Летом того далёкого года принял я командование небольшой частью в войсках, уже перешедших нашу границу и закрепившихся за рекой Прут на территории Румынского королевства.

Хоть и шёл мне третий десяток, но до тех пор никакой другой жизни, кроме советской, я не знал. Если, конечно, не считать услышанных на освобождённых землях рассказов о порядках, которые устанавливали гитлеровцы в захваченных ими городах и сёлах. Недолго они там поразбойничали, но горя принесли столько, что помнится людям до сих пор.

А тут мы стояли уже в Румынии. На участке фронта, куда меня назначили, наступила передышка. Наша дивизия набирала силы, готовилась к новому рывку, чтобы сломить ещё одну оборону врага и освободить от фашистов соседствующее с нами государство.

В деревне, где обосновалась наша часть, румынские крестьяне, которым чего только про нас не наплели, сперва побаивались советских солдат. Из своих глиняных домов с камышовыми крышами старались не выходить. Матери со страхом поглядывали в окна — что будет с выбежавшими на улицу ребятами. Мальчишки, ведь известно, везде публика отчаянная. Им хоть камни с неба, хоть пожар или пули свистят — всё равно дома не удержишь, а прятаться и подавно не заставишь.

Но вскоре местные жители увидели, что бойцы Красной Армии народ совсем не страшный, детей никто не обижает, и стали показываться за воротами. Сначала вышли мужчины. Было их в деревне мало. Почти все старики да инвалиды. Потом появились и женщины. Крестьяне быстро научились отличать офицеров. Встретишь на пути дядьку, он овчинную шапку с головы долой — они там и летом ходят в шапках — и кланяется до пояса. Женщины увидят на пути командира — и тоже поклон, чуть ли не до земли.

Были они издавна к тому приучены. Рассказывали: офицеры королевской армии, если заметят, кто перед ними шапки не снял, били тех стеком по шее. Стек — такая лёгенькая недлинная палочка с ремешками-петлями на концах. Их румынские офицеры носили в руках и стоя любили похлопывать этими стеками по голенищам своих сияющих сапог.

Прошло мало времени, но деревенские увидели, что наши командиры на тех не похожи и поклонов не требуют. Крестьяне успокоились и осмелели. При встречах стали дружески кивать головой и улыбаться. Звали к себе и на угощения, хотя угощать этим беднякам нас было совершенно нечем. Жили они плохо. Мужчины ходили в каких-то домотканых армяках. На ногах носили обувь, похожую на лапти из кожи. Поля обрабатывали мотыгами — тяжеленными дубинками, вырубленными из оснований пней. Внизу их загнутые, заострённые корни. Вот этими орудиями вручную и рыхлили землю.

Хлеба здесь не знали. Вместо хлеба ели мамалыгу — крупяные лепёшки едкого жёлто-зелёного цвета из кукурузной муки. Иногда их ели ещё тёплыми, запивая дешёвым кисловатым вином. Оно тут ничего не стоило. Под южным солнцем Румынии виноград созревает обильно. Бочкой самодельного вина на зиму запасается каждый хозяин.

Часть наша была инженерно-сапёрной.

Вы, наверное, знаете, что сапёры на войне идут первыми, впереди наступающих войск. Во Франции они так и называются — пионерами. Ночью или в предрассветном тумане сапёры разрушают вражеские заграждения, находят и обезвреживают мины, режут путаницу колючей проволоки. Ещё сапёры наводят переправы, чтобы по ним прошли наступающие полки. И при отходе сапёры оказываются ближе всех к противнику. Они последними покидают оставляемые позиции. Минируют дороги и взрывают мосты.

Неловкость сапёра может стоить ему жизни. Потому и существует военная поговорка: «Сапёр ошибается один раз».

На нашем фронте готовился прорыв. По ночам к передовой линии прибывали свежие подкрепления. Подтягивалась и тяжёлая артиллерия. Чуть подальше, громыхая в ночи, подползали танки. К утру их надо было скрыть от глаз противника. Маскировкой занимались мы, сапёры. Превращали танки в стога сена. Пушки прятали под огромные сетки с нашитыми на них, похожими на зелёные облака, кусками материи. Пролетавший днём самолёт-разведчик не должен был узнать, что делается на земле.

Работали в темноте, по ночам. Нельзя было зажечь и спички. Станут солдаты курить, противник заметит оживление на позициях и откроет огонь. Линия наших окопов находилась в низине. Оборона гитлеровцев шла по горе, где стоял монастырь. Оттуда мы днём просматривались как на ладони. Но пока было спокойно. Новых атак здесь, по-видимому, немецко-румынские войска не ожидали. Меж позиций шла артиллерийская дуэль — то есть изредка, с обеих сторон, постреливали из орудий и миномётов. Били иногда с горы и ночью, но так, бесприцельно, куда попадёт. Могло, конечно, угодить и в сапёров. Тем более если наверху догадывались, что мы тут не спим. Что сделаешь, такая у нас была военная специальность, выбирать удобного часа не приходилось.

Но вот с нашей стороны, сотрясая воздух, грохнула канонада сотен будто неизвестно откуда взявшихся орудий. Стелясь над землёй, полетели на штурм вражеских укреплений знаменитые ИЛы. Потом вокруг загремело. Из лесов и рощиц, из скирд соломы повыныривали танки. Лязгая гусеницами, они устремились вперёд. За танками пошла бесстрашная пехота. Была взята первая линия заволочённых чёрным дымом окопов врага. Гитлеровцы начали отходить, надеясь удержаться на новых позициях. Стоящие на флангах обороны румынские полки, солдаты которых и до того воевали нехотя, по принуждению, стали сдаваться. Окружённые немецкие части очутились в ловушке. С ходу, штурмом заняв город Яссы, советские передовые части двинулись дальше, на юг.

Поступил приказ сниматься с места и нам, сапёрам. Ехали мы вдогонку стрелковым полкам по пыльным дорогам и дивились нескончаемым полям виноградника по обеим сторонам пути.

В тот год урожай винограда был редкостный. Деревянные жерди-подпорки ломились под тяжестью спелых гроздей, каждая, наверное, килограмма по два. И так на всём нашем пути. Остановится колонна, солдаты поспрыгивают с машин — и к винограднику. Сдунут со спелых ягод полевую пыльцу и едят, едят... Раздастся команда: «По машинам!» Каждый взвод живо к своему грузовику. Двинемся дальше, а винограда, даже у самой дороги, будто нисколько и не убывало.

Поражались наши солдаты, когда узнавали, что все эти бескрайние, как море, виноградные плантации принадлежали какому-нибудь одному хозяину — богатому румынскому помещику, боярину, как их тут, удивительно для нас, называли.

Нам приказано было расположиться в небольшом местечке. Тут мы и узнали новости.

И прежде было известно: молодой румынский король не властвовал в своём отечестве. Он только принимал иностранных послов, произносил речи и присутствовал на торжественных церемониях. Хозяйничал в стране посаженный туда Гитлером диктатор, генерал Антонеску. Он держал в тюрьме борцов за свободу и посылал на помощь гитлеровским захватчикам на советскую землю румынские дивизии.

Коммунисты-подпольщики, те, кто ещё был на свободе, боролись против фашистского ига и готовили освобождение родины. Как только Красная Армия прорвала оборону на северо-востоке страны, в Бухаресте поднялось восстание. Был схвачен и взят под стражу ненавистный простым людям диктатор. Румынский король поспешил объявить войну Германии. Повсюду был разослан приказ о переходе армии на сторону борющихся с гитлеровцами союзников.

В том селе, где мы остановились, видели мы смуглокожих девчонок и мальчишек, которые с удовольствием вырывали из учебников по арифметике и грамматике листки с портретом важного, всего в орденах Антонеску. Но портреты ещё старые, на которых красовался усатый король — отец нынешнего, пока висели на стенах в крестьянских домах.

В местечке и появился у нас тот, о ком пойдёт речь.

Как-то с утра наш везде и всегда успевающий раньше других старшина хозяйственной части Грищенко приводит ко мне подростка лет двенадцати. Глянул я — ну, ни дать ни взять, Гекльберри Финн. На голове широкополая старая соломенная шляпа. Рубаха без пояса. Когда-то, видно, синяя, теперь и цвета не угадаешь. Из-под неё штаны ниже колен, тоже бедняцкие, выгоревшие на солнце, внизу с бахромой. Ноги босые. Бывалые ноги. Чёрные от загара и пыли, с чёрточками заживших и свежих царапин.

— Разрешите, товарищ капитан, — обратился Грищенко. — Вот побачьте, просится до нас хлопец. Чтобы взяли к себе, хочет. Из румын он, но по-русски добре балакает. Ну як наш парень. Верно? — обратился он уже к мальчику.

Тот снял шляпу, обнажив давно не стриженные и, наверно, долго не мытые тёмные волосы, и, кивнув, боязливо проговорил:

— Да, говорю по-русски, господин капитан.

На меня глядит большими глазами со зрачками, похожими на две дочерна созревшие вишенки.

Я не знал, что сказать. Было это совершенно неожиданным. Но старшина уже спешил:

— Возьмём, товарищ капитан. Нехай его... Вин смекалистый и переводчиком буде, а то я с этими румынами пока о том, о сём договорюсь, так аж употею.

Я пожал плечами. Говорю:

— То есть как это «возьмём», Грищенко? Каким образом? Что у нас для того за права?

— Та просто возьмём, товарищ капитан, и усе. Без отца он, без мамки. Мается сирота сиротой.

— Нет, мама есть, — возразил мальчик. — Только она далеко. — А сам, вижу, смотрит на меня умоляющим взглядом. — Возьмите до компании, домнул капитан.

У него была смесь русской речи с румынской. По-ихнему военная часть — компания. «Домнул» значит «господин». Это уж он от волнения назвал меня по-своему.

Спросил его:

— Откуда ты русский знаешь?

Мальчик осмелел.

— Я из Молдовы. У нас многие русский понимают. Село рядом русское. Там школа и бисерина.

— Какая бисерина?

— Ну, где богу молятся.

— Церковь по-нашему, — торопится ему на помощь старшина.

— Далеко дом твой?

— Далеко. Пятьдесят километров. Ещё дальше.

По-румынски это считалось немало.

— Что же ты тут-то делал?

— Батрак я. Волов гонял. За свиньями ходил. Всё, что хозяин велел, делал.

— Хорошо он тебе платил?

— Ничего не платил. Только кормил. На пасху десять лей дал. Я маме хотел подарок купить. Больше он мне ничего не давал. Возьмите до себя. Я на кухне могу, и за конями тоже.

— Коней у нас нет. У нас машины.

— Та найдём мы хлопцу дело, товарищ капитан. Мне буде подмога и Ушакову по пищеблоку туда-сюда. Ещё чи шо, — не отступал от своего настырный Грищенко.

А на мальчишку было жалко смотреть. Видно, до того он боялся, что я не разрешу его взять, что мелко дрожал. Он на что угодно был готов, только бы не отказали. Мял в руках поля своей почерневшей от времени и прохудившейся соломенной шляпы. Крепко стоял на привыкших, наверное, и к горячей земле и к лужам, загорелых до черноты и запылённых ногах. Одной рукой он время от времени приглаживал от затылка вниз волосы, которые невозможно было причесать никакой расчёской. Но он старался выглядеть перед нами получше, поаккуратнее.

— Сколько же тебе лет?

Парнишка наморщил лоб.

— Десять и три... Осенью будет десять и четыре.

— Четырнадцать, значит, — старается за мальчишку Грищенко. — Ионом звать. По-нашему Иваном.

— Да, да, — кивает мальчик. — Ион Петреску.

Что было делать? Понимал я: не сладко ему в батраках у этого боярина. Конечно, вступившая в Румынию Красная Армия оставит тут свой добрый след. Настанут и здесь перемены. Народ начнёт добиваться иной, новой жизни. Не зря же румынские солдаты повернули свои штыки против гитлеровцев. Но разве не жаль оставлять мальчишку в его положении, когда он так ждал нас. Ведь он, наверно, крепко надеялся на то, что мы поможем ему высвободиться из рук кулака. Что с ним делать?

Раздумывая вслух, я сказал:

— Ну, возьмём мы тебя. Мы же стоять на месте не будем. Война ещё идёт. Станет тебя разыскивать мать, куда ты делся?

Ион быстро заговорил:

— Не станет меня мама искать. Мама, если узнает, что я с вами ушёл, рада будет. Богу будет говорить спасибо. У неё пять нас. Ей чтобы только я не голодный... Она и про вас будет бога молить...

— Бог с ним, с богом, — говорю. — Ну, что же, старшина Грищенко, если ты так настаиваешь... Раз так, бери парня под своё начало и заботу. Поглядим, что получится. Приведи его в порядок и одень, чтобы стал похож на человека. Сапоги бы надо ему подобрать, да где у нас на такую ногу...

— Есть, товарищ капитан, — браво отвечает старшина, — найдём и сапоги. — Так рад, будто не румынского мальчишку, а его самого в нашу часть взяли. — Обмундирование подгоним, а сапоги?... Чеботарю закажу. Хиба же е тут чеботарь. Не узнаете хлопца, товарищ капитан. Разрешите выполнять?

Боевым был парнем старшина Грищенко. Воевал раньше пулемётчиком, был ранен. После госпиталя послали опять на фронт — оказался у нас. И хотя стал командовать по хозяйству, оставался тем же фронтовиком, и пусть был ещё молод, а во всяком деле разбирался умело. В особенности же отличался он в добыче трофеев. Тут всегда успевал впереди других и действовал лихо. Два грузовика «Форд-блитц», отбитых у немцев, пополняли наш невеликий автопарк. Добыл машины всё тот же Грищенко.

Строевик он был заправский, из сверхсрочников. Смотрю, мальчишка, глядя на старшину, сразу заразился. Шляпу надел и тянется, руки по швам. С трудом я не рассмеялся и поскорее отпустил их.

Так начал у нас служить румынский подданный, наш юный доброволец Ион Петреску. Сын полка вроде бы, так? Но ведь тоже... Как сказать, всё-таки иностранец.

Дня через два является он ко мне. Уже в военном обмундировании по росту и сапоги яловые по ноге. На голове, тут уж с подстриженными волосами, пилотка. Только наш расторопный старшина мог всё провернуть с этакой быстротой.

Ион вошёл в комнату, где я был, вытянулся по стойке «смирно» и по-румынски приложил два пальца к пилотке.

— Позвольте сказать, господин капитан!

— Говори. Только, Ион, тебе уже объясняли: у нас господ нет. Обращаться нужно: «товарищ капитан». Ясно, понятно тебе?

— Ясно, понятно, господин товарищ капитан.

Не просто, видно, было сразу привыкнуть к нашим порядкам. Я рассмеялся, махнул рукой.

— Ну, ладно, что тебе?

Он опять вытянулся и опять пальцы к пилотке.

— Позвольте мне, чтобы погоны, как у солдата, и звезду, вот сюда.

Показал на пилотку надо лбом и снова руки по швам.

— Погоны? — говорю. — А что же старшина, ведь он тебя в солдатское одевал.

— Товарищ старшина говорит, что это только капитан может тебе позволить погоны носить, а товарищ ефрейтор Ушаков — он смеётся, сказал: «Без погон какой ты солдат, Ион».

— Ох, — говорю, — хитёр твой старшина.

Я отлично понял, зачем он подослал ко мне Иона. Грищенко, конечно, очень хотелось надеть на парня погоны, о чём тот только и мечтал. Однако сам старшина превращать румынского юного добровольца в советского бойца не решился. Вот и сообразил: пусть я разрешу.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Хватит тебе тянуться. Лучше скажи: в школе ты учился?

— Учился много, гос... товарищ капитан.

— Сколько же лет?

— Все бы четыре класса кончил, если бы не стал батраком. С этой весны я батрак.

Решил его не огорчать и не говорить, что «все четыре класса» — совсем не много. Но ведь это было в румынской деревне. Тут и четыре года проучиться бедняку не просто. Но Ион и сам в том разбирался.

— Дальше бы я не учился. Дальше учить у мамы денег нет.

— Понятно, — кивнул я. — Ну, а если бы ты выучился, кем бы ты потом хотел стать?

— Я бы шофёром хотел. На машине стал бы ездить. — Помолчал и добавил: — Если бы потом мама денег на учение меня шофёром собрала.

— А дорого это стоит?

Он вздохнул:

— Дорого. У мамы столько денег нет. Может быть, бог поможет, она когда-нибудь наберёт денег, или я сам заработаю. Заплачу за то, меня и научат.

Не стал я его больше задерживать. Велел сказать старшине, что разрешаю, пусть выдаст ему погоны и красноармейскую звёздочку. Ион от счастья, наверное, не почувствовал ног. Поблагодарив меня на прощанье, опять не удержался от «господина» и, забыв о военных порядках, совсем по-мальчишески выскочил на улицу.

Говоря всерьёз, разрешение моё было легкомысленным. Делать из румынского мальчика нашего солдата, хотя бы пока только внешне, у меня не имелось никаких прав. Но ведь шло наступление наших войск. Кто тут в чём станет разбираться. Да и мог ли я отказать парню в таком его необоримом желании?

Надо было потом видеть, как стремился он во всём походить на настоящего солдата. Завидев меня и других наших командиров, старался приветствовать по-строевому, как научил его старшина. Проходил мимо, повернув голову в сторону встречного офицера, прижав к бедру левую руку, а правую приложив к пилотке, теперь уже по-нашему, со всеми сомкнутыми пальцами.

Был он усердным. Приказы, как и полагается, выполнял немедленно и бегом. Словом, появился среди бывалых сапёров, что прошагали сюда от Волги, молоденький солдатик, со рвением относящийся к боевой службе.

Хваткий Грищенко сделал Иона кем-то наподобие своего адъютанта, благо мальчишке такое положение очень понравилось. Но вообще-то, мне казалось, старшина испытывал к Иону Петреску, которого он сразу же переименовал в Ваню, не начальнические, а скорее отцовские чувства, или, сказать вернее, относился к нему как к младшему братишке, потому что в отцы Иону по годам наш Грищенко ещё не подходил. Зато во всех наших взводах большинство солдат были людьми уже в возрасте, мобилизованными на войну колхозниками или мастеровыми. Дома многие из них оставили семьи с детьми, и потому Ион, парнишка смышлёный и отзывчивый, им нравился. Кто-то подарил ему сбережённый ещё с мирных дней значок с ленинским профилем. Ион наколол его на гимнастёрку и с гордостью носил, хотя о Ленине услышал впервые, только попав к нам.

Но о своей стране, пусть он не прошёл и четырёх классов школы, знал Ион не так уж мало. Достав карту Румынии, каждому, кто был готов его слушать, показывал, где на ней Молдова, Мунтения и Трансильвания. Как через страну протекает Дунай, где горная сторона, где леса и откуда добывают нефть. И хоть жилось маленькому батраку у себя на родине несладко, был он юным патриотом своего народа и гордился им.

— А вот это, — пояснял он, показывая на восточный край румынской земли, — наше Чёрное море.

— Нет, — возражал ему повар — ефрейтор Ушаков, с которым они вели частые беседы, — Чёрное море наше, Ваня.

Но Ион стоял на том, как его, видно, учили, и упрямился:

— Нет, что вы? Это наше море, румынское.

Поделить Чёрное море они не соглашались, хотя, разумеется, наш Ушаков, до войны шеф-повар ресторана в никому не известном городе Почепе — человек немолодой, неглупый, с хитринкой в глазах, — спорил с мальчишкой из весёлого озорства, добродушно подсмеиваясь над тем, как тот горячился, не уступая кашевару Чёрного моря.

Ещё, оказалось, был Ион мастаком в познании истории своей страны. С удовольствием рассказывал, откуда произошли румыны и про старинных господарей, как раньше назывались тут короли. Про Штефана Третьего и Михая Храброго. Кто из них объединил румынские земли, кто сражался с турками. И ещё про одного господаря — Александра Кузу, который завоевал для румын Молдову и Валахию. По рассказам Иона выходило, что румынский народ только и делал, что издавна с кем-то сражался, пока окончательно не обрёл своих собственных королей. Правда, почему-то — этого Ион объяснить не мог — румынские короли происходили не из румын, а не то из немцев, не то из англичан, которые каким-то образом превратились в румын. Тут с ним спорщиков не находилось.

Как переводчик в те дни Ион был незаменим. Понадобится кому-то сделать покупку, брали его с собой. Наши торговаться не привыкли и готовы были заплатить в магазине, сколько с них спрашивали. Но Ион этого делать никому не давал. Он начинал торговлю и вёл её с хозяином любой лавки так умеючи, что тот всегда ему уступал. Какая-нибудь опасная бритва, самопишущее перо или двустороннее зеркальце шли чуть ли не в половину от запрошенной цены. Это его умение выгодно покупать приводило в неописуемый восторг нашего старшину, который и сам не любил ничем разбрасываться понапрасну. Он любовался покупательской хваткой Иона и, поглядывая на него, как бы говорил: «Видали, какого я отыскал парня: клад! Что бы мы без него делали?»

Да уж, что-что, а местные порядки недавний батрачонок знал. Когда нужно было провести какие-либо переговоры, и я, и Грищенко непременно брали с собой Иона.

По делам размещения части и прочим вопросам, связанным с нашей жизнью в селе, ходили мы с ним в примарию — по-нашему сельский Совет. Там сидел примарь — опять-таки, если по-нашему, председатель сельсовета.

Все и всё будто бы зависело от него. Но Ион по этому поводу имел своё мнение. Он говорил, что невзрачный, бедно одетый старик на самом деле ничего не значит. На деле всем тут распоряжался секретарь примарии — быстрый молодой человек городского вида, с усиками птичкой, который сидел против старика и всегда с деловым видом что-то печатал на пишущей машинке. Он, а не худой седовласый примарь решал все сельские дела. Он да ещё местный жандарм, который теперь с утра до вечера был занят тем, что выискивал разбежавшихся по домам румын-фронтовиков, чтобы возвратить их назад, в армию. Дело в том, что те пришли к заключению: поскольку русские гонят немцев на запад, им, румынским солдатам, на войне больше делать нечего и можно вернуться к своим семьям.

В те самые дни понадобились овощи для нашего солдатского котла. Имелся приказ во время наступления снабжаться овощами на месте. Глупо было бы возить издалека картошку или, скажем, лук и брюкву, которых, как и яблок и слив, да и всего остального, в то лето урожай был в Румынии богатейший. Конечно, на всё взятое выдавался документ, чтобы потом армейское интендантство уплатило сполна, как полагалось.

Старшина отправился в примарию, взяв с собой в переводчики неизменного Иона. При его помощи он объяснил там, зачем пришёл, и спросил, куда нужно будет подогнать машину, чтобы взять овощи.

Как-то очень неуверенно сидящий на своём месте примарь ничего не ответил, а стал смотреть на секретаря, что скажет по этому поводу тот.

Молодой человек с усиками оторвался от машинки и принялся что-то очень скоропалительно объяснять старику. Выслушав его, примарь послушно закивал головой и через Иона — он был спасением в такие моменты — ответил, что ездить на машине никуда не надо и что всё, что требуется, нам доставят сегодня же.

Раз так, старшина согласился, и они с Ионом двинулись назад в наше расположение. Правда, Ион уходил из примарии нехотя и шёл за Грищенко сумрачно задумчивым.

— Ты это чего, Ваня? — спросил его тот по дороге.

Ион вздохнул:

— Нехорошо придумал этот секретарь. Я не всё понял, что он там говорил примарю, но слышал: нехорошее. Вот увидите, товарищ старшина.

— Чего такого тут плохого-то может быть?

— Не могу сказать, — на ходу пожал плечами мальчик, — но что-то будет.

Юный переводчик оказался прав.

В том селе, где мы стояли, существовали свои, диковинные для нас порядки. Ни радио в крестьянских домах, ни уличного громкоговорителя там не было. Газеты привозили только в примарию, да и то не каждый день.

Про всякие новости деревенские жители узнавали иным способом.

Примерно этак к полудню или попозже в центре села, где высилась небольшая деревянная церквушка, появлялся низкорослый, седенький, очень худой человек в старой, с широченным верхом фуражке, сдвинутой на затылок. Когда-то, наверно, ярко-красная, она теперь имела цвет недоспелой немытой морковки.

На старичке был надет ношеный-переношеный форменный пиджак с медными пуговицами — наверное, с чужого плеча. Брюки уж совсем не форменные, неглаженые и до смешного короткие. Сапог у него не было и вовсе. Зато на фуражке красовалась большая, некогда золотая кокарда. Начинаясь с этой важной кокарды, внизу забавный старичок кончался босыми ногами, на которых не спеша вышагивал к центру села.

На боку у человека висел похожий на пионерский барабан. В руках были длинные барабанные палочки. Весь он казался мальчишкой, как в сказке, внезапно превратившимся в маленького старика.

Остановившись посреди пустынной площади, барабанщик упирал свой инструмент в худой живот и трижды, с перерывами, выбивал длинную дробь.

На призывный сигнал к церквушке торопливо сходились все, кто мог. Сбегались любопытные мальчишки и девчонки.

Приходили женщины с младенцами на руках. Приплетались старики и старухи.

Дождавшись минуты, когда сельчан перед ним наберётся достаточно, старичок в затрёпанном форменном пиджаке вынимал из кармана бумагу и, развернув её и надев очки, ещё раз ударял по барабану. Затем, неожиданно очень громко, он выкрикивал:

— Атентие!.. Атентие!

Что значило: «Внимание! Внимание!»

После этого следовали прочитанные по бумаге объявления. Каждое из них отбивалось точкой на барабане. Потом шли следующие объявления.

Наши солдаты называли старичка с барабаном «Последними известиями» или «Румынским радио». Но ведь это и в самом деле почти что так и было. От него в деревне узнавали все новости.

Из выкриков барабанщика здешним жителям стало известно, что Красная Армия сломила сопротивление гитлеровцев под Яссами и что Румыния будет теперь воевать с немцами. От него крестьяне услышали, что диктатора Антонеску больше не существует, и всё прочее, что происходило в стране.

Ион, как только увидел старичка в красной фуражке, сразу же потащил старшину на улицу, к церкви, куда сходился народ.

И не зря потащил.

Сельский глашатай дождался побольше народа, ударил в свой барабан и объявил:

— Внимание, внимание! Для компании Красной Армии, которая стоит в селе, нужны продукты: картофель, морковь, свёкла, лук и другие овощи, — а потому следует: немедленно, от каждого крестьянского двора доставить: картошки столько-то, свёклы столько-то и всякого другого перечисленного. Ещё принести по зарезанной курице или по два десятка яиц.

Сообщив эту последнюю новость, старичок в коротких штанах пробил на барабане отбой и зашагал по уличной пыли на своих босых ногах назад к примарии. Крестьяне покачали головами и пошли по домам выполнять приказ. Старшина с Ионом поспешили ко мне. Ион был в волнении. Он догадывался о каверзе секретаря, но теперь убедился, что так оно и есть. Понять не мог, почему это продукты требуют с каждого бедного двора, когда рядом большое боярское хозяйство. Там у помещика картофельные поля, и бахчи, и куринная ферма. В десять раз всего больше, чем у всех крестьян, если их добро собрать в одно, потому что они на его ещё и батрачат.

Старшина тоже недоумевал.

— Какие курицы, какие десятки яиц?! Я про то примарю ничего не говорил, товарищ капитан.

— Это не примарь. Примарь тут ничего не может, — горячился Ион. — Это всё секретарь. Примарь этого не придумает, а секретарь — да. Он боярина боится. Не даёт у того ничего взять. Про куриц он нарочно, чтобы вы рады были, когда принесут: примария добрая, а чтобы бедняки решили: вот какая плохая компания Красной Армии... Если она тут долго стоять будет, у нас и одной курицы не останется. Детям нечего будет есть.

Дело действительно принимало странный оборот. Я велел пригнать полуторку и вместе со старшиной и Ионом поехал на ней в примарию. И глава села и секретарь находились на месте.

Когда мы, все трое, вошли в показавшееся тёмным после солнечной улицы помещение, примарь, увидев меня, даже привстал, а секретарь сделал вид, что чрезвычайно занят, и, кивнув нам, принялся рыться в каких-то бумажках на своём столе.

При помощи Иона я спросил у старика, почему дано распоряжение собирать продукты с крестьян, а не со склада боярина. Ведь есть на то распоряжение румынских властей. Всё взятое оплачивается. Примарь не знал, что сказать. Забормотал непонятное и, не найдя объяснения, обратился за помощью к секретарю. Тогда тот, поднявшись и полувиновато улыбаясь, принялся оправдываться тем, что у него такого распоряжения нет.

Но я уличил его во лжи, напомнив, что это было напечатано в румынских газетах, и сказал, что нужно немедленно прекратить обирание бедняков сельчан, иначе я поеду к их городскому начальству и ему за самоуправство не поздоровится.

Молодой человек с усиками заметно струхнул. Быстрые его глаза забегали с меня на всех, кто тут был. Расстёгивая и снова застёгивая пуговицу своего плечистого пиджачка, он мелко закивал головой и передал через Иона, что он-де тут ни при чём, так распорядился примарь, но теперь он — секретарь — поедет с нами к управляющему боярским поместьем, пусть я там скажу то же самое, и продукты будут отпущены.

Мы потребовали, чтобы приказ, отданный жителям, был немедленно отменён. Тому, как мне показалось, обрадовался и старый примарь. Хриплым голосом он стал звать какого-то Корненлиу. Тут же из другой комнаты появился известный всем босоногий барабанщик. Примарь сказал ему, что делать, и «Последние известия», поспешно сходив за своей фуражкой и барабаном и отдав честь, побежал выполнять веленное стариком.

Минут через двадцать мы, теперь уже вчетвером, с секретарём, были на товарном складе поместья. Там увидели огромное количество приготовленных для отправки в город овощей. У склада стоял грузовичок, в кузов которого два темнолицых небритых дядьки устанавливали тяжеленные корзины с крупными, как блюдца, помидорами. Узнав, что на склад прибыли военные, сюда прибежал сам управляющий. Он был толст и распарен на солнце, хотя и носил панаму из лёгкой соломки. С синеватых его усов сбегали капельки пота. Когда секретарь сказал ему, зачем мы приехали, управляющий, казалось, не выразил удивления, а даже, наоборот, угодливо закивал головой и, несмотря на грузность своей фигуры, легко забегал, отдавая распоряжения грузчикам. Вскоре и в наш кузов были поставлены две корзины с помидорами. Потом старшина с одним из складских поехал на машине к другому сараю за картофелем. А управляющий стал выспрашивать меня, не нужна ли нам еще бочка вина.

Всё будто завершалось самым лучшим образом, но я приметил, что управляющий, как только он оказывался рядом с секретарём, о чём-то с ним вполголоса переговаривался, кидая быстрый взгляд на находящегося тут Иона.

Вскоре, к полному торжеству старшины Грищенко, полуторка была загружена картошкой и другими прекрасными овощами. Тяжело урча, машина покидала обнесённый высоким забором боярский склад. Сверху на картошке сидели старшина с Ионом. Провожая полуторку, управляющий снял соломенную панаму и старательно мне кланялся:

— Ларевидери, ларевидери, домнуле капитан! До свидания!

Так не без стараний Иона хорошо закончилось дело с пополнением солдатской кухни овощами.

Однако позже выяснилось, что это был далеко не конец всей истории.

Конец оказался иным.

На вторые сутки после того, как мы побывали в боярском поместье, пришёл приказ двигаться дальше.

Хоть и привычное дело на войне перемещаться с места на место и делать это без задержки, но всякий раз не так-то бывает просто покинуть насиженное место.

В хлопотах по сборам Грищенко, которому в такие часы дела находилось немало, упустил с глаз своего воспитанника и помощника.

Солнце уже закатывалось за бурые крыши домов, которые приобретали багровый оттенок, когда ко мне пришёл старшина. До тех пор я ещё не видел таким встревоженным, казалось, всегда спокойного украинца.

— Разрешите, товарищ капитан, — начал он и, уже не скрывая волнения, продолжал: —Ион пропал. Як обед кончился, с глаз сгинул. Уразумить не уразумию, куда мог сховаться хлопец. 3 утра нам двигать, а где вин? Нема Иона. Вот це какое дило, товарищ капитан!

Старшина Грищенко, когда что-нибудь особо принимал близко к сердцу, обильно перемешивал русскую речь с украинским выговором.

— Может, где-нибудь уснул под яблоней после обеда? День-то какой! Тут недолго.

— Ни, капитан. Мои хозвзводовские усюду шукали. Ну, нигде нема хлопчика.

Я спросил:

— А не обидел его кто часом, Грищенко?

— Та шо вы, товарищ капитан! Кто у нас Ваню буде обижать. С ним и Ушаков як с дитём родным.

— Куда же он, действительно, мог затеряться. Пусть ещё по домам походят, хозяев поспрашивают.

Обеспокоенный старшина ушёл. Меж тем затревожился и я. Если мальчишку не найдут, что же делать? О том, что с восходом солнца мы должны покидать село, вовсе не должен знать каждый, особенно из местного населения. Дело всё же боевое. Не знал того и наш полувоенный доброволец. Может быть, надеясь, что часть никуда не собирается, он отправился к землякам погордиться своим нынешним положением.

Вскоре стемнело. На серо-синем небе обозначились тускло зажёгшиеся звёзды. Кончился ещё один день войны. Легли отдыхать счастливые тихой ночью солдаты. Уже гасли огни и в домах, где остановились командиры. Мне ложиться спать не хотелось. Старшина не являлся. Никаких сведений о Ионе мне от него не поступало. Стали охватывать недобрые предчувствия. Прогоняя их от себя, я то брался за книгу, то крутил ручку трофейного приёмника «Телефункен», пытаясь услышать Москву. Электричества в селе не было. Приёмник работал на аккумуляторах. Московские станции не принимались.

Не знаю, в котором уже часу я уснул. Разбудил меня мой ординарец ефрейтор Фоминых. Он спал в те тёплые ночи на улице, раскинув там складную койку у двери. Вижу, Фоминых уже зажёг лампу. Она тоже светила от аккумулятора. Почему-то очень таинственно говорит:

— Товарищ капитан, там Ион пришёл.

Я спросонья ответил:

— Ну, пришёл, и ладно. Что, старшина доложил, что ли?

— Нет, товарищ капитан. Он к Грищенко не идёт. Меня добудился и просится до вас. А на него аж смотреть страшно.

— Что ещё такое?

Тут уж я проснулся совсем. Натянул брюки-бриджи, накинул на плечи китель.

— Ну, давай. Пусть идёт сюда.

Фоминых ушёл и вернулся с Ионом. Увидел я того и ужаснулся. Стоит передо мной не подпоясанный, без пилотки, бледный. Левый глаз подбит. Лицо в синяках и засохших кровоподтёках. На гимнастёрке не хватает пуговиц, и ворот разорван чуть ли не до живота. Я даже ахнул, на него глядя.

— Что это? Кто тебя так?!

Ион всхлипнул. Слёзы потекли по его щекам.

— Парни меня так деревенские, товарищ капитан.

— Ещё не хватало. В чём дело?

— Я в лавочку пошёл. Хотел старшине, товарищу Грищенко, подарок покупать — платочки. У него завтра день ангельский. Не знаю, как по-вашему... Лавка была заперта. Я стал ждать. Пришли маленькие, говорят: «Пока магазин закрыт, пойдём, расскажи, как у русских живёшь». У нас есть место, на брёвнышках, у реки. Я пошёл с ними, а они идут и идут... Потом маленькие убежали, а из леска вышли большие, больше меня. Они сразу на меня, и давай бить. Ещё и четвёртый был. Он у боярина живёт. Я его тогда видел, когда ездили туда. Он не бил. Он только кричал: «Бейте его, бейте, он Румынию русским продаёт!» Один ремень с меня сорвал и ремнём в лицо... Пилотку сбили, ногами топтали, потом её в реку бросили... Ещё меня ногами били... У них ноги босые, но больно было. Потом тот, хорошо одетый, крикнул: «Гата!» И все убежали... Ремень с собой украли... Товарищ капитан, велите мне другой ремень выдать. Как мне без ремня, будто арестованный...

Я прервал его.

— Ладно, — говорю, — тебе с ремнём. Скажи ещё спасибо, что сам целым остался. А насчёт ремня, так тебя по военным законам за то, что самовольно ушёл, и верно надо арестовать суток на трое. Хорошо, что ты доброволец и почти что гражданский человек. А имеешь ли ты право после этого форму носить, надо ещё подумать.

Жаль мне его было, но хотелось хорошенечко пробрать, чтобы почувствовал, что виноват.

Ион слёзы рукавом вытирает. Размазал грязь по лицу. А слёзы от моих слов и того больше потекли. Он уже их глотать начал — и сквозь рыдания:

— А значок я им не дал. Я его сорвал, когда меня били. — Сжатым кулачком он ткнул в то место груди, где ещё с утра был значок с Лениным. Разжал пальцы. Значок был на его ладони. — Когда они убежали, я сперва ничего не видел. С закрытыми глазами лежал. Они, может быть, думали, что убили меня. Я до речки дополз и воды попил. И ещё лицо вымыл... Деньги мои, десять лей, украли... Я там не плакал. Я в кустах лежал. До ночи лежал. Как ночь стала, сюда пошёл. По улице не иду. Кругом пошёл... Товарищ капитан. Это не сами они придумали меня бить, я знаю. Это их тот секретарь-собака нанял. Они за деньги, и ещё он их обманул, сказал, что вы враги Румынии... Он фашист. Да, знаю. Он против бедных, секретарь... Меня били за то, что зачем я вам рассказал, что с бедных взять всё хотели... Его надо арестовать, секретаря, и боярского управителя тоже... Дайте мне солдат. Мы их схватим, фашистов, и к вам приведём. Я их найду, только дайте солдат с автоматами.

Выпалив всё это сквозь слёзы, с трудом отыскивая нужные слова, Ион умолк, принявшись вытирать кулаками и без того уже красные глаза.

Я видел, что Фоминых сочувственно смотрел на него. Велел ординарцу смочить водой полотенце и принести, чтобы Ион вытер своё грязное лицо в синяках. Спросил мальчика:

— Это ты от старшины таким красавцем пришёл ко мне?

— Нет, нет! — вытираясь и несколько успокаиваясь, запротестовал Ион. — Я сам к вам сюда. Я к товарищу старшине Грищенко не пошёл. Он рассердится, что я ушёл, ему ничего не сказал. Он меня может за то назад к хозяину отправить... Товарищ капитан, арестуйте вашего врага — секретаря. Все люди будут довольны. Спасибо станут говорить.

Я велел Иону сесть и стал объяснять.

— Не могу я, Ион, твоего вредного секретаря забрать. Никого мы тут не можем арестовывать. Власть тут румынская — цивильная. Погоди немного, придёт время, сам ваш народ до таких доберётся. И ты сам виноват. Знал ведь, что тебе заступничество за бедняков не простят, а пошёл хвастаться, как теперь живёшь. Да ещё в лес пошёл. Ничего. Хватит тебе страдать. У нас так говорят: до свадьбы заживёт. Теперь иди к старшине и уж терпи, раз провинился, что он тебе скажет.

Приказал Фоминых, чтобы он отвёл Иона к нашему фельдшеру: пускай поможет парню. И пусть уж сегодня старшина его не ругает. Ион и сам на своей спине всё понял.

— Спасибо, господин капитан! — проговорил Ион. Вырывался у него иногда этот «господин». — Спасибо, товарищ капитан!.. Я теперь сто лет никуда один не уйду. Может, и товарищ старшина простит. Он добрый, я знаю.

Надевший свою фасонную фуражку с маленьким козырьком Фоминых позвал мальчишку. Тот поклонился. Знал, что без шапки руку к голове не прикладывают. Но поклонился низко, как, видно, учили его кланяться господам. Потом, дойдя уже до двери и осмелев, обернулся и сказал:

— А секретарю ничего не забуду. Убить его, фашиста, поганую свинью, надо!

Двери за Ионом затворились. Обрадованный тем, что мальчик, хоть и избитый, но целый, нашёлся, я намеревался проспать до утра. Но сон не приходил. Глядя в густо синеющий ночным небом юга прямоугольник окна, где светились звёзды, думал я о том, что парни, которые избивали Иона, сами не понимали, что делали. Да и откуда им, науськанным властвующими здесь негодяями, было понять, что бьют они своего товарища, который чутьём маленького батрака понял, что несут его стране советские люди. Как могли это распознать тогда ребята, учившиеся в начальных классах королевской Румынии, где только что стали снимать со стен портреты фашистского диктатора.

С наклеенным под глазом пластырем, в гимнастёрке с уже пришитым воротом, в не по размеру просторной пилотке, утром посадил я Иона на заднее сиденье нашего газика с брезентовым верхом и сказал ему, чтобы не высовывался, пока будем проезжать село. Пусть те, кто с ним расправлялся, останутся в неведении, куда делся избитый ими мальчик.

Ион послушно забился в угол машины. Со стороны заднее сиденье могло показаться пустым. Так я его и вывез на открытую дорогу. Пострадавший заступник бедняков, сидя за моей спиной, сначала молчал, но, когда село уже оставалось позади, вздохнув, сказал:

— А товарищ старшина Грищенко со мной не говорит. Он на меня и смотреть не хочет. Наверное, не будет меня прощать.

— Будет. Простит, — засмеялся шофёр Петя Садовников. — Раз смотреть не хочет, обязательно простит. Я его знаю.

Но это было далеко не последнее приключение с нашим добровольцем.

Конечно, Грищенко сердился на Иона недолго и вскоре простил парнишке его оплошность, хотя тому и пришлось пережить несколько горьких дней, пока старшина не перестал делать вид, будто его и не замечает.

Потом всё наладилось. Мальчишка Ион был выносливый. В нашей части, на добрых хлебах повара Ушакова, которому подросток также приглянулся, заметно окреп. Не сразу бы, может, и мать Иона узнала в нём своего худенького сына, которого вынуждена была отдать в работники богачу. Нечего уж говорить про синяки и шишки, они скоро зажили, чему помогло и щедрое румынское солнце. С утра до заката ласкало оно смуглую кожу Ионова лица под уже успевшей выгореть и новой пилоткой.

Фронт приближался к венгерской границе с Румынией. Пока что мы, сапёры, шли в арьергарде и по нескольку дней задерживались то в малых, то в больших населённых пунктах.

Так и сложилось. Инженерные части временно оказались во фронтовом резерве. Нужно было ждать и готовиться к выполнению новых заданий. Приказ мог прийти в любой час.

Но ещё на родине Иона произошло далёкое от боевых дел, довольно-таки забавное событие. Впрочем, пожалуй, как сказать. Не для всех оно было забавным. Одним из главных героев той памятной истории был всё тот же наш Ион Петреску.

На этот раз располагались мы в небольшом предгорном местечке, неподалёку от города Сибиу. Край красивый — загляденье. Выдалось несколько спокойных погожих дней. Мы готовили к новым дорогам свою передвижную боевую технику. К тому времени гитлеровцы, отчаянно цеплявшиеся за каждый клочок ранее оккупированной ими земли, стянули силы к востоку Венгрии. Нарыв теперь окопов на склонах её земли, укрепив линию обороны, они надеялись хоть тут сдержать натиск войск Красной Армии. Понятно было, что с осатаневшим врагом ещё предстояли нелёгкие бои.

В те дни дивизия, в которую мы входили, стала гвардейской. Гвардейцами сделались и мы. Всем выдали красивые значки, где на знамени было написано: «Гвардия». С тех пор наши офицеры именовались не просто капитан или лейтенант, а гвардии капитан и гвардии лейтенант. И солдаты стали гвардии рядовыми, сержанты — гвардии сержантами. Старшина, конечно же, выхлопотал гвардейский значок и Иону. Тот, к великой своей гордости, прикрепил его рядом со спасённым в драке — ленинским. Не будь он ещё мальчишкой, ничем бы не отличался от других наших солдат. В шутку тут кто-то назвал его гвардии Ионом. Так это к нему с того времени и пристало.

В том румынском местечке всё и произошло.

Через несколько домов по улице от дома, где остановились мы с Фоминых, готовилась свадьба. По всему, свадьбу собирались играть богатую. Приготовления к гулянке были заметны всему селу.

Дня за два до того, как быть бы уже этой свадьбе, утром спозаранку является ко мне Ион. Вид у него какой-то странный. Переминается с ноги на ногу, будто сам не свой.

— Разрешите, — говорит, — товарищ гвардии капитан, обратиться к вам. Большая беда. Вы не думайте, не про вашу часть и не про меня. Чужая беда.

— Что ещё за беда, какое дело, Ион?

— Да вот, товарищ гвардии капитан. Тут одна Мариора до вас, разрешите ей.

— Какая Мариора? Ничего не понимаю.

— Сейчас, товарищ капитан. Одна минута!

Тут он вернулся назад к двери, отворил её и кого-то позвал. С улицы робко входит совсем молоденькая, очень красивая девушка с насмерть перепуганными большими чёрными глазами. Волосы у неё тоже чёрные, блестящие, собраны назад под гребень. Ни с того ни с сего эта девушка вдруг бац передо мной на колени — и в слёзы. А сквозь слёзы что-то говорит и говорит, из чего единственное, что мне понятно: «Капитан, капитан...» Я чуть ли не силой заставил её подняться и спрашиваю Иона:

— Что случилось? О чём она?

Ион, стараясь не сбиваться, стал мне объяснять, что это и есть Мариора — невеста, свадьба которой должна состояться здесь в ближайшие дни. А плачет она потому, что её выдают за кабатчикова сына, которого она совсем не любит и даже ненавидит. Он противный, толстый и старый. Ему уже двадцать пять лет, а ей семнадцать. Она за него выходить не хочет, но родители заставляют силой, потому что кабатчик богатый, у него ещё лавка и мельница. А Мариора любит совсем другого — Тудора, который молодой, красивый и хороший. Он работает в Бухаресте. Уехал отсюда, чтобы заработать денег и тогда посвататься к Мариоре и жениться на ней. Её теперь выдают за другого, чтобы не досталась Тудору. Но тот всё узнал и примчался сюда. Пока что он прячется у товарищей, но сказал, что если Мариору выдадут за того кабатчикова сына, то он, Тудор, или себя убьёт, или Мариориного жениха, или всех троих. Мариора и сама говорит, что без Тудора жить не будет, всё равно утопится.

Едва Ион досказал до конца всю эту историю, как девушка опять бух на колени и тянет ко мне руки, как в старом кино, только со словами:

— Капитан, командате, пофтим, пофтим!..

Значит: «Пожалуйста, пожалуйста, молю!»

Я рассердился, даже прикрикнул на неё и опять поднял на ноги.

— Она вас, товарищ гвардии капитан, называет комендантом и просит за неё заступиться, — торопится объяснить Ион. — Она просит не дать им выдать её за того кабатчикова сына. Она говорит, вас испугаются. Она просит: не велите быть этой свадьбе.

Девушка меж тем продолжала плакать и вытирать глаза платочком с кружевами. Платочек уже весь мокрым стал.

Я говорю Иону:

— Ты ей объясни. Я тут сделать ничего не могу. Ничем им помочь не способен. Мы власть временная, военная и в дела населения получили приказ не вмешиваться. Тем более устанавливать тут свои законы. У нас дома никто никого выдавать замуж насильно не имеет права. Тут другое — их порядки. Ну, а если она за сына кабатчика не хочет выходить, то пусть попросит заступиться за неё примаря или священника, я уж не знаю кого.

Ион покивал головой и снова своё:

— Она всех просила, товарищ гвардии капитан. И жандарма тоже. Ни один за неё не заступается. У кабатчика денег много. Над ней все смеются, говорят: «Что ещё тебе надо? У твоего отца ничего нет, радуйся, глупая, богатой будешь...» Только вы и можете заступиться. Мы сюда садом пришли. Никто не видел.

Девушка платок к губам приложила и, сдерживая рыдания, умоляюще на меня продолжает глядеть. Догадалась, о чём идёт речь. Ну, просто беда.

Я тяжело вздохнул.

— Нет, нет, Ион. Как бы я ни хотел им помочь, не имею на то права. Гражданское это дело, цивильное, как они говорят.

— Так она же не понимает. Она думает, вы всё можете.

— Нет, не могу, — развожу руками. — Жаль мне очень её с любимым, но я бессилен. Ничего не могу.

Тут Ион, хотя были мы в доме одни, перешёл на таинственный шёпот:

— А вдруг они, товарищ гвардии капитан, убегут с Тудором подальше, в Бухарест, и женятся там? Потом уж никто ничего не сможет сделать.

— Что же, это уж их дело, — пожал я плечами. — Решатся бежать — значит, убегут.

Но Ион не отступает.

— Так им надо до поезда только убежать, чтобы не поймали. Или, если Тудора найдут, до смерти забьют, а Мариору всё равно за того противного выдадут. Живо поженят. Поп заодно с богатыми.

— Тогда не знаю, что им и делать.

Но участливый мальчишка не хотел сдаваться.

— Товарищ гвардии капитан, — заговорщически продолжал он. — А если их на машине до поезда? Там сядут и уедут. До поезда их никто не догонит. Тут же машин нет, только лошади.

— Да ты что, Ион? Как же это так, на нашей машине?! Что люди здешние скажут? Откуда взялось этакое самоуправство у советского командира? Почему он в цивильные дела вмешивается, свадьбы расстраивает? Большой шум будет. Дойдёт до генерала, он нам такого задаст! Ты ещё его не знаешь.

Но Ион не останавливается.

— Так мы же тихонько. Вы будто, капитан, ничего и не знали. Я уже с Петей, товарищем ефрейтором Садовниковым... Он сказал, если капитан позволит машину... Мы, как темно будет, уедем подальше, до лесочка. В лесочке до ночи и будем ждать. Мариора из дому убежит, когда уже все спать лягут. Она сумеет. Никто и не увидит. А Тудор — он тоже станет её в лесочке ждать. Мы их до поезда увезём, а сами поскорее на машине сюда, к нашим солдатам. А вы себе спите, ничего не знаете. Машину у вас никто и не спрашивал. Товарищ ефрейтор мало ли куда ездил.

Ну, думаю, хитрец. Понял я: всё это у него было заранее придумано и Мариору он сюда притащил, чтобы меня разжалобить.

Смотрю. Девушка притихла. Плакать перестала, сцепила руки как в молитве, а глазами, ещё блестящими от слёз, то на меня, то на Иона. Ах, пройдоха! Понимал же он: не могу я приказать отменить свадьбу, вот и решил организовать побег молодых.

В трудное я попал положение. С одной стороны, вмешиваться в гражданские дела никак не наша забота. Ну, а если посмотреть по-человечески... Можно ли было равнодушно пройти мимо такого случая?! Ведь в Румынии, думал я про себя, если всё пойдёт нормальным образом, старые порядки сгинут в прошлое. Настанет иное время, а для красавицы Мариоры счастье будет потерянным навсегда. Чем тогда она вспомнит советского капитана, который прошёл мимо её горькой судьбы? Возможно, сумей мы сейчас помешать совершиться насилию над девичьей волей, молодая пара потом обретёт свою счастливую жизнь в новой Румынии. Выходило, так или иначе, а помочь им следовало.

Взвесил я всё это и решил: была не была. Говорю Иону:

— Ладно, шельмец. Делайте с Садовниковым как знаете. Я тут будто ни при чём. Ничего не слышал. И Мариоре скажи, чтобы не проболталась кому, иначе всё погубит.

Ион даже засиял от радости. Замахал руками: дескать, я могу быть совершенно спокойным. Всё они сделают как надо. Торопливо переводит девушке наш разговор. У неё глаза мгновенно высохли и на щеках выступил румянец. Она было опять собралась кинуться на колени, теперь уже в знак благодарности, но тут уж Ион не дал ей того сделать и поскорее увёл с собой.

Всё у него было, видимо, рассчитано. И то, что хозяева нашего дома были в этот час в поле, и что маленькие их дети наверху ещё спали. Никто не должен был видеть того, что Мариора сюда приходила.

В ту же ночь затея его была исполнена. И надо сказать, сделано было всё ловко. Сквозь сон слышал я, как зафырчал наш легковой газик. Звук его мотора скоро растаял в дали посёлка. Утром пришёл один из участников ночного приключения, ефрейтор Садовников, и рапортует:

— Так что, товарищ гвардии капитан, особое задание по вашему приказу выполнено.

Я покачал головой.

— Что ещё за задание? Никаких приказов я тебе, помнится, вчера на ночь глядя не давал.

— Точно, — озорно соглашается он. — Никакого приказа не было. Сплошное самовольство. — А сам глазами смеётся.

— Ну так что, в порядке всё? — однако же не выдержал я.

— В полном порядке, — уже по-простому рассказывает мне бравый шофёр. — Полетели голубки... Подъехали мы, а тут как раз поезд. Ну, они сели и укатили. А сказать вам, парень ничего такого особого. Тоже чернявенький, небольшого росточка, но хваткий. Они, как встретились, сразу друг к другу, будто десять лет не видались. Выходит — любовь. Я про такую раньше только в книгах читал. Думал, на самом деле и не бывает. Получается, что есть. Как вы думаете, товарищ гвардии капитан, есть она, любовь?

— Сам же говоришь, видел. Значит, есть.

— Да, приходится верить, — согласился мой верный водитель. — А того пузатого, кабатчика, мне Ваня показывал. Нет, не в пару он ей.

— Ладно, — остановил я его. — Сделали — и помалкивай. А где же этот гвардии Ион? Его-то хоть никто не видел?

— Всё было в ажуре, товарищ капитан. Ехали — ни одного огонька в домах не светилось. Я пулей село проскочил и фар не зажигал. Иону сказал на пол машины садиться, чтоб и головешка его ни-ни...

Велел я его позвать. Мальчишка, видно, того только и дожидался, сразу влетел. Счастливый, щёки горят. Был безмерно доволен, что помог молодой паре бежать. Ему же кроме доброго дела всё это ещё и очень интересно было. Ну и благородный поступок.

Но я сказал:

— Ты вот что, друг. Теперь из расположения никуда. Чтобы до самого отъезда нашего отсюда быть на глазах старшины. Потому, как узнают, кто всему этому изобретатель, тебя не то что побьют — убьют без сожаления.

— Что вы, товарищ гвардии капитан! Я только сейчас от старшины и опять буду к нему... Одного шага не стану делать от ваших военных.

Предостережение, между прочим, было не зряшным. С утра в местечке началась паника. Бегали со двора на двор, громко переговаривались и размахивали руками женщины. Одна с другой сходились и секретничали молодые девушки. Собрав несколько односельчан, что-то кричал возле своего дома кабатчик.

Его толстый сын посадил приятеля в коляску с пароконной упряжью и куда-то с ним умчался. Вернулись они к вечеру, так же только вдвоём. Крепко, видно, выпившие. Пролетели мимо окон нашего штаба. Непонятно было, не то пели, не то просто орали и нещадно нахлёстывали взмыленных лошадей.

Вскоре после этой истории покидали мы уже обжитый посёлок. К тому времени о несостоявшейся свадьбе, кому на счастье, кому на беду, и разговоры затихли. Красавица Мариора исчезла в неизвестном направлении. Конечно, все понимали, что тут всё дело в Тудоре, но, где теперь молодые, пока не знали и её отец с матерью. Не видно было, чтобы и почтальон носил им письма. Сын кабатчика, немало попив, шумно кому-то погрозившись, уехал. Понемногу стихло всё. К великому моему удовольствию, нас в содействии побегу, кажется, никто не подозревал.

И всё же, когда, покидая местечко, чтобы уже никогда сюда не возвращаться, мы проезжали по главной его улице,

Ион попросился ко мне в машину, на секретное место. Наверно, побаивался, не догадывается ли кто-либо о его участии в расстройстве свадьбы...

Наступила последняя военная осень. Она застала нас на восточном краю венгерской земли. Наш доброволец перешёл границу юным бойцом Красной Армии. Да собственно, границы в те дни никакой и не было. Она стала полосой фронта.

В Венгрии безраздельно хозяйничали фашисты. Их командование изо всех сил стремилось сдерживать продвижение наших войск. За Венгрией начиналась Чехословакия, которую Гитлер присоединил к фашистскому рейху, как тогда называлось немецкое государство.

На оккупированной захватчиками венгерской земле развернулись новые сражения. Тяжёлой оказалась участь местного населения.

Тыла в Венгрии не было. Некуда было укрыться от войны и женщинам с малыми детьми.

Здесь, в боевой осенней обстановке, Ион Петреску нежданно проявил себя, можно сказать, настоящим солдатом-фронтовиком.

В один из дней, когда бои передовых частей уже шли в отдалении от румыно-венгерской границы, пришёл нам приказ: навести переправу для переброски артиллерийской части, которая ударит по флангу закрепившегося неподалёку врага. Артиллерия со своими полевыми орудиями должна была перебраться скрытно, чтобы оказаться там, где её гитлеровские генералы никак не ждали. Моста здесь не было, а реку, хотя и невеликую, вброд с пушками не перейдёшь.

В этих местах наши войска на западный берег не выходили. По сведениям армейской разведки, у противника вблизи ни артиллерии, ни танков не наблюдалось. Точка для переправы была выбрана штабом. Нам приказывалось произвести инженерную разведку местности и, кроме того, убедиться в том, что на другом берегу нет сил врага, которые могли бы помешать успеху задуманной операции. Назавтра, лишь стемнеет, следовало приступить к сооружению наплавного моста. К утру в рассветном тумане артиллерия, перейдя на западный берег, должна была приблизиться на расстояние выстрела и открыть огонь по вражеской линии укреплений.

В инженерную разведку мы назначили бывалого сапёрного лейтенанта Сердюка. И тут мне пришла в голову мысль: а не использовать ли к тому же в роли разведчика нашего сообразительного Иона? Ведь одетый деревенским мальчишкой, он мог бы обойти ближайшие хутора и посмотреть, что за силы противника стоят вблизи от переправы. Наши военные разведчики могли действовать только ночью, а Ион — и в самое светлое время. Ну, вышло бы у него. Вот бы здорово было!

Разумеется, посылать в разведку румынского мальчишку было риском, хотя в верности юного батрака Иона Петреску я не сомневался.

Так-то это было так, но всё-таки... А ну гитлеровцы заподозрят в разгуливающем по прифронтовой полосе пареньке неладное. Кто знает, сумеет ли Ион выбраться из трудного положения. Охватывали меня сомнения. Не наделать бы мне своей выдумкой беды!

Я вызвал мальчика и всерьёз, как со взрослым, с ним поговорил. Спросил, согласен ли он, не боится ли и сумеет ли выполнить столь нелёгкое задание.

У Иона даже вспыхнули уши — так он, видно, внутренне запротестовал. Как это я могу о нём думать, что он испугается? Он неподдельно обрадовался, что заслужил доверие командира. Встал передо мной, как настоящий разведчик. Сказал, что всё увидит и разузнает самым лучшим образом и что никто про него ничего настоящего не поймёт. Будет ходить от двора к двору, как батрачонок, который ищет работы. Тут, у границы, многие знают румынский и ему не удивятся.

Ну, а если и в самом деле кому-нибудь потребуется батрак, во что трудно верить, тогда он не сойдётся в цене и уйдёт дальше.

Пока я предупреждал Иона об опасностях, которые ему могут угрожать, и объяснял, как быть, если ему не повезёт, он понятливо кивал головой и, глядя на меня своими внимательными глазами-угольками, повторял:

— Да, товарищ гвардии капитан!.. Да, капитан. Да, да!

— Ну, так, — закончил я инструктаж. — А теперь нужно найти тебе одежду, и победнее, чтобы ни у кого и мысли не явилось, кто ты на самом деле.

Ион неожиданно засмеялся.

— Можно, я сейчас, товарищ капитан?

И, не успев дождаться моего разрешения, сорвался с места, выскочил на улицу.

Минут через десять он уже опять был здесь с каким-то узлом, завязанным в старый платок, что ли. За Ионом тут же явился недоумевающий Грищенко, которому тот, в чём дело, не объяснил.

— Позвольте мне туда, товарищ капитан, — кивнул мальчик на вход в соседнюю комнату.

— Иди, если надо.

Как только дверь за Ионом затворилась, старшина с удивлением и некоторой опаской спросил:

— Что это с ним? Як свихнувшийся, прибёг. Узял всё своё барахло — и опять до вас.

— Какое барахло?

— Та ж свою одежонку неладную... Я ж ему давно сказав: выкини ты сю рвань. А вин — не. Подальше её от меня заховал. Он, товарищ гвардии капитан, в страхе, что если мы его отправим до дому, то и обмундирование назад заберём. В чём тогда, думает, домой пойдёт, чи голый?

— Ах вот оно что.

Про себя я подумал, что жизнь научила маленького батрака не очень-то верить людям и на всякий случай быть себе на уме.

Не прошло, наверное, и десятка минут — в комнате, будто в сказке, стоял тот самый бедный подросток — Гекльберри Финн, каким мы его увидели летом. В старой соломенной шляпе, в прохудившейся, неумело зашитой рубахе и в тех же, ни длинных, ни коротких, штанах и с босыми ногами.

Вид у него для разведки был лучше не надо. Но ведь хоть и тёплая, но уже осень, а он босой. Но Ион сказал, что он всегда до самой зимы ходил босиком и это ему ничего. Было и другое. Шляпа теперь уже прикрывала не грязные, давно не стриженные волосы, да и лицом он сейчас был мало похож на голодающего мальчика. Но ведь прежним, невзрачным и худым, знали мы его. С чего другим представлять его таким, каким он был раньше.

— Ну, а если спросят, откуда тут взялся, что станешь отвечать?

— Буду, — сказал он, улыбаясь, — буду говорить, от красных казаков ушёл. Боюсь их. Хозяин мой, скажу, убежал в Бухарест. Меня с собой не взял, бросил. Вот и хожу.

— Вид у тебя, понимаешь, сытенький.

— Буду сказать, что, как боярин убежал, мы, батраки, без него ели что хотели, и сало ели.

— Вин башковитый, — одобрил сообразительность воспитанника старшина. — Найде шо казать.

Тут явился лейтенант Сердюк. Старшину мы отпустили с обмундированием Иона, которое Грищенко унёс от лишних глаз завёрнутым в тот же платок. Втроём мы склонились над картой местности. Старались, чтобы Иону тоже всё стало понятным. Установили, где он переберётся через реку. Показали, какие нужно посетить хутора и когда возвратиться туда, где будет ожидать Сердюк. Никакого и подобия часов у Иона не могло быть. Догадываться о времени он должен был по солнцу.

Наше совещание происходило ранним утром. Вскоре оба разведчика покинули расположение части. Ион ушёл из деревни садами, так, чтобы его и в старом наряде не увидел никто. Сердюк отправился минут на двадцать позже. Встретиться они договорились поблизости к излучине реки, где намечалась переправа. Оттуда уже Иону предстояло пробраться на территорию, контролируемую противником.

Нам оставалось ждать разведчиков и готовиться к выполнению боевого приказа.

Была уже ночь, когда в часть в одиночестве вернулся Сердюк. Встревоженный, он доложил, что в установленном месте Иона не дождался и с наступлением темноты, хотя тот обещал вернуться с заходом солнца. Результаты инженерной разведки нам необходимо было знать до ночи. Прождав мальчика лишние часа полтора, лейтенант принял решение возвращаться в часть.

Инженерная разведка была благоприятной, если не считать того, что поблизости леса с деревьями, годными для изготовления плотов, не росло. Их нужно было откуда-то привезти.

Я поблагодарил Сердюка и сказал, что он поступил правильно. Не приди он к ночи, дело могло обернуться невыполнением приказа. Теперь я велел лейтенанту идти отдыхать. Но он сразу не ушёл, задержался, всё недоумевая, куда мог задеваться Ваня. В своей засаде Сердюк ничего настораживающего с той стороны берега не слышал.

Я терялся в беспокойных догадках. Где же был наш юный разведчик? Неужели его постигла беда?

Ругая себя за опрометчиво принятое решение — послать во вражеский тыл мальчика, я лежал на койке не в силах заснуть и завидовал тому, что мой ординарец ефрейтор Фоминых давно спит.

Сибирский парень по происхождению, несколько медлительный, но настойчивый и старательный, когда это требовалось, Коля Фоминых обладал удивительным свойством засыпать в любую минуту, где только предоставлялась для него возможность. Спать ему не мешали ни разрывы снарядов артиллерии, ни пулемётные очереди, ни громыхание идущих мимо танков.

Бывало, ещё на земле Украины останавливались мы в хатах-мазанках. Фоминых забирался на печку или устраивался на лежанке возле неё — любил тёплые места. Лишь придёт время сна, сразу же как моторчик включит. Минута — и уже похрапывает. Случалось, ночью принесут приказ. Приедет кто-нибудь или срочный вызов в штаб дивизии. Постучит ли посыльный в окно, я мгновенно просыпаюсь, а Фоминых ничего не слышит, свистит себе носом. Я ему:

— Фоминых!

Тот же храп.

— Фоминых, стучат, не слышишь?

По-прежнему никакого впечатления.

Тут уж я разозлюсь:

— Фоминых, чтоб тебя!.. так-то и так-то... Проснешься ты наконец?!

На это сразу:

— А?!

Только тогда и просыпался.

И тут. Лежу в темноте. Предаюсь своим невесёлым мыслям. Фоминых спит за затворенной дверью. Храп его не слышен. И вдруг у меня запищал полевой телефон. Не успел я ещё до него и добраться, как из двери Фоминых. Выскочил голый, только в трусах, и сразу к аппарату.

— Есть! Сейчас будет говорить.

И ко мне с трубкой:

— Дежурный по части, товарищ капитан.

Беру трубку.

— Слушаю.

— Товарищ капитан, разрешите доложить, — весёлым голосом говорит дежурный. — Петреску прибыл в расположение.

Что рассказывать, как я обрадовался!

— Отлично! — кричу. — Давайте его ко мне.

Положил трубку. Смотрю, Фоминых не ушёл. Стоит, смотрит на меня, и сна в глазах не видать.

— Товарищ капитан, не Ваня вернулся?

— Он, — киваю. — Прибыл. А ты что, неужели не спал?

Ефрейтор пожал загорелыми плечами — и с обидой в голосе:

— Как же я мог, товарищ гвардии капитан, спать, когда не знаем, что там с ним, с парнем? Что я, куркуль какой-нибудь?!

— Да ты ж, — говорю, — спать умеешь, что бы ни было.

А сам подумал: ну уж если Фоминых не мог спать, беспокоился за Иона, значит, крепко полюбился нашим румынский мальчишка.

Заспешили мы с ординарцем одеваться. Нужно было встретить разведчика по форме. Вскоре приходит Ион с лейтенантом. Сердюка дежурный поднял первого. Тот сразу же прибежал в штаб. С разведчиками явился и успевший подняться старшина. Впрочем, навряд ли он и спал. Наверное, беспокоился и переживал за своего парня: что там с ним, где он?

Ион был одет всё в тот же, теперь будто театральный, наряд. Вошёл, вытянулся передо мной, и, вижу, мальчишка растерялся. Не знает, можно ли прикладывать руку к шляпе. Но всё же решился. Козырнул и по-военному докладывает:

— Ион Петреску, товарищ гвардии капитан, из разведки с того берега, где противники, прибыл!

Набрался он, гляжу я, у старшины кое-каких строевых навыков и стал тому подражать.

Я тоже встал, руки по швам. По-уставному принимаю его доклад, потом говорю:

— Ну, хорошо. И будет тебе. Снимай своё сомбреро. Рассказывай: куда подевался, что там высмотрел? Есть, наверное, хочешь, голодный?

Ион быстрым взглядом окинул нас, кивнул. Я велел Фоминых принести что у нас найдётся съестного. Ведь была ночь. К Ушакову не побежишь.

— Где же был-то, отчего к лейтенанту вовремя не прибыл?

Не терпелось мне узнать, что с ним приключилось.

Юный разведчик торопливо говорит:

— Нельзя было. Там мадьярские патрули. Они недалеко от речки, в лесочке. Туда я прошёл. Назад никак... Они бы выстрелили, убили меня. Ничего бы вам не узнать.

Фоминых принёс молока и хлеба. Нарезал баночной колбасы. У Иона, можно сказать, слюнки текли, но он к еде не прикасался. Сперва хотел доложить, чего дознался на том берегу.

Сказал ему, чтобы ел. Лейтенант меж тем разложил карту. Ион, уплетая хлеб и колбасу, которые запивал молоком, рассказывал о том, что близко от берега солдат не видать. Подальше венгерские патрули. Они в неглубоких окопчиках. Некоторые с ручными пулемётами. Но тут, если изловчиться, через лесочек можно между ними пройти, что ему и удалось. Дальше, в хуторах, также стоят мадьяры.

— Покажи, в каких именно, — просим мы Иона, желая отметить на карте. Стараясь, чтобы он и сам сумел в ней разобраться.

Ион морщил лоб, смотрел на карту, но угадать на ней, где именно находятся венгерские солдаты, затруднялся. Тут на разлинованный на квадраты лист с витками линий рельефа местности упал кусочек хлеба с колбасой. Неопытный оперативник замер, не проглотив еду. Испугался, что он испортил карту. Потом сказал:

— Дайте мне лучше бумагу. Я сам буду нарисовать, где там что.

Положили перед ним чистый лист и карандаш. Ион еду отодвинул и принялся не очень умело, но понятно отмечать виденное. Нарисовал две дороги, домики с деревьями. Это были хутора, где, по его словам, крестьян почти не оставалось. Потом ещё нарисовал церквушку с колокольней и на ней офицерика с биноклем. Значит, там был наблюдательный пункт. Но Ион так думал, что здесь наступления наших войск не ждут и вообще, даже наоборот, надеются тут остаться, пока Красная Армия их не обойдёт и они попадут в плен. Он полагал, что мадьярские солдаты и сами бы сдались русским, но дальше хуторов линия обороны гитлеровцев. Если бы только венгры попытались сдаваться, немцы сразу бы расстреляли их сзади из своих пушек. Хотя самих немцев близко нет. Они только приезжают на размалёванных пятнами машинах и поскорей уезжают назад.

Тут Ион почти совсем по-детски нарисовал машину с маскировочным камуфляжем, в каких ездят по фронту гитлеровские офицеры.

— Они, наверное, требуют, — утверждал Ион, — чтобы мадьяры следили, нет ли чего-нибудь нового на нашей стороне, и сразу бы докладывали.

От хуторов в сторону немецкой обороны протянуты телефонные провода. Это он видел. Мадьяры немцев боятся. Если бы его увидели переходящим к нам, наверное, схватили бы и отправили к немцам. Вот он и ждал ночи, чтобы перебраться сюда в темноте. Дорогу назад он помнил. Сказал, что всегда хорошо запоминал дороги.

Мы, кто тут были, переглянулись между собой. Нельзя было не порадоваться за неглупого мальчишку и не одобрить его осторожных действий. Было видно, старшина прямо сиял, довольный сообразительностью своего воспитанника.

Я обнял парнишку за плечи.

— Молодец, гвардии Ион. Сослужил ты хорошую службу. Теперь иди спать и снимай маскарад. Думаю, больше тебе уже этот наряд не понадобится. О доме не беспокойся. Вернёшься туда прилично одетым.

Старшина, довольный, рассмеялся.

— Мы, товарищ гвардии капитан, з утра усему этому сделаем автодефе.

— Какое автодефе, Грищенко, откуда ты взял?

— А это Ваня говорил. Он такую книгу про давнишнюю Испанию читал. Там всё сжигали, и людей тоже. «Автодефе» называлось.

— Ах, вот в чём дело! Аутодафе. Ну, жгите. Нечего с собой таскать такое тряпьё.

Любопытный всё-таки был парень Ион. Оказалось, увлекался историческими книгами. Где только он их находил. Подумать, и старшину нашего просвещал. Не только, значит, они в свободные часы пели украинские песни, на которые Грищенко у нас был мастак. Пели, надо сказать, красиво, на два голоса. Кто мимо шёл, останавливался и слушал. Да, приобрёл себе старшина под конец войны доброго друга. Ничего, что лет на десяток младше себя.

С добытыми Ионом сведениями, которые мы с Сердюком перенесли на карту, как и данные инженерной разведки, ранним утром поехал я в штаб дивизии. Там остались довольны тем, что подтвердилось известное раньше. Удивлялись, как это всё удалось узнать с надёжной точностью. Меня так и подмывало рассказать, какой знатный разведчик действовал от нашей части на вражеской территории, но я промолчал. Боялся, как бы не влетело за то, что мы не только взяли к себе румынского мальчика, а ещё и рисковали им. Могло так обернуться: мне бы немедленно приказали отправить его домой.

Был повторен приказ готовить переправу. Ночью на рубеж реки ожидалась артиллерия.

И работа закипела. С возможной предосторожностью, чтобы не вызвать внимание противника, был подвезён в лесок материал — брёвна для сколачивания плотов. Нашлись они километров за пять, в тылу. И всё же к вечеру, когда солнце багряным шаром закатывалось за горизонт ещё занятой врагом земли, брёвнышек в лесок было завезено столько, что на переправу их, по нашему подсчёту, хватало с излишком. Лишь только вслед за короткими летними сумерками спустилась ночь, принялись трудиться сапёры. Наплавной мост был не очень большим и особой трудности для нас не представлял. Работа шла споро. Бывалые солдаты старались опередить время, отпущенное на выполнение приказа.

В те же часы примерно в километре от строительства переправы сосредоточивались части, которые, форсировав реку, с утра должны были оказаться на западном берегу и вступить в бой. И хотя ночь выдалась такой, что и в трёх метрах едва можно было что-то рассмотреть, артиллеристы укрывались в лесу, скорее похожем тут на разросшийся кустарник. Освети его гитлеровцы, они бы не увидели ни солдат, ни орудий.

Но как ни старались сапёры-плотники работать тише тихого, а без пилы и топора никак не обойтись. Часа через полтора после того, как ожил берег, вражеские патрули, видно услышав шум плотничьих работ и голоса людей — ночью ведь всё слышится далеко, — заподозрили неладное и открыли огонь из миномётов.

Конечно, понять, что тут делается, и определить место переправы они в кромешной тьме не могли и обстрел вели бесприцельный, стреляя куда попадёт. Мины взрывались в стороне от спешивших с работой сапёров. Зловещее хлопанье в воздухе слышалось над головами, а затем поодаль над землёй вспыхивал оранжевый кустик взрыва. Но ко всему привыкшие за долгий военный путь фронтовики продолжали своё дело так, будто обстрел им ничем не угрожал.

Обнаружить нас врагу, сколько бы он ни посылал мин, не удалось, и потери в ту ночь во взводах были незначительны. Несколько человек всё же ранило, и одного убила на месте настигшая его мина. В подобной операции, в непосредственной близости к врагу, это называлось малой потерей. Но что значит «малой»? Ведь и один погибший в бою солдат вызывал нестерпимую горечь в сердцах сражавшихся рядом товарищей. А тут ещё к тому же война к концу. Может быть, именно в день гибели солдата получила его семья в далёком российском тылу письмо, в котором он сообщал, что, освободив всю Советскую Родину, гоним теперь мы врага на запад к Берлину и, наверно, уже недалёк день окончательной победы над Гитлером и выйдет время возвращаться домой.

Но на то она и война, что несёт горе, ждёшь ты его или нет. И любой командир, как бы он ни старался, не в силах уберечь всех своих бойцов от пули или осколков снаряда. Да и о себе никто наперёд ничего не может знать.

В эту одну из последних боевых для наших сапёров ночей на уже догоравшей войне Ион упросил меня не оставлять его в расположении части. Старшина, как ему и полагалось, хлопотал по хозяйству. На берегу его делом было вовремя подвезти еду солдатам или доставить что-либо необходимое для строительства. Грищенко надеялся, что Ион будет тут, при нём. Но мальчишке хотелось иного, и он того добился. Петреску заделался моим связным. Не обращая внимания на обстрел, бесстрашно носился, куда его посылали. Переправа на случай неудачи в одном месте готовилась и в другом, невдалеке. Ион успевал там и здесь. Он передавал приказы и доставлял донесения от командиров взводов. Умудрялся помогать ещё и прибывшему сюда среди ночи с кашей повару Ушакову. Внезапно на время исчезал с моих глаз, и тут я узнавал, что он действовал заодно с сапёрами: подносил им скобы и проволоку, подавал инструменты. Потом оказывал помощь раненому, на десяток минут становясь кем-то вроде ассистента фельдшера, когда тот делал перевязку.

Наплавной мост был закончен часа за полтора до рассвета. Опробуя надёжность его, по качающимся под тяжестью машины плотам проехала наша полуторка с грузом. Шофёр, как и обычно делали в такие минуты, держал дверцу кабины незапертой. Но когда грузовик возвращался с того берега, на подножке с левой стороны кабины я с возмущением увидел Иона. Хотел было как следует отругать его за такую вольность. Но ведь стало понятным, парень так радовался, что проехал по плавучему мосту первым, что и мне оставалось лишь сердито покачать головой. К тому же противник, кто его знает почему, к утру перестал бить по переправе, перенеся огонь на другую, дальнюю от нас, цель. Раненых у нас не прибавлялось. Невредимым остался и молодой фронтовик Ион Петреску.

Утром на окраине румынского села хоронили мы погибшего товарища. Могилу вырыли при въезде, вблизи чугунного креста с распятием — памятника румынским солдатам этих мест, убитым в прошлую мировую войну. Так было бы легче отыскать потом могилу нашего сапёра, если кому-то позже пришлось бы это сделать.

На чужой, далёкой от родного дома земле поднялась ещё одна красная деревянная пирамидка со звёздочкой из жести с золотым покрытием.

Пока говорил короткую речь заместитель командира политчасти, пока, отдавая бойцу воинскую честь, палили в воздух салют из карабинов, Ион стоял на гребне вырытой земли и плакал, вытирая слёзы верхом снятой с головы пилотки. Это были вторые его слёзы, которые я видел за время, пока он у нас находился. Теперь Ион плакал горше, чем когда его избили за заступничество за бедных. Тогда он лил слёзы по-мальчишески обиженно, больше от того, что ему порвали гимнастёрку и отобрали у него пилотку со звёздочкой. Нынешние слёзы были слезами мужчины — маленького бойца.

А со стороны запада, как бы вторя негромкому нашему печальному салюту, гремела канонада переправившихся на правый берег артиллеристов. На нашем участке фронта началось наступление.

К вечеру пришло известие — задуманная командованием операция удалась на славу. Удар орудий по флангу врага застал его врасплох. Огрызаясь, как только могли, гитлеровцы отступали всё дальше и дальше. В предзакатный красный час конвоиры провели через село группу пленных солдат-мадьяр. Боязливо озираясь, пленные устало волокли ноги в тяжёлых разношенных ботинках. Одетые в запылённые рыже-зелёные куртки, в суконных шапках, выдававшихся передним острым углом и вверх и вперёд, они чем-то были похожи на старинных скоморохов, на колпаках которых не хватало только по бубенчику.

В штабе дивизии были довольны действиями сапёров. Генерал объявил нам благодарность и велел представить к награде особо отличившихся. Как я жалел, что не имел права среди них назвать Иона Петреску. Ведь и по списку у нас такого не числилось, а наградить его, честное слово, было за что.

На другой день мы двигались дальше, оставляя ещё один временный «дом». Ведь на войне, хоть и на сутки остановишься на месте, свою землянку или какой-нибудь подвал обрушившегося здания считаешь своим домом.

Мы уходили дальше на запад, оставляя наспех сколоченную пирамидку над могилой солдата и память о скромном боевом сапёрном подвиге, каких было немало на долгом пути сражений со злым и упорным врагом.

Война ещё шла.

Часть наша остановилась на Дунае, юго-западнее венгерской столицы, а битва за Будапешт, в котором гитлеровцы обрекли на голод и мучение миллионное население города, продолжалась.

На Дунае наступила короткая малоснежная зима. В чёрное зеркало его вод гляделись побелевший от снега высокий берег и громада огромного собора, странно возвышавшегося над маленьким старинным городом Эстергомом. Движения судов по Дунаю не было. По сторонам его короткими глухими очередями постреливали пулемёты.

Новый год мы встречали в местечке Каталин, на территории возвращённой чехам земли, несколько лет назад отторгнутой у них Гитлером. К тому времени Ион щеголял в подогнанной ему по росту шинели и шапке из голубоватой цигейки с утопленной в мех звёздочкой.

Время на войне кажется долгим. Думалось, румынский парнишка с нами уже давным-давно. Впрочем, все будто уже и позабыли, что Ион был румыном. К нему за прожитые вместе месяцы так привыкли, что солдаты и офицеры стали считать его совсем своим. К концу войны во многих армейских частях заимелись такие мальчишки-фронтовики, называемые сыновьями полков. Ну и у нас был подросток, общий солдатский сын, хотя и не советского происхождения. По-русски за прожитые месяцы Ион стал говорить гораздо бойчее. Почти пропал его мягкий румынский акцент. Научился он по-нашему хорошо читать и писать. И тут он оказался способным парнишкой.

Румыния осталась позади. Венгры разговаривали на своём, нисколько не похожем на любой другой, языке. Правда, многие понимали по-немецки. Словом, спасительным переводчиком, каким мы знали Иона Петреску у него на родине, он больше не был.

Но Ион тем не огорчался. Мальчишке нравилось, что местное население принимало его за русского. Женщины удивлялись, откуда такой молодой солдатик, и спрашивали у старшины, не его ли это сын.

Однажды Ион попросил меня:

— Товарищ гвардии капитан, вы не говорите им, что я румынский. Пусть все думают, что я советский. Можно так?

Я согласился. Что же, если это ему доставляло удовольствие. Позже узнал, что о том же он просил и лейтенанта Сердюка, и других офицеров. О старшине Грищенко нечего и рассказывать, тут у них была полная договорённость.

Но ещё до начала зимы произошёл у нас с Ионом любопытный факт. Случилось это в октябре, в дни фронтового затишья. В часть к нам собрался прибыть командир дивизии. Генералу вздумалось лично вручить ордена и медали тем из сапёров, которые отличились под Яссами и в других наступательных боях.

Построение к командирскому приезду было назначено на двенадцать часов. До того я приказал всем привести себя в лучший вид. Отделенным сержантам лично оглядеть каждого солдата. Ведь среди них были люди аккуратные, даже чистюли, держащие себя достойно бойца, но встречались и такие, что могли по двое-трое суток ходить небритыми и носить подворотничок, который уже сделался чуть ли не чёрным от грязи.

День, к общей радости, выдался тёплый, какие у нас в Ленинграде не часты и в августе. Можно было построить солдат в летней форме, чтобы на виду гляделись гвардейские значки, ордена и медали или нашивки перенесённых ранений.

С утра по селу из дома в дом бегали военные с утюгами, сапожными щётками или баночками ваксы в руках. Фронтовики наводили гладь и блеск на своё бывалое в походах обмундирование. Те, что половчее, под шумок выпросили у прижимистого старшины и новые гимнастёрки.

Известный хитрец-мудрец — повар Ушаков готовил праздничный обед и колдовал над какими-то особенными закусками, чтобы удивить генерала, которого я задумал пригласить к себе на стакан вина, посидеть с нашими офицерами.

Кто служил в армии, знает: приезд в часть высокого командира — дело нешуточное. Он мог захотеть посмотреть, в какой обстановке отдыхают солдаты. Надумает, попробует щей из котла или расспросит кого-нибудь из рядовых, как ему живётся-можется. Хотя я и доверял своим офицерам и младшим командирам, а всё же свой глаз был повсюду нужен. Кому хочется получить нагоняй от начальства, да ещё в этакий день. Генералы на похвалу не щедры. Находилось о чём побеспокоиться и что проверить.

Кто в те хлопотливые часы совершенно выпал из круга моего внимания, так это Ион. Было не до него. Да и сам он, наверное, понимал и на виду не болтался.

К приезду командира дивизии решили починить ветхий мост через речку-канаву по пути к нам. Повезло местным жителям. Не жди мы генерала, вряд ли стали бы наново перебирать настил старого моста. На то попросту не нашлось бы времени.

Полувзвод с сержантом во главе вернулся в село часам к одиннадцати, доложив, что мост теперь выглядит картинкой. Я думал, наш юный сапёр ходил с солдатами на ремонт моста, но среди возвратившихся в село его не было. Ну, значит, решил я, теперь помогает кому-то другому. Скорее всего старшине, с которым вообще бывал почти неразлучен.

Генерал прибыл в назначенный час. Солдаты уже стояли в парадном строю. Как только комдив вышел из машины и направился к нам, я поспешил ему навстречу, доложив, что часть для вручения наград построена. Командир дивизии поздоровался с солдатами и, услышав бравое ответное приветствие, остался ими доволен. Понятно, сапёры хотели не подкачать. Люди они были служивые и солдатское дело знали.

Потом началось награждение. Лейтенант из штаба дивизии читал приказ. По фамилиям он выкликал награждённых. Гвардии сержанты и рядовые по одному выходили из строя и, сделав несколько шагов на несгибаемых ногах, приближались к покрытому кумачом столику. Получив орден или медаль из рук генерала и услышав его поздравление, они выпаливали: «Служу советскому народу!» — а потом тем же строевым шагом возвращались на место. Чуть поодаль, в стороне от столика, толпились местные крестьяне, с интересом наблюдавшие происходящее. На всех ближайших деревьях, заборах и даже на крышах сидели, стояли, висели любопытные мальчишки, счастливые этаким редким зрелищем.

Не видно здесь было лишь одного Иона.

Обыкновенно, если взводы строились для прочтения приказа или по какому-нибудь иному случаю, он находился с края левого фланга, замыкая строй. Своим местом в строю Ион гордился и, подражая настоящим солдатам, браво выпячивал грудь с гвардейским значком на ней. Сегодня последним в шеренге был низкорослый солдат Весёлкин. Про себя я подумал, что это даже хорошо. Стой там Ион Петреску, генерал непременно спросил бы, что это за мальчик и откуда он у нас взялся. Кто знает, чем могло кончиться для Иона, если бы командир дивизии узнал, что в строю находится самовольно усыновлённый нами румынский паренёк.

Я полагал, что Грищенко велел своему воспитаннику на всякий случай не попадаться на глаза генералу. Решив так, мысленно я даже похвалил старшину за нелишнюю предусмотрительность.

День завершался на славу. Довольный порядком в части, генерал, недолго посидев с офицерами и поговорив с ними о том о сём, покидал нас в хорошем расположении духа. Мы проводили его до машины, в которой в тени старого бука дремал добро накормленный Ушаковым генеральский шофёр сержант. Генерал, попрощавшись, неторопливо уселся рядом с ним и велел ехать в расположение медсанбата, где его в тот день тоже ждали. Так больше и не воспользовавшись отремонтированным нами мостом, он отправился через село в другую сторону. Через минуту, когда поднятая колёсами пыль улеглась, генеральской легковушки уже не было видно.

Провожавшие вернулись в дом. На столе ещё оставалось много вкусных вещей. Можно было посидеть и поговорить без натянутости, которая неизменно возникает в присутствии большого начальства. Я сказал Фоминых, чтобы он позвал Иона и угостил мальчишку всем, чего ему захочется.

Вернувшийся минут через пятнадцать ординарец доложил, что Иона нигде нет. Сбегал он и к старшине, но и тот про него ничего не знает. Грищенко думал, что это я велел Иону не высовывать своего носа. Не видел его старшина с самого утра. И обедать к Ушакову Ион тоже не приходил.

Шло время. Постепенно краснея, солнце багровым светом зажгло вершины пирамидальных тополей. Улицу исполосовали их длинные колючие тени. Ион Петреску всё не появлялся. Вспоминая огорчительный день, когда ещё в начале нашего знакомства соотечественники мальчика его крепко побили, я было начал тревожиться за судьбу Иона. И уже решил дать команду начать поиски, как Ион, целёхонький и даже какой-то старательно прибранный, предстал передо мной, посланный сюда старшиной, который велел парню доложить, что всё с ним, с Ионом, в порядке.

— Теперь, когда ты здесь стоишь, я вижу, что всё в порядке, но где же ты болтался весь день?

— Я нигде не болтался, товарищ гвардии капитан, — бойко ответил Ион. — Я под мостом был. Там сидел.

— Под каким мостом, зачем?

— Под тем, который сделали как новый. Я там прятался.

Фоминых, бывший тут же в комнате, не выдержав, расхохотался. Ион, метнув в его сторону сердитый взгляд, продолжал:

— Вы же, товарищ гвардии капитан, говорили, что, если товарищ генерал узнает, что я у вас есть, он велит меня прогнать домой, к маме, или отвезти назад к боярину.

Вспомнилось: действительно, что-то такое я ему в своё время говорил. Он, видно, это крепко запомнил и не надеялся на то, что генерал, узнав о судьбе Иона, не стал бы нас строго судить.

— Но почему ты там?.. Мог же поближе. Здесь где-нибудь.

— Я хотел далеко, чтобы никто меня не увидел.

— И прятался до сих пор?

— Да, был под мостом.

— Но зачем же под мостом-то?

— Так, чтобы знать, когда товарищ генерал поедет назад. Проедет по мосту, я увижу, что уехал, и вернусь.

— Здорово! Для полной, значит, безопасности.

— Да. А генерал всё не ехал. Вот я и сидел.

— Голодный?

— Та ничего, нехай, — махнул он рукой, проговорив это похоже на старшину.

— Ну и ну! А комдив-то вовсе в другую сторону уехал.

— Темно стало, я пошёл домой. Думал, может, и дженераль уже спит.

Он даже не заметил, что сказал «генерал» по-румынски. Было и смешно, и немножко грустно за мальчика. Понравилось ему, выходит, после его прежней жизни, у нас, если боялся потерять своё нынешнее положение.

— Стреляный ты, видать, воробей, — вставил Фоминых.

Ион слегка вздохнул, как бы говоря: «А что бы ты делал на моём месте? Приходится».

— Ладно, иди, — отпустил я его. — Другой раз хоть предупреждай о своих трюках.

Обрадованный тем, что всё кончилось благополучно, Ион приложил руку к пилотке, повернулся и, чеканя шаг, вышел из комнаты.

Всё-таки он был ещё мальчишкой, и мальчишкой сейчас счастливым. Немного ему надо было для того, чтобы ощутить это счастье: только знать, что его кто-то любит и о нём заботятся. Я представил, как после пережитого дня, закончившегося для него благополучно, начнёт Ион уплетать всё, чем станет кормить его добрый Ушаков. А Фоминых, мотнув головой, почти восхищённо проговорил:

— Надо же! Под мостом сидел. Ну, атлет!

В феврале наконец был освобождён Будапешт.

Столица Венгрии вышла из войны разрушенной в право-бережной, самой старой части своей. Отступавшими фашистами был взорван один из красавцев мостов через Дунай. Расколотый пополам, он рухнул в реку разорванной средней фермой. Высокие арки при въезде на мост склонились друг к другу. Полукружия стальных креплений, на которых он висел, ушли на треть в воду. Издали казалось: это два могучих гиганта, обессилев, в безмолвии опустили в Дунай свои железные руки, да так и замерли.

Трудно возрождалась жизнь в исстрадавшемся Будапеште.

Меж тем кончилась короткая венгерская зима. Лёд с верховий Дуная, где он застывал, увлекаемый быстрым течением, устремился вниз по реке. Вскоре плывущие льдины достигли гранитных берегов столицы Венгрии и были задержаны потонувшими фермами взорванного моста. Образовался затор. Дальше плыть лёд не мог, а новые льдины всё прибывали и прибывали. Они стали громоздиться друг на друга во всю ширину Дуная. Задержанная ледяной дамбой, река стала выходить из берегов. В предместье столицы, рабочем Уйпеште, началось наводнение. На спасение недавно ставшего мирным города были срочно направлены советские инженерные части. Ночью, когда наводнение сделалось особенно опасным, на дунайский берег к мосту по приказу командования прибыли и мы.

Рискуя погрузиться в стылую воду и быть затёртыми льдинами, подрывники по разрушенным фермам добрались до середины моста и вступили на вершину ледяной горы.

Прорубив в ней шурфы, сапёры уложили в них тол и вернулись на берег. Тут же раздалось несколько мощных взрывов. Огромные полупрозрачные глыбы льда взлетели к чёрному небу и, раздробленные на мелкие части, каскадом посыпались в Дунай. Бурливая, как в горной реке, вода устремилась в открывшееся пространство, унося с собой расколотый на куски лёд.

К рассвету река очистилась от ледового затора. Утром на набережных Уйпешта толпился народ. Люди наблюдали плывущие остатки льда с северных верховий. Жители трудового предместья знали, кому они обязаны спасением своих жилищ.

Наступил март, а за ним уже и тёплый апрель.

Зимнюю промозглую туманность сменили прозрачные дни солнечной весны. Ещё под пушечный гром оживала природа. Как будто и не было никакой войны, по велению солнца набухали и лопались почки яблонь и абрикосовых деревьев. Пришла прекраснейшая из времён года пора — пора цветения.

Наш Южный фронт прорвал последнюю линию обороны гитлеровцев и вступил на братскую землю Чехословакии. В завершающий свой рейд.

В Братиславе, на берегу Дуная, закончила свой боевой поход наша инженерная часть. Тот, кто дошёл до словацкой столицы, мог твёрдо сказать, что он выжил в кровопролитнейшей из войн. А ведь многие из наших сапёров прошагали сюда от руин не сдавшегося города на Волге, от севастопольских рубежей и сражений на Курской дуге. Здесь, на площадях и в скверах Братиславы, хоронили мы тех, кто лишь несколько недель не дожил до счастливого часа мира. Под грохот последних салютов опускали обитые кумачом гробы во влажную, дышащую весной землю. Вместе с советскими воинами прощались жители города с солдатами, вернувшими им родину.

Наступил солнечный май, а с ним пришёл и долгожданный День Победы. Звонко был он отмечен в столице уже свободной Словакии. Гремящими оркестрами. Маршами и песнями из сотен включённых на полную громкость радиоприёмников. Музыка лилась из множества настежь растворенных окон. Повсюду развевались флаги с серпом и молотом и трёх цветные чехословацкие. Наша часть парадным строем прошла по улицам Братиславы. Толпящиеся на тротуарах под зазеленевшими каштанами жители города кричали «Ура!» и «нех жие!». Девушки выбегали навстречу и совали цветы офицерам, идущим впереди взводов.

Левофланговым в первом взводе шёл Ион Петреску. Он старательно держал равнение и нет-нет да и поглядывал вниз на свою грудь: на месте ли, сияет ли на солнце его гвардейский значок? Весело блестели глаза румынского паренька. Ион, как заправский строевик, чётко отбивал шаг. Ударялись о гладкие камешки розовых братиславских мостовых, позвякивали металлические подковки подбитых каблуков рьяно начищенных сапог. Не щадя горла, Ион вместе с другими распевал:

Пусть ярость благородная Вскипает как волна, Идёт война народная, Священная война.

И месяца не прожили мы мирных дней в Чехословакии, пришёл приказ. Нужно было готовиться в обратный путь. Предстояло возвращение на Родину. До тех пор мы знали одно: вперёд, на запад! Так жили почти три года, и вот теперь — домой, на восток, к границам пройденной с боями, отвоёванной советской земли.

Через несколько дней на товарной станции в Братиславе мы уже грузились в непривычно тесные вагоны тамошней железной дороги и ставили на открытые платформы добравшиеся сюда своим ходом автомашины. Наши рельсовые пути шире, чем те, по которым ходят поезда за границей: в чешских вагонах мы могли доехать лишь до ближайшей к нашей земле станции. Затем следовало добраться до своей пограничной станции. Оттуда уже можно было отправиться в любой край советской земли, куда выйдет приказ.

Путь на Родину, по стечению обстоятельств, лежал через Румынию. Последним городом на её земле оказался некогда взятый с боем город Яссы. Этот факт я, можно сказать, приписал везению, которое, как мне казалось, сопутствовало мне всю войну.

Так получалось, что мы окажемся неподалёку от тех мест, где впервые увидели Иона Петреску. Теперь, предполагал я, снабдив его всем, что только он сумеет довезти до дома, в Яссах мы и распрощаемся с нашим юным спутником по последним дорогам войны. Наконец-то Ион попадёт домой и порадует свою мать, которая так давно о нём ничего не знала.

Каждый из нас тогда думал о предстоящем волнительном свидании с родными. Вот и приближался этот, так надолго отдалившийся час. Не мог о нём не думать и Ион Петреску.

Да, так я полагал. Но оказалось, ошибся. Чем ближе наш, медленно продвигавшийся состав подходил к границам Румынии, а потом уже бежал по её яркой свеже-зелёной земле, тем угрюмее становился наш Ион. Не знаю, сказал ли ему о том старшина, а возможно, и сам мальчишка догадывался, что в Советский Союз мы его с собой не повезём. Ну, а по дороге только и было солдатских разговоров в постукивающих на рельсах теплушках о том, что ждёт возвращавшихся у них дома. Хорошо знали стосковавшиеся по мирному труду и своим семьям фронтовики, что нелегко придётся им на первых порах в разорённых войной, разграбленных захватчиками сёлах, а всей душой тянулись к родным местам. Не задумываясь, что за чувства рождают они тем в душе привязавшегося к ним мальчика, каждый нахваливал свои края. Кто в шутку, а кто и полусерьёзно звали Ваню с собой.

Ион на эти шутливые обращения не откликался. Молча, мало что значаще кивал головой и думал о своём.

Служил у нас солдат по фамилии Заварухо. Парень был молодой, бойкий и языкастый. Умел насмешить народ, а под шуточку и урвать невредное для себя. Прозван он был за то солдатами Швейкой. Да так прочно за ним это имя закрепилось, что, кажется, настоящую его фамилию и вовсе позабыли. Швейка да Швейка... Случалось, что болтливый Швейка и страдал от своего языка. Потому что часто сперва что-нибудь скажет, а потом уж думает, надо ли было это говорить. Бывало, что не по злобе, а так, по недомыслию, кого-нибудь и обижал. Впрочем, Швейке прощали. Знали: всерьёз обижаться на него — пустое.

Эшелон уже миновал венгерско-румынскую границу. Поезд змеёй юлил меж кудрявых холмов после станции Орадя. Стоя у доски, служившей барьером в распахнутых дверях теплушки, Ион смотрел на открывшуюся перед ним картину. При этом что-то прежде незнакомое ему шевельнулось в душе мальчика. Обведя рукой простиравшийся за железной дорогой горный ландшафт, он спросил стоявшего рядом с ним Швейку:

— Ну как, Румыния, хорошо?!

И как это часто за ним водилось, не задумывавшийся над словами Заварухо рассмеялся:

— Ну что твоя Румыния — блюдечко с каёмочкой. Вся-то с гулькин нос. Вот у нас страна — то ли! Ехать, ехать — не доехать.

Ион не ответил. Только вздохнул.

Но тут кто-то из также стоявших поблизости солдат, покачав головой, сказал:

— Дурачок ты, Заварухо. Швейка и есть. Как можешь?! Ведь это его родина!

Ион благодарно и счастливо взглянул на солдата, а Швейка, что с ним случалось редко, даже залился краской. Вероятно, понял, что сдуру ляпнул глупость. И в самом деле трудно придумать что-либо более неуместное, чем сказать такое мальчику в минуту, когда он возвращался на пусть прежде неласковую к нему, но родимую землю.

Время расставания меж тем неминуемо приближалось.

На запасных путях станции Яссы выгружались мы из вагонов. Отсюда предстоял недалёкий путь на машинах через границу, а там снова погрузка в другой эшелон.

В Яссах и надо было распрощаться с полюбившимся нам мальчишкой.

Как только начали выгрузку, я велел позвать Иона.

Он прибежал очень быстро. Доложил мне по-военному, как это научился делать. Всё в нём было привычным, только в глазах паренька прочёл я тревогу. Догадывался он, конечно, что позвал его неспроста.

Не хотелось мне говорить с Ионом приказным языком. Ведь был он всё-таки ещё мальчиком, к тому же мальчиком восприимчивым, легкоранимым.

Сказал я ему, что сиюминутного у меня к нему дела нет, но что нам нужно поговорить, что называется, по душам. Готовый слушать, Ион смотрел широко раскрытыми глазами. Мне показалось, он даже чуть побледнел.

Отошли в сторону и уселись на какие-то ящики в тени станционной постройки.

— Ион, — начал я самым дружеским образом. — Вот мы и вернулись к тебе на родину. Война кончилась. Пора и по домам. Скоро нам расставаться. Мы к себе по домам. Ты к себе.

Он сидел, сцепив руки на коленях и опустив голову, смотрел на запылённые носки своих сапог. Мальчишеские плечи сдвинулись, и погоны на них обрели форму зелёной галочки.

— Я не хочу домой, — выговорил он тихо.

— Надо, Ион. Пришло время. Тебя ждут.

— Меня никто не ждёт.

Он всё так же не поднимал головы.

— Говорю о твоём доме. Тебя там не могут не ждать.

— Не ждут, — упрямо повторил Ион.

— Неправда. Тебя ожидает мама.

Чуть помолчав, он продолжал своё:

— Она меня не ждёт. У неё ещё четверо. Есть маленькие. Их надо кормить. Мама будет рада, что я у вас сытый и одетый тоже.

— Твоя мать даже не знает, где ты. Может быть, она думает, что тебя нет в живых, и страдает. Ты должен вернуться домой.

Некоторое время молчали оба. Потом Ион спросил:

— Значит, вы не возьмёте меня с собой в Россию, товарищ гвардии капитан?

— Мы не можем этого сделать, Ион.

Он кивнул головой. Тонкая мальчишеская шея виделась мне сверху. Даже до предела ушитый воротник гимнастёрки был для неё ещё широк. Про себя я отметил, что подшитый под воротничок лоскут белой бязи был совсем свежим. И в дороге Ион Петреску старался выглядеть аккуратным. И пилотка и гимнастёрка его были выстиранными и наглаженными, хотя обе уже и сделались белыми от солнца.

— Товарищ старшина Грищенко, — со слабой надеждой в голосе заговорил он. — Он сказал, что взял бы меня к себе домой. Я был бы у него будто брат.

— Не имеет Грищенко права этого делать. Мы и тогда, когда взяли тебя, не имели на то права, но тогда шла война. В войну многое можно. Теперь мир. Время другое. Да и старшина — он ведь и сам ещё не знает, когда попадёт домой.

Ион не ответил, слушая, и я продолжал:

— К тому же подумай сам. Ты ведь неглупый. Грищенко ещё молодой. Вернётся домой, женится, а ты кто при нём будешь?

— Я вырасту. Буду работать.

— Вырастешь здесь. Здесь и будешь работать.

Я старался, чтобы он понял. Ни я, ни старшина Грищенко, никто другой из наших не могли его везти с собой в Советский Союз. Кроме формальных прав у нас не было на то и права человеческого. Но ведь и на его родине за короткое время уже многое сделалось иным. И хотя страна пока ещё оставалась королевством, к власти пришли демократические партии, среди которых немалую роль играла и вышедшая из подполья коммунистическая. Румыния и дальше должна была пойти по свободному пути. Порядки, установленные при фашистской диктатуре, уходили навсегда. По-другому должны будут зажить такие бедняки, как семья Петреску.

— Ты сумеешь учиться дальше, Ион. Ты способный. Можешь быть не только шофёром — техником или инженером.

Но моя речь, по-видимому, не произвела нужного впечатления. Погоны на плечах мальчика задрожали. Не знаю, слушал ли он то, что я ему говорил, но теперь он плакал.

Я взял Иона за плечи и повернул лицом к себе.

— Что ты, гвардии Ион, разве можно?! Подумай, ведь ты солдат. Ну, что такое, честное слово?! Поразмысли, сколько не вернётся домой из тех, кто воевал. Ты умел держаться, прощаясь с погибшими товарищами. Разве стоит лить слёзы теперь?!

— Лучше бы пусть меня убило, — выдавил он сквозь всхлипывания.

— Ну, это ты уже городишь просто глупость, — рассердился я. — Никуда не годится.

Он перестал всхлипывать, глухо проговорил:

— Я хочу быть вашим, советским.

— Нельзя, Ион, — решительно отрезал я и добавил: — Мы отправим тебя хорошо одетым. Дадим и подарки для дома. Надеюсь, ты уже сжёг свою знаменитую шляпу и парадные штаны?

Хотел, чтобы мальчишка хотя бы улыбнулся, но ему, видно, было не до веселья.

Мы поднялись, я протянул ему руку, ободряюще сказал:

— Держи пять! Ты больше не военный. Мы тоже скоро демобилизуемся и не станем военными. Но мы с тобой, товарищ Ион Петреску, останемся друзьями. Слышишь, дорогой Ваня?!

Подобие улыбки всё же дрогнуло на его побледневших губах. Он ответно дал мне свою руку.

— Форте бине, — сказал я, что по-румынски значило: «Очень хорошо». Пора было кончать тяжёлый разговор. Дел при разгрузке оставалось предостаточно. Но Ион ещё не хотел со мной расставаться. Он вопрошающе смотрел на меня. Думалось, сейчас всё начнётся сначала, но Ион только попросил:

— Можно мне, побуду, пока не поедете?

— Разумеется, что за вопрос? Проводишь нас.

Надо было расходиться. И тут меня охватили сомнения. Я знал настойчивость натуры мальчишки. Знал и его умение порой схитрить. Припомнилось: за несколько лет до войны в трюмах советских кораблей, отплывавших в Испанию, находили проникших туда подростков. Они во что бы то ни стало хотели воевать с фашистами на стороне испанского народа. С помощью милиции их возвращали по домам. А что, если и наш Ион возьмёт да и запрячется где-нибудь среди груза, а объявится уже на нашей территории? Ведь по простоте душевной ему может в том помочь кто-нибудь из солдат. Будет история. Придётся возвращать перебежчика домой. Но не сдавать же сейчас его в руки полиции, чтобы та направила его к матери. Нет, такое недоверие было бы предательством по отношению к нашему добровольцу.

Подумав, я сказал:

— Ты проводишь нас, Ион. Только дай мне слово, что не станешь обманывать и не выкинешь какого-нибудь трюка. Уедем мы, и ты тоже двинешься к дому, Петреску.

Он выдавил улыбку и по привычке вытянулся, как солдат.

— Да, так, товарищ гвардии капитан. Даю такое вам слово. Есть идти домой, как уедете!

Колонна отправлялась в десятом часу.

Погрузку закончили с вечера, но переехать границу было приказано при свете дня.

Пора было по машинам, и тут чуть ли не каждый солдат с Ионом прощался в обнимку. Наш «старик» Ушаков приготовил ему на дорогу что-то особенно вкусное, вручив перевязанный бечёвкой пакет, который велел развернуть уже без нас. Говоря правду, нелегко было смотреть, как расставался со своим недолгим воспитанником Грищенко. Глаза никогда не унывавшего старшины сделались влажными. Он прижал Иона к своей груди, на которой сияли всегда начищенные две медали «За отвагу», полученные Грищенко в самый тяжёлый военный год. Казалось, и вправду расставался с родным братишкой.

Иону был выписан документ, в котором было сказано, что Ион Петреску, четырнадцати лет, из румынской деревни... Тут значилось название местности, где он родился и рос в семье. Дальше отмечалось, что юный этот гражданин Румынии добровольно прошёл с инженерной частью Красной Армии такой-то путь, участвовал в боях с гитлеровцами, проявив при том отвагу и находчивость.

Отдавая ему эту бумагу со штампом части, я сказал:

— Ты вот что, Ион. Документ убери подальше и каждому первому встречному не показывай. Можешь нарваться и на такого человека, вроде того секретаря из примарии, помнишь? Покажешь тем, кто у вас будет утверждать народную власть.

Но предостережение моё скорее всего было излишним. Старательно сложив отпечатанный на машинке лист и уложив его в специально приобретённый для того конверт, Ион засунул его за пазуху и старательно застегнул гимнастёрку на все пуговицы. Потом, как мне показалось, снисходительно улыбнулся и сказал:

— Что вы, товарищ гвардии капитан. Разве я такой глупый? Разве я не понимаю, кому это надо показать? Никто из тех, кому не надо, не увидит.

Я смотрел на Иона. Как изменился он за проведённое с нами время. Мало того, что подрос, но главное: где был тот забитый румынский мальчик — батрак в залатанной рубахе, с босыми исцарапанными ногами? Передо мной стоял бравый паренёк в военной форме, безбоязненного вида, ещё год-другой — и настоящий юноша. И хотя по моему требованию он уже снял погоны и отцепил гвардейский значок, убрав всё это в свою поклажу, внешне он был фронтовиком, да и только. Чем-то он мне напоминал совсем молоденького бойца-красноармейца далёкой гражданской войны в России, каких мы видели на экранах в наших предвоенных кинокартинах. Нет, этому Иону Петреску уже не надо было объяснять, кому в тогдашней Румынии, стране, которая только становилась на новый путь, следует предъявлять удостоверение, выданное ему советским командованием.

Провожая нас, он стоял на обочине дороги. Лишь только двинулся с места грузовик, вытянулся и приложил руку к пилотке, с которой пока ещё не снял звёздочки. И солдаты, сидевшие в машине, дружно козыряли ему на прощание и наперебой желали самого хорошего.

Когда пришла минута проезжать мимо Иона нашей заключавшей автоколонну легковушке, я приоткрыл дверцу кузова и, придерживая её левой рукой, правой отдал славному парню честь, а Садовников громко прокричал:

— Ларевидери, ларевидери, гвардии Ион!

И тот как мог, стараясь громче, ответил:

— До свидания, до свидания, товарищи!

Ровно фырча, наш газик бежал вслед за последним в колонне грузовиком, за которым из стороны в сторону, поднимая пыль, болталась полевая кухня. Захлопнув дверцу, я обернулся и через стекло над задним сиденьем снова увидел Иона. Он не двигался с места, но пилотка теперь была в руке. Он вытирал ею лицо. Я понял: смахивал слёзы, которые сумел не показать нам, но сейчас уже был не в силах сдержать. Мне самому стало не по себе, и, чтобы перебороть охватившее волнение, я сердито проговорил:

— Ну, что мы глотаем пыль?! Давай сигналь. Обгоняй!

Много лет спустя после войны случилось мне побывать с делегацией в Бухаресте. Нынешняя столица Румынии была не похожа на прежнюю. Тогда была она полным-полна частными магазинчиками, которые вовсю торговали, несмотря на то, что фронт уже проходил по территории этой балканской страны. Поразило меня, что и после освобождения Бухареста от фашистов по улицам города прогуливалось множество сытого вида хорошо одетых мужчин, которым, казалось, надо бы воевать. Всё это, как мне объясняли, были какие-то коммерсанты, для них война была только наживой.

Новый Бухарест вырос и помолодел. Шумная деловитость наблюдалась на его широких улицах. В центре и на окраинах города поднялись многоэтажные здания. На тенистых тротуарах, под разросшимися каштанами теперь не встречалось праздных бездельников.

Я жил в высотном отеле на одной из центральных площадей. Напротив помещался новый дом института, где учились будущие экономисты. С утра к широким стеклянным дверям тянулся оживлённый поток молодёжи.

Студенты покидали институт ещё засветло, но и в густой сини южных вечеров здание не дремало. Ярко светились большие, ничем не занавешенные окна. За длинными столами, будто школьники в своём классе, сидели люди постарше тех, кто находился тут днём. В вечерние часы здесь занимались те, кто с утра работал на заводах, фабриках, в городских хозяйствах.

Светлых, заполненных вечерними студентами классов было десятки, вдоль всех поднимавшихся ввысь этажей. Молодая Румыния учится. Так думалось мне.

Как тут было не вспомнить знойное лето четвёртого года войны, тучные виноградники, пыль разбитых дорог и худенького смуглого мальчугана в старой соломенной шляпе — маленького батрака, за которого матери нечем было платить, чтобы он учился.

Где-то теперь наш тогдашний Гекльберри Финн, ставший гвардии Ионом? Сделался он водителем, о чём мечтал, или, может, и выучился на техника? Мальчишкой ведь казался любознательным и способным. Должен был выйти из него человек.

Находясь на улицах, всматривался я в лица водителей проезжавших машин. Приглядывался и к мужчинам среднего возраста в людных универмагах. Кто знает, может, и приехал зачем-нибудь из своего края в столицу Ион Петреску? А вдруг узнаем один другого? Бывают же удивительные встречи не только в книгах.

Но нет, увидеться в Бухаресте не довелось. Напрасна была бы и попытка навести справку. Искать в Румынии Иона Петреску — то же, что разыскивать в России Ивана Петрова, о котором только и знаешь, сколько ему лет. Название села, куда возвращался домой наш юный солдат, я запамятовал.

Так и смирился с мыслью, что вряд ли ещё когда-нибудь встречусь с запомнившимся мне на всю жизнь Ионом. Успокоился на том, что жизнь его в теперешней Румынии должна была сложиться ладно.

А всё же случается удивительное!

Представьте: не так давно получил я письмо с сельским почтовым штемпелем с Украины. От кого бы, думаю?.. Смотрю обратный адрес: Грищенко. Ба! От нашего, значит, бывшего старшины.

Оказывается, узнал он меня в передаче по телевидению. Увидел и — помните, какой это был напористый младший командир? — дознался моего адреса. Вот и прислал заказное письмо.

Сообщал он, что вот уже с десяток лет избран в родных местах председателем колхоза. Хозяйство это немалое и получило в Москве на выставке медаль. Писал, что рад будет тому, если я — это действительно тот его командир, и что если это так, то, может, помню мальчика-батрака, что прибился к нам возле румынского города Яссы. Так вот, тот Ион жив и стал учителем истории. Учит детей в городке местности, где вырос. Оказалось, Грищенко уже успел побывать у Иона Петреску в гостях. Писал, что прежнего Ваню не узнать, такой он теперь рослый и видный. С ним и старушка мать. Сам Ион уже отец троих детей, из которых старший, как две капли воды, гвардии Ион, каким мы его знали.

Ещё Грищенко сообщал, что ждёт Иона Петреску к себе в гости. Тот обещал приехать, как только позволят школьные и домашние дела. Бывший старшина намеревался свозить своего друга в Москву и Ленинград, в котором и сам никогда не бывал. Тут он спрашивал, сумеют ли тогда они меня повидать и не против ли того я буду.

Как я мог быть против? Кто же не захочет увидеться со старыми добрыми друзьями, да ещё боевых лет?!

Не задерживая ответа, написал я Грищенко, что рад буду их с Ионом видеть. Кончил письмо и задумался над тем, что не понапрасну, значит, проливали кровь и гибли на чужой земле наши фронтовые товарищи. Защитили они землю Советской Родины и избавили от фашистов соседние государства. Вспомнилось, как любил историю своей страны маленький Ион, и вот ведь, стал её учителем. Разве мог им сделаться тот оборвыш — Гекльберри Финн, который батрачил у барина, не вступи Красная Армия на румынскую землю.

Отправил я ответное письмо и размечтался. Вот приедут мои давние друзья в Ленинград. Соберёмся мы втроём. Вспомним разное. Наверное, рассмеёмся тому, как плакал Ион, ни за что не желая возвращаться домой. Прошли годы, вырос он, стал мужчиной и понял, что родина так же необходима человеку, как и он ей.

Жду. Может, и приедут.

То, о чём здесь пойдёт речь, я услышал за границей.

В столице чужой страны мне посчастливилось встретить друга-артиста, с которым дома мы живём на одной улице, а видимся до обидного редко. Знакомый мой постоянно в отъезде и бывает в нашем городе порой и не каждый год.

Вынырнув из подземелья метро, я был остановлен плакатом с изображением своего друга. Выглядывая из-за занавеса — в цирке его называют форгангом, — лимонноволосый клоун с синими зрачками-точками и красным шариком носа добродушной улыбкой зазывал прохожих на представления прибывшего сюда Московского цирка.

Тот, кому приходилось надолго уезжать из родных мест, знает, что за праздник повстречать на чужбине соседа или попросту земляка. Что уж говорить о свидании со славным товарищем!

Я решил навестить друга в тот же вечер.

Но по мере того как вечером я приближался к самому большому в той столице спортивному залу, всё больше охватывали сомнения. Попаду ли?! Я слышал: за билетами на представления москвичей выстаивали ночи.

Над крышей здания, похожего на освещённый изнутри гигантский аквариум, в осеннем небе летел огненный всадник. «Цирк—Москва—Цирк» — горела надпись. Внушительное сооружение из стекла и бетона временами будто вздрагивало от взрывов слышных издали аплодисментов.

Мне повезло. Вблизи служебного входа по плитам площадки прогуливал свою поджарую лошадь джигит в красной черкеске. Он нисколько не удивился незнакомому русскому и на мой вопрос, как мне повидать друга-клоуна, ответил с лёгким восточным акцентом:

— Сейчас. Пойдёмте за мной.

Ведя коня под уздцы, джигит приоткрыл широкие двери-ворота и пропустил меня вперёд.

— Он на манеже, немного погодите.

Но он мог мне и не объяснять. По тому, как смехом гремел огромный зал, я обо всём догадывался.

Проём в стене, ведущий к зрителям, закрывала занавеска. Я заглянул за неё и увидел полукружие горой уходящих во тьму заполненных рядов и ярко освещённый диск манежа, на котором уморительно приплясывал желтоволосый клоун.

Я откинул занавеску, шагнул в пространство импровизированной ложи и опустился на стул позади гладко причёсанного человека в ослепительно белом воротничке. Скрестив руки, он следил за представлением.

Ещё полминуты — и, позабыв о своём полулегальном положении, я громко смеялся. Да и как было иначе! С десяток раз я видел эту сценку и всегда хохотал до слёз. Ничего тут, казалось, не было особенного, а вот поди же как смешно! Дурашливо припрыгивая, клоун наигрывал весёлый мотивчик. Одетый во фрак важный инспектор манежа не позволял чудаку озорничать и отбирал у него то дудочку, то маленькую гармошку. Но лишь только инспектор уходил, клоун доставал другой инструмент и принимался за своё. Из необъятного пиджака и штанов появлялись скрипка, флейта, труба. Инспектор терял покой и, забыв о своей важности, уже гонялся за клоуном, который и на бегу продолжал веселиться. В конце концов клоун глотал последний свисточек и сдавался, подняв руки. Но лишь успокоившийся инспектор, одёргивая борта фрака, удалялся, клоун непонятно откуда вытаскивал тромбон. Теперь он, сумасшедше трубя, наступал на инспектора и, оглушив его, убегал с манежа под смех и грохочущие аплодисменты.

Многие из тех, кого в цирке зовут ковёрными, исполняли эту сценку, но не имели в ней такого успеха, как мой друг. Он был одновременно смешон, по-мальчишески ловок и обаятельно-лукав.

И здесь, в малопригодном для циркового представления спортивном зале, он покорил всех. Клоуну шумно хлопали и с нетерпением ждали его нового выхода.

Сидевший впереди человек резко повернулся ко мне. Но не самовольное моё вторжение сюда было тому причиной. Кивнув головой в глубину зала, он сказал:

— Там президент. Смеётся...

В сумерках рядов напротив я разглядел ложу с флагами, ниспадавшими с барьера. Красным, с серпом и молотом, и трёхцветным — страны, где гастролировал цирк. Снежно белели манишки мужчин. Отблеском прожекторов сверкали драгоценные камни на шее супруги президента. Сидящие в ложе смеялись. Смеялся и глава республики, хорошо знакомый мне по снимкам, часто появлявшимся здесь в столичных газетах.

— Исключительно! — проговорил человек в высоком воротничке и снова повернулся к манежу.

Мой друг был удивлён и счастлив свиданием. Он был в заметно приподнятом настроении. Торопливо снял мешковатый пиджак и скинул свои смешные разлапистые туфли. В тельняшке с широченными полосами уселся к зеркалу, чтобы снимать грим.

Сорвав с головы жёлтый парик и отняв от лица клоунский нос, повернулся ко мне, наполовину ещё цирковой, а наполовину уже привычный — обыкновенный, и сказал:

— Понимаете, представили президенту. Пожал мне руку. Сказал, что давно так не смеялся. Господа, что с ним были, хлопают... Не знал, что и делать. Кланяться глупо. Благодарить с такой рожей?.. Ну их.

Но он был рад, хотя и пытался этого не показывать, закрывая лицо ладонью, которой размазывал вазелин.

Он предложил мне пройтись пешком, и вскоре, покинув затухшую громаду спортивного зала, мы уже неторопливо шагали вместе к центру столицы.

— Очень мало удаётся видеть, хотя я здесь в третий раз. Работаем по два представления в день. Почти ежедневно.

Ночная жизнь города, вступив в свои права, оставила мало прохожих. Но будь их множество, они не могли бы нам помешать. Несмотря на популярность моего друга, вряд ли бы кто распознал знаменитого клоуна в невысоком коренастом человеке с лицом мастерового, в плоской кожаной кепке, из-под которой неровными клочьями выглядывали начинавшие серебриться волосы. Особенность его актёрской профессии помогала оставаться неузнаваемым там, где знаменитостям кино или спорта приходится расплачиваться за свою и без того недёшево доставшуюся славу.

Ещё немного, и мы оказались в одном из переулков у центрального столичного рынка. Здесь не спали. К мясным лавкам с настежь открытыми двустворчатыми дверями, басовито урча, подходили грузовики-рефрижераторы. Лязгали запоры, и свет падал на розовеющие в вагонных просторах машин подвешенные за ноги громадные туши. Могучие краснолицые грузчики в белых халатах снимали их с крюков и, лишь чуть пригнувшись, тащили на спине в помещения лавок, где многопудовые туши снова вздевали на крюки.

— Отлично работают. Смотрите, какой точный ритм. Поднял, подхватил, понёс... Всё рассчитано. Не мешают друг другу.

Не узнанный никем клоун замер, любуясь работой дюжих грузчиков. Я не мешал ему. Может быть, в этой картине ночного труда он увидел что-либо привлекательное для своего искусства.

— Зайдёмте сюда. Ненадолго, — показал он в сторону дома напротив. — Я был тут в прошлый приезд. Интересно.

Мы перешли улицу и оказались в ночном бистро — кабачке, какие в этом городе встречались на каждом шагу.

Небольшое помещение освещали подвешенные к потолку лампы, напоминающие старинные керосиновые. У стен с деревянными панелями теснилось несколько столиков. Напротив высилась стойка, сплошь облепленная листками реклам. За ней, перед полками, уставленными бутылками, как книгами, перетирал стаканы тучный усач без пиджака, в красных подтяжках.

Все столики были свободны. Мы выбрали дальний и уселись друг против друга. Отсюда было хорошо видно всё, что делалось в бистро. В конце стойки, возле витрины, собралось трое грузчиков, видно уже закончивших работу. Различного роста, одинаково крутогрудые, с шеями борцов, одетые в белое, они походили на группу, высеченную из мраморной глыбы и слегка расцвеченную. Медно-красные лица, со спущенными на глаза каскетками, не отличала живость. В пальцах мясистых рук грузчики держали стаканчики с каким-то тёмным напитком. Они переговаривались негромко и коротко. До нас долетали лишь отдельные слова.

Усатый хозяин принёс на подносе кофе и два приземистых пузатых бокала.

— Прошу, — проговорил он, с удивительным проворством для своей массивной фигуры расставив всё это перед нами, и, поклонившись, отошёл.

— Артист, — оценив ловкость толстяка, отметил мой друг.

Я коснулся чашки и сразу же оторвал от неё пальцы. Заметив это, клоун улыбнулся.

— Осторожно! Кофе здесь подают огненный. Тут мастера — артисты своего дела. Посмотрите на этих тяжеловесов. — Глазами он показал в сторону грузчиков. — Каждый из них по-своему артист.

— У вас все артисты, — рассмеялся я. — Это, видимо, оттого, что вы сами превосходный мастер.

Он немного подумал и ответил:

— Артист лишь тогда мастер, когда в нём не видишь артиста. Тогда он настоящий.

Я понял: он не прочь поговорить, что, вообще, с ним случалось не часто. Надеясь воспользоваться удачной минутой, я всё же спросил:

— Вы, наверно, устали? Завтра опять работать.

— Завтра одно представление. — Он поднял указательный палец. — Суббота. Здесь свои законы.

Решившись, я ринулся в атаку.

— Давно хотел вас спросить, если не надоело: как вы стали клоуном? С чего вообще это началось? Вы ведь не из цирковой семьи.

Он быстро взглянул на меня и наклонил голову. Пожалев о своей беззастенчивости, я решил, что вечер погублен. Но мой знакомый вздохнул, подвинул свой бокал к моему, слегка чокнулся и сказал:

— Нет, отчего же... Если вы хотите. Давно это началось. Я заболел цирком с мальчишеских лет. Виновата во всём оплошность нашего деда. — Видно, что-то припоминая, он задумчиво улыбнулся. — Длинная, забавная история. Нет, пожалуй, не такая уж и забавная. Знаете, моему деду не могло и сниться, что мне, клоуну, станет пожимать руку президент.

Он проводил по столу зажатой между пальцами коротенькой ножкой бокала и, опять взглянув на меня, спросил:

— У вас есть время?

— Сколько хотите.

В ту ночь в маленьком ночном бистро мы засиделись допоздна. Над дверью предупредительно позвякивал колокольчик. В помещение входили грузчики и другие запоздалые гости. Недолго стояли у стойки и, выпив своё, уходили. Нас никто не тревожил. Вот тогда я и услышал эту действительно не совсем забавную историю, которую намерен рассказать, конечно же, с разрешения моего друга.

Однако он мне не позволил назвать его настоящее имя. Рассмеявшись, сказал: «Придумайте какое-нибудь. Не всё ли равно». Но я всё же не стал выдумывать. Герой моего рассказа остаётся без имени и фамилии. Черты его тоже несколько изменены. Ну, а если найдутся те, которые догадаются, о ком идёт речь, — я в том не виноват. Данное слово я сдержал. Впрочем, кто он, мой друг, это и в самом деле не имеет большого значения.

...Мой знакомый придвинул к себе чашку с кофе и начал:

— Я из Черемшинска. Значился такой старинный город на российской карте. Теперь его, можно сказать, нет. Черемшинск вошёл в большой город с другим названием. Рядом вырос завод-гигант. Нашего городка не узнать и тому, кто прожил там долгие годы. Где были палисадники, поднялись нынешние дома. Есть и четырнадцатиэтажные. Ходят троллейбусы. Из старины осталась одна церквушка да угол монастырской стены. Говорили, когда-то Иван Грозный сослал в тот монастырь одну из своих жён. Может быть, и правда, потому что Черемшинск почти до самой войны был городом, как у Гоголя: сто лет скачи до него — не доскачешь. Летом к нам ходили пароходы «Лебедь» и «Товарищ». Зимой — как знаешь, так и добирайся. Правда, когда начали стройку, картина менялась. Тянули ветку, возводили мост. Но сам Черемшинск ещё оставался далёким городом — районным центром, с редкими каменными строениями, с деревянным театриком в саду Трудящихся.

А для меня с моими товарищами не было на свете земли лучше черемшинской. Какие окуни ловились в нашей Черемшихе!.. Сколько грибов в лесах!.. А яблоки в садах!

Жил я с отцом и матерью в доме, ещё построенном прадедом. Летом отец работал на пристани. Действительную он отслужил в Кронштадте и дело знал. Зимой где-то слесарил. Мама трудилась на кружевной фабрике. Жили.

И вот перед войной, года, наверно, за три, появился, откуда ни возьмись, дед, о котором раньше я ничего не слышал. Я знал: мой дед — мамин отец — погиб в империалистическую войну под неизвестным мне Перемышлем. На стене в большой комнате висела пожелтевшая фотография. Дед в лихо сдвинутой набок папахе, с закрученными усами, с погонами на шинели. На середине груди медали и крест. Потом я узнал, что дед мой был георгиевским кавалером, героем той далёкой войны, а тогда всех, кто с погонами и крестами, я считал белогвардейцами и никак не мог смириться с тем, что мой дед сражался за царя.

Тот дед, что появился однажды осенью, был совсем другим. Он был моим двоюродным дедом — братом маминого отца, совсем не похожим на настоящего деда, если сравнивать с фотографией.

Мама не помнила своего дядьку. Да и не могла помнить. Он пропал, когда её ещё не было на свете. Из семейных рассказов было известно, что дядька ушёл из дому мальчишкой, будто бы ещё в том веке. Пока была жива его мать — моя прабабушка, он время от времени присылал ей из разных городов деньги. О себе ничего не писал и, где живёт, не сообщал.

В семье этого деда считали беспутным бродягой. Про него забыли. Потом он и вовсе словно сгинул со света.

И вот он вдруг объявился, приплыл на «Лебеде» с большим обшарпанным чемоданом-гармошкой, добела протёртым на сгибах, и неуклюжим каким-то сундуком, вернее, даже ящиком, на стенках которого остались следы старательно содранных наклеек.

Вернулся совсем уже стариком. Был лыс. Только на висках и затылке оставалась белёсая подковка волос. Худощавый, среднего роста, с бритым лицом, на котором навсегда осталось такое выражение, будто он сделал что-то плохое и теперь ему совестно.

Видно, он не очень-то и надеялся на то, что его пустят жить к нам, хотя на старости лет и потянуло домой. Но места у нас хватало. Тогда ещё не началась стройка и в старых домиках не теснились, как это было позже.

Пропащему деду выделили комнатку. В ней он и обосновался со своим странным багажом.

Где он с тех давних пор скитался и что делал, старик не рассказывал. Но его и не расспрашивали. Отец у меня был не из любопытных, молчаливый, оживлялся он, только выпив. Тогда становился весел и говорлив. Умел плясать и выделывал разные фигуры, что меня с малолетства приводило в восторг. Я как праздника ждал, когда отец немного выпьет. Это и случалось лишь в праздники.

Не расспрашивал деда про прошлое отец, не донимала расспросами и мама. Они во всём с отцом были заодно. Только то и узнали от старика, с его слов, что он не женился, детей не имел и остался одиноким.

Поселившись у нас, он поступил ночным сторожем на кружевную фабрику. Уходил на работу поздно, а днём спал мало. Так я и не понимал, когда он спит.

Не сговариваясь, стали мы его называть «нашим дедом». Дед не дед, а всё-таки... А для меня он стал просто дедом. Не было у меня раньше дедушки, и вот появился.

С нашим дедом мы отправлялись на Черемшиху за окуньками. В летнюю пору часто бродили по лесам. Лесов вокруг городка было вдоволь.

По лесу дед ходил не похоже на других. Останавливался и, запрокинув голову, глядел на верхушки ёлок, замирал перед полянами. В лесу он становился иным. Громко хлопал в ладоши, гонялся за пичужками. Умел дед замечательно свистеть: без пальцев во рту, но так, что уши затыкай. Он и меня научил этому свисту. Сколько ни бились мои уличные приятели, у них и похожего ничего не получалось.

Стали мы с дедом будто бы товарищами, а разузнать у него, откуда он приехал и что был за человек, я не мог. Только слышал: объехал он всю нашу страну, видел множество разных городов. Я был готов слушать его раскрыв рот, я ведь дальше деревень за Черемшинском не ездил никуда. Но он не был щедр на рассказы. Обронит что-нибудь про дальние места и больше ни слова.

Иногда я замечал: он скучает. Сидит на стуле в своей комнате, руки сцеплены на коленях, наклонив голову, смотрит вниз. Но стоило мне застать его в таком положении, тут же поднимется и заговорит со мной, словно и не скучал.

Как-то я, не выдержав, спросил его:

— Дед, кем же ты всё-таки был, когда ездил по всем городам?

Он заговорщицки мне подмигнул, рассмеялся:

— А никем. Просто так мотал с места на место.

— Нет, неправда, — не соглашался я. — Был ты кем-то!

Тогда он, слегка вздохнув, сказал:

— Может быть, и был, да забыл. Не помню.

И больше о том ни звука.

Тогда закралась мне в голову дурная догадка, что наш дед был вором. Теперь стал старым, порвал с воровской шайкой и приехал туда, где о нём никто не знает ничего плохого. От мысли этой у меня спирало дыхание. Если бы, думал я, он доверил мне свою тайну, я бы никому не выдал. Он сам, конечно, стыдится своего прошлого. Теперь наш дед честный, иначе кто бы ему доверил охранять фабрику?! Про себя я простил деда, но сказать ему о своей догадке не решался. Что, если не так?!

И понятно, что больше всего меня в те дни интересовало содержимое дедова сундука. Что он там в нём прячет? Быть не может, чтобы наворованное. Дурак он, что ли?! Сундук при мне никогда не раскрывался, и на нём висел вдетый в кольца надёжный замок.

Однажды, когда мы были вдвоём, я, показав на сундук, будто от нечего делать, поинтересовался:

— Что у тебя там за чудо, дед?

Он ответил не сразу. Взглянул на сундук так, словно сам увидел его впервые, и сказал:

— И верно чудо. Ничего там нет. Разный хлам. Давно бы пора выкинуть.

Не очень-то я ему тогда поверил. Кто же станет держать хлам, который надо выбросить, за двумя замками?

Любопытство распирало меня. Порой, когда деда не бывало дома, я припадал к сундуку. Оглаживал его и ощупывал. И обнюхивал его. Ведь он на самом деле чем-то пахнул. Это был незнакомый мне запах. Тёплый, немного кисловатый и чуть горький.

Года два уже прожил у нас дед. Привыкли к нему и дома, и по соседству. Все звали его Пантелеичем, а имени — Михаил — никогда не упоминали. Так уж было заведено на нашей улице. По имени взрослые никого тут не называли. Только и слышалось: «Ивановна», «Мироновна», «Петрович», «Савелич»...

Старый Пантелеич больше ни у кого не вызывал особого интереса. Живёт человек, никому другим не мешает жить. А откуда он взялся, о том уже перестали и говорить. У каждого своя судьба. У Пантелеича, стало быть, такая.

И вот наступил день, когда всё обернулось по-новому.

Мой знакомый напротив за столиком оборвал рассказ. Уже совсем было переселившись в старый русский город, я вновь оказался в чужой стране. Рассказчик умолк, внимательно глядя на меня. Вероятно, стремился понять, интересно мне на самом деле, или я из вежливости слушаю его не перебивая. Однако, убедившись, что внимание мое искренне, задумчиво проговорил:

— Да, вот удивительно, всё помнится, будто было вчера.

Мы подозвали усача и снова попросили кофе.

Мой друг продолжал:

— К нам в город приехал цирк. Было это уже перед войной, когда началось строительство завода. Наш Черемшинск ожил. Будто протёр глаза после долгого сна. В старых домиках поселились квартиранты. На работу их возили на автобусах и грузовиках. Жили и за городом. Поставили там палатки, похожие на длинные сараи с окнами.

В тот год после майских праздников на заборах и стенах запестрели афиши: «Едет цирк!», «Госцирк-шапито», «Внимание, скоро — цирк!» Появились плакаты с замысловатыми фамилиями акробатов, гимнастов и дрессировщиков и обещанием, что «весь вечер у ковра» станет веселить публику клоун Лев Удачкин.

Нечего говорить о мальчишках, смотревших по десятку раз картину «Цирк», славу которой для нас затмевал только «Чапаев». Но и взрослые с нетерпением ждали начала гастролей. А мы, огольцы, что ни день, носились к полуразвалившимся воротам городской заставы встречать цирк и дрожали при мысли, что может он вдруг в Черемшинск не приехать.

Но цирк всё-таки прибыл. Приехал в нескольких вагончиках на колёсах, прицепленных к грузовикам. Вагончики полукругом составили на базарной площади неподалёку от рынка. В одном из них, к нашему ликованию, раздавался медвежий рёв.

Уже на следующий день стали устанавливать шапито. Подняли две высоченные мачты и принялись сколачивать что-то похожее на круглый забор, за которым строились невысокие трибуны с деревянными скамейками. Потом поднялся брезент и закрыл от нас всё, что было за ним.

Нисколько не интересовался приезжим цирком, кажется, только один наш дед. Когда я, прибегая с площади, рассказывал ему, что там видел, дед слушал меня рассеянно. Покивав головой и пробормотав: «Ну хорошо, хорошо», он уходил к себе в комнату.

Я приставал к нему:

— Дед, мы пойдём с тобой в цирк вместе? Мама мне даст денег.

Он отнекивался:

— Иди один. Я сам тебе на билет дам. Что мне смотреть, не видал я цирков?!

Это было странно, потому что, например, наш дед часто бывал в кино. На картины, когда пускали до шестнадцати лет, мы ходили вместе. Оба мы любили комедии. Дед смеялся не меньше моего. Задиристо, как-то по-детски хохотал. Засмеётся, потом оглядывается в темноту, на соседей. Будто стыдится своего смеха.

И тут он пошёл со мной в кино. Было ему в те дни дома как-то не по себе. Даже на дежурство на фабрику уходил раньше времени.

Всегда мы ходили в наш кинотеатр через базарную площадь. Так было поближе. А тут дед повёл меня по главной улице, не сокращая дороги: «Идём так».

Назад шли тем же путём, и разговора про увиденную картину, как это у нас водилось обычно, на тот раз не получилось.

На главной улице находилась гостиница «Центральная». Двухэтажный каменный дом с рестораном. Почему она называлась «Центральной», неизвестно. Других гостиниц в городе не имелось.

Ну так, шагали мы молча домой. Приближались уже к гостинице. На улице было светло. У самой «Центральной» навстречу нам попался незнакомый человек. Мне показалось, увидев его, дед хотел юркнуть в сторону, но было уже поздно. Встречный заметил его и шёл к нам, удивлённо вскинув брови.

Был он одет не по-здешнему: в светлый костюм и высокие начищенные сапоги. На шее бантик-бабочка. На голове большая кепка с пуговкой наверху.

— Мишель!.. Ты?! Глазам своим не верю!.. Откуда в этой дыре?

Прокричав всё это так громко, что было, наверно, слышно на другом углу улицы, человек в кепке с кнопочкой обнял нашего деда и, не выпуская из своих рук, расцеловал.

— Так вот он куда спрятался, старый хитрец! — продолжал он, уже отпрянув и стискивая деду плечи. — Пропал, совершенно испарился... Я и в Москве интересовался. Никто не знает, куда подевался...

Увидев, что дед кидает в мою сторону растерянные взгляды, я решил пройти вперёд и подождать его поодаль. Назвавший его хитрецом был моложе нашего деда, хотя из-под кепки и выглядывали аккуратно подстриженные седые височки.

Но тут меня позвали. Показав на меня, дед сказал:

— Это мой внук, Иван Августович.

— Глядите, всё у него есть, — проговорил тот и, оставив старика, пожал мне руку. — Рад знакомству.

Рука у него была твёрдая, будто из камня. Мне показалось: где-то я уже видел этого человека, слышал его громкий голос. Вскоре они с дедом попрощались.

— Приходи!.. Обязательно приходи с внуком, Мишель. Зайдёшь, и вспомним былое! — крикнул нам вдогонку дедов знакомый.

Расставшись с ним, дед заспешил домой, а я вдруг вспомнил, где видел и слышал этого человека. Совсем не такой нарядный, в рабочей одежде, он распоряжался на базарной площади, когда там расставляли вагончики.

— Я знаю этого, в кепке! — вскричал я. — Он из цирка, да?

Мысль о том, что человек, с которым наш дед на «ты», какой-то начальник в цирке-шапито, взволновала меня.

— Да, — глотая слова, проговорил он. — Это Иван Августович. Он там служит.

— Откуда ты его знаешь?

— Знаю. Давно.

— Откуда?

— Встречались. Говорил же я тебе, что бывал повсюду. Ну, людей разных знаю, мало ли!

— Почему он сказал, что у нас дыра?

— Для него, может быть. Он и за границей бывал.

— А почему он тебя назвал Мишель?

— Так меня звали раньше.

— Кто звал?

— Все кому не лень.

По тому, как он неохотно отвечал, я понял, что большего мне от деда сегодня не добиться. Надувшись, я молчал всю оставшуюся дорогу до дому. Но он, видимо занятый своими мыслями, кажется, и не заметил.

А через день произошло ещё более для меня удивительное.

Забежав из школы домой, чтобы забросить свой испытанный в боях парусиновый портфель и удрать на улицу, я услышал из маленькой комнаты голоса. У нас с дедом не имелось секретов, и я заглянул за дверь.

И тут я увидел: в гостях у него был тот самый Иван Августович из цирка! Значит, он узнал адрес и пришёл к нам.

Гость уже собирался уходить и стоял, держа в руках кепку. Наш дед тоже стоял, прощаясь с ним.

— Ну, всё! По гроб жизни будем тебе обязаны, — гремел Иван Августович. — Ты всегда выручал, кто не помнит... Старая гвардия, что там говорить...

— Да ладно, — отмахивался дед. — Я ведь уж и не думал... Что поделаешь, придётся... Только уж как договорились. И вот, — он повернул голову ко мне. — Его на представление.

— Какой разговор! Этого-то атлета... — Знакомый деда, как тогда, у гостиницы, протянул мне руку. — Сделайте одолжение! Приходи, друг, завтра на премьеру. Начало в восемь. Минут за пятнадцать приходи. Скажешь — от Ивана Августовича. Можешь с приятелем...

— Мы с дедом, — сказал я.

— С дедом? — Гость как-то многозначительно посмотрел в его сторону. — Это уж вы сами.

Дед пошёл провожать гостя. Когда он вернулся, я спросил:

— Ты пойдёшь со мной в цирк?

Он замотал головой:

— Не могу. Ты уж с кем-нибудь.

— Я хочу с тобой.

— У меня дело.

— Какое дело? Завтра ты не дежуришь. Я знаю.

— Всё-то ты знаешь, всё понимаешь. Занят я, и всё! Иди сам, раз тебя позвали.

Тут дед неожиданно рассердился и стал кричать, что я слишком много о себе понимаю. Визгливо, совсем не похоже на себя, горланил, что я ещё мало ел каши, чтобы верховодить. Что он хочет покоя, а ему не дают. Что с него довольно, и всякое такое прочее.

Прежде с ним подобного не случалось. Подавленный, я ушёл на улицу, но и там не мог успокоиться. Не понимая, что стряслось с нашим дедом, я догадывался, что причиной внезапной перемены был посетивший его гость. Но зачем же ругать меня?

Я обиделся, решил с ним не разговаривать и в цирк, куда меня обещали пропустить бесплатно, не ходить.

На другой день дед исчез из дому с утра. Не пришёл и обедать. Маме он сказал, что должен будет в чём-то помочь на фабрике, но я тому не верил.

Была суббота. Обыкновенно по субботам мы с отцом или дедом ходили в баню. Но сегодня мои родители были позваны на свадьбу, и в баню со мной никто не пошёл.

После обеда, пользуясь полной свободой, я гонял с мальчишками по улице. Играли в «чижика» и «попа-загонялу». Меж тем про себя я всё время твердил, что назло деду ни за что не пойду в цирк. Однако время склонялось к вечеру, и твёрдость решения начинала давать трещину. «А при чём тут, в конце концов, дед? — думал я. — Ведь в цирк меня позвал Иван Августович. Вот возьму и пойду, а дома вообще не скажу, что был там».

Словом, в семь часов вечера я уже рылся в мамином комоде, отыскивая свою праздничную синюю рубаху, а в начале восьмого, положив в условленное место ключ, во всю прыть нёсся к базарной площади, беспокоясь, как бы не опоздать на представление.

Что-то удерживало меня от того, чтобы взять с собой кого-то из ребят. А вдруг знакомый деда позабыл про меня. Хорош тогда буду!

Я не только не опоздал, а явился на площадь, когда широкие двойные двери шапито были ещё заперты. Над окошечком похожей на большой скворечник кассы висело объявление о том, что все билеты на сегодня проданы. И всё же возле кассы, неизвестно на что надеясь, толпился народ. Подозрительно поглядывая на снующих возле входа мальчишек, прогуливался милиционер с наганом на боку. «Неужели, — думал я, — вот так, запросто, я пойду в цирк?» И чем больше я сомневался, тем сильнее хотелось туда попасть. Дважды я обошёл кругом двугорбый шатёр. За забором слышалось что-то похожее на выстрелы, лай собак и ржание коней.

Наконец голубые двери растворились, и нетерпеливая публика повалила в цирк. С дрожью в ногах вступил я под брезентовые своды.

— Проходи на свободные, — велела мне толстая контролёрша с надписью «Госцирк», вышитой по обоим углам воротника тужурки.

Шапито внутри показался мне похожим на океанский парусник, каких я тоже, конечно, не видел, но о которых к тому времени достаточно начитался. По-корабельному высились две мачты. Круглые отверстия на вершине брезентового шатра не прилегали к ним вплотную, и в кольцах оставшегося пространства виделось ещё не угасшее, сиреневое небо. По-корабельному спускались сверху канаты и свисала верёвочная лестница. Казалось, поднимись ветер — заскрипят мачты, цирк-парусник помчится по бурным волнам.

Мне нашлось место в седьмом ряду у среднего прохода. Оттуда был отлично виден занавес, за которым скрывались артисты. На тесной площадке сверху настраивали свои инструменты музыканты.

Но вот и зажглись яркие лампы, в сумерки погрузив скамьи со зрителями и высветив жёлтый круг манежа.

— Представление начинается!

Это чеканно выстрелил словами человек в коротеньком фраке, с белой рубашкой и жилетом. Он стоял посреди арены и, крутя напомаженной головой, оглядывал заполненные публикой ряды. Я узнал его сразу. Это был сам Иван Августович, сейчас по-особенному шикарный. Я был горд знакомством и с превосходством смотрел на сидящих поблизости мальчишек. Знали бы они, что этот главный распорядитель ещё вчера здоровался со мной за руку! Мне очень хотелось, чтобы Иван Августович увидел меня, и я изо всех сил высовывался вперёд.

Представление меж тем уже шло. Вся в лиловом, с блёстками на груди гимнастка вертелась на трапеции, укреплённой в вышине меж мачтами. Её сменил молодой жонглёр. Взяв в зубы палочку, он ловил на неё мячи, бросаемые публикой. Потом скакала на лошади наездница с длинными волнистыми волосами и золотыми кольцами в ушах. Вот она спрыгнула с седла и, отпустив коня, раскланивалась перед зрителями. Знакомый нашего деда не отпускал наездницу с манежа, и она снова кланялась, придерживая руками края своей воздушной юбочки и благодарно улыбаясь.

В это время за моей спиной послышался оглушительный свист. Вниз по проходу, топая ножищами и вовсю вопя: «Браво, браво!.. Бис, би-ис!» — пронёсся рыжий клоун. В вытянутых руках, на которых манжеты болтались отдельно от рукавов, он держал горшок с цветком, намереваясь преподнести его наезднице. Рыжий уже было перепрыгнул барьер, но, споткнувшись, растянулся. Горшок вылетел из его рук, взорвался и разлетелся на куски. Клоун поднялся, выплюнул с полкило опилок и, громко рыдая, прохромал за наездницей.

В следующий раз он выбежал на арену сразу же после выступления прыгунов-жокеев. В руках Рыжего оказался длинный кнут. Он щёлкал им и требовал от одного из подметавших манеж униформистов, чтобы тот изображал коня. Ловкий парень, пробежав один круг, сумел провести Рыжего и выманил у него хлыст. Теперь уже сам превратившись в «дрессировщика», униформист гонял клоуна. Он заставлял его бежать всё быстрее и быстрее. Клоун нёсся по кругу, широко раскидывая ноги в узких клетчатых штанах. Он тяжело дышал и, оглядываясь, просил пощады. Размалёванное лицо с загнутым вверх тупым носом стало совсем несмешным, хотя иные из публики и радовались потехе. Мне сделалось жаль бедного Рыжего. Густой грим не скрыл от меня того, что клоун был стариком.

И тут я чуть не закричал, поражённый внезапным открытием. В Рыжем я узнал нашего деда! Не было сомнений — это он. Его смешная походка носками врозь. Именно так он бегал по лесу, пугая пичужек. Это были его длинные костлявые руки, высовывавшиеся из коротких рукавов.

К моему счастью, фрачный распорядитель прекратил затянувшееся чудачество. Он забрал кнут у молодого униформиста и, погрозив ему, прогнал обоих с арены. Рыжий ускакал за кулисы, держась сзади за штаны, а Иван Августович объявил.

— Весь вечер у ковра клоун Мишель!

Так вот почему он его так назвал на улице, а я думал, просто шутит.

Сражённый невероятной новостью, в антракте я не находил себе места. Наш дед — рыжий клоун! Что делать — радоваться? Но ведь деда все обижали. Разве это было смешным, хоть он и старался рассмешить публику. Кончились подозрения о дурном прошлом Пантелеича. Он служил в цирке, с ним и побывал повсюду. Но почему не хотел о том рассказывать? Стыдился, что всю жизнь падал и глотал опилки? Что получал по заду метлой, что его гоняли? Но ведь это было по-нарошному. И зачем вернулся в цирк и вот снова на манеже?.. Десятки вопросов терзали моё воображение.

К антракту на улице потемнело. В пространство меж мачтами и брезентом глядели звёзды. Зрители выходили на площадь, но я не покидал шапито. Я обходил круг барьера, приближался к занавесу, отделявшему нас от служебных помещений цирка. Пытался заглянуть за него и узнать, что там делается. Но подойти не позволяли дежурившие у выхода на арену служители.

С той стороны из-за занавеса до меня доносился непонятный запах. Пахло горьким и немного кислым теплом. И тогда я вспомнил: ведь так же пахнул сундук нашего деда. Это был запах цирка, который навсегда въелся в стенки ящика. Почему же, почему дед всё скрывал от меня?..

Во втором отделении Рыжий выходил несколько раз. Когда выступали собачки, дед вертелся среди них и ускакал с манежа только тогда, когда и ему, как заупрямившемуся шпицу, дали конфетку. Он ещё путался в сетке, которую растягивали для воздушных гимнастов. Желая показать, что может быть акробатом, скинул пиджак, и оказалось, что у него вместо рубашки только бант с драным нагрудником и весь он по пояс голый.

Не очень-то смеялась публика над его шутками. Но я всякий раз, когда видел, что Рыжий хочет рассмешить зал, хохотал во всё горло. Мне очень хотелось поддержать деда, и я делал вид, что смеюсь от души. Но на самом деле ни его грим, ни приклеенный нос не могли от меня скрыть невесёлого лица деда. «Лучше бы, — думал я, — никогда не узнавать, что он был клоуном».

Кончилось всё тем, что перед выступлением джигитов надоевшего униформистам Рыжего закатали в ковёр и, дрыгающего ногами, увезли на тачке.

В заключительном параде дед, чуть ссутулившись, стоял на нашей стороне цирка. Я был рад, что он на меня не смотрел.

Лишь только участники программы стали покидать манеж, я бросился к выходу и, пробившись сквозь толпу, побежал к дому.

Сидя на представлении, я твёрдо решил скрыть от деда то, что был в цирке, видел его и узнал. Тогда не придётся уверять, что мне было смешно.

Хорошо, что отец с матерью ещё не возвратились со свадьбы. Никто не знал, когда я вернулся домой. Войдя домой, я раньше всего зажёг все огни. Потом сообразил так: возьму разденусь и улягусь в кровать. Потушу свет, сделаю вид, что давно сплю. Дед и подумает, что я нигде не был.

Щёлкая выключателями, я меж тем забрёл в его комнату и невольно, по привычке, взглянул на сундук. Тут я заметил, что наружный замок был оставлен вдетым в одно кольцо. Убеждённый в том, что ящик заперт на ключ, я всё же подошёл к нему и осторожно тронул крышку. К моему изумлению, она легко подалась вверх.

Ещё несколько секунд я колебался. Так долго испытывающий моё мальчишеское любопытство загадочный ящик готов был открыть свою тайну, а вместе с тем и тайну нашего деда, хотя теперь уже... Я поднял крышку, откинул её к стене.

Сундук был заполнен лишь наполовину. В нём лежали удивительные вещи. Забыв обо всём и, главное, о том, что собирался притворяться спящим, я стал вынимать оттуда одно за другим: посеребрённую ложку такой величины, что я бы мог в ней усесться, будильник размером в банный таз, ножницы из жести с лезвиями длиной в метр, толстую бамбуковую трость и другие немыслимые клоунские доспехи.

Тут же были вложенные один в другой дюжина разноцветных колпаков и длиннющие с загнутыми носами полуботинки. Под ними пиджак, расписанный разноцветными кругами, полосатые штаны, красный жилет и еще разная цветистая очень неновая одежда клоуна.

Вытащив, что попалось мне под руки, из сундука, я окончательно осмелел и решил нарядиться клоуном. Сумев кое-как натянуть на плечи пиджак, я замотал рукава. Потом нахлобучил на голову сразу все шапочки, влез в ботинки и взял в руки палку. Давясь от смеха, в таком невероятном наряде я зашаркал, как на лыжах, в большую комнату к стенному зеркалу.

Мой вид развеселил меня ещё пуще. Вертя палкой, я принялся корчить забавные рожи и раскланиваться перед зеркалом. Потом стал срывать с головы колпаки и кидать их воображаемой публике. Клоунские штиблеты мешали мне двигаться. Я сбросил их и начал прыгать, дурацки задирая ноги и сам себе подмигивая.

Всё это казалось мне очень смешным. Неожиданно для себя я вдруг пришёл к мысли, что клоун может быть очень даже весёлым и забавным, а вовсе не тем, над которым все только насмехаются и подставляют ему ножки. Мне уже не было жаль деда. Он сам, полагал я, виноват в том, что его обижают. Я бы ни за что не позволил. Сами бы от меня заплакали.

В самый разгар моих вывертов, когда я, подражая Чарли Чаплину, снова влез в ботинки и размахивал палкой, я увидел в зеркале глаза деда. Остановившимся взглядом он смотрел на меня, замерев в отворенных дверях.

Я застыл в глупейшей позе, не зная, что делать. Я ждал, что он сейчас закричит на меня, но он, не знаю почему, молчал. Могло ли так долго продолжаться?

Я выскочил из ботинок, сбросил пиджак, кинулся собирать валявшиеся повсюду колпаки. Но дед остановил меня.

— Погоди, погоди, чего ты испугался, — заговорил он. — Продолжай... Браво!.. Что делать, я сам оплошал. Забыл затворить сундук. Теперь ты знаешь, что за чудо твой дед и где он скитался. Я хотел, чтобы вы этого не знали. Что делать?! Сам виноват.

Он сделал несколько шагов и, отодвинув стул, опустился на него. Попросил:

— Отвори окно.

Я поспешно выполнил его желание.

Дед сидел, положив на колени свои большие руки. Теперь уже не было смысла врать, что я не был в цирке.

— Дед, ты не думай, — сказал я. — Я всё равно бы узнал тебя.

Он покивал головой и, ещё немного помолчав, спросил:

— Ты смеялся?

Разве мог я сейчас, когда видел его таким, сказать правду. От деда попахивало вином. Но он не был и чуточку пьяным. Выцветшие глаза смотрели устало.

— Я хохотал вовсю. Было здорово смешно.

Он вскинул на меня оживший взгляд.

— Правда, смешно?

— Конечно.

Но его нельзя было обмануть. Артиста вообще трудно обмануть, когда он знает, что публике не понравился. Вспыхнувший в глазах огонёк потух. Дед помотал головой.

— Нет, они не смеялись. Совсем не смеялись... А раньше смеялись все. Весь вечер... Почти сорок лет смеялись.

Он снова умолк и, как бы про себя, добавил:

— Старый клоун — это не смешно.

Показав на вещи, я спросил:

— Зачем ты всё это прятал от меня?

Не шелохнувшись, он ответил:

— Не хотел, чтобы вы знали обо мне всё.

— Зачем же притащил с собой сюда?

Он виновато посмотрел на меня и пожал плечами.

— Не знаю. Не мог сразу расстаться.

Я принялся собирать клоунскую одежду, чтобы отнести её на место, но дед остановил меня.

— Постой. Садись, слушай. Из цирка трудно уйти, если ты в него попал... Цирк — это семья. Когда-то таким, как ты, я ушёл из семьи с цирком, а теперь, когда стал старым, решил: уйду из цирка. Я уехал от него далеко, как мог. Но не распрощался со всем этим. Надо было всё выбросить. Не хватило духу. И вот цирк сам пришёл за мной... Я не хотел, но они просили выручить. Их ковёрный приедет только утром. Без Рыжего нет программы. Я не мог не выручить. В цирке всегда выручают. Если бы я всё выкинул, я бы им не был нужен.

— Хорошо, что ты не выбросил, дед.

— Нет, зря. Ты бы не узнал.

— И ты бы мне никогда не рассказал?

Он поднял голову и посмотрел на меня. Глаза потеплели.

— Не знаю. Может быть, ты и сам бы дознался. — Помолчал и заговорил снова: — Нет, Мишеля больше не будет. Есть Пантелеич. И знаешь что? — Зачем-то он оглянулся на отворенное окно. — Про сегодняшнее ничего не говори ни матери, ни отцу, ладно? Ты когда-нибудь поймёшь. Они — не смогут.

Видно, он принимал наш Черемшинск за тот же, каким оставил его много лет назад. Я не стал ему противоречить и кивнул в знак согласия.

С утра сундук в комнате деда снова стоял запертым на все замки. Тайну его я открыл маме только после войны, когда деда уже не было в живых. Мой отец так ничего и не узнал. С войны он не вернулся.

...Умолкнув, мой знакомый смотрел в чашку с остывшим кофе. За стёклами витрины натужно урчали разъезжавшиеся тягачи с рефрижераторами. Я молчал, надеясь, что рассказ ещё не закончен, и не ошибся.

— На следующий вечер на манеже был обещанный молодой ковёрный. Я бегал в цирк чуть ли не каждый день. Иван Августович разрешил пускать меня и не одного. Кажется, я перетаскал в цирк всех своих приятелей. Именно с тех пор я вбил себе в голову, что стану клоуном и никем другим. И чем дальше шло время, тем твёрже становилось во мне это намерение, и, видите, я им всё-таки сделался. — Мой знакомый улыбнулся. — А виноват во всём дед Мишель Пантелеич. Не привези он с собой тот ящик, вы бы не сидели здесь с клоуном из Московского цирка.

— Его можно вспомнить только добром, — сказал я.

— Пожалуй, — кивнул мой друг. — Хотите знать, что было с ним дальше? Он уехал со своим багажом в тот же день, когда снялся с места шапито. Прибежав из школы, я уже не застал ни нашего деда, ни его сундука. Откуда-то дед прислал маме немного денег и открытку. Просил извинить за беспокойство, писал, что уехал к старому товарищу. Я-то знал, что это был за товарищ. Теперь, когда цирк сам явился за ним, дед не смог с ним больше расстаться.

С тех пор я деда не видел. Много позже узнал, что, работая то берейтором, то служителем у дрессировщиков зверей, во время войны Мишель ещё выходил на манеж в клоунадах, где изображал битых гитлеровских вояк. Говорили, у него это получалось. Кончил жизнь он в небольшой передвижной группе на Дальнем Востоке. Годы были трудные. У той маленькой цирковой труппы не имелось лошадей, и моего деда везли на кладбище на тележке с впряжённым в неё осликом. Знай это дед, не обиделся бы. Ведь он был Рыжим, каких теперь больше нет. А знаете? — Мой знакомый вскинул на меня быстрый взгляд. — Я навсегда запомнил его слова: «Старый клоун — это не смешно».

Из бистро мы уходили последними. Проводив нас, усталый хозяин затворил двери.

В это предутреннее время город был пустым. Угасшие рекламы на крышах позволяли увидеть сереющее к заре небо. Изредка нас обгоняли гружённые ящиками с овощами небольшие полупикапы. Это из павильонов центрального рынка мелкие торговцы развозили товар, чтобы через час-два начать продавать его в своих уличных палатках. Мой друг жил ближе меня, и я проводил его до отеля. Не знающий сна портье с готовностью отпер двери, впуская знаменитого русского клоуна.

Мы расстались, чтобы встретиться уже на Родине.

Эту добрую повесть о дружбе девочки и коня однажды рассказал мне старый цирковой берейтор¹.

Её называли Дженни.

Так называли молоденькую лошадку с конного завода, потому что дочку дрессировщика звали Женей.

В тот год, когда Дженни — по-заводскому просто Рыжуха — впервые услышала запах цирковой конюшни, Жене исполнилось пять лет. Она для всех была малышом. Почти трёхлетка Рыжуха — Дженни — считалась взрослой лошадью.

До школы девочке оставалось ещё далеко. Для Дженни учение в цирке началось на следующий день после того, как её туда привели.

Правда, и раньше она была обучена бегать рысью, скакать в галоп и сворачивать в сторону, когда тот, кто сидел на ней, дёргал за повод уздечки.

Но тут началось иное.

С утра отец девочки, одетый в кожаную, задёрнутую до горла куртку и кавалерийские брюки, вывел Дженни на середину большущего круглого помещения с очень высоким потолком. Дженни никогда ещё не видела таких огромных конюшен. Со всех сторон тут высились поднимающиеся в темноту серые горы. Они кончались под каменным куполом. Дженни не знала, что громадный пустой дом был цирком, а горы — прикрытые холстинами ряды для тысяч зрителей. Её поставили на освещённую, посыпанную опилками круглую площадку. Площадку кольцом обхватывал замкнувшийся за лошадью, так же покрытый холщовой дорожкой барьер. Это была цирковая арена, на которой Дженни предстояло выступать долгие годы. За барьером, отогнув покрывало, в кресле уселись несколько человек, а на самом барьере стояла девочка со светлыми вьющимися волосами.

Когда Дженни подвели к барьеру, девочка протянула руку и хотела коснуться лошадки. Но мать малышки — худенькая женщина в комбинезоне — тут же забрала ребёнка и усадила рядом с собой.

Дрессировщик, расставив ноги в высоких чёрных сапогах, встал посреди арены. Лошадь он держал на длинном, слабо натянутом поводе. В другой руке сжимал длиннющий гибкий бич. Слегка взмахнув им, он велел Дженни бежать.

Это было совсем нетрудно — бегать кругом по мягкому слою опилок, под которыми чувствовался упругий грунт. Держа свободный повод, дрессировщик ходил вслед за конём. Он совершал небольшой круг в центре, и бегать ему было не нужно.

А бежать, немного наклонившись внутрь арены, край которой у барьера был чуть приподнят, стало даже приятно. Дженни игриво склонила голову. Она видела: те, что сидели в креслах, внимательно на неё смотрели. Дженни всегда любила, когда на неё заглядывались. Сейчас ей это так понравилось, что она весело заскакала. Но тут же услышала выстрел, такой резкий и звучный, что лошадь вздрогнула. Повод натянулся. Послышалось властное:

— Спокойно, Дженни!.. Рысью!

Она снова побежала как раньше, кося фиолетовым глазом в сторону дрессировщика, потому что поняла: выстрел был не чем иным, как щелчком бича. Но вскоре догадалась: её не собирались ударить. Змеино взвившийся вместе с выстрелом бич лишь означал сигнал, что галопом скакать нельзя.

К концу репетиции Дженни уже знала: один щелчок был требованием бежать тише, два — убыстрить шаг, три — остановиться на месте. К удовольствию тех, кто сидел за барьером, лошадка оказалась понятливой.

Когда первый урок подошёл к завершению и Дженни, усталая и вспотевшая, остановилась, дрессировщик впервые одобрительно похлопал её по лоснящейся шее и угостил кусочком сахара. Другой кусочек он позволил дать коню своей дочке, которую для этого мама снова поставила на барьер.

Мягкими, тёплыми губами лошадка осторожно взяла сахар с протянутой к ней ладони и, отправив его в рот, тряхнула головой, наклонив её, будто сказала Жене: «Спасибо».

Все, кто тут был, засмеялись, а девочка счастливо захлопала в ладоши.

От Дженни больше ничего не требовали, но она вдруг взяла и, повернувшись на задних ногах, взбрыкнула к середине арены. Просто так взбрыкнула, от пришедшего хорошего настроения.

Сидевший в первом ряду человек с белыми пышными усами, поднявшись, сказал:

— А она артистка, Иван. Повезло тебе.

Дрессировщик и сам был доволен новенькой, а Дженни навострила уши. В словах старого человека она услышала что-то знакомое, похвальное для себя. Но она ещё не знала, что с того дня больше всех завоевала сердце девочки.

Дженни оказалась на редкость способной лошадкой.

Прошло совсем немного времени, и недавняя Рыжуха научилась всему тому, что делали другие цирковые кони, когда дрессировщик, надевавший в час представления белоснежную манишку с бантом и чёрный фрак, выпускал их на публику, а потом, ступая по опилкам в сияющих огнями цирка лаковых туфлях, выходил на середину, чтобы дать команду щелчком бича, который здесь назывался шамбарьером.

Как и другие лошадки, Дженни уже умела вальсировать на месте, подниматься на дыбы и идти на задних ногах через всю арену, наступая на отходящего спиной дрессировщика. Она научилась опускаться на колени, подогнув под себя передние ноги и касаясь губами опилок. По приказу дрессировщика могла лечь на бок и лежать не шелохнувшись до тех пор, пока не раздастся выстрел бичом, означавший команду «вставать!». Всё это она проделывала так же, как остальные, только ещё легче других, ещё грациознее.

Отец девочки радовался успехам Дженни. Узнав, как лошадка охоча до сладкого, всякий раз, когда того заслуживала, награждал новенькую лакомством. А Дженни? Она и в самом деле, видно, была прирождённой артисткой. Какую радость доставила ей минута, когда она впервые, нарядно убранная, в изящной уздечке, с белым султаном на голове, выбежала на ярко освещённый жёлтый круг арены!

Они не спеша, гуськом, одна за другой бежали по кругу — двенадцать великолепных лошадок одной красновато-рыжей масти, так похожих друг на друга, будто все были близнецами. И конечно же, никто из тех, кто заполнял шумные, поднимавшиеся один над другим ряды кресел, не догадывался, что лошадка, бегущая посредине цуга, выступала в первый раз.

Она не отличалась от остальных. Разве, может быть, была чуть старательнее и талантливее.

Дженни понравился праздничный вечерний цирк. Он был вовсе не похож на тот, в тусклом свете немногих лампочек, в котором шли репетиции по утрам. С барьера, окаймлявшего жёлтое пространство арены, теперь был снят грубый чехол, и барьер горел лиловым бархатом. Нравилось Дженни и то, что на неё смотрели не пять—десять человек, обыкновенно сидевших тут днём, а великое множество взрослых и детей, заполнивших все места в просторном зале. Правда, для Дженни люди в рядах терялись в тени гигантского помещения. Из-под направленных на неё лучей прожекторов она видела только тех, кто находился вблизи. Но и того было достаточно. Ведь в самом первом ряду у выхода на манеж сидела и во все глаза смотрела на выступавших коней маленькая дочь дрессировщика. Именно для неё — так казалось Жене — старалась новая лошадка проделывать всё так, чтобы та заметила и оценила.

И Дженни не зря умело кружилась в вальсе и кланялась публике. Женя не видела на арене никого, кроме той, с кем уже успела сдружиться.

Семья дрессировщика жила во втором этаже того же старого циркового здания, внизу которого помещалась конюшня со стойлом для Дженни. Когда удавалось убежать от замешкавшейся матери, Женя стремглав спешила в конюшню, чтобы отдать лошадке надкусанное яблоко, недоеденную слоёную булочку или палочку обсыпанной сахарной пудрой пастилы. Правда, случалось, девочке за то попадало. Но что поделаешь — ведь хотелось же поделиться вкусным с Дженни!

Пожалуй, не меньше сладкого Дженни полюбила музыку.

Даже вдали от манежа, услышав игру репетировавшего оркестра, она начинала топтаться на месте, охваченная необоримым желанием выбежать из стойла, где ей становилось тесно, и устремиться на музыку.

А как бывала счастлива во время представлений, когда музыка играла для неё. Как радостно было бегать по кругу, вальсировать или перестраиваться на ходу в пары и четвёрки!

Дженни признали музыкальной лошадью.

Вскоре она уже выбегала на арену ведущей, впереди всех других лошадок, и первой слышала хлопки зрителей. Когда танцевали вальс, она теперь находилась посреди манежа, крутилась там одна и, поднявшись на задние ноги, умудрялась, стоя на них, сделать полный оборот вместе с находящимся перед ней дрессировщиком, словно совершала с ним тур вальса... Дженни заделалась солисткой конской группы, которая надолго задержалась в городе.

Акробаты, воздушные гимнасты, клоуны и дрессировщики собачек сменялись от программы к программе. Кони группы Жениного отца продолжали выступать с неизменным успехом. Конечно, причиной тому была Дженни, которую публика уже приметила.

Тогда дрессировщик стал учить её новому.

На репетициях она должна была не бегать, а ходить вокруг барьера, высоко поднимая по очереди то одну, то вторую передние ноги. Но это было ещё не всё. Её ещё заставляли вилять крупом из стороны в сторону, чуть откидывая то левую, то правую задние ноги. Дженни обучали танцу. Танец дрессировщик репетировал с ней каждое утро. Если Дженни путалась и вовремя не поднимала какой требовалось ноги, она получала лёгкий, но очень неприятный удар концом длинного бича, который назывался шамбарьером. Но Дженни быстро постигала новую науку, и кнут касался редко её стройных ног. Он стал почти совсем не нужен, когда Дженни начала репетировать под музыку. Ведя лошадь за повод, дрессировщик негромко выкрикивал слова команды, по которым следовало исполнять танцевальные па. Иногда Дженни это удавалось делать столь отлично, что учитель её не выдерживал и в восторге восклицал:

— Молодец!.. Хорошо!

Он трепал её за холку и кормил сладким. Притом, бывало, тут же подзывал дочку и, дав ей морковку, позволял угостить прилежную ученицу. Женя делала это с большим удовольствием, а благодарная лошадка, схрустнув морковь, весело фыркала, обдавая Женю теплом разгорячённого дыхания.

Немногим позже Дженни поняла, зачем её выучивали премудростям трудной шагистики и разным штукам. Однажды на неё надели седло и новую, пахнувшую дёгтем сбрую. В седло ловко вскочил сам дрессировщик Иван. Он выехал на коне на арену. Был дневной час. Умелый всадник, подавая команды сверху, велел Дженни делать всё то, чему учил её раньше. Дженни было не привыкать носить на себе верхового. Новые репетиции проходили так же успешно, как прежние.

Вскоре она со всадником в седле уже прекрасно исполняла новый номер, завершая его пляской под музыку «Светит месяц...».

Настал вечер, и они с Иваном, одетым в красно-кирпичный фрак с короткими фалдами и обтягивающие ноги белые рейтузы, появились на манеже под звуки марша. Подошвы коротких, блестящих, как чёрное зеркало, сапог наездника надёжно упирались в стремена. Посредине манежа он приветствовал публику, приподняв над головой невысокий цилиндр. Дженни поклонилась зрителям и даже сделала «ножку», подогнув её и поставив на ребро копытом. В ответ послышались дружные аплодисменты. Потом она гордо шагала кругом. Высоко, по-балетному поднимала ноги, плотно перетянутые белой лентой над лодыжками. Чутко прислушиваясь к словам команды и движению поводка, танцевала и закончила номер эффектной стойкой, ускакав затем за занавес и слыша оттуда, как щедро хлопал им переполненный зал.

Шло время. Дженни полностью освоилась с новой, скорее для неё даже приятной работой. В цирке ей пришлось хорошо. Дженни была по натуре доброй и отзывчивой. Может быть, ей завидовали другие кони группы, но она того не замечала. А возможно, не обращала на то внимания.

Но как же было не завидовать?!

Дрессировщик с утра раньше всего подходил к Дженни. Конюхи, готовя её к вечеру, расчёсывали особо старательно. Смешливые девушки из балетной группы, узнав, как любит Дженни сладкое, отдавали ей наполовину недоеденные вафельные стаканчики с мороженым. Цирковой ветеринар в дни врачебного обхода дольше всего задерживался возле неё. Дженни любили и баловали артисты и берейторы, служители и уборщицы. Что уж говорить о Жене, которая не чаяла в ней души.

Да и стоило.

Дженни будто была рождена для цирка. С лёгкостью постигала всё, чему учили, и крепко это помнила. Хотя издавна известно, что лошади прочной памятью не отличаются и номера с конями дрессировщику приходится повторять всякий день. С Дженни этого делать почти не требовалось.

С некоторых пор она уже не выступала в общей конской группе и не выбегала на манеж вместе с другими лошадьми. Дженни теперь исполняла сольный номер. Другого от неё не хотели. Но однажды, когда лошадка, танцевавшая вальс в центре арены вместо Дженни, подвернула ногу и беда с ней грозила срывом выступления, дрессировщик решил вернуть Дженни в группу. С утра он проводил с конями репетицию и был поражён тем, что Дженни отлично помнила все движения и уже в середине репетиции выполняла необходимое, как будто и не переставала выступать в конской группе.

После окончания репетиции дрессировщик не мог не приласкать Дженни, хотя и был скуп на похвалы. Довольно пофыркивая, она смотрела на других коней и, казалось, удивлялась: как это иные из них не могли запомнить пустяков, которые повторяли с ними ежедневно.

Да, Дженни могла всё.

Она выступала на манеже третий год, Женя уже ходила во второй класс. Это было в другом городе, куда переехала вся конская группа.

В том большом городе и произошли памятные для них обеих события. Здесь Женю в первый раз в её жизни зрители увидели на манеже.

Был утренник. Ряды снизу доверху заполняли дети — шумная, благодарная публика. Зал так охотно смеялся шуткам клоунов и так громко хлопал акробатам и прыгунам, что смех и аплодисменты слышались на улице. Проходя мимо цирка, люди оглядывались и улыбались, понимая, что за стенами его идёт весёлое детское представление.

Инспектор манежа — высокий тучный человек во фраке, называвший зрителям имена артистов, — громогласно, как по радио, объявил:

— Юная наездница Женя... — Он назвал ее фамилию и добавил: — На коне Дженни!

Зал загремел так, что, казалось, обрушилась скала. Хлопали все, хотя очень немногие из детей до тех пор знали Дженни и уж никто, конечно, не был знаком в цирке с юной наездницей.

Под одобрительные аплодисменты она выехала на арену в сияющем позолотой кабриолете. Дженни гордо везла великолепный экипаж. Спицы его двух громадных колёс обвивали ленты роз. Цветы были вплетены и в русую гриву Дженни. На высоком сиденье кабриолета помещалась наездница. На Жене было коротенькое нежно-палевое платье и белое трико. На ногах туфельки со сверкающими камнями. Ниспадающие за спину кудри девочки венчал лёгкий шёлковый бант. В левой руке она держала вожжи, правой сжимала прихваченный петлёй шамбарьер, который, понятно, ей был совсем не нужен. Так полагалось в цирке исстари — в руках наездницы должен быть бич, устрашающий коня.

Катя кабриолет, Дженни сперва обошла арену торжественным шагом. Он назывался «испанским». Потом пробежала несколько кругов плавной рысью, а затем перешла на другой шаг, похожий на грациозный танец. Оркестр играл мелодию менуэта. Весь выезд был похож на прогулку маленькой феи из сказки. Дети заворожённо смотрели на прекрасную девочку в кабриолете. Они бы ни за что не поверили, что завтра, в понедельник, эта удивительная наездница, одетая в школьную форму, с утра, захватив набитый учебниками портфельчик, как и все они, будет спешить в свой класс.

В конце номера чудо-коляска выехала на середину манежа. Дженни наклонилась, вытянув вперёд одну ногу и подтолкнув другую, а голову опустила до земли. Привстав с сиденья, поклонилась публике и Женя. Наполненный ребятами зал снова загремел хлопками. Занавес за стоящими в проходе униформистами в красных мундирах раздвинулся, и кабриолет исчез в глубине цирковых помещений.

Номер прошёл превосходно. Ни дети, ни взрослые зрители не догадались о том, что конём управляла вовсе не Женя. Она только сидела в красивой коляске и держала вожжи. Все команды отдавал главный дрессировщик группы — её отец. В обычной своей кожаной куртке он стоял перед униформистами, возле барьера и негромко, властно приказывал Дженни: идти шагом или бежать по-парадному, гордо поднимать ноги и кланяться.

Пока шли репетиции, а их было немало, он, усадив Женю на место наездницы, водил лошадь, приучая её выезду с кабриолетом.

На всякий случай, чтобы Дженни чего-либо не выкинула, он держал её под уздцы. Но дрессировщик зря беспокоился.

Разве могла Дженни позволить себе что-нибудь, когда знала: везёт свою добрую маленькую приятельницу. Сообразительная лошадка шагала с таким стройным спокойствием, что большие колёса циркового экипажа катились по арене, будто по гладкой асфальтовой дорожке. С утра, пока Женя ещё не приходила из школы, Иван проводил репетиции либо с пустой коляской, либо сажал в неё маму девочки. Дженни послушно катала кабриолет, но всё изменялось, как только на манеже появлялась Женя. Прибежав из школы, она торопливо забрасывала свой тяжёлый портфель, снимала фартучек и коричневое платье и, натянув спортивный костюм, мигом неслась вниз, где её ждала славная лошадка.

А Дженни?! Даже отлично знающий её дрессировщик удивлялся тому, как менялось настроение коня. С той минуты, когда на сиденье кабриолета взбиралась Женя, Дженни начинала ходить как-то особо торжественно и с удовольствием выделывать придуманные для неё фигуры. При этом она, казалось, как бы говорила девочке: «Видишь, как я могу. Это я всё для тебя. Катайся, пожалуйста, сколько хочешь. Я буду рада».

Ни директор цирка, не остававшийся спокойным, когда в номерах бывали заняты дети, ни Женин отец, ни она сама не обманулись в искусной лошадке. Как только первое выступление закончилось, мама, снимая Женю с кабриолета, крепко поцеловала её в горячую щёку. Иван трепал уши Дженни и гладил её вниз от глаз к раздувшимся ноздрям. Дженни довольно пофыркивала.

С того счастливого утра они выезжали на манеж ежедневно. Имя девочки-наездницы теперь значилось в программках представлений. Не оставлена без внимания была и Дженни. Инспектор манежа объявлял публике и её имя.

Потом у номера появился другой конец. Когда кабриолет покидал арену, смешной красноносый клоун бросался навстречу с крупной ромашкой в руках. Восхищённый номером, он сперва протягивал цветок лошади, но, отогнанный сердитым мотком её головы, сообразив неладное, кидался с цветком к наезднице. Но тут кабриолет стремительно уезжал, а клоун растягивался на опилках.

Женя ещё выбегала, чтобы поклониться публике. Красноносый поднимался и полз к ней на коленях со своей ромашкой. Смеясь, Женя принимала цветок.

...Полюбившийся номер исполнялся, наверное, уже в сотый раз, когда произошло несчастье.

В один из вечеров, во время представления, когда выезд подходил к концу, кто-то из восторженных зрителей нижних рядов кинул Жене букетик гвоздик. Бросавший, видно, поторопился, и вместо кабриолета наездницы цветы угодили в голову лошади. И тут обычно спокойная и сдержанная Дженни испугалась так, будто в неё запустили тяжёлым камнем. Взметнувшись на дыбы, лошадь отскочила внутрь арены. Кабриолет накренился, и девочка вылетела из него на манеж лицом вниз. Дженни напугалась и того больше. В страхе метнулась в одну сторону, потом в другую. В два прыжка, таща за собой свалившийся на бок экипаж, подскочила к Жене, схватила ее за платье и помчалась с девочкой в зубах к выходу за кулисы цирка. Произошло всё это так мгновенно, что стоявшие в проходе униформисты не успели предотвратить событий. Дженни уже перепрыгивала задвинутые ворота барьера и ещё миг — и сломала бы хрупкий кабриолет, если бы её не схватил за уздечку выбежавший из-за занавеса берейтор. Только тут с трудом отобрали у испуганной лошади её наездницу, всё ещё не выпускавшую из рук вожжей.

Отца Жени в тот вечер на манеже не было. О случившемся он узнал с опозданием на несколько минут. К ночи всё успокоилось. Дженни уже дремала, замерев в своем стойле. Женечка спала в комнате на втором этаже здания — одновременно артистической гримёрной и временной квартире семьи.

С Женей не случилось ничего. Даже ушиб её был настолько незначительным, что на следующее утро, сидя в школе за партой, она о нём и не помнила.

Зато с Дженни стряслась беда. Она стала бояться публики. Днём, благополучно проведя назначенную на всякий случай репетицию выезда кабриолета при пустом зале, вечером она так боязливо дрожала перед её задвинутым занавесом, что номер пришлось отменить.

— Да, это очень серьёзно. У лошади шок, — сказал присутствовавший тут врач-ветеринар.

Услышанное потрясло Женю. Соскочив со своего места, она кинулась наверх и, вбежав в их комнату, где ещё час назад одевалась для выступления, уткнулась в подушку и горько заплакала. Девочка решила, что она уже больше никогда не выедет на манеж на своей любимице. Огорчался и её отец. Он не мыслил работы в программе без номера с кабриолетом. В цирковой конюшне сейчас не было лошади, которая могла бы заменить Дженни. Да и вообще, легко ли сыскать такого коня?

Нужно было вернуть Дженни для номера. Стало необходимым преодолеть родившийся страх коня перед заполненными рядами цирка.

Дрессировщик Иван хорошо знал дело. Он решил попытаться отучить Дженни от боязни публики. Надо было, чтобы лошадь не только позабыла о напугавшем её, но и не страшилась, если подобное повторится.

На время номер юной наездницы был снят с программы. Все свободные дни, а иногда и по ночам дрессировщик трудился с Дженни. Он усаживал в ряды пустого цирка своих помощников, велел швырять специально купленные для этого букеты цветов в пробегавшую мимо лошадь. Сам Иван, взяв Дженни под уздцы, бежал с ней голова в голову. Всякий раз, когда Дженни в ужасе от летящих в неё цветов, пыталась взвиться на дыбы, он силой её сдерживал. Сдержав, приободрял лошадку лаской и бежал с нею снова. Всё повторялось сначала.

Он не хотел знать усталости и работал, если имел возможность, часами. С большим трудом всё-таки удалось достичь того, что Дженни перестала страшиться публики, пока с ней рядом был Иван. Теперь дрессировщик усаживался в кабриолет на место Жени и повторял её выезд с начала до конца. И опять в Дженни летели букеты. И опять она их пугалась и хотела сорваться с места. Тогда, встав в кабриолете, Иван с большим усилием сдерживал лошадь вожжами. Шёл в дело и хлыст.

Когда в конце концов дрессировщик поверил, что Дженни пришла в себя, он решился возобновить номер выезда дочери. Правда, для предосторожности к украшенной медным набором узде были приделаны и наглазники, которые позволяли Дженни смотреть только вперёд. Но и эта предусмотрительность не обещала покоя. Букет мог пролететь и перед глазами лошади.

Номер исполнялся в прежнем виде и, как всегда раньше, проходил с успехом. Может быть, Дженни и в самом деле перестала дичиться или поняла, что никто из зрителей не собирался ей сделать дурного. Во всяком случае публики она больше не страшилась и, к великому удовольствию дрессировщика, снова красовалась на манеже во всём блеске своего искусства — фигурантки и танцорки.

Что касается Жени, то она нисколько ничего не боялась, давно позабыв о падении. Сидя в расцвеченном розами кабриолете и, как всегда, видя перед собой старательно расчёсанный под шахматную доску шелковистый круп Дженни и убранную розами её русую гриву, маленькая наездница радовалась тому, что счастье выступать в представлениях опять к ней вернулось.

Дженни и Женя по-прежнему доставляли удовольствие зрителям. Вместе они переезжали из города в город, задерживались там и на полгода и на год, но номер их, называемый в цирке классическим, кажется никому не надоедал. Его смотрели по нескольку раз. Всё тут было таким, как всегда. Менялись лишь платья и туфельки Жени. Девочка вырастала, и из маленькой наездницы она постепенно на самом деле превращалась в юную.

С Дженни не происходило изменений. Она, как и раньше, гляделась молодой лошадкой. Позабыв о прошлых страхах, с нетерпением ждала часа, чтобы пройтись под музыку.

Летели годы. Пойдя ростом в отца, Женя не по летам вытянулась. Вскоре кабриолет был оставлен. Склонившись к земле, он тускнел в дальнем углу конюшни, словно горевал по причине своей ненужности. Не горели больше розами спицы в колесах, не подновлялась ещё недавно сиявшая позолота. Дело в том, что с некоторых пор Жене стало претить похожей на разряженную куклу ездить с ненужным шамбарьером в руках, хотя команды коню вот уже три года как она подавала сама.

Жене хотелось серьёзной цирковой работы. Она мечтала стать верховой наездницей и уговорила отца заниматься с ней. Подумав, тот решил передать дочери свой номер. Иного коня, чем Дженни, Женя не хотела под седлом и видеть. А Дженни?! Мы же знаем, что она могла всё. Не потребовалось и полугода репетиции, чтобы она не только повторяла старое, но и научилась новым отличным вещам.

Наездница Женя выскакивала на манеж верхом. С карьера лошадь застывала посредине арены. Женя приподнимала цилиндр над головой, теперь с короткой, почти мальчишеской причёской, а Дженни склонялась перед публикой.

Конный номер девушки-жокея, которая выглядела гораздо старше своих тринадцати лет, проходил, пожалуй, ещё с большим успехом, чем выезд кабриолета. Иначе и не могло быть. Ведь Женя была теперь не пассажиркой в красивой коляске, а смелым наездником, которому беспрекословно подчинялся конь, показывающий на манеже превосходную дрессировку. Всадник и лошадь тончайшим образом чувствовали друг друга, они сливались в одно, как некий придуманный древними людьми кентавр — человек-конь.

Они, наверное, ещё бы долго каждый вечер доставляли удовольствие публике, если бы... Если бы не случилась беда, во сто раз более страшная, чем давний эпизод с опрокинутым кабриолетом. Эта непоправимая беда коснулась не только артистов цирка, самой Жени, её матери и отца, но и всего народа великой Советской страны.

В один из светлых июньских дней на Родину обрушилась грозная и жестокая война.

Конная группа в то злосчастное время выступала в одном из крупных южных городов страны. Постоянного здания цирка тут не было, и представления шли в раскинутом на лето шапито. По вечерам на большой площади возле реки гремела весёлая музыка. Под чёрным бархатом усыпанного звёздами неба светился двугорбый брезентовый шатёр.

Публика осаждала цирк. Все билеты были распроданы далеко вперёд. Зрители продолжали бы ходить на представления и несмотря на начавшуюся войну, но пришёл приказ, и гастроли прекратились. Город погрузился во мрак. Скрыть освещённое шапито от наблюдения сверху не имелось возможности. Музыка по вечерам стихла. Цирк оказался никому не нужным.

Дирекция запрашивала Москву. Что было делать дальше, ещё никто не знал. Шапито на всякий случай пока не разбирали. Днём в нём шли репетиции. Урчали медведи, и щёлкал шамбарьер дрессировщика коней. Но молодые артисты рвались на войну. Работа в цирке теперь представлялась им пустым делом. Акробаты, жонглёры и униформисты хотели биться с врагом.

Война пришла к ним сама.

На пятую ночь с начала немецкого нападения бомбардировщики обрушили на город бесчеловечный удар. Спугнутые перекрёстными лучами прожекторов и огнём зенитных батарей, гитлеровцы, беспорядочно побросав бомбы, убрались назад. В городе были убитые и раненые. Начались пожары.

Одна из зажигалок упала на шапито. Вовремя её погасить не сумели. Прошли считанные минуты — и сухой, прожаренный солнцем снаружи, перегретый электричеством изнутри брезентовый шатёр вспыхнул гигантским костром.

Спящие в вагончиках — домах на колёсах — артисты и служители цирка, наскоро одевшись, бросились спасать зверей. Страшным голосом ревел огромный медведь Потап. Истошно лаяли и скулили почувствовавшие беду собаки. Уже трещали, рассыпая вокруг искры, горящие мачты шапито. Хуже всех было с лошадьми. Встревоженные, они, заметавшись, выломали двери летней конюшни под брезентовым потолком и, напуганные огнём, кинулись прочь. Свалив жидкую ограду цирковой территории, кони сумасшедшим галопом понеслись по пустым улицам разбуженного бомбёжкой города. Ничто не могло их остановить. Они сбили бы всякого, кто захотел преградить им путь, эти вчера ещё такие послушные шамбарьеру лошадки. Дрессировщик Иван и его помощники устремились назад, чтобы спасать стоявшие вблизи шапито вагончики с цирковым скарбом.

А лошади всё неслись и неслись. Выскочив из города, они бросились к мосту через реку. Кони всегда и везде бывают рады дороге к дому. Может быть, помня, как везли их сюда, они теперь бежали на восток. Впереди всех скакала Дженни. На ней не было даже рабочей дневной уздечки. Русая грива лучшей в цирке лошади, похожей сейчас на дикого мустанга, развевалась на скаку, как полощущийся на ветру флаг. Дженни неслась впереди, невольно став вожаком для всех тех коней, кто спешил за нею.

Доскакав до реки, она увидела, что деревянный мост был охвачен огнём. У моста метались люди, старавшиеся загасить пожар. Ещё минута — и Дженни, повернув в сторону, понеслась вперёд вдоль берега. За нею слышался топот. На пути вырос спускавшийся до самой реки забор. Дженни сбежала к воде и, войдя в неё, поплыла по течению. В отдалении за ней в ночной тьме плыли так давно не видавшие реки цирковые лошади. Вскоре, почувствовав под ногами твёрдое дно, Дженни выскочила на низкий берег и, призывно заржав, понеслась по поросшему ковылём ночному полю. Сзади ржали в ответ выбиравшиеся из воды и другие кони. Поднявшаяся луна разливала вокруг холодный, мертвенный свет и отбрасывала на траву волнистые тени, неотступно следовавшие рядом со скакавшей впереди Дженни и устремившимися за нею, нестройно сбившимися в небольшой табун испуганными конями.

Словно какой-то бес вселился в Дженни. Как совсем молодая и ещё не объезженная лошадь, она, всё убыстряя и убыстряя бег, летела по полю, ничего не видя перед собой и ничего не ожидая. Наверное, ей казалось, что она опять вольный степной конь, не знающий ничего, кроме травы под ногами, синей бездны над головой и знакомого топота копыт быстроногих однолеток.

Когда наконец, устав скакать, она замедлила бег, а потом пошла шагом и остановилась, с удивлением увидела, что лошадей за ней не было. Они либо не смогли поспеть, либо, потеряв её из виду, сбились в степи со следа.

Дженни громко заржала. Никто не откликнулся. Потом заржала ещё раз. Замерев, чутко прислушалась, но не услышала ничего, кроме дружного стрекотания в траве осмелевших к ночи кузнечиков. Дженни немного проскакала в одну сторону, потом в другую. Везде было тихо. Убедившись в том, что она осталась одна здесь, в пустом лунном поле, опустила голову к земле и, раздувая ноздри, стала вдыхать забытые запахи трав.

Рано поднявшееся солнце так и застало её одинокую в зарозовевшей, не знающей ни конца, ни края степи. Травы было вокруг сколько угодно, и Дженни, припоминая её вкус, стала пастись, как паслась когда-то давно, переходя с места на место и выбирая то, что ей казалось повкусней.

На её счастье, неподалёку отыскался пролегающий через степь ручей, а возможно, почти совсем пересохшая речка. Дженни смогла вдоволь напиться.

Но вода ручья показалась ей слишком холодной. Была такой, что стискивало зубы, а трава — вовсе не той, какую она любила давным-давно. Устав за ней нагибаться, Дженни остановилась и, подняв голову, застыла без движения, как отлитая из бронзы статуя. Она глядела в бескрайнюю даль и скучала по своему стойлу, конюху, который по утрам насыпал ей в кормушку овса, по строгому дрессировщику Ивану, а всего пуще по своей подружке Жене. Наступило как раз время, когда та приходила на конюшню с горбушкой мягкого хлеба и кусочком сахара. Дженни, долго не двигаясь, стояла в беззвучном поле. Она думала о том, что, может быть, уже настал час — теперь бы она с Женей в седле выбегала на освещённый слепящими лучами манеж и, услышав знакомую музыку и шумные аплодисменты, начала показывать то, что так хорошо умела. Всё это сейчас представлялось чудесным сном, уже давнишним и неповторимым. Где был тот цирк, её стойло, куда делись бывшие рядом лошади, что стало с наездницей Женей?

Если бы Дженни знала, как убивалась девочка, услышав о пропаже любимицы! Ведь другие кони были каким-то образом обнаружены и возвращены на место. Дженни среди них не оказалось. Искать её в городе было делом напрасным. Убитая потерей, Женя не находила себе места.

Меж тем цирк торопливо собирал уцелевшее после пожара имущество и должен был грузиться в эшелон для срочной отправки в глубь страны. Юная наездница со страхом ждала этой неизбежной минуты. Она понимала: лишь только покинет поезд платформу уже недалёкого от фронта города, найти Дженни не останется и надежды.

Днём пекло солнце, и Дженни стали одолевать будто только её тут и ждавшие мухи. Теперь у неё не было и длинного хвоста, чтобы стегать по ним. Хвост Дженни был укорочен по цирковой моде. С заходом солнца наступала спасительная прохлада. Ночью становилось зябко. Дженни дрожала. Она так привыкла к теплу стойла. Когда на улице бывало морозно, на неё накидывали попону, похожую на стёганое одеяло.

С утра снова скакала по широкому полю, и всё ей казалось: вот-вот она прибежит к своим в цирковую конюшню и всё будет таким, как недавно. Но ничего подобного не случилось. Всё кругом было пустынным и одинаковым. Кажется, на третий день, когда солнце уже поднялось над степью, Дженни оказалась возле дороги. Освещённая утренними лучами, по ней двигалась надолго растянувшаяся колонна: телеги с грузом и сидящими на них женщинами и детьми, фургоны с упряжками. Колонна держала путь на восток. Кое-кто в ней ехал верхом на пустых мешках, наброшенных на коней вместо сёдел. Многие шли пешком. Сзади мальчишки-пастухи с длинными бичами на плечах гнали стадо коров. Коровы устало мычали. Бурое облако пыли от сотен их копыт повисало над стадом и, снижаясь, хвостом тянулось за колонной.

Неожиданно от колонны отделились несколько человек и побежали по траве к одиноко пасшейся лошади. Один из бегущих держал в руках связку верёвки, другой — узду с поводком. Дженни догадалась: её хотели поймать. Подпустив людей поближе, она вдруг метнулась в сторону от дороги и, проскакав на безопасное расстояние, снова остановилась, поглядывая и как бы ожидая, что будет дальше. Но стоило только охотящимся приблизиться, как она опять прыгала и, немного отскочив галопом, замирала, не выпуская их из виду. Тогда ловившие Дженни стали заходить с разных сторон, окружая её сжимавшимся кольцом и протянув один от другого верёвку. Но люди, надеявшиеся завладеть лошадью, понятия не имели, что этот, как они полагали, брошенный конь был не кем иным, как знаменитой цирковой лошадкой Дженни — умной и ловкой. Разбежавшись, она легко перепрыгнула протянутую для поимки верёвку, показав незадачливым ловцам ступни своих копыт.

Колонна беженцев ушла далеко вперёд. Улёгся и сник на дороге кудрявый шлейф пыли, а они всё гонялись за норовистым конём. Разве они могли знать, что соскучившаяся по манежу, по утренним репетициям Дженни попросту играла, ненадолго отвлёкшись от щемящего её чувства одиночества.

В конце концов ловившим её надоело без толку бегать по полю в высокой траве, и они, что-то прокричав Дженни и погрозив ей кулаками, заспешили догонять своих. Дженни поскакала прочь от дороги.

К концу догоравшего дня, когда солнце уже перестало палить и несносные мухи не приставали так назойливо, она оказалась у насыпи, тянущейся в обе стороны через всю степь. Проголодавшись, Дженни снова начала щипать траву, когда до её ушей донёсся далёкий гул.

Подняв голову и вглядевшись в даль, она увидела над насыпью приближавшийся в её сторону чёрный дым. Гул всё усиливался, превращаясь в грохот и лязганье. Но он не пугал Дженни, а лишь вызывал любопытство, и она так и оставалась вблизи насыпи. Это был поезд в десятка полтора пассажирских и товарных вагонов. На открытых платформах ехали потемневшие от копоти когда-то белые вагончики на своих колёсах. Лёгкий ветерок донёс до ноздрей Дженни еле уловимый запах конюшни. Она заволновалась, затопталась на месте, а спешивший состав уже грохотал рядом, равнодушный к одинокому коню в открытой степи.

Дженни, понятно, не могла знать, что это ехал направляемый в тыл цирк, из которого она несколько дней назад во время пожара убежала вместе с другими лошадьми.

Удаляясь от нее, густой чёрный дым клубами поднимался в холодеющее небо. Поезд тянулся за ним. И вот внезапно сквозь шум колёс и стук их на стыках рельс, сквозь тяжёлое пыхтение ушедшего вперёд паровоза ей послышалось, будто кто-то позвал её:

— Дже-енни-и!.. Дже-е-енни-и-и...

Она нервно навострила уши. Нет, ей не казалось: пробившийся сквозь грохот железа, слышался знакомый слабый голос. Дженни поскакала рядом с обгонявшим её составом. Потом остановилась, не слыша больше зова. И снова поскакала вперёд.

А поезд всё уходил и уходил. Уже очистилось от чёрной копоти небо. И вдруг вдали заскрежетало, гулко цепочкой ударов зазвенел чугунный перезвон, и состав остановился в степи. Трижды коротко прогудел и смолк паровоз.

Постояв мгновение, Дженни, гонимая неясным предчувствием, бросилась к замершему поезду. Она летела к нему галопом и уже видела, как из вагона на откос насыпи спрыгнули люди. И вот, уже что-то выкрикивая на ходу, бежали навстречу. Быстрее всех, ближе других была длинноногая девчонка в брюках, в клетчатой кофточке. Сомнений не оставалось: это она! Её голос. Её, доносящийся до ноздрей, запах.

Они спешили друг к другу. Ещё миг, и вот... Женя повисла на шее лошадки, прижавшись к ней горячей щекой.

— Дженни!... Дженничка... Дженюха!... — повторяла она, не помня себя от радости. — Где же ты была, глупенькая?! Нашлась...

Если бы лошадь умела говорить!.. Впрочем, в волнении она бы сейчас, наверное, не могла вымолвить и слова. Те, кто подоспели вслед за её наездницей, увидели: в лиловых, отражавших свет закатного солнца, больших глазах Дженни дрожали тяжёлые, готовые пролиться слёзы.

Они опять были вместе и одинаково счастливы.

Молодые, рвавшиеся на фронт артисты ошибались.

Цирк не стал ненужным и во время войны. Почти четыре долгих года скиталась конная группа по разным городам, порой даже таким, что не знали затемнения. Приходилось трудно и с кормёжкой лошадей и со своим пропитанием. Но представления шли ежедневно. Теперь в рядах сидело множество зрителей в военных шинелях. Приходили и на костылях. Тесно устроившись в рядах, они старались держать костыли так, чтобы не мешать соседям по скамье.

Может быть, на час-два, позабыв горести сурового времени, люди ещё громче, чем прежде, смеялись шуткам ковёрных, ещё открытее восхищались смелостью гимнастки под куполом, дружнее аплодировали конным номерам. Цирк по-своему бился с врагом. Он утверждал, что фашистам не заставить дрогнуть советский народ. Те, кто были готовы до последнего вздоха сражаться с врагом, не разучились смеяться и ценить красоту и ловкость.

Постепенно, по мере того как освобождалась от захватчиков родная земля, передвигалась на запад и конная группа. Выступали в разбитых, разрушенных и сожжённых, но уже возрождавшихся к жизни городах. Там, где не уцелели цирки, раскидывали шатры шапито. И звучала бодрая музыка среди каменных, обгорелых руин.

Настал такой день. Женя выскочила на коне и вихрем пронеслась по манежу со знаменем, на котором было написано: «Победа!». Все, кто был в эту минуту в цирке, встали. Поднялись и выздоравливающие с палочками и опиравшиеся на костыли. Заглушая оркестр, зал кричал: «Ура, ура!.. Победа! Ура!..»

Того звонкого дня Жене было не позабыть никогда. Дженни, которую в военное время трудно было лакомить, в тот день получила всё, о чём только могла мечтать.

Прошли ещё годы. Из бывшей длинноногой девчонки Женя стала хорошенькой стройной девушкой. Жокейский её номер приобрёл такое совершенство, что получал похвалы самых строгих критиков. О молодой наезднице писали в газетах. Огромные плакаты с её изображением на коне высились у входа в цирк. Дженни всё ещё находилась, как говорят спортсмены, в хорошей форме, хотя по-лошадиному была уже в летах. Правда, вряд ли непосвящённые люди догадывались, что ей уже много лет. Внешне лошадка выглядела молодо. Её работа на манеже оставалась безупречной.

Но Женя, чья карьера взрослой наездницы только начиналась, с тревогой думала о том, что придёт день — может быть, он уже не далёк — и ей придётся сменить коня. Вместе с отцом они уже выглядывали среди прибывающих в цирк новых лошадей такую, что сможет заменить Дженни. Нет, пока не было ничего и похожего.

С наступившими мирными годами опять стало достаточно вкусного овса. Снова сделалось тепло в конюшнях. Дженни пребывала в хорошем настроении. Разве могла она думать о том, что её добрая подруга когда-нибудь сможет ей изменить?!

А меж тем горький час неумолимо приближался.

Это была первая дальняя заграничная гастроль Жени. Конская группа её отца отправлялась за океан.

Плыли на большом теплоходе. На палубе его выстроили временные конюшни. Дни стояли июньские, тихие. Штормов не ожидалось, и кони спокойно дышали морским воздухом.

Днём, в безветрии вода вокруг светилась изумрудом до самого, еле уловимого в слиянии с небом, горизонта.

Дженни подолгу смотрела вдаль за океанские просторы. Зелёная гладь будила в ней далёкие смутные воспоминания — давнее время, когда под ногами был лишь без конца и без края травяной ковёр. Помнилось гудение злых мух. Это, кажется, от них кони куда-то неслись, чтобы потом, круто свернув всем табуном, скакать в другую сторону. Рыжуха — тогда ещё жеребёнок — старалась поспеть за другими. Она бежала рядом с матерью. Быстро, как могла, прыгала на длинных, таких тоненьких ногах, что, казалось, они вот-вот переломятся.

Как-то раз, отделившись от старших, далеко ускакала с однолетками и потеряла мать. Да с тех пор уже и не разыскивала, начав жить сама по себе. Те далёкие вольные дни припоминались с трудом. Дженни была цирковой лошадью и жизнью своей оставалась довольна.

Правда, незадолго до отплытия за океан она заметила неладное. Женя заглядывала на конюшню к подружке не так часто, как прежде. Бывало, она там не появлялась и в течение всего дня. Случалось, что Дженни простаивала на конюшне и вечера. Самым непонятным было то, что она стояла, скучала и тогда, когда с манежа доносилась музыка, под которую они с Женей выступали.

В такие минуты Дженни нервничала, топталась на месте и громко ржала, зовя подружку. Но потом приходила Женя, приносила сладкое, ласкала лошадь, и Дженни успокаивалась, решив не тревожиться по пустякам.

Однако недобрые предчувствия были незряшны.

С тех пор как однажды в конюшне появилась новая лошадь, Дженни начала подозревать неладное. Почему этот конь был белым, когда все остальные подбирались только рыже-красной масти? Почему поместили его в самом дальнем стойле от Дженни и оставляли на месте, когда всех других выводили на дневные репетиции? Почему Женя теперь, когда вечером, забегая навестить подружку, была одета в парадный жакет, а на манеж Дженни не выводили? А потом эти звуки знакомой музыки? Зачем везли белого коня с собой?

От всего этого непонятного Дженни становилось не по себе. Успокаивало её лишь то, что никто, конечно, не мог её заменить. Лишь она, Дженни, умела в седле с любимой наездницей проделывать то удивительное, что приводило в восторг шумный цирк. Это убеждение возвращало Дженни покой в долгом пути. Она терпеливо ждала часа, когда снова выбежит на облитую светом прожекторов арену.

Лебедь — так звали коня, который вызывал подозрения Дженни. Так же, как когда-то её, эту молоденькую лошадь привезли из далёкого конного завода. Но времена наступили другие. Рослой лошадке повезло. Она была сразу определена под «школу» для молодой наездницы, и ей не надо было учиться в цирке всему. Что говорить, имя Лебедь ей дали неспроста. Великолепным конём любовались все, кто его видел.

Вскоре началось и учение. Учил старый опытный дрессировщик Иван Саввич. Учила его дочь Женя. Наездница по нескольку часов подряд занималась дрессировкой. Нет, это была не та, понятливая, Дженни. Лебедь с трудом заучивала, что от неё хотели. Змейка шамбарьера касалась её длинных ног достаточно часто. И поощрения после удачного прохода она принимала без той отзывчивой благодарности, которая отличала Дженни.

Как ни была хороша Лебедь, грациозности Дженни ей не хватало и в том, что она постигала. Впрочем, многое искупалось гордой красой будто сошедшей с картинки лошади.

Так же как на Дженни, девушка выехала на Лебеди в первый раз на публику в час детского утренника. Впервые в тот день во время представления она оставила свою постоянную лошадку в стойле.

Номер прошёл успешно. Маленькие зрители громко хлопали наезднице и её коню. Но по окончании выступления по лицу Жени лился пот, которого никогда не виделось в минуту, когда она покидала манеж на Дженни. Отдав коня берейтору, Женя побежала к своей бывалой подружке. Гладила её и смущённо повторяла:

— Прости меня, Дженни... Прости... Ну, что поделаешь?.. Ты умница. Ты поймёшь... Мы же не расстанемся...

С тех пор на арену молодая наездница выезжала то на своей замечательной Дженни, то на Лебеди.

А Дженни? Она теперь будто нарочно старалась блеснуть перед публикой. Играючи шла под седлом, словно хотела сказать: «Посмотри. Похоже это на твою ленивую Лебедь? Разве можно нас сравнить?»

В намеченных представлениях за границей не могло быть и малого перерыва. Болезнь артистов или зверей не принималась во внимание устроителем, который нанял для выступления советских артистов цирк. Отмена номера считалась равносильной нарушению контракта и влекла за собой огромные вычеты из всей получаемой за гастроли суммы долларов.

Дженни была ещё хороша, хотя и не молода. Но цирк уезжал на несколько месяцев. Кто мог поручиться за то, что так долго поработавшая лошадь выдержит напряжение переездов по чужой жаркой земле и ежедневные, порой и неоднократные выступления. Вот и плыла за океан белая Лебедь — Дженнина замена.

И всё же триумф в огромном городе в Новом Свете выпал на долю наездницы с Дженни под седлом. Выступления их проходили с неслыханным для тамошнего цирка успехом. На улице Женю окружала толпа зрителей. В гостиницу ей посылали корзины цветов.

В первой крупной столице вышел иллюстрированный журнал. На цветной обложке была помещена фотография. Приподняв цилиндр, улыбающаяся Женя великолепно сидела в седле на своей лошадке. «Две русские красавицы» — стояла подпись под яркой картинкой.

С журналом в руках девушка утром прибежала на конюшню. Счастливая, показывала обложку Дженни.

— Смотри! Мы с тобой!.. Видишь, стали знаменитыми?!

Дженни шумно обнюхивала ещё пахнувшую типографией лакированную обложку. Не понимающая, что это значит, она была довольна тем, что Женя возле неё, гладит её и целует. Доверчивая лошадка не знала, что гастроли в далёкой чужой стране станут её последними выступлениями с молодой наездницей.

Шло время. Женя выступала на Лебеди, которая к тому времени сделала успехи и двигалась лучше, чем прежде. До Дженни ей, конечно, было далеко. Но что поделаешь! Разве много на свете таких способных лошадок?!

Иван Саввич решил вернуть Дженни в групповой конский номер. Припомнив старое, она снова умело вальсировала и кивала публике головой, но теперь уже не танцевала солисткой и не поднималась на задние ноги перед отступающим перед ней дрессировщиком. В стойло её отправляли ещё до конца номера.

После долгих гастролей в том большом городе, где когда-то маленькая дочка дрессировщика выехала в кабриолете, Дженни не взяли с собой на новое место, оставив здесь на попечение дирекции.

Молча, с нескрываемой печалью, прощалась Женя со своей испытанной подругой, обещая ей скоро вернуться. Она боялась расплакаться. Ведь знала, что говорит неправду. Трудно было надеяться на то, что они с Дженнни ещё увидятся.

Как ни был строг директор цирка, которому совершенно не хотелось держать в конюшне ненужного ему коня, а всё же уступил просьбе отца наездницы и старых конюшенных служителей. «Ведь такая лошадь, — увещевали они директора, — пусть уж её будет так... Да и по хозяйству, смотришь, туда-сюда...»

Так Дженни и осталась в своём старом стойле. Если в программе отсутствовали конные группы, она стояла то в одиночестве, то по соседству с верблюдами или даже зебрами.

Однажды нужно было куда-то неподалёку съездить. Дженни запрягли в лёгкую тележку. Всё шло хорошо, пока на первом же углу не понадобилось свернуть. Тут привычная цирковая лошадка пошла по кругу, напугав ошеломлённых прохожих. Пришлось вознице взять её под уздцы и так вести всю дорогу. Возвращаясь назад, Дженни вдруг начала вилять задом и нелепо вышагивать. Может, ей казалось, она опять везёт кабриолет.

Больше на ней на улицу не выезжали.

Весь день Дженни теперь тихо дремала в своём стойле.

Но как-то раз в поздний час, когда все в притихшем цирке уже спали, она развязала зубами повод и, выбравшись из стойла, пошла по коридору к манежу. Там, вступив на опилки арены, при неуютном дежурном свете стала не спеша бегать вокруг барьера, кое-как вальсировать и, остановившись, кланяться тёмным, пустым рядам. И наверное, звучала в эти минуты в её оглохших ушах памятная ей музыка.

Потом она, гулко постукивая копытами, двинулась по круглому безлюдному коридору, останавливалась возле мусорных урн и, разыскав, вытаскивала оттуда вафельные стаканчики с остатками сладкого мороженого. Ведь мороженым её больше никто не угощал.

Ночной сторож приметил эту последнюю страсть Дженни и, когда это никому не мешало, не привязывал её до утра в стойле. Пусть себе покрутится на пустой арене, если ей того хочется. Пусть поедает сладкое, коли его найдёт.

... Женя покоряла залы, наполненные тысячами зрителей. Она разъезжала по городам необъятной страны. Выступала и на манежах зарубежных столиц. Фотографии прелестной наездницы с белым конём мелькали на страницах журналов и газет, возникали и на экранах телевизоров.

Ослеплённая светом мощных прожекторов, она каждый вечер выезжала на манеж на уже научившейся её слушать Лебеди, но, закончив номер и вернувшись в свою гримировочную, всё же сокрушалась тому, что Лебедь, наверное, так и не достигнет ни изящества, ни умения удивительной Дженни. И ещё, снимая лёгкий грим с лица, Женя думала о том, что, если у неё заведётся по-настоящему талантливая лошадка, непременно даст ей имя Дженни. И когда сделает на новом коне номер, который превзойдёт все те, что она исполняла прежде, про себя непременно посвятит его Дженни. Славной, незабываемой Дженни!

Вот какая история приключилась с моим знакомым цирковым артистом.

У клоуна Ивана Аполлоныча Рюмкина жил пёс редчайшей породы. Вернее сказать, многих пород или никакой. Смесь бульдога с рыжим сеттером. Да ещё, судя по ушам, с таксой, что ли. Тут уж, пожалуй, от его собачьей бабушки или деда.

Между прочим, дурного в том ничего нет. Это хозяева некоторых собак любят покичиться: у меня-де чистейший дог, какой-нибудь там ньюфаундленд или завезённая из Японии невероятная болонка. А что дылда-дог глуп как пробка, от по-медвежьи мохнатого ньюфаундленда в квартире лишь теснота, игрушечная болонка только что и умеет — попусту визгливо лаять, об этом их владельцы помалкивают. Им лишь бы погордиться: мы — порода!

Ну и пусть. Всё равно известно: самые толковые на свете собаки — дворняги. Не беда, что на вид иная бывает хоть не смотри. Тут как у людей. Не в том достоинство, что он писаный красавец, а в том, чего этот человек стоит на деле.

Наш, невесть откуда взявшийся пёс Тим — Рюмкин его называл Тимошей — красотой не отличался. Длинный телом, на кривоватых, по-бульдожьи мускулистых ногах, с ушами, болтающимися, как концы башлыка, да к тому же по-сеттеровому волосатыми, он на погляд был смешон. Встретят его на улице, кто скажет: «Ну и страшила!» А кто: «Ой, какая забавная собачина!» Зато Тимоша был очень умным псом.

Ну, дальше сами узнаете.

Рюмкин с ним раньше выступал на манеже. Жили они подолгу в разных городах, в общежитиях при цирках, где никого не только учёным псом не удивишь, а и спящим в одной постели с дрессировщиком тигрёнком или, и того пуще, разгуливающим по комнате на ногах-палках страусом. Потому что звери тут — те же артисты. Никто в цирковом общежитии не обижается, если среди ночи картаво вскрикнет попугай или послышится рёв чем-то недовольного мишки.

Дома Тимоша был тихим, почти никогда не лаявшим псом. На арене — умелым партнёром клоуна. Он мог хоть полчаса ходить на задних лапах. Стоило Рюмкину зазеваться, Тимоша стаскивал с него шляпу-котелок и, подкинув её вверх, умудрялся подставить под неё голову. Потом отнимал у клоуна тросточку и, повесив её на переднюю лапу, барином, с длинными ушами разгуливал перед публикой. Он умел среди разбросанных по манежу картинок с буквами находить нужные и выкладывать слово «спасибо!». Мог считать до десяти не хуже начинающего первоклассника. Тимоша ещё громко скулил на весь цирк «Очи чёрные», когда Иван Аполлонович наигрывал эту песню на скрипке.

Но прошли годы. Появились молодые дрессировщики с десятками ловких и сообразительных собачек. Рюмкин ушёл из цирка. Но и они с Тимошей не пропали — стали выступать с акробатами, жонглёрами и фокусниками на сцене в различных клубах. Так и называлась их разъездная группа: «Цирк на сцене».

Всё было бы хорошо. Хозяин пса любил путешествовать и не отказывался куда бы то ни было ездить. Тем более туда, где ни зимой ни летом настоящего цирка не бывало, а посмотреть гимнастов, смешных клоунов и дрессированных зверюшек хотелось и детям и взрослым. Рюмкин был лёгок на подъём. Он ведь с шести лет выбегал на манеж вместе с братьями-акробатами. Был с детства приучен кочевать по дорогам и спать под брезентовым потолком на ящиках с цирковым багажом. Ну, а в нынешних-то условиях — в тёплых домах, с горячей водой! — что тут не ездить?!

Да, всё бы хорошо, если б только не одно огорчительное обстоятельство.

Дело в том, что ещё недавно, когда с гостиницами было туго, Рюмкин с Тимошей, не требуя для себя особых удобств, пребывали в поездках на частных квартирах. Конечно, и другие артисты тогда жили кто где и собирать их, если это вдруг срочно, требовалось время. Ну а теперь чуть ли не в каждом и небольшом городе гостиница, иногда и преотличная. На гастролях все живут кучно. Понадобится собраться вместе, пять минут — и готово! Да и худо ли, номера с ваннами, с душами... Словом, всем хорошо и удобно.

Да, всем, кроме Рюмкина.

Худо было Ивану Аполлонычу с его верным псом. Чем лучше гостиница, тем труднее приходилось этим уже немолодым — одному по-людски, другому по-собачьи — участникам представлений.

Существует у нас такой неколебимый закон: проживать с собаками, кошками или другими какими-нибудь зверями в гостиницах не разрешается ни под каким видом. Тут, как ни проси дирекцию, сколько ни уверяй, что у тебя самый приличный и образованный пёс на свете, — ничего не поможет. Запрещено, да и только!

Бывал я за границей. Там другое дело. Там плати деньги и живи хоть с гадюкой. Конечно, при условии, что она никому не наделает вреда. Но уж сдерут с тебя за змею в номере — будь здоров!

Но вот с собаками... Не знаю, возможно, они там воспитаны по-другому, но против них, я замечал, никто ничего не имеет. Даже в самых шикарных отелях. Да и как же иначе? Состоятельные американки или англичанки непременно путешествуют со своими собачонками, а бывает, и с разными мартышками. На этот случай в богатых отелях имеются и специальные собачьи постели и посуда. Но то за границей.

Знал я одного знаменитого писателя из Франции. Он куда ни ездил, с ним всегда два чёрных пуделя. Приплыл этот писатель и к нам в Ленинград. Поехал в гостиницу. Вручили ему ключ от номера, а тут как раз директор. К своему ужасу, видит: идёт турист по коридору, попыхивает трубкой в зубах. Впереди несут чемоданы, а за гостем, бесшумно ступая по ковровой дорожке, бегут две до невозможности мохнатые большие собаки. Бедный директор не знал, что и делать. С одной стороны, иностранец, да ещё знаменитый. Нужно наше гостеприимство показать. С другой — два таких пса, что никакими правилами не предусмотрено. Как тут поступить? Не строить же во дворе собачью будку. Да и не известно ещё, согласится ли француз расстаться с пуделями. И решил директор сделать вид, что никаких собак он в гостинице не примечал. И служащим отдал распоряжение: нет их. Никто не видел. Так с пуделями, которых будто и не было, прожил иностранный гость несколько дней и дальше с ними уехал — в Москву.

Но то француз-знаменитость со сверхпородистыми собаками, а тут наш Иван Рюмкин с Тимошей. Нечего и надеяться, что на него дирекция или служащие закроют глаза. А уж как не хотелось Ивану Аполлонычу жить отдельно от товарищей-артистов. Все они будут вместе, в гостинице, а Рюмкин со своим любимым псом пропадай где-нибудь в чужой квартире, да ещё в той, куда пустят. Потому что теперь у каждого ковры и фасонная мебель. Иные хозяева про собаку и слышать не хотят.

Но на то он и был находчивый клоун, чтобы сыскать выход. Рюмкин построил из фанеры вместительный ящик, с виду чемодан-кофр, в каких известные артисты перевозят сценический гардероб. Сверху, как полагается, ручка. Стенки покрасил в коричневый цвет, под кожу, а по бокам разрисовал цветными кругами. Весёлый получился чемодан. Сразу видно: цирк приехал. Среди ярко накрашенных кругов темнели и совсем небольшие кружки чёрного цвета. На самом деле они были дырками. Чёрными получались, потому что в ящике тьма. Через эти прорезанные кружочки и проходил воздух, чтобы упрятанный в чемодан Тимоша не задохнулся. Так по секрету и перевозил с места на место Иван Аполлоныч своего четвероногого партнёра.

Подойдёт к гостинице машина с артистическим багажом. Музыканты понесут барабаны, разные инструменты в футлярах, звуковые колонки. И Рюмкин тащит раскрашенный ящик, спешит с озабоченным лицом. Дескать, там у него такое, что другому и доверить нельзя. Люди смотрят: серьёзный человек. Никому и в голову не придёт, что у него там в чемодане.

В номере клоун — дверь на ключ и выпустит пса, чтобы поразмялся. Умный Тимоша, пока Рюмкин чемодан не открывает, сидит в нём: ни скульнёт, ни гавкнет. Понимает, чего это может им с хозяином стоить. Горничная придёт номер убирать — пёс вынюхает чужого, совсем затаится. Женщина наведёт порядок и с секретного чемодана смахнёт пыль, ничего не заметит неладного. Потому что Тимоша в эту минуту будто и дышать перестанет.

Правда, коридорные в гостиницах да и швейцары внизу удивлялись: зачем беспокойный жилец по нескольку раз в день свой размалёванный ящик таскает туда-сюда. Бывало, кто-нибудь любопытный и спросит:

— Скажите, пожалуйста, товарищ артист, что это у вас в вашем интересном сундуке такое?

Иван Аполлоныч вскинет на спрашивающего пытливый взгляд. Уж не догадываются ли о его тайне? Потом пригладит ладонью седую чёлочку — без грима он на клоуна вовсе не походил — и ответит:

— Там у меня сложная аппаратура для выступления. Я с ней, что ни день, должен репетировать.

Ему говорят:

— Так вам бы и оставлять её на сцене. Вон же музыканты, как свезут свои барабаны, назад не притаскивают.

На неприметном лице Рюмкина дрогнет вежливая улыбка.

— Что вы, — скажет. — Это же не барабан. Там у меня дорогостоящая, хрупкая вещь. Без моего личного присмотра никак оставлять нельзя.

Ну, кто спрашивал, решит, что Рюмкин, видно, какой-нибудь замечательный иллюзионист, а в сундуке и есть те самые тайны, про устройство которых никто, кроме самого артиста, ничего знать не должен. Иной его и пожалеет про себя. «Вот ведь, — подумает человек, — фокусник, а и ему на жизнь зарабатывать непросто».

Иван Аполлоныч меж тем уйдёт от опасных вопросов, поднимется к себе, освободит Тимошу. Потом закроет дверь на ключ и заспешит в буфет. Оттуда принесёт бутылку молока, булочку, бутерброды с колбасой. Опять дверь на замок, теперь уж с внутренней стороны, и покормит своего любимца.

Тимоша полакает молока, съест колбасу и насытится. Рюмкин и сам недавно пообедал. Можно и отдохнуть от представления. Клоун бросит на диван подушку и приляжет, а Тимоша широко зевнёт и повалится на бок. Раскинется на ковре возле дивана, вытянет ноги. Лежит, один глаз в ковёр, другой от дневного света прикроет. Будто не живой, только гладкий его живот то поднимается, то опять спадает. Это пёс во сне дышит, а кончики лап нет-нет да и подрагивают. Наверно, снится ему что-то по-собачьи хорошее — может, видится, что он ещё маленький и взапуски носится со своими братьями-щенятами. Это ведь не в ящике дремать, томиться. На ковре спать — раздолье. В такой час им с Рюмкиным обоим неплохо. Бывает, и изрядно всласть подремлют.

Знали друг друга клоун с собакой отлично. Понимали с одного взгляда. Ещё бы! Сколько лет вместе. С Рюмкиным Тим-Тимоша не расставался с тех пор, как его забрали от мамы, которую он не помнил. Может, Тимоша думал, что Иван Аполлоныч ему родственник. Клоун был ему самым близким.

В гостинице, где произошёл казус, о котором пойдёт речь, они жили уже четвёртые сутки и надеялись пробыть ещё дней пять. Город был не маленький. И в нём, и по соседству хватало и концертных залов, и рабочих клубов. Зрители посещали выступления цирка на сцене охотно. Клоун со своим смешным Тимошей нравились и детям и взрослым.

В то злополучное утро, когда случилась неладная история, поначалу всё было как всегда. В ранний час Рюмкин стаскал Тимошу погулять на пустырь подальше от гостиницы. Вернувшись, затворил дверь и выпустил пса из ящика. Как и всякий день, Иван Аполлоныч сбегал в буфет и покормил пса. После чего они привычно прилегли вздремнуть.

Кто знает, сколько проспали, но разбудил их настойчивый стук в дверь из коридора.

Тимоша мгновенно поднял голову и лёг на все четыре лапы, тревожно и молча глядя на хозяина. Проснувшись, тот сделал псу знак: дескать, цыц! И уже спустил с дивана ноги в полосатых носках.

— Ага, ага!.. Кто там меня? — крикнул он.

— Иван Аполлоныч, вы дома? Бурлак всех к себе требует. Сказал, чтобы немедленно... Слышите?

— Слышу, слышу!.. Сейчас я, мигом!

Рюмкин вскочил с дивана и, отбросив в сторону тёплые меховые шлёпанцы — он их любил носить дома, — стал торопливо надевать ботинки. Потом нырнул головой в заготовленную петлю галстука, глянув в зеркало, махнул расчёской по редким волосам и заторопился на вызов.

У двери клоун ещё обернулся к Тимоше:

— Смотри, ни гу-гу тут!

Только Иван Аполлоныч вставил ключ в скважину, кто-то из дали коридора прокричал:

— Рюмкин, нельзя побыстрее? Тебя только и ждут.

— Лечу, лечу!..

Подгоняемый товарищами, он как мог поспешил на второй этаж, где пребывало их гастрольное начальство — администратор Аскольд Львович Бурлак. Вообще-то это был довольно покладистый человек, но стоило ему куда-либо выехать с группой актёров, как свойский Бурлак превращался в командующего. Требовал, чтобы к нему являлись минута в минуту, ни в чём не прекословили и выполняли всё, что тут он найдёт нужным. Не только скромный Иван Аполлоныч, но и разбитные ребята-музыканты побаивались Бурлака и на гастролях бывали дисциплинированными как никогда в жизни. А уж наш Рюмкин, тут и говорить нечего. Он ни у кого не вызывал нареканий. Ну вот, засуетился, торопясь к администратору, и... Надо же!.. Всегда обычно щёлкнет замком и ещё потянет ручку: заперлось ли? А тут замешкался и позабыл ключ в дверях.

Оттого всё и произошло. Ну, слушайте дальше.

В номере-люкс, который занимал Бурлак, только вбежал туда Рюмкин, началось совещание. В воскресенье предполагалось не намеченное раньше дневное представление в загородном совхозе. Мудрёного в том ничего не было, но встревало это представление между двумя другими — утренником и вечерним в городе. Вот администратор и созвал артистов, чтобы сообразить, как всё это потолковее сделать, чтобы нигде не опоздать и везде одинаково хорошо выступить.

Тут и началось. Музыканты зашумели, что их звукоусилительные колонки возить с места на место и подключать в сеть дело не простое. Эквилибрист на лестницах говорил, что он куда угодно готов, только бы ему аппаратуру доставили в целости. Артистка, которая приехала с попугаями, забеспокоилась, как бы их по дороге не простудили. Птица африканская, а на улице ужас какой ветер. Фокусник заявляет, что три раза в день, да ещё с передвижением, так он вряд ли успеет зарядить все свои штуки, чтобы ни в чём не было осечки. Только Иван Аполлоныч помалкивает. Ему что, везите куда хотите. А уж к детям — что может быть лучше. Они с Тимошей оба очень любили выступать на ребячьих утренниках.

Аскольд Львович слушал всех, слушал. Потом сказал:

— Ну, ладно, поговорили. Теперь вникайте, как будем действовать, чтобы всё, как говорят, всё было в ажуре.

И начал отдавать приказания, кому когда готовым быть и с чем в машину грузиться. Всё это, оказывается, у него уже решено было. Зачем и расспрашивал каждого, что они по тому поводу думают, непонятно.

А тем временем, пока длилось совещание у администратора на втором этаже гостиницы, в номере, где оставался Тимоша, происходили, можно сказать, значительные события.

Давняя уборщица номеров, хорошо всем тут знакомая тётя Фенечка, шла по длинному коридору с ведром и щётками. Невысокая, чуть сутуленькая, она неслышно ступала тапочками по ковровой дорожке. За спиной, будто козлёнка на привязи, везла на кишке пылесос на колёсиках. Были в кармане передника Фенечки ключи от номеров, обитатели которых с утра отправились по своим командировочным делам. Пока тех не бывало дома, тётя Фенечка и наводила у них порядок. С останавливающимися в гостинице артистами получалось хуже. Кто, устав с вечера, спал до полудня. Кто сам с собой репетировал и просил, чтобы ему не мешали. Другие вообще запрутся — не постучи, не беспокой... Вот и жди, когда какой куда уйдёт, чтобы у него там прибраться.

Шла тётя Фенечка по коридору и увидела: в дверях, где жил артист с разукрашенным сундуком, торчал ключ. Тут уборщица остановилась и потихоньку постучала в номер. Ответа не было. Тогда Фенечка крикнула:

— Кто там?.. Прибрать-то можно?

Но ей снова никто не ответил, а дверь оказалась запертой.

— Или нету никого? — громко спросила уборщица, повернувшись к сидевшей за столиком толстой дежурной по коридору, которая разглядывала журнал «Огонёк». Та, оторвавшись от страницы и глянув поверх круглых очков, ответила:

— Нету их. Без пальто кудай-то ушли. Поди, недалече.

— Ну дак я приберусь малость, — решила уборщица.

— А чего, прибирайся, Феня.

Дежурная согласно кивнула и снова принялась за «Огонёк». Тётя Фенечка отворила дверь и двинулась с ведром в номер, пока что оставив пылесос на колёсиках в коридоре. Вошла она в комнату и видит: и вправду никого. Самое подходящее время для уборки.

Между прочим, отдыхавший на ковре Тимоша, услышав стук в дверь, на всякий случай убрался в свой чемодан. Тот лежал на полу растворённым нараспашку. Одна его часть была сделана на манер глубокого корытца, куда и залез пёс. Другая — крышка, корытце помельче. В фанерном корытце повместительней собака могла улечься так, что со стороны её не было и видно.

Тоненьким, почти что девичьим голоском напевая любимую с молодости песню «По Дону гуляет...», тётя Фенечка стала вытирать пыль с лакированного столика и шкафчика, перетирать тяжёлую стеклянную пепельницу, совсем почти чистую, потому что Рюмкин не курил. Тимоша догадывался, что уборщица женщина спокойная, ничего дурного ему делать и не подумает. Лежать в чемодане было скучно, и он собрался помочь спеть песню. Взял и слегка подскульнул Фенечке. Та услышала. Не поняла, откуда такое. На мгновение умолкла, взглянула на молчавший динамик и, решив, что ей почудилось, продолжала петь про донского казака громче прежнего. Тимоша принял это за одобрение участия в концерте и заскулил уже вовсю, как, бывало, скулил под скрипку на сцене. Тетя Фенечка как раз уже подходила к середине песни и выводила:

Умрёшь, молодая... Умрёшь, молодая...

Тут-то она и услышала громкое повизгивание. Уборщица обернулась и, увидев поднявшуюся из чемодана, как ей показалось, зверскую собачью морду, кое-как в третий раз протянула:

Умрё-ёшь, моло-да-а-я-я... —

и в недоумении и испуге тут же замерла с открытым ртом.

Добродушный Тимоша сообразил, что настало время им познакомиться. В самом благорасположенном настроении он ловко выскочил из ящика и даже негромко гавкнул, как бы говоря: «Здравствуйте, хорошо, что зашли, а то лежишь, лежишь — скука!» Он даже улыбнулся, приглашая разделить с ним компанию.

Но разве Фенечка могла понять бульдожью улыбку. В ужасе она отступила назад и, не издав и звука, плюхнулась на диван. Не спуская немигающих глаз с неизвестно откуда взявшейся страшной собаки, она ждала, что будет дальше.

Тимоша думал, что маленькая старушка с ним не прочь поиграть. По доброте натуры, он любил делать подарки. Стоило, например, Ивану Аполлонычу вернуться домой, как пёс тут же нёс ему домашние туфли, сперва одну, потом другую, и, пока Рюмкин освобождался от уличных ботинок, терпеливо ждал, стоя возле него на задних лапах, с туфлей в зубах. А когда дома, бывало, клоун о чём-то задумывался и молча сидел в кресле, Тимоша увидит, что тот заскучал, сбегает на кухню и принесёт Ивану Аполлонычу не доглоданную до конца кость, готовый отдать её Рюмкину. И что вы думаете, ведь добьётся своего. Иван Аполлоныч возьмёт кость, отложит её в сторону и, благодарно улыбаясь, потреплет большие Тимошины уши. И настроение у клоуна переменится в хорошую сторону.

Вот и тут отзывчивый пёс решил расшевелить уборщицу. Но что ей подарить? Кости не было. Разве что туфлю?..

Тимоша прикинул: Рюмкину, может, и одного шлёпанца хватит. Не долго раздумывая, он бросился к дивану, схватил в рот мохнатую туфлю хозяина и, встав на задние лапы, пошёл с нею в зубах к Фенечке.

Но та, по своей непривычке к подобным собачьим повадкам, не догадалась о добрых его намерениях. При виде идущего на неё пса, который, поднявшись на задние лапы, оказался даже выше маленькой Фенечки, у бедной уборщицы сердце ушло в пятки. Струхнув, она вскочила с дивана и, оставив все свои щётки и тряпки, кинулась к выходу с криком:

— Ой, страсти!.. Ой, кусит!..

Выбегая из номера, тётя Фенечка задела ведро. Ведро с грохотом опрокинулось, и вода вылилась на старательно натёртый пол.

Насмерть перепуганная уборщица рысью понеслась по коридору мимо читавшей журнал «Огонёк» дежурной по этажу. Та, не понимая, в чём дело, во все глаза глядела вслед убегающей Фенечке.

Меж тем соскучившийся Тимоша принял происшедшее за то, что уборщица согласилась с ним поиграть. Не выпуская изо рта меховой туфли, он как мог почти побежал за ней на своих задних ногах в коридор, появившись там как раз в тот момент, когда дежурная обернулась в сторону номера, чтобы понять, чего испугалась Фенечка. Тут-то дежурная по этажу и увидела по-человечески идущую в её сторону собаку. Со страху через очки пёс показался ей величиной со ставшую на дыбы лошадь. К тому же в пасти он держал что-то лохматое, похожее на пойманную огромную крысу.

Было с чего испугаться. С неожиданным проворством для грузного тела хранительница ключей четвёртого этажа, взмахнув руками, вскочила со стула и, метнувшись в сторону, понеслась вслед за уборщицей.

Насмерть перепуганная толстуха бежала по коридору, топая каблуками разношенных бареток, и срывающимся голосом вопила на всю гостиницу:

— Караул!.. Ой батюшки-светы, спасите!..

А простодушный Тимоша понял, что и эта весёлая женщина решила включиться в затеянную им игру. Он опустился на все четыре ноги и, бросив туфлю, галопом поскакал за обеими служащими гостиницы. При этом, от радости позабыв, кем он был, учёный Тимоша на бегу лаял, как самая обыкновенная, необразованная дворняга с улицы.

Администратор Бурлак отдавал последние распоряжения по поводу выездного утренника, когда в дневной тиши гостиницы послышались отчаянные крики и собачий лай. Сидящий ближе к двери Иван Аполлоныч, вздрогнув, узнал голос друга. Не соображая, что могло произойти, он, не дослушав циркового начальства, выскочил в коридор второго этажа и побежал к лестнице, так как лай слышался уже снизу.

Перепрыгивая через ступеньки, он с промежуточной площадки увидел Тимошу, который, широко раскинув передние лапы и подняв зад, отчаянно гавкал, требовал, чтобы ему открыли дверь с красной стеклянной на ней табличкой «Директор».

— Тим, молчать!.. Тихо!

На ходу отдавая эту команду, Рюмкин в несколько прыжков оказался возле директорской двери, за которой слышалось:

— Какая крыса?! Откуда ещё крыса?.. С ума сойти!..

Не находя нужным прислушиваться дальше к тому, что там происходило, Иван Аполлоныч схватил сразу же замолкнувшего при его появлении Тимошу за ошейник и, пригнувшись, заспешил с ним назад вверх по лестнице, а затем и вдоль опустевшего коридора четвёртого этажа, где по пути нашёл свою туфлю и, покачав головой, захватил её с собой.

Догадавшийся, что он натворил недозволенное, Тимоша, как только очутился в номере, поджав свой обрубленный хвостик, забрался в оставленный им чемодан и затих там, пригнув голову ко дну, боялся даже выглянуть, чтобы не встретиться взором с хозяином. Тимоша хотел бы затвориться в своём спасительном сундуке, да сам не умел этого делать.

Вернувшийся домой Иван Аполлоныч сперва поднял перевёрнутое ведро и вынес его в коридор. Потом он затворил дверь, но на ключ её запирать не стал, потому что это уже всё равно не имело смысла. Возвратясь в номер, Рюмкин присел у стола и, вздохнув, сказал:

— Ах, Тим, Тим!.. И что это тебя угораздило. Я-то ведь считал, что ты и меня не глупее.

И Тимоша у себя в чемодане тоже тяжело вздохнул, что, наверно, значило: «Сам не знаю, как это получилось. Сидишь, сидишь тут, вот и... Да, плохо».

Но ругать его клоун не стал. Что было ругать Тимошу. Сам оплошал. Как можно было забыть запереть дверь?!

Так и молчали они оба, ожидая, что будет дальше. Рюмкин понимал: в гостинице им дольше не жить, а Тимоша, может, того и не соображал, но чувствовал: ничего хорошего в ближайшее время для него не сложится.

Не зря Рюмкин ждал дальнейших событий. Так оно и произошло. Очень скоро к ним пришёл сам администратор Бурлак.

— Ну, — начал он, как только вошёл в номер. — Нечего сказать, устроил ты, Иван Аполлоныч, клоунаду со своим Тимкой. Директор мне такую лекцию прочитал... Что это, говорит, за трюки, что за обман? Злостное нарушение всех предписанных правил... В общем, говорит, чтобы этого Рюмкина с его собакой к вечеру в отеле не было... Вот так!

Иван Аполлоныч только молча кивал головой. Да и на самом деле, что тут говорить. А уж что сказать о Тимоше... Тот, услышав голос Бурлака, догадался, о чём может идти речь, и так затих на своём месте, будто и нету его на свете.

Но Аскольд Львович, хотя и был строг на вид и любил, чтобы всё делалось по нему, всё же оставался человеком добрым. Посмотрел он на печального Рюмкина, кинул взгляд в сторону открытого чемодана, где рыжела Тимошина спина, и сказал:

— Мужик-то, между прочим, оказался директор понятливый. Другой бы нас всех отсюда за подобные штуки. А он ещё посмеялся. «Я, — говорит, — догадывался, что у этого вашего фокусника в чемодане какое-то живое чудо, да молчал. Что поделаешь с вами, циркачами. Ну, посчитал, раз с этажа тревожных сигналов не поступает — пусть его живёт. А теперь, после этого шума...» Администратор чуть помолчал и продолжал: — Да, теперь уж ничего не попишешь. Словом, ищи срочно, Рюмкин, куда вас с Тимофеем пустят. Я тоже порасспрошу, где что может быть... В общем, до вечера вопрос нужно решить. Ну, так. Я двинул. У меня ещё дел — полный портфель. Иду! А ты, Рюмкин, думай, как быть. Возможно, что и надумаешь...

С этими словами гастрольный начальник покинул номер, в котором пребывали последние часы перед их выселением клоун и его пёс.

Дверь за Бурлаком затворилась, а Иван Аполлоныч остался думать, что ему сейчас делать и как быть.

И, представьте себе, надумал.

Минут через пятнадцать после того, как Аскольд Львович ушёл, в коридор с Тимошей на поводке вышел и сам клоун Рюмкин. Ведя чинно шагавшего рядом пса, Иван Аполлоныч проследовал мимо столика дежурной, которая снова утвердилась на месте. Видя, что собаку ведут на ремне, да и к тому же, что она вовсе не такая страшная, как сперва казалось, толстуха теперь сидела совершенно спокойно и даже проводила Рюмкина с Тимошей удовлетворённым взглядом. Вероятно, решив, что пса навсегда уводят из гостиницы, она неожиданно для себя даже чуть пожалела собаку артиста. Но как же иначе? Правила есть правила. Не она же, дежурная по этажу, их писала. А с этими фокусниками из цирка... Недоглядишь — они, чего доброго, медведя с собой поселят.

Но насчёт Тимоши она ошибалась.

Дальше вот что было.

Во вновь наступившей тиши гостиницы директор сидел в кабинете, куда совсем недавно ворвались перепуганные женщины, и печатал на маленькой портативной машинке проект приказа по гостинице: кому объявить благодарность за труд, а кому поставить на вид за нерадивость.

В эту минуту в дверь из коридора негромко постучали. По деликатности стука директор понял, что это идёт очередной приезжий с просьбой поместить его в гостиницу, и, не отрываясь от машинки, воскликнул:

— Да, входите!

При этом он и головы не повернул, а продолжал одним пальцем выстукивать слова сочиняемого приказа. Но затворивший за собой дверь вошедший не приближался к столу. Тут уже директор окончательно понял, что к нему явился ещё один проситель. Он заранее знал, что тот станет умолять устроить его хотя бы на одну ночь, хоть в общем номере... Но у директора не было ни свободных номеров, ни даже коек, и он, приготовившись выслушать и сказать то, что вежливо объяснял десяткам приезжих по многу раз на день, оторвал взгляд от клавиш машинки и повернул голову в сторону вошедшего. Увидел его и обомлел.

В этот самый момент от двери на него пошёл Тимоша. Чуть постукивая коготками, он ступал по паркету на кривоватых задних лапах, а передние держал на весу. В уголке сомкнутой скобой вверх бульдожьей пасти пёс держал лист бумаги, который, свисая, закрывал нижнюю часть морды. Длинные уши пса, будто на собаку надели шапку-ушанку, висели без движения. Лиловые глаза, как подумалось директору, смотрели на него устрашающе.

Глава гостиницы не был трусом. Над карманом его пиджака помещалась планочка с несколькими полосатыми ленточками, которые говорили о том, что в молодости директор воевал с фашистами. Ему ли было страшиться хоть на вид и грозной собаки?! Директор, конечно, не стал спасаться бегством, как это сделали женщины с четвёртого этажа. Да и куда было бежать? За спиной была глухая стена, а единственные из кабинета двери загораживал направлявшийся к столу пёс. И всё-таки глава гостиницы несколько оробел и ухватился за подлокотники кресла.

А молчаливый пёс, достигнув стола, положил на него лист бумаги, который нёс в зубах, и, сделав два шага назад, опустился на свой хвостик, по-прежнему держа передние лапы на весу, и застыл в позе собаки, которая готова «служить». Директор покосился на окаменевшего пса и увидел в его глазах не злость, а просьбу, с какой все псы всего мира смотрят на людей, когда надеются получить что-нибудь вкусное.

Придя в себя, директор подвинул к себе листок бумаги и прочитал написанное там крупными печатными буквами:

ПОЖАЛУЙСТА, ИЗВИНИТЕ МЕНЯ! Я НИКОГО НЕ ПУГАЛ, Я ТОЛЬКО ХОТЕЛ ПОИГРАТЬ. Я НИКОГО НЕ УКУСИЛ И НИЧЕГО НЕ ИСПОРТИЛ. ПРОШУ ВАС, ОСТАВЬТЕ НАС В ГОСТИНИЦЕ. ОБЕЩАЮ БОЛЬШЕ НЕ ЛАЯТЬ И ВООБЩЕ ВЕСТИ СЕБЯ ТИХО-ТИХО.

С УВАЖЕНИЕМ ПЕС-АРТИСТ ТИМ-ТИМОША.

Директор перечитал удивительное прошение и опять посмотрел на присевшую поблизости учёную собаку. А Тимоша, наверное чтобы человек за столом убедился в самых лучших намерениях пса, даже чуть жалобно подскульнул.

И вдруг директор рассмеялся. Сперва почти неслышно, а затем громче и громче и вскоре уже хохотал вовсю.

Цирковой пёс знал: когда люди смеются, это значит, что он, Тимоша, им нравится. Обрадованно гавкнув, он тут же кинулся к двери и ткнулся в неё своим курносым кожаным носом.

И сейчас же дверь отворилась, а в ней показался неуверенно улыбавшийся Рюмкин.

— Можно? — извинительно спросил он.

Директор не ответил. Продолжая смеяться, он кивнул, чтобы клоун входил в кабинет. А сообразивший, что всё складывается к лучшему, Тимоша запрыгал между ними и даже, по душевной простоте, умудрился лизнуть директору руку, когда тот вынимал из кармана платок.

Вытерев выступившие от охватившего его смеха слёзы, директор, всё ещё похохатывая, наклонился над принесённым ему листком и написал на нём резолюцию. Потом, стараясь стать серьёзным, протянул Тимошино заявление Рюмкину. По диагонали на листке было написано:

В порядке исключения разрешить пребывание на пять суток ввиду уважения к собачьей образованности.

— Спасибо, — произнёс счастливый Рюмкин.

— Да уж что там, — махнул рукой директор. — Схлопочу за вас выговор от начальства, как пить дать... Ну, что сделаешь... Ах, циркачи!.. Что хозяин, что пёс — артисты. Ладно, пойду на риск. Дам распоряжение. Только чтобы — тихо! — И он погрозил пальцем Тимоше.

Так по-хорошему и закончилась вся эта история, о которой позднее Иван Аполлоныч рассказывал уже как только о забавном случае. Прожили они в той гостинице до самого конца гастролей. Тимоша вёл себя тише не придумать. Но это уже он на всякий случай, потому что теперь все там знали, кого носит клоун в своем разукрашенном чемодане. Знали и делали вид, что о том не догадываются.

Ну, а что до Фенечки, то она, познакомившись с Тимошей, совсем перестала его бояться и, когда прибирала в номере, угощала пса пряником, который Тимоша — большой сладкоежка — осторожно брал из её рук, хотя вообще-то принимать угощения от чужих ему строго-настрого запрещалось. Но разве мог Тимоша в том отказать Фенечке? Хватит, он её достаточно попугал.

По-прежнему Рюмкин со своим учёным псом разъезжали по разным городам и селились в гостиницах, но больше клоун уже никогда не забывал надёжно спрятать своего друга. С тех пор Тимоша ни с кем, кроме Рюмкина, не забавлялся и никому не дарил его домашних туфель. Правда, пёс постарел и между представлениями предпочитал потихоньку подремать.

Не знаю, выступает ли эта славная пара теперь. Ивана Аполлоныча я давно нигде не встречал.

В жизни мне, в общем-то, немало везло. Не то чтобы всегда выпадало дьявольское везенье. Я, скажем, не выигрывал швейной машины на билет вещевой лотереи, не опаздывал на пароход, который потерпел кораблекрушение, и не был стотысячным посетителем выставки чешского стекла, которому вручалась хрустальная ваза.

Тем не менее я имею основание считать, что мне всё-таки именно везло. Не скрою, в особенности это стало понятным за время войны, когда, без малого четыре года пробыв на передовой, пережив Сталинградскую оборону и штурм Севастополя, я был, что называется, едва поцарапан осколком немецкого снаряда.

Словом, если верить людям, которые всерьёз убеждены в том, что каждому человеку сроду уготована та или иная судьба, то ко мне она благоволила с детских лет.

Ещё десяти годов в благоухающем липовым цветом июня Павловске мы с моим приятелем Женькой Большаковым нашли нечто очень схожее с ручными часами с металлическим браслетом, однако же не тикающее и лишённое циферблата. Понятно, что мы не могли оставаться в неведении, что скрывалось за жестяной оболочкой этой аккуратной кругляшки с хвостиками-пластинками, и нам захотелось вскрыть её, чтобы добраться до нутра. Мы уже раздобыли молоток и долото и собирались приняться за работу, как меня, совсем не кстати, позвали обедать. Взяв с Женьки честное слово, что он без меня ничего делать не станет, я с большой неохотой пошёл есть суп и котлеты.

Когда, наскоро проглотив всё, что от меня требовали, я прибежал обратно, увидел своего приятеля лежащим на кровати с руками и головой настолько замотанными, что в щель меж бинтов едва проглядывал один, к счастью оставшийся даже не опалённым, Женькин глаз.

Неверный Женька, не дождавшись меня, сам вскрыл жестянку. Круглая металлическая баночка оказалась не чем иным, как железнодорожной петардой, какие укрепляют на рельсах, чтобы взрывами дать сигнал машинисту к немедленному торможению.

Так вот, требование мамы идти домой обедать и спасло меня от несчастья. Потому что — нет сомнений — я, со своим несносным любопытством, конечно же, первым сунул бы нос в эту самую злополучную коробочку, когда бы мы её вскрыли, и кто знает, чем бы всё это кончилось. К счастью для Женьки, взрывная волна пошла в сторону и лишь обожгла моему приятелю лицо и руки, которые полгода оставались у него красными, как лапы у гуся.

Но и это явилось не первым испытанием моей доброй хранительницы-судьбы. Начало было положено раньше.

То, о чём пойдёт речь, произошло в городе Вятке, когда мне едва ли стукнуло пять лет, поскольку из дальнейшего сделается понятным, что события моего рассказа происходили в годы военного коммунизма, когда на земле молодой Республики Советов ещё догорал огонь гражданской войны.

Так вот, в те памятные дни в Вятку, не знаю уж откуда, примчался папин младший брат дядя Миша. Как-то с утра он объявился у нас в квартире при заводе на улице К. Маркса, совсем недавно переименованной из Владимирской. Он был одет в соответствии с «модой» тех грозных лет в длинный, суженный к талии френч с гигантскими накладными карманами, широченные брюки-галифе и высокие — выше колен — вызывающе скрипящие сапоги.

Наше с ним знакомство началось в столовой комнате возле буфета, когда дядя Миша, вскинув меня чуть ли не до потолка и сказав что-то приятное маме, тут же опустил на ноги и, спохватившись, сказал:

— Да, эту музыку лучше положить сюда.

При этом он вытащил из кармана брюк что-то мне неизвестное, по-видимому тяжёлое, отливающее синевой металла, и уложил на верх буфета.

Дальше всё пошло так, как идёт, когда приезжает человек, кого долго не видели и встрече с кем рады. Дядю Мишу поили и кормили. Громким голосом отец расспрашивал его про какого-то барона и про Крым. Слышались мало знакомые мне имена Будённого и Фрунзе и уже хорошо знакомое имя Ленина. Но меня не интересовали не понятные мне рассказы про «Перекоп», «Антанту» и каких-то там ещё японцев. Меня манил предмет, загадочно темневший на верху буфета. В конце концов я не выдержал и, вмешавшись в разговор взрослых, спросил:

— Дядя Миша, а какая у тебя там музыка?

Дядя, кажется, даже не сразу понял меня, но, поймав мой устремлённый на буфет взгляд, рассмеялся и ответил:

— А-а, эта? Это, брат, теперь очень нужная музыка.

И, тут же обо мне забыв, снова заговорил о том, что, по всему видимому, горячо интересовало отца и маму.

Но я, не получив вразумительного объяснения, про «музыку» не забыл.

Наверно, часом позже, когда дядя с отцом удалились продолжать разговор в его кабинет, а мама пошла заниматься своими делами по хозяйству, я всё-таки решил посмотреть, что там за «музыка» лежит на буфете.

Уж не знаю как, но я изловчился влезть и дотянуться до места, где и лежала эта самая, такая сейчас необходимая дяде Мише, «музыка». Однако, завладев ею, едва не полетел с буфета, когда слезал: «музыка» оказалась очень тяжёлой.

Но всё же я сумел справиться с тяжестью и минут через пять, усевшись на стул, уже рассматривал и вертел в руках до тех пор мне не известный странный металлический предмет. Поскольку, рассуждал я, это была музыка, значит, она должна заиграть. И мне страшно хотелось, чтобы она заиграла.

«Послушаю, — думал я, — и положу на место. Никто и знать ничего не будет». В центре железной «музыки» находился какой-то, тоже железный, барабанчик. Я догадался, что он-то, наверное, и играет, и решился его покрутить.

Но барабанчик крутиться не хотел.

Что-то ему там мешало. Дома всегда считалось, что ребёнок я был пытливый. Оправдывая семейное наблюдение, я догадался, что барабанчику поворачиваться не даёт какая-то штука, на которую он закреплён.

И что вы думаете? Я отыскал эту штучку-закорючку. Что-то прижал, что-то сдвинул, и, когда затем нажал крючок, неподатливый барабан щёлкнул и сам повернулся на месте. Музыка всё ещё не играла, и я нажал крючок ещё раз.

Барабанчик снова щёлкнул и опять передвинулся вокруг своей оси.

И вот — попробуй тут не верь в судьбу — когда я уже собирался дёрнуть крючок в третий раз, надеясь хоть в трубочку, идущую от барабана, послушать музыку, в этот момент в столовую вошла мама. Увидев меня, она так страшно вскрикнула, что я мгновенно, как от раскалённой сковороды, оторвал пальцы от непослушной мне дядиной музыки.

Никогда не забуду маминого лица. Оно стало бледным, как лист белой бумаги, а глаза такими, будто к нам в квартиру проник волк, про которых в Вятке тогда много говорили, и чуть-чуть меня не съел.

Мама схватила меня на руки, оттащив в сторону от упавшего на пол металлического предмета, перепуганно закричала:

— Миша, Миша!.. Мирон!..

Встревоженные её криком, из соседней комнаты выбежали отец с дядей.

Увидев снятую с буфета «музыку», дядя Миша вскинул руки над подстриженной ёжиком головой и воскликнул:

— Мой наган!.. Он заряжен!..

Он тут же кинулся к «музыке», которая была не чем иным, как револьвером.

Схватив его, направил дулом в пол и что-то там передвинул.

— С ума сойти! — Он спустил предохранитель. — Там патроны, — продолжал дядя. — Ещё бы один поворот и...

Мама всё ещё прижимала меня к себе, хотя грозившая мне опасность быть раненым или даже убитым давно миновала. Что до папы, то он стоял поражённый.

На его хорошо выбритом лице застыла какая-то странная, неестественная улыбка. То ли он был восхищён степенью моей любознательности, то ли это было состояние шока от ещё не осознанного до конца понимания, что я чудом остался жив и невредим.

Ну, а что сказать о себе?

Поняв, что я натворил такое, за что мне крепко нагорит, я, всё ещё находясь на маминых руках, принялся реветь, повторяя сквозь слёзы:

— Да-а... Дядя Миша сказал, что это музыка... Музыка!.. Музыка!..

Откуда мне было знать, что дядина музыка — это его оружие системы наган, с каким в годы военного коммунизма многие советские работники ездили по стране.

В Вятке войны не было, и револьвера я до того дня не видел. Игрушечных их тоже не продавали, так как все игрушечные лавки и склады были давно закрыты.

Нашим единственным с Подвальским Колькой оружием были выструганные его отцом — недавним солдатом — деревянные сабли, с которыми мы и играли в красных и белых.

Я не помню, чтобы мне здорово попало.

Уж очень счастливо окончилась вся эта история, в которой в конце концов были виноваты и взрослые, и в особенности легкомысленный, тогда ещё совсем молодой папин брат.

Знаю только, что случай рассказывали дома долгие годы.

Ахали и вздыхали.

Дескать, не войди мама в ту минуту в комнату... И так далее...

Уверяли, что в барабане дядиного нагана из семи гнёзд четыре были заряжены патронами и мне оставалось нажать на курок ещё раз, чтобы прогремел выстрел.

Может быть, и так, а возможно, эта история с годами обросла преувеличениями.

Что же касается меня, то о далёкой вятской музыке я вспомнил, когда, впервые приняв под Сталинградом взвод, получал своё личное боевое оружие — тульский воронёный наган.

Воскресенье начиналось просто замечательно.

Но если бы оно так и кончилось!..

Проснувшись, Витяй глянул на окно во двор. Солнце ярким клином врезалось в дворовый угол, деля его на светлую и будто залитую тушью часть. Стёкла в окнах солнечной стороны горели жёлтым слепящим огнём. Витяй даже зажмурился. Потом открыл глаза и посмотрел на небо. Оно синело в квадрате крыш без единого облачка.

Витяй вскочил на подоконник и отворил форточку. Хотел было делать зарядку, да раздумал. Воскресенье — можно обойтись. Спрыгнув, босиком, в одних трусиках прошёлся по комнате. На столе аппетитно белела бутылка молока. Перевёрнутой тарелкой была прикрыта сковорода с макаронами. Рядом два бутерброда с колбасой. Надо было, как велела мать, вымыться и поесть. Но Витяй решил, что руки у него и так во сне не запачкались, и стал есть колбасу. Потом следовало пойти на кухню и разогреть завтрак. Этому Витяй давно научился. Он нередко оставался дома один. У матери бывали и ночные смены, и в праздники она, случалось, работала. Теперь мать была уже не кондуктором, а водителем троллейбуса. Про это Витяй рассказал всем своим знакомым. Не у каждого и отец водит троллейбусы.

Покончив с бутербродами, Витяй решил, что макароны прекрасно проглотятся неразогретые, и тут же принялся их уплетать, ловко подхватывая вилкой. Так он и кончал завтрак, в одних трусах. Это было даже интересно, а вымыться успеет и потом.

Как раз в это время зазвонил звонок в коридоре: «Ти-ир-р-ли... Ти-ир-р-ли... Ти, ти, ти».

Ясно, что Лёшка. Он всегда так звонил. В квартире никто, кроме Витяя и его мамы, на эти сигналы открывать двери не ходил.

Витяй проглотил макаронину и побежал в прихожую. Интересно, с чего это Лёшка явился с утра?

Открыв двери, он увидел друга аккуратно одетым, в чистенькой полосатой рубашке под курточкой.

— О! Ты чего это дикарём, чудик? — спросил Лёшка вместо «здрасте!».

— Зарядку делал, — придумал для порядка Витяй. — Проходи.

Вошли в комнату. Лёшка сразу увидел, что завтрак был съеден. Он всегда всё замечал.

— Ты это до физзарядки или после? — спросил Лёшка, показав глазами на стол.

— И до, и после, и посередине, — уклонился от ответа Витяй. — Хочешь молока?

— Можно, — вяло проговорил Лёшка. Но Витяй-то знал, что его приятель всегда не прочь поесть. Он протянул Лёшке полный стакан.

— На, я уже.

Лёшка со смаком выпил молоко и, поставив стакан, сказал:

— Нормально.

Витяй ждал. Сейчас он объяснит, зачем пришёл, да ещё в нарядном виде. И Лёшка сказал:

— Ты ничего не знаешь?

— А что?

— Не знаешь?

— Про чего?.. Про то, что в «Искре» в десять «Неуловимые»? Знаю.

— Не-а, не про то.

— Что на Суворовском машина асфальт сама кладёт и катает?

— Не-а. Про это всем известно. — Лёшка загадочно не спешил с новостью.

— Космонавты на орбите?! — взволновался Витяй. Он бросился к динамику, крутанул ручку. Заиграла музыка.

— Никто не на орбите. Все дома, — успокоил его Лёшка. — «Весенний базар» открылся, вот что. В саду на Невском.

По радио передавали. Всякие штуки продают, и тир работает, аттракционы... Помотали туда!

Новость была действительно стоящая. Витяй объявления по радио не слушал. Проспал. Теперь стоял и чесал в затылке. Потом, вздохнув, сказал:

— Денег нет. Есть двадцать копеек всего. — Он показал оставленную ему на кино монету.

— Базар смотреть бесплатно, — хитро ухмыльнулся Лёшка. — У меня пятьдесят три. Прибавить двадцать... Семьдесят три. Проживём.

Всё-таки он был ничего, Лёшка. Не ушёл на базар один.

— Я — р-р-р!.. В три момента! — Босиком Витяй кинулся к шкафу, отыскивая новую рубаху. — Пей ещё молоко. Там осталось, хочешь?!

Лёшка покосился на бутылку:

— Да хватит. Там лимонаду попьём. Ты давай скорей, физкультурник.

Для экономии до Невского шли пешком. Тем более и так вполне поспевали к открытию. Витяй тоже выглядел по-воскресному. Куртка и брючки в порядке, и ботинки начищены. Лёшка — в своей любимой кепочке. Витяй — в берете. Шли, наслаждались редкостным днём. Май, а тепло, как летом. На углу улицы Некрасова даже продавали квас из цистерны. И очереди никакой. Дядька сидел на табурете и читал газету. Но пить квас не стали. Берегли деньги на базар.

В саду на фонарях были установлены алюминиевые динамики, из всех гремела одна и та же музыка.

Витяй с Лёшкой сперва неторопливо обошли все ларьки. По-разному разрисованных киосков было много. В одних продавали детские матроски, летние костюмчики и другую никому не нужную ерунду. В других были книжки. Тоже детские. Их разбирали мамы для своих малышей. Потом ещё была палатка спорттоваров. Тут продавались мячи, ракетки, удочки и другие толковые вещи. Рядом торговали резиновыми надувными игрушками. Под крышей ларька навешаны разные полосатые зебры, крокодилы, жирафы и глазастые рыбы. Витяю и Лёшке всё это было ни к чему. Что они, маленькие, что ли? Вот если бы купить в «Спорттоварах» надувную лодку. Накачать её и поплыть по Неве. Это бы — да!.. Но какая тут лодка, когда у них на двоих семьдесят три копейки?!

Постояли у культтоваров. Витяю понравился набор цветных карандашей. Целых две дюжины в металлической коробочке. Хорошо бы ими порисовать! Рисовать он любил. Но сейчас об этом не имело смысла думать. Лучше потом попробовать поговорить с матерью.

К тому времени, когда закончили обход всех аттракционов, прикидывая, как лучше потратить деньги, Лёшка уже проголодался и предложил съесть по булочке с маком, которые продавались в открытом со всех сторон буфете. Купили и, стоя у высокого стола без стульев, уплетали их, запивая лимонадом. Очень было приятно есть под музыку сдобу и пить лимонад. Почему-то именно в эту минуту у Витяя появились хорошие мысли, вроде того, что неплохо бы попасть на представление в цирк, где выступает Карандаш, или подарить Лёшке трубу. Лёшка давно мечтал играть в духовом оркестре. Но в оркестр при Дворце пионеров его не взяли. Послушали, как он тянул ноты, и сказали, что у него не тот слух. Лёшка считал, что его не поняли. Если бы у него была труба, он бы показал им, какой у него слух. Витяй особенно-то в это не верил, но всё же полагал: бывают случаи. Человека не признают, а он вдруг оказывается потом — талант! Про это он и в книжках читал.

Погуляв по базару и постояв у тира, решили, что стрелять не стоит. Деньги простреляешь наверняка, а попадёшь ли куда-нибудь — это ещё вопрос. Так сказал Лёшка, а Витяю — что, ему хоть и хотелось стрельнуть раз-два, пришлось согласиться. Тогда на оставшиеся деньги купили по самому большому брикету мороженого. Вот это было да! Раскошелился Лёшка. Витяйкины-то копейки давно кончились. Особое удовольствие заключалось в том, что с брикетами можно было ходить и разглядывать где и что хочешь.

Когда уже приканчивали брикеты, оказались у длинного прилавка, где продавали картинки, нарисованные на дереве.

Люди стояли у прилавка, и каждый выбирал, что ему нравилось. Картинки были разные. Аист в гнезде, на дощечке, похожей на косой срез берёзы. На других — кипарисы над морем, в нём столбиком отражается луна. Ещё яхта с парусом, а на лакированной фанере — павлин с распущенным разноцветным хвостом.

Медленно приятели двигались вдоль прилавка, любуясь картинками. Посетители охотно покупали их. Друзья уже дошли до конца прилавка, и тут Витяй замер. Перед ним лежали светленькие дощечки величиной немногим шире и длинней записной книжки. На них был нарисован Чарли Чаплин. Стоял в своём смешном пиджачке и опирался рукой на согнутую тросточку. Ноги в широченных, гармошкой, штанах — врозь. Башмаки длинные, с загнутыми вверх концами. Стоял и смотрел из-под шляпы на Витяя своими добрыми, доверчивыми глазами.

Витяй видел по телевизору несколько картин с Чаплином. А во дворе у них жил невысокий дядька с усиками, какой-то музыкант. Мальчишки его называли Чарли Чаплином. Называли все, а придумал Витяй. Тот дядька забавно ходил, почти бегал, похоже на Чарли, и здоровался с соседями, приподнимая шляпу, совсем как Чарли свой котелок.

Витяй и сам умел ходить под Чаплина, чем потешал всех в классе. Он умел и рисовать великого комика, но, понятно, не так ловко, как было на дощечке. Имей Витяй такую, он повесил бы её над кроватью и по утрам здоровался с артистом: «Привет, Чарли!» Всё это, по душевной простоте, он сейчас высказал Лёшке. Потом жалел, что и завёл этот разговор. Денег у Лёшки всё равно оставалось не больше гривенника. Но тот понимающе согласился:

— Хороший Чарлик.

И принялся внимательно разглядывать дощечки, то ту, то другую, будто выбирал, какую лучше купить. Продавщица меж тем моталась от одного конца прилавка к другому, получая деньги и выдавая сдачу. Неизвестно зачем Лёшка очень громко сказал:

— Хватит смотреть. Всё равно не купишь, пошли, — и потянул приятеля из толпы.

Теперь Лёшка быстро шагал впереди. Витяй едва успевал за ним, не понимая, куда так спешит друг. Наконец они оказались в глубине сада у высокого каменного забора. От людей, ходивших по базару, здесь их заслонял начинавший зеленеть густой кустарник. Лёшка остановился, поглядел на своего приятеля и, подмигнув, спросил:

— Понравились тебе эти Чарлики, ага?.. Хотел бы иметь дома такого?

К чему было спрашивать? Витяй пожал плечами. Но тут Лёшка, довольно улыбаясь, произнёс:

— Держи, мечтатель!

При этом из рукава его куртки выскочила и оказалась в Лёшкиной руке фанерка с Чаплином. Витяй был ошеломлён.

— Откуда у тебя?

— От верблюда, — сказал Лёшка и крутанул дощечкой перед глазами друга.

— Бери. Дарю!

Но Витяй не взял дощечку с Чарли Чаплином. Уши его вспыхнули. Невольно он спрятал руки за спину.

— Ты это что?.. Ты свистнул, да?.. — тихо и немного испуганно проговорил он.

— Подумаешь! Видал, их там навалом!.. — никак не ожидая такой реакции, не очень уверенно продолжал Лёшка.

Витяй не находил слов. Ему сделалось так стыдно за друга, будто дощечку с прилавка стащил он сам. А Лёшка ещё стоял с протянутой рукой. Кажется, до него начало доходить, что случилось неладное, но он ещё хорохорился.

— Не беспокойся, не обеднеют. Я же для тебя... Берёшь?

— Нет, — решительно мотнул головой Витяй. — Ни за что!

— Ну и не надо. Задрожал, да?.. Бери. Им и не сосчитать их. Никогда не узнают. — И так как Витяй продолжал отнекиваться, Лёшка сердито крикнул: — Не хочешь — и не надо. Вот твой Чарли! — размахнулся и забросил дощечку в кусты. Но бросил недалеко, а так, чтобы её было легко найти. И Витяй сейчас же кинулся за картинкой, поднял её и вернулся.

— Нужно назад отнести, — мрачно сказал он.

Лёшка даже свистнул от удивления.

— Ага! И сказать, что она к нам с неба упала?

— Ну, может, незаметно положить, где была... И всё.

— Иди положи, если сумеешь. Сцапают тебя и — будь здоров — в милицию. Я не понесу. Выбросил, и всё тут. Да ну тебя!

Витяй стоял растерянный. Потом заявил:

— Пойду и отнесу.

— Приятель увёл, скажешь?

— Нет, про тебя не скажу.

— Тогда тебя и сграбастают.

— Пусть. Потом отпустят.

— Матери сообщат и в школу.

— Ну и пускай, — упрямо стоял на своём Витяй. Сжимая дощечку в руке, он двинулся в сторону базара, но не сделал и нескольких шагов, как Лёшка догнал его и потянул за рукав:

— Притормози, чудило! Видали, какой!.. Ты что, значит, порядочный, а я, значит, по-твоему, последний мазурик, так, да?!

Казалось, Лёшка был готов зареветь от обиды. Какое-то время оба молчали. Не глядя на друга, Лёшка было снова попытался уговорить его:

— Давай бросим. И точка. Никакой для нас пользы. Значит, мы в порядке.

— Нет, — совсем как-то по-взрослому возразил Витяй. — Нельзя так. Не по-честному.

— Не по-честному! — передразнил его Лёшка. — Ладно, пусть по-твоему. Сейчас будет на месте. — Лёшка вырвал дощечку из рук товарища и, снова упрятав её в рукав, зашагал дальше. Витяй поспешил за ним. Вскоре они уже были у злополучного прилавка. Как нарочно, народу сейчас у прилавка было совсем мало. Лёшка в нерешительности остановился и поглядел на Витяя. Тот понимал: положить картинку было куда труднее, чем тогда стащить. Витяй ждал, не зная, как помочь другу. Повременив, Лёшка всё-таки решился. Он подошёл к прилавку и, будто разглядывая дощечки, двинулся вдоль него. Недолго постояв возле Чарли Чаплинов, вернулся к ожидавшему его Витяю.

— Не могу. Смотрит она. Погорим как пить дать.

Не знал, как быть, и Витяй.

— Давай в милицию снесём. Я видел, тут есть, — придумал он. — Скажем, нашли. Кто-то, скажем, наверно, стащил, да испугался и бросил...

— Ага! Поверили тебе! Дураки там сидят, в пикете?!

— Ну и что, что не поверят, а мы пришли. Боишься?

— Во, видали — герой! Ясно, что боюсь.

— А свистнуть не боялся?

— Ну, знаешь!.. Я же... — Не находя слов, Лёшка запыхтел от возмущения. — Сейчас узнаешь, как я боюсь. Поглядишь, какой я тебе боязливый!

С отчаянием всё это выпалив, Лёшка круто повернулся и быстро зашагал в сторону. Витяй догнал его и пошёл рядом. Он знал: если уж Лёшка сказал — сделает. Может, остановить его?.. Может, и в самом деле? Подумаешь, картинка на фанере, всего за девяносто копеек... Бросить, и всё тут... Витяю было жаль друга. Сам он его надоумил пойти в милицию, а что будет теперь?.. Может, остановить?.. Но внутри кто-то другой словно твердил Витяю: «Нет, иначе нельзя. Как же потом ты станешь дружить с Лёшкой? Следить за ним станешь везде, что ли?! Да и сам, получается, чем лучше?» Одно он решил для себя твёрдо: не оставит он Лёшку одного, что бы там ни было.

Так, не обмолвившись больше ни словом, они дошли до домика, на дверях которого краснела стеклянная табличка:

[ПИКЕТ МИЛИЦИИ]

На миг Лёшка задержался. На Витяя он не смотрел. Может быть, ждал, что тот остановит его. Но Витяй молчал, и Лёшка шагнул на ступеньки, ведущие к двери в пикет.

— Я с тобой, — сказал Витяй, шагнув за товарищем.

Лёшка пожал плечами, дескать: «Ты-то при чём тут?» — но всё-таки его, наверно, тронуло, что приятель не оставлял его.

Они вошли в совсем небольшую комнату. За столом сидел милиционер с погонами капитана и говорил по телефону. Он поднял взгляд на вошедших, но ничего не сказал, а продолжал слушать кого-то в трубке. Мальчики ждали. Наконец капитан сказал в телефон: «Есть! Так и сделаем... Всего» — и положил трубку. Он выпрямился и, оглядев вошедших, спросил:

— В чём дело?

Витяй ждал, что Лёшка сейчас, ища поддержки, взглянет на него, но Лёшка, будто Витяя тут и не было, подошёл к столу и положил дощечку с Чарли Чаплином перед капитаном.

— Вот, — тихо сказал он. — Я взял. Сам не знаю, как это... Капитан посмотрел на дощечку, потом опять на Лёшку и, наверно не поняв его, спросил:

— Где взял?

— Там. — Побледнев, Лёшка мотнул головой в сторону сада. — Называется «Сувениры»... Тётенька торгует.

— Украл?

Это резкое слово прозвучало так, что Витяй вздрогнул. Внезапно у него заныло в животе. Капитан взял дощечку и посмотрел на неё, потом опять обратился к Лёшке:

— Украл, а потом испугался и сам пришёл, так?

— Взял, — глухо повторил Лёшка, и Витяй увидел, что плечи его друга мелко дрожат. — Взял, а потом...

— Берут что-либо только со спроса, — продолжал капитан, разглядывая Чаплина. — Ты и дома так всё берешь и уносишь?

— Дома — не-а, — еле выдавил Лёшка. — Иначе отец поддаст.

— Ага, а чужое, государственное, значит, можно?

Лёшка молчал, уставившись в пол. Он снял свою кепочку и мял её в руках.

— Отец кто у тебя? — серьёзно спросил капитан, оставив фанерку.

— Обыкновенный. Жестянник... Кровельщик.

— Так, рабочий человек, значит, а сын — воришка? Витяй похолодел. Дело, кажется, приобретало плохой оборот. Сделав шаг вперёд, он, неожиданно для себя, выпалил:

— Мы вместе, товарищ капитан!

Милиционер метнул на него быстрый взгляд:

— Что вместе? Сговорились заранее?

Не понимая, зачем он это делает, Витяй кивнул.

— Понятно, — медленно проговорил капитан. — Вдвоём, выходит... С чего же пришли сюда?

— Не-а, — отчаянно запротестовал Лёшка. — Врёт он. Он и не знал... Я ему подарить хотел. Ему Чарли нравится.

Милицейский капитан опять взял в руки дощечку, перевернул её, посмотрел на цену и сказал:

— Та-ак. Хороший подарок. А вы знаете, что за такой подарок бывает?

Мальчики молчали. Витяй был даже рад тому, что теперь они как бы оба виноваты.

— Трудовая колония — вот что за такой ворованный подарок полагается, хоть вы и несовершеннолетние, — строго продолжал капитан. — Знаете?

— Знаем, — еле слышно проговорил Лёшка.

Капитан всё ещё рассматривал дощечку. Наверно, Чаплин нравился и ему.

— Это ты его надоумил сюда прийти? — мотнув головой в сторону Лёшки, обратился он к Витяю.

— Он сам решил, когда я не взял. Зачем мне такой?..

— Ворованный, — подсказал капитан. — Выговорить трудно, да? Давно вы в приятелях?

— С детского сада. Живём в одном доме. И в школе вместе.

— Старые друзья, значит. — Теперь капитан почему-то обращался к одному Витяю. — Бывало с ним раньше такое, не помнишь?

— Не было, — твёрдо сказал Витяй. — Иначе бы мы не дружили.

— Ничего я не таскал, дядечка капитан, и теперь никогда не буду, я сдуру... Честное пионерское! — торопливо заговорил Лёшка, но милиционер оборвал его.

— Ты этим словом не кидайся! — прикрикнул он. И уже спокойнее добавил:— Узнают пионеры про твой фокус, что скажут?

Лёшка снова стих, а капитан переводил взгляд с Лёшки на Витяя и опять на Лёшку. Помолчав, он задумчиво проговорил:

— Что же мне делать с вами?

И снова умолк. В Лёшкиной голове, наверное, теснились самые горькие предчувствия, а капитан меж тем поднялся из-за стола, взял Чарли, опять посмотрел на Лёшку:

— Можно тебе после этого верить?!

— Можно, товарищ капитан! — вырвалось у Витяя. — Ручаюсь за него.

— Ручаешься?..

В свободную руку капитан взял цепочку с лежащими на столе ключами и звякнул ими. Вышел из-за стола и как бы скомандовал:

— Пошли!

— Куда? — перепуганно спросил Лёшка. У Витяя хуже прежнего заныло в животе. Неужели Лёшку посадят в камеру? Ну и натворил он, Витяй! Единственное, что его успокаивало, так то, что милиционер, кажется, не хотел уводить Лёшку одного.

— Туда, — ответил капитан. — Отнесём, откуда взяли, в «Сувениры». Скажешь продавщице, что взял, а заплатить забыл.

— У нас и денег нет. Всего одиннадцать копеек, — совсем потерянно проговорил Лёшка.

— Да ну, а я думал — ты богач. Скажи пожалуйста...

Делать было нечего, они пошли за милицейским капитаном. Шли по дорожке, чуть отступив от него, по правую руку. И хотя по радио по-прежнему звучала развесёлая музыка, они шли, с трудом делая каждый шаг. Так, наверно, подумалось Витяю, шли в кандалах каторжники.

Они уже приближались к прилавку, как капитан неожиданно приказал:

— Стойте здесь!

До «Сувениров» оставалось всего шагов с десяток. Приятели видели, как он подошёл к продавщице и, показав ей фанерку, положил её на прилавок. Тут тётка открыла рот и, всплеснув руками, закачала головой. Потом она посмотрела в сторону Витяя и Лёшки и сердито погрозила им кулаком. Капитан ей ещё что-то сказал, и продавщица ответила ему, тут же занявшись отвлёкшим её покупателем. Капитан козырнул ей и направился к ожидавшим своей дальнейшей судьбы друзьям.

— Ну вот что, — сказал он, подойдя. — Уголовного дела на первый раз, ввиду раскаяния в поступке, решено не возбуждать. — Он внимательно взглянул на Лёшку. — Надеюсь, и в последний раз? Стращать не стану. Большие уже. Сами понимаете, шутки с уголовным кодексом плохи.

И хотя говорил он самым серьёзным и даже строгим тоном, Витяй заметил, что глаза капитана будто улыбались.

— Свободны. Можете идти.

Тут произошло самое невероятное. Капитан козырнул Витяю. Да, именно ему, уж это точно. На Лёшку он даже больше не посмотрел и сразу же пошёл назад к своему домику.

Музыка, раздававшаяся из десятка динамиков, опять показалась Витяю весёлой. Что касается Лёшки, то он стоял, не решаясь сделать и шага. Скорее всего ему не верилось, что всё для него так благополучно закончилось и про всю эту историю не узнают ни дома, ни в школе. Уж на Витяя-то он мог надеяться.

— Идём отсюда, — сказал Витяй.

И они пошли. Молча вышли из огромных распахнутых чугунных ворот, свернули направо и зашагали через мост. Понемногу всё глуше доносилась музыка из сада. Они, не говоря друг другу ни слова, шли рядом. «Может быть, — думал Витяй, — Лёшка злится на меня за пережитый страх. Шутка ли, колония!.. — Но Витяй молчал, он не начинал сейчас разговора и ни в чём не раскаивался. — Пройдёт время, — рассуждал про себя Витяй, — и Лёшка поймёт, что я поступил правильно. А капитан этот — молодец. Поверил, что Лёшка и верно так, сдуру». Нет, Витяй не сомневался: Лёшка потом всё поймёт, хоть он и занозистый. Иначе как же дальше дружить?! А Лёшка вдруг остановился и сказал:

— Поехали на троллейбусе. На троллейбус у нас хватит.

И в троллейбусе и дальше, пешком до дома, они молчали.

Но было уже ясно: дружба их не распадётся. Ещё им придётся попадать в разные истории. Будут и хорошие, а эта, неприятная, когда-нибудь и забудется. Ведь они с Лёшкой ещё молодые!

В тот год я ходил в четвёртый класс.

Со мной учился мой лучший приятель и сосед по Ковенскому переулку Лёнька Щёчкин. Порядочный, между прочим, шалопай, хотя и на редкость сообразительный тип. Этот Лёнька был настолько смекалистым, что, весь год читая под партой про Шерлока Холмса и всякие другие захватывающие сочинения, умудрялся притом переходить из класса в класс, да ещё без всяких переэкзаменовок.

Секрет чуда, которому завидовали все остальные лодыри нашего четвёртого «б», таился в Лёнькиных артистических способностях. Верным средством, обезоруживающим самых въедливых из учителей, были щёчкинские показная прямота и чистосердечность.

Если Лёньку, и не подумавшего перед тем выучить урок, вызывали к доске, он стоял возле неё с таким неподдельно огорчённым выражением на своей круглой физиономии, что не выдерживало ни одно преподавательское сердце. Щёчкина отпускали, взяв с него слово, что к следующему разу он будет всё знать.

С трогательной благодарностью в глазах Лёнька клялся именно так и поступить и, положив мел, бесшумно усаживался на место. С этой благополучной минуты и до конца урока Щёчкин, подперев кулаком подбородок, с таким примерным усердием внимал словам учителя, что и в самом деле можно было подумать: не мыслил своего будущего без знания, где находится остров Врангеля или Суэцкий канал.

Но я-то знал, чем была занята гениальная голова моего друга. Лёнька разрабатывал план, как нам улизнуть с последнего урока и успеть на двенадцатичасовой сеанс в кино «Сатурн», где уже третий день шла американская кинокомедия с участием обожаемого нами очкарика — Гарри Ллойда. Я и сам с утра только о том и думал, поминутно нащупывая в кармане пятнадцать копеек, выданные мне на горячий завтрак.

Вообще-то Щёчкина и у доски, и устно спрашивали редко. В том ему счастливо помогал русский алфавит. Лёнькина фамилия в классном журнале таилась где-то у самого нижнего обреза страницы. Но если у кого-нибудь из учителей и являлась мысль начать опрос снизу вверх, у Щёчкина и тут была надёжная защита из двух братьев-близнецов Яковлевых и бестолковой девчонки Юрченковой, с которой дело всегда затягивалось.

Хуже всех в нашем четвёртом «б» приходилось Яшке Абу. Надо же, чтобы человеку досталась такая неладная фамилия: А и Б, и всё. В какую историю ни попадёшь, всегда будешь гореть самым первым. Никто этого Аба нигде не мог опередить. Даже в толстой, как кирпич, телефонной книге его отец был напечатан на самом первом месте. Ну, ещё приходилось отдуваться Бабченко, Васину и Глинскому. Словом, Лёньке беспокоиться не приходилось. Сидя на своём месте в пятом ряду, он чувствовал себя в полной безопасности.

Однако нашёлся в школе человек, который все щёчкинские штуки быстро раскусил. Это был учитель естествознания, недавно ставший нашим классным руководителем, Анатолий Николаевич. Он был ещё очень молод. Мы любили своего наставника, и больше всего за то, что классным наставником он нам совсем не казался.

Даже внешне Анатолий Николаевич ничем не походил на остальных педагогов, большинство которых к нам перешло от института благородных девиц, вместе с сетками на лестницах, чтобы воспитанницы не бросались вниз, разочаровавшись в юной жизни.

Был он высок и не по-учительски кудряв. Носил бывалую двубортную тужурку и косоворотку под ней. Так выглядела верхняя половина одежды — память о студенческих годах. Нижняя — брюки-галифе и порыжелые сапоги свидетельствовали о недавнем военном прошлом естествоведа.

Анатолий Николаевич, хотя и встречался с нами далеко не каждый день (ведь уроки естествознания не часты), хорошо знал всех сорвиголов и бузотёров, то есть, по-тогдашнему, шумных озорников, и к каждому имел свой подход. Случись что-либо, врать или отпираться перед нашим Толей было напрасным делом.

Знал он, разумеется, и Щёчкина и прекрасно понимал, что Лёнька за птица. Анатолию Николаевичу будто даже доставляло удовольствие наблюдать, как ловко тот выходил из любого положения. Если Щёчкин вдохновенно «заливал», почему он опоздал в школу или удрал с урока, наш Толя со вниманием выслушивал его, а потом говорил:

— Всё это, что ты здесь городил, атлет, сочинение. Но придумано лихо. Придётся всё-таки поговорить о твоих доблестях с твоей мамой.

— Ей-бо, Анатолий Николаевич!..

Лёнька чуть ли не бил себя в грудь.

— Хватит, садись, — уже начинал хмуриться Анатолий Николаевич.

Щёчкин возвращался на свою парту с видом человека, оскорблённого в лучших чувствах, но он преотлично знал, что никакой его мамы Анатолий Николаевич вызывать не станет. Наверное, просто жалея её. Отца у Щёчкина не было. Молодая Лёнькина мать служила машинисткой, с трудом зарабатывая на себя и сына. К чести её, он был всегда аккуратно одет и являлся в класс с чистой шеей и руками. Другое дело, каким Лёнька возвращался домой после нашего ежедневного футбола в школьном саду.

Так вот, однажды шёл урок естествознания. Анатолий Николаевич рассказывал нам о лесе: хвойном, лиственном и смешанном. Во втором часу (а урок был сдвоенный, и до звонка ещё оставалось время) классный руководитель решил посвятить свободные минуты повторению ранее пройденного. Все, кто был за партами, устремили взгляды туда, где сидела Ляля Амматуни — единственная обладательница часов в четвёртом «б». Трижды разжав и сжав пальцы, Ляля дала понять, что до конца урока оставалось пятнадцать минут.

И конечно же, началось с разнесчастного Аба. Поднявшись со своего места, Яшка пробормотал что-то более или менее связное про пестики и тычинки, поскольку вопрос касался строения цветов.

Анатолий Николаевич кивнул Абу и, поставив отметку в журнале, велел ему садиться.

Теперь настала очередь Бабченко или Васина. Убеждённый в полной своей безопасности, Лёнька смотрел на учителя с такой бесстрашной решимостью, что, казалось, готов был продемонстрировать знания и перед учёным собранием ботаников.

Вид его был вызывающим, и я даже подумал: перегибает Щёчкин, позабыл о том, как трудно провести догадливого Толю.

Так оно и случилось.

Пока отвечал Аб, Лёнька, глядя в сторону доски, утвердительно кивал головой. Дескать, всё правильно. Так оно и есть, я-то, мол, знаю. Хотя мне было понятно: он и не думал учить ничего пройденного. Весь вечер перед тем мы допоздна гоняли на коньках в Тавриге — так у нас звался Таврический сад.

Но тут Анатолий Николаевич оторвался от журнала, поднял голову и, неторопливо окинув взглядом сидящих перед ним, остановился на моём великолепном друге, а затем сказал:

— Ну, так. А не продолжить ли нам с конца?.. Ответит, ответит... — Он чуточку помолчал. В глазах мелькнула лукавая усмешинка. — Ответит нам... Ну, например, Щёчкин.

Разумеется, Лёнька подобного не ожидал. Скорее всего он и не подумал о том, что сегодня заключал список. Ведь Яковлевы со своим отцом-артиллеристом уехали в другой город, а толстый переросток Юрченкова запоздало болела коклюшем.

У меня заныло в животе. Ну и будет полыхать ярким пламенем мой дружок! Интересно, как ему удастся выплыть?

Но происшедшее в дальнейшем превзошло все ожидания.

Лёнька, не меняя позы примерного ученика, всё так же открыто смотрел вперёд, словно произнесённое учителем касалось кого угодно, только не его.

— В чём дело? — удивлённо продолжал Анатолий Николаевич. — Щёчкин, я, кажется, обращаюсь к тебе. Ты что, перестал слышать?

Меж тем Лёнька продолжал свою дурацкую игру. Улыбка на лице Анатолия Николаевича сменилась недоумением. Класс замер, не в силах догадаться, что это всё значило. А Щёчкин, наверное решив, что достаточно помотал нас и учителя, спокойно сказал:

— Если вы меня, Анатолий Николаевич, то я не Щёчкин.

Сделалась такая тишина, что стало слышнее чириканье воробьёв за двойными оконными рамами.

— То есть как это ты не Щёчкин? — Чувство юмора внезапно покинуло нашего славного Толю. — Кто же ты в таком случае такой?

— Я — Малышев, — не моргнув глазом, заявил Лёнька. — Начинаюсь на букву «Ме».

Всегда спокойный Анатолий Николаевич, кажется, уже начал терять терпение. Ещё бы несколько секунд, и он, пожалуй, мог взорваться, выведенный из себя новой выходкой Лёньки. Накричал бы на него и выставил из класса, как это бывало с другими учителями. Мы обалдело смотрели на Щёчкина, не в силах взять в толк, что с ним стряслось. А сам Лёнька, уже поднявшись за партой, невозмутимо продолжал:

— Я Малышев, Анатолий Николаевич. Моя мама вышла замуж, а отчим усыновил меня. Я теперь Малышев.

— Малышев?! Мама вышла замуж?!— повторил классный руководитель, недоверчиво глядя в журнал.

— Да. Она уже приходила к завучу. Только тут мою правильную фамилию ещё не успели записать. Я теперь между Локтевой и Миллером. Так они захотели, взрослые. Я тут ни при чём.

Сказав всё это, Лёнька Малышев, бывший Щёчкин, опустился за парту и умолк, довольный произведённым впечатлением. Попробуй сейчас доберись до него, с какой стороны ни начинай.

— Малышев!.. Вот это да! Ну, ловко!..

Анатолий Николаевич вернулся к своему обычному состоянию. Кажется, он был в восхищении от нового трюка находчивого ученика. Взглянув на Лёньку, он вдруг громко расхохотался. Глядя на учителя, стали смеяться и мы, довольные любой возможностью проволочки времени. Не прошло и минуты, как уже громко хохотал весь четвёртый «б». Стыдливо хихикали девчонки на первых партах. Громко гоготала галёрка. Со всем классом смеялся и Лёнька. Ещё бы! Смотрите, сколько он доставил всем удовольствия.

Пытаясь подавить смех, Анатолий Николаевич стучал ладонью по столу. Но где там было унять развеселившийся класс! Лишь только наступало затишье, кто-то прыскал снова, и смех возникал с новой бушующей силой. Удержаться от него не мог и наш воспитатель.

— Ну, хорошо, хорошо, — с трудом выговаривал он, давясь от хохота. — Малышев так Малышев... Может быть, ты всё-таки скажешь нам, Малышев...

Однако Лёнькин расчёт был точным. В эту минуту в коридоре зазвенел спасительный звонок. Анатолий Николаевич махнул рукой и всё так же, превозмогая душивший его смех, с журналом в руках заспешил из класса в учительскую, чтобы поделиться тем забавным, что произошло на его уроке. Впрочем, не знаю, кто из его почтенных коллег мог там разделить весёлость молодого классного руководителя.

Прошли годы. Лёнькины таланты не пропали даром. Он и в самом деле стал артистом, и очень неплохим. Снимался в кино и играл в Театре комедии. Но думаю, ни в одной своей смешной роли на его долю не выпадало такого оглушительного успеха, как в тот далёкий зимний день в четвёртом «б» классе в школе вблизи Невского проспекта, когда он впервые объявил себя Малышевым.

Ответственный редактор Н. Л. Страшкова.

Художественный редактор В. П. Дроздов.

Технический редактор З. П. Коренюк.

Корректоры Н. Н. ЖУКОВА и Л. А. БОЧКАРЁВА.

Минчковский А. М.

М62 Про других и про себя. (Разные истории): Повести и рассказы/Рис. Ю. Бочкарёва. — Л.: Дет. лит., 1981.— 173 с., ил.

В пер.: 55 к.

В сборнике объединены повесть и рассказы автора о событиях разных лет.

Р 2

Коржиков В.

КОГОТЬ ДИНОЗАВРА.

Повесть.

Рис. Г. Валька. М., 1979, 142 с.

Крапивин В.

МУШКЕТЁР И ФЕЯ.

Повести.

Рис. Е. Стерлиговой. М., 1979, 239 с.

Леонов А.

МЕДОВЫЕ КЛАДОВЫЕ.

Рассказы и повести.

Рис. Андр. Пахомова и А. Слепкова. Л., 1979, 190 с.

Лиханов А.

ДЕНЬ ТВОЕГО РОЖДЕНИЯ.

Рис. Ю. Иванова. М., 1980, 341 с.

Яковлев Ю.

А ВОРОБЬЁВ СТЕКЛО НЕ ВЫБИВАЛ.

Рассказы.

Рис. Г. Мазурина. М., 1979, 318 с.