел наши доски и понял, что может взять хо-роший хабар и с нас тоже. И что я могу об этом сказать, он его обязательно получит. Разве нет, дорогие мои?

— Мне не нравится, как ты говоришь о человеке, которого еще никогда не видел, — сказал Гумнер. — Как-нибудь я не хуже тебя умею угадывать, когда именно надо давать чиновнику деньги. Но здесь… даже думать об этом — Боже упаси! Мы можем оказаться в неловком положении. Это же благородный человек.

— Благородный… неблагородный… — тихо проговорил рэб Иосиф и вдруг потянулся к окну.

Возле ворот остановилась карета.

— Он приехал! Берелэ! Лейбелэ! — закричал рэб Иосиф. — Скорее, скорее идите его встречать.

Есть поверье, что души умерших любят слушать, когда о них говорят живые. Если это верно, то душе Лейзера Гумнера в тот субботний вечер суждено было еще некоторое время постоять под окнами.

Раз за разом, перебивая друг друга, Бенинсон и Гумнер рассказывали Энгельгардту, зачем они пригласили к себе домой Гридина, а тот упрямо твердил, что он их не понимает.

— Что скажет о нас городничий?

— А что он должен сказать? — спокойно спрашивал Энгельгардт.

— Он скажет, что мы дали слово, а сами отправили жалобу.

— Так вы действительно отправили жалобу?

— Нет, конечно.

— И ваш Гридин об этом знает?

— Еще бы!

— Но тогда о чем вы беспокоитесь?

— Но как ты не понимаешь?!

— Нет, я понимаю, — с усмешкой говорил Энгельгардт, — что когда будет разбирательство, то все они обязательно узнают, что родственники Лейзера Гумнера на них не жаловались. Разве не так?

— Нет, не так. Не должно быть никакого разбирательства.

— Почему?

— Если оно будет, то они обязательно скажут, что от нас ничего другого и нельзя было ожидать. Сначала отказались от своих слов и написали жалобу, а затем испугались собственной жалобы и отказались от нее тоже.

— Ну и пусть говорят. Разве мы не знаем, что это не так? А что если вдруг окажется, что этот чиновник явился в Борисов сам по себе, без всякого приглашения?

— Боже мой, Боже мой, о чем он говорит?! — простонал Бенинсон.

— Подожди, Лейбэлэ, — сказал Гумнер, — давай поговорим с ним немножечко по-другому. Послушай Мойша, что нам мешает думать, что это тот самый случай, когда люди в столице вдруг захотели поступить действительно по-христиански?

— Если это так, то господину Гридину совсем не надо было приезжать в Борисов из Петербурга, где совсем недавно сын по-христиански убил своего отца, а до этого жена убила своего мужа, а еще раньше отец убил своего сына, — прокричал Энгельгардт братьям. — Вот почему меня удивляет, что по поводу смерти какого-то несчастного Лейзера Гумнера из столицы в Борисов приезжает чиновник по особым поручениям.

— А разве Авессалом не хотел убить отца своего Давида? — прокричал Гумнер.

— Авессалом?! — засмеялся Энгельгардт. — О, наконец-то! Так бы сразу и сказали. И я бы все понял без лишних слов. Упоминания о нем в нашем разговоре больше всего и не хватало! Ну что ж, давайте будем умничать. Но только по очереди.

Братья засмеялись и обнялись. Только Давид сидел рядом с отцом, опустив голову. Все ушли к столу, а отец и сын остались вдвоем у окна.

— Прости меня, папа, — сказал Давид, — но я первый раз в жизни плохо о тебе подумал.

— Отчего же?

— Ты так говорил, как будто бы люди на самом деле никогда не поступают по-христиански, а только любят об этом говорить. Но ведь это не так. Разве князь Осташков относился к нам не по-христиански?

— Князь Осташков был добр, и мы платили ему тем же. Кроме того, он был умен и знал, что мы столь же добры, как и он. Да, о нем можно сказать, что он относился к нам по-христиански, но если бы он был человеком другой веры, то был бы точно таким же.

— А мы?

— Мы тоже.

— Тогда зачем мы столько страдаем из-за того, что евреи?

— Это дело Божье. И ты хорошо знаешь, что так говорить, как ты сейчас сказал, нельзя. Это грех. Кому-то Бог и теперь еще разрешил проливать чужую кровь, а кому-то нет.

— А если я признаюсь тебе, что был бы рад носить мундир? — сказал Давид, и глаза его загорелись. — И пусть чужая кровь. Зато до самой смерти рядом со мной были бы верные товарищи. Отец, я мечтаю жить и умереть под знаменем.

— Если бы такое могло случиться на самом деле, то у тебя был бы совсем другой отец, — вздохнул с улыбкой Энгельгардт. — Когда-нибудь ты случайно заехал бы в Борисов, встретил меня на улице и даже не знал бы, кто я такой.

— Вот тебя-то мне больше всего и жалко, — улыбнулся в ответ Давид, — как подумаю, какие у тебя будут глаза, если я скажу тебе, что хочу стать православным.

— Мойшэлэ, Дудэкэл, все ждут вас. О чем вы здесь так долго шепчетесь? — обняла мужа и сына Маша.

— Давид спрашивает меня, почему Перетц и Невахович[11] так плохо поступили, что сначала объявили себя защитниками всех российских евреев, а потом вдруг крестились.

— И что же ты ему ответил?

— Я ему сказал, что так всегда бывает с людьми, которые сами себя называют чьими-то защитниками. Потому что назвать человека защитником может один только Бог.

— А что об этом думаешь ты, мама?

— Что я об этом думаю? Я думаю, что можно жить одном городе, а потом в другом; переехать из одного края земли в другой, жить у разных царей и под разными флагами. Можно даже случайно нарушить Закон, прости меня, Господи, но одного делать никак нельзя: нельзя менять одну душу на другую. Потому что душа дается человеку при рождении не только на всю жизнь, но и вообще на все времена. Душа человека, который сменил ее, обречена на вечные страдания, потому что там должны ее узнать. А как же они ее узнают, если это совсем не та душа, которую Бог дал человеку, когда он родился?

— Ах, мама, — печально вздохнул Давид, — но что же мне делать, если именно моя душа и тянет меня на простор, вон из Борисова…

Солнце едва поднялось над лесом, когда карета Энгельгардта подкатила к имению. В барском доме было тихо, и он направился к флигелю, где жил. В тот день, когда он уезжал в Вильну, прошел сильный дождь, и теперь вся земля вокруг флигеля заросла травой. Дворовые люди знали, что траву вокруг флигеля управляющий любит выкашивать сам, и рядом с дверью, под навесом, приготовили ему литовку. Энгельгардт вошел в дом, перед тем с особым удовольствием коснувшись пальцами мезузы[12], переоделся в легкую полотняную одежду и начал с того, что стал выкашивать дорожку в сторону барского дома. Вскоре к нему тихо подошел Кулик, деревенский староста, крепкий мужик с белой бородой, и спросил, почем в Вильне пшеница. Энгельгардт ответил, что двадцать рублей за четверть[13].

— Вот оно как! — сказал Кулик, покачал головой и отошел.

— Что же ты меня не спросил, на сколько срубов я договорился? — крикнул ему в спину Энгельгардт.

— Боялся услыхать, что не нужны больше наши срубы, — ответил Кулик, и, медленно повернув голову назад к Энгельгардту, спросил: — Неужто и вправду на все десять?

Мужики, что сидели невдалеке на бревнах, поднялись и встали за спиной Кулика. Они не сводили глаз с Энгельгардта, на их лицах блуждали улыбки.

— И не только на десять, — весело засмеялся Энгельгардт, — но еще и на пять новых. Сегодня к вечеру ждите подводы. Есть и задаток.

Энгельгардт прислонил литовку к дереву, ушел к себе и вскоре вернулся с деньгами в руках, которые передал Кулику. Староста медленно пересчитал деньги, потом крепко сжал их в кулаке и поклонился Энгельгардту. Следом за ним поклонились и мужики.

Земля вокруг флигеля была ухоженная, и Энгельгардт косил широко, не опасаясь камней. Лицо его было мокрым от пота, когда из дома выбежал молодой князь Николай Александрович, Коленька, и подбежал к нему.

— Моисей, ты опять меня не послушался, — закричал Коля, — обещал привезти Давида, а сам в который уже раз приехал без него. Я из окна видел, как ты приехал, и так огорчился, что снова заснул.

— У Давида много занятий по дому, — ответил Энгельгардт. — А вы с пользой ли провели время, что меня здесь не было?

— Представь, я стал перечитывать священное писание и вдруг оказался в полном недоумении. Откуда взялась на земле вторая женщина, та, что стала женой Каина? И как ее звали? Почему я раньше этого не заметил? Почему о ней нигде ни слова?

— Должно быть, упущено от злодейства, что совершил Каин. Не до нее было! — улыбнулся Энгельгардт.

— Это ты мне объяснил совершенно по-еврейски, — недовольно проговорил Коля, — с туманом, а мне правду знать хочется.

— Вот и идите, Николай Александрович, к вашему французу, который вас так хорошо научил про еврейский туман, — весело сказал Энгельгардт, — он вам про жену Каина все и объяснит. А ко мне-то зачем пришли?

— Вот ты и обиделся, а я случайно это сказал — не подумал. Уж ты меня прости, глупца. Дай лучше литовку, я тоже косить хочу, а то меня, на тебя глядя, завитки берут.

— Моисей Григорьевич, голубчик, до чего же я рада, что ты приехал, — подошла Анна Александровна, княгиня Осташкова. — А про дела мне не докладывай. Я по твоему лицу вижу, что все у тебя получилось. Ведь получилось же, да?

— Получилось, — сказал Энгельгардт. — Все хорошо.

— Послушай, Моисей Григорьевич, а я знала, что ты сегодня приедешь. Сон приснился, — и княгиня залилась веселым смехом, — что мы с тобой чай пить собрались, а ты головку сахара принес, которую никто из дворовых расколоть не может. Долго мы с тобой так сидели, пока я от огорчения не проснулась.

— Вы еще больше огорчитесь, когда узнаете, что сахар, который я привез, и вправду расколоть нельзя. Ваши сны опасные, надо пойти топор наточить и проверить.

— Ты, Моисей Григорьевич, хотя и смеешься, а по глазам вижу, что ты о чем-то другом думаешь. Верно ли? — спросила княгиня.

Энгельгардт захотел сказать княгине о том, что не идет у него из головы визит к своим родным одного чиновника из Петербурга, как вдруг в воротах усадьбы появилась прогулочная коляска городничего, а в ней Гридин.

— Этот господин мне незнаком, — тихо сказала княгиня, направляясь к Гридину.

— Он вчера в доме моего брата гостем был, — проговорил Энгельгардт.

— Вот как! С каким же он ко мне делом?

— Не мог проехать мимо столь замечательного имения, — словно бы отвечая на вопрос княгини, сказал Гридин после того, как представил себя, — кроме того, я знаком с вашим управляющим.

Вскоре княгиня повела Гридина в дом, а Энгельгардту, обернувшись, сказала:

— Моисей Григорьевич, иди переоденься и тоже приходи.

Войдя вместе с Анной Александровной и Колей в гостиную, Гридин удобно расположился в кресле и готов был с легкостью повествовать о последних столичных новостях, когда Анна Александровна со смущением спросила, не сын ли он Ивана Петровича Гридина, в полку которого начинал служить ее муж, покойный князь Осташков.

Глаза Гридина радостно загорелись, он ответил утвердительно, однако же и он, подобно Анне Александровне, испытал при этом некоторое смущение.

— Стало быть, вы во всех подробностях наслышаны о моей Одиссее, — вздохнул с печальной улыбкой Гридин.

— Стало быть, да. Горевала вместе с вашим несчастным отцом. Каково ему было-то?! Единственный сын! Но ведь и вам тоже каково было, Георгий Иванович?

— Да что было-то? — нетерпеливо закричал Коля. — Неужто в плен к басурманам угодили?

Анна Александровна и Гридин весело засмеялись, после чего Гридин сказал с чрезвычайной серьезностью:

— В крепости, Коля, был. В цепях закованный. При Павле Петровиче. По молодости лет очень голова кружилась от вольностей французских. Не знал тогда, где именно пределу стоять между неприятными мыслями о царствующей особе и пользой для отечества…

— Как хорошо и ясно мысль свою выразили, Георгий Иванович! — воскликнула Анна Александровна.

Коля во все глаза смотрел на руки Гридина, ища на них рубцы от цепей.

— Раны на руках быстро заживают, — сказал Гридин, — а на душе… нет. Так ведь только никто этого не видит.

Когда вошел Энгельгардт, Анна Александровна поспешно проговорила:

— Ну полно об этом, полно…

21 марта 1812 года императором был подписан высочайший указ об особом наблюдении в пограничных областях. Согласно указу, следовало брать показания со всех граждан иностранного происхождения и других подозрительных лиц о цели их посещения городов и местечек. Тех же, кто убедительных объяснений предоставить не сможет, высылать немедленно. Среди бумаг, сопутствующих написанию указа, были подробные размышления по данному предмету чиновника по особым поручениям Георгия Ивановича Гридина. В своей записке государю он рекомендовал призывать на воинскую службу также и российских граждан Моисеева закона, а для усиления благонадежности требовать от них принятия особой присяги. Однако же по причине известной российской медлительности соображения Гридина так и остались на бумаге никем не востребованными. А между тем они во многом совпадали с соображениями некоторых весьма высокопоставленных вельмож, коим также пришлось по долгу службы думать об устройстве еврейского племени в государстве российском.

Здесь надо особо отметить, что в самом конце своей записки Гридин вдруг позволил себе рассуждения общего характера. Он предположил, что смысл самого существования граждан Моисеева закона все-таки полон загадок. И уж коли они не пропали совсем в прошлые века, то и неизвестно, как именно следует их сдерживать, чтобы поведение их при общении с неприятелем не становилось опасным для отечества. Из чего проистекало, что наблюдение за гражданами Моисеева закона следует вести постоянно. Впрочем, справедливости ради следует отметить, что предложения Гридина появились в весьма и весьма тревожное время. Хорошо известно, что именно в такие времена каждый ум способен производить те лишь образы, к которым приучен годами. К примеру, едва указ от 21 марта был прочитан минским губернатором, так он немедленно отправил государю депешу, в которой сообщал, что «подозрительны все жиды!»

Когда в середине лета того же года войска Наполеона перешли пределы России и двинулись вглубь ее, сведущие люди, вздыхая, говорили, что многих, очень многих потерь, как людских, так и хозяйственных, можно было бы избежать, если бы чиновники, собравшиеся вокруг государя, умели вовремя угадывать события и предотвращать их. Вспоминали также и указ от 21 марта, появившийся слишком поздно, чтобы производить все те полезные действия, ради которых он был сочинен.

В начале ноября 1812 года к городу Борисову подошли передовые отряды армии Наполеона, которая покидала пределы России. Великая армия снова уходила из далеких от Франции земель непобежденной, но еще не было в ее недолгой истории столь горестного похода, как этот. Судьба, так благоволившая к Наполеону прежде, в этом походе отвернулась от него. Иногда ему казалось, что это не он вел свои войска на встречу с неприятелем, а неистовый вихрь кружил его над огромными, похожими друг на друга пространствами, пока не швырнул на улицы Москвы. Запустение, огонь и смерть сопровождали его здесь вместе со стаями воронья, от которых темнело небо. Весь город казался ему ужасной тюрьмой, в которую он сам себя заключил. И мечтал лишь об одном — бежать. Бежать из России как можно скорее. Может быть, настоящий-то русский его поход только тогда и начался, когда Наполеон построил свою армию и, опираясь на палку, повел ее вон из Москвы[14].

На всем пути до Борисова армии постоянно приходилось доказывать неприятелю, что несмотря ни на что, она еще крепко держит в руках оружие. Никогда прежде Наполеон не был так тверд в мысли, что ни один полководец мира не имел счастья вести за собой таких солдат, которые были у него. Даже когда на пути из Смоленска в Борисов ударили морозы, войска, едва завидев его, кричали: «Да здравствует император!»

Невозможно было допустить, чтобы неприятель перекрыл дорогу, по которой двигались основные силы армии. Поэтому к борисовскому тет-де-пону[15] был послан корпус генерала Домбровского, чтобы укрепить его оборону от дунайской армии адмирала Чичагова, которая двигалась к Борисову с юга по правому берегу Березины.

Когда Дунайская армия русских подошла к Борисову, возле тет-де-пона завязался бой. 7-й егерский полк сумел быстро овладеть не только редутом на правом берегу, но и по мосту перейти на левый берег, после чего генералу Домбровскому ничего не оставалось, как покинуть Борисов. Первое соприкосновение с французами — и сразу же победа! Это вызвало ликование в штабе адмирала Чичагова. Впрочем, в штабе было известно, что морозы и голод сделали свое дело, и Великой армии больше нет. Дело у тет-де-пона было еще одним тому подтверждением. Можно было предположить, что движение французов к границе продолжают разрозненные отряды, в одном из которых находится Наполеон. Еще было известно, что беспорядочное отступление французов все более замедлялось из-за гибели лошадей, которых нечем было кормить.

И все же несмотря на это, когда адмирал принял решение перейти вместе со своим штабом и частью армии на левый берег, некоторые офицеры просили адмирала не делать такого шага. Известно, что раненый зверь бывает особенно опасным. Кроме того, корпуса маршалов Удино и Виктора, которые не принимали участия в московском походе, по некоторым сведениям, соединились с Наполеоном и сопровождали его отступление.

Адмирал желал быть на левом берегу еще и потому, что по левому же берегу к Борисову с севера двигалась армия Витгенштейна, которая по распоряжению фельдмаршала Кутузова должна была войти в подчинение адмиралу. По всему выходило, что армии должны были соединиться прежде, чем Наполеон подойдет к Борисову. Что же до возможных потерь, то на то и война, чтобы на ней кому-нибудь умирать. Там же, у тет-де-пона, при взятии редута, полегло много солдат и офицеров. В их числе был и командир 7-го егерского полка генерал-майор Энгельгардт.

Одним из офицеров штаба адмирала был Георгий Иванович Гридин.

Он был послан в Дунайскую армию сразу же, едва началась кампания, и был этим назначением весьма недоволен. Армия отстояла слишком далеко от основных мест сражений. Но когда армия двинулась и вступила в бой с неприятелем именно под Борисовом, Гридина вдруг посетили самые мрачные предчувствия. Вспомнилась карта, что была расстелена на столе у князя Куракина, когда они выбирали место, с которого Гридину надлежало начать свое путешествие в Западный край. И как палец его указал место между Игуменом и Борисовом. Не страшное ли пророчество тогда было передано ему через карту? Особенно сильно предчувствие гибели тревожило Гридина в первые часы после того, как вместе с Чичаговым он проскакал по мосту и вновь увидел дома Борисова.

Однако утром следующего дня дурные предчувствия совершенно оставили его. Причиной тому было появление у Чичагова членов наполеоновской комиссии по управлению уездом, среди которых Гридин узнал адвоката Квитковского.

— Мог ли я предположить прошлым летом, — сказал Гридин, тут же подумав, что знак был не о его жизни, а всего лишь предсказывал значительность событий, которых предстояло ему быть здесь свидетелем, — что когда-нибудь увижу вас в столь презренном виде.

— Прошу не забывать, господин Гридин, что я поляк! — выпрямился и гордо отбросил назад седую голову Квитковский. — Нет ничего презренного в том, что я вместе с другими поляками хотел поднять из руин свою несчастную родину.

Квитковский прокричал свой вопль с отчаянием, возможно, думая, что вскоре будет убит за измену или арестован. Он не знал, что высочайшее повеление предписывало всем командующим действующих армий быть снисходительными к полякам, которые служили императору французов, ошибочно полагая, что вновь стали подданными Речи Посполитой. Истинное унижение еще только ожидало поляков, которые вступили в схватку двух великих народов на стороне одного из них. Вслед за Речью Посполитой теперь карту Европы должно было покинуть и герцогство Варшавское.

Чичагов отпустил притихших и удивленных поляков, после чего всех, кто был в штабе, пригласил к столу отпраздновать первую победу. Однако, едва бокалы наполнились вином, дверь распахнулась и вбежал забрызганный грязью и кровью офицер.

— Французы!!!

12(25) ноября в Борисов прибыл Наполеон в сопровождении маршала Нея. Стоя на высоком берегу, он долго смотрел в подзорную трубу, обозревая борисовские окрестности, и всюду видел российские войска.

— Похоже на то, что западня захлопнулась, — задумчиво произнес Наполеон.

— Не огорчайтесь, сир, — сказал Удино. — Когда Чичагов убегал, он оставил нам превосходное вино. Оно ждет вас.

— Возможно, он оставил его с умыслом, — с усмешкой проговорил Ней, — как это делают в тюрьмах, когда осужденным на смерть подносят бокал с вином.

— Думаю, что он не успел об этом подумать, — сказал Удино. — Если вместе с вином оставил нам также и всю свою кухонную и столовую посуду.

— Было бы лучше, если бы он забыл разрушить мост, — мрачно проговорил генерал Лористон.

— Мне мост не нужен, — сказал Наполеон. — Место для переправы должно быть другим и выбрано сегодня же.

— Вы думаете, мы сможем избежать сражения, сир? — спросил Удино.

— Хотелось бы. У того, кто отступает, к несчастью эта истина открылась нам только теперь, тоже есть свои преимущества перед неприятелем. Русские это доказали. У наступления дорога одна, у отступления их много.

— Приятно сознавать, что мы усваиваем чужие уроки, сир, — проговорил Ней.

— Я и прежде знал, — с улыбкой ответил Наполеон, — что не всегда можно угадать, по какой именно дороге побежит от меня неприятель.

— К сожалению, русских на том берегу собралось так много, — сказал Лористон, — что они в состоянии перекрыть все до одной дороги из Борисова.

— Если они будут уверены, что угадали место переправы, то стянут к нему все свои силы, — заметил Удино. — Русские всегда стремятся к тому, чтобы иметь над нами численное преимущество.

— Но ничто не мешает им предположить, что мы будем уходить по двум или даже по трем дорогам, — сказал Ней.

— Нет, после того, что случилось с ними в Борисове, — ответил Удино, — они будут ждать удара еще большей силы.

— Я готов выслушать ваши предложения, Удино, — сказал Наполеон.

— Предлагаю строить две переправы. Одна из них должна быть ложной, которую мы будем неумело скрывать от неприятеля.

— С двух сторон от города?

— Да, сир.

— Какая будет предпочтительней? Северная или южная?

— Еще не знаю, сир. Поисками места для переправы занимается генерал Эбле.

— Вам следует найти деревню, расположенную на берегу. Обычно их ставят рядом с бродом, — сказал Наполеон. — Мы потеряли понтоны, но для переправы можно использовать бревна от изб. Желательно, чтобы как можно большее число жителей Борисова знали, где именно мы строим ложную переправу.

— Большая часть жителей Борисова состоит из евреев, — заметил Удино.

— Вот и хорошо, поскольку евреи очень любопытны, — сказал Наполеон.

— И только, сир? — усмехнулся Ней. — Я помню, что когда-то вы много говорили о достоинствах этого племени.

— Я и теперь готов повторить все, что говорил о них прежде. Никто с такой решимостью, какая была у них, не противостоял Риму. Такой народ достоин лучшей участи.

— Но только никто почему-то не пожелал стать евреем в тех землях, по которым они прошли после своего поражения, — проговорил Лористон.

— Но и они тоже с трудом согласились признать себя французами, когда наш император попросил их об этом, — с усмешкой сказал Ней. — Они очень долго посыпали голову пеплом, прежде чем разрешили своим дочерям становиться женами французов.

— И всегда были согласны носить любую шутовскую одежду, лишь бы их не спутали с каким-нибудь другим племенем, — добавил Лористон. — К тому же какой правитель мира сделал для них больше, чем наш император?! И какой неблагодарностью они ему отплатили.

— Мы и не должны ждать благодарности от подданных другого императора, — сказал Удино. — Иное дело, если их враждебность следует использовать с пользой для себя.

На взмыленной лошади прискакал адъютант маршала Удино. Он доложил, что когда бригада Кабрино переходила Березину возле деревни Студенка, это на севере от Борисова, то лошади шли по дну, а если где-то и плыли, то не более десяти футов. Вода доставала ездовым до колен.

В карете, направляясь к Студенке, Наполеон вспомнил слова Лористона о неблагодарности евреев и подумал, что и он, видимо, тоже, как и многие другие офицеры, читал прокламацию, которую обнаружили в захваченной у русских почте. Автор ее был еврейский проповедник, который сбежал вглубь России[16]. Одно место Наполеон с удивлением прочитал несколько раз и запомнил его наизусть: «В основе характера Наполеона лежат две черты: во-первых, гнев и жестокость, позволяющие истреблять без жалости бесчисленное множество душ и вызывающие в настойчивом стремлении к победе готовность бороться до полной и окончательной собственной гибели. Во-вторых, заносчивость и гордыня, при которых все военное искусство, все удачи и победы приписываются исключительно собственной мощи и силе своего ума. Основное же свойство милосердия и доброты состоит в том, что чувствуешь горе и страдание униженного и угнетенного более сильно, чем собственные — эти черты воплощены в полной мере в нашем императоре».

Удивительно, но даже после той брани, которую слышал о себе Наполеон всю свою жизнь, именно эти слова отчего-то задели его больнее всего. Они были пропитаны какой-то совершенно очевидной ложью и лицемерием. Особенно задело Наполеона его сравнение с Александром. Что может знать о жизни государей этот жалкий проповедник, который всю свою жизнь только и видел, что убогие хижины своих единоверцев, в которых из-за детских криков и неприятных запахов даже его солдаты отказывались оставаться на ночлег. Известно ли ему, что многие годы он, Наполеон, по уверениям самого Александра, был его идеалом, которому больше всего в жизни он желал бы подражать? И это была совершеннейшая правда, а не какая-нибудь лицемерная уловка жалкого проповедника. Свойства милосердия и доброты… Господи, откуда им быть, если, прежде чем проникнуться ими, невозможно избежать топота копыт и грохота пушек. И разве сам Александр, этот тайный республиканец, которого он полюбил как брата, не говорил ему, что Гражданский кодекс есть главное сражение, которое выиграл Наполеон… Нет, нет, никому не дано знать, какая тоска угнетает душу человека, который обязан выигрывать все свои сражения…

Карета остановилась, и Наполеону сказали, что он в Студенке. Прекрасный вид открылся его взору, когда он вышел из кареты. Спокойные темные воды реки, скованные льдом у берегов. Обширная низина, медленно переходящая в лес. Вдоль реки крестьянские избы, над некоторыми из которых белыми столбами поднимался дым…

В Борисове печи теперь топили только ночью при плотно зашторенных окнах, чтобы с улицы нельзя было увидеть отблесков огня. Кругом горели костры, и толпы голодных солдат бродили в поисках пищи.

— Раньше мы радовались, что живем на самой короткой дороге между Москвой и Варшавой, — сказала Хая, укладывая поленья в печь, — а теперь я должна плакать горькими слезами потому, что Наполеон, дыра ему в голову, убегает из Москвы именно по этой дороге.

— Адмирал Чичагов тоже думал, что Наполеон уйдет по какой-нибудь другой дороге, и когда тот здесь появился, едва успел перебежать на другой берег, — сказал Гумнер, который прошел задними дворами, чтобы поговорить с братом.

— Зато Шмуль Пророков опять успел выбежать к Чичагову с хлебом и солью, — усмехнулся Бенинсон.

— Почему опять?

— Потому что, когда Наполеон был здесь первый раз, он делал то же самое вместе с поляками.

— А мы с тобой радовались, что сражение обходит нас стороной, — сказал Гумнер.

— Мне казалось, что где-то впереди, далеко от города, у Чичагова имеется надежный заслон от Наполеона.

— Тебе казалось… Можно подумать, что ты в этом что-нибудь понимаешь, если даже сами генералы не могут с точностью угадать, откуда к ним должен подойти неприятель, — вздохнул Гумнер.

— С точностью может работать только твоя машина, — засмеялся Бенинсон, — а война как болезнь. Никогда не знаешь, когда она начнется и чем закончится. Они ворвались в город как бешеные звери. Я сам видел, как они зарубили на скаку двух офицеров, совсем еще мальчиков, которые стояли перед ними с поднятыми руками.

— Там красивые мужчины и здесь красивые мужчины, — послышался голос Хаи, — но каждый умирает за своего императора.

— Что ты там печешь, мама?

— Хочу испечь намного лейкех.

— А хлеб?

— Хлеб я уже испекла, а лейкех для детей. Они не виноваты, что идет война. Берэлэ, а что делала Рахиль, когда ты уходил к нам? — спросила Хая.

— Она тоже стояла у печи. И еще она мне сказала, что сама слышала, как два француза говорили друг с другом на нашем языке. Но только, как ей показалось, очень грубо.

— Тебе бы надо было ей сказать, что это были немцы, — засмеялся Бенинсон, — которые, с тех пор как стали говорить на идиш, сильно его испортили. Один купец в Москве объяснил мне, почему нас не любят. Оказывается, потому, что мы присваиваем себе все самое хорошее, что есть на земле. А потом забываем, откуда что взялось…

— Один шляхтич, который зарезал свою жену, спросил в остроге у моего отца, почему нас не любят. «А вот вас, когда узнали, что вы зарезали свою жену, любят?» — спросил его отец. «Теперь уже нет, никогда». — «А если бы вы не убили, но они этого еще не знают?» — «Когда узнают, то полюбят», — ответил шляхтич. «Вот так и нас тоже когда-нибудь полюбят», — сказал ему отец.

— Что ты такое говоришь? — не выдержал Бенинсон. — И твой отец, и ты вместе с ним всю жизнь только о том и думали, будто люди, как колесики: если все сделать как надо, то они обязательно будут правильно вертеть друг друга.

— Война есть война, — зачем-то сказал Гумнер и развел руками. Может быть, он даже и не слышал, о чем говорит ему Бенинсон. — У войны свои законы.

— Именно такие слова сегодня сказал мне один полковник, который остановил меня и вдруг заговорил со мной на идиш. Наполеон, сказал он, ведет особые войны в мире. Сам Бог благословил его, а теперь прокладывает дорогу назад во Францию. Мама, ты все еще здесь?

— Не обращай на него внимания, Борух, он сходит с ума от безделья, — сказала Хая, перед тем как уйти из гостиной.

— Ты слышишь треск за окнами? — спросил Гумнер. — Мне кажется, ломают твой забор. Они жгут костры по всему городу.

— Скоро мы избавимся от них…

— Конечно, скорее бы они уходили, но я тебе хочу сказать, что все-таки войны стали намного приличнее, чем были раньше. Раньше, когда неприятель входил в чужой город, он грабил и убивал, а мы с тобой все-таки сидим и спокойно разговариваем.

— Я себе места не нахожу, а ты говоришь, что мы сидим и спокойно разговариваем! В Москве про таких, как ты, говорят: блаженный. Как это не грабят, если у меня два склада с товарами сгорело, а остальное растащили. Кругом валяются мертвецы, а ты говоришь — не убивают…

— И все-таки мне нравится, когда они говорят о равенстве и братстве. Еще они говорят, что если бы Александр не хотел войны, то она бы и не началась.

— Пустые слова, — сказал Бенинсон. — Особенно о равенстве и братстве. Может быть, до того как сюда пришел Наполеон, у меня действительно не было братства с поляками, так я его и сам не хочу. И равенства с ними мне тоже не надо. Даже если бы они мне вдруг сказали, что я им, оказывается, равен и они мне теперь разрешают жить на самой главной улице в Варшаве, то я все равно туда не поеду. Я всегда буду жить там, где мне совсем не надо думать ни о братстве, ни о равенстве. Именно так я и жил в Борисове, пока сюда не пришел Наполеон! Когда адмирал бежал из города, я переживал такую досаду, будто бы мой отец еще раз разбил свою голову о камень. Зачем мне чьи-то замечательные слова, если я знаю, что человек, который их говорит, ничего кроме зла мне не сделал?! А теперь я больше всего хочу, чтобы его поймали…

— Лейбэлэ, брат мой, — вскрикнул Гумнер, — ты не должен пускать злобу в свое сердце, как какой-нибудь пьяный мужик. Вспомни тот день, когда мы привезли из острога моего отца и договорились забыть имена всех, кто причинил нам зло. Вспомни, с какой радостью ты всегда приезжал из Москвы и как ждали дети твои подарки. Скоро уйдут французы, и мы снова будем жить еще лучше, чем прежде.

— Как это я могу с радостью приехать из Москвы?! Что ты такое говоришь?! Нет больше Москвы, он ее сжег.

— Мы будем молиться, чтобы ее скорее отстроили, и еще за то, чтобы не сгорел Борисов, — сказал Гумнер.

— Борух, Борух, послушай, — глаза Бенинсона в этот миг сделались совершенно сумасшедшими, — полковник случайно сказал мне, что Наполеон будет уходить из Борисова по дороге на Игумен. Я хочу попасть на тот берег… я места себе не нахожу, как сильно хочу попасть на тот берег.

— Боже, — простонал Гумнер и снял очки, — ведь за это могут убить.

— Убить могут и просто так, — усмехнулся Бенинсон, — ни за что.

Адмирал Чичагов ждал начала битвы. Битва должна была, он был в этом твердо уверен, завершиться полным разгромом остатков армии Наполеона, а значит, принести Европе долгожданный мир. Да, перед ним стоял один из самых величайших полководцев, которых знала земля. И один из величайших ее злодеев. Ибо вся кровь, которая второе десятилетие лилась в Европе, была на его руках.

Но гнев Божий остановить невозможно. Час полной расплаты за все содеянное близился. И Чичагов ощущал трепет при мысли, что именно он избран провидением и послан сюда с поручением пленить Наполеона. Однако тот страх, который испытал в Борисове Чичагов, когда еле спасся от пленения по вине своего авангарда, еще не был забыт им до конца. Чичагов желал теперь предвидеть все возможные неожиданности. Одним из вероятных было решение Наполеона переходить Березину небольшими отрядами на значительном пространстве. Нельзя было допустить, чтобы, находясь в одном из этих отрядов, Наполеону удалось просочиться где-нибудь через расположения российских войск. Дабы не упустить возможности пленения Наполеона и при таком развитии событий, а также предвидя, что Наполеон может принять облик простого солдата или офицера, Чичагов собственной рукой написал прокламацию к войскам и населению с главными приметами злодея: «Наполеонова армия в бегстве. Виновник бедствий Европы с нею. Мы находимся на путях его. Легко быть может, что Всевышнему угодно будет прекратить гнев свой, предав его нам. Посему желаю, чтобы приметы сего человека были всем известны. Он роста малого, плотен, бледен, шея короткая и толстая, голова большая, волосы черные. Для вящей же надежности ловить и приводить ко мне всех малорослых. Я не говорю о награде за сего пленника: известные щедрости монарха за сие ответствуют».

Армия Чичагова растянулась от деревни Брили до Шебашевичей, основными своими силами располагаясь на позициях перед тет-де-поном. Орудия были поставлены так, чтобы пресечь любую попытку французов восстанавливать мост и быть недосягаемыми для их орудий, стоящих на высоком берегу Березины. Было вполне допустимо, что Наполеон, несмотря на потери и не имея сведений об истинной численности российских войск, сделает попытку атаковать именно здесь. Хотя бы потому, что из-за своей открытости возможность такой атаки будет оценена неприятелем как маловероятная. Такие решения полностью отвечали натуре Наполеона, и Чичагов больше всего их опасался. Однако беспокоило Чичагова и то, что, оставаясь в центре, он имел недостаточно сильные позиции на флангах. Каждый раз, когда он говорил об этом, ему возражали, что нельзя производить усиления флангов до тех пор, пока Наполеон не откроет истинных своих замыслов. Особенно упорствовали генерал Чаплиц и полковник Корнилов, чьи позиции были расположены в верхнем течении Березины, у Брилей.

Между тем наблюдатели сообщали Чичагову, что ночью ими были замечены значительные передвижения войск между Борисовом и Ухолодами. Там же французы валили лес и со всеми предосторожностями, чтобы не быть открытыми неприятелем, откатывали бревна к реке. Опасался Чичагов и того, что генерал Шварценберг, который ранее преследовал его на всем пути к Борисову, может выступить из-под Минска на Игумен, и тогда следующий его шаг будет к Ухолодам на соединение с Наполеоном. И все же пока делались последние рекогносцировки, Чичагов оставался пребывать в нерешительности.

Что же до возможного прорыва через Березину в верхнем ее течении, то здесь все было против Наполеона. Армия Витгенштейна двигалась к Борисову с севера, и Чичагов час от часу ждал сообщений от Чаплица о ее появлении на левом берегу против Брилей. Да и поляки из корпуса Домбровского должны были предостеречь Наполеона от желания овладеть дорогою на Вильну через Зембин, даже если бы ему и удалось наладить надежную переправу где-нибудь в верхнем течении Березины. Дорога на всем своем протяжении была окружена болотами, отчего через речку Гайну и еще одну небольшую речку были когда-то построены двадцать два моста. Хотя и можно было предположить, как сильно Наполеон желал бы опередить русских и раньше их войти в Вильну, но только вряд ли, думал Чичагов, он станет загонять себя в столь очевидную западню.

Велико же было удивление адмирала, когда стало известно, что французы под прикрытием пушек принялись разрушать остатки моста. Не значило ли это, что пушки должны быть сняты с позиций? Что неприятель уходит из города? Что более всего Наполеон страшится преследования войск, которые могут пойти следом за ним из Борисова? Но что если маневр ложный? И слухи о том, что Наполеон остался без понтонов, бросив их еще в Смоленске, неверны. Что же тогда?

Но даже если бы Чичагов и отправил большую часть стоящих перед Борисовом полков вниз к У холодам и Шебашевичам, а Наполеон, узнав об этом, стал бы строить рядом с мостом переправу, то и тогда полки не опоздали бы встать на свои прежние позиции.

Все было так, однако Чичагов медлил, ожидая еще какого-то самого верного знака. И вот ночью, когда в глубоком раздумье Чичагов сидел перед горящей свечой, прискакал офицер от генерала Чаплина с известием о том, что с противного берега переправились два борисовских еврея с просьбой срочно доставить их к адмиралу.

— Отчего же не доставили? — спросил Чичагов.

— В том нет надобности, ваше высокопревосходительство. Суть сообщения изложена ими письменно. Со слов соплеменников их, что несут службу у Наполеона, известно им стало место, где будет наведена переправа. Место сие есть деревни Дымки и Уход оды.

Вот он знак, которого так ждал Чичагов! Сомнений больше не оставалось. Немедленно был поднят весь штаб, и началось движение в войсках. К утру на позициях у тет-де-пона и в Брилях стояли только полки генерала Чаплица и графа Палена.

Лазутчиков из Борисова велено было держать под строгим наблюдением егерей, коих при исполнении таковых обязанностей все чаще, на французский манер, стали называть жандармами[17]. Чичагов же после успешного окончания сражения намерен был принять лазутчиков и щедро их вознаградить.

— А что, Георгий Иванович, верно ли говорят, что приходилось тебе исследовать дела жидовские? — задумчиво спросил Гридина Чичагов вскоре после прибытия в Шебашевичи.

— Нескромно было бы говорить о себе как об исследователе, ваше высокопревосходительство, но и то верно, что надлежало мне проверить одно опасение.

— Какое же?

— Сообщения были о полной приверженности Наполеону не только поляков, но также и евреев. В ожидании войны с Наполеоном император желал знать, имеется ли связь между Синедрионом в Париже, где Наполеон возвышал евреев, и окраинами Европы, в которых большая их часть проживает.

— И что же? — с интересом спросил Чичагов.

— Мое путешествие не подтвердило указанных опасений. Если что-то за пределами Российской империи их и занимает, так, пожалуй, лишь цены на товары, — с улыбкой сказал Гридин. — Впрочем, таких совсем немного. Основная толпа евреев темна и необразованна. Однако первоначальные опасения совсем мною и не отвергались. О чем теперь и сожалею, имея твердые подтверждения их преданности отечеству.

— Еще и потому удивительно мне тебя слушать, Георгий Иванович, что прежде, когда доходили ко мне слухи о жидовских геройствах, я встречал их не иначе как с усмешкой. Уверен был, что слухи сии сами же они и производят. Теперь начинаю думать по-иному. Однако же, если обнаружится какое-либо лукавство или обман от тех лазутчиков, что указали мне на ретираду Наполеона, то полностью передаю их в твои руки. Суди их тогда, как знаешь.

Костры на обеих сторонах Березины у Борисова были столь же многочисленны, как и в прошедшую ночь.

13(26) ноября была сильная снежная вьюга. Пока русские полки располагались на новых позициях, французы в Студенке наводили два моста через Березину. Один для пехоты, другой для артиллерии. Когда Наполеону доложили, что Чичагов ушел от Борисова к У холодам, а главное, ослабил также и позиции возле Брилей, он воскликнул: «Я обманул его! Мы спасены!»

С пяти часов утра Наполеон был на лошади и подбадривал понтонеров, которые работали по пояс в воде. Когда они выходили на берег и, стоя между двух костров, сбрасывали с себя мокрую одежду, чтобы надеть сухую, от их тел валил пар. Первыми переходили мост кирасиры 2-го корпуса, которыми командовал Удино. Лица их были обращены к Наполеону, и они кричали: «Да здравствует император!»

Вскоре переправа была замечена передовыми отрядами русских и обстреляна ими. В ответ французы ответили огнем из сорока пушек, которые были поставлены на высотах в линию над рекой вдоль дороги. Вскоре пушки французов появились и на правом берегу, а кирасиры отбросили конницу русских к Брилям.

Первые известия о событиях у Студенки Чичагов воспринял спокойно. Он был уверен, что Наполеон совершает ложный маневр, чтобы увести русских от истинной переправы. Дурные предчувствия и сомнения появились у него, когда послышался далекий гром канонады. Он распорядился составить летучий отряд и отправить его на правый берег для рекогносцировки. Чаплиц слал отчаянные призывы к Чичагову вернуть войска и направить их к Студенке, уверяя, что именно там перед ним стоит вся армия Наполеона. Когда о том же прислал донесение и генерал граф Пален, Чичагов спешно направил к Студенке полки генералов Воинова и Ланжерона. Наконец, к вечеру того же 26-го числа вернулся летучий отряд с левого берега. Французов нигде не было, хотя на местах их стоянок еще теплились костры. Только теперь картина постигшего его несчастья открылась Чичагову до конца…

И все же терзания в душе Чичагова были не столь болезненны, как у Гридина, который сразу же после прибытия летучего отряда в Шебашевичи, отправился к деревне Страхово. Там, в пяти верстах от деревни, был хутор, где содержали лазутчиков. Гридина сопровождали три жандарма, и все путешествие до хутора было совершено в полном молчании под грохот все более приближающейся канонады.

С возрастающим ужасом Гридин осознавал, что вина за все случившееся лежала на нем и только на нем. Кому как не ему, Гридину, следовало, едва пришло известие о лазутчиках и Чичагов принял решение о передвижении войск, воскликнуть: «Ваше высокопревосходительсво, Павел Васильевич, позвольте мне самому исследовать сообщение. Уж кому как не мне говорить с борисовскими евреями, из которых с несколькими я даже лично знаком». — «Вот какой знак был мне указан перстом при князе Куракине, — с острым стыдом тут же подумал Гридин. — А не тот, о котором я вообразил поначалу, беспокоясь за свою жизнь. Само провидение распорядилось указать мне место, где я с наивысшей пользой обязан буду сослужить службу своему отечеству, а я не угадал его. Стыдно, невыносимо стыдно!»

Гридин не сомневался, что он, конечно же, сумел бы угадать истину. Он бы и страх в их глазах разглядел и сумел бы ошеломить лазутчиков словами о знакомстве с Гумнером, Бенинсоном и Энгельгардтом. Или спросил бы сурово: «А не состоите ли вы в родстве с Пророковым, тем самым, что подносил хлеб-соль Наполеону?»

О, память! Не напрасно же она хранила эти имена, как оружие к часу, когда решалась судьба злодея, и должно было возвыситься отечество, получив за все страдания свои наивысшую сатисфакцию в виде прекрасно исполненной и полной победы!

Гридин отчетливо видел, какие были бы у лазутчиков лица, когда после его расспросов и предупреждений, что если за их словами стоит обман и весь ход последующих событий будет обратным тому, о чем они принесли весть, то истреблены будут не только они, но и все их семейства. После чего, был уверен он, лазутчики непременно упали бы на колени и во всем ему открылись. Конечно, он никогда бы не посмел исполнить свою угрозу, но высказать обязан был несомненно, зная, как сильна любовь этого племени к своим домочадцам…

Тут Гридин ясно вспомнил вдруг, как Бенинсон предлагал ему взятку и как ловко, осознав оплошность, не меняясь в лице, заговорил совсем о другом. О, коварное племя с ласковыми глазами и приветливыми улыбками! Отчего же не подумал он тогда, что такие они во всем? А уж в самом главном — определенно. Он, Гридин, конечно же, заслужил самого сурового порицания ото всех, кто когда-то доверился ему, посылая в то, годичной давности путешествие, и когда он, собрав воедино разрозненные свои впечатления, так и не мог ответить на вопрос, какое же из них главенствует. Немудрено, что записка его потерялась в канцелярии и вряд ли была прочитана императором из-за отсутствия в ней озарений. Ведь главная особенность сего маленького племени, лишенного божеского покровительства, в том состоит, что во все прошедшие времена всегда на земле имелось место, на которое со всех сторон были обращены их взоры. То были и Рим, и Африка, и Испания, и Нидерланды… Теперь же, несомненно, — Париж. Вот мысль, с которой он, Гридин, обязан был и начинать, и заключать свое послание. Вот почему едва случилось в Париже — тут же возмутилась и Польша, а рядом с поляками встали и евреи. Так ведь потому и встали, что все от одной цепочки… И можно только предполагать, какие еще неожиданности откроются, когда станут известны причины, по которым Витгенштейн опоздал со своим войском прибыть к Борисову.

В душе Гридина не было яростной злобы, а было одна только горькая обида. Если бы те, к кому он теперь так спешил, открылись ему, то вредно было бы их казнить. Какой бы исход дела у Студенки ни произошел, место им было в следственной комиссии в Петербурге. Чтобы каждое движение души, каждая тайна их были бы прояснены, а государственные мужи на сто, а то, может, даже и на двести лет вперед знали бы, как им следует жить дальше с этим племенем. Уж коли провидению было угодно, чтобы вместе с Польшей империя Российская, сама того не ведая, приобрела в евреях столь опасных противников…

Но ведь все могло быть и иначе?! Не обнаружились в евреях противники. Что ж, и тогда тоже, прежде чем перемещать войска к Шебашевичам, Чичагову надлежало услышать от Гридина: «Ваше высокопревосходительство, Павел Васильевич, все подтвердилось!» Вот роль, которую Гридин обязан был исполнить, но не исполнил…

В тот час, когда Гридин передавал поводья лошади выбежавшему встречать его жандарму, из Шебашевичей выехал Чичагов, чтобы поставить штаб свой в деревне Стахово…

Хозяин хутора хорошо знал обоих братьев. Особенно Гумнера, у которого не раз бывал на лесопильне по надобности, всегда удивляясь той легкости, с которой бревна рассыпались на доски. Его расположение к братьям передалось и жандармам, которые их стерегли. Однако лица жандармов сразу же окаменели, когда началась канонада совсем не оттуда, где ее ждали. Хозяин предположил было, не глядя на испуганных братьев, что подошли российские войска с намерением взять Борисов.

— Или же сами французы желают уйти из него, — сказал один из жандармов.

— Но разве такое возможно? — заглядывая поочередно всем в глаза, проговорил Гумнер.

Когда же во двор въехали всадники, Бенинсон и Гумнер немедленно были уведены от общего стола, за которым они сидели вместе со всеми, и заперты в горнице. Молодой жандарм, перед тем как запереть за ними дверь, только и промолвил: «Бедааа».

— Беда, беда! — тихо произнес и Бенинсон. — Боже мой, Берэлэ, зачем ты здесь?! Как я тебя просил! Что я наделал! Почему я не смог прогнать тебя? Прости, меня, Берэлэ…

— Брат мой, не надо так себя убивать, еще ничего не известно, — спокойно возразил Гумнер. — Все еще только началось… И кто знает, зачем приехали сюда эти люди. Может быть, совсем по другому делу.

Когда перед Гридиным распахнули дверь в горницу, он с изумлением узнал в лазутчиках старых своих борисовских знакомцев. «Вот оно даже как!» — прошептал он потрясенно. Несмотря на военный мундир, братья сразу же узнали Гридина.

— Господин Гридин! — воскликнул Бенинсон. — Сам Бог направил вас сюда. Мы с братом пребываем в очень большом затруднении, и нам необходим заступник…

— Георгий Иванович, о-о… — выдохнул и Гумнер.

Гридин сухо велел братьям сесть к столу, который следом за ним внесли жандармы.

— Ставлю вас в известность, — сказал Гридин, — что я имею поручение провести над вами дознание в деле о государственной измене.

— Клянусь вам жизнью своих детей… — горячо начал было говорить Бенинсон.

Но Гридин прервал его:

— Предупреждаю вас, что никаких клятвенных уверений слушать не буду и не желаю. Вам следует отвечать только то, что спрашиваю.

— Да, да, да, я понимаю, — пробормотал Бенинсон, — мне всего лишь хотелось помочь…

— Вы и помогли, — не сдержал холодной усмешки Гридин.

— Ах, господин Гридин, я по вашим глазам вижу, как плохо вы о нас теперь думаете. Раньше были совсем другие глаза.

— По долгу службы обязан я верить только самому себе и слушать ответы, — отрезал Гридин. — Какое известие желали вы передать адмиралу Чичагову, когда спускались к воде?

— О том, что переправе французов надлежит свершиться в Ухолодах.

— Не смотрите так на моего брата, — сказал Гумнер, — он говорит правду.

— Кто же передал вам, господин Бенинсон, сие известие?

Гридин словно бы и не слышал Гумнера. Он уже не верил ни одному их слову.

— Маршал Удино собирал у себя всех уважаемых лиц города и сказал через переводчика, что поелику невозможно скрыть, что армия будет уходить на Минск через Ухолоды, то смертью будет караться каждый с семьей своей, кто донесет об этом Чичагову.

— А вы, стало быть, поверили, — сквозь зубы проговорил Гридин, — и тут же побежали к реке.

— Нет, тогда никто и не подумал, что Удино может говорить правду. Но потом ее случайно повторил один офицер из гвардии императора. Он встретил меня на улице и стал говорить со мной по-еврейски. Оказалось, что французский еврей. В больших чинах, но этого вам не надо… извините. С ним был мешочек, а в нем талес[18], он мне показал… Просил, когда закончится битва в Ухолодах, помолиться за его душу, — голос Бенинсона все более твердел.

— И это все?! — быстро спросил Гридин. — Когда-нибудь прежде вы знали этого человека? Хотя бы как меня. Без мундира. Или, может быть, от кого-нибудь слышали о нем? Или вам было сообщение, что будет день, когда к вам подойдет человек… Вот это вам было кем-нибудь сказано?

— Какой еще человек и кем было сказано?! — вскрикнул испуганно Бенинсон.

— Не надо отвечать таким криком, а кем было сказано, у вас и спрашиваю. К примеру, и вы сами, и дети ваши, и даже родительница отменно по-русски говорите, а вот соплеменники ваши о чем не скажут, так все с кривлянием. Ведь кто-то выучивал вас?

— Боже мой… — раскачиваясь с закрытыми глазами на скамье, простонал Гумнер.

— Дед наш, мельник, который жил на Украине, в доме по-русски любил говорить, а мы научились от матерей наших, — упавшим голосом проговорил Бенинсон. — Был и еще один родственник, который учил нас грамоте, но только понять не могу, зачем вам это надобно?

— Для общего понимания, — с трудом сдерживая раздражение, сказал Гридин. — Что же родственник ваш и теперь в Борисове?

— Да он уже лет десять как умер.

— И что же… он всегда жил в Борисове?

— Нет, ему долгие годы пришлось и в Москве жить.

— Он, стало быть, имел особое благоволение?

— Ему не требовалось. Он, когда в Москве жил, был православный.

— Как это… был? Хотя, нет, я о том после спрошу… Зачем же он из Москвы обратно в Борисов приехал? — с нетерпением спросил Гридин.

— Несчастная судьба, господин Гридин, — вздохнул Бенинсон. — Жена умерла, дети выросли и сильно его стеснялись.

— Говорят, что тех евреев, кто крест на себя надевает, вы проклинаете на веки вечные. Верно ли? — с усмешкой спросил Гридин.

— Не то чтобы проклинаем, но как бы ничего о них больше не знаем, поскольку они по своей воле от веры отцов ушли, — возразил Бенинсон.

Голос его снова окреп.

— Тогда отчего же про родственника вашего, который в Москве жил, вы сказали, что он был православным? А потом нет?

— Никак не пойму, о чем меня спрашиваете, — хмуро проговорил Бенинсон. — Родственник тот — родной брат рэб Иосифа. Помните рэб Иосифа?

Гридин кивнул головой.

— После того, как вся его жизнь разломалась, ему только и оставалось, что умереть или в свою старую веру войти. Вот он в старую веру и вошел.

— А что, господин Бенинсон, его дети? Вы-то видели их когда-нибудь? — спросил Гридин, поднявшись и прохаживаясь вокруг стола.

— Когда в Москве по делам был, то видел одного его сына. Приходил к нему с известием о смерти родителя.

— Что же подвигло вас?

— Как же можно о детях не подумать при таком несчастии! Какой бы разлад ни случился, но смерть выше, — сказал Бенинсон.

— Тогда как же вы о своих детях не подумали, отправившись в столь опасное путешествие?! — прокричал Гридин, весь переменившись. — Коли никто людей вашего племени на войну не звал, то зачем сами пошли?

— Мне Наполеон разорение принес, — твердо ответил Бенинсон. — Как же иначе? Разве мы не одного отечества люди?!

— Одного отечества?! И это после того урона, который претерпело оно по вине вашей?! И хотя изворотливость ваша не имеет предела, обязываю вас представить полный отчет о проступках своих!

— Не так, все не так, зачем такие страшные слом вспомнили? — пробормотал Бенинсон. — Лишь то правда, что в стороне от битвы стоять не хотел. Истинный позор испытал, когда смотрел, как Чичагов сбежал из города. Брат потом плакал, просил не ходить к реке, он и в лодке, когда в ней был, все уговаривал меня на свой берег плыть… Отпустите брата моего, случайный он здесь человек, душа невиновная…

Но Гридин будто бы и не слышал, о чем говорит ему Бенинсон. Глаза его наполнялись гневом.

— И почему мне не домыслить, что ущерб сей сделан в отместку за неполное гражданство свое?!

— Отчего же оно неполное? — еле слышно спросил Бенинсон.

— Оттого оно и неполное, что нет вам доверия, — с усмешкой произнес Гридин. — Последнее происшествие не тому ли грозное доказательство?! Коли согласны прояснить полную картину происшествия, то отправлю в столицу, в следственную комиссию, нет — здесь жизни лишитесь…

— Нельзя говорить чего не было, Бог накажет, — не глядя на Гридина, проговорил Гумнер.

— Во всем откроетесь, заодно и брата спасете, — сказал Гридин Бенинсону.

— Так ведь и не знаю я, господин Гридин, о чем врать должен?! — воскликнул Бенинсон.

— Врать?! — закричал Гридин и распахнул дверь.

В горницу вошли два жандарма.

— В баню его! Тотчас! И розгами! Розгами! Пока говорить не станет!

— Отца моего тоже розгами били, чтобы сказал, где девочку закопал, — прошептал Гумнер и закрыл ладонями лицо.

Разговор с Бенинсоном Гридина утомил. От напряжения, в котором он пребывал, стали дрожать пальцы и дергаться одно плечо. Гридин насилия не любил, но где был иной способ, чтобы такого ловкого и хитрого человека как Бенинсон заставить говорить правду? Кстати, вспомнилась тут и мебель из Парижа.

От раненого, которого привезли на хутор из Брилей, Гридин узнал, что Наполеон через Зембин пробивается к Вильне, а на левом берегу в стороне от переправы беспрестанно слышится гром пушек.

— А как же мосты через Гайну? — спросил с изумлением Гридин. — Разве они не сожжены?

— Так ведь мы так далеко к Зембину никогда и не уходили, — ответил раненый.

На столе перед Гридиным лежало сопроводительное письмо в следственную комиссию, которое он начал было сочинять — на всякий случай. Пришел жандарм и сообщил, что злодей молчит и не взять ли в баню другого лазутчика. Гридин вдруг вспомнил, как ликовал Гумнер, стоя возле паровой машины, но немедля отбросил прочь эти мысли. Возможно, что Гумнер не знает всей правды, подумал Гридин, а Бенинсон столь изворотлив, что никогда ее не откроет. Все это было очевидно. А посему не лучше ли было прекратить истязания и поступить с братьями так, как и следовало поступать с вражескими лазутчиками.

Гридин ничего не успел ответить первому жандарму, как появился другой и сообщил, что перед дверью избы стоит управляющий из имения княгини Осташковой господин Энгельгардт и просит разрешения войти. Странное совпадение событий и обстоятельств было столь подозрительным, что возбуждение Гридина вновь стало чрезвычайным.

— Вы вот что, — горячо заговорил Гридин, обращаясь к обоим жандармам, — того, кто в бане, немедля проводите обратно в горницу. Однако никак невозможно допустить, чтобы прибывший господин мог его увидеть. Дабы воспрепятствовать их встрече, господина Энгельгардта немедля отвести за угол избы, и пусть ждет там знака, а как знак будет, проводите его в баню, куда вскоре явлюсь и я сам…

Энгельгардт, прибыл на хутор неслучайно. Уже после того, как там появился Гридин, хозяин хутора втайне от жандармов послал сына в имение княгини Осташковой, чтобы сообщить Энгельгардту, в каком бедственном положении оказались его братья.

В офицере, который, согнувшись у дверного косяка, вошел в баню, Энгельгардт сразу узнал Гридина, и огорчение его и беспокойство от того, что он не был допущен в избу, стало еще больше.

— Вот уж никак не думал, что доведется мне вновь вас увидеть, любезный Михаил Григорьевич. Так ведь? Не запамятовал? — сказал Гридин, справляясь с волнением, которое все сильнее захватывало его. — И если довелось нам вновь встретиться, то об одном только и сожалею, что случилось это не при прежних обстоятельствах, а при нынешних. Да и место, куда пригласил вас для беседы, столь низкого качества, что мне перед вами неловко… Однако кругом народ, народ, а нам с вами, Михаил Григорьевич, любые свидетели только помеха. Не правда ли?

— Я так же, ваше превосходительство, господин Гридин, безмерно желал бы, чтобы обстоятельства этой встречи, как и прежней, завершились полным нашим взаиморасположением.

— Однако, до тонкостей ли нам теперь, господин Энгельгардт?! — воскликнул Гридин. — И могут ли вообще быть какие-либо обстоятельства значительнее тех, что происходят рядом… на поле сражения?

— Ваше замечание было бы верным, господин Гридин, если бы не стало мне известно, что здесь, на хуторе, содержат обоих моих братьев.

— Верно, здесь они. И вам что же… известна также и причина их задержания?

— Слух дошел, что пойманы два лазутчика из числа борисовских жителей, один из которых хозяин лесопильни. Об остальном я и сам домыслил…

— Весьма и весьма убедительно ответили, — холодно проговорил Гридин, — одного лишь понять не могу: о том, что их на хуторе охраняют, от кого известие получили?

— Один из офицеров, кто видел их, когда они на лодке приплыли, и знал также, куда они были отправлены, потом ранен был и через имение проезжал. От него случайно и услышал…

— Опять случайность… — пробормотал Гридин. И тут же подумал: «Уж не Энгельгардт ли у них за главного?».

Губы Гридина шевельнулись, и Энгельгардт спросил:

— Вы что-то сказали, господин Гридин?

— Сказал, что братья ваши стали причиной весьма неприятного ослабления наших полков перед лицом неприятеля.

— Как же такое возможно? Разве они люди военные? — спросил, пронзительно глядя в глаза Гридину, Энгельгардт.

— По собственной воле своей братья ваши доставили адмиралу Чичагову сообщение о направлении, в котором якобы происходит ретирада французов. Сообщение было столь правдоподобным, что немедля были приведены в движение также и российские войска. Когда баталия началась не там, где ее ожидали, адмирал распорядился казнить лазутчиков.

— Господи Боже мой, но ведь вы-то, господин Гридин, ваше превосходительство, должны бы понимать, — быстро заговорил Энгельгардт, — что никак не могут братья мои желать спасения для Наполеона. Другое дело, если бы вы не знали их прежде. Лазутчики?! Мыслимо ли такое о них подумать?! Я так понимаю, что слова сии вы не от себя говорите, а как бы от лица чиновника, знакомого лишь с внешними обстоятельствами…

— От себя и говорю! — выкрикнул Гридин. — Знаком также и с внутренними обстоятельствами, помимо всех прочих. А они таковы, что враг наш ускользает от неминуемой расплаты за все злодейства свои!

— О том и я сожалею, — со смирением проговорил Энгельгардт, — но только я так думаю, что если и принесли мои братья ложную весть, то определенно был в этом чей-то злой умысел, о котором сами они знать никак не могли, их помыслы были чистыми…

«О! — подумал Гридин. — Каково совпадение показаний! А ведь на разных берегах были. Вот и распуталась ваша веревочка…»

— Умоляю вас, ваше превосходительство, — вновь заговорил Энгельгардт, не дождавшись от Гридина ответа на свои слова, — спасите жизнь братьев моих!

— Говорил Бенинсону и вам говорю: жизни их могут быть спасены при одном непременном условии — они обязаны открыть тайные и многолетние связи свои с врагами отечества нашего.

— Но если греха за ними нет, как же можно сочинить такое?!

— Удивлен упорством вашим, — холодно проговорил Гридин. — Подумайте о бездне, которая разверзлась между нами, пока длилась беседа…

— Сожалею, что после всех моих слов, в которых были мольба и слезы, вам удалось увидать одну только бездну, но есть последняя просьба, возможно, что и спасительная. Пусть приведут братьев. Я хочу говорить с ними в вашем присутствии.

— Теперь нельзя, но скоро их увидите.

— Отчего же теперь нельзя?

— Теперь еще рано, — со значением произнес Гридин.

— Тогда я желал бы отъехать в имение и быть здесь к назначенному вами часу, — сказал Энгельгардт.

— И к назначенному часу, и теперь вы обязаны быть только здесь, — проговорил Гридин с недобрым блеском в глазах.

— Разве я не свободен?! — воскликнул Энгельгардт.

— Нет, не свободны.

— Почему же?! Зачем так страшно смотрите на меня? Кто вы? Кто вы были тогда и кто теперь?

— Тогда был око государево, а теперь меч карающий! — отрезал Гридин и вышел, плотно прикрыв за собою дверь.

Он ждал, что Энгельгардт, оказавшись в западне, закричит, начнет хватать его за рукава шубы, однако должен был признать, что окаменевшее лицо, сжатые губы и опущенные глаза — то, каким Энгельгардт предстал перед Гридиным в последние мгновения, показали его человеком, который умеет достойно встретить свое поражение. Да, в эти мгновения он вел себя как настоящий воин. А то — «Господи Боже мой… Умоляю вас…» — с раздражением вспомнил недавние слова Энгельгардта Гридин. Каково притворство! Несомненно, совершенно несомненно, что именно Энгельгардт был не только главным пособником своих братьев, но и направлял их. И, конечно, сумел бы спасти их всех от петли, если бы не одна роковая случайность. Случайность эта — он, Гридин. Случайность, которую ни Энгельгардт, ни братья его никак не могли предвидеть… Сердце Гридина сжалось от охватившего его трепета перед неисповедимостью и величием Промысла Божия.

Пушки умолкли еще вечером, и всю ночь братья слушали, как воет метель за окнами. К утру они уснули, а когда проснулись, был уже день. Гумнер надел очки и подбежал к столу, на котором стоял кувшин с водой. Он сполоснул руки и, придерживая очки, протер кончиками пальцев глаза. С трудом, согнувшись, подошел к столу и Бенинсон.

— Кто бы мог подумать, — проговорил Бенинсон, — что господин Гридин на такое способен. И он еще сидел за моим столом как самый дорогой гость.

— Мойша был прав, когда говорил, что мы не должны были принимать его в доме как благородного человека, — сказал Гумнер. — Я виноват. Мне не хотелось, чтобы в городе думали, будто бы мы пишем жалобы в столицу. Только теперь я вижу, какая это была глупость. Пусть бы даже мы и послали жалобу… И что? Ничего…

— Зато теперь каждый раз, когда у меня будет болеть спина, я стану вспоминать господина Гридина.

— Только неизвестно, как долго она будет болеть, — прошептал Гумнер.

— Что ты сказал, я плохо тебя расслышал? — спросил Бенинсон.

— Я сказал, что бывают такие неприятности, когда болит не только спина.

— Нет, ты про что-то другое сказал. Ты, кажется, сказал, что спине моей осталось недолго болеть. Да?

— Ну так что, если сказал? А если бы я этого не говорил, то что-нибудь изменилось бы? — вздохнул Гумнер.

— Послушай, Берэлэ, а тебе не кажется, что у них опять случилось какое-то новое событие?

— Ну и какое же?

— А такое, что Наполеон перешел Березину не где-нибудь, а именно в Ухолодах. Как и должно было быть. Да, да, — вскрикнул Бенинсон, — потому и замолчали пушки, что сражение кончилось, и только теперь наступила полная ясность.

— Но почему нам об этом ничего не говорят? — тихо спросил Гумнер.

— Может быть, просто некому? — тоже тихо ответил Бенинсон. — А если я скажу, что их больше нет в доме… что они уехали еще ночью…

Гумнер подошел к двери и стал осторожно ее открывать. Потом так же осторожно прикрыл дверь и, опустив голову, вернулся обратно к столу. Он подобрал с полу веревочку и стал медленно обматывать ею руку.

— Они здесь, — сказал Гумнер.

— Моя мама говорит, что надо верить в хороший исход до самой последней доски. Когда-то они жили у хозяйки, которая… — проговорил Бенинсон.

Но Гумнер прервал его:

— Да, да, я знаю эту историю. Это случилось, когда нас с тобой еще не было на свете. В день, когда надо было платить за квартиру, но денег не было, хозяйка снимала одну доску в коридоре перед дверью, на второй день — еще одну доску… Был случай, когда Мойша чуть не упал в яму. Когда же оставалась последняя доска, приходил рэб Иосиф и приносил деньги…

— И хотя мама на него не в обиде, — сказал Бенинсон, — но тогда ей всегда казалось, что он то же самое мог бы делать немножечко раньше…

— О, Лейбэлэ! — вскрикнул Гумнер. — А что, если откроется дверь и войдет рэб Иосиф, который нам скажет, что адмирал Чичагов разрешил ему забрать нас домой. Пусть повторится та старая история, но я не возражаю, если это сделает еще кто-нибудь. Когда моего отца увозили в острог, рэб Иосиф рассказал нам историю про город Заслав. Ты помнишь ее?

— Как не помнить… Там был князь Сангушко, который любил судить людей по магдебургскому и саксонскому праву. Им вырывали сердца и прибивали к столбам, а его люди хватали убийц, после того как покойники показывали на них пальцем. И каждый раз убийцами оказывались евреи. Сколько прошло лет с тех пор, и вот мы с тобой тоже сидим взаперти и ждем суда… — покачал головой Бенинсон.

— Князь Сангушко плохо кончил, — тихо проговорил Гумнер. — Когда диббуки[19] разрывали его сердце на части, он кричал: «Прочь! Прочь, жертвы мои!»

— Но все-таки это было уже после того, как кишки Герша Хакслевича обмотали вокруг столба, — две слезинки скатились к бороде Бенинсона. — Если бы твой отец жил в те страшные времена, он бы не умер в своей постели…

— Не плачь, Лейбэлэ. Бог милостив.

— Я не нас оплакиваю. Я плачу о тебе, брат мой. Я заслужил свои страдания, но не могу видеть, как ты страдаешь рядом со мной.

Бенинсон сжал ладони и, опрокинув свое лицо к небу, продолжил:

— Ибо сказано: «Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения. Выходит дух его, и он возвращается в землю свою: в тот день исчезают все помышления его. Блажен, кому помощник Бог Иаковлев, у кого надежда на Господа Бога его…»[20] Горе мне, горе за поступок мой…

— Отчего же ты не слушал меня? — со слезами спросил Гумнер.

— Я бы и теперь не послушал, если бы смог прогнать тебя домой. Я живой человек, и непокорный ветер гуляет в моей душе. Я не смог смирить дух свой. Как французы не смогли остановить себя, когда перешли границы империи, а русские — когда двинулись им навстречу…

Братья улыбнулись друг другу и обнялись.

— Я голоден, — сказал Гумнер, одной рукой придерживая очки, а другой вытирая глаза.

На столе лежали хлеб, соль и несколько вареных бульб. Братья сполоснули руки, благословили пищу и медленно приступили к еде. Соль была крупной и хрустела на зубах. Ветер за окнами стих, и на землю падал снег. За весь день не было ни одного выстрела…

Братья еще сидели за столом, когда дверь распахнулась, и в горницу вошли жандармы.

— Вставайте и следуйте за нами, — сказал один из них.

Во дворе стояла телега с запряженной лошадью. Вокруг в седлах сидели всадники. Гридина среди них не было. Был другой офицер. Братья молча поднялись на телегу и сели рядом на клок сена. Кого-то ждали. Наконец со стороны бани показался жандарм и рядом с ним еще один человек в шубе и лисьей шапке.

— Мойша! — обрадованно закричал Гумнер. — Лейбэлэ, мы спасены!

Бенинсон ответил ему диким воплем и зарыл в сено лицо.

17(29) ноября французы сами сожгли мосты у Студенки. Еще вечером Витгенштейн в нескольких местах прорвал оборону, которую держал против него со своим корпусом маршал Виктор. Уже в сумерках русские заняли все высоты над Студенкой. Казаки бросились было с гиканьем вниз к реке, но завязли в крикливой, никем не управляемой толпе, которая отбивалась чем попало, даже дубинами. Все, кому в эти часы удалось перейти по мостам на правый берег, шли по трупам.

Маршал Виктор поставил пушки у самой реки, но стрелять не велел — слишком уязвимой была позиция. Он ждал генерала Партуно, который с тремя тысячами пехоты шел к переправе из Борисова. Когда стало известно, что генерал Партуно пленен, маршал Виктор отдал приказ оттеснить толпу от переправы и начать переход на правый берег всех частей своего корпуса. Остальные принадлежали к полкам, которые, теряя своих командиров на переходах от Москвы к Смоленску и от Смоленска к Борисову, остались без лошадей и оружия. До самой темноты на всем пространстве перед переправой падали ядра. Костры догорали. Никто не желал поддерживать в них огонь, становясь при этом живой мишенью. У самой переправы на бревнах сидели русские пленные из тех, кто пытался сбросить в Березину французских кирасиров, когда они впервые появились на правом берегу. Теперь они помогали саперам генерала Эбле чинить мосты.

Перед рассветом арьергард французов и последние пушки были переправлены на правый берег, а мосты подожжены. Вопли отчаяния неслись с левого берега… Вскоре они сменились победными криками русских, которые подошли к переправе с обоих ее концов. На левом берегу снова запылали костры, а пленные французы сумели быстро восстановить оба моста.

В те же самые часы, когда армии Чичагова и Витгенштейна, наконец соединившись, приступили к преследованию Наполеона, в деревню Стахово к штабу в сопровождении ординарца прискакал Гридин, чтобы получить подпись адмирала под приговором всем трем братьям.

— Разве они еще живы? — с удивлением спросил Чичагов, подписывая приговор. — И потом… помнится мне, что лазутчиков было двое.

— Третий обнаружил себя позже, ваше высокопревосходительство, — сказал Гридин, — и надо полагать, что он самый опасный из них.

Гридин хотел спросить у Чичагова о мостах на Зембин, которые в целостности были оставлены Наполеону, подразумевая и здесь тоже чей-то предательский умысел. Однако полные страдания глаза Чичагова остановили его, и он не решился задавать ему столь болезненный вопрос.

Теперь, когда битва завершилась, мысли о ней причиняли Чичагову невыносимую боль. Однако, если бы Гридин и сказал ему о мостах, Чичагов знал, как ответить, найдя оправдание каждому действию генерала Чаплица. Точно так же, как были у него веские оправдания и всем остальным своим действиям. Успех Наполеона Чичагов объяснял той непозволительной медлительностью, с которой Витгенштейн приближался к Борисову, а оказавшись рядом с переправой и во всем превосходя противника, не смог одним ударом захватить ее. Непростительно медленно вел свои войска к Борисову также и Кутузов. Да, все было так, но именно Чичагов в глазах всего общества просто обязан был, поставленный волею судьбы против уходящего из Москвы Наполеона, стать полным его победителем. И теперь не только общество, но, может быть, и сам император не пожелает простить его за то, что он таковым не стал.

В тексте приговора была одна странность, которую Чичагов заметил, но осмыслил не сразу. Гридин уже уходил, когда Чичагов велел вновь показать ему приговор.

— Господи, думал, показалось, а здесь именно так и записано… Энгельгардт… Мойша… — прошептал Чичагов. — Мыслимо ли?! Генерал Энгельгардт, коего потеряли, когда началось дело под Борисовом, и вдруг опять… Энгельгардт… по его завершению, но токмо совсем иной, да еще жид из лазутчиков.

— О-о, ваше высокопревосходительство, — с воодушевлением воскликнул Гридин, — кабы знать все бездны, из коих происходят сии странности.

Гридин свернул приговор трубочкой, обвязал его тесьмой и, вновь опуская в сумку, подумал, что, пожалуй, не найти лучшего места для возмездия, чем у самой переправы. Прежде он намерен был казнить братьев на опорах разрушенного моста. Все свои распоряжения Гридин изложил письменно и отправил с ординарцем на хутор, сам же поскакал к Студенке.

Среди повозок, вокруг которых суетились обозные, криков и звонов, которыми была заполнена деревня, лая собак и ржанья застоявшихся коней, Гридин увидел вдруг одинокую быструю фигуру в длиннополом одеянии и черной шляпе. Видение это вырвало из его груди невольный, горестный вздох…

Ночь Гридин провел в одном из домов на мызе Старый Борисов, рядом с имением князя Радзивилла. Утром он намерен был прибыть в штаб к Чичагову. Действия отступающего Наполеона теперь вызывали среди многих русских офицеров снисходительные насмешки. Страх перед преследователями был так велик, что французы разрушали за собой мосты через Гайну, ничуть не задумываясь о том, что действия сии производились совершенно напрасно. Мороз так сковал речку, что догонять Наполеона можно было теперь не только в любом ее месте, но даже и по болотам.

Когда утром Гридин вновь прибыл к переправе, ему не терпелось как можно скорее попасть на правый берег. Большую часть пленных куда-то увели. У нескольких ярко пылающих костров грелись те, кто был оставлен, чтобы чинить переправу. Из дворов доносились громкие голоса мужиков и баб.

Гридин, никак не желая смотреть в сторону сосны, все же нечаянно повернул голову и с удивлением увидел, что казненных под ветвями нет, а только болтаются на ветру концы трех веревок. Денщик Гридина Федор поскакал к мужикам и от них узнал, что произошло.

— Поздним вечером приезжали на телеге жиды и забрали своих покойников, — доложил он Гридину. Помолчал, потом добавил: — Темные люди!

— Отчего же? — спросил Гридин.

— Так ведь оттого, что думают, будто бы жиды наши погублены безвинно.

Слова были пустыми, однако Гридин испытал вдруг непреодолимое желание быть в эти часы в городе. Он медленно развернул лошадь обратно к борисовской дороге и после некоторых раздумий пришпорил ее…

Ранней весной 1813 года в чистом и не тронутом войной городке, в Пруссии, в честь русских офицеров бургомистр давал бал. Играл небольшой оркестр. Несколько пар кружилось в танце. Среди офицеров был и Гридин. Одна из девушек не сводила восторженного взгляда с лица Гридина, и он это заметил. Он подошел к девушке, чтобы пригласить ее на танец, даже успел протянуть руку, но вдруг узнал в только что вошедшем офицере своего брата Владимира. С криком «Владимир!» он бросился к нему через весь зал. Братья шумно обнялись. Музыканты перестали играть… Все вокруг, и гражданские, и военные, с восторгом наблюдали их встречу и желали знать, кем приходятся эти два счастливца друг другу. Быстро узнали, что братья. Георгий повел Владимира за собой, и пока они шли через зал, все вокруг радостно их приветствовали. Слышались голоса: дер Брудер, дер Брудер… Гридин привел Владимира в небольшую комнату, где был диван и стоял стол с вином и фруктами. Они наполнили бокалы и жадно выпили за встречу.

— Георгий, душа моя, ведь мы с тобой даже больше, чем единокровные братья, — воскликнул Владимир, — а сколько годков ничего друг о друге не знали. Нехорошо. Будто бы провалились куда. Неужели для того лишь, чтобы о тех годах память очистить, будто бы их и не было совсем? Поверить в то не могу. Да и зачем ее очищать? Ведь славное было время. О, Георгий, знал бы ты, как у меня тогда о тебе душа болела… Подожди, не перебивай, пока всего не скажу. Как я у тех стряпчих плакал и молил: отпустите брата моего, без злого умысла, говорил, юноша дело свое совершил, не ведал, что делал, когда буквы выводил, я, я во всем виноват, меня и казните. Услышал Бог мои молитвы. Сохранил тебя. Вон ты какой стал. В мундире и при орденах…

— Так ведь и ты тоже в мундире и при орденах. И тебя Бог миловал. И еще спасибо брату нашему Петру Прокофьевичу, что помнил, где мы с тобой пребываем, и незамедлительно, едва обстоятельства сменились, вытянул нас из крепости…

— Ох ты, Господи, Боже ты мой, прости меня, Георгий, но менее всего желал бы я слышать чего-либо про Петра Прокофьевича. Не он ли тот листок узнал, от которого в бешенство вошел император и в крепость нас спровадил? А то, что вытянул потом, так после погибели, которую императору учинили, все ворота перед нами и сами распахнулись бы.

— Распахнулись бы, да не в срок, а он тотчас распахнул, — с суровостью в голосе проговорил Георгий, и, смягчившись, добавил: — Нехорошо ты о брате с небрежением. Тем паче, понимать надо, что он при исполнении был… служба ему так велела, а ты, Владимир, ожесточился в сердце своем… Обидно мне это понимать.

— Ничуть и не ожесточился. — Владимир был и расстроен и растерян. С удивлением вглядывался в лицо брата. — И зла ему не желаю. Только видеть не хочу. Мало ли кого я видеть не желаю на этом свете. А вот тебя — другое дело. Тебя всегда видеть хотел. — Владимир улыбнулся. — Ежели думаешь, что я озлоблен после того, так ты это напрасно. Ежели б не война, так бы и жил безвылазно в деревне. Вот где я счастлив был без меры с молодою женою и тремя сыновьями, крепкими, как молодые дубки. А как весть о войне пришла, собрал ополчение из своих крепостных, многих из коих потерял по дороге сюда. Теперь решил, что, кто из них живой останется, всем вольную дам. А вот ты меня озаботил. Слышал я, что давно женился, а детей все нет. Почему так? Извини, брат, что спросил.

— Будут еще дети, без них не останусь, — с деланной легкостью проговорил Гридин, начиная испытывать неловкость и тяжесть в разговоре. — Были недомогания у жены, однако теперь излечилась. Ты, брат, тоже меня извини за Петра Прокофьевича. В одном департаменте служим. Я так тебя понял, что как из крепости вышли, ты злобствуешь против него. А как ты объяснил, то и говорить не о чем. — Владимир, пока Гридин говорил, опять наполнил бокалы. Выпили и Георгий с хрустом надкусил яблоко. Из полуоткрытой двери слышалась музыка, мелькали танцующие пары. — Ты с какой армией сюда пришел?

— С Витгенштейном… — начал было говорить Владимир, но замолчал, едва увидел пренебрежительную улыбку на губах Гридина. — Что-то сказать хочешь?

— А я шел с Молдавской армией. Большой конфуз у нас был на Березине, когда Бонапарта поймать не смогли. Витгенштейн никак не желал к тому месту подходить, где французы переправу навели.

— Как это не желал?! — воскликнул Владимир с горячностью. — Пройти невозможно было. Я сам в авангарде дрался. Не говори, чего не знаешь! А вот то, что Чичагов северный фланг французу открыл, про то теперь любой солдат знает. Хочешь, стишки прочитаю, которые у Турского пели?

Гридин кивнул головой.

— Тогда слушай:

— Каково, а? — Веселым смехом залился Владимир. — Сам-то ты, Георгий, где в тот час дрался?

— На той переправе и дрался, — не очень уверенно ответил Гридин.

Ему было неловко, что пришлось говорить без подробностей. Еще захотелось спросить, а был ли Владимир потом на той переправе, но отчего-то не спросил. Владимир заметил новую перемену в лице брата и, наклонившись к нему, тихо проговорил:

— А про то, что Бонапарта упустили, ты, брат, не печалься. Нельзя нам было сажать его, как Пугача, в клетку. — И еще тише добавил: — Никак не заслужил он у нас, русских, такого обхождения, ежели б мы схватили его на Березине.

— Можно ли такое говорить, Владимир? — тоже тихо произнес Гридин. — В толк не могу взять, к чему слова твои.

Во все время беседы братьев в комнату часто забегали девушки, разгоряченные танцами. За диваном стояла большая чаша с водой. Они ополаскивали лица и, приподняв платья, испуганно глядя вокруг, не видит ли кто, брызгали под них воду с ладошек.

— А к тому слова мои, что Бонапарт утвердил кодекс свобод и подарил их всей Европе. Истинных свобод. Каждый солдат у него — гражданин. А у нас кто? Раб бессловесный. Сегодня он герой, а завтра любой сатрап деревенский, что пороха не нюхал, на конюшню его отправит плетьми бить. Не так разве, Георгий?

И опять разговор с братом был Гридину не по душе. Желая переменить его, да так, чтобы Владимира не обидеть, он спросил:

— Ты Турского помянул. Не тот ли полковник, что в Бресте служил?

— Тот самый, — обрадованно ответил Владимир. — Отменный служака. Тебя с ним тоже судьба сводила?

— Никогда не видел, но по одной депеше его поручение от императора имел. Ту депешу император воплем назвал.

— О чем была депеша? — с интересом спросил Владимир.

— О евреях. Турский писал, что они все как один сомнительны на случай войны с французом.

— Знаю. Говорил мне. Сказал, что тогда у него затмение было, которое только в войну и прояснилось. Верными государю оказались евреи. Он же, Турский, и представляет их теперь к наградам…

Книга Саула Гинзбурга попала в мои руки совершенно случайно. В генеральном каталоге тогдашней Ленинской библиотеки я искал другую книгу, и вдруг — «Евреи в Отечественной войне 1812 года». Сначала листая, а потом вчитываясь в ее страницы, я испытывал странное чувство, что все это я когда-то знал, забыл и вот теперь вспоминаю. Особенно эпизод с тремя повешенными евреями, хотя в книге не было почти никаких подробностей, кроме фамилий. Гумнер, так тот вообще упоминался только в сноске. Проходили годы, но этот эпизод не только не забылся, но как-то сам по себе стал обрастать живыми подробностями, и в какой-то момент я почувствовал потребность рассказать о нем. Там же, в Ленинке, одну за другой я стал читать книги о переправе Наполеона через Березину. Вскоре понял, что если я и на самом деле когда-либо соберусь рассказать об этом эпизоде, а именно «эпизодом Отечественной войны 1812 года» назвал случившееся с тремя повешенными евреями прекрасный российский военный историк К. А. Военский, то мне обязательно следует поехать в Борисов. Что я и сделал летом 1993 года.

В Борисов мы отправились с сыном Алексеем на машине. На всякий случай, поскольку ехали в независимое государство, я запасся письмом из «Литературной газеты» за подписью И. Золотусского к борисовским властям, чтобы, при надобности, мне разрешили работать в городском архиве.

Едва оказавшись в борисовской гостинице, я взял у администратора телефонную книгу и внимательно стал ее листать. Я надеялся, что в Борисове все еще живут потомки Энгельгардта, Бенинсона и Гумнера и подробности той давней истории сохранились в их памяти. Однако, увы, несмотря на присутствие в книге множества еврейских фамилий, ни одной из тех, что я искал, в ней не было.

Когда-то Борисов был еврейским местечком, первых поселенцев которого привез на свои земли князь Радзивилл, чтобы они обшивали и обували его, чинили крыши, мастерили бочки и крестьянский инструмент, привозили заморские продукты и разную роскошь из Вильны, были управляющими и музыкантами, ювелирами и врачами. В течение многих веков еврейская жизнь в Борисове протекала удивительно спокойно. С одной стороны, в большом отдалении, была Варшава, с другой — Смоленск, рядом с которым проходила российско-польская граница. Во времена Ивана Грозного русские захватили Полоцк и по приказу царя велели евреям оставить свою веру и принять христианскую. Когда те отказались, всех мужчин утопили в проруби. Борисов был рядом, но Бог миловал его. Точно так же обошли его стороной и кровавые времена гайдамаков. После наполеоновского похода город был разрушен, многие его жители погибли под развалинами собственных домов. Ровно через сто лет по всей Белоруссии прокатились погромы. Двадцатый век еще только приоткрывал свое ужасное лицо. Во время последней войны борисовские евреи впервые оставили свой город и ушли на восток. Те несколько тысяч, которые не успели уйти, были расстреляны немцами и похоронены за городом, в овраге, возле той самой дороги, по которой когда-то уходил из Борисова к Студенке генерал Партуно. Я звонил наугад в еврейские дома, часто оказывалось, что их прежние хозяева снова уехали из Борисова, на этот раз навсегда, и спрашивал, не знают ли они человека, который глубже других хранит в своей памяти еврейскую историю города Борисова. Очень скоро оказалось, что такой человек в городе действительно есть и зовут его Александр Борисович Розенблюм, которому я немедленно и позвонил. Розенблюм спокойно меня выслушал, мне даже показалось, что он как бы ждал этого звонка, и назвал место и время нашей встречи. В одиннадцать часов следующего дня на деревоотделочном комбинате.

На следующий день рано утром мы с сыном отправились в краеведческий музей, где около двух часов оставались единственными его посетителями. Поначалу нас там приняли настороженно, отчего-то решив, что я собираюсь писать диссертацию, и для этого охочусь за какими-то материалами, хранящимися в их музее. Вскоре мы все вместе выяснили, что красть у них я ничего не собираюсь. Кроме того, было совершенно очевидно, что красть в музее просто нечего. Одна из научных сотрудниц сказала, что в настоящее время они работают над воссозданием быта евреев в прошлом веке. В экспозиции будут представлены одежда, принадлежности культа и многое другое. Затем мне рассказали о подвигах евреев в последней войне, показали портреты Героев Советского Союза.

— А сведения о героях Отечественной войны 1812 года у вас есть? — спросил я.

— А разве об этом имеется какая-нибудь литература?

— Написано об этом мало, — ответил я, — но ведь многое можно прочитать и между строк. Разве не так?

— Вы меня должны извинить, — сказал научный сотрудник музея Валерий Николаевич Рахович, — но только все упоминания о евреях в связи с войной 1812 года, не хочу вас обидеть, носят несколько, как бы это помягче выразиться, пренебрежительный оттенок.

Он раскрыл одну из книг и прочитал, что пишет о еврейском племени военный историк Владимир Гаврилович Краснянский.

— И это что, правда? — спросил я.

— Очевидно, что нет, — ответил Рахович, — но таковы были в те годы стереотипы, теперь мы не в состоянии что-либо исправить…

Александр Борисович Розенблюм принимал нас в одном из кабинетов деревоотделочного комбината. Это был хорошего роста и по виду неопределенного возраста сухощавый человек, с внимательными и немного насмешливыми глазами. По пути в его кабинет я обратил внимание на то, что многие плакаты, которые висели на стенах, были точно такими же, какие вывешивались в производственных конторах Вятлага сорок лет назад. Это впечатление несколько смутило меня, и я на какое-то мгновение так сильно потерял ощущение времени, что, глядя на Розенблюма, вдруг стал думать о том, чьим именно потомком он является — Энгельгардта, Гумнера или Бенинсона. И тут же сам себе ответил, что, конечно же, Гумнера, поскольку он принимает нас на деревоотделочном комбинате. Однако потом, по мере знакомства, я все более убеждался, что в Розенблюме удивительным образом проявлялись черты и двух других моих героев.

После того как мы познакомились, Розенблюм, пытливо глядя мне в глаза, спросил:

— Так, значит, вы тоже хотите написать о той войне…

— И том мире?! — невольно вырвалось у меня. — Нет, конечно.

Я ожидал после этих слов увидеть на лице Розенблюма улыбку, но он удивленно на меня посмотрел и сказал:

— Тогда я не понимаю, зачем вы сюда приехали.

— Во время той войны был эпизод, — проговорил я, стараясь быть столь же строгим, как и Розенблюм, — когда адмирал Чичагов здесь, в Борисове, повесил трех евреев за то, что они будто бы были лазутчиками Наполеона.

— Ах, вот вы о чем, — наконец-то улыбнулся мне Розенблюм, — я слышал об этой истории, но их фамилии помню не совсем точно.

— Их фамилии — Энгельгардт, Бенинсон и Гумнер. У меня была надежда, что я встречу здесь кого-нибудь из потомков этих людей. Когда упорно кого-нибудь ищешь, то всегда надеешься на чудо.

— Таких фамилий теперь в городе нет, — произнес Розенблюм, — думаю, что люди, которые вас интересуют, лежат у дороги в братской могиле на 9000 человек. Мне, например, очень хотелось бы найти доказательства того, что в нашем городе были ритуальные преследования. Однако, увы, я перерыл здесь все архивы и ничего не нашел.

— И не должны были найти, — сказал я, — поскольку самого процесса не было. К нему только готовились.

— Откуда вы все это знаете?! Вы видели какие-нибудь документы? — быстро спросил Розенблюм.

— Нет, но именно так привиделось.

— Так это что — ваш вымысел?

— Да, но мне не хотелось бы обозначать его именно этим словом. Например, где-то в стороне от города за лесом когда-то была лесопильня. Жаль, что ваш комбинат не построили на том самом месте. Я огорчился, когда узнал, что теперь комбинат стоит в самом центре города.

— Послушайте, — насмешливо произнес Розенблюм, — если вы здесь все так хорошо знаете, то я просто не представляю, зачем вам нужен.

— Для начала я просто хотел бы постоять рядом с вами на берегу возле деревни Студенка, а дальше посмотрим.

— Когда вы хотите там быть? — спросил Розенблюм.

— Мы на машине. Хотелось бы прямо теперь и выехать.

— Я согласен, — сказал Розенблюм.

И вот мы в Студенке. Памятный знак, колодец, рядом небольшое дерево. Березина — как Москва-река у Звенигорода. Вокруг ни одного современного строения, а это значит, что все так и было двести лет назад. Невольно я нашел глазами дерево, подобное тому, на котором должен был когда-то остановить свое внимание Гридин. От порывов ветра на дереве, рядом с которым мы стояли, шумели листья. Мне даже послышались в их шуме тихие голоса, которые шептали: Мой-шеле, Лей-беле, Бе-реле…

Я посмотрел на Розенблюма и подумал, что он теперь для меня как пуповина, через которую мне передавалась уверенность, что эта земля и для меня тоже родная. Еще я подумал о том, что, собственно, только ради этих минут и стоило сюда приехать. Осталось отдать поклон тем, кто лежал в братской могиле, и можно было возвращаться домой.

Мы оставили машину возле автобусной остановки, до войны автобусная остановка была на этом же месте, и спустились в овраг. Между дорогой и братской могилой был установлен памятник. Когда проходили возле памятника, Розенблюм тихо сказал, что после расстрела земля еще долго шевелилась. Одна женщина даже сумела выползти. Утром ее обнаружили возле автобусной остановки.

Сама братская могила находилась за белыми воротами с висящей над ними шестиконечной звездой, внутри которой был помещен извечный еврейский вопрос: «9000. За что?»

Вокруг могилы рос молодой еловый лесок. Невозможно было предугадать, каким будет это место, когда ели вырастут. И останется ли здесь могила и памятник к тем годам?

Печально было думать, что среди потомков тех, кто ходит теперь по этой земле, возможно, совсем не останется людей, подобных Розенблюму. Тех, кто с трепетом будет приходить в дни поминовения к могилам своих предков и к этой могиле тоже.

Роземблюм носил значок с семисвечником. Когда случайные лучи солнца падали на его грудь, казалось, что свечи загораются. Он был председателем общества еврейской культуры города Борисова.

Душа моя, скорбя, пропела кадыш[22] без слов. Увы, слов этих я никогда не знал…

Уже в городе, когда мы прощались с Розенблюмом, глаза его вдруг радостно засветились, и он рассказал о том, как долго и упорно искал место в родословной семьи Энгельгардтов для генерала, который погиб при взятии мостового укрепления 9(22) ноября 1812 года. И как благополучно закончил эту работу с помощью московского дворянского собрания[23].