Далеко внизу поднимаются две башни. Они четко вырисовываются на небе, сером и болезненном от скудного света. Деревья частично скрывают вторую, обгоревшую снизу доверху. Они стоят молча, как часовые, безразличные к тому, что происходит у их подножья. Листья деревьев дрожат на ветру. По небу лениво плывут цепи облаков. Летнее воскресенье. Через некоторое время солнце заглядывает на балкон и начинает припекать лицо и ноги. Тогда на несколько часов мы прячемся внутрь квартиры, где темно и прохладно.

Напротив, левее, на склоне холма, белые пятнышки могил — прерывистая полоса между домами. Над кладбищем высится красивая усадьба, большое здание XIX века с внушительными флигелями и колоннами по обе стороны от парадного входа. Может, там был проход на кладбище. Трудно сказать, потому что подняться туда нельзя. Ночью возле этого дома горит свет, как огненная щель в темноте. Кто его зажигает, опять-таки неизвестно. Кто-то наверняка знает, но я с такими людьми не знаком.

Однажды я побывал в доме неподалеку от кладбища. Тогда тоже было воскресенье, около полудня. Меня привела туда Б., которой надо было передать посылку тамошним жильцам. Мы провели на террасе полчаса, пили пиво с отцом, пока дочь в саду срезала розы для Б. Мы сидели немного в глубине, поскольку край террасы был под открытым солнцем. Внизу у наших ног под голубовато-белесым небом раскинулся город с теми двумя башнями как раз напротив нас. Несколько снарядов упало рядом с резиденцией генерала. Мы всего лишь в ста пятидесяти метрах от кладбища, объяснил мне отец; мне это показалось удивительным. Вчера, продолжил он, прямо у его дома снарядом убило женщину. Накануне на самом деле был очень плохой день, много людей погибло. Но в это воскресенье я еще не знал, насколько плохим был день накануне. Выходные прошли замечательно. В субботу я обедал в бистро, когда резиденция генерала была атакована в первый раз. Перед моим столом с легким звоном отрикошетил осколок снаряда, и я побежал его подбирать; я вернулся в кафе, со смехом перебрасывая еще горячий осколок из руки в руку, будто картофелину, только что вынутую из печи. Позже, ближе к концу дня, я пошел к друзьям выпить. Мы пили в саду, когда над головой завыли ракеты. Несколько моих друзей бросились на землю и свернулись клубком под розовыми кустами. Это было очень смешно, и мы хохотали до упаду. На следующее утро еще один снаряд взорвался в соседнем саду, примерно в полсотне метров от места, где мы пили.

Итак, в это воскресенье, выпив пива у кладбища, мы с Б. отправились к нашему другу А., а потом пошли обедать в очень хороший ресторан, немного на отшибе, с террасой, которая была закрыта лишь наполовину, так что мы могли сидеть на свежем воздухе, не слишком нарушая полицейские постановления. Всю вторую половину дня мы медленно ели бараньи отбивные с луковым салатом и выпили бутылку красного вина. После этого мы с Б. выкурили на двоих сигару, слишком сухую, но все равно доставившую нам большое удовольствие. Потом мы купили пирожных и отправились пить на мой балкон, откуда открывался вид на на кладбище и две башни внизу у наших ног. Только на следующий день из газет мы узнали, насколько плохими были выходные. Но лето было таким уже шесть недель, и казалось, что так может продолжаться и дальше.

С конца мая город был полностью закрыт. На самом деле одна дорога для въезда и выезда еще была доступна, но пользоваться ею было небезопасно. Некоторым это ощущение отрезанности давило на нервы, но лично я был в восторге. Мне нравилась перспектива застрять здесь на все лето, со всей этой жарой и светом, когда в городе тебя со всех сторон преследует пронзительный свист снарядов и гнусный шум их разрывов. Все это делало меня очень уязвимым и буквально прибило, как мученика гвоздями, кое к чему еще, о чем мне лучше бы помалкивать.

Я не могу об этом говорить, но и не говорить не могу тоже. Это кое-что разрывало мое сердце и грызло меня по ночам: утром, когда я просыпался, оно наполняло мое тело и скручивало его от удовольствия. Затем я вставал, одевался, шел в офис и продолжал работу с такой сосредоточенностью и остервенением, что оно на время отходило на второй план. Но иногда бомбили слишком сильно, невозможно было работать, и тогда между этим кое-чем и страхом вкрадывалась безмерная лень, сопротивляться которой я был не в состоянии. Тогда оставались балкон, солнце, книги, алкоголь и маленькие сигары, которые было так трудно достать, а иногда и телефон часами напролет — средство отвратительное и фальшивое, но в отсутствие ее лица и тела оно подпитывало мою тоску и ощущение безысходности. Ну вот я и говорю об этом, хотя не должен. Я должен говорить о другом. Заниматься описаниями, как в начале этого рассказа, описывать маленькую бледную сигару, которую я сейчас курю, лежащую передо мной покрытую патиной оловянную зажигалку, слегка поцарапанную монетами в моем кармане, сереющее небо. Окна моего кабинета, чтобы нас случайно не ранили осколки стекла, покрыты прозрачными самоклеющимися листами пластмассы; сквозь эти листы, испещренные пузырьками воздуха, все расплывается. Обидно, но, с другой стороны, напротив моего офиса не на что смотреть, там просто еще одно серое грязное здание, с редкими уцелевшими стеклами и фасадом со следами обстрелов. А вот и снова показавшееся солнце благосклонно осветило этот жуткий фасад. Излишне говорить, что солнце исполнено доброты ко всему убогому в этом мире.

Немного выше, в том же блокноте, где я это записываю, несколько недель назад я записал пару фраз о солнечном свете на шее Б. Это также случилось в воскресенье (но это не совсем случайно, так как, чтобы оправдать свое присутствие здесь, я работаю и на эти истории у меня остаются только воскресенья). Это было одно из самых ужасных мучительных мгновений за последние годы. Что помешало мне тогда поцеловать эту шею? Все мое тело, весь мой разум, столь слабые, стремились только к одному — прикоснуться губами к этой шее, блестящей от света и белизны. Но вот незадача! Я не пошевелился, я стоял, прислонившись к перилам, и затем мы ушли. Я мог бы списать это на свою природную застенчивость, но что-то мне подсказывает, что это не так, что это лишь жалкая отговорка. Думаю, скорее мне помешал страх, а это не одно и то же. В этом ошеломляющем свете, так близко от ее кожи, я распался на части, распятый желанием и страхом, и даже не воззвал Эли, Эли; мы поболтали, а потом ушли, я сорвал ей цветок, еще один на могилу моего желания, и отвез ее домой.

Мне и правда не следовало бы говорить об этом. Лето продолжается, до его конца еще далеко. Об этом следовало бы говорить позже, намного позже. А лучше вообще никогда об этом не говорить, лучше молча сдохнуть и чтоб это все тоже исчезло, все эти терзания и вспышки света, из которых, как мы в итоге увидим, и состояла жизнь, если мы не видим этого до сих пор, и если о жизни можно когда-то сказать, что она состоялась; но если мы не в силах молчать, пусть по крайней мере это произойдет как можно позже, пусть жизнь как следует усвоится в нас, прежде чем мы извергнем ее из себя. Лето еще не закончилось, только что завыли сирены, надо научиться отращивать себе кожу, прежде чем баловаться, царапая себя такими дрянными бритвами. Такое нетерпение приводит меня в отчаяние.

Лето 1995

Итак, я вернулся в Париж и стал ждать. Ожидание не доставляло мне особой радости — отнюдь. Но имелись определенные сложности. При обычных обстоятельствах я бы снова — сразу же или через несколько дней — уехал. Мне предложили место в другой стране, холодной и суровой, я не был против и, не долго думая, согласился. Но была одна проблема с документами, которую никак не могли уладить. У моих работодателей в столице той страны был свой человек, он и должен был эту проблему решить; не знаю, что он для этого делал. Я часто ему звонил, ему или его помощнику, и у него всегда находилось какое-то туманное, часто противоречивое оправдание; но подвижек с документами — ни малейших. Это нисколько его не смущало, у него все шло по плану. Но меня это доводило до тихого помешательства.

Я ждал уже больше месяца. Что такое месяц? Иногда пустяк; иногда же, это все равно что переправа через мерзлое болото. Могли бы сразу сказать, так, тебе придется ждать месяц, ну три, — без проблем, я принял бы меры, я нашел бы, чем себя занять. Но тут ожидание увязало в бесформенности, поскольку каждый день этот некомпетентный сотрудник обещал мне: скорее всего, завтра, в крайнем случае послезавтра. Только концы недели вносили ритм в это адское безделье, потому что в конце недели офисы закрываются. В результате я зачах, моя сущность распадалась, по мере того как длилось ожидание. У меня возникли серьезные проблемы со сном: когда наступала ночь, я не мог заснуть; пришлось принимать таблетки, чего раньше со мной не случалось. А утром я не мог заставить себя встать, черная гнетущая усталость приковывала меня к постели, иногда до второй половины дня; часто я в конце концов вставал лишь на несколько часов, а потом, чувствуя себя усталым, снова ложился спать до обеда. После чего бессонница вновь вступала в свои права.

Нервозность сказывалась на моих мыслях и чувствах; мной овладёла беспорядочность. Я пил, но не был последователен даже в этом. Если у меня была бутылка, я опустошал ее с ужасающей скоростью; но как только она оказывалась пуста, должен был пройти не один день, чтобы я купил новую. Я хотел выпить ещё, мне жутко этого хотелось, но сходить еще за одной бутылкой было выше моих сил. В качестве оправдания я убеждал себя, что у меня проблемы с деньгами, но это был только мнимый предлог, которого тем не менее оказывалось достаточно, чтобы этот паралич продолжался. В то же время другие желания, еще более противоречивые, разрывали мое тело на части. Я не пытался удовлетворить их напрямую; но в одиночестве своей комнаты я раздразнивал себя ими, иногда до крови.

Я уже бывал в подобном состоянии. Во время еще одного ожидания, разумеется. Но тогда, насколько я помню, я чувствовал себя еще более потерянно. В любом случае, из-за того что у меня было больше сил, или, наоборот, из-за того что моя слабость совсем меня обезоружила, тогда я распустился куда сильнее. Вот почему однажды вечером я оказался на одной набережной, в том месте, где всегда можно было встретить таких же неприкаянных, жаждущих найти кого-нибудь, чья внутренняя пустота могла бы на несколько часов перекрыть их собственную, наполнить их чужой пустотой (это один из возможных способов смотреть на вещи; есть и другие). Это место, конечно же, пользовалось дурной славой и после определенного часа находилось под наблюдением полиции нравов. Изображая разборчивость, несмотря на тот упадок, в котором я находился, я позволил нескольким пройти мимо меня; мой выбор, однако же почти случайный, остановился на юном чернокожем. Насколько я помню, он был симпатичным, и он точно был очень робким. Мы довольно долго шли рядом и даже не касались друг друга, пока не оказались у него. Он не слишком хорошо понимал, с чего начать, и мне пришлось его подтолкнуть. Однако он довольно охотно шел навстречу моим прихотям. В результате я на долгие часы предоставил ему свое тело. Стыд, боль, мне все было мало, я был только пустотой, и чем глубже я погружал в нее этого парня, чем больше я позволял в себя проникать его костяку, его мускулатуре, его толстому, но странно заостренному члену, тем больше эта пустота разверзалась, углублялась и раскрывала мне мрачные просторы своей необъятности. В конце концов осталась только изнемогающая, трепещущая плоть. Пареньку, которым начинало овладевать прежнее смущение, показалось, что он уже влюбился. Я сразу остыл, его энтузиазм был мне противен, еще больше я был противен сам себе. Я оделся и ушел, резко оборвав его признания. На лестничной площадке снаружи его убогой комнатки был туалет, но я слишком спешил, я был слишком подавлен стыдом и даже не остановился. Это была ошибка, так как через минуту на улице я почувствовал неодолимый позыв. Еще не рассвело, все кафе, которые попадались мне навстречу, были закрыты. Кое-как я добрался до дома. Мне пришлось подниматься по черной лестнице; каким-то чудом на первом этаже я наткнулся на туалет, я больше не мог сдерживаться. Задыхаясь от боли, весь красный, я бросился туда, даже не закрыв за собой дверь, и чуть не опоздал: меня прорвало. Можете поверить, это было весьма мучительно. У меня не переставая крутило кишки, и я надолго застрял в сортире, вздрагивая от малейшего шума в ужасе, что меня застигнут врасплох. Я был весь в поту, кругом было дерьмо. Мне удалось привести в порядок штаны и кромку унитаза; что касается трусов, то об этом нечего было и думать, я выскользнул из них и швырнул в один из мусорных баков во дворе, где они исчезли среди отходов. Опустошенный, дрожащий, я добрался до своей комнаты. Я задыхался от глубины своего позора, но в то же время мне хотелось еще, мне безумно хотелось отдаться ему, я потерял всякое представление о самом себе, мое тело впало в неистовство; от омерзения меня охватил такой ужас, что мне хотелось опять погрузиться туда безвозвратно. Поспав, я почувствовал себя спокойнее. Немного позднее… но хватит об этих глупостях. В то время, о котором идет речь, я определенно не заходил так далеко — разве что в снах. Схема тем не менее была та же. Однако в моей нынешней ситуации было несколько отличий, которые, без сомнения, тоже сыграли свою роль. Прежде всего, у меня была цель, вполне конкретный пункт назначения, что бывало далеко не всегда. Ко всему прочему, у меня была корреспондентка. Конечно же, ее отсутствие, расстояние между нами как-то сказывались на моей подавленности. Но куда сложнее определить роль этого расстояния в моем помутнении. Вероятно, оно сказывалось, но с другой стороны, мне кажется, что это было облегчающим фактором, в том смысле что оно предлагало моей нездоровой жажде выход, возможно эфемерный, но чью эффективность нельзя отрицать, выход, который заключался в разорительных телефонных звонках и особенно в серии бесконечных писем, написание которых порой занимало несколько дней. Странным образом эти письма и звонки, пусть и не лишенные некоторого эротизма, были в общем-то довольно целомудренны и даже иногда принимали оборот, можно сказать, идеалистический. Учитывая мое тогдашнее состояние, это могло показаться странным, тем более что, как я уже говорил, мои желания, по крайней мере отчасти, находили в этом удовлетворение. И это не было какой-то сублимацией, отнюдь. На самом деле, нежнейшие слова могли вызвать в моей голове целую оргию непристойных картинок, определенно имеющих отношение к моей корреспондентке, другие же — образы, скорее похожие на того паренька, которого я нашел на набережной. Точно так же по прошествии нескольких почти спокойных, мирных дней я вдруг начинал писать невероятно мучительные, жестокие, отчаянные письма. Честно говоря, от этого всего моя голова шла, да и сейчас идет, кругом. Как бы то ни было, время тоже шло. И оно худо-бедно прошло, это правда. Каким бы это ни было для меня испытанием. Нужно признать: однажды ожидание закончилось. Но, можете не сомневаться, оно начнется опять.

Зима 1996

Беда в том, что произошел этот контакт, что она зацепила какую-то часть меня, и я завяз в шестеренках этого механизма. Если бы не это, ничего бы не произошло, я мог бы ею восхищаться, безмятежно ее желать, но ее равнодушие ничуть не задело бы меня. Все началось во время моей короткой поездки в К…. Я встретился там со своей старой подругой А., которая предложила мне остановиться в ее квартире, поскольку у нее был свободный диван. С., которая делила с ней квартиру, появилась часа в четыре утра (по-видимому, поезд где-то застрял), произведя ужасный шум, потому что решила, что дверь заперта, и снова уехала в шесть. Днем я встретил ее в офисе А., она была в крайнем возбуждении и вихрем носилась вокруг как безумная, не оставляя ни малейшей возможности познакомиться. Казалось, она не может остановиться ни на секунду. Черты лица жесткие, но живые, пожалуй даже красивые; и, сверх того, неукротимая энергия, направленная только на работу, исключавшая все второстепенное, но порой вспыхивавшая бурным весельем, заражавшим окружающих, которые в остальное время повсюду с ней сталкивались и разлетались в разные стороны. А. уже уехала и оставила мне квартиру. Я не рассчитывал, что буду много видеться с С., поскольку сам должен был уехать на следующий день; наутро оказалось, что в городе беспорядки, полеты приостановили, и мы вдвоем застряли в этой квартире. Днем терпение С. кончилось, она решила выйти на улицу, и я предложил составить ей компанию; в связи со всеми этими событиями власти запретили использование транспорта; подчиняясь скорее букве, чем духу их предписаний, мы пошли пешком. У меня тогда был поврежден большой палец на ноге, который вследствие климата и моего беспорядочного образа жизни сильно воспалился. Поэтому я хромал, и наша прогулка по городу выглядела комично — она, прямая, гордая, спешила вперед, я же ковылял следом, весьма забавляясь ситуацией. Купив все, что нам было нужно, мы расположились на террасе на главной улице, чтобы выпить пива, поскольку о работе в тот день не могло быть и речи. Такую передышку, сообщила она мне, она делает первый раз со времени ее приезда в К…. Мы стали болтать, она рассказывала мне о своих многочисленных путешествиях, о времени, проведенном в странах, где я уже давно мечтал оказаться. К нам присоединился мой старый товарищ, с которым я не виделся целый год. Он тоже был ошеломлен этой неожиданной передышкой. Мы немного повспоминали страну, где познакомились, страну жестокую, но привлекательную для нас обоих. Пиво было прохладное, солнце заливало террасу, мимо в захваченных грузовиках проезжали участники беспорядков, размахивая зелеными ветками и скандируя лозунги против новых властей. Мы приятно проводили время, кажется, даже С. немного расслабилась, так что домой мы вернулись в чрезвычайно приподнятом настроении. Состояние моей ноги ухудшилось, я испытывал сильную боль во время ходьбы. С. предложила чуть-чуть проколоть нарыв, чтобы мне стало лете. К тому времени я уже выпил несколько бокалов — и согласился. Я расположился в кресле и закурил сигару, С. зажала мою ногу между своих бедер и принялась за дело. Ее коллега Д. от усталости задремала сидя на диване, но мои отчаянные смешки, которые странным образом вырывались у меня от боли во время этой операции, ее не разбудили. В промежутках между приступами смеха я яростно затягивался сигарой; С. подливала мне и продолжала выскребать очаг инфекции. Я остановил ее, когда докурил сигару. Эта чудная операция доставляла мне такое удовольствие, что я почти не чувствовал боли. С. держала мою ногу очень бережно, затем продезинфицировала и тщательно перевязала. Д. проснулась и ушла спать, а мы с С. еще, кажется, долго разговаривали. Наши руки искали друг друга, соприкасались, играли друг с другом, переплетались. Мы продолжали пить и только, но зло уже пустило корни.

На следующий день я обнаружил С. в ее обычном ажиотаже. Она отправлялась в командировку на другой конец страны и уже потеряла двадцать четыре часа, отчего присущее ей нетерпение обострилось до крайности, и офис ходил ходуном от ее распоряжений и беготни. Я все же улучил минуту, когда она вдруг присела в задумчивости, и взял ее за руку; она улыбнулась и машинально погладила мою ладонь. Мне пора было ехать, она тоже спешила и, коротко поцеловав меня в губы, унеслась по коридору.

В аэропорту был абсолютный хаос. Шесть огромных самолетов приземлились один за другим, и никто не мог сказать, который из них мой. Стиснув зубы от боли, я в ярости ковылял от одного к другому под палящим солнцем, пробираясь между выгруженными мешками с гуманитарной помощью и ящиками с продовольствием; пикапы сновали туда-сюда по взлетной полосе, остервеневшие солдаты и толпы озверевших людей ожидали, когда их эвакуируют, я по-русски окликал украинских и литовских пилотов, чтобы спросить их, куда они летят, но как правило, они сами мало что знали. Я и правда чуть не улетел в другую страну, сев не на тот самолет. Я обнаружил С. под крылом эндовера, она сидела на корточках вместе с двумя коллегами, обсуждая планы и отдавая последние распоряжения. Она рассеянно меня поприветствовала, но кругом была такая неразбериха, что я почти не обратил на это внимания. Я поднялся в эндовер; она же села в грузовой самолет, который летел на восток.

Я рассчитывал увидеть ее снова на следующей неделе; однако это случилось больше чем через месяц. За день до возвращения в К… мой друг-медик осмотрел мою ногу и настоял на том, чтобы я отменил поездку. Я был в отчаянии, но делать было нечего: сильно запущенное воспаление угрожало кости, нужна была немедленная операция. В стране, где мы находились, не было соответствующей инфраструктуры; он рекомендовал мне превосходную клинику в столице соседнего государства. Терзаясь от мысли, что могу больше не увидеть С., я нехотя согласился. В К… закончились любимые духи С.; одна подруга оперативно прислала мне посылку с флаконом. Не имея возможности передать духи лично, я упаковал флакон и попросил в офисе С. отправить его туда, где она тогда находилась. К духам я присовокупил восхитительную открытку — репродукцию Вермеера, на которой девушка, чье лицо залито светом, сидит перед окном у стола, держит бокал и улыбается надменному военному, изображенному спиной к зрителю. Мне казалось, что лицо ее светится, и я написал С. короткое послание на обороте, в котором попытался быть ироничным и обаятельным; может быть, мне это и удалось, не знаю. Я слишком плохо понимал, что к чему, чтобы точно выразить, что со мной происходит, но не хотел показаться и безразличным, холодным, как часто бывает с моими письмам, которые не способны выразить мои истинные чувства. Продолжая пребывать в сомнениях, я запечатал открытку в конверт и передал его вместе с духами коллеге С., который пообещал их отправить.

Он не сдержал обещания; но все вообще пошло не так, как предполагалось. С. до сих пор не вернулась в К…: эта новость, от которой сердце мое сжалось, когда я ее услышал, теперь немного утешала меня в связи с моим вынужденным отъездом, и я надеялся, что по выздоровлении вернусь одновременно с ней. И конечно же, все произошло иначе. Насмешницы Парки куражились, тасуя наши перемещения. Операция прошла прекрасно, я попал к очаровательно эксцентричному хирургу, старому немцу, чьи рассуждения об использовании кокаина в медицине с 1875 года до наших дней весьма развлекли меня, пока я лежал под ножом. Я узнал, что к изобретению производных кокаина, которые сохраняли обезболивающие свойства без побочного эйфорического эффекта, подтолкнула неумеренная любовь к этому наркотику самых выдающихся врачей и хирургов своего времени, любовь, заставлявшая их опустошать шкафы, где он хранился, чтобы употреблять его через нос, внутривенно и в те времена даже через глаза. Эта проблема, изрядно подпортившая репутацию врачебной профессии, решилась в 1919 году с появлением новокаина, дальнего и более грубого родственника чудесной молекулы, благодаря которому теперь только неприятное скрипение скальпеля, врезавшегося в мою плоть, отвлекало меня от красноречия хирурга. Несколько дней мне пришлось соблюдать постельный режим; как только я снова, превозмогая боль и едва не падая, смог стоять на ногах, я стал узнавать о полетах обратно. Мне забронировали пятничный рейс в Г…, город, откуда улетало большинство самолетов в К…. У меня накопилось много работы в других местах, но я позволил себе спланировать маршрут именно так, что было не очень-то профессионально. Я позвонил в К…: С. не было ни там, ни в М…, где она до этого остановилась по работе, но вернулась в Г…, чтобы отчитаться о ней. Я был в восторге: у меня появилась возможность с чистой совестью провести в ее компании выходные в Г…, потом отправиться по своим делам, а после вернуться к ней. Но те, кто распоряжался перелетами, неожиданно отменили мою бронь: мне сообщили, что у них груз, это важнее. Самолетов не будет до понедельника, я был в отчаянии, я знал, что к тому моменту С. вернется в М…. Я осознал, что эта женщина уже некоторое время заполняет всю мою жизнь и в глубине души был в восторге даже от страданий, которые причиняла мне невозможность увидеться с ней, так сильны были мои чувства. Я решил позвонить ей в Г… (я очень переживал из-за того, как она отнесется к такой назойливости): она была как будто бы рада меня слышать; ее голос пронзил меня. В субботу она уезжала в К…, а оттуда в М…. Я попросил ее подождать меня перед тем, как отправиться в К…, она не могла, но обещала встретиться со мной чуть позже. «До скорого, милое дитя», — сказала она, вешая трубку. Раздираемый между удовольствием, которое мне доставили ее слова, и фрустрацией от невозможности с ней увидеться, я провел полдня, пытаясь улететь всеми правдами и неправдами. Одна организация зафрахтовала самолет, я позвонил другу, и он обещал найти мне местечко; через два часа он мне перезвонил, чтобы сообщить, что его шеф против этого (позже я узнал, что какая-то женщина, с которой я был почти не знаком, но которая по причине, так и оставшейся неизвестной, ненавидела меня всем сердцем, вычеркнула мое имя из списка). В течение нескольких часов я переходил от самой отчаянной надежды к самой черной ярости. Я рвал и метал, ковыляя от одной конторы к другой, доводил секретарей до исступления своей настойчивостью, принуждал их делать заведомо бессмысленные усилия, на которые они только зря тратили время и терпение. В шесть часов вечера произошло чудо: грузовая компания, куда я снова позвонил от безысходности, как ни в чем ни бывало сообщила мне, что в ее самолете есть место не только для меня, но и для двухсот килограммов груза, который я должен буду сопровождать. Нужно было действовать незамедлительно, так как груз, конечно же, не был готов к отправке, таможенные документы отсутствовали, а экспедиторская компания была уже закрыта: однако к восьми часам все было сделано. В шесть утра я должен был быть в аэропорту, я был там уже в половине шестого, но он открылся только в шесть тридцать, в семь мне было сказано, что самолет неисправен и в тот день уже не полетит. Я был настолько этим раздавлен, что едва отдавал себе отчет в том, что ситуация до ужаса комична. Днем я снова позвонил С.: она должна была уехать на следующий день, как и собиралась, и не могла отложить свою поездку, но, услышав ее, я немного успокоился. На следующий день я действительно улетел. Самолет направлялся в город, куда мне было нужно по работе, и останавливаться в Г… не имело смысла, поскольку С. там больше не было. Во время полета я лелеял безумную надежду пересечься на несколько минут с С. на аэродроме в Г… и поговорить с ней, пусть даже один короткий миг, увидеть ее глаза и улыбку, обнять ее. Вполне ожидаемо ее самолет улетел несколькими часами ранее.

Я провел неделю, работая вместе с моими коллегами, и планировал вернуться в К…: мне нужно было выполнить кое-какие обязательства, это оправдывало поездку, которую в противном случае мое чувство долга мне бы не позволило. Мне предстояло возвращаться через Г…, рейсы в К… отменялись уже несколько дней подряд; но С. по-прежнему была в М…, и мне оставалось только запастись терпением. Начальник С. сообщил мне, что она должна вернуться в К… в среду, предполагаемый день моего собственного отъезда. Я был счастлив, но трепетал при мысли о чем-нибудь непредвиденном. Мой самолет должен был сесть в К…, полететь дальше в М…, а затем вернуться в К…; перед тем как я узнал о ее обратном рейсе, я был намерен проделать этот дополнительный путь и привезти ей цветок, чтобы увидеться с ней хоть на полчаса. Тогда я слегка скорректировал планы: я сойду в К…, но все же отправлю ей цветок, не сообщая от кого он, чтобы поприветствовать ее еще в самолете. Из-за злокозненного начальника офиса, который, видимо, тоже меня ненавидел, я чуть не упустил свой самолет: хотя я уже несколько дней как зарегистрировался на рейс, моего имени не было в списке, и служащая, которая распоряжалась посадкой, меня не пустила. В своем несчастье я, должно быть, имел тот еще вид, стоя на взлетной полосе с большим желтым цветком в руках, настолько несуразным в этой ситуации, что я долго колебался, прежде чем решиться взять его с собой. Однако своевременное вмешательство моего друга, который непосредственно отвечал за перелеты, помогло мне попасть в салон самолета. На борту был швед, который направлялся в М…: я передал ему цветок с надлежащими инструкциями. Полет прошел отвратительно, мы на полчаса попали в ужасающую турбулентность. Я пытался сохранять спокойствие, уверяя себя, что подобная тряска нормальна для такого маленького самолета, но когда мы приземлились в К…, я заметил, что пилоты были бледные как смерть. Я быстро нашел начальника С., с которым нас начинало связывать крепкое чувство товарищества; С. должна была прилететь через несколько часов.

Днем я обнаружил ее в офисе, удивляясь, что не возникло никакого дополнительного препятствия, что она, скажем, не вернулась в Г… без остановки в К…. «Значит, ты не захотел слетать в оба конца, чтобы составить мне компанию», — упрекнула она меня. «Эх, но я ведь послал вместо себя цветок». Она его не получила, швед забыл его в самолете. Она видела этот цветок во время посадки и подумала еще, кому бы он мог предназначаться и откуда прилетел. Даже при таком исходе дела я был счастлив, что решился на этот жест. Что касается духов, то, как она рассказала мне позже, они так и не были отправлены в М…, но она забрала их по дороге в Г…, и они ее очень радовали в эти последние недели, спасая от невыносимого запаха тех, кем ей приходилось заниматься.

Когда я приехал, она дружески обняла меня, после чего все стало еще мучительнее. Я уже упоминал выше, что слишком увлекся, слишком поспешно открыл дверь, которую мои инстинкты, как правило меня не подводившие, обычно держали плотно закрытой.

С этого момента ее отстранение медленно раздирало меня на части. В следующие дни она ушла с головой в свою бешеную деятельность; время от времени она уделяла мне минутку, но мысли о работе мгновенно отвлекали ее, и она возвращалась в свое обычное состояние. Ее контракт истекал, и она должна была покинуть страну; она получила множество предложений; одно, от ее тогдашнего начальника, было связано с городом, в котором я обычно работал (но это не вызвало у нее ни малейшего интереса), второе предполагало возвращение в М… и сотрудничество с другой организацией, остальные были связаны с другими странами. С. не могла ни на что решиться, она обсуждала это со всеми на свете и безостановочно говорила о проблемах, с которыми она сталкивалась в М…. Тогда, уязвленный ее равнодушием, я решил, что чудовищно ошибся, в корне неверно истолковав знаки, которые с ее стороны были лишь дружескими. Позже я заключил, что поездка в М…, которая явно ее истощила, довела ее до такого состояния, когда у нее, всегда как будто бы знавшей, что она делает и зачем, почва ушла из-под ног, и она больше не понимала, чем себя занять, кроме насущных дел, которые стали ее последним прибежищем. Она оставалась дружелюбной; но какова бы ни была причина, она оборвала контакт, на короткий миг возникший между нами, и этот разрыв меня добил. Мучительнее всего были ночи: она предложила мне остановиться у нее, не позволила спать на диване и настояла, чтобы я ночевал в спальне, но на отдельной кровати. Так что она спала в метре от меня, почти голая, но прикоснуться к ней было невозможно. Я и сам был истощен работой, которой занимался в последние месяцы, отвращением к стране, в которой я работал, и неотвязными сомнениями в полезности моих действий; равнодушие С. или, проще говоря, ее отсутствие в конце концов погрузили меня в депрессию. Я и всегда много пью, но тогда стал пить еще больше. Я почти не мог спать, и каждый вечер, когда я ложился в постель, эта разделенность наших тел резала меня без ножа. Я внезапно просыпался среди ночи, иногда мне удавалось снова заснуть; утром я чувствовал себя пустым, измученным, чрезвычайно неприятные дела, которые я приехал уладить в К…, усугубляли мою потерянность. Ночью, как только мои глаза привыкали к темноте, мне становились видны очертания ее тела; иногда простыня сползала, и я долго рассматривал ее белую спину, маленькие острые груди. Изредка я чувствовал прилив желания тем более яростного, чем менее плотского: мое тело желало не секса, но просто прильнуть к ней. Я был сам не свой, дошел до точки и вконец раскис; моя речь, когда мы с ней заговаривали, стала плоской, принужденной, и я не мог высказать то, что меня терзало. Она же приболела и очень плохо спала. Бывали такие моменты, которые я до сих пор не могу объяснить. Помню, как-то раз, когда мы оба не могли уснуть, наши глаза встретились, и мы долго молча, без улыбки смотрели друг на друга. В другой раз в подобной же ситуации, когда бессонница мучила ее, по-видимому, не меньше, чем меня, я протянул руку от одной кровати к другой, и она держала ее, пока не заснула. В последний вечер нашего пребывания в К… она легла раньше меня, я сел на край своей кровати лицом к ней и взял ее за руку; истощенный печалью и усталостью, я стал целовать, ласкать эту руку, потом положил на нее голову и долго не убирал. Не знаю, говорили мы, или же я просто отдался этой руке. В конце концов она ее убрала. Обезумев от страданий, почти в слезах, я нагнулся к ней и нежно поцеловал ее в губы. Затем лег в свою постель. Эта ночь прошла так же ужасно, как и остальные. Я могу только гадать, что означали эти моменты, в которые она если и не поощряла меня к действиям, то совершенно точно не отталкивала от себя. Но какая-то неодолимая сила не позволяла мне надавить на нее, спровоцировать ее отказ, который мог бы по крайней мере внести ясность. Может быть, она и сама была в отчаянии, которое росло параллельно моему и не могло с ним встретиться. В наших беседах она не затрагивала эту тему: она говорила только о положительных сторонах своей жизни или о конкретных проблемах, что соответствовало ее напористому, решительному характеру. Я забыл упомянуть, что у нее был ребенок, она жаждала увидеться с ним и с жаром о нем рассказывала. Что до мужа, то его уже довольно давно не было видно на горизонте. Думаю, ее что-то грызло, что-то глубинное, что между прочим заставляло ее вести такую нестабильную жизнь, но она по своему характеру была, видимо, не способна это признать. В этом, вероятно, и была огромная разница между нами. В последний день, пока я наблюдал, как С. собирает вещи, она задала мне несколько вопросов обо мне. Я отвечал уклончиво: судя по ее тону и самим вопросам, мне не верилось, что она сможет понять или принять правдивые ответы, даже если бы мне удалось их правильно сформулировать. «Ты страдаешь?» — спросила она наконец без обиняков; я опять уклонился от ответа. Разговор дальше не клеился и оставил меня в сомнениях. Я не мог понять, сказал ли я слишком много или слишком мало. Ее реакция не прочитывалась, она снова переключилась — теперь на свой грядущий отъезд. Мы все, вместе с ее коллегой Д., должны были лететь коммерческим рейсом в Г…. Она не хотела останавливаться в Г…, но была вынуждена на это пойти по административным соображениям. Посадка в аэропорту сопровождалась крайней неразберихой, но долетели мы быстро. Я надеялся взять номер в той же гостинице, что и она: последний шанс, говорил я себе, чтобы разрешить эту историю тем или другим способом. После, в самолете, пока она без умолку болтала с Д., меня одолело отчаяние, я почувствовал тошноту от происходящего, меня охватило желание все бросить, расстаться с ней в аэропорту Г… и больше ее не видеть, не подвергать себя больше этому равнодушию, крайняя двусмысленность которого так меня терзала. И все-таки моя слабость взяла верх, я поехал в ту же гостиницу: все номера были заняты. Что ж, сказал я себе, хотя бы с этим у меня есть ясность. Мы условились встретиться в восемь; когда я пришел, ее еще не было. Она оставила сообщение администратору для другого человека, с которым должна была увидеться по рабочим вопросам, для меня же — ничего. Позже вечером я нашел ее в ресторане со всеми ее коллегами. Она была погружена в разговор со своим начальником и едва взглянула на меня. Воспользовавшись паузой, я назначил ей встречу на завтра в полдень, чтобы позавтракать. Она рассеянно согласилась и сказала зайти за ней в офис. Вскоре они все уехали, С. едва со мной попрощалась. Она была далеко, очень далеко. На следующий день я нашел ее в офисе вместе с Д., они улаживали административные дела. Она лихорадочно суетилась и едва обратила на меня внимание. Я подождал час, два-три раза спросив за это время, собирается ли она со мной позавтракать. «Не знаю, не знаю, — отвечала она, — мне нужно вернуться в гостиницу». Я сидел в фойе офиса, где были она и администратор, когда там появилась маленькая черная с белым птичка. Она стала в недоумении расхаживать перед закрытой дверью туда-сюда прерывистыми, но спокойными шажками. Затем напала на маленькую ночную бабочку, которая там спала, и ударила ее своим клювом. Бабочка начала барахтаться, но тщетно: птичка проглотила ее, подняв облако чешуек, тонкую белую пыльцу оторванных крылышек, которая образовала вокруг ее головы светящийся ореол. С. продолжала болтать с Д. в ожидании администратора, который должен был им заплатить; они оживленно обсуждали рабочие моменты и смеялись. Я присел рядом с ними, чувствуя себя лишним. Затем пришел администратор. Я еще раз спросил у С., не хочет ли она со мной позавтракать: она по-прежнему отвечала неопределенно, было очевидно, что она поглощена исключительно своими проблемами и я только отвлекаю ее. Я ушел, едва попрощавшись: она даже не пыталась меня удержать. На следующий день самолет, на котором я должен был улететь оттуда, был отменен из-за праздника.

Весна 1997

Так вот, она сказала это, и ничего уже нельзя было исправить. Ни для него, ни для нее. К тому же он не из тех, кто к таким вещам относится легкомысленно. Но решать сразу он был не способен, и она тем более. Поэтому сначала нужно было думать, а потом говорить. Но даже до того, как начинать думать, следует подождать, нарочно потратить время — пусть первые жуткие минуты пройдут, в любом случае потом времени будет достаточно, хотя сейчас объективно оно было ограничено конкретными физиологическими причинами, из-за чего даже определенное время без размышления, без дискуссии и, следовательно, без решения само по себе являлось бы принятием решения. Так что не думать сразу, чтобы не наломать дров, но вообще-то думать, и довольно быстро — куй железо, пока горячо или хотя бы тепло. Она сначала совсем не думала об этом, но затем стала лихорадочно обдумывать суть дела — и он тоже. А тот другой просто растет. Итак, он думал, но не знал, как считает она, он рассуждал, что в любом случае ему не важно, как она мыслит, поскольку она уже свое сделала и теперь может только ждать, и, если решения нет, тогда это и есть решение, и думать теперь должен он. Может, это первая ошибка в рассуждении, но тем не менее он поступает именно так. У него две дилеммы. Первая: либо тот другой, либо нет. И вторая: либо она, либо не она. И было четыре варианта решения, вариант 1: он без нее без того другого, вариант 2: он с ней без того другого, вариант 3: он без нее с тем другим, вариант 4: он с ней с тем другим. И так как на данном этапе о том другом он не может и помыслить, значит, варианты 3 и 4 отпадают. Итак, остаются 1 и 2: без того другого, но либо с ней, либо без нее. Хотя почему бы и не с ней — было ведь не так плохо, и будет почти как прежде, разве что между делом произойдет что-то непоправимое. Но именно в этом вся сложность, поскольку для него жизнь с тем другим исключена, а для нее жизнь без того другого невозможна. Он уверен в этом, даже не нужно спрашивать никого, то есть ее. Итак, если для нее жизнь без того другого исключена, варианты 1 и 2 отпадают, а оставшиеся 3 и 4 уже исключены. Значит, нужен новый план. Для него вариант 4 совершенно неприемлем, ведь это цепи, запертая дверь, а ключ брошен в реку. Вариант 1 также исключен, так как ему он не принесет никакой пользы, и, что касается ее, об этом не может быть и речи. Вариант 2 для него почти идеален, но для нее как раз наоборот. Кроме того, чертовски сложен, так как к нему можно прийти только путем хитроумной комбинации чувств и шантажа, и это всегда будет припоминаться, и от непоправимого останутся тяжесть и вина, которую, поскольку на этот вариант уговорил он, будут возлагать на него, — безразлично, хочет ли она этого или нет, скажет она это или нет. И поэтому ничего уже не будет как прежде, совсем нет, и даже если того другого не будет, что в конце концов стало бы большим облегчением, грех нависнет над ним, и для него это снова будет означать клетку, зарешеченное окно, ключ, брошенный в пруд, и вину, и боль вдобавок. Итак, остается вариант 3, который не идеален ни для него, поскольку исключает ее, ни для нее, так как исключает его, но все же этот вариант мыслим, раз уж у нее будет тот другой и можно будет обойтись без чего-то непоправимого, и для него, учитывая, что не будет ее, но на самом деле и того другого не будет, поскольку тот другой останется с ней, это даже не обсуждается; так что если даже тот другой в каком-то плане и будет существовать, по крайней мере уже не будет решетки, железной двери с ключом, висящем на гвозде, и не случится чего-то непоправимого, значит, не будет ни вины, ни боли, кроме боли, причиненной ему ее отсутствием, что по прошествии времени можно будет вытерпеть, особенно учитывая другие варианты на горизонте. То же самое переживет и она — спустя какое-то время, если не сразу. А значит, этот вариант, хоть и не идеальный, но оптимальный для данной ситуации, в каком-то плане он даже элегантен, учитывая дилеммы, и он в любом случае лучше, чем вариант 2, самый приемлемый для него, как уже было сказано, но, безусловно, худший для нее, гораздо более худший, самый-самый худший для нее, пусть и менее худший для него. Если бы можно было измерить степень худшести с какой-либо точностью, так бы и вышло: скажем, вариант 3 несомненно наименее худший, раз уж варианты 1 и 4 исключены, 1 — ею и им, а 4 — категорически им, хотя для нее он представил бы идеальное решение в дальнейшем: и рыбку съесть, и в пруд не лезть. И вот после установления этого факта пришло время говорить, поскольку пока мы думаем не сначала, а потом, время идет, жуткое такое время, а тот другой растет, жуткий такой. Или, собственно, почему бы и не та другая, жуткая? Точно неизвестно. В этом случае французский язык со всем своим весом и историей решает, никого не спрашивая, также как при сомнениях в случае множественного числа смешанного типа, что autre будет он, а не она. Возможно, это и несколько произвольно, но такой уж у нас язык. Если б мы имели дело с английским, мы бы написали it. «Говорить» — это в общем про разговор, один из многих. Сказав «разговор», подразумеваешь и «место действия» — это условность жанра. Разговор, впрочем, происходит в сквере, у серого пруда, где шумят проезжающие машины и трамваи, они едут между двух рядов деревьев, среди которых есть и каштаны, узнаваемые по форме листьев, похожих на баклажаны, а главным образом по своим плодам, лежащим на земле. Осень, листья, уже пожелтевшие, в том числе и каштановые, падают, и покрывают землю, и плывут по серой воде пруда или поднимаются с ветерком обратно в воздух, когда мимо проезжают машины и трамваи, а их грустные шаги разбрасывают желтые и коричневые листья, редкие плоды каштана и множество колючих скорлупок — зеленые, недавно упавшие, и коричневые, вчерашние или позавчерашние. Их натрясли с веток гадкие мальчишки, собирающие каштаны для своих рогаток, оттого каштанов мало, а скорлупок сколько угодно. Нет, так не пойдет. Лучше уж любая станция московского метро — скажем, «Маяковская», со сводчатым потолком во всю длину вестибюля и милыми овальными мозаиками: самолетами, другими летательными аппаратами, парашютистами, юными спортсменами, что по-советски пышут здоровьем и радостью, — до самого конца зала, где стоит бюст поэта, паршивый бюст, паршивый поэт. Они идут, она стыдливо опустила свой печальный взгляд на платформу, а он поднял лицо к мозаикам, цветным пятнам между арками, к воображаемой невинности. Нет, так тоже не пойдет. На самом деле они сидят, потому что мысли их слишком утомили, нет сил ходить. Они сидят в парке на скамейке вечером, вокруг орут пьяницы; или в ресторане, у мутного аквариума, или и там и там: из парка — в ресторан, чтобы скрыться от пьяниц, и после ужина в ресторане — опять в парк. Разве эти сценические детали имеют значение? Главное — они сидят и разговаривают, или же сидят и молчат, или идут куда-нибудь и говорят, или снова идут и молчат, или он молча шагает взад-вперед, а она так же молча сидит, опустив стыдливо-печальный взгляд на стол; или он сидит, смотрит в потолок и молчит, а она шагает туда-сюда и так же молчит; и то же самое, когда они говорят: он двигается, она сидит — или наоборот. Но есть и другая возможность: они пишут друг другу письма, передают их друг другу или оставляют на какой-нибудь поверхности, говоря: «Вот, я написал (-а), читай». Главное, что они уже общаются, покончив со всем этим думаньем и недуманьем, за исключением тех моментов, когда они не общаются, но, учитывая сложившееся положение, даже отсутствие общения и есть общение в своем роде. Тот другой, между прочим, пока они его обсуждают или не обсуждают, живет своей жизнью, всего пять миллиметров — а сердце бьется. Возможно, уже все шесть миллиметров, когда они завершат обсуждение, так что стоит поторопиться. Значит, он объясняет ей обе дилеммы — первую и вторую — и варианты решений 1, 2, 3 и 4. Вариант 1 не представляет никакого интереса ни для нее, ни для него, а вариант 4 исключен по уже известным причинам, остаются варианты 2 и 3, при этом вариант 2 значит что-то непоправимое плюс тяжесть и вина, которые ему придется взвалить на плечи, что бы она ни сказала. А вариант 3 наименее худший, но удивительным образом для нее неприемлемый, так как если не он, тогда и не тот другой, без него не будет и того другого — вот такие дела. Так что если выбирать вариант 3, тогда и предпринимать что-то непоправимое, что в сущности равно варианту 1, без того другого и ее без него и его без нее и без того другого. Черт, опять все валится и нужно начать снова. Итак, если вариант 3 для нее исключен и сведется к варианту 1, другими словами если его вариант 3, так сказать, автоматически для нее влечет за собой вариант 1, а ее вариант 4, так называемый «и рыбку съесть, и в пруд не лезть», для него вообще не вариант — ведь это цепь с кандалами, а ключ в колодце, остается вариант 2 (напомним: он с ней и без того другого). Значит, надо предпринимать что-то непоправимое, и быстро, поскольку тот другой растет. Но для нее это ужас, помойка, она, стоящая на четвереньках, и кровь на полу. Нет, впрочем, если он с ней, так почему бы и не с тем другим, какая разница? — говорит упрямая женская логика. Он объясняет ей про свою тюрьму, запертую дверь, она понимает — но как хорошо будет с тем другим в зеленых полях, у реки. Нет, такого варианта для того другого не будет, не будет зеленых полей и реки, а только кровь на полу и вакуумный насос. А если да, поля, река, то без него, напомним, вариант 3, но он невозможен, ибо если без него — тогда и без того другого. А вариант 1 — она на четвереньках, спичечный коробок и кровь на полу, и к тому же потом она без него, что, собственно, полное несчастье. Остается только вариант 4, напомним, «и рыбку съесть, и в пруд не лезть». Но снова необходим разговор. В таких условиях трудно продвигаться вперед. Он хорошо разобрал первую и вторую дилеммы, как и варианты решений 1, 2, 3 и 4. В них железная логика, и он готов делать выводы. Но, когда он говорит о себе, она говорит о том другом, а когда он говорит ей о том другом, она ему говорит о нем же, таким образом превращая вариант 3 в вариант 1 и вариант 2 в вариант 4, «и рыбку съесть, и в пруд не лезть», напомним, даже если мы тут несколько повторяемся. Тогда она просит его еще разок объяснить, почему вариант 4 исключен, почему он и тот другой исключают друг друга. А он ей в очередной раз объясняет про зарешеченное окно, замок в три оборота и ключ, брошенный в глубокое море. Она возражает: «Нет же, зеленые поля, река!», — а он отвечает: «Плевал я на твои поля и реку, не в этом суть, суть в ужасе». И таким образом до них доходит, что они в корне не согласны друг с другом, ибо по большому счету она еще таила надежду, паршивенькую надежду (это цитата, вы заметили?), что все будет лучше, чем было раньше, что они будут идти вперед вместе с тем другим, неважно, насколько плохо от этого будет тому другому. Все равно ему будет не хуже, чем если произойдет что-то непоправимое, самое худшее будет лучше, чем ничего, — паршивый оптимизм. Потому что он по-прежнему твердо убежден, что плохо уже было, а хуже еще только будет, и несомненно хуже даже того, что можно вообразить, потому что воображение имеет свои пределы, а худшее — нет, и тот другой повторит историю с крысами в клетке (черт, еще одна цитата, хватит уже цитат!). Поехали дальше. Итак, когда над тобой навис ужас, нет смысла добавлять еще, не стоит посылать еще одного на убой, восславлять таким образом ужас во веки веков, лучше покончить с этим раз и навсегда. Речь о том другом — он это хорошо понял: чтобы того другого не было, придется предпринять что-то непоправимое. Но в любом случае это лучше, чем клетка в темнице, и крысы, и бесконечная мясорубка для того другого, бедного, ничего не осознающего со своими систолами-диастолами. Так что, гоп, и вариант 2, но он снова не для нее, потому что для нее вариант 2 — это помойка и она, стоящая на четвереньках, тот другой в спичечном коробке, и кровь повсюду, повсюду, повсюду. Хорошо, вернемся обратно на стартовую площадку. Вариант 3 без помойки и четверенек и даже без клетки и ключа, поля будут, разве что без него — он будет далеко. Этот вариант, видимо, неидеальный, но в любом случае наименее худший, поскольку ограничивает жертвы для всех: для нее не будет крови, для него — решеток, а тот другой найдет свою реку. Одна только беда: она этого не хочет, говорит, если нет его, не будет и того другого, она упрямая как неизвестно что — полный облом! Начинаем сначала. Чего же она хочет? она хочет «и рыбку съесть, и в пруд не лезть» (напомним, это вариант 4), но об этом не может быть и речи. И она не сможет навязать ему, поскольку (напомним факты) это ее вина, что появился тот другой, когда он не должен был появляться. Значит, кто-то ошибся, и это была ее ошибка, с этим все согласны, спору нет, она это сделала не намеренно, но тем не менее ошибка произошла — значит, ее вина, и, констатировав это, перейдем дальше. После установления вины у нас четыре варианта, то есть варианты 1, 2, 3 и 4, они перечислены выше, перечитайте, если вы не помните. Вариант 1 никому не интересен, вариант 4, «и рыбку съесть, и в пруд не лезть», не подходит ему. Так что, исходя из элементарной логики, а без логики мы вообще никто, остаются варианты 2 и 3. Значит так: когда он ей говорит о том другом, она ему говорит о нем и таким образом переходит от варианта 3 к варианту 2, и она, как только он ей говорит о себе, говорит ему о том другом, переходя от варианта 2 к варианту 4. Это хитро, но он говорит «нет», и они начинают снова. Вариант 3 ей не подходит, так как если 3, то и 1 плюс лужа крови и нет его. Остается вариант 2, и это то же самое непоправимое: вакуумный насос, лужа крови, я на четвереньках, любовь моя в помойке, любовь моя в спичечном коробке, ужас! Такое положение вещей, вы наверняка заметили, помимо всей прочей сентиментальности, перенесло бы всю вину с нее на него, как это уже было сказано выше, перечитайте, вдруг вы забыли, потому что первоначально вина ее, это бесспорно, но после установления вины есть вариант 4 — «и рыбку съесть, и в пруд не лезть», а если не вариант 4, тогда вариант 2, коробок спичек и четвереньки; вариант 3 исключен, она так не хочет, а если вариант 3, то и вариант 1. Но он не хочет варианта 4 — это ведь не одно и то же. Ну правда, давайте тогда лучше обратно к варианту 2, к луже крови и всему остальному, она согласна, говорит, да, пусть будет лужа, что поделать, но вина переходит к нему, ведь его вина в том, что она будет стоять на четвереньках в крови. Ужас, да! Но тот другой для него — тоже кошмар, клетка, стены и крысы, но это совсем не одно и то же. Ну ладно, это все в твоей голове, а спичечный коробок — нет, и если ты прав, я приму вариант 2, но пойми же, это ужас, ужас и вина перенесена: моя первичная вина станет твоей вторичной виной, и, что еще хуже, она не станет данностью, поскольку она не обязательна, есть же выбор, есть другой выход — вариант 4, который ты называешь «и рыбку съесть, и в пруд не лезть». Ты это так называешь, но, насколько я вижу, ты его отклоняешь. Я понимаю, клетка и все это, и я виновата. Итак: вариант 2, как ты это называешь. Поскольку вариант 3 не подойдет, одна я не справлюсь. И как только ты отбросишь вариант 4 — «и рыбку съесть, и в пруд не лезть», как ты это называешь, — случится непоправимое, помойка, любовь моя в помойке, повсюду кровь, но я это сделаю, я не стану винить тебя, милый, твоей вины уже не будет, милый, ты только должен быть уверен. Уверен, что будет комната, запертая на ключ, а ключ выброшен в помойку, уверен в крысах, в клетке, я знаю эту цитату; уверен, что тот другой будет хуже чем ничего; уверен во всем этом, потому что, если ты уверен, тогда пусть будут, милый, и вакуумный насос, и наша любовь в помойке, милый, и я, твоя любовь, на четвереньках, в крови, попытаюсь засунуть свою любовь, дорогой, в спичечный коробок, мой дорогой. Так что ты должен быть уверен в своем поступке, а если нет, у нас еще остается вариант 4 — «и рыбку съесть, и в пруд не лезть», как ты его называешь.

Осень 2002

Пронзив головой воду, я открыл рот, чтобы сделать вдох, в оглушительном фонтане брызг нащупал руками бортик, подтянулся и, перенеся вес на плечи, вытолкнул из бассейна тело, с которого струилась вода. Мгновение я постоял на краю, пытаясь сохранить равновесие, сбитый с толку гулкими криками и плеском воды, ослепленный отражениями частей моего тела, которое дробилось в больших зеркалах, обрамлявших бассейн. Под ногами росла лужа; мимо пронесся ребенок, и я чуть не упал обратно в воду. Восстановив равновесие, я снял шапочку и очки, бросил через плечо последний взгляд на мышцы своей блестящей спины и вышел через распашные двери. Вытершись насухо и переодевшись в серый, шелковистый, приятный на ощупь спортивный костюм, я вернулся в коридор. Без колебаний миновав одну развилку, затем другую — здесь было довольно темно, и стены едва виднелись в тусклом свете — я побежал трусцой, как на пробежке. Неопределенного цвета стены тянулись мимо; порой мне казалось, что я вижу пустоту или, во всяком случае, более темный участок стены, мне было сложно об этом судить; время от времени ткань куртки шуршала по стене, и я возвращался на середину коридора, который, должно быть, слегка изгибался, но почти незаметно, ровно настолько, чтобы я сбивался с курса; я успел вспотеть, хотя здесь было не жарко и не холодно; я равномерно дышал, каждые три шага вдыхая безвкусный воздух и выдыхая его почти со свистом; локти я прижимал к телу, чтобы не удариться о стены, которые то приближались, то отдалялись, словно коридор извивался, подобно змее. Впереди ничего нельзя было различить, и я двигался почти наугад, потолка тоже не было видно; может быть, я бежал уже под открытым небом, а может быть, и нет. Сильно ударившись обо что-то локтем, я машинально потер его и повернулся: на стене, выступая из сумрака, что-то поблескивало. Я протянул руку: это была дверная ручка, я повернул ее, и дверь отворилась, увлекая меня за собой. Я оказался в знакомом саду, где царили спокойствие и безмятежность: сияло солнце, пятна света покрывали аккуратно подстриженные листья плюща и бугенвиллии, которые оплели беседку; поодаль из земли тянулись переплетенные стволы старой глицинии, покрывавшей своей листвой высокий фасад дома, который нависал надо мной, словно башня. Было жарко, я вытер с лица бисеринки пота рукавом. Затем вошел внутрь. Из приоткрытой двери в конце коридора до меня донеслись странные звуки — довольно низкие взрывные согласные вперемежку со свистом; ребенок, должно быть, играл в солдатиков, сшибая одного за другим среди шквала взрывов и выстрелов. Я не стал ему мешать и направился к винтовой лестнице, которая вела на второй этаж; на площадке меня на мгновение остановил ироничный, устремленный в пустоту взгляд «Дамы с горностаем» с большой репродукции, висевшей там. Женщина была на кухне; при звуке моих шагов она положила нож, повернулась с улыбкой, подошла ко мне, прижалась и нежно поцеловала. На ней было легкое жемчужно-серое домашнее платье. Я погладил ее бедро, скрытое тканью, и, вдыхая запах вереска, миндаля и мха, зарылся лицом в светло-рыжие волосы, собранные в нарочито небрежный пучок. Она тихо засмеялась и освободилась от моих объятий. «Я готовлю обед. Осталось чуть-чуть». Провела кончиками пальцев по моему лицу. «Малыш играет». — «Знаю. Слышал, когда вошел». — «Можешь его искупать?» — «Конечно. Ты хорошо провела день?» — «Да. Я забрала фотографии, они наверху, на комоде. Да, вот еще что, у нас проблемы с электричеством. Соседка звонила». — «Что говорит?» — «Напряжение, видимо, скачет. Из-за этого у них отключается электричество». Я нахмурился. «Она явно не в себе. Мы дважды проверяли проводку. С профессиональным электриком». — «Да, знаю». Я развернулся и пошел вниз. Звуки сражения стихли. Я зашел в соседнюю с детской ванную, включил воду, проверил, чтобы она не была слишком горячая, и оставил ванну наполняться. Затем открыл дверь в детскую. Ребенок был в одной футболке; сидя с голым задом на корточках, он снимал на цифровой фотоаппарат маленьких оловянных всадников с пиками и ружьями, которые были аккуратно расставлены на коврике, расстеленном поверх серой плитки. Мгновение я смотрел на него, как сквозь стеклянную стену. Потом подошел и легонько шлепнул по заду: «Пора мыться, пошли». Он выронил фотоаппарат и с визгом бросился ко мне в объятия. Я взял его на руки, отнес в ванную, снял с него футболку и посадил в воду. Он тут же начал плескаться, смеясь и брызгая водой на стены. Я смеялся вместе с ним, но в то же время, отступив назад и прислонившись к двери, наблюдал, как он опускается с головой под воду.

Я проплыл бессчетное количество раз из одного конца бассейна в другой, наслаждаясь силой своих мышц и скользящим, маслянистым прикосновением воды, почти не задерживаясь перед тем, как развернуться, и всякий раз с удвоенной энергией отправлялся в обратную сторону. Наконец я остановился и погрузился в воду с широко открытыми глазами. Пронзив ее головой, я нащупал руками бортик, подтянулся и вытащил из бассейна свое тело, с которого струилась вода. Сбитый с толку шумом и голубоватым светом, я сорвал с себя шапочку, очки и на секунду застыл на месте, пока сбегающая вода лужей растекалась у моих ног. Плеск, крики и смех отдавались эхом вокруг, а в огромных зеркалах, которые окружали бассейн, со всех сторон отражались части моего тела: тут плечо, там ягодица, бок, грудь, затылок, длинный изгиб спины. Рядом стройная девушка нырнула в воду сильным стремительным движением. Придя в себя, я направился к распашным дверям, резко толкнул их ладонями и вышел. Вытеревшись и надев серый спортивный костюм, чья шелковистая ткань приятно ласкала кожу, я вернулся в коридор и снова побежал трусцой, легко отталкиваясь от пола белыми кроссовками и со свистом выдыхая воздух сквозь губы. Рассеянный свет был почти непроницаем для глаз, я нигде не видел его источника и едва различал стены, которые служили мне ориентирами; в зонах потемнее угадывались развилки или какие-то ниши, которые я игнорировал, продолжая двигаться прямо, насколько это было возможно, поскольку коридор изгибался, и мне все время приходилось корректировать направление, чтобы не врезаться в стену. Иногда для верности я выставлял руку перед собой, и в какой-то момент мои пальцы наткнулись на металлический предмет, дверную ручку, на которую я без колебаний надавил, и дверь распахнулась, увлекая меня за собой. Я оказался в каком-то одичавшем, заброшенном, заросшем сорняками саду, который был мне как будто знаком. Я с трудом продрался через длинные, покрытые шипами ветки бугенвиллии, полузадушенные повсеместно растущим плющом; передо мной поднимался высокий фасад похожего на башню дома, скрытого глицинией, которая, переплетаясь, достигала самой крыши, а кое-где проседала под собственной тяжестью, заслоняя солнце и погружая сад в полутьму, нисколько не смягчавшую тяжелую влажную жару. Я отер рукавом пот, заливавший мне лицо, и вошел в дом. Стояла полная тишина. В конце коридора я толкнул приотворенную дверь: это была детская. Я быстро окинул взглядом игрушки, постеры фильмов, оловянную конницу, разбросанную на огромном ковре, и двинулся дальше, по винтовой лестнице. Репродукция «Дамы с горностаем» в раме, едва различимая под слоем грязи, украшала лестничную площадку; наверху никого не было. Я провел пальцами по черным от пыли поверхностям, пыль лежала толстым нетронутым слоем, как если бы дом давным-давно покинули, однако я всюду замечал следы недавнего присутствия: в мойке возвышалась гора грязной посуды, холодильник был полон, хотя еда уже стала вонять, ирисы в узкой вазе только начали увядать, в столовой было не убрано со стола, на тарелках лежали остатки еды, везде была разбросана одежда, на диване лежала раскрытая книга, а на комоде стояла откупоренная бутылка вина. Я поднялся на следующий этаж. В спальне, погруженной в сумрак, разливалось слабое зеленоватое свечение: дневной свет почти не проникал сквозь листья глицинии, заслонившей окно. Царила удушливая жара, я попытался распахнуть окно, но ветки мешали, и у меня получилось лишь чуть-чуть приоткрыть створки. Я хотел включить свет, но лампочки, видимо, перегорели; я нашел одну новую в шкафчике в ванной и вкрутил ее в ночник, но она все равно не зажигалась; я спустился и нашел на кухне щиток — оказывается, все пробки вылетели, — поднял главный рубильник и тут же на потолке загорелось несколько ламп. Ночник осветил комнату наверху тусклым желтым светом. Я огляделся. Огромное покрывало с вышивкой — длинные зеленые стебли травы на золотом фоне — лежало комом в изножье кровати; кругом была раскидана женская одежда, несвежие трусики, юбки, туфли от разных пар; на комоде лежали фотографии, я взял их и принялся бегло просматривать. На всех был я в компании красивого светловолосого мальчика с блестящими живыми глазами, запечатленного в разном возрасте и в разных местах — на пляже, в цирке, в лодке, но всегда рядом со мной, у меня на руках или на коленях. Я отложил фотографии и стал рыться в ящиках. В тумбочке я нашел то, что искал, — ножницы из очень тяжелого металла; я снова взял фотографии и принялся резать их, отделяя себя от маленького мальчика, чьи изображения я бросал в ящик комода, который потом задвинул. Затем я перемешал оставшиеся фрагменты, как колоду карт, и развернул веером. Вырванное из контекста, мое неподвижное лицо ожило, отражая словно в зеркале присутствие исключенного ребенка, обнажая все, чем оно было с ним связано неотменимо и навсегда. Это произвело на меня леденящее впечатление, я не мог оторваться от этих изображений и в то же время не мог на них больше смотреть; наконец, не в силах терпеть эту пытку, я в ярости швырнул фотографии на комод, где они рассыпались в беспорядке.