Часы показывали без двадцати пять. Ну, если по правилам, то шестнадцать часов сорок две минуты. Карга ждет его к пяти, к семнадцати то есть, а до ее дома осталось максимум полторы минуты самым неспешным шагом. Погодка та еще, январь в самом сыром, бесснежном, зато ветреном варианте, от прогулки никакой радости, но и приходить раньше времени неохота. Точность – вежливость королей. Мама всегда говорила: давать людям нужно то, что у тебя есть; денег нет на подарок – своими руками сделай, стишок сочини, картинку нарисуй; совсем ничего не умеешь – подари свое уважение. Правда, про связь между уважением к людям и умением обращаться со временем Матвей понял не сразу, мал еще был, когда мама впервые это сказала, но потом, по мере взросления, дотумкал, конечно. Хорошая у него мама, умная, хотя считается почему-то, что если продавщица в супермаркете, значит, отстой. Если честно, то Матвей и сам до определенного возраста так думал и даже немножко стеснялся отвечать, когда спрашивали, кто у него родители. Отец таксует, мама за прилавком стоит. Сейчас, когда ему уже двадцать три, то и дело душу окатывает стыдом за те подростковые глупости. Нельзя ни стыдиться людей, ни гордиться ими, их можно только любить и уважать или не любить и не уважать, без вариантов. Если человек чего-то достиг, то это его собственная заслуга, а никак не твоя, и он, может, и имеет право чем-то там гордиться, а ты при чем? Достиг человек, добился, сумел, преодолел – умей порадоваться за него, поздравь. Сделал он гадость – пусть ему самому будет совестно, а ты можешь только посожалеть, что человек морально опустился. Вот старую каргу Матвей не любит, бесит она его, но – уважает, с этим не поспоришь. Кстати, с каргой его отец и свел, он же не просто таксист, он – водитель такси ВИП-класса, на работе в костюме и при галстуке, сорочки всегда свежие и наглаженные, ботинки сверкают. Дресс-код, понимать надо. Старую каргу отец как-то вез в аэропорт, путь неблизкий, разговорились, Светлана Валентиновна посетовала, что с интернетом у нее дома постоянные проблемы, говорят, нужно менять провайдера и ставить более продвинутый роутер, а ей это сложно, вот отец и предложил, мол, если хотите, я вам своего сына пришлю. Светлана Валентиновна – это карга и есть, если кто не понял.

Интернет Матвей ей наладил, само собой, уж он-то отлично сечет фишку: в каком районе Москвы у какого провайдера оборудование надежнее. Настроил роутер, усилители купил и по квартире распределил так, чтобы до всех углов и закоулков вайфай доставал.

– Я уже старенькая, – сказала ему в тот раз Карга Валентиновна, – здоровье частенько подводит, иногда по нескольку дней лежу или в постели, или на диване, не встаю, а мне работать нужно.

Работать! Это кем же таким она, интересно знать, работает, что ей прям круглые сутки и из любой позиции нужен доступ в интернет? Небось сериалы свои старушечьи смотрит целыми днями да светские сплетни читает. Когда Матвей был совсем маленьким, с ними жила отцова бабушка, Матвею, стало быть, прабабкой приходилась, так она как включала с утра телик – так до вечера и не выключала, все подряд смотрела: и новости, и мультики, и политику всякую, и кино, концерты, в общем, что показывали – то и смотрела.

Подозрения подтвердились, когда Карга попросила его навести порядок на ее компьютерном рабочем столе и вывести на экран иконки сайтов двух десятков телеканалов и десятка радиостанций. И это при том, что в квартире у нее три телевизора, он своими глазами видел: в гостиной, в спальне и на кухне. Обсмотрись, хоть в постели, хоть на диване, хоть за чаем с плюшками. Видя его насмешливое недоумение, Карга пояснила:

– Я не смотрю телевизор, у меня на это нет времени.

– А как же тогда…

– Я работаю, – женщина тонко улыбнулась, отчего ее испещренное глубокими морщинками лицо стало похоже на смятую бумажку. – Я не смотрю то, что показывают, я это изучаю. Разница понятна?

Матвей кивнул, хотя на самом деле не очень понимал. Но выглядеть дураком в глазах старухи не хотелось. По его мнению, в телевизоре показывали откровенный бред, перемежавшийся лажей и глупостями. Как можно это изучать? Для чего? Он решил, что старуха или прикидывается умной, или прикалывается, а может, у нее крыша съехала, лет-то до фига…

Когда уходил в тот самый первый раз, Светлана Валентиновна протянула ему деньги – хорошие, достойные, он и не рассчитывал, что его услуга будет оценена столь высоко, уверен был, что просто делает одолжение, бесплатное, ведь мама всегда учила, что старикам нужно обязательно помогать, даже если выходит в ущерб себе. Матвей деньги брать не хотел, но Карга настояла:

– Мне еще не раз понадобится твоя помощь, а если не будешь брать деньги – не стану к тебе обращаться.

Ну, раз так, то взял, конечно. Деньги лишними не бывают.

Шестнадцать пятьдесят три… В телефоне не поковыряешься, ветер холодный, снимешь перчатки – руки мгновенно заледенеют. Осталось семь минут. Что такое семь минут для нормального человека? Да тьфу! Но не для Светланы. У нее вся жизнь чуть ли не по минутам расписана, как она сама говорит, «плотно упакована». Может, старуха сейчас как раз переодевается, она все делает очень медленно, думает, что у нее еще семь минут есть в запасе, а тут он явится, здрасьте вам, открывайте мне дверь со снятыми штанами. Ладно, подождет еще, пройдется до угла и назад. Старуха ценит его пунктуальность, всегда хвалит, говорит, что по Матвею можно часы сверять, и почему-то от ее похвал у него делается теплее на сердце.

Вот уже почти три года он регулярно ездит к Карге Валентиновне, помогает таблицы составлять, списки какие-то бесконечные, графики и диаграммы рисовать.

– Давайте я вас научу, это же просто, – предложил он как-то. – Не будете от меня зависеть.

Если она не будет от него зависеть, то и заработка от старухи ему не видать, Матвей это понимал, но он любил, чтобы все было по-честному. Так мама с отцом воспитали. Он ни минуты не сомневался, что для Светланы Валентиновны освоить работу с нужными программами – раз плюнуть, у нее мозги пашут – дай бог каждому, недаром же столько регалий у нее, и научных трудов, ею написанных, целая полка.

– Мой юный друг, – ответила тогда Карга, – я уже в том возрасте, когда любое обучение протекает крайне медленно, а времени у меня впереди очень и очень мало, и я не могу позволить себе тратить его на все подряд. Есть вещи, которые никто, кроме меня самой, не сделает, но во всем остальном я предпочитаю прибегать к посторонней помощи в целях экономии жалких остатков дней, которые мне осталось прожить.

Матвею при этих словах стало отчего-то грустно. Конечно, Светлана уже ветхая совсем, ей восемьдесят с большим гаком, и понятно, что в любой момент… Но жалко ужасно. И дело вовсе не в деньгах, которые она щедро платит за помощь. С ней интересно, она всегда сначала объясняет, какую таблицу или диаграмму они будут делать, а потом рассказывает и показывает: что получилось и к каким выводам привело. Ум у Карги Валентиновны цепкий, острый, слушать ее пояснения – одно удовольствие, и в какой-то момент Матвей поймал себя на том, что не только получает новые знания, но и непроизвольно транслирует их вовне, когда общается со своей тусовкой. Народ был в шоке, услышав от него кстати вставленную реплику о чередовании запроса на свободу, запроса на стабильность и запроса на справедливость. Больше всего Матвею нравилось, когда Светлана Валентиновна занималась статистикой дорожно-транспортных происшествий: ему, как мужчине, это было и понятно, и любопытно, а старушка-профессор не только цифрами сыпала, но и конкретные истории рассказывала, да такие порой, что у него в горле першить начинало и глаза подозрительно почесывались.

Но бесила его Светлана до умопомрачения. Она все записывала. Вот прям все-все, даже кто когда и с какой целью ей позвонил, не говоря уж о подготовке к походам в магазины. Походу обычно предшествовала ревизия холодильника и кухонных шкафов: Карга смотрела и диктовала, Матвей послушно записывал. Потом Светлана Валентиновна садилась за стол и начинала составлять список покупок, сверяясь с результатами инвентаризации:

– Рис, – произносила она, закрыв глаза и делаясь похожей на спящую черепаху.

– Полпачки, – отвечал Матвей, глядя в записи.

– Пропускаем. Гречка.

– В пачке на донышке.

– Записывай две пачки. Макароны.

– Вообще нет.

– Пиши: две упаковки. Йогурт.

– Один.

– Пиши: три, если сроки подходят, и шесть, если срок приличный.

Она всегда точно знала, какие продукты и сколько ей нужно на неделю, на две, на месяц, отвечала сразу, без подсчетов и раздумий. И вообще каждую минуточку берегла как зеницу ока.

– У меня старческий тремор, я уже не могу записывать от руки так же быстро, как в молодости, – объяснила она Матвею. – Если я одна, то приходится управляться самостоятельно, но когда рядом кто-то есть – стараюсь пользоваться помощью. Время – это единственное, что имеет смысл экономить. Деньги можно заработать или получить, в наследство например, здоровье можно поправить при помощи медицины, и только время абсолютно неумолимо, мы над ним не властны, потратим впустую – другого уже не выдадут, и не одолжить его, и не украсть, и не купить.

Первое время Матвей удивлялся и задавался вопросом: как же Светлана справляется в другие дни, когда его нет? Со временем узнал, что к ней часто приходят какие-то люди, которых она коротко и невнятно называла «мои ученики». Наверное, студенты или аспиранты. Тоже небось сидят на кухне и продукты помогают переписывать. А вот в магазин за этими самыми продуктами старуха ходит сама. Списком вооружится – и вперед. Самостоятельная, блин.

Страх что-нибудь забыть превратился у Карги Валентиновны в манию, и вся ее довольно просторная квартира была завалена толстыми ежедневниками, блокнотами в твердых переплетах, а все более или менее пригодные поверхности оклеены разноцветными квадратиками с напоминаниями.

Светлана Валентиновна Стеклова до сих пор руководила кафедрой в университете, имела две докторские ученые степени – по криминологии и по социальной психологии, причем не по совокупности работ или научному докладу, а написала две полноценные диссертации, если считать вместе с кандидатской – то три. Ее преданность научным исследованиям и трудолюбие вызывали уважение; критичность и язвительность по отношению к себе восхищали Матвея; а вот вечный бардак в блокнотах, бумагах, бумажках и бумажонках – раздражал, порой до бешенства. И еще Матвея бесили бесконечные чаепития с тщательной сервировкой стола. Карга церемонно разливала собственноручно заваренный чай из красивого фарфорового чайничка в изящные фарфоровые чашечки, ставила на стол не только сахарницу, но и молочник, в который наливала сливки, и сухарницу, наполненную печеньем и всяким другим вкусненьким. В принципе Матвей не имел ничего против красоты стола, но ведь так долго все получается! Он-то отлично обошелся бы бумажным пакетиком, кипятком и обычной офисной кружкой, и сахар имеет ровно тот же вкус, если брать кубики прямо из коробки. Не поймешь эту Каргу, честное слово! То помогай ей записывать, потому что времени жалко, то тратит это самое время на церемониальные глупости с чаем, занимающие в общей сложности около получаса, когда можно было бы обойтись тремя минутами. Матвей привык иметь дело с компьютерами, и любая непоследовательность и нелогичность ставила его в тупик и заставляла злиться. Однажды он, не выдержав созерцания того, как Светлана Валентиновна священнодействует над сервировкой, предложил:

– Давайте я помогу.

– Ни за что, – отрезала Карга, и ему показалось, что она даже рассердилась. – Я сама.

– А как же время, которое вы так старательно экономите? – поддел ее Матвей. – Я в сто раз быстрей управлюсь.

Она не ответила, продолжая мелкими шажками передвигаться по кухне, и чашка в ее дрожащей морщинистой руке, покрытой пигментными пятнами, противно дребезжала на блюдечке, а светлая поверхность рабочего стола пестрела темными точками чаинок, просыпанных мимо заварочного чайника. Вот поди пойми этих старух!

Шестнадцать пятьдесят восемь… Пора двигаться, еще двадцать метров до арки, потом во двор, и в домофон Матвей позвонит ровно в семнадцать ноль-ноль.

У подъезда стояла белая машина «Скорой помощи» и еще одна, при виде которой у Матвея болезненно екнуло сердце. Знал он эти машины, доводилось сталкиваться, когда прабабушка умерла, и потом еще пару раз случалось. И ведь знал, все это время знал, что Светлана Валентиновна старая и больная, а все равно в первый момент подумал, что беда у кого-то из ее соседей, не у нее, не с ней.

Дверь подъезда открылась – он даже прикоснуться к домофону не успел. Крепкие мужички вынесли носилки с телом, упакованным в мешок, за ними – врач и фельдшер со «Скорой» в синей униформе, следом вышли еще двое, молодые, по виду – на несколько лет старше самого Матвея. Одного из них Матвей узнал, встретил как-то у Светланы; они с Каргой очередные графики рисовали, а этот, с усами и аккуратной бородкой, какую-то папку принес и сразу ушел, даже раздеваться не стал. Бородатый глянул на Матвея, вроде и не узнал, потом остановился.

– Ты Матвей?

– Ага.

– Видишь как… – он беспомощно развел руками.

– Как?! Ну как?!

Матвей почти кричал, с трудом подавляя желание схватить бородатого за воротник куртки и тут же придушить. Господи, как будто этот тип в чем-то виноват…

Ну как же так?! Почему?! От отчаяния Матвею хотелось расплакаться. Ведь только сегодня утром, часов в одиннадцать, Карга позвонила ему, пожаловалась, что ноутбук все время зависает и невозможно ничего загрузить, а она приболела, плохо себя чувствует, за стационарным компьютером сидеть не может, второй день лежит, и без ноутбука ей никак нельзя. Матвей вызвался приехать сразу же, но она сказала, что сейчас не надо, в час придут ее ученики, освободится она часам к четырем, поэтому договорились на пять, чтоб уж наверняка. Ученики, бородатый и тот, второй, пришли, а через полчаса в панике начали вызывать «Скорую». Врачи очень старались, но помочь не смогли. И вот все закончилось.

Так быстро все случилось – Матвей даже попрощаться не успел со Светланой. Неужели она и на своей смерти время сэкономила? Вот ведь…

Бурный финал, мощные повторяющиеся оркестровые аккорды.

– Как видим, ничем хорошим эта романтическая история не кончилась, – произнесла с улыбкой Анастасия Каменская. – Какие у вас будут варианты?

Учащиеся детской музыкальной школы сидели за столами, составленными в виде буквы П, а Настя находилась в пространстве между ножками этой буквы, которое она про себя называла «патио», внутренним двориком. Ну а что? Похоже, просто один в один. Шестой класс, урок музыкальной литературы. Штатный преподаватель сидит здесь же, у рояля, наблюдает, чтобы педагог-волонтер учила подростков правильно. Тому, чему нужно. Ну и вообще…

Первой подняла руку хорошенькая девочка в модных очках. Если Настя правильно помнит, класс виолончели.

– Он ее убил, да?

– А может, не он ее, а она его, – тут же возмутился паренек-пианист.

Этот мальчик на занятиях у Насти был самым активным и, как ей показалось, лучше и быстрее других улавливал смысл того, что она пыталась им показать. Может, он и не станет великим исполнителем, концертирующим по всему миру, но с аналитическим мышлением у него совершенно точно полный порядок.

– Она со скалы в море бросилась, – подала голос другая девочка, тоже пианистка.

– Или он, а не она, – не уступал паренек. – Почему у вас вечно получается, что если она, то обязательно жертва, а он всегда негодяй? Разве наоборот не бывает?

Штатный преподаватель по имени Лариса Петровна, пожилая седая дама, с трудом подавила смех.

– Других версий нет? – спросила Настя, стараясь сохранять серьезную мину. – Тогда давайте разбираться, кто у нас все-таки умер в финале.

– А как? – спросили ученики почти хором.

– Будем смотреть, кто из двоих сильнее, кто слабее, кто мягкий, а кто агрессивный. Помните то место, где наши герои выясняют отношения?

Судя по выражениям лиц, не больше половины будущих музыкантов понимали, о чем идет речь.

– Вадик Малков, – послышался голос Ларисы Петровны, – говори, я же вижу, что ты помнишь.

Вадик Малков, тот самый толковый мальчик-пианист. У Ларисы Петровны он тоже ходит в отличниках. И даже, наверное, в любимчиках.

Фортепианный концерт Сен-Санса слушали с компьютера, к которому подключены хорошие динамики, но у каждого ведь есть свой телефон или айпад. Вадик быстро нашел в «Ютубе» нужное произведение и после нескольких неудачных попыток отыскал то место в третьей части концерта, которое, по его мнению, походило на диалог, именуемый выяснением отношений.

– Это?

– Совершенно верно, – кивнула Настя. – Итак, мы тебя слушаем. Какие есть идеи?

– Пусть дети еще раз послушают, – вмешалась Лариса Петровна. – Не у всех такая хорошая музыкальная память, как у Малкова.

– Конечно.

Настя включила фрагмент концерта на компьютере. На лице способного мальчика Вадика в первый момент промелькнуло торжество, почти сразу же сменившееся растерянностью: его трактовка не выдерживала никакой критики.

– Нижняя партия сердится, а верхняя оправдывается, – раздался чей-то голос.

– Не, не оправдывается, а успокаивает…

– Да, точняк!

– Или нижняя угрожает и требует, и верхняя просит сжалиться!

– Нижняя точно дядька, здоровенный такой, с басом! Бычок-качок.

Ребята вдруг заговорили наперебой, и Настя поняла, что цель достигнута: каждый из них отчетливо представил, о чем шла речь.

– Ага, здоровенный и злой, он рассердился и грохнул свою возлюбленную!

– А может, он не ее грохнул, а себя, – продолжал сопротивляться Вадик Малков.

Кажется, ему очень хочется сделать из мужчины жертву…

Лариса Петровна выразительно поднесла к глазам руку с часами и посмотрела на Настю. Время урока истекало, пора закругляться.

– Вы пустите меня еще раз в эту группу? – тихо спросила Настя у преподавателя.

– С удовольствием, – улыбнулась Лариса Петровна.

– Значит, я могу дать им домашнее задание?

– Разумеется.

Настя снова вышла во «внутренний дворик» и подняла руку.

– На сегодня мы закончили. Если вам интересно то, чем мы сегодня занимались, то попрошу вас дома еще раз внимательно послушать концерт и подумать, что же все-таки случилось в финале. Юноша убил свою любимую девушку? Или покончил с собой? Или произошло нечто совсем иное?

– И творческую биографию Сен-Санса выучите как следует, – громко добавила Лариса Петровна. – Буду спрашивать. По Франции девятнадцатого века в следующий раз будет последний урок, потом начинаем немецких романтиков, перечень обязательных к прослушиванию произведений посмотрите в методичке.

Юные музыканты мгновенно превратились в самых обычных школяров, радующихся окончанию урока и с шумом и смехом вываливающихся из класса. Настя тоже собралась уходить, но Лариса Петровна ее остановила.

– Анастасия Павловна, задержитесь на пару минут, – произнесла она неожиданно сухим тоном.

Так, понятно. Настя что-то сделала неправильно, и сейчас ее попросят больше не приходить в музыкальную школу. Конечно, не катастрофа, занятия она ведет бесплатно, без всякого договора, всего лишь с милостивого разрешения учебной части, так что заработка не потеряет, но очень неудобно перед Зоей Печерниковой, когда-то учившейся в этой школе, и ее другом-аккомпаниатором, который работает здесь штатным концертмейстером. Они оба так уговаривали сначала Настю, потом руководство школы…

– Вы провели блестящий урок, – начала Лариса Петровна. Говорила она строго, но, как показалось Насте, уже чуть мягче. – Но на вашем месте я была бы осмотрительнее.

– Осмотрительнее в чем?

– В формулировании домашнего задания.

– А что с ним не так? Слишком объемно? Слишком сложно? Или что?

Лариса Петровна с досадой махнула рукой и аккуратно закрыла крышку рояля.

– Это дети, Анастасия Павловна. Ну как же вы не понимаете? Они еще так мало знают, и в особенности о смерти, убийстве, суициде. Вам с высоты вашего жизненного опыта и, простите, вашей прошлой работы кажется, что можно послушать и сразу во всем разобраться. Но им-то! Они полезут в интернет и начнут читать и смотреть всякие ужасы про трупы, про убитых, про самоубийц. И знаете, что будет потом?

Настя пожала плечами. Откуда ей знать? Она впервые в жизни ведет занятия с подростками.

– А потом их родители прибегут к нашему директору с вытаращенными глазами и будут грозить судом за то, что мы заставляем их деток изучать в интернете материалы, не предназначенные для нежного возраста, вот что будет! Еще и журналистов подключат, а то и сразу с полицией явятся.

– Неужели все так ужасно? – удивилась Настя. – Конечно, я в курсе про маркировки «двенадцать плюс», «четырнадцать плюс» и все такое, но мы же здесь говорим об искусстве, о музыке… Детям ведь не запрещают смотреть «Лебединое озеро», а там в финале самое настоящее убийство, Зигфрид убивает Ротбарта, и ничего.

Лариса Петровна вздохнула и мягко улыбнулась Настиному непониманию.

– Я в полной мере разделяю вашу позицию, Анастасия Павловна, дорогая, но не забывайте, что школа, любая школа, имеет дело не только с детьми, но и с их родителями. Воспитывать детей – величайший труд, на который способен далеко не каждый родитель, а иметь такого ребенка, который отвечал бы твоим мечтам и чаяниям, хотят все без исключения. Поэтому, как только с дитятком что-то не так, – сразу начинают искать виноватого. И первыми на очереди стоят школа, учителя, педагоги. Себя никто винить не хочет. Добрая половина родителей, если не больше, следит за тем, что ребенок ищет, смотрит и читает в интернете. И через плечо заглядывают, и историю поисков просматривают. Увидят, что подросток заинтересовался убийствами и суицидами, – сразу в панику: «Почему?! Зачем?!» Подросток честно ответит, что в музыкалке задали. И очень повезет нам с вами, если родитель попытается хотя бы вникнуть в суть задания, но надеяться на это не стоит. С вероятностью девяносто девять с половиной процентов нам всем будут грозить неприятности с полицией, прокуратурой, судами и Роспотребнадзором.

– Я поняла, – виновато пробормотала Настя. – Извините, Лариса Петровна, я об этом не подумала. Моя ошибка. Впредь буду осторожнее, обещаю. Если меня вообще не попросят отсюда после сегодняшнего.

Лариса Петровна в утешительном жесте накрыла Настину руку сухой сильной ладонью.

– Если что – буду вас защищать как сумею.

– Да что я? – В Настином голосе зазвучало отчаяние. – Пришла и ушла. А вот перед Анатолием Марковичем неудобно, он за меня ходатайствовал, на него все шишки посыплются. И Зою я подвела, выходит, и его.

– Ну, пока еще не подвели, а только, может быть, подведете, – заметила преподаватель музлитературы. – Может быть! Но может и не быть. Во всяком случае, я вас предупредила, и теперь вы станете аккуратнее. Ведь станете?

– Стану, – твердо пообещала Настя.

– А за Зоеньку не волнуйтесь, с нее такого рода неприятности – как с гуся вода, она и в детстве такой была, я ведь ее хорошо помню, – Лариса Петровна тепло и широко улыбнулась. – Очень трудолюбивая девочка с неплохой техникой, но совершенно не умела выражать или передавать чувства. На исполнительской карьере это сразу ставит жирный крест, зато в обычной жизни очень выручает. Ее ругают, а она стоит столбом, ни страха, ни обиды, ни раскаяния – ничего. Такую девочку даже бранить неинтересно, все сразу остывали и умолкали. Подозреваю, что внутри у нее бушевали ураганы, но наружу ни капли не просачивалось. Она и сейчас такая? Не изменилась?

– Совершенно не изменилась, – кивнула Настя. – Молчаливая и закрытая.

Эх, ей бы самой стать такой, как Зоя Печерникова! Чтобы «плюнь в глаза – Божья роса». Невозмутимой. Не делающей трагедии из критического замечания. Но нет, не сложилось.

Настя вышла из школы, села в машину, но, прежде чем ехать, позвонила Зое.

– Не переживайте, – спокойно ответила Печерникова. – Даже если все будет, как Лариса предрекает, это не катастрофа. Маркович и не такое пережил, он еще при советской власти за диссидентство пострадал. А обо мне вообще речи нет.

– Ну как же нет, Зоя? Вы обо мне рассказали Анатолию Марковичу, и если у него из-за меня будут проблемы, то…

– Выбросьте из головы, – коротко и решительно произнесла Зоя. – Я с Марковичем играю со школьных лет, он еще в те годы был единственным, кто мог долго выносить мою игру на скрипке и не беситься. Он мой друг и останется им, что бы ни случилось.

– Мне так неловко… Простите меня.

– Выбросьте из головы, – повторила Зоя.

Насте стало немножко легче, но настроение все равно испортилось. А ведь только сегодня утром все было таким радужным! Стасов отпустил ее на год, на целый длинный прекрасный год, в течение которого Анастасия Каменская собиралась заниматься тем, что ей нравится. Впервые в жизни! Для приработка – читать лекции по судебной статистике, для души – заниматься анализом музыкальных произведений в разных исполнениях. Все складывалось как нельзя лучше: ее, кандидата юридических наук, с удовольствием взяли по трудовому договору вести занятия на курсах повышения квалификации в Правовой академии, а коллега по работе в детективном агентстве, Зоя, рассказала о Настином увлечении своему аккомпаниатору Анатолию Марковичу, который загорелся идеей предложить музыкальной школе, в которой работал, некоторое разнообразие в преподавании. Предстоящий год обещал быть просто чудесным! Восхитительным! И из этого великолепного года прошел всего один месяц, а сколько разных замечательных вещей еще ждет ее впереди!

Одним словом, Настя Каменская была абсолютно счастлива каждый день на протяжении всего последнего месяца. И ей очень хотелось верить, что следующие одиннадцать месяцев окажутся не хуже, а возможно, даже и лучше.

Однако ж вот… «Не имела опыта воспитания собственных детей – нечего было лезть к чужим», – сердито думала Настя. И ведь нельзя сказать, что она в свои пятьдесят девять лет совсем уж оторвана от подросткового мира, во всяком случае, знала о скандалах с сайтами, на которых размещалась информация о разных способах свести счеты с жизнью и которые активно посещали несовершеннолетние. Но разве человек в здравом уме свяжет истории этих скандалов с классической музыкой? То-то и оно. Наверное, ум родителя устроен как-то иначе, а Настя этого не учла, хотя должна была бы, все-таки не первый день на свете живет, много чего повидала. «Ну и фиг с ним, – она внезапно развеселилась. – Ошибки – это тоже опыт, будем его извлекать и становиться мудрее. Выпрут из музыкалки – значит, это совсем не мое. Значит, так и надо».

Она собралась было остановиться у магазина с хорошей кулинарией, чтобы купить готовой еды на два дня, но вовремя одумалась. За лекции по судебной статистике платили куда меньше, чем она зарабатывала в агентстве у Стасова, и Настя еще месяц назад поставила перед собой задачу научиться в целях экономии сносно готовить из дешевых продуктов. Пришла пора отказываться от дорогостоящих привычек. Разница в стоимости между готовыми котлетами и домашними выглядела вроде бы малосущественной, но если позволять себе кулинарию почти каждый день, то за месяц выходило довольно ощутимо. Конечно, когда работаешь с утра до поздней ночи и зачастую в выходные, то время на тот же винегрет выкроить непросто: пока все сваришь, особенно свеклу, да пока все остынет, потом резать мелкими кубиками… Вполне простительно при таких раскладах купить готовые порции и не париться. Но теперь-то времени у Насти достаточно, так что не надо жалобных песен.

Проехав мимо кулинарии, она свернула на перекрестке, выбралась на транспортное кольцо и направилась в «Ашан». Чем крупнее гипермаркет и чем дальше он от центра столицы, тем ниже цены. Теперь приходится тратить куда больше времени и на дорогу, и на покупку продуктов, и на готовку, зато выходит дешевле, даже с учетом затрат на бензин. Наверное, это и называется «время – деньги». Обратно пропорциональная зависимость.

Войдя в огромный торговый зал, Настя глубоко вдохнула и резко выдохнула, словно избавляясь от неприятного осадка, оставшегося после разговора с Ларисой Петровной. Что у нее сегодня в плане? Давно известно, что вкусным можно сделать любой продукт, если владеть искусством создания соуса, это основа знаменитой французской кухни. А соус – это травы и приправы, они недороги и расходуются малыми количествами. Из самых дешевых макаронных изделий и круп можно делать множество вкуснейших сытных блюд, если использовать разнообразные соусы, которым Настя Каменская и запланировала посвятить текущую неделю. Она вытащила телефон, просмотрела заметки, которые составила накануне, изучая в интернете огромное количество рецептов, освежила в памяти перечень необходимых продуктов и двинулась в направлении нужных стендов. «И еще шоколадку куплю. С орехами и клюквой», – весело подумала она.

Если рабочий день начинается с вызова к руководству – добра не жди. В этом Сергей Кузьмич Зарубин убедился еще в те давние годы, когда бегал по «земле» простым опером. Сейчас-то он уже давно не рядовой сыщик, а заместитель начальника «убойного» отдела на Петровке, но закономерность все равно подтверждалась из года в год и из раза в раз.

Начальник МУРа генерал Большаков выглядел не то чтобы расстроенным или сердитым, скорее озабоченным, и Зарубин с облегчением подумал: «Значит, не втыкать будет, а всего лишь давать указания. Уже легче».

– У меня, Сергей Кузьмич, для тебя две новости, одна хуже другой. С какой начать? – задумчиво проговорил генерал.

– Давайте с той, которая совсем плохая, – мужественно ответил Зарубин. – Судя по тому, что вы вызвали меня, а не Глазова, хотя он на месте, наши дела – полный швах?

Глазов был начальником отдела и не пользовался любовью ни своих подчиненных, ни генерала, предпочитавшего сложные и деликатные вопросы по возможности решать с его заместителем, которого давно знал и которому безоговорочно доверял.

– Пока швах не полный, – скупо улыбнулся Большаков, – но все к тому идет. Глазов вчера вечером привез запрос на свое личное дело. Утром отправили. Думаю, вопрос проработан давно, так что слишком долго его дело изучать не будут, решение уже принято. Если я прав, то сегодня к концу дня твой начальник напишет рапорт о назначении на должность на новом месте службы, а завтра, самое позднее – послезавтра будет приказ об откомандировании. Глазов, поди, уже вещи собирает, освобождает кабинет.

– Побежали крысы… – вздохнул Зарубин. – Только успели объявить о том, что правительство уходит в отставку, а этот уже подсуетился. И кого приведут на его место? Вы уже знаете? Какого-нибудь козла, которого срочно нужно пристроить? Это и есть плохая новость?

– Плохая новость в том, Сергей Кузьмич, что готовой кандидатуры пока нет, все слишком быстро случилось, и я собираюсь подписать приказ о назначении тебя временно исполняющим обязанности начальника отдела. Официально Глазов, конечно, все еще на должности, но из этого кабинета ты выйдешь уже фактически не замом, а руководителем. Вот теперь можешь плакать, я тебя пойму.

– Константин Георгиевич! – с ужасом воскликнул Зарубин. – Ну за что?

– Потерпи, Сергей Кузьмич, – строго произнес генерал. – Надо. Теперь вторая новость, еще хуже прежней.

– Ну, добивайте уже.

– Ты сводку за сутки смотрел?

– Не успел еще.

– А я успел. Но врать не стану, до сводки руки не дошли бы, если бы мне с самого раннего утра из министерства не позвонили. У одного очень богатого и влиятельного папы, депутата по фамилии Чекчурин, убили сына. Папа – лицо, приближенное к власти, – задействовал все свои связи и возможности, чтобы дело поручили самым лучшим оперативникам и следователям. Короче, все как всегда.

– Но это же уровень округа, – удивился Зарубин. – Обычное убийство. С какого перепугу нам подключаться? Этот потерпевший что, известная личность? Звездный певец или актер? Великий ученый?

– Оболтус двадцати восьми лет от роду, прожигал жизнь в клубах и на тусовках, работал в каком-то офисе в одной из компаний, принадлежащих папе. Носителем государственной тайны не являлся, объектом всенародной любви – тоже.

– Тогда я вообще не понимаю…

– Сейчас поймешь. На трупе обнаружена записка: «Моему Учителю». Слово «учитель» написано с прописной буквы.

– Ох ты ж елки! – с отчаянием выдохнул Сергей. – Жертвоприношение, что ли? Сатанисты какие-нибудь? Вот только этого на мою бедную голову сейчас не хватало!

– Может, жертвоприношение, может, посвящение, но разбираться придется вам. При таких раскладах дело с территории полагается забирать.

– А как убили-то?

– Перелом шейных позвонков.

– Ну, это сужает круг подозреваемых. Хоть что-то.

– Надеюсь, – кивнул Константин Георгиевич. – Из министерства пришла команда шума пока не поднимать, чтобы в СМИ не просочилось, не нужно народ пугать. Информация о записке в сводку не попала, ума хватило. Отцу потерпевшего тоже пока не говорили, а то ведь болтать начнет, а подписку о неразглашении с него не возьмешь. Пусть думает, что это его звонки в министерство так подействовали и дело передали нам. С этой минуты ты – начальник, иди командуй. И каждый день докладывай мне утром и вечером.

Зарубин обреченно кивнул и встал. Он успел сделать всего два шага в сторону двери, когда генерал окликнул его:

– Сергей Кузьмич! Что ты решил?

Вопрос был не сформулирован, но совершенно понятен, поэтому ответ последовал без промедления:

– Подполковник Сташис и капитан Дзюба. Не возражаете, товарищ генерал?

– Ты – начальник, тебе и решать. Но выбор, безусловно, одобряю.

Еще бы Большой не одобрил! Антоха Сташис и Ромчик Дзюба – его любимчики. Об этом почти никто не знает, но Сергей Кузьмич Зарубин знал. Грош была бы ему цена, если бы он чего-то не знал о своих подчиненных. Ромка женится, в феврале свадьба, надо бы парню деньжат подкинуть…

– Константин Георгиевич, коль я теперь большой босс, могу я написать представление на материальное поощрение Дзюбы за успешные раскрытия в истекшем году?

– Давай, – кивнул Большаков. – Я подпишу. Только не затягивай, положение сейчас у всех шаткое, с министром ничего не понятно пока, так что меня и каждого, кто повыше, могут свалить в любую минуту.

«Так я и чуял, так я и чуял, так я и чуял», – ритмично бормотал Зарубин себе под нос, возвращаясь из кабинета генерала в отдел. Не заходя в свой кабинет, заглянул к Глазову. Большой предсказал безошибочно: Глазов перекладывал пожитки из сейфа и стола в большие коробки. Лицо его сияло радостным предвкушением: долой старые надоевшие заботы, начинается новое приключение! Сергей поймал себя на мысли, что ему даже неинтересно, в какой сфере и на каком уровне состоится это приключение. Не хотелось ни о чем спрашивать этого «пока еще начальника», но доложиться он обязан, иначе Глазов, если вдруг разобидится, может и дров наломать. Например, пользуясь своим официальным статусом «пока еще», отменить решение заместителя о поручении работы по новому трупу Сташису и Дзюбе. Через два-три дня, когда состоится приказ, Сергей все равно сделает по-своему, это понятно, но первые сутки всегда решающие, и очень не хотелось бы, чтобы в это время по делу работали другие опера, не такие профессиональные и дотошные, как Антон и Ромка. Все-таки не просто так Большой ценит этих ребят, а сам Зарубин их поддерживает и, если надо, прикрывает.

– Ты б хоть предупредил заранее, что уходишь, – вполне дружелюбно сказал Сергей, кивнув на коробку, в которую Глазов в этот момент складывал снятые со стен дипломы и грамоты в рамочках. – А то генерал вызвал с самого утра – и как гром среди ясного неба, буду теперь исполнять твои обязанности. Временно.

– А вот это зря, – поучительно ответил Глазов. – Не надо было соглашаться. Хотя тебя, наверное, и не спрашивали, они там сами все за всех решают. Валить тебе надо отсюда, покуда варягов не нагнали, бери с меня пример.

– Возьму, – миролюбиво согласился Зарубин. – Ты как, уже сегодня нас покинешь или поруководишь пока денек-другой?

– Нет уж, уволь, Кузьмич, вопрос решен, новый кабинет меня ждет. Приказ – чистая формальность, я им рапорт еще вчера написал.

– Так дело вроде только сегодня утром отправили, – Зарубин не смог скрыть ехидства. – Ты не поторопился?

– Да брось, Кузьмич, все свои, – Глазов небрежно махнул рукой и принялся вынимать из сейфа и аккуратно расставлять между вещами в коробках початые и полные бутылки водки, коньяка и виски.

«Крохобор, – насмешливо подумал Зарубин. – Мог бы и оставить, хотя бы те, которые уже открыты. Мы бы с ребятами выпили вечерком по радостному поводу».

– Ну ясно. Дату в рапорте не вчерашнюю поставил, а сегодняшнюю? Вроде как с утречка личное дело изучили и выразили высокое согласие. А тут и ты подъехал, рапорт накатал – и в приказ. Так? Приказ-то, поди, уже к вечеру и подпишут.

Глазов поморщился, было видно, что ему не очень приятно, но, с другой стороны, мнение заместителя его теперь волновать не должно.

– Не ерничай, Кузьмич, и не стой над душой. Иди начинай руководить коллективом.

– Так на меня приказа пока нет, – хитро улыбнулся Зарубин. – Прав таких не имею, чтоб начальника из себя изображать. Ты уж распорядись, сделай милость, у нас тут труп образовался…

– Сам решай, – огрызнулся Глазов. – Всё. Это больше не моя поляна.

– Как скажешь.

Собственно, что и требовалось получить в итоге. Вполне удовлетворенный результатом разговора, Сергей Кузьмич Зарубин вернулся к себе и вызвал подполковника Сташиса и капитана Дзюбу.

– Вот и новогодние подарочки посыпались, – удрученно констатировал Антон Сташис, когда дверь кабинета закрылась за сотрудниками криминальной полиции Юго-Западного окружного управления внутренних дел. Именно на их территории был обнаружен труп двадцативосьмилетнего Леонида Чекчурина.

– Да уж, – согласно кивнул Зарубин и горестно вздохнул. – Мало нам вчерашней отставки правительства, так теперь еще ученики неизвестного Учителя нарисовались до кучи.

Опера на территории сработали четко, хотя чудес не совершили. Труп гражданина Чекчурина обнаружен около двух часов ночи в месте достаточно безлюдном, чтобы при осмотре обойтись без толпы любопытных и – главное – снимающих на телефон. Место оцепили, но кое-какой народец все-таки подвалил, к счастью, весьма немногочисленный. И большая удача, что записку нашел в кармане куртки при осмотре трупа дежурный судмедэксперт, который не стал размахивать находкой и громогласно зачитывать текст, а продолжал методично и вполголоса диктовать результаты осмотра. Следователь, молодой парнишка, тоже никаких бурных эмоций не выразил, но не оттого, что был опытен и предусмотрителен, а просто потому, что ужасно устал: на время новогодних каникул ему ни разу не выпало дежурить, он с чистой совестью полетел с женой на десять дней в горы кататься на лыжах, обратный рейс из-за погодных условий задержали почти на двое суток, которые пришлось провести черт знает как и черт знает в каких условиях, ну а за опоздание на службу, хоть и по уважительной причине, ему и впаяли дежурство сразу же по прибытии, не дав ни помыться с дороги, ни выспаться. Какие уж тут эмоции! Глаза бы удержать открытыми…

Выяснять, о каком таком Учителе может идти речь, придется теперь Сташису и Дзюбе вместе с операми из округа.

– Идеи есть? – спросил Антон.

– Ну, как меня учила Анастасия Павловна, надо применять двоичный метод. Все, что можно, делить на две категории, тогда легче группировать факты и делать выводы, – отозвался Дзюба.

– Ну, применяй. У тебя с фантазией всегда хорошо было. А я уж, так и быть, поработаю твоим секретарем. Ты вещай, я буду записывать.

– Смеяться не будешь? – улыбнулся Роман.

– Да уж не до смеха тут… Давай излагай.

– Ладно. Первая группа: преступление действительно связано с каким-то Учителем. Вторая группа: преступление совершено по иным мотивам.

– А записка?

– Просто так, для отвода глаз, чтобы запутать следствие. Эту группу тоже делим на две части. Первая: преступник весьма умен, изобретателен и расчетлив. Вторая: он ничего не рассчитывал и особым умом не обладает, действовал от балды. Может, в книжке какой-то прочитал о чем-то похожем или в кино видел. Наличие записки может говорить о том, что убийство совершено не под влиянием внезапно возникшего побуждения, ссоры или оскорбления, ну, ты понимаешь. К преступлению готовились, его обдумывали заранее. Но это «заранее» может оказаться разной величины, от недель и месяцев до получаса. С другой стороны, идея записки могла прийти в голову как загодя, так и вообще уже после убийства. Поэтому первую подгруппу из второй основной группы разделяем на…

Антон не был готов к тому, что рассуждения и деление на группы начнут разветвляться с такой скоростью, поэтому изначально расположил текст так, что рисовать стрелки и вписывать новые вводные оказалось некуда. Досадливо поморщившись, он скомкал листок, бросил его в корзину для мусора и начал заново.

– Ромка, не части, я не успеваю, – пробормотал он, прикидывая, как лучше записать первые две фразы, чтобы потом было удобнее.

Примерно через час стол подполковника Сташиса оказался полностью накрыт разрозненными листками, кое-как скрепленными прозрачным скотчем.

– Н-да… – ошарашенно протянул Антон. – Фантазия у тебя…

– Ты обещал не смеяться, – настороженно напомнил ему Дзюба.

– Да разве ж я смеюсь? Я рыдаю и тихо восхищаюсь. Больше половины того, что ты тут наговорил, мне бы и в голову не пришло, честно. Несвоевременный ты человек, Ромка, поторопился родиться. В нынешние времена твои мозги не сумеют эффективно использовать.

– Может, не поторопился, а, наоборот, опоздал?

– Да это вряд ли, при советской власти тебе бы применения тоже не нашлось. Там неприкасаемых была целая куча и телефонное право цвело пышным цветом, из твоих двадцати версий хорошо если одну разрешили бы отрабатывать.

– Ой, можно подумать, сейчас не так! – фыркнул Роман.

– Это верно, – согласился Сташис. – Сейчас тоже так. Но есть разница. Раньше вопрос можно было замарафетить по-тихому: вообще ни одна душа не узнает, кроме двух-трех самых доверенных. А теперь интернет, скорость распространения информации такая, что в прежние времена и не снилась никому. Желающих скрыть информацию или соврать по-прежнему огромное количество, а вот возможностей-то у них сильно поубавилось. Никак они, бедненькие, не привыкнут, что все и о каждом становится известно в мгновение ока. Ладно, нечего попусту рассуждать, иди подбивай концы по делам, а я буду план писать на основании вот этого всего. Большой велел Кузьмичу до обеда представить, а у Кузьмича, сто пудов, замечания будут, еще пару раз переделывать придется.

– Иду, подбиваю.

Роман изобразил послушность приказу, открыл сейф, достал несколько папок, сложил на свой стол. Идти было недалеко, ровно полтора шага. Капитан Дзюба искренне считал, что в его жизни случились три главные удачи. Первая: он встретил Дуняшу. Вторая: судьба столкнула его с Антоном Сташисом, благодаря чему Роман оказался на Петровке, в МУРе. И третья: они с Антоном делят один кабинет на двоих. Эта третья удача казалась, на сторонний взгляд, маленькой и смешной. Только тот, кто служил в уголовном розыске, может по достоинству оценить этот факт, ибо такой человек знает, как много значит возможность доверять тому, кто сидит за соседним столом.

Участок был в самом конце старой части кладбища, из так называемого бесхоза: если за могилой никто не ухаживает несколько десятков лет, участок считается ничьим, очищается и отдается под новое захоронение. «Я буду ухаживать и приводить все в порядок, пока жива, а что потом? – горестно думала Инга, пробираясь узкими проходами между оградками. – Он никому не нужен, кроме меня, о нем, наверное, и не вспоминает никто. Детей нет, бывшая жена счастлива в новой семье. Пройдут годы, и участок снова станет «бесхозом», и там опять похоронят кого-то…»

Эти мысли приходили к ней каждый раз, когда она приезжала сюда. И каждый раз вызывали спазм в горле и накипающие слезы.

Вот и могильный холмик, сиротливо-убогий среди каменных надгробий, окаймленных чугунными оградками. После похорон прошло несколько месяцев, венки давно убрали, цветы, которые Инга принесла в прошлый раз, неделю назад, завяли, потемнели на морозе и смотрелись некрасивым грязным пятном. Скорей бы памятник сделать… Должен пройти год, чтобы земля осела, раньше ставить нельзя. Да и на какие деньги? Похоронили за счет государства, у них так положено, а больше никто ничего оплачивать не собирается. Считается, что это забота семьи. А если семьи нет, тогда как?

Поставив рюкзак на сколоченную наспех деревянную скамеечку, Инга вытащила пакет для мусора, полуторалитровую пластиковую бутыль с водой, совок, резиновые перчатки и аккуратные, чистые тряпочки. Подсобка далеко, за водой ходить долго, проще принести с собой. Если бы памятник или хотя бы простое надгробие – тогда да, воды нужно много, чтобы все помыть и привести в порядок, а здесь-то пока только крест, табличка с именем и датами да фотография. «Игорь Андреевич Выходцев, 14.03.1975–19.08.2018». Фотографию надо бы принести новую, эта, оставшаяся еще с похорон, испорчена осенними дождями и мокрым декабрьским снежком. Инга убрала завядшие цветы в пакет, протерла крест и табличку сначала мокрой тряпкой, потом сухой, прошлась совком вокруг могилы, убирая мусор. Толку, конечно, не много, но все-таки вид поприличнее. Сняла перчатки, сунула их в пакет с мусором, положила на холмик свежий букет, который любовно собирала сегодня утром в цветочном магазине. Собирала сама, продавщице не доверила. В траурных букетах количество цветков должно быть четным, но Инга не хотела ни сочувственных, ни удивленных взглядов, поэтому букет покупала обычный, а потом один цветок просто вынимала и уносила домой. Это превратилось в своеобразный ритуал: прибрать могилку, положить букет, посидеть на скамеечке, поговорить с Игорем, забрать один цветок и уходить.

«Дорогая моя девочка, мне нечего оставить тебе, кроме этих записок. Ты знаешь мои обстоятельства: все накопленные деньги ушли на лечение, на бессмысленные попытки выжить. Когда деньги закончились, а жизнь, к сожалению, еще продолжалась, мне финансово помогала бывшая жена, вернее, ее новый муж. Спасибо им от всей души, они добрые и благородные люди, и я не могу уйти, не расплатившись с ними, поэтому квартиру я оставляю им. Ты, наверное, видела, как ко мне приходил нотариус, но у тебя хватило такта и выдержки не задавать вопросов. Милая моя девочка, ты так самоотверженно ухаживала за мной, ты делала больше, чем была обязана, ты всю душу вкладывала в то, чтобы облегчить мои физические страдания. Наверное, ты даже немножко любила меня, правда? Совсем чуточку. Совсем легонько…

У меня нет возможности отблагодарить тебя чем-то материальным. Но я могу сделать по крайней мере одну вещь.

Хочу попытаться объяснить тебе, каков я на самом деле. Если ты так много делаешь для меня, значит, я тебе нравлюсь, ты испытываешь ко мне симпатию, ты расположена ко мне. Наверное, я кажусь тебе добрым человеком, умным и даже мудрым, умеющим прощать и принимать, а ты, насмотревшаяся за свою жизнь на онкологических больных, отлично знаешь, как тяжело бывает людям смириться с неизбежной близкой смертью и как по-разному они себя ведут. Ты сталкивалась и со злостью, и с раздражительностью, и с ненавистью ко всем, кто не болен и собирается жить еще долго без мучений и без боли. Думаю, тебе приходилось видеть и несправедливость по отношению к тебе самой, и оскорбительные поступки, и грубость. Поэтому тебе могло показаться, что я какой-то особенный. Мне жаль разрушать твои иллюзии, но в моей ситуации честность и правда будут лучшим подарком. Сейчас я действительно «добрый, прощающий и принимающий», но еще совсем недавно я таким не был. Глядя на себя тогдашнего, могу сказать совершенно искренне: я был ужасен. Отвратителен. Я был чудовищем, тупым и неуправляемым. Сегодня мне трудно представить, что Игорь Выходцев двух-трехлетней давности – тот же человек, который теперь лежит в постели и готовится проститься с тобой. Словно две разные личности… Чтобы ты мне поверила, мне придется описать путь, который я прошел. Путь мрачный, трудный и горький. Не уверен, что мне хватит сил и времени. Слишком поздно я спохватился, слишком поздно решился на эту исповедь, нужно было раньше начинать, тогда был бы шанс объяснить тебе все в деталях и подробностях, шаг за шагом. Придется торопиться, многое пропускать. Но я надеюсь, что ты сумеешь меня понять. И простить мой невольный обман, ведь я совсем не так хорош, как ты думаешь. Видишь, я уже начал говорить «если бы… тогда бы». Где-то я услышал фразу о том, что жизнь в тюрьме состоит из сослагательного наклонения, которое никогда не превратится в изъявительное. То же самое можно сказать и о жизни онкологического больного в терминальной стадии. Когда я вдруг это осознал, то понял, какую самую главную ошибку мы все совершаем. Знаешь какую? Мы постоянно и по любому поводу думаем, что «так будет всегда». Вернее, не думаем даже, а просто исходим из этого, принимая решения и составляя планы. Мы всегда будем молоды, здоровы и полны сил. Наши близкие всегда будут с нами. Наша работа и наш заработок никуда не денутся. Мы все сможем и все успеем. Мы всегда будем любить тех, кого любим сегодня. И те, кто любит нас сегодня, никогда нас не разлюбят. Ну, и так далее. Нам кажется, что впереди еще куча времени и много возможностей. А потом вдруг что-то случается, и на нас бетонной плитой обрушивается сослагательное наклонение…»

Текст письма Инга давно выучила наизусть. Нет, не специально, конечно, не старалась запомнить, просто читала его бессчетное количество раз, вот и запомнилось. Конверт лежал в выдвижном ящичке прикроватной тумбы. За несколько дней до конца Игорь сказал ей:

– Когда все случится – открой ящик, там для тебя письмо.

Посмотрел на ее встревоженные и вспыхнувшие любопытством глаза и усмехнулся:

– Не вздумай стащить его раньше времени. Знаю я вас, девчонок. Наберись терпения.

Усмешка сползла с его губ, и он тихо добавил:

– Потерпи. Осталось недолго.

Опытная медсестра, Инга и сама видела, что все произойдет совсем скоро. На следующий день она оформила на работе отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам и проводила у Выходцева круглые сутки. Она не могла допустить, чтобы он уходил в одиночестве. Но даже когда больной впадал в забытье, не смела открыть ящик и посмотреть, что в нем. Сидела у постели Игоря, держала за руку, ставила капельницы, делала уколы, помогала дойти до ванной, читала вслух, приносила теплый чай с лимоном, а сама гадала: что может быть в том письме? Признание в любви? Как глупо! Пусть бы сказал словами, она была бы так счастлива, пусть и всего несколько дней! Она-то влюбилась в умирающего почти сразу, как начала приходить сюда, чтобы проводить необходимые процедуры. И с самого начала точно знала, что будущего у ее чувства нет. Никакого.

От воспоминаний Ингу отвлек звук шагов, неровный, шаркающий. «Хромой», – успела подумать она, прежде чем подняла глаза. К ней приближался мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, в униформе с надписью «Ритуал», коренастый, широкоплечий, крепкий, но действительно сильно припадающий на правую ногу.

– Доброго здоровья, барышня, – вежливо произнес мужчина, поравнявшись с могилой Игоря.

– Здравствуйте.

– Не откажите в любезности, позвольте присесть буквально на пару минут, – попросил он. – Не дойду до конторы, нужно дух перевести, а посидеть негде, все скамейки за оградками. Ваша – единственная доступная в этой части. Вы уж не обессудьте.

– Конечно, садитесь.

Инга пододвинулась к краю, освобождая место, и внимательно, уже профессиональным взглядом окинула лицо мужчины: бледное, вокруг губ наметилась синюшность, на лбу испарина. Видно, боль такая сильная, что нет сил терпеть. Тут и до сердечного приступа недалеко.

– На сколько баллов оцениваете боль, если по десятибалльной шкале? – спросила она.

– А вы врач, что ли?

– Всего лишь медсестра, – улыбнулась Инга. – Так на сколько?

– На всю десятку.

– Обезболивающее принимаете?

– То, что можно без рецепта купить, уже не помогает. Врач выписал какую-то дрянь с наркотиком, я принял пару раз и больше не стал. Боль снимает на несколько часов, это правда, но голова дурная становится, ватная какая-то, мозги как будто по воде плывут, в памяти ничего не удерживается.

– Понятно. Значит, насухую терпите?

Мужчина пожал плечами:

– А какие варианты? Иногда водочкой боль снимаю, но редко.

– Что ж так? Если помогает, можно бы и почаще.

– Не люблю я это дело.

После минутной паузы мужчина снова заговорил:

– Отец ваш? – Он кивком головы указал на табличку, прибитую к кресту. – Или муж?

– Пациент, – ответила Инга неохотно. – Я за ним ухаживала до самого конца.

– Одинокий? Я вас уже не в первый раз здесь вижу, а кроме вас никто больше и не приходит. И похороны помню, я на них как раз работал. Народу было прилично, человек тридцать, я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. Это все бывшие сослуживцы, коллеги. Наверное, из чувства долга пришли, а может, их в приказном порядке пригнали, для видимости, дескать, своих не бросаем. Сплошное лицемерие. На самом деле никому он не был нужен. Как слег – так его и не навестил никто.

– Грустно.

Мужчина повернул голову и посмотрел на Ингу в упор.

– Но все рано или поздно проходит, – добавил он негромко. – Поверьте мне. Я знаю, о чем говорю. Спасибо, что позволили присесть и передохнуть.

Он поднялся и тут же скривился от острой боли. Инга смотрела ему вслед и вдруг вскочила:

– Погодите!

Мужчина обернулся:

– Да?

– Хотите, я попробую вам помочь?

– Волшебные таблетки дадите? – в его голосе зазвучали недобрые нотки.

Инга подхватила рюкзак, наклонилась над букетом, вынула один цветок и зашагала к работнику кладбища.

– Волшебных таблеток не бывает, – очень серьезно сказала она. – Бывают только бесполезные, но зато безвредные, и действенные, но опасные. Других вариантов нет. Пойдемте в бытовку или где у вас там гнездо. Мне нужно вас положить.

– Ну, пойдемте, – согласился мужчина. – Я уж теперь на все готов, кроме того, что по мозгам бьет. Вас как зовут, барышня?

– Инга.

– А я – Юрий, можно просто Гариком звать.

Юрий привел ее к одноэтажному аккуратному домику. Место, где рабочие переодевались, принимали душ, отдыхали и трапезничали, выглядело очень цивильно и опрятно. За столом два здоровенных молодых парня, одетые в такую же униформу, как у Юрия, ели пиццу, запивая чаем из высоких офисных кружек. Прикрепленный к стене телевизор работал без звука, показывали какой-то очередной «базар-вокзал», величаво именуемый «политическое ток-шоу».

– Сюда проходите, – Юрий указал на плоскую жесткую лежанку, расположенную у окна. – Мужики, а ну мигом пересели спиной к окну!

Один из парней быстро сунул в рот огромный кусок пиццы и встал.

– Да мы и выйти можем, если че, – доброжелательно, но не очень внятно заявил он.

– Это не обязательно, – торопливо проговорила Инга. – Ничего такого. Я только посмотрю, можно ли что-то сделать с ногой.

– Да ладно, – сально осклабился второй, – все свои пацаны.

Инге отчего-то стало неприятно, что кто-то подумает, будто между ней и этим Юрием может происходить нечто глубоко интимное, да не где-нибудь, а прямо здесь, в бытовке, на кладбище, где похоронен человек, которого она так любит. Она лихорадочно пыталась придумать, что бы такое сказать, чтобы парни не уходили, не оставляли ее наедине с незнакомым, в сущности, мужиком, но ничего предпринять не успела: рабочие похватали куртки и вышли.

– Раздевайтесь и ложитесь на спину, – холодно велела Инга.

Юрий послушно снял спецовку и в нерешительности посмотрел на Ингу.

– Футболку тоже снимайте. Трусы оставьте.

– Да я б их и так не снял, – буркнул тот. – Не хватало еще…

– А говорили, что на все готовы, – поддела его Инга. – Давайте ложитесь.

Она задала ряд обычных вопросов: где болит, как именно болит, с какой периодичностью, куда отдает. Нашла на стопе нужную точку и медленно провела, очень сильно прижимая палец, вверх вдоль голени и бедра. Юрий взвыл, лицо и грудь мгновенно покрылись крупными каплями пота.

– Э, алё, барышня, вы что творите? – выдохнул он.

– Терпите. Будет очень больно, но только сначала.

– Вы б хоть предупредили…

– Если бы я предупредила, вы бы отказались. Дышите животом и как можно глубже, тогда будет легче.

Инга не сомневалась в своих силах, она долго и старательно осваивала премудрости восточной медицины, мастера ее хвалили и называли лучшей ученицей, предлагали практиковать лечение ряда заболеваний, но девушка упорно стояла на своем: ей важно уметь облегчать боль, чтобы уменьшать физические страдания больных, а всем остальным пусть занимаются специально обученные врачи. В обезболивании Инга действительно достигла настоящих высот.

Юрий под ее сильными безжалостными пальцами сперва стонал, потом кряхтел, потом перестал издавать какие-либо звуки и только молча наблюдал за ее точными, отработанными многолетней практикой движениями.

– Всё. Вставайте.

Он послушно встал, прислушался к ощущениям в ноге и улыбнулся.

– А ведь не болит… Чудеса! Это что же получается, вы меня вылечили? Вот так, за один раз?

– Не обольщайтесь. Лечить я не умею, я только снимаю боль. Как таблетка, только без вреда для печени и мозгов.

– Значит, опять заболит?

– Обязательно. Проблема-то никуда не делась, ею нужно заниматься хирургам, ортопедам, неврологам, а не простым медсестрам вроде меня.

– Ну да, – удрученно согласился Юрий, – я понимаю. И на сколько хватит этих ваших…

Он поднял ладони и выразительно пошевелил пальцами.

– Посмотрим. Обычно от четырех часов до суток. Все очень индивидуально, зависит и от заболевания, и от состояния организма, и от особенностей самого человека.

– А потом что? Снова терпеть?

– Или терпеть, или вот это самое, – она подняла ладони и повторила его жест.

Он хмыкнул сдержанно, потом все-таки рассмеялся.

– Сколько я вам должен?

– Я же сама предложила, поэтому бесплатно.

– Спасибо вам, – поблагодарил Юрий, и в голосе его было столько искренности и теплоты, что Инга невольно улыбнулась. – Телефончик не дадите?

– Конечно. – Она потянулась к рюкзаку, достала кошелек, вытащила оттуда визитку и протянула своему неожиданному пациенту. – Обращайтесь, если будет нужно.

Тот повертел в руках простенький белый четырехугольник, на котором было написано только «Инга Гесс. Терапия боли» и номер телефона. Ни названия клиники, ни адреса, ни электронной почты.

– А куда ехать? Где вы принимаете, в какой больнице?

– Нигде. Сама выезжаю к клиентам.

– Во как! – несказанно удивился Юрий. – С такими талантами – и сами выезжаете? Я думал, у вас все по-серьезному, своя клиника или, на худой конец, кабинет.

Она молча пожала плечами, надела рюкзак, взяла в руки цветок и двинулась к выходу.

– Спасибо, – повторил Юрий ей вслед.

Дома все было как обычно – как говорится, «традиционный набор блюд». Машка, старшая сестра, капризничает, мама машет над ней крыльями, Машкин муж Валентин ходит с кислой миной. Похоже, сегодня опять был скандал, и на долю Инги останется десерт в виде последствий. Как говорится, сладкое – на третье. Десерт всегда был одинаков: Машке срочно нужны деньги, потому что без новых джинсов или фирменных кроссовок Валечка просто не может показаться на работе, а еще нужно купить подарок другу или подруге, ведь нельзя же являться на день рождения с пустыми руками… И вообще: Машеньке захотелось ананас или салат с авокадо и креветками и бутербродик с черной икрой, и как же можно отказать беременной.

Отказать сестре Инга никак не могла, все-таки она любила Машку, да и беременность – штука серьезная, лишние волнения и слезы ни к чему. А вот дорогого ее супруга Валентина не выносила на дух, но мужественно терпела. Если терпение вдруг заканчивалось, мама каким-то чудом улавливала, что младшая дочь готова сорваться, и тут же кидалась на выручку зятю, грудью прикрывала амбразуру и спасала Машкин долгожданный брак. А уж теперь, когда должен был появиться ребенок, Маша стала для матери центром вселенной.

– Чего ревем? – устало спросила Инга. – Опять пособачились?

Оказалось, что Машеньке захотелось гранатового сока, но не из бутылки, как продается в овощной лавке неподалеку (там же консерванты, усилители вкуса и еще бог знает какая дрянь, и вообще его неизвестно в каком подвале изготавливали, в антисанитарных условиях!), а выжатого вручную из свежих плодов. Гранаты в лавке не продавались, и Маше пришлось взять такси и ехать в дорогой продуктовый супермаркет, а там она еще увидела копченого угря и французский паштет из гусиной печени, еще кое-что по мелочи, такое вкусненькое, в результате выложила на кассе приличную сумму. Валентин, вернувшись с работы, завел разговор о подарках к Новому году всем друзьям, вместе с которыми они собрались отмечать праздник где-то за городом на турбазе, полез в телефон посмотреть, сколько точно денег на карте, тут-то и выяснилось, что от семейного бюджета откушен изрядный кусок. А ведь на эти деньги он планировал дотянуть до зарплаты и не только обеспечить им с Машкой приличный вид перед компанией, но и отложить, сколько останется, на новый айфон. Накопить всю сумму на последнюю модель он, конечно, не сможет, придется брать кредит, потому что, пока он будет копить, появится уже следующая, которая будет еще дороже, а разве Валя может себе позволить ходить с айфоном устаревшей модели? Он третий месяц откладывал деньги, чтобы сумма кредита была поменьше. Заодно и новинка, бог даст, чуть подешевеет.

Теперь Валентин гордо сидел на кухне, изображая вселенскую скорбь, Машка с заплаканными глазами жалась к матери, а мать, в свою очередь, умоляюще смотрела на Ингу. Все понятно, десерт сегодня обойдется ей тысяч в десять. С такими темпами и запросами даже квартиру не снимешь, молодая семья дербанит Ингины заработки с завидной ловкостью, и мама им – первый и главный помощник. Маме-то самой ничего не нужно, все ради Машеньки, ради того, чтобы ей с Валечкой хорошо жилось, мирно, без ссор, а то ведь, не дай бог, бросит он ее. Ведь с таким трудом его до ЗАГСа дотащили! Пусть у них все будет, пусть будут счастливы.

Инга молча открыла кошелек, достала деньги, протянула вмиг повеселевшей Машке. Зря она сегодня отказалась брать оплату у Юрия. Говорят, у работников кладбищ доходы немаленькие, не обеднел бы. Неловко, конечно, она ведь и не собиралась заработать на нем, просто пожалела, видя, какими сильными болями он мучается.

Машка сей же момент усвистала на кухню вымаливать прощение у сердитого муженька, а Инга ушла в их с мамой комнату переодеться. Мама тут же возникла у нее за спиной и громко завздыхала. Ясное дело, комнату супругов нужно освободить, они же сейчас мириться будут, ворковать и всякое такое. Квартира маленькая, в одной комнате, поменьше, Инга с матерью, в другой – Машка с мужем. О том, как они будут жить, когда родится ребенок, даже подумать страшно. Сама Инга за последние лет пять дважды прерывала нежеланные случайные беременности, потому что куда ей с малышом при их доходах и при отсутствии мужа, который обеспечивал бы материально? Но с Машкой не так. Ребенок рассматривался не как ценность сама по себе, а как средство привязать и удержать с таким трудом обретенного Валечку. Мать торопила: «Не вздумай предохраняться, нужно забеременеть как можно скорее, если хочешь сохранить семью, второй раз мы такого мужа тебе не найдем».

– Ты могла бы помогать родной сестре не с такой мрачной рожей, – заявила мать, стоя за спиной у Инги, которая вытаскивала из стопки выглаженных футболок свою любимую, голубую с веселым детским рисунком. – Швыряешь ей деньги, как подачку, как будто мы у тебя последнее отнимаем.

Инга молчала. Все это происходило не в первый раз, и слова эти мама повторяла как минимум дважды в неделю. Ничего нового. И реагировать нет сил.

– Мы с тобой должны делать все, чтобы твоя сестра была счастлива и родила здорового ребенка.

– Я делаю, – вяло отозвалась Инга, натягивая футболку.

Футболка почему-то оказалась слишком свободной и выглядела бесформенной. Инга похудела, что ли, за последние две недели? Вроде не с чего, все было как обычно. Ну точно, Машка! В рамках демонстрации хозяйственно-бытового рвения сестра периодически затевала большие стирки, засовывая в машинку без разбору все, что накапливалось в корзине для грязного белья. Навыков сестры хватало только на то, чтобы не стирать черное вместе с белым, о режимах и температуре она думать не привыкла, исходя из представления, что чем быстрее вертится барабан и чем горячее вода, тем лучше отстирается. Инга, бережно относившаяся к одежде, покупавшая ее редко и носившая подолгу, тысячу раз просила не трогать ее вещи: она сама постирает, строго соблюдая указания на бирках. Но у Машки всю жизнь в одно ухо влетает – в другое вылетает. И эту голубую футболку, итальянскую, шелковистую, которую Инга первые несколько лет носила на работу, а теперь ходила в ней дома, сестра ничтоже сумняшеся испортила за один миг. Футболку, которая все эти годы выглядела как новая, будто только что из магазина, потому что Инга стирала ее только руками, аккуратно и осторожно.

Видимо, лицо у нее вытянулось от досады и обиды, потому что мама сразу поняла, в чем дело.

– Ничего, купишь новую, – сухо произнесла она. – У тебя этих футболок – целая полка. Тебе что, дома носить нечего, что ты так расстраиваешься из какой-то тряпки? Ты стала очень корыстной, Инга, так нельзя! Сестре помочь – жалко, тряпку застиранную – жалко, за копейку удавишься. В детстве ты была такой доброй девочкой, всем сочувствовала, всем помогала, а выросла – черт знает в кого превратилась. Откуда в тебе эта жадность, эта скупость? Это всего лишь деньги! Постыдилась бы!

Всего лишь деньги… Да, наверное. Но каким трудом они добываются! И сколько дней и ночей, сколько отпусков и выходных Инга потратила на обучение и практику, чтобы теперь за этот труд платили хоть сколько-нибудь прилично! Сколько раз она не съездила отдохнуть, не повалялась на диване перед телевизором в праздничные дни, да не сходила на свидание, в конце концов! И теперь для нее это не «просто деньги», а восемь лет жизни, в которой не было почти ничего, кроме работы и оголтелого стремления научиться, овладеть, освоить, узнать, понять, довести до совершенства. «Почти» означало, что у Инги была какая-то личная жизнь, но бестолковая, бессмысленная, неудачная и в конечном счете, если совсем честно, нужная ей только для того, чтобы хотя бы несколько месяцев не жить дома. Даже единственная ее любовь, любовь к умирающему Игорю Андреевичу Выходцеву, – и та прочно слилась со временем, когда она не отдыхала, а трудилась, зарабатывала.

Инга была уверена, что тот пациент с кладбища больше не позвонит. Прошел день, другой, но Юрий не объявлялся. «Наверное, эффекта хватило ненадолго, часа на два, – думала она. – И он решил, что затея смысла не имеет. Жаль, клиенты нужны, на сестринскую зарплату прожить трудно».

Работы она никогда не боялась, наоборот, чем труднее – тем интереснее ей становилось, появлялся азарт: да быть такого не может, чтобы у нее не получилось! Помимо основной работы медсестры в онкологической клинике Инга занималась частной практикой, выезжала на дом проводить процедуры, ставить уколы и капельницы, обрабатывать послеоперационные швы, снимать болевые синдромы. Оплата ее услуг была существенным финансовым подспорьем, но все равно денег недоставало, чтобы открыть свой кабинет, в котором можно принимать пациентов, а не мотаться к ним по всему городу, теряя время и силы на дорогу. Имея кабинет, можно успевать принять человек десять за день, если трудиться с восьми утра до восьми вечера, а сейчас – хорошо если по трем-четырем адресам съездишь, еще и не каждый день, потому что основную работу никто же не отменял. Как хорошо было бы заниматься только самым любимым делом – терапией боли, которое и получалось у нее намного лучше, чем у других, работавших по этим же методикам! Но об этом можно было лишь мечтать, да и то нечасто, дабы не увязнуть в опасных иллюзиях.

Однако Инга ошиблась: Юрий позвонил, когда она была на смене в клинике.

– Вы, барышня, прямо волшебница, – заявил он. – Целых четыре дня человеком себя чувствовал.

– Неужели четыре дня не было болей? – удивилась Инга.

– Ну… Если честно, то совсем-совсем не болело дня два, потом боль была, но терпимая, я такую даже и не замечаю.

– А теперь снова?

– Ну да, в полный рост. Как, поможете?

Она посмотрела на часы. Смена закончится через полтора часа. Потом нужно ехать на другой конец города, там капельница, два часа. Вообще-то она собиралась после этой капельницы вернуться домой и отдыхать до завтрашнего утра, но не отказываться же от заработка…

– Я освобожусь через четыре-пять часов. Устроит?

– Да ё-моё, меня все устроит, только боль снимите! – резковато, с досадой произнес в трубку Юрий.

Инга взяла ручку, собираясь записать адрес, и чуть не подпрыгнула от радости, услышав название улицы: это буквально в трех минутах ходьбы от ее дома. Они с Юрием, оказывается, соседи! Тогда тем более нельзя терять такого клиента.

Весь следующий месяц Инга исправно наносила визиты Юрию каждые три-четыре дня. Жена его, женщина с красивым, но суровым лицом, первое время неотлучно находилась рядом, пока Инга искала и прорабатывала точки когда пальцами, а когда иголками или специальными свечами. Наверное, были поводы опасаться и ревновать. Спустя две недели жена подуспокоилась, не заметив ничего тревожного в поведении мужа и приходящей медсестры, которую можно было назвать привлекательной только с очень большой натяжкой. Теперь она стояла в дверях комнаты, где проходил сеанс, лишь первые минут пять, после чего уходила заниматься своими делами, а по окончании даже предлагала Инге чайку, от которого девушка всегда отказывалась: какой смысл чаевничать, если через пять минут она будет дома?

К Юрию она приходила по вечерам, ставила его в своем расписании последним, и разговаривать уже и не хотелось, и сил не было, поэтому во время сеансов оба в основном молчали, обмениваясь только самыми необходимыми короткими репликами. За целый месяц она так и не узнала ничего об этом человеке, который, судя по всему, имел хорошее образование, но почему-то работал на кладбище. Проблемы с алкоголем? Вот уж точно нет. Наверное, основная профессия оказалась в нынешние времена невостребованной, а жить на что-то надо. А может быть, судимость за плечами, и по профессии уже никуда не устроишься. Всякое бывает. Одно можно сказать точно: семья далеко не бедствует, об этом красноречиво свидетельствует «начинка» довольно просторной квартиры.

Юрий по-прежнему обращался к Инге на «вы» и предпочитал называть барышней, а не по имени. Ей казалось, что таким странным манером он хочет сохранить определенную дистанцию между ними, и не возражала. Клиент доброжелателен, терпелив и платит за визиты, а больше ей ничего и не требуется.

В начале второго месяца Юрий неожиданно заявил:

– И все-таки я не понимаю, барышня, как вы с такими умениями ухитрились до сих пор не открыть собственное дело? Вы же можете очень прилично зарабатывать, а если попадете в правильные руки, так и вовсе озолотитесь.

Слова о «правильных руках», в которые нужно попасть, отчего-то ужасно не понравились Инге, и ей с трудом удалось справиться с внезапно накатившей злостью. Она что, вещь, неодушевленный предмет, прибор для физиотерапии?

Сделав пару глубоких вдохов, она ответила как можно спокойнее:

– Мне очень хотелось бы открыть собственный кабинет, но для этого нужен начальный капитал, которого у меня пока нет. И думаю, в ближайшие годы не будет.

– Ну как же так? Ваши услуги стоят недешево, и…

Все понятно. Этот кладбищенский работник уже все подсчитал, исходя из представления о том, что Инга целыми днями ездит по клиентам и с каждого берет столько же, сколько с него самого. Ей не хотелось ничего объяснять. Среди ее пациентов есть умирающие от онкологии дети и одинокие старики, с которыми она работает или за совсем символические деньги, или вообще бесплатно. Тем, у кого есть средства, выкатывает счета посущественнее, конечно, как, например, тому же Юрию, но по-настоящему богатых клиентов, с которых не грех брать полной мерой, у нее нет. Эти «настоящие богатые» лечатся за границей, в Израиле, Германии, США, а в московских клиниках и тем более в хосписах не появляются. Одним словом, трудится Инга много, а зарабатывает… И значительную долю заработанного выклянчивает родная сестра, которой вечно не хватает денег и отказать которой Инга не может.

– Тот, кто может платить много, не лечится в России, – коротко ответила она.

– Я понял. Но вы, барышня, не совсем правы. Если хотите, могу порекомендовать вас весьма небедному бизнесмену. Думаю, в обиде вы не останетесь.

– Что у него?

– Позвоночник. То ли грыжи, то ли протрузии, я в этом не разбираюсь. Но когда приступы – волком воет.

– Можно попробовать, – осторожно согласилась Инга.

И этими словами выписала себе путевку в новую жизнь.

Свадьба Романа Дзюбы и Дуняши проходила как-то необыкновенно уютно, словно и не праздник в ресторане, а домашние посиделки с соседями. «Жаль, что Лешка в отъезде, – подумала Настя Каменская. – Ему бы понравилось. И люди приятные, и еда вкусная, и громкой музыки нет».

Звяканье ножа о стекло бокала возвестило о начале нового тоста.

– Ромчик-Дунчик! – зазвучал воодушевленный девичий голосок. – Я вас обоих ужасно люблю и страшно рада, что вы женитесь! Предлагаю выпить за то, чтобы наш со Степкой папа поскорее последовал вашему примеру и тоже женился уже, наконец!

– Василиса! – строго одернул девушку Антон.

– Ну а что такого? Я правду говорю. Все нормальные люди женятся, и тебе давно уже пора.

Василиса, дочь Антона Сташиса, примчалась в ресторан прямо с тренировки, нимало не смущаясь тем, что в джинсах, толстовке с капюшоном и кроссовках приходить на свадьбу как-то не принято. Правда, свадьба более чем скромная, человек пятнадцать, включая жениха с невестой и их родителей. День будний, регистрация без лимузинов и излишеств, Роман и Дуня посчитали, что при ограниченных финансовых возможностях ужина в ресторане будет вполне достаточно, чтобы отметить юридическое оформление давно свершившегося факта, ведь они живут вместе уже много лет. Василиса обожала и папиного друга Ромку, и Дуняшу, называла их не иначе как «Ромчик-Дунчик», подчеркивая тем самым, что не представляет их отдельно друг от друга, сильно переживала, когда пара на какое-то время рассталась, и больше всех радовалась, когда все снова наладилось.

Анастасия Каменская бросила быстрый взгляд на сидящего рядом с ней Антона.

– Что, больной вопрос? – тихонько спросила она.

Сташис вздохнул.

– Больной. Ваське надоело быть хозяйкой. Ей в этом году восемнадцать исполнится, она хочет жить своей жизнью и мечтает скинуть все заботы на какую-нибудь мачеху. Ей вообще все равно, кого я приведу в семью, она в тот же момент соберет вещи и съедет на съемную хату или к своему парню. Не терпится почувствовать себя взрослой и свободной. Не могу на нее сердиться, она девочка очень ответственная, весь дом на себе тащит, и быт, и Степку, и учебу, и спорт. Минуты нет, чтобы дух перевести. Так что я ее понимаю. Оля, конечно, помогает как может, но ведь у нее тоже работа, да и живет она отдельно.

Ольга, подруга Сташиса, яркая молодая женщина с темно-рыжими волосами и карими блестящими глазами, сидела по другую руку от Антона и увлеченно беседовала о чем-то с младшим братом невесты.

– А что Степка? Как он с Ольгой?

– В целом хорошо, но не хочет, чтобы я женился. Из-за этого они с Васькой постоянно ругаются.

– Почему, если Ольга ему нравится? Извини, я, наверное, лезу не в свое дело…

– Да ладно, – махнул рукой Антон. – У Степки трудный возраст, сами знаете, как это бывает.

Ну да, четырнадцать лет. Самый пик отсутствия взаимопонимания между подростком и родителями.

– Бунтует?

– Если бы! Наоборот, ушел в себя, спрятался в раковину, чуть что – сразу к Ваське за помощью бежит, все ей рассказывает, а меня словно бы вообще нет в его жизни. Как она приучила его, мол, у папы трудная работа, не вздумай его ничем грузить, дай папе отдохнуть, у тебя есть я, твоя старшая сестра, я тебя в обиду не дам, я за тебя любому глотку порву, – так и живет до сих пор. Парень у меня тихий, не хочу сказать, что слабый, скорее – нежный, чувствительный, его постоянно в школе задирают и обижают, а Вася – боевая, активная, занимается айкидо, сколько раз дралась за брата – не сосчитать, учила его обидчиков уму-разуму. Степка точно знает, что, как только в доме появится другая хозяйка, Василиса тут же сбежит на волю, и боится остаться без поддержки и защиты. Какая-то болезненная зависимость у него от сестры, ей-богу! А на меня не надеется.

– Может, это и неплохо, – заметила Настя.

– Зависимость – всегда плохо, – очень серьезно отозвался Антон. – А с моей работой совсем не остается времени, чтобы систематически вести с сыном серьезные долгие разговоры. Да и не слышит он меня, не воспринимает.

У него в кармане зазвонил телефон. Сташис извинился и отошел от стола, чтобы ответить на вызов. Теперь пространство между Настей и Ольгой оказалось свободным, и Настя не могла не заметить тревожный и одновременно сочувственный взгляд, который молодая женщина бросила вслед Антону. Настя слегка улыбнулась, встретившись с ней глазами, и Ольга ответила ей тоже улыбкой, потом пересела на место Антона.

– Мне рассказывали, что и у вас в свое время свадьба не гладко прошла, – вопросительно произнесла она.

Настя уклонилась от ответа. Да уж, не гладко – это еще мягко сказано. Следователь, помнится, сказал тогда: «Ну что ты за человек, Каменская? Даже замуж выйти нормально не можешь». Труп в ЗАГСе… Как давно это было! Четверть века минуло, в мае серебряная свадьба и у них с Чистяковым, и у брата Саши с Дашей, специально устроили тогда регистрацию в один день. Интересно, кто рассказал Ольге? Понятно, что либо Антон, либо Ромка, но они-то откуда узнали? Они в те годы еще под стол пешком ходили. Небось Сережа Зарубин насплетничал.

– У оперативников жизнь такая, ничего невозможно планировать заранее. Когда Ромчик и Дуня подавали заявление, все думали, что они хотят к Валентинову дню подгадать, а Ромка потом объяснял, что им все равно было, на какую дату назначат, потому что на работе в любой день и в любой момент может случиться какая-нибудь бяка, так что нет никакого смысла привязываться к определенной дате.

Ольга молча кивнула, лицо ее погрустнело.

– Думаете, Антону по работе звонят? – понимающе спросила Настя.

– Надеюсь, что нет, но всегда готовлюсь к худшему, – ответила Ольга. – Даже немножко завидую Дуняше, она давно натренировалась быть подругой опера, станет Ромчику хорошей женой. А я все никак не привыкну.

– Но вы ведь тоже давно вместе, – заметила Настя. – Я помню, вы познакомились на деле фигуристов, это еще до сочинской Олимпиады было.

Ольга покачала головой, сделала глоток морса из высокого стакана.

– Время тут ни при чем, это характер. Дуняша считает, что, когда случается беда, люди должны браться за руки и дружно помогать, даже если это неудобно, не вовремя, не хочется. Помощь в беде – ее безусловный приоритет. Поэтому она уважает Ромкину работу и считает себя причастной к ней в той мере, в какой может хотя бы психологически его поддерживать. А я, увы, не такая. Но стараюсь как могу.

Она грустно улыбнулась и хотела еще что-то сказать, но тут подскочила Василиса, на ходу откусывая от зажатого в руке пирожка.

– Оль, ну чего ты папу никак не додавишь? Давай уже переезжай к нам насовсем. Кстати, где он?

– Вышел, по телефону разговаривает.

– Ну, ясно, – девушка досадливо наморщила носик. – Как всегда: у всех праздник – у оперов трупы. Ладно, скажи ему, что я убежала, меня Толик на стоянке ждет. Ой, у тебя пакетика нет?

– Нет, а зачем?

– Ладно, в руках утащу.

Василиса Сташис потянулась к блюду в центре стола, ухватила четыре пирожка – по два в каждую руку – и умчалась. Ольга встала, подошла к окну, выходящему на парковку, Настя поднялась и присоединилась к ней. Они молча смотрели, как Вася подбегает к рослому парню на мотоцикле, засовывает пирожки в лежащий на сиденье рюкзак, предварительно обернув каждый бумажным носовым платочком, надевает шлем, усаживается сзади, обхватывает своего Толика за талию. На крыльцо вышел Антон с телефоном в руке, он уже не разговаривал, а просто стоял и смотрел вслед дочери. В его одинокой фигуре на сыром февральском ветру, без куртки, было что-то невыразимо грустное. «Не позавидуешь ему, – подумала Настя. – Вроде и молодой, и красивый, и полный сил, и успешный, двое детей, и много лет активной жизни впереди, не то что у меня. А на самом деле – сплошные похороны в юности, когда за короткое время потерял всю семью, потом раннее вдовство, маленькие детки на руках, изматывающая служба в розыске и непреходящая, круглосуточная, убийственная тревога за Степку и Василису. Вот и подумай, Каменская, кому сейчас лучше: Антону на взлете карьеры или тебе, никому не нужной пенсионерке. И выходит, что как ни крути – а тебе-то лучше. Ну, может, и не лучше, со стороны судить трудно, но, во всяком случае, легче».

Антон скрылся в дверях ресторана, через короткое время появился в зале, подошел к Ольге, что-то сказал ей, поцеловал в щеку и направился к жениху. Они перебросились парой слов, после чего вместе вышли в холл, и через несколько минут Ромка вернулся один. Дуня стояла за спинами двух своих подружек, сидящих за столом, все трое заразительно хохотали над чем-то. Заметила ли она, что происходит? Поняла ли? «Как в плохом кино, – сказала себе Настя. – Сыщика обязательно должны сорвать с концерта или из театра, чтобы показать, как опасна и трудна его служба. Хотя варианта со свадьбой друга и коллеги вроде бы еще не было. Или был?»

По Ромкиному лицу видно, как он расстроен. Интересно, чем? Тем, что Сташис покинул праздник? Или тем, что счастливый жених хотел бы сам выехать на место и уже начать работать, а не высиживать за праздничным угощением? Если бы речь шла о ней самой, то уж точно второе, а не первое. Но Роман Дзюба – не Настя Каменская. Он другой. Или такой же?

Настя отошла от окна, но не села на свое место, а подошла к Роману.

– Проблемы?

Ромка здоровенный, накачанный, мощные бицепсы едва не рвут подозрительно натянутую ткань пиджака на рукавах, и все равно вид у него как у обиженного пацаненка.

– Да как обычно, сами все знаете, Анастасия Павловна.

Нет, не «как обычно», уж это-то Настя Каменская понимала. Оперов с Петровки выдергивают, только если что-то значимое и срочное, а уж Сережа Зарубин совершенно точно не позволил бы портить свадьбу Ромчика из-за чего-то такого, с чем прекрасно справится сотрудник, отбывающий сегодня дежурство.

– Ладно, мне врать не обязательно, – примирительно произнесла она. – Захочешь попричитать – я на улице курю.

– Попричитать?

– Ну, на несправедливость бытия посетовать, если тебе так больше нравится. Антон ушел, Дуня – невеста, остальные гости вроде как не при делах, только я и остаюсь. Неразглашение гарантирую, сам понимаешь.

Она ободряюще подмигнула Роману, сняла с вешалки свой пуховик и вышла на улицу. Место для курения было оборудовано метрах в трех от крыльца: красивая урна с соответствующей наклейкой и хлипкий, на четырех алюминиевых ножках, пластиковый навесик от дождя и снега. Дзюба нарисовался рядом с ней буквально через минуту: ровно столько времени потребовалось ему, чтобы предупредить Дуняшу и пройти через холл ресторана.

– Первый труп был четыре недели назад, мужчина двадцати восьми лет, менеджер в крупной компании. Ночью в темном месте весьма профессионально свернули шею. И все бы ничего, но на трупе обнаружили записку: «Моему Учителю». Слово «Учитель» написано с заглавной буквы. Никому, конечно, не понравилось, но волну поднимать не стали. Выдвинули официальную версию, что этот менеджер как-то неудачно вступил в конфликт с человеком, прошедшим спецподготовку. Может, преступник воевал или боевыми искусствами занимался. У таких ребят с офисным планктоном масса тем, по которым можно серьезно разойтись во взглядах. Потерпевший – тот еще фрукт, пока мы его контакты и связи отрабатывали – наслушались всякого о его характере и привычках. Несколько лет назад в состоянии опьянения совершил ДТП, покалечил девушку, она теперь инвалид пожизненно. Богатый папа постарался, обошлось условным сроком.

– И?..

– Ну, само собой, первым делом это направление отработали. Родители девушки, родственники мужского пола, женихи-поклонники и все такое. Пусто-пусто. И потом, если это месть, то почему такая записка? Не складывается.

– Не складывается, – согласилась Настя. – А сегодня что? Текст записки такой же?

– Тоха сказал, что почти такой же, но другой. Только, Анастасия Павловна, это между нами, ладно? – вдруг спохватился Дзюба.

– Мог бы и не говорить. Не первый год замужем, – усмехнулась она.

Выпил человек на собственной свадьбе, не опьянел, конечно, но расслабился, вот язык и развязался. Но в данном случае это не критично, Настя не подведет.

– Теперь понятно, что серия, – вздохнул Роман. – Бригаду создадут, следователей всех уровней нагонят, будут за нервные окончания дергать каждые два часа. Повезло, что нового начальника пока не назначили, с Кузьмичом оно как-то надежнее.

– Знакомо. Сочувствую.

Она уже знала, что прежний начальник «убойного» отдела МУРа был спешно повышен в должности с переводом в другое управление, как только объявили, что все правительство, за исключением руководителей силовых структур, отправлено в отставку и назначен новый премьер-министр. Силовики, как все предполагали, стоят в очереди следующими, и моментально началась мышиная возня с кадровыми перестановками. Слухи о том, что «уже скоро-скоро» будут менять правительство, ходили по кулуарам как минимум месяцев пять-шесть, однако само событие, как это чаще всего и случается, оказалось все равно неожиданным. Ну, примерно как снег, который с завидной регулярностью выпадает каждую зиму, но городские службы почему-то оказываются не готовы. На Петровке тоже готовы не были, во всяком случае, кандидатуру на должность нового начальника отдела не подобрали. А вот сам начальник отдела, по-видимому, проявил предусмотрительность и предприимчивость, местечко себе приглядел заранее и всю подготовительную работу провел вовремя. Временно исполняющим обязанности назначили его заместителя, Сергея Кузьмича Зарубина, опытного сыскаря с многолетним стажем, Настиного давнего товарища.

– Думаешь, Серегу не назначат? – спросила Настя.

– Он сам не хочет. Говорит, что ловить злодеев и руководить ловлей – две разные профессии, одной он владеет, а другой нет. Он и на должность зама еле-еле согласился, его Большой уломал.

Начальник МУРа генерал Большаков когда-то сам был начальником «убойного». Насте Каменской и Сергею Зарубину довелось поработать под его руководством, поэтому понятно, что о профессиональных качествах Сергея Большаков имел весьма полное представление. «Я – пацан несерьезный, – говорил о себе Зарубин. – Мне бы все хиханьки да хаханьки, шуточки-прибауточки. Любой зам любого руководителя имеет возможность хоть немножко заниматься своим прямым делом, а вот сами руководители занимаются исключительно отчетами, докладами и прочими политесами. Даже самый хороший начальник тратит силы и время не на то, чтобы кого-то там поймать и что-то там раскрыть, а исключительно на то, чтобы подать наверх красивую картинку и отмазать подчиненных, которые накосячили. Ну, и договориться с кем надо, это уж обязательно. Умение договариваться – особый навык, очень нужный, но я им не владею, потому в начальники не пойду ни за какие коврижки». Константин Георгиевич Большаков договариваться умел. И Серегу Зарубина каким-то манером убедил.

– Вообще-то правильно, что Сережа не рвется в начальственное кресло, – задумчиво проговорила Настя.

– Почему?

– Нет ничего горше участи руководителя, выращенного «в своем коллективе». Очень трудно командовать людьми, которые по углам рассказывают, как «этот» когда-то бегал для них за пивом. Поэтому начальников лучше приводить со стороны, это разумно, они – люди без бэкграунда, а вот вакансии замов как раз имеет смысл закрывать внутренними кандидатами: они знают и людей, и расклад сил, и местные порядки и правила, всегда смогут вовремя подсказать.

– Но заместитель-то тоже имеет бэкграунд. Почему он может быть замом, а начальником уже не может?

– Потому что, Ромчик, когда есть начальник, то его зама рядовые сотрудники рассматривают как своеобразную прокладку между собой и руководством: он из наших, из своих, он поможет и прикроет. Зам – это защита и опора, а начальник – он только контролирует, требует и ругает, больше от него подчиненные ничего не видят и не ждут. Нет, дружочек, начальником быть плохо, неблагодарная это роль. И потом, есть вопросы внутренней политики: зам и начальник, по мнению руководства, не должны быть соратниками, понимаешь? Иначе подразделение станет неуправляемым. Зарубин считается человеком Большого, поскольку работал в отделе еще под его началом. Значит, если его повысить, то замом к нему пришлют представителя конкурирующей группировки. И еще большой вопрос, как он будет выполнять свою роль «прокладки» и справится ли с ним наш Кузьмич. Оно вам надо? А на должности зама Кузьмич останется вам родным отцом-командиром, а начальник уж пусть будет из чужих. Так что я Серегу всей душой понимаю.

Зарубин тоже был приглашен на свадьбу, и когда подтверждал, что обязательно придет, то звонил Насте и так искренне радовался, что удастся наконец-то пообщаться в нормальной обстановке, не спеша, не на бегу и не по телефону. Было это незадолго до Нового года… Кто ж мог ожидать, что Сергей Кузьмич вдруг сделается «ВРИО начальника» и окончательно перестанет быть хозяином своему времени. В «верхние» кабинеты могут вызвать в любой момент и задержать там на сколь угодно долго. Еще один огромный минус должности…

– Жаль, что не смог прийти, – негромко проговорила Настя.

– Да, жалко.

Пока Светлана Валентиновна была жива, Матвею даже в голову не приходило поинтересоваться, почему она живет одна. Он вообще ничего не знал о ней, кроме того, что она доктор аж двух разных наук и руководит кафедрой. Была ли замужем? Если была, то вдова или в разводе? Есть ли дети и внуки, а может, и правнуки? И где они, почему не взяли к себе «на дожитие», как семья Матвея взяла старенькую прабабушку? Не то чтобы Светлана была скрытной, просто он не спрашивал: не казалось важным и интересным.

Когда встал вопрос об организации похорон, все хлопоты взял на себя университет. При встрече у подъезда Светланы тот бородатый, из учеников, дал Матвею свой телефон и сказал, глядя вслед отъезжающей машине, на которой увозили тело:

– Захочешь прийти проститься – звони, скажу, где и когда.

Вообще-то идти на похороны Матвею не хотелось. Но ему казалось, что если человек в старости живет один, то и провожать его будет особо некому, и при мысли о том, что гроб старой профессорши понесут к могиле в сопровождении всего пары учеников, ему становилось больно и горько. «Пойду», – решил Матвей.

Бородатый, которого, как выяснилось, звали Борисом, сообщил, что траурный митинг и отпевание состоятся в ритуальном зале, продиктовал адрес.

Ишь ты, целый траурный митинг… И почему Матвей решил, что старуха в свой последний день на земле останется в одиночестве? Дурак он, совсем не подумал, что если профессор Стеклова столько лет руководила кафедрой и написала столько монографий и статей, то уж в научном-то мире ее многие знают и уважают.

– А хоронить на каком кладбище будут? – спросил Матвей.

Он не хотел присутствовать ни на митинге, ни на отпевании, там все чужие, он никого не знает. Он хотел только проводить, чтобы Светлане не было так уж одиноко в ее последнем путешествии. Хотя теперь уже понятно, что одиноко ей не будет. Может, вообще не ходить? Ну кто он ей? Компьютерный мальчик по вызову, не родственник, не ученик и даже не сосед по дому. Провожающих и без Матвея хватит.

– Ее кремируют, – ответил Борис. – Светлана Валентиновна сама так хотела, она уже давно распоряжения на этот счет оставила.

– Почему?

– Говорила, что за могилой все равно ухаживать будет некому, а место на кладбище стоит дорого.

– Разве у нее нет родственников?

– Есть, конечно, но не в Москве. Кремация в Николо-Архангельском. Это неправда, конечно, насчет могилы, – Борис заговорил торопливо и виновато, – и деньги нашли бы, и памятник поставили, и ухаживали, мы Светлане Валентиновне тысячу раз говорили, но она же упрямая была, ее не переубедить. Говорила, что на родню надежда слабая, а быть в тягость чужим людям она не привыкла.

«За могилой ухаживать некому…» Сердце Матвея снова сжалось. Ну чего он рассиропился, как девица?

«Ну и не пойду тогда», – подумал он.

И все-таки пошел.

Бывать в крематории ему прежде не доводилось; на похоронах он, конечно, бывал, но церемонии проходили на кладбищах, и Матвей ожидал, что гроб будут сопровождать все те люди, которые присутствовали в ритуальном зале на митинге и отпевании. Однако из автобуса, на котором привезли Светлану Валентиновну, вышло всего человек десять, в том числе и бородатый Борис, и тот второй, который был с ним, когда Стеклова скончалась. Представительного вида седой мужик вел себя как большой босс, отдавал распоряжения. Борис сказал, что это сын Светланы, прилетел из Хабаровска. Кроме сына и четверых учеников в крематорий приехали какие-то бабульки, такие же ветхие, как сама усопшая, ну, может, чуть помоложе.

Процедура последнего прощания заняла не больше двадцати минут, Матвей даже удивился, что так быстро все прошло. Зашли в маленький зальчик, встали вокруг гроба, сотрудница ритуальной службы проникновенным голосом сказала несколько фраз под льющуюся из динамика органную музыку, молча постояли, недолго совсем, и гроб начал плавно опускаться вниз. Никто не плакал, даже сын, и от этого Матвею казалось, что похороны какие-то ненастоящие.

На поминки он не поехал. Уверен был, что эту страницу своей жизни перевернул окончательно.

Но на следующий день неожиданно позвонил Борис. Светлана Валентиновна оставила завещание, все ее имущество переходит к единственному сыну, так что никаких наследственных споров не предвидится. Сын осмотрел квартиру и предложил Борису забрать все, не представляющее для наследника никакой ценности: книги, рукописи, бумаги.

– Либо вы это забираете, если оно вам нужно, либо я это выбрасываю на помойку, – заявил он. – Компьютер и ноутбук тоже можете забрать, что мне делать с этим старьем? На таком сейчас уже никто не работает.

Борис ответил, что художественную литературу можно отдать в ближайшую библиотеку, а научную и все рабочие материалы они, разумеется, заберут.

– В этой связи у меня к тебе два вопроса, – сказал он Матвею. – Первый: ты же работал со Светланиными компами?

– Ну да.

– Пароли знаешь?

– Само собой, я же их и ставил после того, как полностью чистил. И между прочим, железо действительно старое, а софт весь хороший, я за этим следил.

– Ну супер! – обрадовался Борис. – Значит, поможешь?

– Да не вопрос.

– Теперь второе: у Светланы осталась огромная куча бумаг, которые необходимы нам для работы. Их нужно тщательно разобрать, рассортировать, чтобы не выбросить что-нибудь важное. Но на это требуется много времени, а сын торопит, он же теперь новый хозяин, – Борис зло усмехнулся в трубку. – Ему нужно по-быстрому оформить документы, открыть наследственное дело, приготовить квартиру под сдачу и возвращаться в свой Хабаровск, у него там бизнес простаивает. Так что наша задача – как можно быстрее все собрать и вывезти куда-то, где потом можно будет спокойно перебрать по листочку, отсортировать, систематизировать.

– Так а в чем проблема-то? – не понял Матвей. – Нужно помочь собрать и вывезти?

– И это тоже, но главным образом – куда вывозить. Там такие объемы… А у нас у всех жилье малогабаритное.

У всех! И сколько их, этих «всех», интересно?

– Нас четверо, – пояснил Борис. – Мы под руководством Светланы работали над одним проектом… В общем, не суть важно, над чем мы работали, важно, что никому из нас условия не позволяют ни хранить это все, ни тем более собираться и просматривать. Кто с семьей живет, кто с подругой, кто в аспирантской общаге. А у тебя с этим как? Ты один живешь?

– Ага, от предков съехал, снимаю комнату в коммуналке. В одной комнате супруги-алкаши, вообще не просыхают, в другой бабулька почти сумасшедшая и жутко скандальная.

– Тоже не вариант… – удрученно протянул аспирант.

– У нас дача есть, – радостно спохватился Матвей. – Зимой мы туда обычно не ездим, холодно, а топить лень.

– Есть что топить? – живо поинтересовался Борис.

– Ну да, печь, хорошая, мастера клали. Когда строили, отец думал, что будет классно дрова колоть, печку разжигать, деревенский стиль, живой огонь и все такое. А потом как-то отпустило. В общем, если вас устроит, то можно к нам на дачу.

Вопрос решился быстро и безболезненно, родители Матвея не возражали, более того, выразили полную поддержку тем, кто планирует разобрать бумаги уважаемого ученого. «Преданность труду старого учителя – это плюс в карму», – одобрительно сказала мама Матвея. А отец тут же предложил организовать заказ и доставку дров.

Матвей встретился с Борисом, отвез его на дачу, все показал, передал ключи и листочек, на котором записал два пароля. Уверен был, что теперь-то уже точно – всё. Больше он со старой Каргой никак не пересечется.

Но почему-то вышло не так, и вот уже месяц, как Матвей при любой возможности ездит на дачу, где постоянно находится хотя бы один из «учеников» Светланы Валентиновны Стекловой, а иногда и все четверо. Он ведь не собирался! Ничего такого не планировал! Ну да, включил вместе с ними сначала компьютер старухи, потом ноут, показал, где что, потому что ориентировался лучше, чем в собственной квартире, сам ведь все ставил и в порядок приводил. Но тут прозвучала фраза – кто-то вслух прочитал выделенный жирным шрифтом текст в открытом наугад файле:

– Только в две тысячи семнадцатом году в нашей стране в результате дорожно-транспортных происшествий погибли семьсот тринадцать детей в возрасте до шестнадцати лет. Семьсот тринадцать малышей и подростков! Только за один год. Семьсот тринадцать семей получили огромную психологическую травму. Более того, в результате ДТП мы имели в том же году больше двадцати одной тысячи раненых детей того же возраста. Вы только вдумайтесь: двадцать одна тысяча. И не забудьте, что у каждого ребенка, по статистике, имеется как минимум один-два близких родственника, которые страдают, переживают, горюют. Так что смело прибавляем еще пятьдесят тысяч, по самым скромным подсчетам. Это целый город! И всего за один год. Каждый год – целый город пострадавших детей и их семей. Наших детей и наших друзей, знакомых и родственников.

Ученик Светланы Валентиновны по имени Илья, тот самый, который был с Борисом, когда Стеклова умирала, продолжал читать дальше, но Матвей уже не слушал. Только что произнесенные слова раскаленными шипами впились в мозг и не хотели оттуда уходить. И ведь вроде ничего особенно нового он не услышал, все эти цифры были ему знакомы по графикам, диаграммам и таблицам, которые он же сам и рисовал под диктовку Карги, и про то, что целый город, она тоже говорила, но почему-то зацепило его именно сейчас. Может, триггером послужила фраза о психологической травме? Из-за этой фразы абстрактный «город» вдруг превратился в город, целиком населенный страдающими и горюющими людьми. И это было страшно.

Он сперва надеялся, что отпустит, как всегда отпускало, знал Матвей за собой такую особенность: не умел ничего хотеть слишком долго, быстро загорался и так же быстро остывал. Отец у Матвея точно такой же, видно, по наследству перешло. Но раскаленные шипы оставили ожоги, которые не хотели заживать.

Их было четверо. Борис, Илья, Николай, Александр.

Теперь их стало пятеро. Теперь Матвей с ними.

От брошенной в корзину светло-зеленой робы несло смесью пота, мазей и специальных свечей. День оказался неожиданно насыщенным, пришлось не только проводить обычный сеанс с боссом, но и ехать к черту на кулички приводить в порядок мышечный корсет и снимать болевой синдром у двоих устрашающего вида парней, попавших в какую-то криминальную передрягу. Один из пострадавших был двоюродным племянником босса, второй – ближайшим другом этого племянника, и оба зарабатывали на жизнь участием в боях без правил. Помощь этим парням была включена в условия работы с самого начала, но раньше Инга занималась ими только в связи с боями, а сегодня ребятки ухитрились ввязаться в какую-то разборку далеко за городом.

Инга задумчиво посмотрела на торчащую из корзины робу. На сегодняшний вечер она стирку не планировала, из пяти рабочих униформ грязные пока только две, да и корзина еще пуста наполовину. Для нее самой исходящий от робы запах был привычным и незаметным, но Артем его на дух не переносил. Она вздохнула и принялась загружать машинку. Артем любит порядок, так что теперь придется ждать, пока закончатся стирка и сушка, потом гладить. А она так мечтала полежать в теплой ванне, расслабить натруженные мышцы, потом забраться в постель и спать.

Артем с сосредоточенным лицом что-то делал на компьютере. Как хорошо! Тихо, никто не кричит, не ноет, не плачет, не требует, не обвиняет в скупости и черствости. Инга переехала в эту квартиру спустя месяц после того, как сестра Маша родила сына. Ну, строго говоря, переехала она не в квартиру, а просто начала жить с Артемом. И если совсем честно, ей вообще было все равно, с кем жить, лишь бы не дома и кругом поменьше звуков. Инга не считала свое тело великой ценностью и без колебаний готова была расплачиваться им за относительный бытовой комфорт и возможность заниматься любимым делом. Жизнь с Артемом никаких особенных жертв и не требовала: он был приличным, очень неглупым и довольно красивым.

…Инге он понравился с первой же встречи, когда она, предварительно позвонив по телефону, который дал ей Юрий, приехала в огромный бизнес-центр. Возле стойки ресепшена ее ждал стройный светловолосый молодой человек, вежливый и предупредительный.

– Госпожа Гесс? Меня зовут Артем, я личный помощник господина Фадеева.

Они поднялись на восемнадцатый этаж, прошли по длинному коридору до двери с эмблемой строительной компании, главой и хозяином которой и был тот самый господин Фадеев с «не то грыжами, не то протрузиями». Ингу усадили в приемной, попросили подождать, хорошенькая длинноногая девчушка предложила чай-кофе-сок-воду. Пуховик у Инги осенний, тонкий, но уж больно красивый и сидит на ней хорошо, поэтому она носит его и зимой, а чтобы не мерзнуть на улице, надевает толстый теплый свитер, который в этой дизайнерской приемной смотрится, прямо скажем, довольно неуместно. Она подумала, что через несколько минут ей станет жарко, и от кофе отказалась, хотя чашечка эспрессо ей сейчас очень не помешала бы. Маленькими глоточками потягивая холодный яблочный сок из высокого стакана, Инга прикидывала, долго ли ее заставят здесь париться. Вообще-то ничего плохого в этом не было, помещение прохладное, кресло удобное, сок вкусный, почему бы не воспользоваться моментом и не отдохнуть после полутора суток беспрерывной работы? С восьми утра воскресенья до восьми утра понедельника оттрубила на дежурстве и сразу заступила на пост процедурной медсестры в своем отделении, так что небольшой отдых лишним совсем не будет.

– Проходите, пожалуйста, – пропел у нее над головой голосок длинноногой девчушки. – Господин Фадеев ожидает вас.

Уже вставая с кресла, Инга заметила открытую дверь в кабинет руководителя и стоявшего на пороге светловолосого Артема. Кажется, она задремала, так и не выпустив из рук стакан с соком.

Виталий Аркадьевич Фадеев оказался невысоким, сухощавым, очень морщинистым и очень энергичным. Коротко поздоровавшись, он без долгих предисловий потребовал:

– Ну, показывай, что ты там умеешь.

Инга в первый момент смешалась, потом сразу разозлилась:

– Я не работаю в цирке и фокусы показывать не умею. Если у вас есть проблема, я готова это обсудить.

Фадеев взглянул на нее с интересом, острые глазки сверкнули.

– Зубастенькая. Это неплохо. Гарик сказал, тебе отдельное помещение нужно, чтобы положить меня. Так?

– Да, так. На письменном столе и офисном кресле я не работаю.

– Двусмысленно, – хмыкнул Виталий Аркадьевич. – Но я учту.

Только тут Инга сообразила, что сказанное ею прозвучало и в самом деле как-то сомнительно и почти пошло. Надо последить за языком, да и норов свой лучше бы спрятать подальше, когда такие клиенты наклевываются.

– Артем, проводи девушку в комнату отдыха, я сейчас подойду, – распорядился Фадеев.

Инга ожидала, что ее сейчас снова поведут по длинному коридору, но дверь в комнату отдыха оказалась здесь же, в кабинете, как это принято у всех, кто является или, по крайней мере, считает себя большим начальником. Ничего удивительного, просто ее смутило слово «проводи». Куда ж тут провожать? Сделал три шага – да и все.

Комната отдыха по размерам не уступала кабинету и, судя по еще двум дверям на противоположной от входа стороне, была снабжена туалетом и ванной комнатой. Вдоль стены – большой кожаный диван, перед ним – длинный низкий стол и два кресла, в углу – велотренажер, в другом углу – кулер. Холодильник, бар, кофемашина, одним словом, стандартный набор крутого босса.

Артем стоял у нее за спиной, пока она осматривалась.

– Мне нужно переодеться, – сказала Инга.

– Да, конечно. Массажный стол поставить? Или для первого раза это не обязательно?

– Если стол есть, это отлично, поставьте.

Артем открыл шкаф высотой под потолок, и Инга поразилась той легкости, с которой этот, казалось бы, изящный, почти хрупкий мужчина вытащил и разложил тяжеленный стол. Уж Инга-то точно знала, сколько весит эта штуковина и, главное, сколько она стоит. Хотя, наверное, цена стола была огромной по сравнению с зарплатой медсестры, а для господина Фадеева выглядела сущими копейками.

Из ванной Артем принес стопку полотенец и махровых простыней, положил на стол и открыл дверь в кабинет.

– Переодевайтесь. Господин Фадеев подойдет через пару минут.

Прежде чем выйти из комнаты отдыха, личный помощник окатил Ингу взглядом. Именно окатил, а не окинул. Словно вылил на ее сверху ушат теплой воды с добавлением ароматических масел. Были в этом взгляде и мужской интерес, и одобрение, и восхищение, и что-то еще, что невозможно выразить словами, можно только ощутить. И еще в этом взгляде были и предложение, и обещание.

Переодеваться Инга решила в ванной, все равно нужно тщательно вымыть руки, да и от бесцеремонного Виталия Аркадьевича можно ожидать чего угодно. Ввалится в комнату, когда Инга будет стоять во всей красе нижнего белья, да еще комментировать начнет, с него станется, знавала она в своей жизни таких типов.

В ванной она стащила с себя свитер и брюки, вынула из сумки робу. Через пару минут Инга была полностью готова, но Фадеев все не приходил. Из-за двери раздавался его голос: Виталий Аркадьевич быстро что-то говорил командным тоном, отдавая распоряжения. Наконец он появился, на ходу расстегивая сорочку. Пиджак, судя по всему, был сброшен в кабинете.

– Темка сказал, у тебя фамилия нерусская? – не то спросил, не то констатировал он.

С места в карьер. Манеры у этого Фадеева оставляют желать лучшего. Да ладно, деньги, как говорится, не пахнут.

– У моего отца немецкие корни.

Виталий Аркадьевич тем временем успел снять не только сорочку, но и брюки и собрался залезать на стол.

– Носки снимите, пожалуйста, – терпеливо попросила Инга.

По тому, как неловко и неуверенно мужчина стоял на одной ноге, стягивая носок, она уже начинала примерно понимать, какие у него проблемы со спиной.

– А чего ж не репатриировалась? Родня-то есть в Германии? – продолжил он свой допрос, укладываясь на высокий стол.

– Лицом вверх, пожалуйста. Никого нет. Мои предки приехали в Россию еще при Петре Первом, какая уж тут родня.

Подобные вопросы Инге за свою жизнь приходилось слышать тысячи раз, и они уже не раздражали, а ответы слетали с языка автоматически.

– Сама-то замужем?

– Лежите, пожалуйста, молча и не разговаривайте, отвечайте только на мои вопросы, хорошо?

– Как скажешь, – проявил неожиданную покладистость владелец фирмы. – Лёнчик предупреждал, что ты не болтливая. Вижу, не обманул.

Инге хотелось спросить, давно ли Фадеев знает кладбищенского работника Юрия и на какой почве у них сложились такие доверительные отношения, но она понимала, что это будет не к месту. Не пришло еще время для разговоров на личные темы.

Примерно через час она, снова одетая в теплый свитер и зимние, на подкладке, брючки, сидела в кресле для посетителей перед огромным рабочим столом, за которым расположился сияющий довольной физиономией Виталий Аркадьевич. Рядом с ним стоял Артем с толстым органайзером в руках.

Оглашенные Фадеевым условия были немногочисленными и понятными. Первый месяц – пробный. Результат первого сеанса его воодушевил, но необходимо убедиться, что это не случайность и что такой же результат будет выдаваться стабильно. В течение пробного месяца Инга будет приезжать либо сюда, в офис компании, либо домой к Виталию Аркадьевичу в свободное от работы время. Если через месяц Виталий Аркадьевич останется так же доволен, как в данный момент, Инга Гесс увольняется из клиники и поступает в полное распоряжение своего нового босса, чтобы оказывать ему и его близким помощь в любой потребный момент. Во все прочие моменты она вольна распоряжаться собой, в том числе может заниматься другими пациентами, это ее личное дело. Но никаких разговоров на тему «я к вам приеду завтра, потому что на сегодня у меня записаны другие люди», Фадеев не потерпит. Он будет платить большую зарплату за работу лично с ним и его окружением, а все остальные пациенты должны идти по остаточному принципу.

– Это понятно? – строго спросил он, пристально глядя на Ингу.

– Более или менее. А жить я могу тоже где хочу? Или у вас подразумеваются некие требования по этому вопросу?

– Где хочешь и с кем хочешь, меня это не интересует. И не надо вот этих вот намеков на крепостное право и рабство. Рабочий день у тебя ненормированный, но за это и оклад соответствующий. Я покупаю твое время целиком изначально, а потом делаю жест доброй воли и разрешаю заниматься своими делами, если ты мне не нужна. Без урезания зарплаты. Теперь понятно?

– Теперь – вполне. Я могу подумать?

– Два дня даю, – отрезал Фадеев. – Через два дня явишься снова сюда, Тема тебе назначит. Придешь, сделаешь мне, как сегодня, и скажешь. Согласишься – начнем отсчитывать испытательный месяц, не согласишься – до свидания.

Инге очень хотелось согласиться сразу. Вот прямо сейчас открыть рот и сказать: «Да, спасибо, меня все устраивает». Ведь такие огромные деньги предлагает Виталий Аркадьевич! Жизнь самой Инги сразу станет легче, и Машке с семейством можно будет помогать куда ощутимее, и на открытие собственного кабинета рано или поздно накопить с запасом, чтобы всякие экономические катаклизмы не разрушили едва начатое дело.

Но было отчего-то страшно.

Артем подал ей пуховик и сказал, что проводит до выхода из здания. Когда спускались в лифте, улыбнулся ласково и негромко произнес:

– На самом деле все намного лучше, чем вы подумали.

– В смысле?

– Ну, Виталий Аркадьевич – он такой, никогда не скажет сразу всего, объявляет самый минимум. Он вам и отдельные апартаменты предложит в своем доме, чтобы вы были всегда под рукой, если захотите, конечно, и машину с водителем даст для любых поездок, в том числе личных. Он щедрый человек. И премиальными не обидит. Соглашайтесь, Инга. Уверен, что вы не пожалеете.

– Нужно еще, чтобы ваш босс тоже согласился, – усмехнулась Инга. – А вдруг он останется недоволен результатами испытательного срока?

– Вы справитесь. Я в этом даже не сомневаюсь.

Уже возле самого выхода Инга все-таки не выдержала и спросила:

– Господин Фадеев близко знаком с Юрием?

– С Юрием? – непонимающе переспросил Артем.

– С человеком, который меня рекомендовал.

– А, вы имеете в виду Гарика? Они давно знакомы.

– Одноклассники? Однокурсники?

– Однопарашники, – сухо ответил Артем. – Сидели вместе. Я вас шокировал?

Инга пожала плечами.

– Да нет. Мои розовые очки разбились еще до того, как были куплены.

Через месяц Инга Гесс уволилась из онкологической клиники и начала работать у Виталия Аркадьевича Фадеева. Еще через несколько недель стала жить с Артемом, личным помощником нового босса. Она не питала иллюзий насчет своего работодателя. Уверена была, что нынешние молодые бизнесмены могли, чисто теоретически, получить деньги от родителей на свои стартапы, но те, кому за пятьдесят, построили бизнес в основном на криминальных деньгах. По глубокому убеждению Инги, праведным трудом на каменные палаты в современной России никак не наскрести. На дощатые – пожалуй, худо-бедно, можно, а на каменные – точно нет. У Фадеева палаты были не просто каменными, а из дорогого мрамора. И зона за плечами. Да, выглядел Виталий Аркадьевич более чем цивильно, но Инге казалось, что бандитское прошлое времен «лихих девяностых» просматривается без труда. А уж в чистоту строительного бизнеса девушка и вовсе никогда не верила. Она согласилась работать у Фадеева с открытыми глазами и была готова ко всему, в том числе и к нелегальному оказанию медицинской помощи при огнестрельных ранениях. «Конечно, это меня не украшает, – говорила она сама себе. – Говорят: ложишься спать с собакой – готовься проснуться с блохами. Хочешь много зарабатывать – готовься к тому, что могут быть серьезные проблемы. И еще про бесплатный сыр что-то похожее».

Артем ухаживал за ней одновременно красиво и стремительно, а Инга почти не сопротивлялась: если главного босса можно рассматривать как источник потенциальной опасности, то лучше иметь относительно надежную защиту в лице его помощника, посвященного во все дела. Он и предупредит вовремя, и прикроет, если что, и поможет. Разумеется, не просто так, по доброте душевной, а только если будет заинтересован. Изящный, хорошо воспитанный блондин как раз и был заинтересован. Очень. Но даже если бы он не проявил к Инге повышенного внимания с самой первой встречи, то наверняка проявил бы его чуть позже, в этом она не сомневалась. Насчет своей внешности Инга никогда не обольщалась, знала: и ноги коротковаты, и попа низковата, и талии почти нет, весь торс словно столбиком сделан. Грудь пышная, что само по себе, может, и неплохо, но в комплекте со всем остальным выглядит негармонично. И черты лица неправильные. Одним словом, не модель. Тем не менее ни малейших комплексов по данному поводу у Инги Гесс отродясь не было, и если в школьные годы внимание мальчиков обходило ее стороной, то во взрослой жизни ухажеров и поклонников стало хоть отбавляй. Однако из всего этого изобилия она почему-то ухитрялась выбирать не тех, кого надо. Инге нравились мужчины «с загадкой», что на самом деле означало «с тайным страданием» или «с тайным пороком». Страдающие очень быстро начинали действовать ей на нервы, порочные же заставляли страдать ее саму. Но спокойные, понятные мужчины без загадок и затей были ей скучны. И Инга из раза в раз наступала на одни и те же грабли.

Она нравилась мужчинам и иногда, изредка, позволяла себе пользоваться этим. Так что по поводу Артема даже не колебалась: если бы он сам не запал на нее с первого же дня, Инга очаровала бы его быстро и бескровно. Была в ней какая-то необъяснимая женская притягательность, которой мало кто смог бы сопротивляться…

Сегодня Артем снова рисовал на ноутбуке свои схемы. Вернее, не рисовал, а вносил изменения. Значит, произошли в бизнесе Фадеева какие-то события. Или поступила новая информация.

– Чтобы быть эффективным личным помощником, я должен досконально понимать расстановку сил в компании, – не уставал повторять он. – Мне необходимо знать всё и обо всех.

Что ж, против этого Инга не возражала, хотя порой ей начинало казаться, что от стараний Артема попахивает паранойей. С другой стороны, чем больше он знает, тем лучше защитит ее, если обстоятельства сложатся как-то неблагоприятно. Так что пусть занимается, вреда никакого, а польза как раз может и выйти.

Она подошла к нему сзади, положила руки на плечи.

– Новые вводные? – спросила Инга.

– Да, в тверском филиале конфликт разгорелся, босс не может решить, на чью сторону встать и кого менять, а кого оставлять, – ответил Артем, не оборачиваясь. – Обычная рутина. А у тебя что нового?

– Про побитых мальчиков я тебе уже доложила все, что знала, а больше порадовать нечем, – пошутила она. – Я стирку поставила, так что пока не ложусь. Хочешь, приготовлю что-нибудь?

– Мы же ужинали полчаса назад.

– Ну да, – согласилась Инга. – Но вдруг ты еще чего-то хочешь?

– Никаких «вдруг», ты же знаешь мой принцип: во всем должен быть порядок. Поужинали – значит, вопрос с едой закрыт до следующего дня.

Ох уж этот его порядок! То есть любовь к порядку – это, конечно, очень хорошо, но в безалаберности иногда столько очарования! Порой Артем казался Инге даже чересчур правильным, и она со своей любовью к маленьким спонтанным глупостям чувствовала себя ущербной.

– Тогда я пойду прилягу, пока машинка не остановится. Почитаю, – сказала она.

– Конечно, детка, отдыхай, – кивнул Артем, по-прежнему не отрываясь от экрана.

Инга прошла в спальню, закрыла за собой дверь, достала из-под стопки постельного белья в шкафу голубую записную книжку большого формата «Молескин». Письмо Игоря вложено под обложку, перехваченную резинкой.

Она улеглась поверх покрывала, предусмотрительно положила рядом раскрытую книгу, которую читала на ночь, и углубилась в текст, который и без того прекрасно помнила. Но Игорь, умирая, писал это своей рукой, и для Инги теперь важно было не содержание, а созерцание почерка, крупных букв и неровных строк. Это последнее, что у нее осталось от Выходцева. Его отпечаток. Его слова. Его мысли.

«…Девочка моя! Из письма ты уже знаешь, что я чувствую себя безмерно виноватым перед тобой, потому что ничем не могу отплатить за твою доброту, терпение и мужество. Да-да, именно мужество, потому что находиться рядом с умирающим, который знает о том, что умирает, – испытание тяжелое и горькое. Если бы у меня оставались годы жизни впереди и хоть немного душевных сил, я бы любил тебя, любил нежно и преданно. Но ничего этого у меня нет, и единственное, чем я могу выразить свое отношение к тебе, – это доверие.

Сейчас мне странно вспоминать о своей жизни и о себе самом. Словно это был вообще не я, а совсем другой человек. Это трудно объяснить, да я и не мастер растолковывать такие сложные вещи. Надеюсь, ты сама все поймешь.

Мы с женой очень хотели ребенка. И ждали его с восторгом и нетерпением. Когда родился Ванечка, мы были так счастливы! Но недолго. Вскоре выяснилось, что у Вани метахроматическая лейкодистрофия. Не буду грузить тебя подробностями, ты сама медик и, наверное, лучше меня понимаешь, что это такое и с чем мы столкнулись. Вылечить это нельзя. Можно только поддерживать, ухаживать и ждать, когда все закончится. Такие простые слова, обыденные. И такие страшные.

Мы долго не могли смириться, нам казалось, что этого просто не может быть. Ну как же так? Чем мы провинились перед небесами, что нас так наказывают? Мы бегали по врачам, платили сумасшедшие деньги за многочисленные консультации у именитых профессоров, мы выучили наизусть все, что написано об этой группе заболеваний в доступных нам источниках. Потом засветился лучик надежды: поскольку заболевание редкое, к Ванечке проявили интерес в одной клинике, где проводили научные исследования лейкодистрофии. Нам дали понять, что, возможно, новые экспериментальные методы лечения… Мы с женой приободрились. К нам и Ванечке доктора были очень внимательны, сына исследовали постоянно и полностью, а нам задавали множество вопросов, брали всякие анализы. В общем, работа велась ежедневно, Ваню даже положили в клинику, и в какой-то момент нам показалось, что он стал живее, сильнее. Мы жили этой надеждой.

Но чуда не произошло. Никаких экспериментальных методов лечения не придумали, а Ваня был нужен просто как объект научных исследований для чьей-то диссертации. Ты сама знаешь, как это бывает: заболевание редкое, поэтому каждый больной на вес золота. Не в том смысле, что нужно обязательно спасти его, а как источник полезной информации, которая когда-нибудь потом, в очень далеком будущем, поможет лечить других людей, а в обозримое время даст возможность кому-то обзавестись ученой степенью и опубликовать несколько статей.

Ванечку отдали домой, и о нас все забыли. Больше никто не звонил, не интересовался самочувствием мальчика, не давал советов и не предлагал помощь. Мы остались один на один со своей бедой. Ваню нельзя было оставлять одного ни на минуту, он нуждался в постоянном уходе и присмотре. Жена ушла с работы и сидела дома, безотлучно находясь рядом с больным ребенком. Она изо всех сил старалась обеспечить нашему сыну самый лучший уход, ведь врачи сказали, что если ухаживать максимально старательно и делать все необходимое, то ребенок может дожить до 6–7 лет. Ты сама медицинский работник и знаешь, что такое «прекрасный уход». Это не только силы, как физические, так и душевные, не только внимание, терпение, тщательность и доброта. Это еще и деньги.

Только не подумай, что я пытаюсь оправдываться. Я был как все, ну, или, по крайней мере, как большинство полицейских. У меня умирал ребенок, я должен был содержать семью, и мне было плевать с высокой колокольни на беды и горести других людей, жертв преступлений. Я зарабатывал деньги. Я хотел, чтобы мой сын прожил как можно дольше. И если для этого нужно покупать самые лучшие и самые чистые продукты, самые дорогие препараты и приспособления, то я заработаю столько денег, сколько нужно. Обеспечу «посадку» того, за кого хорошо заплатили. Закрою глаза на очевидное преступление, если получу за это конверт. Стыдно ли мне за это сейчас? Нет.

Ванечка умер, не дожив до пяти лет…»

Когда за дверью послышались шаги, Инга мгновенно засунула молескиновый блокнот под подушку и схватила раскрытую книгу. Даже выражение лица сделала соответствующее: сонное и скучающее. О Выходцеве Артем знал только то, чем она сочла нужным поделиться: частный пациент, умирал от рака, Инга приходила к нему ставить капельницы. Такой же больной, как и другие, обычная подработка в свободное время. Просто очень хороший человек и очень одинокий, за его могилой некому ухаживать, вот она и ездит на кладбище, из чисто человеческого сочувствия. Умолчать полностью она не могла, потому что Артем ведь спросил, откуда она знает Гарика. Можно было бы и соврать, мол, навещала могилу родственницы или подруги, но с Артемом и его паранойей шутить нельзя. У него есть склонность перепроверять. Поэтому она сказала правду. Но не всю.

– Машинка пищит, – сообщил Артем, войдя в спальню.

– Уже бегу!

Как быстро время пролетело… Инге казалось, что она поставила стирку буквально минут пятнадцать назад, а уже и постиралось, и прополоскалось, и отжалось, и высушилось. Она захлопнула книгу и помчалась в ванную.

– Кого поставишь?

– Я что, отчитаться перед тобой должен?

– Просто интересуюсь. Сам понимаешь, дело каверзное.

– Да перестань! Что в них каверзного, в этих двух убийствах? Мы что, маньяков не видали? Не ловили их никогда? Давай, наливай, скажу Вене, чтобы парку поддал, еще по одной – и на второй заход.

– В деле серьезные люди заинтересованы. Нужен человек умный и хорошо управляемый. Ты меня понял?

– За министра радеешь, что ли? Не жмись, никто его до поры до времени не тронет, успеешь хвосты подобрать. А вообще, заканчивал бы ты свои дела крутить с МВД, ненадежные это партнеры.

– Можно подумать, вы надежнее… Но мы и с вами вопросы решаем. Так ты меня услышал?

– Не глухой…

В тот вечер, когда гуляла скромная свадьба Ромчика и Дуняши, Антон разбирался с информацией об обнаружении второго «трупа с запиской» и ездил на место происшествия, чтобы самому осмотреться и получить представление. Спецсообщение, как водится, потерялось где-то в бюрократических недрах, и известие о новом убийстве дошло до зарубинского отдела только к концу дня.

Записка на этот раз была чуть менее лаконичной, преступник расщедрился аж на две фразы: «Моему Учителю. Вторая попытка». Хотелось бы знать, сколько еще подобных попыток запланировал убийца.

Во всем остальном ситуация была весьма схожей с первым случаем: убийство совершено в темное время суток, когда на улицах нет людей. И никакого оружия не применялось, все сделано голыми руками. Жертва – молодая женщина двадцати девяти лет, неработающая. В анамнезе судимость, два с половиной года лишения свободы за грубое нарушение Правил дорожного движения, повлекшее гибель другого участника движения. Стало понятно, что в первом убийстве речь о межличностном конфликте не идет, никто с потерпевшим Чекчуриным не ссорился и записка – настоящее послание, а не хитрый способ запутать следы.

– Хорошо, что хотя бы половину ваших версий можно выбросить на помойку, – пробурчал Зарубин. – Хотя ничего хорошего, конечно. Оставшиеся версии совсем хреновые. Надо сосредоточиться на близком окружении тех, кто пострадал в ДТП, за которые были осуждены двое наших убитых. Большого уже отымели наверху по полной, дали строгое указание, чтобы про записки нигде не просочилось ни капли. Так что вы уж, братцы, постарайтесь, ладно? Следите за каждым словом. Группу вам усиливают, добавляют еще двух человек из Восточного. Сташис по-прежнему за старшего. И следака меняют.

Первое убийство произошло в Юго-Западном округе, второе – в Восточном. Обе жертвы когда-то нарушили правила движения, в результате чего случились трагедии. Обе были признаны виновными и привлечены к ответственности, на суде все ограничилось либо небольшим, либо условным сроком, хотя и с выплатой огромной денежной компенсации семьям пострадавших. Вообще-то слово «хотя» здесь не вполне уместно: не будь готовности подсудимых выплатить компенсацию, фиг бы они получили такое скромное наказание, Чекчурин отправился бы зону топтать как миленький, а вторая жертва, дама по фамилии Майстренко, не вышла бы на свободу условно-досрочно, отбыв в колонии десять месяцев. Но почему убийца выбрал именно этих двоих? Разве мало в Москве людей с аналогичным прошлым?

– У нас два варианта, – сказал Дзюба. – Один более или менее подъемный и один совсем плохой. У подъемного тоже две разновидности.

Антон хмуро посмотрел на него:

– Опять твой двоичный метод?

– Не мой, а Каменской. Но он же работает! Тоха, так ведь и в самом деле проще думать.

– Ладно, думай. Только вслух.

В общем и целом, получалось не очень обнадеживающе. Первая разновидность «подъемного», по Ромкиному мнению, варианта состояла в том, что преступник мстил «за своих», то есть за тех жертв дорожно-транспортных происшествий, которых знал лично. Для отработки этой версии следовало тщательно изучать все окружение пострадавших и искать точки пересечения. В одной из этих точек найдется и мститель. Трудность, однако, состояла в том, что одно ДТП произошло в 2013 году, другое – в 2015-м. И если девушка, которая по милости первого убитого, Чекчурина, оказалась прикованной к инвалидному креслу, возможно, сможет вспомнить и подробно перечислить, с кем она в те годы общалась и где бывала, то погибший в аварии мужчина уже ничего сам не расскажет, а члены его семьи, друзья и коллеги – источник не особо надежный. И знают они, как правило, далеко не все, и времени прошло изрядно, многое забылось или исказилось в воспоминаниях.

Вторая вариация «подъемной» версии выглядела чуть более оптимистично, но тоже не ахти: убийца, лично знакомый не с жертвами ДТП, а с их виновниками, счел, что назначенное судом наказание недостаточно или несправедливо, и взял правосудие в собственные руки. Здесь принцип поиска тот же, только отрабатываться будет окружение и образ жизни не тех, кто пострадал в аварии несколько лет назад, а тех, кто убит сейчас, а это, само собой, намного проще.

– Сотрудник ГИБДД, например, – предположил Сташис.

– Именно! Человек, работающий в ГИБДД, имеет доступ к сведениям обо всех участниках ДТП. Или работник суда, знающий подробности слушания и суть приговора, да тот же секретарь судебного заседания.

– Или медик, проводивший экспертизу виновного в ДТП, – подхватил Антон. – Например, на него надавили, чтобы он в заключении по крови не показывал наличие алкоголя, может, заставили, запугали. Или заплатили, он тогда деньги взял, а потом раскаялся. Ладно, с этой частью плана более или менее понятно, пойдем дальше.

Он что-то кратко записал на лежащем перед ним листке.

«Неподъемный» вариант Дзюбы производил впечатление поистине устрашающее: убийства бывших виновников ДТП совершаются по чисто идеологическим мотивам и с личностями жертв никак не связаны.

– Только вот как его искать – я не соображу, – признался Роман. – Иголка в стоге сена. Если эту версию озвучить руководству, они начнут подключать наших борцов с террористами и экстремистами – в общем, тех, у кого есть и соответствующие базы, и методические наработки по выявлению группировок, сплотившихся на идеологической основе.

– Да уж, – грустно согласился Сташис, – борцов нам тут не надо, они сразу начнут смотреть свысока и свои порядки наводить. Старшие братья, не к ночи будь помянуты. Но от них увернуться вряд ли удастся, записка все портит, никак нам на мстителя-одиночку не выкатить. Раз есть какой-то Учитель и хотя бы один ученик-последователь, значит, по-любому их как минимум двое, а это уже группа.

– Засада… А новый следак? Ты его знаешь?

– Барибана-то? Нет, не сталкивался, но кое-что слышал, хотя и не уверен, что слухам можно доверять. Он в Следственном комитете типа священной коровы, ему все сходит с рук, трогать его не дают. Но кто за ним стоит – непонятно. Говорят разное. Одни считают, что он человек ФСБ, другие кивают на Администрацию президента, третьи выкопали где-то информацию о сыне Барибана, который носит другую фамилию и является теневым мультимиллиардером, благодаря чему сам Барибан просто всех купил. Еще, помнится, кто-то говорил, что работать с ним хорошо, если играть по его правилам, а правило у Барибана простое: нужно любить тех, кто ему нравится, а тех, кто не нравится, считать врагами, и тогда все будет в шоколаде.

– Засада, – уныло повторил капитан Дзюба.

Любому следователю и оперативнику прекрасно известна разница между преступлениями, которые нужно «как бы раскрыть», и преступлениями, которые действительно должны быть раскрыты. В работе по первой категории требуются сотрудники умные, опытные и управляемые – одним словом, такие, которые найдут то, что необходимо для результата, а на то, что мешает решению поставленной задачи, закроют глаза. Где надо – не увидят, не услышат, подделают, грязь подотрут, факты передернут. Работать по «как бы раскрытию» непросто, тут нужны навыки, аккуратность, осторожность, определенная доля цинизма и беспринципности, а также, что очень важно, лояльность.

Если же преступление действительно хотят раскрыть, а виновного – вычислить и выловить, то с подбором сотрудников обычно бывает несколько легче. Такие факторы, как лояльность, беспринципность и аккуратность, решающей роли уже не играют, поэтому на дело можно ставить и демонстративно непокорных опытных стариков, отказывающихся выполнять приказы, и совсем молодых ребят, только-только прикрутивших на погоны лейтенантские звездочки. Они еще не успели обнюхать территорию, обжиться на ней, присоединиться к той или иной группе коллег и найти свою кормушку, и есть надежда, что хотя бы часть рабочего времени они потратят все-таки на раскрытие преступления, а не только на решение проблем, связанных с крышеванием и зарабатыванием денег. Да, опыта у них нет, и агентуры тоже нет, но голова и ноги-то на месте, а этими инструментами тоже можно кое-что добыть.

– Кузьмич, как думаешь, можно дареному коню в зубы посмотреть? – спросил Сташис, заглянув к Зарубину.

– Из чьей конюшни? – вяло поинтересовался временно исполняющий обязанности.

– Из Восточной. Из Юго-Западной парни уже четыре недели работают, результатов – ноль, но и косяков вроде нет. Окружение Чекчурина они отработали на совесть. Никаких оснований их менять. Мы с Дзюбой план написали, там столько всего…

– Ну и?

– Молодые и резвые нужны, неиспорченные, чтоб не только одно бабло перед глазами и не фантики от руководства. Кузьмич, я понимаю: дело на контроле в главке, и оттуда будут требовать, чтобы работали самые ушлые и опытные, тем более там семья Чекчурина давит на все кнопки, но вот ей же богу…

– Да понял я, понял, – Зарубин неожиданно улыбнулся. – Ты считаешь, что твоих мозгов вполне достаточно, а остальные пусть бегают рабочими лошадками, правильно?

– Неправильно, – сердито откликнулся Антон. – Мозги в первую очередь Ромкины, такой обширный план получился только благодаря его способности фантазировать. Ты сам посмотри. Такой план не стыдно на самом верху показывать. Но выполнять-то его кто будет, а, Кузьмич? Мы с Ромкой? Нас только двое. На ребят с Юго-Запада надежда, честно сказать, слабовата. Ну будь человеком, поговори с Восточным, пусть молодняк нам отрядят. Я в Восточном начинал, могу и сам позвонить кое-кому, но через твою голову не положено.

– Посиди, – скупо бросил Зарубин и придвинул к себе план, который Антон положил на стол.

Сташис присел в неудобное полукресло и приготовился терпеливо ждать. Но мысли о работе постоянно съезжали куда-то в сторону, освобождая место для тревоги за детей. Наверное, оттого, что в течение последних часов так много было рассуждений о дорожно-транспортных происшествиях, Антон не мог теперь сосредоточиться ни на чем, кроме страха за Василису и Степку. Вася каждый день гоняет на мотоцикле со своим Толиком, а Степка такой тихий, задумчивый, весь погруженный в себя, забывает посмотреть по сторонам, когда переходит дорогу… Перед глазами то и дело вставали страшные картины: вот Степка идет по улице, в ушах беспроводные наушники, в руке телефон, от которого парнишка не отрывает глаз, сын подходит к пешеходному переходу, делает шаг на мостовую, не взглянув налево и не слыша рева приближающегося на большой скорости автомобиля… Или Васька сидит на заднем сиденье мотоцикла, крепко обнимает своего бойфренда, что-то говорит ему в ухо, тот не слышит, чуть поворачивает голову, просит повторить, отвлекается и… Нет, нельзя о таком думать, и представлять такое тоже нельзя! Но как же страшно… Наверное, всем родителям страшно, двадцать четыре часа в сутки, и выхода никакого нет. Невозможно запереть детей дома и разрешать выходить только в сопровождении проверенных и сознательных взрослых. И вообще, дети – они же всегда дети, хоть им пять лет, хоть пятьдесят, и терять ребенка одинаково больно и непереносимо вне зависимости от того, младенец он, подросток или взрослый. А взрослого дома не запрешь и охрану к нему не приставишь. Бытовые заботы и тяготы – сущая мелочь и вообще ничто по сравнению с тревогой, круглосуточно разъедающей родительское сердце на протяжении всей жизни, начиная с момента рождения ребенка и до самой смерти одного из них. Господи, какой кошмар все эти мысли! Одного из них. Кого? Спасибо, если родителя. А если нет? Только став одиноким отцом, Антон Сташис начал понимать свою маму. Однажды он встал ночью в туалет и увидел, что мама сидит на кухне и улыбается каким-то своим мыслям.

– Мам, ты чего? – спросил двенадцатилетний Антон. – Почему ты не спишь?

– Я наслаждаюсь, – тихо ответила мама, не переставая улыбаться.

– Чем?

– Счастьем. Покоем. Возможностью не волноваться. Вы все дома, я всех накормила, и теперь вы спите. Ни с кем из вас сейчас не может случиться ничего плохого. Это единственное время суток, когда я могу расслабиться и отдохнуть душой.

Антон маму тогда не понял. Да, и отец, и старшие брат и сестра крепко спят, и он сам тоже сейчас сходит в туалет и через пару минут снова заснет, но почему для мамы это единственные счастливые часы? Скучно же! Тихо, не поговорить, телик не посмотреть, и вообще…

Была большая семья, мама с папой и трое детей, Антошка – младший. А потом как-то быстро, всего за несколько лет, всё рухнуло. Папа умер дома на руках у Антона, сердечный приступ. Брат погиб на военной службе. Сестра поскользнулась на подоконнике, когда мыла окна. Мама не перенесла этих нанесенных судьбой ударов и покончила с собой. Антон остался один.

– Да уж, – вывел его из горестной задумчивости голос Зарубина, – насочиняли вы с Дзюбой – Лев Толстой отдыхает. Но в целом молодцы, все по делу. Только линию поиска маньяка я не увидел. Уверены, что не нужно?

– Не уверены, – признался Антон. – По второму трупу экспертизы еще нет, но если судить по первой жертве и по осмотру на месте обнаружения второй, на маньяка не похоже. Маньяк должен получать удовольствие от процесса лишения жизни, ну, или от каких-то других сопутствующих обстоятельств, а никаких признаков этого мы пока не видим. Смертельная травма причинена одним резким движением, ни следов пыток, ни признаков длительного истязания, ни сувениров на память, вообще ничего такого.

– Ладно. Посмотрим, что Барибан скажет. Если упрется – будьте готовы и эту версию отрабатывать, так что ты планчик-то вчерне накидай загодя и под рукой держи.

– Сделаю, – кивнул Сташис. – А что, и вправду может упереться?

– Барибан-то? – недобро усмехнулся Сергей Кузьмич. – Этот может. И вообще, Тоха, имей в виду: Барибан может все. Даже такое, что тебе и в голову не придет. В общем, я тебе заранее сочувствую, веселуха тебе предстоит недюжинная.

Час от часу не легче…

Вторая жертва, Татьяна Майстренко, двадцати девяти лет от роду, вела довольно беспорядочную жизнь: нигде не работала, источники доходов имела сомнительные, сожительствовала с мутным типом, работающим на наркоторговцев. Тип был хоть и мутным, но не скупым, деньгами свою ненаглядную снабжал исправно и щедро, и если месяцы, проведенные на зоне, как-то сказались на красоте Татьяны, то впоследствии это уже было совсем незаметно. Она и от природы была хороша, а уж средства, оставленные ею в салонах красоты, оказались потрачены явно не впустую.

При отработке образа жизни первой жертвы, Чекчурина, оперативники получили информацию, что молодой человек баловался наркотиками, и как только стало известно, с кем живет Татьяна Майстренко, все силы были брошены именно на это направление. Ведь тот факт, что оба потерпевших были в прошлом участниками ДТП, может оказаться чистым совпадением, а на самом же деле связь между ними лежит в совсем другой сфере. Да, имеет место мститель-борец, только борется он не с нарушителями правил дорожного движения, а с наркотиками. А может, и не борец вовсе, и не мститель никакой, а просто наркодельцы чего-то между собой не до конца перетерли, оставили непонятки и теперь решают свои вопросы старым проверенным способом.

Следователю Николаю Остаповичу Барибану, которому передали дело после второго убийства, версия про наркотики очень понравилась, и Сташис с Дзюбой облегченно перевели дух. Не такой уж он страшный, этот Барибан. Ну, хамоватый, бесцеремонный, так это дело обычное. Вчерашним перегаром попахивает, так, опять же, где ж без этого? Внешне неприятный – ничего, перетопчетесь, не на конкурсе красоты.

– Сколько народу в стаде? – спросил Барибан, презрительно щурясь.

– Шесть человек, – четко отрапортовал Антон. – Двое из Восточного, двое из Юго-Западного, и мы с капитаном Дзюбой.

– Понагнали… Значит, так, пацаны: всю эту кодлу сюда не таскайте, говорить буду только с вами двоими. Работайте версию с дурью, завтра с утра жду результат.

Антон попытался быть честным:

– К завтрашнему дню не успеем, Николай Остапович, тут нужно наркоотдел подключать, без их информации мы…

– Ничего не знаю, – отрезал следователь. – Дурь – завтра. Ладно, так и быть, послезавтра с самого утра, будем считать, что это примерно то же, что завтра вечером. Мне ждать некогда. Силы не распылять, гоните все стадо к одному водопою. А то есть у вашего Зарубина такая манера: раскидает личный состав по разным направлениям удить рыбку в мутной воде, а сам на берегу сидит и ждет, смотрит, где клюнет. Со мной эти фокусы не проходят. Все, пацаны, валите отсюда, работайте.

Стадо, кодла… Пожалуй, вежливым Барибана не назовешь, и уважения к людям в нем как-то не наблюдается. Почему этот пьющий развязный следователь считается священной коровой? Может, и в самом деле из-за мощных связей и поддержки наверху. А может, и по другим причинам.

– Нахлебаемся мы с ним, – удрученно заметил Роман, когда они вышли из Следственного комитета.

Антон промолчал. Да и что тут скажешь?

Лейтенант Виктор Вишняков всегда был середнячком. Не отличником и не отпетым двоечником, а старательным хорошистом. Старательным – потому что если не старался, то обычно все получалось на троечку с плюсом. Талантов или хотя бы способностей ему не досталось, чего нет – того нет, зато упорства и целеустремленности природа отсыпала не скупясь.

– Далась тебе эта полиция! – насмешливо говорил ему старший брат. – У тебя мозгов не хватит нормальные бабки поднять. Что ты там делать-то собрался?

– Работать, – сердито отвечал Виктор.

Он не собирался никому ничего объяснять. И вообще, никогда не оправдывался и ничего не доказывал. Упрямый был, упертый, скрытный, а на мнение тех, кто рядом, плевал с высокой колокольни.

Когда вчера ему объявили, что он включен в группу по раскрытию преступлений, посвященных таинственному Учителю, Виктор даже не удивился. Он дежурил в тот день, когда произошло убийство Татьяны Майстренко, выезжал на место происшествия, участвовал вместе с другими операми в неотложных мероприятиях, кого ж еще назначать, как не его? Мнения о себе он был не особо высокого, самой выразительной похвалой, которой он когда-либо удостаивался, были слова: «Вот видишь, Вишняков, стоит тебе постараться как следует – и уже что-то получается». И в школе так говорили учителя, и в Университете МВД, который он окончил минувшим летом. Такому зеленому молокососу работать по убийству, конечно, рановато, начальник так ему прямо в глаза и заявил, недоверия не скрывал.

– С Петровки конкретно тебя запросили, – сказал он. – Уж не знаю, какие там у тебя мохнатые лапы имеются. Но смотри, Вишняков, лоханешься – вылетишь отсюда, и никакая лапа тебе не поможет.

«Похоже, мне теперь вообще ничего не поможет», – равнодушно подумал Виктор. На оперативной работе он всего полгода, если не считать стажировку на последнем курсе, опыта мало совсем, но все же достаточно, чтобы понимать: если руководитель думает, что за спиной у его подчиненного кто-то стоит, но кто – неизвестно, такого подчиненного терпеть у себя не станут. Опасно это. Типа обезьяны с гранатой. А ведь насчет мохнатой лапы – это был чистой воды домысел, никого у Вити Вишнякова на Петровке нет. Теперь начальник начнет проверять, собирать информацию по своим каналам, и выяснится, что поддался обманчивому впечатлению. Кто ж захочет себя дураком признавать? Никто. Стало быть, всю злость на молоденьком лейтенантике и сорвет. Или сам выгонит, или даст указание подставить так, что Виктор костей не соберет.

Поэтому на первом же совещании группы, когда высокий симпатичный подполковник по фамилии Сташис знакомил с планом и распределял задания, Вишняков, ничуть не смущаясь, спросил:

– А почему запросили именно меня? Потому что я на место выезжал?

Чего ему смущаться? Он никому ничего не должен. И на впечатление, которое он производит, ему начхать.

Подполковник Сташис посмотрел внимательно, потом слегка улыбнулся:

– Потому что я в тебя верю.

– А почему вы в меня верите? Вы меня не знаете совсем, товарищ подполковник, – не отступал Виктор.

Он вообще никогда не отступал. Упрямый, упертый. Хотя многие, да тот же брат, к примеру, считали, что это проявление тупости.

– Не знаю, – согласился тот. – Но у меня глаз – алмаз.

Считать это за похвалу или нет? Вишняков не был уверен, но знал точно: он будет очень стараться. Ну прямо очень-очень!

Сташис немного пугал. Звание, должность, рост – просто-таки небожитель в глазах лейтенанта Вишнякова, вчерашнего выпускника. А второй, Роман Дзюба, рыжий качок, показался попроще и поближе, и смотрит ободряюще, даже подмигивает иногда. Совещание закончилось, и Роман перехватил Виктора в коридоре.

– Задержись на минутку, – сказал он, – разговор есть.

Завел Вишнякова в кабинет, запер дверь изнутри.

– Понимаешь, какая штука, – начал Дзюба, – у нас на этом деле сложный следак. Тяжелый пассажир. Он требует, чтобы версии отрабатывались по очереди, по одной, а не параллельно, как мы всегда делаем. Склочничать с ним неохота, это ж надо начальство подключать, ну и всякая возня вокруг этого. Оно нам надо?

– Не знаю, – пожал плечами Виктор. – Наверное, нет. А в чем подвох?

– В том, что мы с Антоном хотим кое-что сделать по-своему. Сейчас все получили задания в рамках работы по наркоте. И ты тоже. Но ты свою часть не делай.

– А как же тогда?

– Молча. Не делай. Мы твое задание продублировали, его на самом деле будет выполнять капитан с Юго-Запада. А ты займись теми, кто пострадал в ДТП. Наш первый убитый, Чекчурин, в пятнадцатом году сбил девушку, Екатерину Гурнову, ее окружение уже отработали, а вот семья и окружение того человека, которого в тринадцатом году насмерть сбила твоя Майстренко, – на тебе. Запиши: Масленков Александр Олегович, семьдесят девятого года рождения. С кем дружил, с кем работал, где бывал, как время проводил. Родственников не забудь, даже таких, с которыми он мало общался.

– А ничего, что семь лет прошло? – с сомнением спросил Виктор. – Если это месть, то с какого этот мститель столько лет ждал? Думаете, отсидел и вышел?

– Год только начался, так что не семь лет, а шесть с хвостом. По Майстренко – шесть, по Чекчурину – только четыре, – ответил рыжий Дзюба. – В общем, ты сделай, а мы потом сядем с тобой и посмотрим, в каких сферах или местах наши убитые и их прошлые жертвы могли пересечься. Особое внимание обращай на мужчин в возрасте от тридцати до сорока пяти лет, физически развитых и имеющих спецподготовку. Спортсмены, военнослужащие, полицейские, как бывшие, так и действующие. Ну, ты понял. Ведь понял?

– Понял, – кивнул Вишняков.

– И насчет того, что не нужно трепаться об этом, тоже понял?

– Тоже понял.

Не трепаться – это легко, скрытность – вторая натура лейтенанта Вишнякова. А вот собрать информацию о событиях такой давности… Придется очень постараться.

Александр Олегович Масленков на момент гибели не был женат, проживал со своей девушкой по имени Олеся в недавно купленной квартире, выплачивал ипотеку. Виктор сперва колебался, не зная, с кого начать: с бывшей дамы сердца или с родителей, но рассудил, что родители уже должны быть на пенсии, стало быть, застать их дома намного проще, чем женщину, которая, наверное, работает и вообще активно занимается своей жизнью.

Расчет себя оправдал, мать и отец покойного Масленкова оказались дома. Когда Виктор сообщил им об убийстве Татьяны Майстренко, мать процедила сквозь зубы:

– Так ей и надо, Господь покарал. Наконец-то!

Отец же сперва охнул и замер, потом укоризненно покачал головой:

– Галочка, что ты такое говоришь! Живой же человек…

– Наш Сашенька тоже был живым. – Галина Сергеевна Масленкова возвысила голос. – Однако же эта тварь его убила. Теперь ее очередь пришла.

Она с вызовом посмотрела на Виктора:

– А вы, молодой человек, зачем пришли? Какое отношение мы имеем к тому, что эту мерзавку кто-то грохнул?

– Галя! – Олег Васильевич Масленков метнул в сторону супруги строгий негодующий взгляд. – Раз товарищ лейтенант пришел к нам, значит, у него есть вопросы. Давай ответим на них и не будем сейчас выяснять, кто мерзавец, а кто хороший. В конце концов, Майстренко свое отсидела.

– Не свое! – взвилась Галина Сергеевна. – Не свое! Она отсидела меньше года, а мы единственного сына потеряли навсегда! Ты хочешь сказать, что нет никакой разницы? Что несколько месяцев на зоне могут искупить то, что натворила эта алкоголичка, эта гадина? Ты еще скажи, что Сашенька сам виноват… Ты всегда… Ты бесчувственный…

Она махнула рукой и разрыдалась. Виктор поежился, он пока еще плохо переносил чужие слезы, особенно женские. Выбрал, называется! Пошел бы к той Олесе лучше, она наверняка уже сто раз забыла своего бойфренда и рассказала бы о нем спокойно и без всяких таких эмоций. Да уж ладно, раз пришел – нужно довести начатое до конца.

Виктор подождал, пока Олег Васильевич уведет рыдающую супругу в другую комнату и вернется.

– Извините, – спокойно, без тени смущения произнес Масленков, – есть раны, которые не затягиваются даже с течением времени. Я готов ответить на ваши вопросы. Что вас интересует? Не я ли убил эту женщину из мести за сына? Отвечу сразу: нет, я ее не убивал. И моя жена тоже не убивала. А кстати, как ее убили? Застрелили?

Ну вот уж это Виктор ему фиг скажет. Не положено. А что можно сказать? В этот момент лейтенант Вишняков понял, что совсем не подготовился к беседе. Ему отчего-то казалось, что он просто придет и начнет задавать вопросы, а Олег Васильевич и Галина Сергеевна обрадуются смерти человека, по вине которого потеряли сына, и начнут охотно и развернуто рассказывать. Ну, допустим, сейчас он заведет разговор про друзей, приятелей, родственников и коллег их погибшего сына, а они в ответ: «Зачем вам это? Для чего нужно? С какой стати мы должны все это вам рассказывать?» Вот же черт! И почему ему даже в голову не приходило, что даже к обычным опросам нужно готовиться? И рыжий качок Дзюба не предупредил, о чем можно говорить, а о чем нельзя. Наверное, им-то, которые с Петровки и давно работают, без всяких подсказок и предупреждений понятно, и не подумали они, что Витя Вишняков в розыске без году неделя и никто его тонкостям и хитростям пока не обучил. Понадеялись, что он и сам все знает. А он вот, как выясняется, ничего и не знает.

Что делать? Извиниться и уйти, потом спросить у того же Дзюбы, как правильно выкрутиться, и вернуться к старикам Масленковым? Или уже добивать до конца, раз пришел?

Виктор вдохнул поглубже и ринулся в бой:

– Видите ли, Олег Васильевич, у нас есть два убийства, обе жертвы когда-то были виновниками ДТП с тяжкими последствиями. Мне нужно выяснить, не мог ли кто-то мстить за людей, которые пострадали в тех происшествиях.

Ну и все. Сказал. Теперь хода назад нет.

Лицо Олега Васильевича дернулось, взгляд стал колючим и недружелюбным.

– Вы хотите сказать, что убили не только Татьяну Майстренко?

– Не только, – подтвердил Виктор.

– А кого еще?

– Не могу сказать. Не положено.

Масленков помолчал, пожевал губами.

– И вы думаете, что это мог сделать кто-то из друзей нашего сына?

– Или кто-то из друзей девушки, пострадавшей в другой аварии. Возможно, с вашей помощью мы сможем вычислить человека, который был знаком и с ней, и с вашим сыном.

– А та девушка… – Масленков помолчал, потом продолжил: – Она тоже погибла, как и наш Саша?

– Она выжила, но осталась глубоким инвалидом, передвигается в коляске.

Вишняков посмотрел на часы. Время идет, а дело с места пока не сдвинулось. Он раскрыл блокнот и начал задавать вопросы. Ответы записывал подробно, старательно, чтобы ничего не упустить. На всякий случай и диктофон в телефоне включил: такое ответственное дело, убийство все-таки, не хотелось бы накосячить. Школьные и институтские друзья Александра, коллеги, соседи, с которыми погибший приятельствовал, места, где предпочитал проводить свободное время. Насчет школьных друзей отец знал довольно много, насчет институтских – куда меньше, а уж о коллегах, соседях и излюбленнных местах досуга не знал вообще ничего.

– Саша сразу после института стал жить отдельно, сначала снимал жилье, потом оформил ипотеку, выплачивал… С девушками нас не знакомил, у него своя жизнь. Была.

– Даже с Олесей не познакомил?

– Это та, с которой он жил, когда?… Приводил к нам пару раз, ненадолго, чайку вместе попили. Послушайте, вы и про Гурнову так же подробно выспрашиваете? Ну, ей-то проще, наверное, она сама про себя может рассказать, а вот Саша про своих знакомых уже не расскажет.

– Мы стараемся собрать всю доступную информацию, – уклончиво ответил Виктор. – Как вы думаете, Галина Сергеевна уже может отвечать на вопросы? Возможно, она что-то сможет добавить?

– Не думаю, что Галина Сергеевна знает больше меня.

Это прозвучало довольно резко. Или Виктору показалось?

Тренькнул дверной звонок, Олег Васильевич собрался встать, но тут раздался голос его жены:

– Я открою!

Звук торопливых шагов, щелчок замка, громкое «Здравствуйте, Галина Сергеевна!», потом приглушенный разговор. Виктор напряг слух и уловил что-то вроде «не вовремя…», «в другой раз…», «уходите…», «для вашего же блага…».

«Для вашего же блага». Интересно.

– Кто это пришел? – невозмутимо спросил он Масленкова.

Может, кто-то и скажет, что это невежливо или невоспитанно, но Вишнякову плевать. Да, похоже, Олег Васильевич именно так и считает, потому что смерил лейтенанта взглядом, в котором явственно читались высокомерие и недовольство, и ответить на вопрос не соизволил.

– Олег Васильевич, кто к вам пришел? – настойчиво повторил Виктор.

– Мне кажется, это вне сферы ваших интересов, – сухо проговорил Масленков.

Во как завернул! «Вне сферы ваших интересов!» Профессор, что ли? Или просто выделывается? Виктор пожалел, что не выписал себе в блокнот информацию о том, кто по профессии родители Александра Масленкова, чем занимались. Так ведь кто ж мог знать, что пригодится? Зря, наверное, подполковник Сташис поверил в лейтенанта Вишнякова. «А вот и не зря, – промелькнула сердитая мысль. – Я своего добьюсь. Не мытьем, так катаньем».

– Спрашиваю в третий раз, – скучным голосом пробубнил он. – Кто к вам пришел? С кем там, в дверях, разговаривает ваша жена? Или вы мне скажете сами, или мне придется выйти и посмотреть, начать задавать вопросы вашему гостю, и выйдет неловко.

Он посмотрел на хозяина дома безмятежным взглядом тупого идиота и с улыбкой добавил:

– Не для меня неловко. Для вас.

– Молодой человек!

Олег Васильевич Масленков был сама суровость и непреклонность.

– Вы пришли сюда собирать сведения о нашем покойном сыне, вот и собирайте. Наша личная жизнь вас совершенно не касается, и мы не обязаны отчитываться перед вами.

– Воля ваша, – вздохнул Виктор и рывком открыл дверь, ведущую в узкий коридорчик.

Ему очень нравилось это выражение, «воля ваша», прочитал когда-то в романе, о котором все взахлеб твердили, что это шедевр и каждый человек должен… Ну, в общем, все такое. Виктору не стыдно было бы признаться, что он книгу не читал, и плевать ему, что его сочли бы малообразованным и глупым, но стало интересно. Может, там и в самом деле что-то необыкновенное написано? Прочитал. Роман показался забавным, но в целом малопонятным, скучным и каким-то нечетким, размытым. У Виктора даже возникло странное ощущение, что писатель вроде как недоделал свое произведение, так, похватал по верхам какие-то обрывочные мысли, но не проработал их и бросил на полдороге. А вот слова «воля ваша» почему-то запали в голову. Вкусные они были, что ли… Во всяком случае, произносить их было приятно.

Галина Сергеевна стояла к нему спиной в проеме полуоткрытой двери. Собеседника ее, стоящего на лестничной площадке, Виктор сперва не увидел, но когда Масленкова услышала шаги и обернулась, то невольно сместилась в сторону, и лейтенант разглядел долговязого худого парня в темной куртке и серой шерстяной шапке.

На лице Масленковой отразился ужас, смешанный с отчаянием, она открыла рот в попытке что-то сказать, но не успела. Сам лейтенант Вишняков тоже ничего не успел: ни удостоверение достать, ни нужных слов придумать. Парень в серой шапке кинулся вниз по лестнице. Галина Сергеевна будто приросла к месту, и Виктору потребовалось некоторое время, чтобы отодвинуть женщину и прорваться на оперативный простор.

Парень был длинноногим и мчался вниз, перескакивая разом через несколько ступеней, но Виктор все равно его догнал на первом этаже. Физподготовка – единственный предмет, по которому у слушателя Вишнякова на протяжении всех четырех лет обучения были только отличные оценки. Переброс тела через перила с упором на руки и приземлением в середине следующего пролета лестницы был его коронным фокусом, которым никто из сокурсников так и не овладел. В принципе ничего сложного, почти в каждом кино такое проделывают, если какая погоня, но там же каскадеры, а в жизни за злодеями бегают самые обычные опера, у которых на совершенствование физической формы времени нет.

Схватив парня за куртку и прижав спиной к стене, Виктор спросил:

– Ты кто?

И с удовлетворением отметил, что дыхание почти совсем не сбилось и голос звучит ровно. А вот у беглеца в серой шапке с дыхалкой совсем беда.

– Я… – пропыхтел тот, задыхаясь и хватая ртом воздух. – Я – Матвей… Пусти…

– Ага, щас, – презрительно бросил Вишняков и достал наручники.

«Поздравляю, – сказал он сам себе, – вот и первое задержание по делу об убийстве. Можешь ведь, если как следует постараешься».

Ночь в изоляторе – то еще удовольствие, но Матвей не роптал, наоборот, почти гордился собой. Он ничего лишнего не сказал, ребят не выдал, не назвал ни одного имени. Своих не сдают. Правда, не война и даже не революция, очевидного противостояния «наших» и «врагов» не наблюдается, но полиция уж точно к «нашим» не относится, тут и обсуждать нечего. Полиция состоит на службе у государства, а государство, в котором живет Матвей Очеретин, и есть самый главный враг своего народа. Всё делает, чтобы людям жилось как можно хуже, как можно труднее. Чтобы перемерли все, кто послабее. Пусть останутся только молодые сильные волки и акулы, которые сами себя прокормят и вылечат, если что. А от тех, на кого приходится тратить бюджетные деньги, оказывая всякую социальную помощь, следует как можно быстрее избавиться. И первые на очереди – больные дети и беспомощные старики. Вот так. Разве можно уважать и любить такое государство? И разве можно уважать полицию, которая ему служит?

Так всегда говорил отец, но Матвей поверил не сразу, сопротивлялся какое-то время. На электронную почту Карге Стекловой регулярно приходили письма «От мэра Москвы», в которых описывалось, какие затеи городские власти придумывали для пенсионеров: и экскурсии, и группы здоровья, и курсы всякие, мастер-классы, творческие студии. Бесплатно! Ну, или не совсем бесплатно, но за вполне подъемные деньги. Но отец был непреклонен.

– Экскурсии и студии – это же для тех, кто на ногах и в разуме, со зрением, слухом и мозгами. А ты хотя бы представляешь, сколько у нас таких стариков, которые уже ничем этим воспользоваться не могут? Им из подъезда выйти – и то проблема. Не видят, не слышат, ноги не ходят. Им не курсы нужны, а нормально организованная социальная помощь, и не такая, как сейчас, – абы как два раза в неделю, а ежедневная и объемная: чтобы продукты приносили, кормили, в квартире убирали, помыться помогли, поговорили с ними, и медсестра чтобы приходила как минимум через день. Дома престарелых должны быть достойными и финансово доступными. Помогать энергичным активным пенсионерам легко, а ты вот таким беспомощным пойди-ка помоги! Это ж из бюджета какие деньжищи придется вынуть, самим на распил ничего не останется. Ты вспомни нашу бабулю. Разве она могла бы жить одна? Она и соображала уже совсем плохо, и ходила еле-еле, и болячек целый букет. Хорошо, что мы у нее были, к себе взяли. А если бы нас не было? Запомни, сынок: когда помогаешь только тем, кому помочь легко, а кому трудно, тому не помогаешь, это самое натуральное лицемерие. И наше государство – яркий тому пример.

Вообще-то Матвей был далек от политики и подобных разговоров о социальной справедливости. Чего ему запариваться? На его услуги спрос большой и будет только расти, без куска хлеба он не останется, так что можно на все забить и жить в свое удовольствие.

Однако по мере знакомства с работой профессора Стекловой твердые «аполитичные» устои начали давать трещины. И чем чаще Матвей слышал о запросе на справедливость, тем больше крепла в нем ненависть ко всей правоохранительной системе.

И к полиции – в самую первую очередь.

Когда сегодня он пришел к Масленковым и Галина Сергеевна сказала: «Уходи быстрее, ты не вовремя, у нас полиция», он сперва даже не понял, о чем речь, и не вспомнил о своей ненависти. Просто испугался и на короткое время перестал соображать. Но ведь это же нормально, когда человек боится полицейских, правда? «Уходи, пока тебя не увидели, это для твоего же блага», – продолжала твердить Галина Сергеевна. А уж когда стукнула дверь и в прихожей возник тот парень, опер, Матвей рванул изо всех сил вниз по лестнице. Эх, если бы этот лейтенант Вишняков отвел его обратно в квартиру и при нем спросил бы Масленковых, кто он такой и зачем приходил, можно было бы хоть услышать их ответ и сориентироваться. Но нет. Борзый лейтенант скрутил Матвея, наручники надел и отвез прямо на Петровку. Гадай вот теперь, что сказали Галина Сергеевна и Олег Васильевич.

Матвей казался сам себе героем и партизаном в логове врага, когда отвечал на вопросы, которые задавали ему опера: тот борзый, который его поймал в подъезде, и второй, постарше, поспокойнее. Информацию решил выдавать по минимуму, чтобы ребят не подставить. Да, пришел к Масленковым уже во второй раз, собирал данные, необходимые для научной работы в области виктимологии. Профессор Стеклова, недавно скончавшаяся, проводила многолетнее исследование о том, как складывается судьба людей, у которых кто-то близкий погиб или серьезно пострадал в результате преступлений. У Масленковых несколько лет назад погиб сын, вот Матвей и пришел. Откуда узнал про Масленковых? У Светланы Валентиновны были списки, по этим спискам и работали. Откуда у нее списки? Матвей не знает, никогда не интересовался. А что такого? Это что, государственная тайна? Он был доволен, что сумел пошутить.

В общем, все вокруг да около. Ни хрена эти опера не добились. По большому счету, скрывать Матвею нечего, он абсолютно ничего противозаконного не сделал, но сотрудничать с полицией – все равно что помогать врагам. И больше он ничего не скажет им. Просто из принципа. Очень уж он их всех ненавидит.

Один вопрос ему, правда, не понравился.

– Списки, о которых ты говоришь, у тебя с собой?

– Нет.

Тут он не соврал, списков у него действительно не было, они все на даче, и в компьютере, и в распечатках.

– А где они? Нам нужно на них взглянуть.

Вот же черт! Что ответить? Сказать про дачу? А вдруг там именно сейчас находится кто-то из учеников Карги? И ведь не позвонишь, не предупредишь…

– Их… их нет.

– Как так?

– Ну… Я не знаю, где Стеклова их держала. Наверное, где-то у себя дома. Я много помогал ей, таблицы составлял, тексты набирал под ее диктовку, поэтому все запомнил.

Сказал – и испугался. Сейчас они захотят проверить, действительно ли он все помнит. Нет, с памятью у Матвея вроде бы порядок, однако ж не до такой степени, чтобы помнить сотни имен, фамилий и адресов.

Но, кажется, обошлось. Проверять его память они не стали, заговорили сразу о другом:

– Кто имел доступ в квартиру Стекловой после ее смерти?

– Сын, наверное. Он на похороны приезжал, собирался сделать ремонт и сдавать хату.

Матвей с облегчением перевел дух.

– Он не говорил, как собирается поступить с научными бумагами матери?

– Сказал, что выбросит.

Матвей приободрился. Вот он, хороший шанс выкрутиться! Нет больше никаких бумаг профессора Стекловой, жадный и тупой сынок очистил освободившуюся жилплощадь, чтобы как можно скорее начать получать за нее денежку.

Он заговорил быстро, многословно. Про скромные похороны, недорогую кремацию, про то, что скупой сын даже поминки толком не устроил, у него бизнес где-то на Дальнем Востоке, одни деньги на уме, он вообще с матерью почти не общался, и ее научные интересы ему до фонаря.

– А почему ты сам бумаги не забрал? – вдруг спросил тот, который посолиднее и поспокойнее, со странной фамилией Сташис.

Матвей растерялся:

– Я? Ну… Кто я такой? Просто помощник по компьютерным делам… Я подумал, что права не имею. Все-таки научное наследие, пусть берут те, кто разбирается…

Кто разбирается… А чего ж тогда он сам полез к Масленковым «собирать материал», если он «просто помощник по компьютерным делам»? Матвей понял, что запутался в собственных аргументах, и отыграл назад:

– Да мне и некуда. Там этих папок знаете сколько было? В общем, сын, наверное, все выбросил, как и собирался. Или, может, коллегам Светланы Валентиновны отдал, я не в курсе.

Эти двое, Вишняков и Сташис, мордовали его несколько часов, потом объявили, что задерживают «до выяснения» и отправляют в изолятор. И только тут Матвею пришло в голову, что самого главного-то они ему и не сказали. А что, собственно, произошло? На каком основании его задержали? Неужели теперь считается преступлением, если ты всего лишь убегаешь от сотрудника полиции?

Он постарался вложить в голос и выражение лица всю неприязнь, которую испытывал к оперативникам, и задал вопрос.

– Ну, наконец-то! – улыбнулся Сташис. – Долго же ты собирался, гражданин Очеретин.

– Чего собирался?

Вышло растерянно и как-то неубедительно, и Матвей остался недоволен собой.

– Спросить. У нас с коллегой сложилось впечатление, что ты прекрасно знаешь, почему тебя задержали. Ведь знаешь, правда?

– Нет, – пробормотал он.

– Имя Татьяны Майстренко тебе знакомо?

– Ну… Да, конечно, это та баба, которая насмерть сбила сына Масленковых. А в чем дело-то?

– То есть ты помнишь наизусть не только весь список потерпевших, но и весь список виновников?

Матвею удалось справиться с растерянностью и собраться.

– Не весь. Но тех, кто попал в монографические исследования, помню хорошо, потому что их имена много раз повторялись, пока Светлана Валентиновна писала.

Вот молодец! Хорошо ответил, грамотно и убедительно. Эти опера, поди, и не знают, что такое монографическое исследование, спросят сейчас, а Матвей им целую лекцию забабахает, перескажет все, что ему объясняла Карга, они отвлекутся и вообще забудут, про что перед этим был базар.

Но они ничего такого не спросили.

– Видите ли, гражданин Очеретин, Татьяну Майстренко убили, – тот, который постарше, Сташис, вдруг почему-то перешел на «вы», и голос его стал холодным и отчужденным. – А вы по несчастливому стечению обстоятельств оказались дома у людей, которые по вине Майстренко потеряли единственного сына, то есть прямо заинтересованы в ее устранении. И не просто оказались, а вскоре после убийства, более того, вы не захотели общаться с сотрудником полиции и попытались сбежать. К тому же гражданка Масленкова советовала вам избегать контакта с нами и уйти поскорее, пока лейтенант Вишняков вас не увидел. Как она выразилась, «для вашего же блага». И все эти факты, вместе взятые, выглядят как-то уж совсем некрасиво. Вы согласны?

Ни фига ж себе! Майстренко убили… Ну ладно, а он при чем?

Или…

Ученики? Борис, Илья, Саша, Коля? Кто из них? Или все вместе?

Да зеленый огород! Во что же он вляпался?

Задержание оформили, Очеретина увели, и подполковник Сташис тяжело вздохнул. Вид у него был усталый, в глазах плавала унылая тоска.

– Готовься, лейтенант, мало нам не покажется, – буркнул он. – Ты, конечно, молодец, что догнал и сюда притащил, а вот основания для задержания у нас сопливые совсем.

– Да брось, мы на «земле» и за меньшее закрываем, а то и вовсе ни за что – и ничего, ни разу никто из начальства не тявкнул. Нормальное дело, – легкомысленно отозвался Виктор.

Он совсем не напрягался, разговаривая со Сташисом, и обращение к подполковнику на «ты» вырвалось как-то само собой, будто они сто лет знакомы и почти ровесники. Конечно, Антон лет на пятнадцать старше, да и званием повыше, не говоря уж о должности, но какие могут быть счеты между коллегами?

– Вы на «земле»… – Сташис неодобрительно покачал головой. – А мы тут на небе, что ли? Та же земля, только площадью побольше. Что же касается начальства, то тут как повезет и на кого нарвешься. Очеретин просил позвонить кому-нибудь?

– Не просил, сказал, что живет один, комнату в коммуналке снимает, никто его не ждет, а родителей попусту тревожить не хочет. Говорит, уверен, что к утру наша ошибка разъяснится и мы его спокойно отпустим.

– Ну хоть так – уже неплохо. Сознательная молодежь растет, едрен-батон, маму с папой бережет от лишних переживаний. Ладно, будем надеяться, что обойдется. Попробуй еще сегодня найти бывшую сожительницу Александра Масленкова: вдруг она скажет что-нибудь дельное, чем можно будет этого Очеретина завтра с утречка к стенке припереть. А я сейчас организую, чтобы под ним кто-нибудь был, пусть по низу отработают. Глядишь, к утру и прояснится.

Ну да, парень явно неопытный, криминального прошлого вроде нет, такой внутрикамерную разработку не просечет ни за что, наверняка язык развяжется. Виктор приободрился. Ему казалось, что причастность Матвея Очеретина к преступлениям очевидна и действия лейтенанта Вишнякова были законными и обоснованными, но, когда Сташис заговорил о том, что им за это задержание может сильно прилететь от начальства, Виктор засомневался. Хотя что тут может быть сомнительного? Все же ясно! Очеретин явился к Масленковым на следующий день после убийства Татьяны Майстренко, проще говоря – за гонораром пришел. Вон мать-то, Галина Сергеевна, до сих пор по сыну убивается и Татьяну не простила, хоть та и отсидела, сколько ей там положено было. Стало быть, мамаша вполне канает за заказчика. Остается только поймать Очеретина на том, что он знает пару имен Чекчурин – Гурнова, и дело в шляпе. Такой народный мститель, которому в руки попали списки потерпевших и виновных и который решил срубить на этом деле немножечко бабла: приходит по очереди ко всем, у кого близкие пострадали, и предлагает свершить правосудие. Кто-то, наверное, отказывается, потому что характер не тот или мораль не позволяет, кто-то – по финансовым мотивам, все же дело не дешевое, а кто-то и соглашается. Все просто. Галина Сергеевна Масленкова сто пудов согласилась, это невооруженным глазом видно. И Екатерина Гурнова, бывшая юной красавицей-звездой и теперь прикованная к инвалидному креслу на всю оставшуюся жизнь, тоже, надо думать, не отказалась.

При этой мысли Виктору отчего-то стало не по себе, он даже поежился. Установочные данные на Олесю Нечаеву, девушку покойного Масленкова, он раздобыл еще днем: та работала косметологом в салоне красоты, сегодня у нее смена до 22.00, вот после смены он ее и отловит на выходе, самое оно. Подъехал к салону, удачно перехватил только-только освободившееся парковочное место прямо напротив крыльца, приготовился ждать, достал телефон, на который записывал весь разговор с Олегом Васильевичем: полученный урок даром не прошел, нужно послушать внимательно и заранее продумать, о чем спрашивать потенциального свидетеля, что говорить, а что опустить.

Прослушал один раз и ощутил смутное беспокойство. Что-то было не так. Но что?

Включил запись сначала, прослушал снова. Да нет, вроде все в порядке, он именно так все и запомнил, и Сташису пересказал.

Но беспокойство не уходило, напротив, становилось сильнее, острее.

До конца смены двенадцать минут. Наверное, косметолог после окончания работы должен еще кабинет прибрать… Или нет? Кто их знает, как у них там все организовано, может быть, время рассчитывают так, чтобы с последним клиентом заканчивать без чего-нибудь десять, приводят помещения в порядок, одеваются и ровно в двадцать два ноль-ноль закрывают салон. Последним уходит, наверное, администратор, а мастера, если освобождаются раньше, так и сваливают. А вдруг косметолог уже ушла? Когда Виктор подъехал, было двадцать минут десятого. Что ж он такой тупой-то! Надо было сразу зайти и проверить, на месте она или нет. Вот правильно люди говорят: талантов нет – иди в менты. Он и пошел.

Вишняков вылез из машины и направился в салон. Администратор за стойкой удивленно вскинула на него сильно подведенные маленькие глазки, блестевшие из-под длинной затейливо выстриженной челки.

– Привет! – радостно заговорил Виктор. – Моя подруга сегодня у вас была на косметике, зонтик забыла. Не находили, случайно? Фиолетовый такой, в цветочек.

– Зонтик? Вроде не видели, но сейчас спросим. Мадина! – крикнула она.

Справа от стойки открылась дверь в зал, где работали парикмахеры, выглянула статная черноволосая женщина с феном в руке.

– Что?

– Вы фиолетовый зонтик не находили? Клиентка сегодня забыла, говорят.

– Не было зонтика, точно не было.

– Загляни к Олесе, спроси, может, у нее в кабинете лежит. Вот мужчина пришел, говорит, его знакомая сегодня на косметике была и оставила. И у девочек спроси на всякий случай.

– Ладно, спрошу.

Мадина скрылась в зале и через пару минут появилась снова.

– Олеся сказала, что не находила. И девочки тоже не видели.

Администратор сочувственно поглядела на Виктора.

– Может, ваша подружка на массаже была? Тогда мы только завтра сможем поискать, массажист уже ушел, он у нас кабинет арендует, поэтому ключ забирает с собой. Вы точно уверены, что она приходила на косметику?

– Да фиг их знает, красавиц наших, на что они в ваши салоны ходят. Говорит, что на косметику, а на самом деле вполне могла и на массаж, а мне врет, чтобы я не ревновал. Массажист ведь мужчина? – Виктор порадовался, что все сложилось так удачно: и Олеся Нечаева на месте, и ложь не разоблачена. – Ладно, фиг с ним, с этим зонтиком, она могла его где угодно забыть, рассеянная она у меня, вечно все теряет. Спасибо вам, девушка, до свидания. Извините за беспокойство.

– И вы извините, что не смогла помочь, – с равнодушной дежурной улыбкой отозвалась администратор.

Раз косметолог все еще в салоне, можно спокойно сидеть в машине и ждать. Виктор снова достал телефон, нажал на иконку утилитов. Если он и получал в школе свои заслуженные четверки, то исключительно благодаря упорству, которое старший брат неизменно именовал тупым ослиным упрямством. Виктор многократно читал и перечитывал учебники и конспекты, пока не начинало брезжить хотя бы минимальное понимание. То, что большинство одноклассников усваивало без всяких учебников, всего лишь послушав объяснения учителя на уроке, давалось Вишнякову обычно с титаническими усилиями. Если понимание совсем не приходило – заучивал наизусть. Он никогда не отступал, добивал до конца. Ну и пусть говорят, что это тупо. По-другому он не умеет. И сейчас добьет. Будет слушать и переслушивать десятиминутную запись хоть всю ночь напролет, но найдет то слово, ту паузу, тот момент, который отчаянно кричит из плоского телефонного недра: «Тут что-то не так!»

И снова ничего не услышал, кроме собственного беспокойства. Из салона уже вышли две женщины и один высоченный и очень полный парень, через пару минут появилась та, которую администратор назвала Мадиной, потом еще какая-то расфуфыренная мадам в дорогом меховом жакете, явно клиентка, а не мастер. Мадам в жакете уселась в красный «Порше», начала выезжать задним ходом и едва не столкнулась с подлетевшим на огромной скорости серебристым джипом. Виктор с любопытством наблюдал, кто кого переорет: тетка из «Порше» или устрашающего вида амбал из джипа. Он так увлекся, что не сумел вовремя среагировать, когда на крыльце показалась Нечаева, чью фотографию он внимательнейшим образом изучил заранее, и юркнула в тот самый джип.

Вишняков – тормоз, все так говорят. И, видимо, не ошибаются. Тетка так неудачно выехала на своем красном драндулете, что теперь никак не могла вывернуть, елозила колесами туда-сюда по крошечным дугам, перекрывая Виктору возможность двигаться следом за джипом. Хотя толку-то от этого, с позволения сказать, движения? Олеся никуда не убегает, не пытается скрыться, просто едет проводить вечер и ночь со своим мужиком. Никуда она не денется, а вот Сташис, наверное, будет недоволен, выволочку устроит за разгильдяйство и расхлябанность. Ну, это ничего, Вите Вишнякову не привыкать, его и без Сташиса всю жизнь ругали, всегда он был «не очень», середнячок, бесталанный, не оправдавший надежд. Вот если бы вдруг похвалили, тогда он действительно здорово удивился бы.

Ладно, коль уж он все равно сидит в машине – будет добивать. Виктор снова включил запись. И снова. И снова. И еще раз…

И наконец услышал. Ту самую фразу, которая не давала покоя.

На всякий случай отодвинулся назад на двадцать секунд и прослушал еще раз, проверил: не показалось ли? Нет, все точно. Именно это и произнес Олег Васильевич Масленков:

«Послушайте, вы и про Гурнову так же подробно выспрашиваете? Ну, ей-то проще, наверное, она сама про себя может рассказать, а вот Саша про своих знакомых уже не расскажет».

А ведь Виктор фамилию Гурновой не упоминал. Он говорил только о девушке в инвалидной коляске. Нужно все-таки проверить: а вдруг назвал Гурнову и не заметил? Снова запись на самое начало, палец на треугольник PLAY.

Интересное кино получается… Надо срочно звонить. Кому? Сташису? Или Дзюбе? Ромка попроще, он свойский такой парень, да и званием пониже, капитан. Хотя подполковник тоже вроде нормальный, в бутылку не лезет, мордой об стол не возит, даже сказал, что верит в Виктора. Может, именно потому, что так сказал, как-то неохота признаваться ему в ошибке, получится, что вроде как доверия не оправдал. Хотя лейтенанту это пофиг, он всю жизнь только тем и занимается, что чьих-то надежд не оправдывает, привык давно, носорожью шкуру нарастил.

Ну, пофиг или не пофиг – а позвонил он все-таки Роману Дзюбе.

Звонок Лизы Стасовой застал его врасплох. Они так давно расстались, что Антон вспоминал об этом романе хорошо если раз в месяц, а то и реже, в основном – когда кто-нибудь заводил разговор о Каменской или ее нынешнем шефе Стасове, отце Лизы.

Лиза попросила о встрече. Это было крайне странно, и Антон сперва собрался отказаться, благо предлогов у любого оперативника всегда множество, но потом все-таки согласился, сам не зная зачем.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Ничего не случилось, но поговорить нужно, – загадочно ответила Лиза. – Не волнуйся, ни о чем просить не буду. И много времени это не займет. Просто выпьем по чашке кофе. Я подъеду, куда скажешь, я же понимаю, что у тебя со временем напряг.

Встречу Сташис назначил в кофейне неподалеку от своего дома в девять вечера. К этому времени он надеялся закончить все дела и освободиться. Но на всякий случай предупредил, что может и задержаться. Лиза отнеслась с пониманием и сказала, что будет ждать сколько нужно.

И он действительно опоздал, не фатально, всего на полчаса, но все равно испытывал некоторую неловкость. Лиза сидела за столиком, пила чай и читала книгу. Такая красивая, такая спокойная, такая уютная… Отрастила волосы, пополнела. На мгновение Антона охватило сожаление, что все осталось в прошлом, ничем не кончилось.

– Привет, – она подняла на него густо-серые глаза и улыбнулась. – Извини, что дернула, но это действительно ненадолго.

– Это ты извини, что не успел ко времени.

Он нагнулся и поцеловал ее в щеку. Чисто по-дружески, без всякого подтекста. Уселся напротив, заказал подошедшему официанту кофе латте, посмотрел на Лизу вопросительно.

– Как ты?

– Хорошо, – ответила она и снова улыбнулась. – Вышла замуж, жду ребенка. Собственно, именно поэтому и поняла, что мне нужно поговорить с тобой.

– А какая связь?

– Хочу с чистой душой вынашивать ребенка, чтобы он не тащил на себе мои мелкие грешки и большие глупости. Вот теперь встречаюсь с людьми, которых когда-то обидела, прошу у них прощения, пытаюсь как-то объясниться. В общем, снимаю груз.

– Ты меня ничем не обидела, – возразил Антон. – Просто так сложилось. Тебе не за что извиняться передо мной.

Лиза протянула руку через стол, положила мягкую ладонь на его пальцы.

– Тоша, послушай меня. Я знаю, что вела себя с тобой отвратительно.

– Ну Лиза… – умоляюще протянул Антон.

Вот только не хватало для полного счастья выяснять отношения на ночь глядя. И зачем только он согласился на эту встречу! Лучше бы сразу отправился домой и побыл со Степкой, пока сын не лег спать. Хотя Степке это, похоже, совсем не нужно… А Лизе, кажется, действительно нужно.

– Я давила на тебя, требовала, чтобы ты сменил работу, говорила страшные глупости, за которые мне теперь стыдно. Но, знаешь, я очень долго не могла понять, что за бес в меня тогда вселился. Это была не я, и я это отчетливо видела, но ума не хватало понять, что со мной происходит и как можно это прекратить.

– А теперь, выходит, поняла? – усмехнулся Антон.

– Теперь – да, – кивнула Лиза. – Я постараюсь изложить максимально коротко, чтобы не задерживать тебя. Оказывается, я панически боялась конкуренции.

– Конкуренции? – изумился Антон. – Разве я давал тебе повод?

– Да при чем тут ты! Речь о детях, о Василисе и Степе. В их глазах мне пришлось бы постоянно конкурировать с их матерью. Что бы я ни сделала, что бы ни сказала – они бы каждый раз думали, что мама поступила бы иначе. Мама всегда будет для ребенка более доброй, более ласковой, более понимающей, чем какая-то чужая тетка. И мне тогда подсознательно казалось, что если я переломлю что-нибудь в том образе семьи, который у них сложился, то мне удастся решить проблему конкуренции. А что я могла переломить реально? Только тебя, твою профессию, твою жизнь. Ничто другое мне было неподвластно. В общем, дурь несусветная, логики – ноль, поведение отвратительное, и сейчас мне стыдно за это. Вот, собственно, и все. Доклад окончен.

– Погоди, погоди… Какая может быть конкуренция с матерью, если Ваське было шесть лет, когда моя жена погибла, а Степке – только два, он ее вообще не помнит? Что ты себе напридумывала?

– И тем не менее, – вздохнула Лиза. – Не имеет значения, помнят они маму или нет. Значение имеет только то, что дети думают, что себе представляют. Ты как-то рассказывал, что Василиса сделала тебе подарок: склеила домик, а над ним ангел витает. И объяснила, что ангел – это мама, которая наблюдает за вами и охраняет. Было такое?

– Было.

– Вот видишь. Когда я начала ковыряться в себе в попытках понять, почему я своими руками разрушила наши отношения, то заметила, что чаще всего вспоминаю именно этот твой рассказ. И из всего, что связано с тобой, именно эта история вызывает самую сильную боль. Ну вот, стала копать глубже в этом направлении, пока не докопалась до страха, что я просто не выдержу конкуренции с ангелом. Можно назвать это слабостью, можно трусостью, можно глупостью или чем угодно еще. Но это было, и я прошу за это прощения.

Она сделала знак официанту, чтобы принесли счет. Да уж, Лиза Стасова всегда отличалась точностью формулировок: если сказала, что ненадолго, значит, так и будет; если сказала, что доклад окончен, стало быть, ни на какие другие темы говорить не намерена.

Антон расплатился, подал Лизе пуховик, исподтишка оглядывая ее заметно округлившуюся фигуру. Месяцев шесть, если на глазок. О том, что дочь Стасова вышла замуж, Антон знал давно, а вот о том, что Владислав Николаевич скоро станет дедом, услышал сегодня впервые.

– Машину далеко поставила? – спросил он, когда вышли на улицу.

– Далеко, – кивнула Лиза. – Поблизости все парковки были забиты.

– Я провожу.

– Спасибо.

– Где работаешь? Все там же?

Вопрос был дежурным, для поддержания разговора. Во всяком случае, в первый момент Антону Сташису так показалось. Какая, в сущности, разница, где работает эта молодая женщина, давно ставшая ему посторонней?

– Да на кафедре преподаю. После защиты стала доцентом.

– О Светлане Валентиновне Стекловой что-нибудь слышала?

Ага, как же, для поддержания разговора. Мысли о работе не уходят из головы ни на миг, как ни старайся. Извечное проклятие оперов.

– Она умерла недавно.

Лиза замедлила шаг, повернула лицо к Антону, взглянула вопросительно.

– А почему ты спросил?

– Да так, свидетель по делу упомянул ее, – уклончиво ответил Сташис. – А еще что-нибудь знаешь, кроме того, что Стеклова умерла?

Она усмехнулась:

– Собираешь информацию? Или перепроверяешь показания?

– Ну извини. Работа такая, сама понимаешь. Так как, расскажешь что-нибудь?

– Если только что-нибудь… Мы же на разных кафедрах, я на процессе, она была на уголовном праве и криминологии. Руководила кафедрой до последнего дня, хотя была уже очень пожилой, часто болела. Жесткая, язвительная, подчиненные ее боялись и, кажется, не очень-то любили. Но тут я могу ошибаться, конечно.

– Учеников у нее много?

– Три кучи. Она же докторскую по криминологии защитила лет сорок назад, если не больше, сразу получила право научного руководства, потом написала еще одну докторскую, кажется, по социологии, так что сам представь, сколько человек наваяли свои кандидатские под ее крылом. Прибавь к этому докторантов, у которых Стеклова была научным консультантом, и еще сотни дипломников из числа студентов. Да, и студенческое научное общество не забудь.

– Это всё? – уточнил Антон. – Других учеников не бывает?

– Ну почему же, бывают. Думаю, ты в курсе, что практика написания диссертаций за деньги существует очень давно, а с конца восьмидесятых цветет пышным цветом. Если научный руководитель пишет за деньги для своего же аспиранта или соискателя, тогда аспирант с чистой совестью может называться учеником, а вот если человек пишет не для своего аспиранта, а для чужого, то…

– Ясно, – вздохнул Антон. – Попробуй представить себе гипотетическую ситуацию, когда человек не имеет юридического образования, по работе никак не связан с юридической практикой, но называет себя учеником Стекловой. Как это может быть?

Она пожала плечами:

– Полагаю, что никак не может.

Они уже стояли возле машины. Лиза открыла дверь, бросила на пассажирское сиденье сумку и повернулась к Антону.

– Не думай, что мне неинтересно, но папа приучил меня не задавать операм лишних вопросов. Он всегда повторял, что опер сам скажет ровно столько, сколько можно.

Антон рассмеялся. Да уж, Владислав Николаевич в своем репертуаре.

– Спасибо, что пришел и выслушал меня, – очень серьезно сказала Лиза. – Мне это действительно было нужно.

– Легче стало?

– Стало. И еще: если нужны будут какие-то ходы на кафедру Стекловой – звони. Помогу чем смогу.

– Ну что ж, тогда и тебе спасибо, – улыбнулся на прощание Антон.

Телефон тихонько звякнул, оповещая о новом сообщении. Сташис помахал рукой отъезжающей Лизе и полез в карман.

«Ты скоро? Жаркое в мульте выкл или грев?»

В переводе с «ускоренного Васиного» на общепонятный русский текст сообщения должен был выглядеть примерно так: «Я приготовила жаркое, оно в мультиварке. Если ты вообще собираешься сегодня прийти домой, то я поставлю режим поддержания температуры. Если же ты явишься только к утру или неизвестно когда, то я мультиварку выключаю». Ну, или что-то вроде этого.

Антон быстро отстучал в ответ: «10 минут, уже на подходе». Его снова пронзило сочувствие к дочери: семнадцать лет, почти восемнадцать уже, в жизни столько интересного, яркого, заманчивого, и влюбленность в мотоциклиста Толика, и гормоны зашкаливают, и с подружками хочется потусоваться, и новое кино посмотреть на нормальном огромном экране с хорошим звуком, а не на маленьком айпадике или даже на телефоне. Да много чего хочется юной девушке! А она сидит дома, караулит брата и готовит отцу ужин, мечтая о том, чтобы в семье появилась наконец новая хозяйка.

Он вспомнил, как отчаянно Васька ревела, испугавшись, что ее папа женится на Лизе Стасовой. Девочка не любила Лизу и считала ее злой. Прошли годы, и вот Василиса готова принять в качестве папиной жены кого угодно, лишь бы от нее самой уже отстали наконец, предоставили свободу и возможность дышать. Впрочем, Ольга, в отличие от Лизы, дочери нравится.

Лиза, Ольга… Наверное, Оля тоже опасается конкуренции, только ведет себя иначе, потому что старше Лизы и понимает себя намного лучше. Нет, сравнивать все-таки нельзя, ведь Вася уже выросла и относится к перспективе появления мачехи совсем не так, как семь-восемь лет назад. Только рада будет. А вот Степка – с ним непонятно. Такой ранимый, нервный мальчик, порой кажется, что он очень нуждается в материнском тепле, а порой выглядит озлобленным зверьком, которому вообще никто не нужен. Трудный возраст. Парень живет в виртуальном мире, интернет дает ему все то, что люди предыдущих поколений получали из живого личного общения, из реальной жизни. Или не получали. Это уж кому как повезло.

Парень и компьютеры… Матвей Очеретин, которого сегодня задержал лейтенант Вишняков. Странная история, в которую очень трудно верить. Профессор Стеклова Светлана Валентиновна, ее интерес к жертвам дорожно-транспортных происшествий, ее научные труды в области виктимологии – и айтишник Матвей, называющий себя ее учеником. Все бы ничего, но почему-то этот загадочный Матвей появился на пороге Масленковых не когда-нибудь, а именно после убийства женщины, виновной в гибели их сына Александра Масленкова.

Все, что рассказывал задержанный и доставленный на Петровку Очеретин, выглядело как вполне невинно, так и вполне логично. С покойной Стекловой он познакомился, по его собственному выражению, «на почве компьютерных дел», помог ей с налаживанием интернета, а поскольку «железо у нее было старое», приезжать пришлось довольно часто. Постепенно сфера оказания помощи расширилась, и к моменту ухода из жизни Светланы Валентиновны Матвей уже был, хотя и в небольшой степени, посвящен в ее научную работу. После смерти профессора захотел продолжить ее изыскания в части сбора эмпирического материала.

– Такая работа проделана, жалко, если пропадет. Ну, я и впрягся. Типа в память о старушке. Подумал, что, может, найдется когда-нибудь ученый, который доведет это дело до ума, а материал-то – вот он, весь собран.

В память о старушке это, конечно, похвально. Но подобные благостные намерения не очень-то вяжутся с образом современного двадцатитрехлетнего парня. Впрочем, кто их знает, этих компьютерных мальчиков, они такие «вещи в себе», никогда не угадаешь, что у них на самом деле на уме.

Антон уже почти подошел к своему подъезду, когда позвонил Ромка.

– Тоха, у нас, кажется, новая вводная.

Да блин! А ведь мог сложиться такой спокойный семейный вечер…

– Что случилось?

– Мне только что звонил Витя.

– Витя? – недоумевающе переспросил Антон. – Какой Витя?

– Ну Вишняков же, лейтенант из Восточного. Ему вдруг показалось, что он накосячил зачутка.

«Мозги к вечеру совсем отказывают, – недовольно подумал Сташис. – Ведь только сегодня в конторе вместе с Вишняковым задержанного опрашивали, а я уже и имя коллеги забыл. Может, Лиза была права, когда уговаривала меня сменить работу? Да ну, совсем с ума сошел, на что ее менять-то?»

– Показалось на ночь глядя, – сердито отозвался Сташис. – И что там за косяк?

Выслушал Дзюбу внимательно, посмотрел на часы. Косяки нужно исправлять, и желательно вовремя. До двадцати трех часов, если по закону, еще можно и допрашивать, и опросы проводить. Вопрос: кто этим займется? Самого Антона дома ждут дети. И он устал. Ромка только-только женился, и хотя они с Дуняшей давно живут вместе, но все равно считаются молодоженами, им вообще-то три «медовых» дня положены, а у Ромчика и этих трех дней, похоже, не будет. Вишняков? Молоденького лейтенанта не жалко, ему по статусу положено сутками пахать.

– Ты сам-то где сейчас?

– В машине сижу, жду Вишнякова, он скоро подъедет. Хочу сам послушать. Может, ему и вправду только показалось.

– А если не показалось?

– Рванем к Масленковым, время пока позволяет.

Ну да, сегодня они разбирались с Матвеем Очеретиным, а разговор с Масленковыми запланировали на завтра. Это было разумно с точки зрения экономии сил и времени, потому что в обоих случаях необходимо было присутствие Виктора Вишнякова, который беседовал с Масленковыми и мог сразу отметить несостыковки в ответах. Многие начальники сочли бы такое решение сомнительным, приказали бы вести оба опроса параллельно и в большинстве случаев оказались бы правы. Когда кажется, что свидетели или фигуранты чего-то недоговаривают или вообще скрывают и лгут, нужно хватать их и трясти как груши, одновременно в разных кабинетах, чтобы не успели опомниться, договориться и снять «разночтения». Это правильно. Но исключительно в теории, согласно которой у оперативников и следователей всегда более чем достаточно времени, сил и человеческих ресурсов. На самом же деле… Ладно, чего причитать, жизнь такова, какова она есть, и больше – никакова. Кто это написал? Кажется, Владимир Костров…

– Доложись по результату.

– Само собой, – угрюмо ответил Дзюба.

… – Настя, гулять!

На пороге квартиры стоял десятилетний мальчик, держа на поводке массивного, слегка перекормленного лабрадора по кличке Бруно. Бруно был добродушным и ласковым псом, не отягощенным строгим воспитанием, во время прогулок проявлял недюжинную любознательность ко всему, что движется, включая кошек и голубей, и, если начинал тянуть всей массой своих сорока трех килограммов, рассчитывать на то, что его удержит ребенок или старик, не приходилось. Мальчику Мише гулять с питомцем дозволялось только в сопровождении взрослых.

Эти самые взрослые, Мишины родители, жили двумя этажами выше и приятельствовали с Настей и Алексеем. Если бы не Лешка, Настя никогда не познакомилась бы с ними, не было у нее такой привычки – знакомиться с соседями. Но Чистяков из другого теста вылеплен, и уже через пару месяцев после переезда в новую квартиру Настя превратилась в «жену Алексея Михайловича с четвертого этажа».

Соседи собрались на две недели в Северную Италию покататься на лыжах, сын ехал с ними, а собаку оставить оказалось не с кем. Раньше выручали бабушки и дед, но в этот раз как-то так неудачно сложилось, что никто из них не мог пожить с Бруно. Были друзья, готовые взять пса к себе, но проживать в другом месте лабрадор категорически отказывался: как только все по утрам уходили на работу, он начинал отчаянно завывать и лаять до хрипоты. Дома же, в привычной обстановке, Бруно отлично справлялся с одиночеством.

– Ему ничего не нужно, – заверяли соседи, – только два раза в день накормить и два раза погулять.

Настя без колебаний согласилась выручить приятную супружескую пару. Гулять полезно, насыпать в миску сухого корма не сложно, а жизнь у нее теперь протекает строго по расписанию, никаких переработок до глубокой ночи, никаких внезапных вызовов, никаких командировок. Отчего ж не помочь?

Правда, оказалось, что насчет сухого корма она погорячилась: Бруно – аллергик, и кормить его можно только гречкой и индейкой. То есть еду нужно варить через день. Как только Настя Каменская примирилась с этой мыслью, соседи заявили:

– Он должен к вам привыкнуть. У вас собаки были когда-нибудь?

Настя покачала головой. Не было у нее собак. Был приблудный щенок, очень давно, больше двадцати лет назад, но недолго, потому что объявился хозяин и щенка пришлось вернуть. Настя до сих пор помнила, как рыдала, запершись в ванной… И еще лет десять назад была Подружка, старая приютская собака, с которой Настя гуляла, когда была в командировке в Томилине.

– Значит, вы совсем не умеете с ними гулять.

– А это что, особое искусство? – усомнилась она.

– Не то чтобы искусство, но знания и навыки нужны. Пока мы не уехали, давайте вы будете с нами ходить на прогулки хотя бы только по вечерам, поучитесь.

Насте очень хотелось сразу послать все к черту, но она сдержалась. Неудобно. Она ведь пообещала выручить, люди понадеялись, перестали искать другие варианты, а улетать им уже через несколько дней.

– Ты один? – удивленно спросила она, оглядывая щуплого Мишу, рядом с которым массивный лабрадор выглядел просто-таки гигантским.

– Мама сказала, что сегодня вы будете гулять, а я – приглядывать.

– Это как же?

– Ну, поводок будет у вас, а я буду смотреть, чтобы вы все правильно делали.

– А-а, – понимающе протянула Настя. – То есть я типа экзамен сегодня сдаю? Или зачет?

Миша неопределенно дернул плечами – шутку не оценил. «Зачем я согласилась? – в который уже раз за последние дни сердито подумала Настя. – Тоже мне, благотворительница выискалась. О чем я вообще думала?! Балда».

Экзамен, он же зачет, а может, и практикум, Настя Каменская вроде бы сдала вполне успешно. Бруно тянул весьма ощутимо, особенно когда узрел вдалеке двух своих закадычных подружек Берту и Евру. Эту парочку Настя уже видела пару дней назад, когда проходила обучение под руководством Мишиного папы. Два ирландских волкодава, девочки, одной полтора года, другая на полгода помладше. Обе огромные, размером, как Насте показалось в первый момент, с теленка, Берта – всех оттенков серого, Европа, она же Евра, – изумительно ровного кремового окраса. В Москве такие собаки Насте раньше не встречались. И как только люди ухитряются держать этих псин в условиях обычных городских квартир? Впрочем, возможно, в их районе где-то спрятались элитные дома с большими квартирами улучшенной планировки…

Евра радостно играла с лабрадором, стараясь ухватить его передними лапами за налитые откормленные бока, лабрадор уворачивался, подпрыгивал и пытался лизнуть подругу в длинную морду, хозяйка Берты настороженно наблюдала за своей собакой, сделав поводок-рулетку покороче.

– Она относится к Европе как к младшему в стае, а младших им по породе положено охранять и защищать, ирландцы очень хорошие няньки для детей, – пояснила женщина, не сводя глаз с Берты. – Если ей покажется, что кто-то обижает Евру, то может и рвануть.

– Укусит? – опасливо спросила Настя.

– Не укусит, но массой задавит, – усмехнулась хозяйка Берты.

Ну, ясное дело, волкодав же, хоть и ирландский.

Они гуляли до тех пор, пока Бруно не прочитал все объявления на столбиках, кустиках и деревьях, не написал ответные сообщения и не оставил на газоне солидную кучку, которую Настя тут же убрала специальным «собачьим» пакетом и выбросила в ближайшую урну.

– Вкусняшку! – строгим учительским тоном напомнил Миша.

Ах, ну да, она совсем забыла, что после опорожнения кишечника в правильном месте собаке положено поощрение. Именно так выразился Мишин отец, когда в первый раз гулял вместе с Настей.

– Здесь фонарь, газон хорошо освещен и все отлично видно, – объяснил он тогда. – И урна рядом. Если Бруно сделает это в темном месте, то собирать труднее, особенно в дождь. Он знает, что, если сходит здесь – получит угощение, а если в другом месте – не получит ничего.

Ох ты боже мой, кто ж знал, что в прогулках с собаками столько тонкостей! Пес, оказывается, должен еще и правильно покакать.

– Можем возвращаться? – спросила Настя, выдав лабрадору нечто коричневое и хрустящее из пакетика, лежавшего в кармане.

– Да, только я должен показать вам запасной маршрут.

– Запасной? – переспросила Настя. – На какой случай?

– Зима же, – деловито сказал Миша. – Если снег выпадет – начнут реагент сыпать, а он вредный, сплошная ядовитая химия. Бруно не может по нему ходить, лапы щиплет сильно. В этом году снега почти не было пока, но мама говорит, что февраль – самый коварный месяц.

Пришлось изучать вариант прогулки во дворах, где обнаружилась, к Настиному немалому удивлению, собачья площадка, на которой в данный момент резвились два мелких пса и солидно гулял толстый дядька с черно-подпалой немецкой овчаркой. Во дворах Насте совсем не понравилось, то ли дело – широкий, хорошо освещенный тротуар, относительно чистый и сухой. Но что поделать… Реагент и вправду невероятно агрессивный, обувь портится – только успевай менять, что уж говорить о живых собачьих лапах. В прошлом году Настя специально посмотрела в интернете нормы использования этой гадости: 15 граммов на квадратный метр. То есть, попросту говоря, столовая ложка. Наверное, если сыпать реагент строго по нормативу, то вред был бы минимальным, но ведь работники муниципальных служб (она своими глазами много раз видела!) идут вдоль улицы с ведрами и щедро рассыпают ядовитую соль большими совками.

– Если гуляем во дворах, то гадить вот тут, – торжественно объявил Миша, показывая на фонарный столб и стоящую неподалеку выгородку с мусорными контейнерами. – Вкусняшки не забывайте.

– Не забуду, – пообещала Настя.

Она постарается. Каждое доброе дело должно быть наказано, это старая истина.

– И все-таки я не поняла, почему с Бруно все так сложно? – спросила она на обратном пути. – Неужели у твоих родителей нет друзей, которые могли бы пожить у вас?

Миша поморщился и хмыкнул:

– Мама так не хочет. Папа говорит, что у нее такой таракан.

– Какой именно?

– Ну, чтобы чужие люди спали в ее постели, мылись в ее ванне, писали в ее унитаз и все такое. Бабушки и дед – свои, родные, а все остальные чужие.

Н-да… Бывает. Впрочем, понять можно. Интересно, о чем думала мама Миши, когда брала в семью щенка? Ей казалось, что отпуска не будет больше никогда, пока жив Бруно? Что их с мужем далеко не юные родители в любой момент окажутся здоровыми, полными сил и по первому свистку готовыми пожить две-три недели с собакой? Или она вообще ни о чем таком не думала, радуясь появлению в их жизни смешного большеглазого комочка? Одна из самых роковых ошибок – верить, что «так будет всегда»…

Это было накануне свадьбы Ромчика и Дуняши. На следующий день Настя Каменская искренне радовалась за молодых и поднимала бокал в честь их бракосочетания, а соседи собирали чемоданы и в последний раз перед отъездом гуляли с Бруно. Улетели они ночью, а в семь утра Настя заступила на вахту, предвкушая, как днем поедет в аэропорт встречать мужа из командировки. Так обидно, что он не смог вместе с ней поздравить Дзюбу и Дуню!

Первая вечерняя и вторая утренняя прогулки прошли легко, за разговорами с Лешей, который рассказывал о поездке, не забывая следить за псом. А вот сегодня вечером Настя гуляла одна, и сердце уходило в пятки, едва в поле зрения появлялся какой-нибудь собачник с питомцем: она судорожно пыталась вспомнить, не о нем ли предупреждали соседи, что нужно быть осторожнее. Бруно – породистый, дорогой, не дай бог что…

Вернувшись домой, Настя долго охала и причитала, посыпая голову пеплом и ругая себя за неосторожно данное обещание помочь соседям. Чистяков терпеливо выслушал поток жалоб и строго произнес:

– Аська, ты сама сто раз повторяла, что развитие возможно только при выходе из зоны комфорта. Вот и выходи, развивайся, коль уж судьба подкинула тебе шанс. И заканчивай ныть, не могу больше это слушать. В конце концов, нас двое, неужели мы с одной-единственной собакой не справимся? Кстати, мне тоже не вредно приобрести новый опыт, чтобы мозги не застаивались.

– Там еще нужно запомнить одного бультерьера и одного беспородного, рыжего такого, которые совсем невоспитанные и очень злобные, на всех бросаются, а хозяева у них какие-то беспечные или сильно пьющие, в общем, они за своими собаками плохо смотрят, и если я их увижу – необходимо сразу переходить на другую сторону или уходить подальше, – простонала Настя. – Блин, Леш, это целая должностная инструкция с кучей пунктов, которые нужно знать назубок и выполнять.

Она собралась добавить еще какую-то жалобу на свою горькую судьбинушку, но встретила насмешливый и неодобрительный взгляд мужа и покорно сказала:

– Все, я заткнулась.

Больше в этот вечер о предстоящих двух неделях «собачьей жизни» они не говорили. Заварили мятный чай, мирно и уютно устроились на диване, болтали о всяких пустяках.

А потом позвонил Дзюба.

– Анастасия Павловна, вам что-нибудь говорит имя Светланы Валентиновны Стекловой?

Конечно, говорит. Еще бы! Но как же давно это было… Словно вообще в другой жизни.

– Что в верхах слышно? Будут его менять?

– Думают. Там свои игры. Премьер новый, всех поменяли, а хрен их знает, что эти новички учудят. Могут такого наворотить, что народ на дыбы встанет и за вилы возьмется, так на этот случай силовики нужны свои, проверенные, прикормленные. Для баланса, так сказать. Но защитников у нынешнего министра пока больше, чем врагов.

– Ясное дело, позиция у него выгодная, так что защитников всегда будет больше. Помочь бы надо, как считаешь?

– Кому помочь-то? Ты ж всю дорогу одним глютеусом на трех стульях ухитряешься сидеть, все никак выбрать не можешь, где угнездиться. Неужто выбрал, наконец?

– Ты знаешь мой принцип: никогда и никому, всегда только себе. Тяжело, конечно, крутиться приходится. Зато выгодно. Есть у меня вариант, который может выстрелить.

– Да? И в кого именно?

– А в кого надо, в того и выстрелит. В этом вся хитрость и состоит. Надо будет – поддержим министра, а надо будет – свалим. И то, и другое – одним и тем же выстрелом.

– Ну, делай, если ты такой продвинутый, крути свою комбинацию. Мои советы тебе зачем?

– Нужна третья сторона. Чтобы, как говорится, «ни да, ни нет, а гораздо сложнее». Поможешь? В долгу не останусь, если выгорит.

– А если не выгорит?

– Тебя не коснется, обещаю.

– А кого коснется? Тебя?

– Вот не хватало еще! Там вообще концов не найдут, если что.

– Ладно, излагай.

– Нужен проверенный человек, которому начальник МУРа не сможет отказать впрямую.

– Из бизнеса или из политики? Или, может, силовик?

– Лучше всего из политики. Силовики – народ ненадежный, мы испокон веку друг с другом то воюем, то братаемся. Нас не поймешь.

– А бизнес чем тебе плох?

– Там бандоты много.

– Да брось! Бандиты в бизнес пришли тридцать лет назад, их там уже не осталось: кто сам помер, кого убили, кого посадили, остальные перекрасились в приличных.

– Людей-то, может, и нет, а ментальность осталась. Правила, образ мысли, способы решать вопросы. С человеком из бизнеса Большаков всегда найдет общий язык, он профи. А с человеком из политики – нет. Мне нужно, чтобы Большакову поставили задачу и он не смог бы торговаться, договариваться, смягчать условия, требовать уступок.

– Ишь как! Запросы у тебя, однако… Мало того, что политик, так еще и чистый, чтоб не ухватить, не укусить, не торговаться. Это будет недешево, знаешь ли.

– Понимаю. Готов соответствовать.

Сергей Кузьмич Зарубин счастливой семейной жизнью похвастаться не мог. Супруга, в девичестве легкая и очаровательная, с годами постепенно подпала под влияние матери, которой после развода с мужем и выхода на пенсию стало совершенно нечем заняться, кроме как соваться во все щели и плотно руководить дочерью и зятем. Периоды мирного затишья чередовались с периодами жесткого прессинга по всему полю, и тогда уж Сергей старался как можно больше времени проводить на службе, приходить домой, по его собственному выражению, «быстренько поспать», принять душ и переодеться.

Сейчас был именно такой период, плохой. Теща начиталась в интернете каких-то ужасов про страшную и очень заразную болезнь, которая пришла из Китая и косит в Европе людей тысячами.

– Ты же в полиции работаешь, что ты молчишь? – грозно вопрошала она зятя. – У вас наверняка уже все досконально знают, а ты нам ничего не говоришь. Какие меры будут принимать? Новые больницы будут строить? Лекарства будут бесплатно выдавать? Я читала, что в Швейцарии уже все повально болеют, а у моей приятельницы сын с семьей как раз туда собрался на отдых, так им что, путевки сдавать? У них и отель оплачен, и билеты куплены. А деньги будут возвращать?

– Перестаньте верить всякой ерунде, – попытался отмахнуться Сергей. – В интернете еще не то напишут.

Но не тут-то было. Теща – человек старой закалки, советской, привыкла, что если в газете написано, значит – правда. И какая разница, что газеты теперь не бумажные? Все равно же это информация официальная, если на всеобщее обозрение выставлена, как можно ей не верить? Если бы неправдой было, кто б разрешил ее обнародовать? Зарубин уже не в первый раз пытался объяснить упрямой женщине, что цензуру давно отменили, говорил про ресурсы и платформы, сайты и блоги, свободу слова и использование интернета в мошеннических целях, но теща ничего не хотела ни слышать, ни понимать. Если текст напечатан, значит, он соответствует действительности.

– Какая же это ерунда, если китайцы в бешеном темпе новые больницы строят, я своими глазами ролик видела. Зачем им строить, если нет угрозы страшной эпидемии?

Ну, положим, ролик этот Сергей тоже видел. Он, конечно, производил сильное впечатление, но видеофейков и всяких хитростей компьютерного монтажа никто пока не отменял. Зарубин видел, но не верил. А даже если и поверил бы, что с того? Вон со свиным гриппом сколько криков было, и с птичьим, и с лихорадкой Эбола, и с атипичной пневмонией, и что в итоге? Никакой катастрофы. И сейчас ничего такого не произойдет.

И вообще, не до глупостей ему. А теща усердно накачивает его жену, чтобы та выпытала у своего благоверного: что говорят наверху? Как все будет? Нужно ли запасаться мылом, консервами и бакалеей, не пора ли начинать закупать в аптеках всеразличные лекарства «от простуды и гриппа», как быть с путевками на европейские курорты.

– Он тебя в грош не ставит, если ничем с тобой не делится, – убеждала она дочь. – Хороший муж давно уже все разузнал бы, при его-то возможностях, и нам сказал. А он молчит, секреты разводит.

Зарубин сильно подозревал, что тещины якобы беспокойство и бесконечные расспросы связаны вовсе не с тем, что она на самом деле боится нового вируса, а с ее неистребимым желанием выяснить у зятя что-то такое, о чем можно, понизив голос, потрепаться с многочисленными подругами. Дескать, вы еще не знаете, а я уже знаю из самых достоверных источников «наверху». Такой способ взращивания и поддержания собственной самооценки. Высокий уровень информированности. Доступ к телу небожителей. Короче, все строго по Карнеги.

Одним словом, обстановка дома сейчас была не самой благоприятной, и когда около десяти вечера позвонил Большаков, сказал, что будет минут через сорок, и попросил дождаться его, Сергей даже обрадовался. С одной стороны, ничем хорошим тут и не пахло, но с другой – можно честно не идти домой хотя бы еще некоторое время.

Начальник МУРа выглядел усталым и злым. Пожимая руку генералу, Зарубин ощутил, какая эта рука холодная. «Только что с улицы, – подумал он. – Пешком шел, что ли? Не по чину вроде как. Решил прогуляться? Тоже странно, по форме положено быть в перчатках. Наверное, на балконе долго стоял. Значит, и вправду злой. Ну, стало быть, сейчас и я получу по самое не балуйся».

Константин Георгиевич перехватил взгляд Зарубина, непроизвольно брошенный в сторону застекленной двери на балкон, легонько усмехнулся.

– Голову остудить нужно было, – сказал он, кивнув. – Очень уж горячую воду в министерстве льют. Там уже знают о задержании Очеретина. Докладывай.

Сергей Кузьмич доложил, ничего не искажая. И, соответственно, получил все, что и ожидал. То, что Матвея Очеретина задержали и доставили на Петровку, в целом правильно и даже неплохо, а вот то, что не отпустили потом домой, – грубое нарушение закона. Какие основания отправлять его в камеру? Никаких, строго говоря. С чем идти в суд? Ни с чем. Повезло еще, что Очеретин не кинулся никому звонить и не заикается насчет адвоката. Но это пока.

– Дзюба и Вишняков поехали к Масленковым, надеюсь, вернутся не с пустыми руками, – оптимистично произнес Зарубин. – Привезут нам основания. Ну и вся ночь впереди, тоже не впустую пройдет, мы там подработаем.

Большаков помолчал, что-то обдумывая. Нажал кнопку селектора, вызвал адъютанта, попросил принести чаю на двоих. Значит, все непросто.

– Попали мы с тобой, Сергей Кузьмич, между молотом и наковальней, – сказал генерал. – Мне в министерстве ясно дали понять, что Очеретина нужно закрыть. Наличие оснований никого не волнует, им нужно, чтобы был тот, кого можно обвинить. И чем скорее, тем лучше. У министра положение шаткое, и серийный убийца, разгуливающий по Москве, ему сейчас как кость в горле.

– С чего вдруг? Убийства не резонансные, никто о них не пишет, никто тревогу не бьет. Или насчет записок все-таки просочилось в прессу?

– Да нет, насчет записок тишина, с прессой нам пока везет. Хотя в министерстве, конечно, о них знают, я обязан был доложить, иначе не сносить мне головы. Но ты представляешь, сколько наших министерских чиновников помогали своим друзьям, родственникам и знакомым «решать вопросы» с виновниками ДТП?

– Представляю, – усмехнулся Зарубин. – Хренова туча.

– В квадрате, – уточнил Большаков. – Отец Чекчурина поднял волну, информация стала расходиться, и теперь всей этой туче обрывают телефоны с вопросами: нужно ли им бояться? Не началась ли охота на тех, кто отмазался?

– Погодите, – Зарубин поморщился и потряс головой. – О какой охоте может идти речь? О записках официально нигде не сообщалось, откуда люди могли узнать? У нас всего два эпизода, Чекчурин и Майстренко. Ну, Чекчурин – да, отмазался, там все очевидно, но Майстренко-то срок получила, и немаленький, и даже реально посидела чуток.

– Именно что чуток. В нашем министерстве не все умные и дальновидные, а многие еще и болтливые не в меру. Зато те, кому они помогали, в большинстве своем люди не бедные и весьма влиятельные. Чекчурин своему приятелю позвонил, чтобы узнать, как идут поиски убийцы сына, а приятель возьми и расскажи ему про Майстренко, а дальше уже цепная реакция началась, как обычно. Ну что я тебе буду прописные истины втолковывать, сам все понимаешь. Эти люди хотят спать спокойно, не волноваться за безопасность свою и своих близких. Они хотят знать, что деньги заплачены – вопрос решен раз и навсегда, и можно не бояться, что «ответочка» прилетит спустя время. Короче, здесь нужен задержанный, а лучше – уже арестованный, совершивший два убийства исключительно по личным мотивам или в связи с наркотиками. Министр в принципе и против маньяка не возражает, но при условии, что мы его очень быстро поймаем, а так не бывает, сам знаешь. Ни один маньяк после первых двух эпизодов не ловится, тут чем длиннее серия, тем больше шансов на раскрытие. А многоэпизодная серия вредна для репутации министерства и грозит высокими рисками паники среди населения. Одним словом, на аудиенции я провел несколько приятных минут и очень много неприятных.

– Очеретин не прокатывает по таким критериям, – покачал головой Сергей. – Если только ребята у Масленковых что-нибудь нароют.

– Сергей Кузьмич, ты меня не слышишь, – удрученно вздохнул генерал. – Нароют твои ребята или нет – Очеретин должен посидеть у нас, сколько закон позволяет. В идеале – не только у нас, но и в СИЗО. Мне нужно время, чтобы придумать, как угомонить этих нервных коррупционеров. А следователю нужно хоть что-нибудь, чтобы просить у суда арест и не выглядеть при этом полным лохом.

– Понял, – кивнул Зарубин. – Это сделаем, могу обещать.

Ему очень не понравилось слово «здесь». «Здесь нужен задержанный…» А что, есть еще какое-то «там»? Выходит, Большаков еще не все сказал? Дальше будет хуже?

Предчувствие не обмануло. Дальше и вправду оказалось хуже. Причем намного.

Информация о записках и сходных обстоятельствах двух убийств навела кое-кого на сомнительные мысли и породила неправедные желания. Генерал Большаков уже сидел в машине, направляясь из Министерства внутренних дел к себе на Петровку, когда ему позвонили и предложили поужинать в одном очень закрытом месте. Предложение исходило от человека, отказать которому было никак нельзя, он стоял на иерархической лестнице куда выше начальника МУРа. За ужином прозвучала просьба, равносильная приказу: найти истинного убийцу и всю его группу, но в руки правосудия не передавать. Они очень пригодятся, их можно и нужно грамотно использовать. За убийства Чекчурина и Майстренко пусть отсидит кто-нибудь другой, а то и вовсе никто, мало ли висяков, одним больше – одним меньше. Логика проста и понятна: один и тот же способ убийства, одинаковые по смыслу записки, отсылка к некоему Учителю – стало быть, и ученики имеются не в единственном числе. Значит, группа, пусть и небольшая, но идейно сплоченная и физически отлично подготовленная. И эта группа нужна для единоличного пользования тому, кто пригласил на ужин и платит за него.

– А версию маньяка вы не пробовали предлагать? – спросил Зарубин.

– Пытался. Не прошло. Ты удивишься, но даже среди крупных чинов есть люди, которые читают научную литературу. Маньяка в нашей с тобой ситуации можно впарить только совсем уж безграмотному деятелю. Я, конечно, сделал все, что мог, напирал на то, что у нас, скорее всего, человек, убивающий по идейным соображениям, а это сродни психопатологии, то есть в конечном итоге у нас все-таки маньяк. Ничего не вышло. Настоящий маньяк, с которым нельзя иметь дело, – это тот, кто получает удовольствие от убийства. Вот он действительно сумасшедший, которого только лечить и остается, а все прочие, хоть идейные, хоть просто природно-злобные, могут и должны приносить пользу. Так мне было сказано. Цитирую дословно: «Если есть учитель, то есть и ученики, и пусть даже один из них сумасшедший, но остальные вменяемые. Вот они-то мне и нужны».

– Да елки же с палками! – в сердцах выдохнул Сергей.

Получалось, что как ни крути – а настоящее раскрытие никому не нужно. Всем нужно закрыть дело и отдать кого-нибудь под суд. Мотивы у всех разные, и цели тоже, а способ – только один.

Чай давно остыл. Зарубин сделал большой глоток и чуть не скривился от отвращения: противная, слегка тепловатая, зато чрезмерно сладкая жидкость. И зачем он бухнул в чашку столько сахару? Вот так всегда: если начнет не везти, то уж во всем подряд, даже в такой ерунде.

– Кто у тебя на идейной версии? Дзюба?

– Так точно, капитан Дзюба и лейтенант Вишняков из Восточного округа. Раз такой расклад, товарищ генерал, надо бы усилить звено…

– Кем?

– Лучше всего Сташисом, он за старшего, сейчас линию наркотиков отрабатывает и заодно всех оперов координирует, но…

– Сергей Кузьмич, если бы все было просто, я б ни секунды не возражал. Но нам с тобой придется идейную версию скрывать до последнего, понимаешь? Не могу я позволить, чтобы ты на нее кинул трех человек из шести, к тому же двое из них – самые толковые. Сразу всё станет очевидным. Ситуация у нас с тобой и без того сложная, а если пойдут разговоры – станет вообще неуправляемой. Сташис работу на два фронта потянет?

– Потянет, – уверенно ответил Зарубин. – Но людей бы добавить…

– Молчи, Сергей Кузьмич, – генерал поморщился, – самому больно. Нет у нас людей. Под две основные версии о наркотиках и личных мотивах – шесть оперов, это выше крыши, тем более наркоотдел подключается. Ты своими кадрами, конечно, сам распоряжаешься, тут твоя власть, пока новый начальник не назначен, но людям рты не заткнешь. Сразу разговоры пойдут. За Сташиса и Дзюбу я спокоен, от них не утечет, а остальные? Вишняков этот, например. Ты в нем уверен?

– Да нет, – со вздохом признался Сергей. – Его Сташис отобрал. Думаю, на Антона можно положиться, он людей хорошо чует. Сташис сам в Восточном округе когда-то работал, думаю, он там предварительно провентилировал вопрос. Второй парнишка мутноватый, хитрый, себе на уме, хотя работать рвется, это видно. Не думаю, что за опытом гонится, скорее, хочет произвести впечатление и на Петровку поскорее перебраться. Но мотивы в данном случае – дело десятое, для нас главное – результат.

– Ладно, а парни с Юго-Запада?

– Один вроде ничего, более или менее толковый, но озабоченный собственными делами. Я с ним сталкивался пару раз за последние годы, ничего откровенно плохого сказать не могу, не хуже прочих, но и хвалить особо не стал бы. Через два слова на третье упоминает, сколько у него дел в разработке и что эти дела никто с него не снимал.

– А второй?

– Совсем темная лошадка, откуда-то из области перевелся, в Юго-Западном только четыре месяца пашет. Города не знает, связей нет, агентурой не обзавелся. В общем, неглупый, но бесполезный.

– Беда-а… – протянул Большаков. – А из твоих есть надежные, кроме Дзюбы и Сташиса?

Зарубин покачал головой:

– Нет. Не те времена, товарищ генерал. Сейчас надежных наищешься, текучка сами знаете какая, берут кого попало, лишь бы кадровую дыру заткнуть. Да вам это лучше всех известно. Вот вспоминаю, как раньше было, при Гордееве, – и сердце в клочки рвется. Как будто на другой планете тогда жили.

– Ну, стало быть, и говорить не о чем, – подвел печальный итог Константин Георгиевич. – Работай с теми, кто есть сейчас. И еще раз напоминаю тебе, Сергей Кузьмич: ни одного лишнего слова. Ни одного! Просочится – спрошу в первую очередь с тебя.

– Здрасьте! А следователи? Их целых три штуки: два дежурных, которые выезжали на трупы, и Барибан. Два судебных медика, два техника-криминалиста. За них тоже прикажете отвечать?

– Их, Сергей Кузьмич, семеро из трех разных ведомств, а оперов шестеро, ты как раз седьмой, и все вы из одной песочницы, так что с тебя спросить чисто арифметически проще. Понял логику?

– Понял, что она начальственная, – пробурчал Зарубин. – Мастера вы крайних искать, а ведь сами только недавно сказали, что в министерстве полно людей со словесным недержанием. Кто-то из них проболтается, а мне отдуваться?

– А как ты хотел? – Генерал улыбнулся скупо и немного грустно. – Так служба устроена. И не нам с тобой правила менять. Иди, Сергей Кузьмич, домой пора. И тебе, и мне.

«Хоть бы уж скорее нового начальника отдела прислали, – думал Сергей, шагая по длинным коридорам. – Тогда я перестану быть и. о., вернусь на свою должность, а если что – с нового и спросят. За всех ответит, и за нас, семерых, и за других тоже. Ну что ж за жизнь такая несуразная!»

Подходя к своему кабинету, он столкнулся с двумя прикомандированными: Колюбаевым из Юго-Западного округа и Есаковым из Восточного. Колюбаев, тот самый, что недавно перевелся из области, нес в руках чашки, с которых на пол капала вода, Есаков тащил пакет с какой-то выпечкой. «Один в буфет бегал, второй в туалете чашки мыл, – машинально отметил Зарубин. – Значит, домой не собираются». Эти двое работали версию убийств по личным мотивам.

– Как успехи? – поинтересовался Сергей.

Насколько он помнил, оперативники должны были изучить информацию о последних часах жизни потерпевших Чекчурина и Майстренко, выяснить, с кем они общались, что говорили, не жаловались ли на преследование, после чего собрать записи с камер в тех местах, где убитые проводили время непосредственно перед гибелью, отсмотреть их внимательно и постараться найти одного и того же человека, который проследовал бы за будущими потерпевшими. По Чекчурину все это уже было сделано, теперь предстояло проделать то же самое по Татьяне Майстренко и сравнить результаты. Понятно ведь, что убийца должен был следить за своими жертвами, идти по пятам, чтобы поймать удобный момент для осуществления задуманного.

– Пока ничего, – ответил Есаков. – В глазах уже мутится. Вот решили перерывчик маленький сделать, похавать.

– Ну, тогда приятного аппетита и бог в помощь. До утра собрались сидеть?

Есаков картинно развел руками, отчего верхняя ватрушка из пакета едва не выпала на сомнительной чистоты ковролин, которым был устлан пол коридора.

– А что, есть варианты? Нас двое на все про все, ни от кого помощи нету.

– Положим, не на все, а только на одну линию, так что нечего ныть.

– Ну да, на одну линию двое, на другую – четверо плюс нарки, разве это справедливо? Или у вас на Петровке так принято, чтобы для своих нагрузка поменьше, а для чужих – полной поварешкой?

Вот же черт! Большой как в воду глядел. Уже внутри крохотного коллектива заметили, по сколько человек на какую версию брошено, и делают выводы. Пусть неправильные пока, но и до правильных скоро дело дойдет. Если Дзюбу и Вишнякова усилить другими операми, то информация разлетится, как шрапнель. Быстро и больно. Ребятам велено молчать про записки, а насчет неравномерности распределения нагрузки заткнуться указания не было. И дать такое указание невозможно: нечем мотивировать.

– Ты, старлей, поучи меня отделом руководить, я тебе только спасибо скажу, – сухо бросил Зарубин. – Своих начальников ты, судя по всему, уже научил, теперь и я на очереди.

А высокий темноволосый Колюбаев по-прежнему молчал. Только искорки в глазах вспыхивали. То ли смеха, то ли злобы.

– Извините, товарищ полковник, но хотелось бы понимать, почему Вишняков работает по наркотикам, а не с нами, – упорно продолжал Есаков. – По какому принципу вы нас разбросали? Мы с Витей с одной земли, знаем друг друга, работали вместе не один раз, нам удобнее было бы в паре.

Искры в глазах молчаливого Колюбаева засверкали ярче. Конечно, до Антона Сташиса Сергею далеко, но даже с минимальными талантами, зато с огромным опытом работы в полиции можно «прочитать» всю мизансцену. Есаков свое неудовольствие уже тысячу раз озвучил Колюбаеву, поддержки не встретил и решил прояснить ситуацию непосредственно у полковника Зарубина. Колюбаев этот порыв не поддерживает, поэтому в речах старшего лейтенанта не прозвучало ни единого слова о том, что парней с Юго-Запада тоже разделили, не дали им работать в связке. Колюбаев, что очевидно, сердится. Но молчит. А неплохой он парень, если вдуматься. Выдержанный, владеет собой. И явно имеет опыт руководящей работы, разбирается в маленьких хитростях расстановки кадров, если эти кадры являются малоизученными «темными лошадками». Надо будет посмотреть, как он себя проявит на деле Учителя, и подумать, не взять ли его в отдел. Хотя… В любой момент может появиться вновь назначенный начальник, и все кадровые потуги Сереги Зарубина отправятся псу под хвост. Новые метлы всегда начинают с того, что перетаскивают своих протеже: трудно управлять коллективом, в котором все чужие.

– Ты меня тоже извини, старлей, – миролюбиво произнес Зарубин, – но мне тоже хотелось бы понимать, с какого бодуна ты решил, что я буду отчитываться перед тобой о своих решениях. Ты ничего не попутал? Или тебе покоя не дает мысль, что твоему другану Вишнякову перепал кусок послаще? Да я понимаю, копаться в личной жизни убиенных скучно, а работать с нарками – клево, и профиту куда больше, правда же? Ты с ними поладишь, покажешь себя с самой лучшей стороны, они про тебя шепнут, где надо, а там не за горами и перевод к ним, и работа по соответствующей категории преступлений, уровень же совсем другой! Там такое бабло можно поднять! Может, ты просто завидуешь Вишнякову, а?

Лицо Есакова, еще несколько секунд назад такое простодушное, исказилось яростью.

– Никак нет, товарищ полковник, – отчеканил он. – Лейтенанту Вишнякову не завидую. Если позволил себе лишнее в общении с вами, то исключительно потому, что не ожидал такого открытого местничества здесь у вас, на Петровке. Теперь понятно, что у Виктора Вишнякова есть мощная поддержка, поэтому его и отобрали на дело Учителя, хотя у нас в Восточном есть классные опытные сыскари, от которых пользы было бы намного больше. Но вы выбрали именно Вишнякова. Скажете, я не прав?

Ты смотри, какие выносливые пошли молодые опера! Дело к ночи, глаза до дыр протерли, отсматривая видеозаписи, впереди прорва работы до самого утра, а у этого старлея хватает энтузиазма собачиться и права качать. Зарубин понимал, что надо бы рассердиться и резко поставить зарвавшегося пацанчика на место, тот уже давно границы перешел и ведет себя непозволительно, но… Во-первых, Сергей ужасно устал. А во-вторых, ему вдруг стало смешно.

Не в том дело, что старший лейтенант Есаков сам хотел бы познакомиться поближе с теми, кто раскрывает преступления, связанные с наркотиками. Нет, ребятушки, не в том. В своей последней фразе Есаков выдал себя с головой, и вся продуманная им комбинация насчет якобы несправедливости распределения нагрузки сразу полетела к чертям. «Но вы выбрали именно Вишнякова»… Вот что интересует его в первую очередь. Собственно, вряд ли это интересно ему самому, скорее всего, парень выполняет указание своего начальства, которое как раз и волнуется: не оказался ли у них в штате засланный казачок, имеющий поддержку в главке и сливающий туда информацию. Рассуждения о несправедливости распределения были самой обыкновенной разводкой для лохов. Тут главное – правильно начать, а потом плавно вырулить таким образом, чтобы Зарубин проговорился и назвал имя или должность того, по чьему указанию Витю Вишнякова откомандировали в МУР. Ну что ж, задумано, может, и грамотно, но выполнено из рук вон коряво. Эх, мальчик, мальчик, с кем ты надумал тягаться?

Зарубин сделал строгое лицо и подпустил в голос металла:

– Ты, старлей, забыл, что отобрали не только Вишнякова, но и тебя тоже. Хотя, как ты сам сказал, у вас есть сыщики поумнее и поопытнее. И у меня к тебе встречный вопрос: кто за тебя попросил? Кто за тобой стоит? Кто тебя тянет наверх с твоими-то скромными заслугами и никакими данными? Что, не нравится вопрос? Тогда не спрашивай того же самого про других. Удачи в работе, парни!

Он отпер свой кабинет и демонстративно громко хлопнул дверью, закрывая ее за собой. Но краем глаза успел заметить легкую мимолетную улыбку, промелькнувшую по лицу Колюбаева, так и не проронившего ни слова. Определенно, об этом парне имеет смысл подумать. Как его зовут-то? Кажется, Дмитрий. С кадрами прямо беда бедовая…

Вот же балбес этот Женька Есаков! Говорил ему, говорил, втолковывал, объяснял – пользы по нулям. Все-таки сунулся к Зарубину со своими вопросами. Ладно уж, самому Колюбаеву мозг вынес разговорами о Вишнякове, но пытаться вести их с вышестоящими – это совсем берегов не чуять.

Они вошли в кабинет, где на одном столе стояли рядышком два включенных ноутбука. Устроились вокруг свободного стола, сделали чай покрепче, бросили в каждую чашку по два пакетика, взяли по ватрушке. Оба молчали, Есаков – сердито, Колюбаев – насмешливо. Он решил не начинать первым, ждал, когда напарник сам заговорит. И дождался.

– Ну скажи, Димон, я не прав, что ли?

– Я тебе уже сто раз отвечал, – пожал плечами Дмитрий Колюбаев. – Не надо лезть к начальству. Вообще никогда. Ни с чем. И тем более с вопросами о том, почему оно принимает такие решения.

Есаков злобно прищурился:

– То есть быть покорными овцами и послушно хавать все дерьмо, которое они нам скармливают? На все соглашаться и ни о чем не спрашивать?

– Именно. Целее будешь.

– Тупой козел этот Зарубин, – пробормотал Женя и принялся яростно пережевывать изрядный кусок ватрушки.

– Был бы он тупым, не усидел бы столько лет на должности, – невозмутимо заметил Дмитрий. – Опять же, был бы тупым – обязательно ответил бы на твой вопрос. А он не ответил. Значит, не тупой, раскусил тебя, как вишенку, и косточку выплюнул. Кончай уже этот балаган, Жень, ну в самом деле! Никто не расколется, никто тебе здесь не скажет, кто Вишнякова поддерживает. А если и скажут, так только с одной целью: подставить этого человека, спровоцировать свару между кабинетами. Начальники потом свои вопросы порешают и миром разойдутся, а крайним сделают тебя, поскольку информация от тебя пришла. Не лезь, свою выгоду ты все равно не получишь, а нахлобучить тебя могут отменно.

– Моя выгода в том, чтобы выполнить задание начальника, – упрямо возразил Есаков. – Ему надо знать, чей человек наш Витек.

– Ну и дурак, – беззлобно ответил Колюбаев. – Допивай давай, трудиться пора. И когда уже эту программу по распознаванию лиц нам поставят! Обещают, обещают, а толку – чуть.

Работать приходилось вручную. Сидели рядом, один делал стоп-кадр и проговаривал словесный портрет того, кто, по его мнению, мог бы оказаться нужной фигурой, второй запускал видео и выискивал подходящих людей на записях. Если находил – сличали лицо со стоп-кадром. Потом менялись. Метод не самый эффективный, но все остальные, более технологичные, они уже опробовали и пока никого не нашли. Есаков предложил этим и ограничиться, доложив начальству об отсутствии результата. Колюбаев не поддался. Искали-то в первую очередь того самого Матвея Очеретина, которого сегодня так удачно задержал Витя Вишняков, и если бы Матвей хотя бы на секунду мелькнул в кадре на видеозаписях с тех мест, где в последний день своей жизни побывали убитые Чекчурин и Майстренко, можно было бы с легкой душой констатировать быстрое раскрытие. И тогда вышло бы, что лейтенант Вишняков сыграл в этом раскрытии решающую роль, чуть ли не самую главную. Жене Есакову такого поворота страсть как не хотелось, поэтому он был бы рад и счастлив отчитаться о том, что Очеретина на видеозаписях не оказалось, стало быть, никакого раскрытия Витьку не видать. Все эти соображения были для Дмитрия Колюбаева столь же очевидными, сколь и смешными. Асом в работе по убийствам он себя не считал, да, в общем-то, им и не был, но в аппаратных играх разбирался неплохо.

– Димон, а ты записку видел? – спросил вдруг Есаков.

– Видел, – кивнул Колюбаев. – Я же на труп Чекчурина выезжал. А что?

– Да ничего, интересно просто. Я не видел. На Майстренко Витек выезжал, он дежурил в те сутки.

– Ну, стало быть, потому его и взяли. Вообще не понимаю, чего твое руководство так озаботилось, у нас же закон: кто первый встал – того и тапки. Витька твоего отобрали, потому что он в дежурной группе был, на месте работал, неотложные мероприятия проводил. То есть в ситуации хотя бы минимально ориентируется. И меня точно так же. Я и на труп выезжал, и по Чекчурину мы с Хомичем четыре недели отпахали, только нас с места не сдергивали, потому что серии тогда еще не было. Или ты думаешь, что нас тоже мохнатая лапа сверху тянет?

– Мой шеф им таких профи предлагал, – не отступал Женя. – А они Витька выбрали. Почему?

– Да пошел ты! – взорвался Дмитрий. – Почему, почему… Задолбал уже! Вот тебя – почему выбрали? Ты что, классный профи? Сыщик со стажем? Да ты никто, правильно Зарубин сказал. Ты в полиции без году неделя. Ты что, всерьез полагаешь, что люди с Петровки могут приехать на «землю» и кого-то там куда-то отобрать? Ты вообще соображаешь или бредишь?

– Но ведь отобрали же!

Колюбаев сделал несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться. Ну чего он гонит на парнишку? Молодой, неопытный, ему что начальник в уши вдул – тому и верит.

– Теперь послушай меня, – сказал он, – объясняю в первый и в последний раз, и больше чтобы я никаких разговоров о Вишнякове не слышал, не то прибью. Надоело. Отбирал вас подполковник Сташис, он сам когда-то начинал в Восточном округе, для него там дом родной. Конечно, с тех пор много времени прошло, он на Петровке уже лет десять трубит, но связи остались. Его бывший шеф по Восточному теперь в министерском главке обретается, а твой нынешний начальник – его прямой ставленник.

– Чей ставленник? – не понял Есаков. – Сташиса?

Колюбаев досадливо поморщился:

– Да не Сташиса, а его бывшего начальника УВД, который теперь в главке. Вот поэтому Сташису и разрешили выбрать людей по своему усмотрению. Один начальник сверху позвонил другому начальнику, который пониже, и велел посодействовать. Ну, или не велел, а попросил, не суть важно.

Глаза у Евгения загорелись, он даже жевать перестал.

– А ты откуда знаешь?

– Я и не знаю, я два и два складывать умею. Вот ты, к примеру, что сделал первым делом, когда тебе объявили о прикомандировании на Петровку?

Есаков молчал, и Дмитрий совершенно однозначно прочел ответ на его лице. Конечно, он побежал к руководству за инструкциями. О прикомандировании сообщил ему начальник ОРЧ, а указание выяснить, кто поддерживает лейтенанта Вишнякова, поступило от зама по криминальной полиции, стало быть, к нему и побежал. К покровителю своему.

Ответа он дожидаться не стал, все и без того ясно.

– Вот именно, Женечка. А я знаешь что сделал в первую очередь? Не за указаниями поскакал, как ты, а выяснил служебную биографию Зарубина и Сташиса, то есть тех, кто мной в ближайшее время будет командовать, чтобы понять расстановку сил. Ну и поспрашивал кое-кого, кто может дать полезную информацию. Понял теперь, чем ты отличаешься от меня? Запомни, салага: ни один нормальный начальник никому не позволит распоряжаться вверенным ему личным составом. Ни один. Для того чтобы позволить кому-то принимать кадровые решения через его голову, нужны особые обстоятельства. Например, указание сверху или дружеская просьба. Человек из министерства позвонил в Восточный и попросил разрешить Сташису отобрать, кого он захочет. Но не за просто же так, правда? Взамен твой зам по криминальной потребовал, чтобы второго человека взяли, кого он скажет. Сташис отобрал Витю Вишнякова, а в нагрузку ему сунули тебя. Получился взаимовыгодный обмен, никто не в обиде. Твой шеф прослышал, что здесь в «убойном» вот-вот появится новое руководство, начнутся кадровые перестановки, и самое время тебе показаться, произвести впечатление, прогнуться, обзавестись знакомствами на нужном уровне. Усек расклад?

– Да я… – начал было Есаков, но Колюбаев оборвал его:

– Вот не надо. Если я молчу и ничего не говорю о том, что ты внебрачный сын зама по криминальной, это не означает, что я об этом не знаю. Ты хочешь спросить, почему Сташис выбрал именно Витю, а не кого-то более опытного?

– Ты сам сказал: потому что он на труп выезжал, – пробурчал Евгений.

Дмитрий вздохнул. Парень безнадежен. Совсем безнадежен. Ничего, все впереди, поднаберется опыта, оботрется, заматереет со временем.

– Если бы ему кровь из носу нужен был тот, кто выезжал, он бы звонки не организовывал, пойми же наконец, тупая ты башка! Вишнякова так и так отдали бы, никуда не делись. Сташис не вчера родился, он прекрасно знает, как выполняются просьбы и как за них расплачиваются. Тут и без звонков результат заранее известен: если запрашивают двоих, то один – из дежурной группы, а второй – протеже начальства. Это самое простое решение, которое принимают руководители сплошь и рядом. Но в некоторых случаях комбинации бывают более сложными, и как раз в такую вы с Витьком и попали. Всё, хорош лясы точить, для тебя все эти заморочки пока что темный лес, не забивай себе голову, все равно не разберешься.

– Нет, погоди. Если Витьку все равно откомандировали бы, потому что он дежурил, то зачем Сташис его отбирал? Почему не попросил кого-то другого, кто ему действительно нужен? О какой комбинации речь?

Тьфу, балбес! Колюбаев демонстративно вытер губы и пальцы салфеткой, заботливо положенной в пакет с ватрушками, поставил пустую чашку на подоконник.

– Давай-ка к станку, старлей. И подумай вот о чем: не всегда ценность работника определяется весом того, кто его поддерживает. Иногда бывает и по-другому. Редко, конечно, но бывает.

Есакова ответ не устроил, это было очевидно, но капитану Колюбаеву было наплевать. Он любил напустить туману, наговорить непонятных слов, запутать собеседника и уйти в тину, чтобы тихонечко смотреть, как тот будет выплывать и выпутываться. Многим такая манера не нравилась, Дмитрий это знал. Ну и что? Зато метод себя оправдывает и приносит плоды. Пусть не всегда, но иногда – это все равно лучше, чем вообще никогда.

Тихий вечер в кругу семьи ожидаемо накрылся медным тазом. Степка сидел в наушниках перед компьютером, погруженный в какую-то онлайновую игру, Василиса поставила на стол горячий ужин и с четким «Пост сдал – пост принял!» радостно усвистала к своему Толику, едва Антон успел снять куртку и ботинки.

Жаркое было вкусным, пришлось даже второй раз накладывать. Под добавку отлично пролетела – ясным соколом – рюмка коньяку: захотелось не то чтобы расслабиться, какое уж тут расслабление с одной рюмочки-то, а просто ощутить внутри тепло, которое раньше приходило само собой, едва Антон переступал порог своей квартиры. Ведь были, были в его жизни такие годы, когда боль от потери жены и нерожденного ребенка утихла, а дети были еще маленькими, радовались приходу отца, без конца что-то рассказывали, жаждали его внимания, обнимали за шею, повисали на руках. А теперь… Нет, он не имеет права жаловаться на то, что Степа и Вася его не любят, это неправда, любят, конечно. Но любить человека и испытывать в нем потребность, как оказалось, совсем не одно и то же.

Ладно, нечего сопли жевать, как сложилось – так сложилось, он и сам в четырнадцать лет мечтал, чтобы старшие от него отстали, не дергали, не заставляли, ни о чем не спрашивали, не читали нотаций и дали жить своей мальчишеско-юношеской жизнью, в которой они все равно ничего не понимали.

Итак, что мы имеем на текущий момент? Два убийства, две жертвы – Чекчурин и Майстренко, две записки, в которых упоминается некий Учитель, две побочные фигуры – Екатерина Гурнова и Александр Масленков. Ну и два ДТП в анамнезе. По первому убийству информации собрано много, по второму пока еще кот наплакал.

Способ убийства: перелом в районе второго-третьего шейных позвонков, по первому трупу подтвержден, по второму – ждем результатов судебно-медицинской экспертизы.

Время убийства: поздний вечер или ночь, темно, малолюдно.

Место убийства: выбрано тщательно. По эпизоду Чекчурина проверили записи со всех камер наружного наблюдения и убедились, что ни на одну камеру место обнаружения трупа не попало. По Майстренко записи уже запросили, но еще не отсмотрели до конца, так что окончательный вывод делать рано.

Подход к месту убийства: здесь есть некоторые отличия, но незначительные. Чекчурин передвигался на автомобиле, ехал из ночного клуба туда, где обычно разживался «колесами», есть видео с камер на выходе из клуба, на клубной парковке, а также на улице, где он оставил машину, прошел несколько метров до арки и свернул в нее. А вот из арки во двор Чекчурин уже не попал, так и остался лежать в темном неосвещенном проходе. Кем бы ни был убийца, он скрывался с места преступления дворами, крышами или прятался в одной из квартир нескольких домов, подъезды которых выходили в два смежных двора. Оперативники из Юго-Западного округа клянутся и божатся, что смотрели несколько раз: Чекчурин покинул машину и свернул в арку в 1 час 26 минут, человек, обнаруживший тело и вызвавший полицию, проходил там в 2 часа 03 минуты, на камерах хорошо видно, как он выскакивает из темного прохода на освещенную улицу и звонит по телефону. Между этими моментами из арки никто не выходил. Но действительно ли это так? Нужно еще раз проверить.

По эпизоду с Майстренко картина немного другая. Дело в том, что хоть и освободили Татьяну условно-досрочно, но права управлять транспортными средствами лишили на три года. Разумеется, это не означало, что, пока срок не вышел, она ездила на метро или на маршрутках. Ее сожитель, тот самый, который по уши завязан в торговле наркотиками, спокойно рассказал, что купил своей ненаглядной машинку, на которой та прекрасно каталась без прав, стараясь ничего не нарушать и не попадаться. Старания были так себе, и женщину несколько раз останавливали сотрудники ГИБДД, но верный друг тут же появлялся и разруливал вопрос, иными словами – откупался. Как-то вот везло ей, ни разу на честного полицейского не нарвалась. Когда срок истек – права восстановили. Однако соседи по дому Татьяну не любили, считали зарвавшейся хамкой, поскольку она парковала автомобиль там, где ей удобно, наезжала на любовно обихоженный, засаженный цветами газон, перекрывала возможность маневра другим машинам, и только и делали, что искали, к чему бы придраться. Кто-то прознал, что она в пьяном виде насмерть сбила человека, была лишена водительских прав, и началась форменная травля. Сначала проткнули шины, спустя пару месяцев разбили боковое стекло, потом регулярно краской писали на капоте всякие гадости или подкладывали кучи дерьма, как собачьего, так и человеческого. Татьяне это надоело, и она стала оставлять автомобиль далеко от дома, в гараже. И пусть приходилось идти пешком минут десять, зато машинка была в безопасности и чистоте. Вот на этом-то десятиминутном отрезке времени ее и встретил убийца. И снова: место ни с одной камеры не просматривается, да их, собственно говоря, там и нет вовсе. А если бы и были – освещения на данном участке практически никакого. Говорят: столица, Москва, ах и ох, а как присмотришься – такие дыры в ней находятся, что ни одной провинции не снилось. Камеры понавешали кругом, а больше половины из них или не работают, или не пишут: не увидел сразу – считай, не увидел никогда.

Гараж был техникой видеонаблюдения оснащен неплохо, на записи видно, как машина Майстренко въезжает с улицы в 23.41, женщина выходит оттуда в 23.47. Но дальше начиналась неконтролируемая территория. Последние пару минут до дома тоже просматриваются, но там Татьяна уже не появилась. Тело обнаружили утром, около половины восьмого.

Какой отсюда вывод? Убийца хорошо знал ситуацию с камерами, то есть имел доступ к соответствующей информации. По долгу службы? Тогда нужно искать зацепки в фирмах, обеспечивающих город средствами видеонаблюдения. А если не по службе, а за деньги? Тогда трясем охранников и тех, кто часами сидит перед мониторами. А уж как они сидят и как смотрят – всем отлично известно. И в том, и в другом случае работы – море.

Но благодаря упорству и настойчивости молоденького лейтенанта Вишнякова появилась надежда, что путь поисков можно сократить, а сферу – сузить. Олег Васильевич Масленков, отец человека, которого сбила Татьяна Майстренко. Почему Масленков-старший назвал Гурнову по фамилии? Откуда знает ее? Может быть, обычное совпадение, каких тысячи на каждом шагу. Ну, подумаешь, две семьи, в которых кто-то пострадал от ДТП, оказались знакомы между собой, большое дело! Но если это не совпадение, а что-то иное? Если визит Матвея Очеретина в действительности связан не со сбором материала для научного исследования, которое, в сущности, и проводить-то больше некому, а с выполнением заказа?

Выходит, Масленков или его жена – заказчик, а Очеретин – исполнитель? Щас, остается только шнурки погладить. Одного взгляда на Матвея достаточно, чтобы понять: в этом длинноногом худом тельце силы и выученности – ноль целых, ноль десятых. Кроме того, Антон успел заметить, что Очеретин левша. А судмедэксперт, проводивший вскрытие Чекчурина, вполне однозначно утверждал, что смертоносное движение, повлекшее смещение позвонков, произведено слева направо, то есть правшой. С другой стороны, по Майстренко заключения еще нет, да и сил на то, чтобы справиться с хрупкой неспортивной дамочкой, много не требуется. Тогда можно говорить о том, что либо исполнители разные и Татьяну убил именно Матвей, а Чекчурина – кто-то другой, либо Матвей – организатор, подыскивавший исполнителей. Или одного исполнителя.

Час от часу не легче…

Теперь записки. Что по ним? Слово «Учитель» в обоих случаях написано с заглавной буквы. Текст выполнен на компьютере и распечатан на лазерном принтере. Дактилоскопия по первой записке нулевая, ничего пригодного для идентификации, по второй еще не готова. Кого исполнитель или исполнители назвали Учителем? Если Олега Масленкова, стало быть, это его ученики, но тогда при чем тут айтишник Матвей? Олег Васильевич преподает философию в вузе, в котором Очеретин никогда не учился. Зачем он нужен Масленкову для организации убийств, когда все потенциальные исполнители и так под рукой? Бред получается.

Нужно начинать рассуждения с другой точки.

И вообще, не стоит торопиться с выводами, имеет смысл подождать, когда Ромка и Витя Вишняков отзвонятся или отпишутся после повторного визита к Масленковым. Мозги к вечеру уже мало на что годятся. Если попытаться сейчас продолжать ими пользоваться, можно такого напридумывать, что потом вовек не разгребешь.

Махнуть, что ли, еще рюмашечку? Согреться внутри, дождаться сообщения от Романа и завалиться спать, чтобы завтра со свежими силами…

На кухне появился Степка, вид одновременно отстраненный и настороженный. Молча открыл холодильник, достал пакет томатного сока, вынул из шкафа упаковку сырных чипсов. Время к одиннадцати, а сын, похоже, ложиться не собирается.

– Тебе спать не пора? – мирно поинтересовался Антон. – Завтра в школу, не выспишься, будешь квелый.

– Норм, – коротко бросил Степка.

Антон демонстративно посмотрел на часы:

– Пятнадцать минут. Мы с тобой договаривались.

– Я же сказал: все норм.

В голосе сына зазвучало раздражение и даже намек на злость. Антон усилием воли подавил закипающую готовность взорваться и устроить выговор, дескать, что за тон, да как он смеет, и все в таком духе. Парнишка не «смеет». Он не властен над собой. Гормональная перестройка – страшная штука, бьет по мозгам не хуже водки или наркоты, только после водки можно протрезветь наутро, действие наркотика тоже закончится довольно быстро, а гормоны бушуют постоянно, двадцать четыре часа в режиме нон-стоп, и человек чаще всего этого не замечает и не осознает. Мысли в голову лезут не пойми какие, настроение скачет, поведение – из рук вон. Разве подросток виноват? У зрелых людей в районе пятидесяти-шестидесяти лет тоже идет такая перестройка, и они зачастую тоже становятся невыносимыми для окружающих, но у них жизненного опыта побольше, чем у ребенка, и удается более или менее справляться с собой. Хотя и не всем. Чего же он требует от Степки?

– Ну, сынок, смотри сам, ты уже взрослый, – вздохнул Антон. – В школе все хорошо? Проблем нет?

Мальчик только головой отрицательно мотнул, вербальным ответом не удостоил и скрылся в своей комнате. Звякнул телефон, пришло сообщение от Василисы: «Я в порядке». Коротко и почти со вкусом. Антон с улыбкой смотрел на светящийся экран смартфона: Васька с раннего детства приучена к тому, что раз в час прислать эсэмэску не трудно, зато папа не волнуется и спокойно работает. За все годы она только два или три раза забывала вовремя «маякнуть», да и то во вполне простительных ситуациях. Ответственную девочку он вырастил, может гордиться своими педагогическими успехами.

В начале двенадцатого Антон услышал, как сын прошлепал в ванную, полилась вода из крана. Антон на цыпочках прокрался в комнату сына, взглянул на компьютер: выключен. Значит, Степка умывается и собирается в постель. И пусть сейчас не ровно одиннадцать, а на десять минут больше, все равно можно считать, что договоренности соблюдаются. Самостоятельно, а не под давлением. «Хорошо, что я удержался и не стал наезжать на него», – подумал Антон, так же бесшумно возвращаясь на кухню. Взял со стола смартфон, выключил звук, чтобы звонок Дзюбы не разбудил Степу. Вымыл посуду, протер стол, задумчиво посмотрел на бутылку коньяку, достал только что убранную в посудный шкафчик рюмку, налил, выпил. Снова вымыл, вытер насухо льняным полотенцем, поставил на полку. «Не спиться бы», – пронеслась в голове мысль. Да нет, не пронеслась, а вяло проползла. Ведь именно так все и начинается: рюмочка для настроения, рюмочка для расслабления, стакан для здоровья, если сильно промерз, бутылочка по случаю праздничка – и понеслась жизнь по кочкам. Как говорится, было бы спиртное, а повод мы всегда найдем.

К дому Масленковых лейтенант Вишняков и капитан Дзюба подъехали без четверти одиннадцать. Поздно. Но нужно пытаться.

– Звони, уговаривай, извиняйся, делай что хочешь, но добейся, чтобы согласились, – велел Роман.

– А чего просто в дверь не позвонить? По закону у нас есть еще пятнадцать минут, обязаны открыть и впустить.

– Это кто тебя такому научил? Без ордера на обыск или санкции на арест никто нас впускать не обязан. Всем плевать, само собой, и ночью могут вломиться без всяких нужных бумаг, и на рассвете, а если не впускают добровольно – режут дверь и задерживают за сопротивление, это верно и на каждом шагу происходит. Как мера запугивания – работает отлично, но нам-то не запугать нужно, а информацию получить. Разницу сечешь? Злой собеседник – ненадежный источник.

Виктор вытащил телефон, набрал номер. Дзюба уверен был, что молодой лейтенантик начнет мяться и жалобно блеять либо, наоборот, дерзить и грубить, демонстрируя власть, и немало подивился, когда услышал ровный, даже, пожалуй, равнодушный, какой-то механический голос напарника, без малейших эмоций талдычивший одно и то же. «Не сработает», – уныло подумал капитан. Но, как ни странно, сработало. И даже быстрее, чем Роман ожидал.

– Ну ты мастер! – Он одобрительно хлопнул Виктора по плечу. – Я ж слышал, сколько негатива они на тебя вылили в первый момент, динамики в телефонах теперь сам знаешь какие, а тебе хоть бы хны, знай свое гнешь.

– Меня всю жизнь ругали и обзывали, – спокойно откликнулся Вишняков. – Натренировался не реагировать, привык.

– Тогда пошли. Будем надеяться, что через десять минут они нас не выпрут. К тебе просьба: посматривай за мной, я взрывной, могу завестись не по-детски, а тебя ничем не прошибешь, так ты уж меня в бок ткни, если почуешь неладное. Договорились?

– Как скажешь, – пожал плечами Вишняков.

Роман лукавил, конечно. Он действительно был темпераментным, но владел собой хорошо, научился за годы службы. Однако чутье подсказывало ему, что оперативника из Восточного округа нужно как-то поддержать, придать ему уверенности и ощущения собственной значимости. Что-то такое было в этом пареньке, что-то неуловимое, чему Ромка не смог бы дать определения, но это «что-то» вызывало уважение. Не зря же Тоха Сташис глаз на него положил.

Второй разговор с супругами Масленковыми оказался более плодотворным. От упоминания фамилии Екатерины Гурновой, которую сбил Леонид Чекчурин, Олегу Васильевичу отвертеться не удалось, и пришлось все рассказать.

Почти три года назад к Масленковым обратились двое очень приятных молодых людей, Борис и Илья, один из них был, кажется, аспирантом, другой – каким-то научным сотрудником. Они сказали, что под руководством ученого-криминолога Светланы Валентиновны Стекловой собирают материал для исследования, чтобы провести оценку морального и экономического ущерба от преступлений. Частью такого исследования должно стать монографическое описание конкретных случаев, изучение того, как сложились в дальнейшем жизни близких как потерпевших, так и преступников. У молодых ученых был очень толковый опросник, в соответствии с которым они и собирали информацию. Встречались несколько раз, потому что вопросов изначально было довольно много, а в ходе разговора все время появлялись новые. Борис и Илья объяснили, что исследование только-только начинается и пул вопросов пока еще далек от совершенства. Олег Васильевич в методологии научных исследований был отнюдь не новичком, поэтому подход к сбору данных оценил по достоинству, да и цель работы вызвала у него понимание и одобрение. Спустя какое-то время Илья даже принес Масленковым сборник научных трудов со статьей, где была описана их история, а также история девушки по имени Екатерина Г. и ее семьи. Статья Олегу Васильевичу понравилась, она была толковой и аргументированной. Про Екатерину Г. он тоже порасспрашивал, его интересовали не вошедшие в статью подробности, вот тогда Илья и назвал ее фамилию полностью – Гурнова. В подобных публикациях считается неэтичным называть настоящие имена, пользуются либо псевдонимами, либо одной только первой буквой фамилии. Масленковы фигурировали в тексте как «М-в» и «М-ва», их погибший сын именовался «потерпевший М.» или «Александр М.».

– Да, конечно, экземпляр сборника нам подарили, – сказал Масленков-старший, – но я вам его не отдам, это же память о нашем сыне.

– А вы отберете и больше не вернете, – сердито добавила его супруга. – Знаем мы, как у вас там дела делаются: или теряете, или присваиваете.

– Мы не будем ничего изымать, – успокоил их Дзюба, – мы только на телефон перефотографируем обложку, выходные данные и текст статьи.

– Тогда ладно, – смилостивилась Галина Сергеевна.

Совсем недавно, буквально недели полторы назад, Илья снова пришел к ним, на этот раз не с Борисом, а с юношей по имени Матвей, и сказал, что исследование продолжается, несмотря на то что главный идеолог и вдохновитель, профессор Стеклова, скончалась. Но ее ученики дело не бросают, Борис уже представил диссертацию в ученый совет и активно готовится к защите, и Илье теперь будет помогать этот самый Матвей, которому предстоит собрать данные о том, как супруги Масленковы прожили три последних года, а заодно и уточнить кое-что из более отдаленного прошлого, поскольку опросник в ходе работы существенно модифицировали и усовершенствовали и появились новые вопросы, которые ранее не задавались. В первый раз Матвей беседовал с Олегом Васильевичем и Галиной Сергеевной под надзором Ильи, но во второй раз пришел уже один и вполне справился. А третий его визит закончился столкновением с лейтенантом Вишняковым.

На вопрос, почему же Галина Сергеевна так старалась уберечь Очеретина от встречи с оперативником и уговаривала его уйти поскорее «для его же блага», вразумительного ответа получено не было. Впрочем, нет. Ответ, конечно же, был. Только Дзюбу он не устроил.

– Я знаю, как у вас там работают, – презрительно скривилась Галина Сергеевна. – Вам лишь бы схватить и посадить, чтобы галочку в отчетность поставить, а тюрьмы невинными людьми забиты под завязку, и ни в каком суде потом правды не найдешь. Рука руку моет. Матвей ни в чем не виноват, но вам же не докажешь.

Может, она и в самом деле так думала. Но, возможно, это было лишь отговоркой. Итак, Матвей Очеретин, Борис и Илья (оба пока без фамилий), а также некая профессор Стеклова. Ученики и их Учитель?

Покинув квартиру Масленковых, Роман позвонил Антону Сташису.

– Может, мне приехать? – предложил Дзюба. – Посидим, обсудим, план на завтра составим.

– Не надо, поезжай домой, тебя Дуняша ждет. Заявку на телефон Очеретина я сегодня отдал, утром все получим, найдем этих Илью и Бориса. А может, Очеретин за ночь сам одумается и все расскажет.

– К следаку кто поедет? – спросил Роман. – Он же велел завтра утром доложиться по наркотикам.

– Вот ты и поедешь, а я задержанным займусь. Вишнякову передай, что он молодец.

Капитан сунул телефон в карман и повернулся к Виктору, который переминался с ноги на ногу возле своей машины, ожидая указаний.

– На сегодня закончили, по домам, – скомандовал Дзюба. – Подполковник Сташис велел сказать, что ты молодец.

– Значит, Очеретин… Я его правильно задержал? – обрадовался лейтенант.

– Правильно или нет – не знаю, это мы только завтра начнем выяснять, а молодец ты потому, что упоминание о Гурновой выцепил.

– Так я же не сразу, – закручинился Виктор. – Если б я сразу сообразил…

Роман рассмеялся:

– Вить, если бы мы все сразу соображали, то на планете уже ни одного злодея не осталось бы. А вот такого упорства и настойчивости, как у тебя, наищешься. Так что ты и в самом деле молодец. Честно. Завтра прямо с утречка Сташис получит биллинг телефона Очеретина, твоя задача – найти Бориса и Илью. Короче, назначаешься старшим по чугунным изделиям.

– Не понял…

– По чугунной заднице. Молись, чтобы Очеретин сам раскололся, потому что если он упрется, то тебе придется сидеть и тупо анализировать весь список его абонентов и сопоставлять его со списком из телефона.

Вишняков растерянно молчал. Глаза у него стали какими-то щенячьими.

– Чего ты так смотришь? Что-то непонятно?

– Я такого не делал раньше…

Ну, ясен пень, парень работает всего полгода, ничего серьезного через его руки пока не проходило. Ни один здравомыслящий начальник не откомандирует такого зеленого неопытного мальца в группу для работы по сложному делу, тем более по убийствам, у которых высок шанс оказаться резонансными. Тоха его высмотрел… И как угадал в этом парнишке нераскрытый потенциал?

Дзюба вздохнул:

– Ну, смотри. В биллинге, допустим, указан звонок абоненту по имени «Борис Иванович Иванов». Сличаешь с телефоном Очеретина: там этот номер подписан «Борис Иванович Иванов» или даже просто «Борис Иванович». А вот в биллинге есть Борис Михайлович Петров, который у Очеретина в контактах значится как… Ну, предположим, «Колчан». Ты какие-нибудь выводы из этого сделаешь?

Вишняков призадумался, затем неуверенно кивнул:

– Вроде понял.

– Да не бзди заранее, – добродушно усмехнулся Роман. – Может, и не придется, если Очеретину за ночь в изоляторе небо с овчинку покажется. Ну а если и не покажется – все равно не бзди, с таким упорством и настойчивостью, как у тебя, все получится.

Выражение лица у Виктора было совершенно растерянным, и Дзюба подумал, что, пожалуй, переборщил с воспитательным запугиванием.

– Смотри, – Роман включил телефон и вывел на экран фотографию. – Первая страница статьи. Перечень авторов.

– И чего? – не понял Вишняков.

– Ничего. Пять фамилий. Стеклова и еще четверо. Инициалы видишь у этих четверых? Лазаренко А. С. – не годится, а вот Гиндин И. К. – уже на что-то похоже, еще один с именем на букву И, Выходцев И. А., и четвертый, Димура Б. В. Чем тебе не Илья с Борисом? Готов на ящик пива спорить, что либо Гиндин, либо Выходцев – тот самый Илья, который приходил к Масленковым. Завтра ими и займемся. Выспись как следует, чтобы голова была ясной, и прямо с утречка начинай. Фотки со статьей я тебе сейчас перешлю, изучи внимательно, может, что-то полезное для наших нынешних дел увидишь. Я потом подъеду – обсудим.

– Потом? Это когда?

– Я с утра к следаку, а там уж как получится, сам знаешь, каково планировать при нашей-то работе, – вздохнул Роман.

Виталий Аркадьевич Фадеев не любил холода, в его кабинете всегда было очень тепло, а в доме – жарко. К концу сеанса Инга обычно становилась отвратительно взмокшей, по спине и груди под медицинской робой скатывались капли пота. Она мечтала только об одном: встать под душ. Но Фадееву сегодня пришла охота пообщаться, что бывало не часто. Вполне понятно при его-то занятости.

– Ну как, милая фрау, жизнь протекает? Работой довольны?

– Да, спасибо, – чуть удивленно ответила Инга.

Виталий Аркадьевич вообще-то не производил впечатления человека, которого интересует, доволен ли его персонал работой. Он платил щедро и без задержек и справедливо полагал, что этого более чем достаточно. Разговаривал коротко, в основном раздавал указания или устраивал разносы.

– А Темка как? Не обижает?

– Спасибо, у нас все хорошо.

Из того, что медсестра живет с личным помощником босса, никто секрета не делал. Оба молодые, свободные, чего тут темнить?

– Ну ладно тогда, – усмехнулся Фадеев. – Если что – имей в виду, в гостевом доме для тебя место всегда есть, живи сколько хочешь, пока работаешь на меня. Бесплатно, на твоих доходах не скажется.

Да уж, денег на собственные удобства Виталий Фадеев не жалел, это точно. Слова Артема, сказанные в первый день знакомства, оказались сущей правдой, и о своем решении уйти из клиники на вольные хлеба Инга Гесс пока еще ни разу не пожалела. В первое время немного напрягала манера Фадеева называть ее «фрау», а не по имени, но она быстро привыкла. За такую-то зарплату…

– Я сегодня еще нужна? – спросила Инга.

– Мне ты всегда нужна, милая фрау.

Виталий Аркадьевич посмотрел на нее вполне недвусмысленно, но Инга не испугалась и даже не растерялась. Такое происходило далеко не впервые и превратилось в некую игру: босс давал понять, что хотел бы, а Инга делала вид, что относится к нему со всем уважением, но честь для девушки дороже. Смысл игры состоял в том, что подача всегда была одинаковой, но отбивать ее следовало каждый раз по-разному. В прошлый раз Инга «отбивала» ролью скромницы, влюбленной в жениха. В позапрошлый – ролью кокетки, готовой «подумать» над предложением. Сегодня можно поиграть в английскую прислугу.

Она улыбнулась:

– Мои знания и навыки в области терапии боли всегда к вашим услугам, милорд.

Фадеев расхохотался.

– Вот за что я тебя ценю, так это за то, что с тобой не скучно. Всегда что-нибудь новенькое выдумаешь. Загляни к моей курице, она с утра головой мается, и можешь уматывать по своим делам.

Курицей Виталий Аркадьевич именовал дражайшую супругу Снежану, по счету не то третью, не то четвертую, юную особу, насиликоненную сверху донизу, но отнюдь не глупую. Глупых людей босс не выносил на дух ни на месте работников своей фирмы, ни в постели, ни за столом.

Инга приняла душ, переоделась в свежую робу и постучалась в комнату Снежаны. Та лежала на кровати поверх покрывала, одетая в длинное домашнее платье, бледная и несчастная.

– Хорошо, что ты пришла, – простонала она. – Я думала, с ума сойду от этой боли. Сделай что-нибудь, пожалуйста.

Инга со вздохом взяла ее за руку, послушала пульс. Бедная девчонка, зачем она себя так истязает бесконечными процедурами по улучшению внешности! У нее патологическая реакция на обезболивающие препараты, и каждый раз начинаются тошнота и многодневная головная боль, от которой в буквальном смысле некуда деваться. Хоть к стоматологу не ходи! Или терпи без укола. Последнее, что учудила Снежана, – удаление родинки, которая, как ей казалось, портила ее безупречную кожу на спине. Тут без местной анестезии никак не обойтись, и вот результат. Инга пыталась ее отговорить, но для юной жены богатого мужа слова медсестры звучали куда менее весомо, нежели страх возможной конкуренции с соперницей. А соперницы у Снежаны есть, и все об этом знают, Фадеев не из тех, кто умеет держать брюки застегнутыми. Снежана должна быть идеальной для мужа.

– Все-таки удалила? – негромко и с упреком проговорила Инга.

– Ага, вчера. Не смотри на меня так, сама все знаю. Думаешь, я совсем дура, да?

– Ты не дура, ты очень умная. Ты китайский язык выучила, а это не каждый сумеет.

– Да фигня, ты же на немецком свободно говоришь.

– Сравнила! Со мной отец с самого рождения по-немецки говорил, они в семье языковую традицию берегли, так что никаких чудес.

– Никаких чудес? А чего ж твоя сестрица язык не освоила? Блин, если б у меня отец был кореец или японец, я б сейчас горя не знала. Угораздило же меня родиться в такой семье: мама украинка, папа белорус. Приходится теперь самой все с азов… – привычно пожаловалась Снежана.

У нее был план, в который Снежана посвятила не только Ингу, но и Фадеева: изучить китайский, корейский и японский языки и построить бизнес, связанный с этими тремя странами. Амбиции у девушки зашкаливали, но следует признать, что данные для подобного размаха у нее были. Каждый раз, слушая нытье Снежаны о том, что ее «угораздило родиться в такой семье», Инга невольно улыбалась. Понятно, что девушка имела в виду национальность и родные языки родителей, но родители-то эти были на диво успешны в бизнесе, ворочали огромными деньжищами и обеспечили своей единственной доченьке детство, какое еще и не каждой принцессе выпадало. К сожалению, шальные доходы, полученные в безумные девяностые, обернулись убийством отца и отжатием бизнеса, а потом и психушкой для матери, начавшей со злоупотребления транквилизаторами и быстро скатившейся к наркотической зависимости. Снежана, с рождения привыкшая к комфорту и роскоши, но оставшаяся в девятнадцать лет у разбитого корыта, поняла, что рассчитывать теперь может только на себя, и разработала план, толчком к которому стал корейский клип, неожиданно для всех собравший миллионы просмотров по всему миру. Ей нужно было несколько лет спокойного безбедного существования, в течение которых она могла бы целыми днями учиться, с утра до вечера, нигде не работая и не думая о хлебе насущном, и Снежана выбрала путь молодой жены. Дети Фадееву больше не нужны, у него от предыдущих браков наследники имеются, а несколько раз в неделю посверкать улыбкой, ногами и бюстом, сопровождая мужа на мероприятия и встречи, ничего ей не стоит. Только нужно очень постараться, чтобы Виталий Аркадьевич не расстался с ней прежде времени, пока она не выполнила свой учебный план. А для этого следовало неустанно совершенствовать красоту и доводить ее до высоких стандартов, определенных требовательным супругом.

Инге отчего-то было жалко, что такие мозги, как у Снежаны, не находят себе другого применения. И жалко, что в погоне за идеальной внешностью девчонке приходится терпеть такие мучения с последствиями применения обезболивающих препаратов.

– Давай начинать, – попросила Снежана, – у меня в пять часов онлайн, а я ничего не соображаю.

Занималась она по скайпу только с носителями языка, а не с московскими преподавателями. То есть московские-то были, конечно, носителями, рожденными в соответствующей стране, но девушка отчего-то считала их «бывшими», а потому не особо полноценными. Однажды Инга застала Снежану во время такого урока и страшно удивилась: на экране компьютера картинка двигалась и подрагивала, показывая какое-то уличное кафе, а из динамиков неслась неразбериха чужеземной речи.

– Мой преподаватель специально приносит айпад в людные места и заставляет меня слушать и вычленять хотя бы отдельные слова, а теперь уже и целые фразы, – пояснила Снежана. – Я должна научиться слышать и понимать бытовую разговорную речь, а не только дикторов с радио и телевидения. С дикторами я уже легко справляюсь и фильмы смотрю без субтитров, но все равно там актеры с поставленной дикцией, а теперь началась обычная жизнь. Если я это не освою, у меня ничего не выйдет с бизнесом, я не смогу с людьми нормально общаться. Лучше всего, конечно, пожить годик-другой в языковой среде, но я же не могу Фадеева здесь одного оставить, сама понимаешь. Свято место и все такое…

Одним словом, если делать – то уж делать как следует. В этом Снежана была похожа на саму Ингу. И какие бы глупости девушка ни вытворяла со своим телом и здоровьем, Инга Гесс не могла не уважать ее за целеустремленность и восхищалась ее способностями.

Она привела Снежану в состояние, пригодное для занятий, и уехала к своим домашним пациентам. Права Инга получила давно, но о покупке машины и не мечтала, надеялась, что тот, с кем она в то время жила, позволит водить свой автомобиль. Он ведь обещал, особенно в первое время, и вроде бы радовался, когда Инга начала посещать курсы вождения. К тому моменту, когда он впервые ударил ее, права уже были получены, ну а толку? Зато теперь Артем с готовностью предоставил ей свой старый «Ниссан», стоявший в гараже без дела: сам он ездил на недавно купленном новеньком «Лексусе».

Инга провела почти полтора часа у мальчика, больного ДЦП, и поехала в направлении дома. Не того, где жила сейчас с Артемом, а своего, где мама и сестра с семейством. На сегодня оставалось отработать с Юрием, потом заскочить отдать деньги, и, если повезет, можно успеть на кладбище. Посидеть хотя бы минут десять-пятнадцать, повспоминать Игоря, поговорить с ним. Вытащить из рюкзака заветную тетрадку, с которой она старалась не расставаться, перечитать несколько страниц. Глядя на почерк, словно бы услышать голос. Прикоснуться пальцами к исписанным листам, не отрывая глаз от фотографии, – будто за руку взять.

У Юрия пришлось задержаться: кроме обычных проблем с ногой у пациента появились блуждающие боли в шейном и поясничном отделах, и Инга провозилась дольше, чем планировала. На кладбище она до закрытия не успевала. Вышла на улицу, посмотрела в сторону своего дома и поняла, что ужасно не хочет туда идти, видеть кислую физиономию Машкиного муженька-захребетника, слушать восторженные причитания о малыше, которому исполнилось уже четыре месяца. При всей огромной, почти иррациональной любви к сестре к племяннику Инга была почему-то совершенно равнодушна.

Она решила немного отсрочить пусть и короткий, но все равно тягостный визит к родным и посидеть в кафе, расположенном в соседнем доме, выпить какого-нибудь вкусного чаю и съесть пару пирожных или пирожков. Кафе здесь существовало уже много лет, и Инга частенько отсиживалась в нем, если дома становилось невмоготу. Несмотря на бесконечные экономические заморочки, сотрясавшие то и дело страну, заведение выживало и не закрывалось, притом что за последние годы в микрорайоне постоянно менялось все что можно: одни вывески приходили на смену другим – только успевай замечать, что вместо фитнес-клуба теперь салон красоты, а вместо «Магнолии» – «Магнит» или «Дикси». Однажды Инга поделилась своим удивлением с Выходцевым, и тот, усмехнувшись, сказал: «Значит, хозяин дружит с кем надо». Наверное, так и было, потому что хозяин у кафе не менялся, в отличие от персонала и меню. Он всегда был на посту, бдительно следил за порядком в зале, иногда сам вставал за барную стойку, одним словом, был эдаким нетипичным пережитком старых времен, классическим олицетворением того самого малого бизнеса, который так успешно губили и уничтожали по всей стране.

Сегодня хозяин, немолодой ослепительно красивый кавказец, тоже был за барной стойкой, наливал кофе, доставал из витрины-холодильника нарезанные куски тортов. Увидев Ингу, приветливо улыбнулся.

– Давно вас не было! Рад, что вы появились опять!

Ей стало приятно, что ее помнят. Может, и не рады на самом деле, просто из вежливости сказано, но уж то, что помнят, – это точно. На душе потеплело, и даже перспектива посещения семьи стала казаться не такой мрачной. Инга поболтала с хозяином пару минут, выбрала два разных десерта и чай каркаде, уселась за столик, открыла рюкзак, вытащила тетрадь. Когда официантка принесла заказ, зазвонил телефон. Артем.

– Как дела?

– Все в порядке. Зашла в кафе дух перевести, сейчас выпью чаю, потом забегу быстренько деньги отдать и поеду домой.

– Так ты в кафе?

– Ну да.

– Тогда поешь нормально, я задерживаюсь, ужинать не будем, меня здесь покормят.

Инга улыбнулась. В этом поступке весь Артем. Предупредить. Согласовать. Не переводить продукты понапрасну, не тратить силы на готовку, если не собираешься садиться за стол. И ведь он не скупой, совсем наоборот, он щедрый и широкий, и денег у него достаточно. Но – во всем должен быть порядок, а разумная экономия – залог достатка.

– Спасибо, что сказал. Целую!

– Ага, пока!

Она даже и не подумала спросить, где это «здесь» Артема покормят. Какая разница? Скорее всего, у Фадеева. Но даже если и в другом месте – Ингу это совершенно не волновало. Она отнюдь не была уверена в чувствах Артема, но одно знала точно: ему с ней удобно. Комфортно. А мужчина никогда не променяет психологический комфорт на неземную страсть. Изменять будет направо и налево, но на разрыв отношений не пойдет. Так что пусть ужинает где ему заблагорассудится.

Отломив ложечкой кусочек шоколадного торта, Инга раскрыла тетрадь.

«Я много раз слышал о том, что дружные семьи часто распадаются после совместно пережитого горя. И никогда не понимал, как это может быть. Не верил, думал, что это просто сказки. Не видел механизмов, которые включаются.

После смерти сына я их увидел. Есть люди, которые хотят тихо горевать. Есть те, кто стремится активно действовать, чтобы восстановить то ли справедливость, то ли душевное равновесие, то ли еще что-то… А есть те, кто хочет идти дальше и быть счастливым. Именно к этому третьему типу относилась моя жена. Она сумела принять тот факт, что наш сын родился с неизлечимым заболеванием, хотя бог весть каких гигантских душевных усилий это потребовало от нее. Но она справилась, приняла и постановила для себя делать все, что необходимо, чтобы помочь Ванечке прожить столько, сколько природой отмерено, делать самоотверженно и добросовестно, изначально зная, что уход ребенка неизбежен, что это будет страшным ударом, но после этого жизнь будет продолжаться. Для нее эта жизнь станет уже другой, но для всех остальных она будет прежней, и это обстоятельство, с которым придется считаться и принятие которого также потребует немалых моральных сил.

А я таким не был. Я шел по улице или ехал в машине, видел родителей с маленькими детьми и с ненавистью думал: «Почему не они? Почему мы? Почему Ваня, а не любой из этих малышей?» Я ненавидел их всех. И ненавидел весь мир. Природу, которая придумала страшную неизлечимую болезнь и послала ее именно нашему сыну. Всю медицину вообще – за то, что не создала средств лечения, и конкретных врачей из клиники – за то, что дали ложную надежду. Всех на свете детей – за то, что они живы, и всех родителей – за то, что они счастливы. Я ухитрился ненавидеть даже тех, кого звали Иваном. Был у меня коллега с таким именем, довольно редким для людей моего поколения, натерпелся он от моих выходок – стыдно вспомнить. Не зря говорят, что от любви до ненависти всего один шаг. Видимо, эти чувства имеют много общего: оба слепы и безрассудны, оба лишают человека логики и здравого смысла, оба могут толкнуть на немыслимые, чудовищные поступки.

Моей жене в то время было чуть за тридцать, она хотела детей, хотела снова забеременеть и родить. А мне эта мысль казалась кощунственной. Не может быть и не будет второго Ванечки. Кроме того, некоторые из докторов говорили о том, что лейкодистрофия как-то связана с наследственностью, и я боялся, что и второй наш ребенок может оказаться больным. Я не был готов проходить через этот ад еще раз.

И я отпустил ее, свою любимую жену. Впрочем, в тот момент она уже не была любимой. Я и ее начал ненавидеть. За то, что она горюет не так, как я. За то, что начала заниматься собой (она сильно подурнела за последние годы, пока сидела с Ваней, от былой ухоженности не осталось и следа). За то, что хочет «другого Ванечку» (почему-то именно так я воспринимал ее желание иметь еще детей). За то, что плачет тайком, а не громко рыдает у меня на груди. За то, что умеет принимать жизнь во всех ее проявлениях. Но все это я понял только сейчас, когда сам начал умирать. Тогда у меня еще не хватало ума, я, одержимый горем и ненавистью, был далек от способности анализировать чужие чувства и мысли. Если бы нужно было кого-нибудь убить, чтобы вернуть Ваню, я бы убил не задумываясь. Ни минуты не колебался бы.

Мы развелись. Угрюмо, но спокойно, без склок и скандалов. Жена вернулась к прежней профессии, быстро нагнав упущенное, она вообще очень способная. Вышла замуж. Как выяснилось – довольно удачно: новый муж оказался состоятельным и, как ни странно, приличным. Ребенок у них родился меньше чем через год, как и положено в добропорядочных семьях. Помнишь, в «Тысяче и одной ночи» все время говорилось: «Через девять месяцев и десять дней родился…» Вот так и у них.

А я продолжал служить в полиции, только стал еще более равнодушным к чужой боли и чужим несчастьям и еще более оголтело заколачивал бабки, которые не копил, а тратил на выпивку, баб и разные другие «мужские» радости. Ненависть во мне не умерла, но я устал от нее. Она выжигала мое нутро. И я хотел вытеснить ее, отодвинуть, отвлечься.

Прошел год. Другой. Третий. Я оформлял очередной отпуск, и кадровик напомнил, что без квиточка о прохождении ежегодной диспансеризации рапорт мне не подпишут. Не знаю, как в других подразделениях и службах, а у нас с этим было строго, и раз в год каждый обязан был пройти обследование в нашей ведомственной поликлинике. Ничего нового или неожиданного. Терапевт, хирург, кровь-моча, флюорография, ЭКГ, офтальмолог, дерматолог… Ну, ты сама все это знаешь. К терапевту ходим дважды: в самом начале и потом в конце, после прохождения всех специалистов и получения всех анализов и результатов. Я ничего плохого не ждал, чувствовал себя, как обычно. И вдруг оказалось, что на флюорографии… Метастазы в легких.

Откуда?! Как?! Почему?! Ведь я ничем таким не болел, к врачам не обращался. Самое серьезное, что было в моей жизни по части здоровья, – почечная колика, лежал в нашем госпитале ГУВД, но это ведь давно, еще Ванечка был жив…

Терапевт оказался въедливым, внимательно прочитал предыдущие записи в карте.

– Вот тут написано, что в прошлом году во время диспансеризации вы жаловались на недавнее повышение температуры и кровь в моче, – сказал он.

Ну да, было такое. Я все изложил тогда терапевту, не этому, а другому, и про почечную колику ему говорил, и он посоветовал пить отвар брусничного листа и выписал какие-то таблетки, которые я попринимал пару недель и бросил. Год назад врача ничего не насторожило, и он с легкой душой записал мне в карту «мочекаменная болезнь». Так ведь это у каждого второго.

В отпуск я не уехал. Меня крутили и вертели, рассматривали под разными углами, искали первичный очаг, откуда пошли метастазы. И нашли рак почки. Мне предстояла операция, а затем или химия, или иммунотерапия, сказали, что потом решат.

– Ситуация серьезная, – заявил мне уролог-онколог. – Если бы вы попали к нам хотя бы полгода назад, а лучше – год назад, все было бы значительно легче, рак почки хорошо поддается лечению, если еще не дал метастазов.

Год назад… Значит, в тот момент, когда прошлогодний терапевт посоветовал мне пить отвар брусничного листа, я уже был болен. Рак уже жил во мне, давал температуру и кровь в моче. Я вспоминал этого врача, его рассеянность, отсутствующий взгляд, его невнимательность. Его болезненную бледность, испарину над верхней губой. Тогда я еще подумал, что доктор с глубокого похмелья и чувствует себя отвратительно. Ему не было до меня никакого дела, я был для него чем-то вроде назойливой мухи, которая противно жужжит над головой и мешает жить. Он слушал меня вполуха и думал о чем-то своем. Если бы он обратил хоть чуточку больше внимания на мои жалобы, если бы назначил дополнительное исследование, если бы заподозрил!

Я помнил его фамилию: Долгих».

Инга с сожалением закрыла тетрадь. Сидела бы так часами и читала, читала… Но нужно ехать домой, а перед этим еще деньги отнести. Артем очень следит за временем, и байка о том, что она ужинала в кафе целых три часа, вызовет недоумение. Во лжи не заподозрит, но вполне может мягко выговорить за непродуктивное времяпрепровождение. «Во всем должен быть порядок». Нет, он вовсе не стремится тотально контролировать Ингу и не настаивает на том, чтобы она сидела как привязанная дома, если не занята работой. Совсем наоборот, ее новый избранник хочет, чтобы у нее все было хорошо, заботится о ней. Например, услышав в очередной раз малосимпатичные подробности о поездке Инги к племяннику Фадеева и о том, что полученные в боях травмы отнюдь не сказываются на способности сально шутить и недвусмысленно приставать, встревожился:

– Безбашенные идиоты… Надо бы тебе начать посещать какие-нибудь курсы для женщин, а то мало ли что.

– Курсы? – улыбнулась тогда Инга. – Кройки и шитья, что ли? Или кулинарии?

– Самообороны, глупышка! От этих кретинов обдолбанных всего можно ожидать, ты должна уметь защитить себя. Завтра же узнаю, где есть хороший тренер, занимающийся с женщинами, будешь ходить.

В другой раз, когда Инга посетовала сама на себя за то, что не учла гололедицу и с трудом справилась с управлением автомобилем, настоял на том, чтобы она взяла хотя бы несколько уроков экстремального вождения у опытного инструктора.

Артем не лез в ее жизнь, не давил и не руководил, он всего лишь хотел, чтобы все было «как надо», «по правилам». Он не пытался познакомиться ни с ее семьей, ни с ее подругами, не сомневался, если она говорила, что «заскочила к девчонкам с прошлой работы поболтать» или что «в Москву приехал замечательный специалист, нужно посетить несколько мастер-классов». Если в самом начале их отношений Артем проявлял почти параноидальную подозрительность и тем или иным способом старался перепроверить чуть ли не каждое слово Инги, то со временем это стремление полностью сошло на нет. Инга не обижалась, понимала, что недоверчивость Артема не на пустом месте выросла, да он и сам несколько раз обмолвился, дескать, здорово обжегся когда-то. Подробностей не рассказывал, а Инга и не расспрашивала, знала: откровенность одного подразумевает и откровенность другого, а ей вовсе не хотелось распространяться о своих душевных ранах и в особенности о любви к Игорю Выходцеву. Она не обманывала Артема, и его недоверчивость ее забавляла, но не злила.

Вообще Артем был человеком деликатным и считал невозможным шарить у нее по карманам или рыться в личных вещах, вплоть до того, что в ответ на просьбу принести лежащий в рюкзаке ежедневник он протягивал ей рюкзак со словами: «Держи, достань сама». Ингу подобная церемонность сперва немного удивляла, но она быстро привыкла.

Период подозрительности и проверок давно миновал, и теперь Артем почти никогда не задавал даже самых обычных, принятых у большинства людей вопросов вроде «Кто звонил?», «Где была?» или «Почему так долго?». Одним словом, всячески демонстрировал полное доверие. А может быть, ему и в самом деле не было интересно, чем она занимается, когда его нет рядом. Главное, чтобы дома царил порядок, а остальное его не касается. И при этом Артем, как ни странно, ревнив, то и дело заводит разговоры о ее прошлых отношениях, а поездки на кладбище вызывают у него бесконечные вопросы при нахмуренных бровях, так что Инга с недавнего времени начала скрывать свои визиты на могилу Выходцева. Зато против того, что она дает деньги матери и сестре, Артем не только не возражал, а, напротив, всячески одобрял, и эту часть жизни Инге скрывать, слава богу, не приходилось.

– Ты такая добрая, так трогательно заботишься о своей семье, – говорил он.

А Инга спрашивала сама себя: «Я действительно такая добрая? Или мне просто нравится быть такой? Нравится чувствовать себя спасительницей, ангелом-хранителем, как внушила мама?» Ответа она не находила.

– Давайте я одна пойду, а вы собирайтесь, – предложила Настя соседям. – Нужно же мне попробовать самостоятельно погулять с Бруно, пока вы еще не уехали.

Соседей предложение нескрываемо обрадовало. Вечером у них самолет, а куча дел еще не переделана. У Насти в запасе были и другие аргументы, если первый не сработает, но они, к счастью, не понадобились.

После вчерашнего звонка Ромчика Дзюбы объявился Сережа Зарубин с вопросом: где бы ему пересечься с Каменской, чтобы покалякать о профессоре Стекловой?

– Что, прямо горит? – усомнилась Настя.

– Ты даже не представляешь, до какой степени, – хмыкнул Зарубин.

– Ну что ж, ты теперь большой босс, присылай, кого не жалко.

– Мне, Пална, никого не жалко, ты же знаешь мою людоедскую жестокость. А вот себя, любимого, жалко очень. Задницу мою несчастную начальство в клочья рвет, а душу бессмертную теща и жена распиливают на мелкие пазлы. Так что я весь твой хоть сейчас, хоть рано утром, но чтобы к завтрашнему сходняку у меня уже что-нибудь было.

– В семь утра тебе нормально?

Она готова была услышать в трубке либо исполненный ужаса писк, либо тяжкий недовольный вздох, но Сергей, против всех ожиданий, радостно согласился.

– Супер! В семь ноль-ноль я у твоего подъезда! А сама-то встанешь? Ты ж теперь вольная пташка, спи – хоть обоспись.

Настя рассмеялась:

– Встану. У меня теперь халтурка по утрам.

Она немного опасалась, что хозяева лабрадора Бруно не согласятся сразу отпустить ее одну, без контроля, и приготовилась к убедительному сопротивлению, потому что не собиралась вести в присутствии посторонних людей даже самое поверхностное обсуждение обстоятельств уголовного дела, но все получилось легко и бескровно. Бруно ей безропотно отдали, снабдив вдобавок мешочком с хрустящими палочками для поощрения и пристегивающейся к рулетке специальной сумочкой с пакетами для соблюдения чистоты улиц и газонов.

Зарубин медленно прохаживался вдоль дома. Ссутулившийся, съежившийся, он показался Насте внезапно постаревшим и ужасно несчастным. «На себя посмотри, – мелькнула сердитая мысль. – Тоже мне, молодуха нашлась». Сергей, погруженный в собственные мысли, не сразу заметил ее. Носогубные складки стали глубже, резче, уголки губ, всегда готовых растянуться в дурашливой ухмылке, опущены, и весь он какой-то потухший, убитый. Но уже через пару секунд, стоило ему увидеть Настю, Зарубин превратился в прежнего Сережку, веселого, остроумного, неунывающего оптимиста.

– Ох, ни фига ж себе халтурка у тебя нынче! – уважительно присвистнул он, оглядывая мощного Бруно. – И почем платят за такую радость?

– Нипочем, бесплатно, по-соседски. Люди на две недели в отпуск едут, отчего не помочь?

Они медленно пошли по «собачьему» маршруту, и Настя начала рассказывать все, что помнила о Светлане Валентиновне Стекловой. О том, как жестко та руководила кафедрой, как никому ничего не прощала, ни на что не закрывала глаза. О том, как резко и нелицеприятно зачастую высказывалась о научных работах и совсем молодых ученых, и маститых специалистов, нимало не заботясь о деликатности и тактичности. О том, как много людей ее ненавидело и еще больше – боялось.

И о том, как любили Светлану Валентиновну те, кто предлагал что-то новое или необычное и не находил понимания и поддержки нигде, кроме кафедры Стекловой.

– Если она замечала у кого-то нестандартный подход, нетрадиционный взгляд на какую-то проблему, то немедленно брала человека под крыло, опекала, защищала, помогала, причем совершенно независимо от того, разделяла она его позицию или нет. Я сама слышала, как она говорила: «Неважно, правильно это или нет, важно, что так еще никто не делал, не думал, с такой стороны не рассматривал, такую гипотезу не выдвигал, такое исследование не предлагал. А если мы под таким углом не смотрели на данную проблему, то не можем заранее быть уверены, что это неправильно. Пусть человек трудится, а правильно это или нет – увидим, когда работа будет выполнена. Если исследование не провести, то мы ничего нового и не узнаем. И что же это будет за наука, если в ней не появляются новые знания?» Косности боялась как огня, а от слов «так принято», «так было всегда» или «такова традиция» ее буквально судороги скручивали. Если в двух словах, то девизом Стекловой было «Не стоять на месте даже под угрозой смерти». В общем, никакого застоя в идеях и подходах она не переносила. Только вперед! На кандидатских экзаменах никогда не ставила «отлично» тем, кто все знал и правильно отвечал по учебникам и монографиям, всегда настаивала на снижении до оценки «хорошо», потому что считала, что вызубрить уже написанное – это уровень хорошего студента, но не будущего ученого, кандидата наук. Зато если соискатель отвечал только на один вопрос из трех, но в этом единственном вопросе демонстрировал оригинальность и самостоятельность мышления, Светлана спорила с членами экзаменационной комиссии до хрипоты, чтобы ему поставили минимально проходной балл. Передаю дословно: «Если вы не пустите этого человека в науку, наука вам жестоко отомстит!» Тоже своими ушами слышала.

Зарубин слушал ее внимательно, сосредоточенно, даже обычных своих шутливых комментариев не отпускал.

– Лидерские качества у нее были? – спросил он.

– Безусловно.

– А харизма?

– Харизма – вещь неопределенная, ее не пощупаешь, – задумчиво ответила Настя. – Но насколько я понимаю, харизма у Стекловой была. Такая, знаешь, отрицательная.

– Это как же?

– Ну… Мне трудно точно сформулировать, но притягательность Светланы коренилась не в обаянии, как у многих, и не в том, что она вызывала доверие к себе, а в ее силе, непреклонности, злости, готовности биться до конца. Обаяния у нее как раз не было совсем, ни капельки, она была холодной и грубоватой. Но когда ты в научном мире новичок и нигде не встречаешь понимания, то пойдешь под крыло не к мягкому и обаятельному, а к тому, кто сможет и поддержать, и защитить. Не к нянюшке пойдешь, а к бойцу, к воину.

– И что, все без исключения делают выбор в пользу воина?

– Что ты, нет, конечно, – рассмеялась Настя. – Подавляющее большинство выбирает как раз нянюшек, добреньких и мягоньких, которые и скажут, как надо сделать, и договорятся, с кем надо, а то и напишут за тебя параграф-другой, и отредактируют твой бессвязный текст. Все это небезвозмездно, само собой. Дипломник получает диплом, аспирант или соискатель – ученую степень, руководитель – еще одного ученика, защитившегося под его умелым и чутким руководством, вот только для бедной науки с этого никакого профита. Стеклова отбирала тщательно, соглашалась руководить только теми, у кого были оригинальные идеи. Насколько мне известно, даже использовала административный ресурс и не брезговала интригами, чтобы заполучить себе в аспиранты или соискатели того, кто демонстрирует своеобразие мышления.

– Как же ей это сходило с рук? Почему ей позволяли?

– А ты попробуй не позволь, – усмехнулась Настя. – Попробуешь – и завтра рискуешь получить такие отзывы на свою работу, что повеситься впору. Потому что если сама Стеклова напишет отрицательную рецензию или бросит черный шар на защите, то твоей научной репутации конец, причем необратимый. Стеклова – это имя в криминологии, это статус такой силы и мощи, что с ним мало кто возьмется тягаться. Дважды доктор наук, автор множества монографий, все наше поколение юристов училось по ее учебникам, и ты, Сереженька, между прочим, тоже. Те, кто писал и защищал диссертации под ее руководством, сейчас возглавляют кафедры, факультеты и вузы, а также разные влиятельные комитеты и комиссии. Кто же осмелится с ней ссориться? Боялись, ненавидели, но пригибали головы и терпели.

– Короче, Пална, ты мне скажи: могла Стеклова быть тем самым Учителем с большой буквы? Могла она сколотить группу и внедрить в головы всякие идеи?

Настя задумалась и не заметила, что навстречу им двигалась женщина с бультерьером, одним из тех, которых, как ее предупреждали, нужно остерегаться. Если этот злобный пес гулял с мужчиной, то ничего, хозяин строго держал своего питомца на коротком поводке, а вот женщина собакой совсем не управляла. То ли не умела, то ли не хотела, не считала нужным, во всяком случае, либо отпускала рулетку на полную длину, либо вообще отстегивала ее от ошейника и увлеченно болтала по телефону, давая собаке полную свободу. Бультерьер рванул к Бруно, Бруно – в сторону, причем с такой резкостью и силой, что Настя не удержалась на ногах, потеряла равновесие и рухнула на скользкий тротуар: накануне, как водится, щедро рассыпали реагент, легкий снежок превратился в грязную воду, а ночной морозец сделал из этой воды лед. Бультерьер презрительно фыркнул в сторону поджавшего хвост лабрадора, пару раз хрипло гавкнул и неторопливой трусцой направился к своей хозяйке, так и не оторвавшейся от телефонного разговора.

Стукнулась Настя довольно ощутимо. Зарубин помог ей подняться, что оказалось делом непростым, поскольку следовало еще и рулетку в руке удержать, иначе перепуганный насмерть Бруно мог умчаться невесть куда. Пока Настя осторожно разгибала спину и пыталась на ощупь определить урон, нанесенный коленям, Сергей подошел к хозяйке бультерьера. О чем они говорили, слышно не было, но, судя по позам и жестам, разговор состоял отнюдь не из комплиментов и благодарностей. Женщина развернулась и потащила своего неуправляемого любимца в обратную сторону, а Зарубин вернулся к Насте.

– Она больше так не будет, – спокойно заявил он.

– Надеюсь, – вздохнула Настя.

– Сильно ушиблась?

– Нормально, не в первый раз, до свадьбы заживет. – Она поморщилась, сделала поводок покороче. – Сама виновата, элементарную физику забыла. На длинном поводке у крупной собаки есть возможность набрать скорость, а скорость умножаем на массу и видим результат. Был бы поводок коротким – я бы не упала, Бруно просто не успел бы разогнаться. Так на чем мы остановились?

– Я спрашиваю: годится твоя Стеклова на роль того Учителя?

– Кто ж знает? Наверное, да, вполне годится. Но вопрос-то в другом.

– В чем?

– Могли ли ее ученики разделять такие деструктивные идеи. Нет, я не так сказала…

– Ладно, скажи иначе, – великодушно разрешил Зарубин.

– Светлана была человеком движения вперед, понимаешь? Для нее важно было все новое, такое, чего раньше не было, а вот она придумала, или кто-то придумал, а она помогла создать. Сформулировать, проверить, доказать, внедрить в научную базу, сделать еще один шаг на пути к пониманию и к более эффективной деятельности. Стеклова – созидатель, а не разрушитель, она смотрит вперед, а не назад. Мне как-то слабо верится, что она могла стать одержимой идеями самосуда. Не вяжется.

– Допустим. А ее ученики? Стеклова их опекала, во всем помогала, они ее обожали и боготворили и после ее смерти вполне могли, так сказать, в честь упокоившейся… Ну могли же?

– Могли. Лет десять назад я бы насмерть стояла на том, что нет, не могли. И два часа дотошно объясняла бы тебе, почему не могли. Но теперь ничего не возьмусь утверждать, потому что знаю: люди до такой степени разнообразны и непредсказуемы, что могут совершать все что угодно.

– Пална…

Голос Зарубина звучал жалобно и уныло.

– Да поняла я, поняла. Сделаю, что смогу.

– Когда? – тут же оживился он.

– Не наглей, а? Дай хоть пару дней.

– Это долго. Давай быстрее, ладно? А я подсоблю, как сумею. Может, уже часика через два-три будут результаты, так я сразу тебе звякну, договорились?

Настя задумчиво смотрела на Бруно, который деловито крутился на одном месте, собираясь справить важную нужду.

– Тебе отказать может только самоубийца, Сержик. Если ты совершенно незнакомую тетку смог за две минуты перевоспитать, то представляю, что ты со мной сделаешь, если я откажусь с тобой договариваться.

– Вот и не отказывайся. Пусть в моей беспросветной жизни будет хоть что-то позитивное.

Она оторвала от рулона пакетик, собрала в него отходы собачьей жизнедеятельности и огляделась в поисках ближайшей урны. И почему эти урны всегда оказываются так далеко, когда они нужны?

– Давай я сбегаю, – предложил Зарубин. – Типа я подлизываюсь.

Настя протянула ему увесистый неприятно теплый пакетик и смотрела на бывшего коллегу, быстро идущего к пешеходному переходу, затем на противоположную сторону, затем назад. И снова Сергей показался ей маленьким усталым старичком.

– Что тянет, Сержик? – участливо спросила она, когда Зарубин вновь зашагал рядом с ней. – Не убийства же эти, правда?

– Да как сказать… Вроде и не убийства, а вроде и они, – неопределенно ответил тот. – Возня вокруг них поднялась нехорошая.

– Конфликт интересов?

– Ну да. Одни хотят всех заткнуть за пояс, другие хотят просто всех заткнуть, третьи хотят свою выгоду на этом поиметь. А Большому надо соответствовать. И все это моими руками.

– Ясно.

Господи, как же хорошо, что она, Анастасия Каменская, вышла в отставку! И как хорошо, что можно больше не участвовать в этих игрищах.

И вообще, все хорошо. Все очень хорошо!

Я помнил его фамилию: Долгих.

И снова поехал в свою ведомственную поликлинику. Попросил девушку в регистратуре записать меня на прием к доктору Долгих. Она посмотрела сперва в мое удостоверение, потом изучила пропуск в поликлинику и удивленно протянула:

– Долгих не ваш терапевт, ваш – Новицкий.

– Но мне нужно попасть именно к Долгих! – настаивал я. – Я же был у него в прошлом году.

Я хотел посмотреть ему в глаза и сказать все, что думаю. О нем лично и о его огромном вкладе в дело разрушения моей жизни.

Девушка покачала головой:

– Юрий Леонидович здесь больше не работает. Вас записывать к Новицкому?

– Записывайте.

Она посмотрела что-то в компьютере и вдруг улыбнулась:

– Сегодня есть время, через полчаса. Записывать вас? Подождете? Или хотите на другой день?

– Сегодня, – решительно ответил я.

Тридцати минут мне вполне хватило на то, чтобы сбегать в ближайший кафетерий, перекусить и купить скромный букет цветов для очаровательной сотрудницы регистратуры. В общем-то, ничего особенного она для меня не сделала, просто выполнила свои обязанности, не надрываясь, но я внутренне уже стоял «на низком старте»: ненависть ожила, расправила плечи и готовилась ринуться в бой. Я увидел перед собой конкретного врага, которого мне так не хватало, когда умирал Ванечка. Врага, которого можно обвинить. Врага, которого можно уничтожить. Это будоражило и поднимало настроение.

Через полчаса я вошел в кабинет к доктору Новицкому, тому самому, который был первым специалистом в списке тех, кого я обходил во время диспансеризации несколько месяцев назад.

– Вы знаете, где сейчас работает ваш предшественник Долгих? – спросил я без предисловий.

– Юрий Леонидович? А зачем он вам?

– Хочу поговорить. Спросить, как он себя чувствует. И рассказать, как чувствую себя я.

Новицкий вывел на экран компьютера мою карту, что-то посмотрел в ней. Потом тяжело вздохнул и покачал головой.

– Вы были у него восьмого декабря, правильно?

Я растерялся.

– Ну… Наверное. Я дату точно не помню, но – да, где-то в начале декабря. У меня отпуск был с пятнадцатого января, это я хорошо помню, и хотелось успеть все документы оформить до того, как начнется гонка с отчетами. Конец года, сами знаете, как оно у нас. А потом каникулы до тринадцатого, никто не работает.

– Видите ли, Игорь Андреевич, вы, конечно, имеете полное право предъявить претензии. С этим я ничего не могу сделать. Но… Дело в том, что у Юрия Леонидовича погибла восьмилетняя дочь. Маленькая девочка. Ее сбила машина, когда водитель не справился с управлением и на огромной скорости врезался в автобусную остановку. Помните этот случай? Погибли два человека и еще четверо получили ранения и увечья.

Еще бы мне не помнить! Об этом весь город говорил. Я как раз дежурил в тот день и малодушно радовался, что страшное происшествие имело место не в нашем округе и мне не придется выезжать. Само по себе ДТП – не наша епархия, но при таких ситуациях нужно опрашивать свидетелей, выполнять поручения следователя, заполнять множество бумаг, и тут уж бросают все наличные силы.

Как раз на следующий день после того дежурства, в свой законный «отсыпной», я и отправился в поликлинику на диспансеризацию. Получается… Ох ты господи!

– Да-да, – печально покивал головой доктор Новицкий. – Вы были у Юрия Леонидовича на следующий день после… После того. Я ни к чему вас не призываю, но попробуйте понять, в каком он был состоянии.

– Зачем же он вышел на работу, если…

Во мне кипела злость, смешанная с сочувствием.

– Все переносят шок и горе по-разному, двух одинаковых случаев не бывает. Некоторые люди верят сразу, а некоторые пытаются хотя бы для самих себя сделать вид, что ничего не случилось, что жизнь идет, как обычно. У них просто нет сил осознать ужасное, и они спасаются обыденным. Опять же, у одних эта стадия длится несколько минут или несколько часов, у других – несколько дней, а то и недель, и даже месяцев. Понимаете, о чем я?

Я понимал. Уж кто-кто, а я-то отлично понимал, в каком состоянии бывает отец после смерти ребенка. Я терял Ванечку постепенно, на протяжении четырех лет, я знал, что происходит, пытался подготовиться к этому, и все равно: когда случилось – я был, что называется, в хлам. В грязь. А тут все намного ужаснее. Ребенок утром ушел в школу, и ты, может быть, даже не поцеловал его, не попрощался, потому что сам был уже поглощен проблемами предстоящего дня, торопился, опаздывал, допивал кофе на бегу, одновременно повязывая галстук и натягивая пиджак, и вдруг… Что может быть хуже? Что может быть страшнее?

Почему нет закона, запрещающего врачам, находящимся в состоянии тяжелейшего стресса, вести прием пациентов?!

Это была только первая мысль. Мысль, с которой я вышел из кабинета терапевта.

Потом пришли другие мысли…

Хоть и не так уж много лет служил в полиции Роман Дзюба, но повидать успел всякого. И следователей встречал самых разных: и грамотных, и совсем непрофессиональных, и резких, и спокойных, и молодых, и пожилых. Но с таким, как Николай Остапович Барибан, столкнулся, честно говоря, впервые. Ведь только вчера было четко сказано: утром принести информацию по версии «дурь», чтобы Барибан мог наметить первоочередные следственные действия, а сегодня, когда Роман явился в Следственный комитет, выяснилось, что у следователя появились совсем другие планы.

– Давай быстро, что там у тебя, – буркнул Николай Остапович, не глядя на Дзюбу. – У меня свидетель вызван, вот-вот подойдет.

– По нашему делу? – уточнил капитан.

– Ну а по какому же? С меня уже портки на ходу срывают.

Интересно, какого свидетеля собирается допрашивать Барибан и откуда он вообще его взял, если по версии о связи двух убийств с незаконным оборотом наркотиков следствию пока что не представлено ни одного имени и ни единого сколь-нибудь значащего факта. Имена и факты у Дзюбы были, это правда, но ведь он не успел и двух слов сказать. А свидетель уже вызван, причем на утреннее время, значит, вызывали его еще вчера. Очень любопытно.

Он постарался быть кратким, доложил следователю то, что посчитал важным, и собрался было свалить по-быстрому, но Барибан жестом остановил его.

– Куда намылился? Бумажку мне положь, чтобы перед глазами была. Имена вот эти все, которые ты мне сейчас тут напел, кликухи, цифры, суммы. Не запомнил я ничего, да и на слух плохо воспринимаю. Давай садись, бери ручку и записывай. А то уходить он собрался! Ишь прыткий какой!

Дзюба пожал плечами, снова уселся за стол и принялся записывать. Не успел перечислить и половины того, о чем только что докладывал, как в дверь постучали и в кабинете появился импозантный мужчина средних лет в дорогом костюме. Барибан поднял голову и расцвел подобострастной улыбкой:

– Рустам Рафкатович? Проходите, проходите, я вас жду. Барибан Николай Остапович, старший следователь по особо важным делам, рад знакомству. Понимаю ваше удивление, раньше вы имели дело с другим следователем, но поскольку убийству Леонида Чекчурина мы придаем особое значение, было решено передать дело более опытному сотруднику, то есть мне. Заранее приношу извинения за то, что вынужден буду просить вас отвечать на вопросы, которые вам уже задавали ранее в ходе следствия, но сами понимаете: если за столько времени не получен результат, работа следователя обоснованно подвергается сомнению и проверке.

Пожал гостю руку и кивнул на Дзюбу.

– А это капитан Дзюба, работает по нашему делу, он тоже поприсутствует.

Роман чуть ручку не выронил. Это с какой же стати, хотелось бы знать? Мог бы и предупредить, если решил, что оперативнику нужно присутствовать на этом допросе. Или решил только что, вот прямо сейчас? Но для чего? И кто такой этот Рустам Рафкатович? Парни из наркоотдела такого имени не называли.

Вообще-то у Ромки были несколько иные планы. Работы невпроворот, нужно бежать, и Антон ждет, после вчерашнего вечернего визита к супругам Масленковым появились новые фигуранты, и их следует как можно скорее начать отрабатывать. Но перечить следователю показалось в данный момент неразумным, по крайней мере, пока не станет понятным, что он задумал и чего добивается.

Дзюба поднялся из-за стола, держа в руке телефон. Недописанную справку протянул Барибану.

– Вы позволите, Николай Остапович? Буквально на минуту.

– Конечно, конечно, – благодушно закивал Барибан.

И куда девался хамоватый беспардонный мужик, которого Роман видел перед собой всего несколько минут назад?

В коридоре он первым делом набрал в поисковике имя «Рустам Рафкатович», без фамилии, которой Дзюба и не знал, но результат получил довольно быстро. Из великого множества выпавших фотографий лицо свидетеля оказалось в первой пятерке. Рустам Рафкатович Ахмеров, второе лицо в партии, депутатом от которой является господин Чекчурин, отец потерпевшего Леонида Чекчурина. К разработке версии «дурь» никакого отношения не имеет. Или все-таки имеет?

Голос Сташиса по телефону выдавал нервное нетерпение.

– Ты едешь уже? Давай скорее, Ромка, горим, рук не хватает. Вишняков уже весь потный от напряга.

– Тоха, я застрял. Барибан вызвал на допрос некоего Ахмерова и требует, чтобы я остался.

– Ахмеров? – недоумевающие повторил Антон. – И кто это? В наших материалах такого имени нет.

– Это функционер из той партии, от которой избирался Чекчурин.

Пауза. Потом тяжелый вздох.

– Ну да, Чекчурин же депутат… Началась давиловка. Вот черт! Ладно, сиди, слушай, не собачиться же со следаком, тем более с таким мутным. Свидетель – шишка, такой долго рассиживаться не будет, даст указания и отвалит. Только непонятно, зачем тебе при этом… Ну, в общем, ты понял.

Дзюба вернулся в кабинет, где Николай Остапович на диво резво прыгал пальцами по клавиатуре компьютера, заполняя в протоколе данные свидетеля. Роман тихонечко уселся на свое место. Сташиса он понял. Диктофон в айфоне включен.

– Рустам Рафкатович, вчера я обещал поставить вас в известность о том, как идет следствие по делу об убийстве Леонида Чекчурина, – начал Барибан серьезно и очень доброжелательно.

– Да-да, Николай Остапович, поймите меня правильно, я никоим образом не намерен влиять на ход вашей работы, но моя задача – помочь следствию не распылять силы на заведомо ненужную деятельность, – с готовностью подхватил Ахмеров. – Смерть Леонида не может быть связана с наркотиками, это полная глупость. И я готов это доказать.

Следователь изобразил на лице сомнение.

– Смерть человека, который много лет употребляет наркотические вещества…

– Не смерть, а убийство! – почти выкрикнул Ахмеров. – Это разные вещи, уж вам ли, следователю, этого не знать!

– Согласен, согласен, – с готовностью отозвался Барибан.

После чего неторопливо принялся выписывать вязь из фактов и имен, да так ловко, что Дзюба с огромным трудом улавливал в затейливом рисунке хотя бы что-то, отдаленно напоминающее его собственный недавний доклад следователю. Это была мешанина слов, очень грамотно расставленных внутри фраз, но не имевших ничего общего с действительностью. Самое забавное, что, излагая подобную ерунду, Николай Остапович то и дело обращался к Дзюбе: «Так, коллега? Я ничего не напутал?» Коллега! Умереть – не встать, короче. Роман послушно кивал, понимая, что на его глазах происходит нечто такое, во что лучше не вмешиваться.

– Как видите, Рустам Рафкатович, у следствия очень веские основания связывать гибель Леонида Чекчурина с темой наркотиков. Молодой человек приобретал их у дилера, работающего на оптовика с очень плохой репутацией, так что сами понимаете… Тем более Леонид частенько испытывал финансовые затруднения, брал наркотики в долг, долги копились, проценты росли, приходилось приторговывать информацией, на этой почве регулярно возникали конфликты.

– Это полная ерунда! У Лени никогда не было финансовых проблем, можете мне поверить. И вообще, мальчик не был законченным наркоманом, употреблял изредка и понемножку, так вон в Америке даже президенты не стесняются признаваться в том, что в студенческие годы баловались травкой. Баловались! И за это никого никогда не убивали. Смерть Леонида – это жестокая расправа с его отцом, попытка запугивания депутата и давления на него.

– Слушаю вас внимательно, Рустам Рафкатович. – Барибан снова нацепил очки и нацелил пальцы на клавиатуру. – Расправа в связи с бизнесом, по депутатской линии или по партийной?

Похоже, про второе убийство соратник депутата пока не знает. Чекчурин не сказал ему? Или сам Чекчурин тоже не в курсе? Неужели из министерства все-таки не утекло? Хорошо бы.

Ахмеров разливался соловьем. Георгий Владимирович Чекчурин – ум, честь и совесть, вся страна знает, какие законодательные инициативы он выдвигает и поддерживает, очень многим это не нравится, вы же понимаете, как у нас в Думе лоббируют законопроекты, касающиеся экономических вопросов; трагическая гибель Леонида непременно повлечет за собой разговоры о наркотической зависимости молодого человека, и хотя никакой зависимости на самом деле не было, репутация отца окажется подорванной, и обязательно кто-нибудь вспомнит о том злосчастном ДТП, в котором Леня, разумеется, вообще не был виноват, и об огромных деньгах, которые семья Чекчурина выплатила родителям пострадавшей девочки, никто ведь не станет вникать, что это был всего лишь акт доброй воли, начнут на всех углах твердить, что «откупились», «рты позатыкали», люди в нашей стране злые, завистливые, их хлебом не корми – дай оболгать и облить грязью публичную персону, это удар по имиджу партии… В таком развитии событий заинтересованы в первую очередь… Далее следовал изрядной длины перечень фамилий и должностей.

По лицу Барибана, стремительно вносившего в протокол всю эту болтовню, разливалось нескрываемое удовольствие. Роману даже казалось, что следователь пишет быстрее, чем говорит Ахмеров, будто знает заранее каждое слово, которое слетит с уст второго лица известной партии. Ловко, однако, этот алкаш управляется с компьютером, как будто с младых лет секретарем-машинисткой работал, толстые волосатые пальцы так и порхают.

– Спасибо вам огромное, Рустам Рафкатович, – произнес под конец Барибан, протягивая Ахмерову распечатанные листы протокола. – Вы оказали неоценимую помощь следствию. Прочитайте, будьте любезны, пометьте карандашиком, если я где-то ошибся, я все поправлю.

– Уверен, что вы записали все правильно, – великодушно откликнулся Ахмеров. – Подписывать?

– Но вы хотя бы просмотрите на всякий случай, а то мало ли что. И подпишите.

Сташис оказался прав, допрос занял не так уж много времени. Прощаясь, Ахмеров долго жал руку следователю, Дзюбе же просто кивнул. Да не больно-то и хотелось.

Когда за свидетелем закрылась дверь, Николай Остапович громко и хрипловато выдохнул, расслабил галстук и залпом выпил два стакана воды подряд. Он еще и слова не произнес, а Дзюба уже почувствовал, что любезный доброжелательный следователь испарился, уступив место прежнему беспардонному хаму.

– Понял теперь, капитан?

В общем-то, Роман думал, что понял. Но на всякий случай сделал недоуменное лицо.

– Нет, если честно. Зачем я вам был здесь нужен?

– Для поддержки штанов. Чтобы выглядело так, будто у нас по наркотикам все серьезно.

– А у нас что, не серьезно? Вы же сами вчера сказали, что эта версия видится вам самой перспективной.

– Для того и сказал, чтобы сегодня было чем фокусы показывать. Ты что, первый день на службе? Не знаешь, как такие вещи делаются? Чекчурин никому жить спокойно не дает, а отдуваться мне. Ну и вам, операм, само собой. Теперь отчитываться придется каждый день, а чем? Кумекаешь? Этот Ахмеров мне кучу имен накидал, я каждого из них начну на допросы вызывать, записывать все подробненько, а когда спросят – у меня от бумажек дело будет с каждым днем пухнуть, никто не подкопается: есть чем отбиться. А вы, пока суть да дело, мне преступника найдете. Я же вам, дуракам, время даю. Эх, детский сад… Вот вы Очеретина вчера закрыли, а с чем мы его в суд за санкцией поведем, подумали? Не подумали! – уверенно ответил сам себе Николай Остапович. – Я тебя здесь для чего оставил? Чтобы ты фамилии услышал. Вот давай быстро найди связь Очеретина хоть с кем-нибудь из них, чтобы можно было на заказ натянуть, тогда в суде все гладко пройдет и вы сможете еще какое-то время нормально работать, а я перед своим начальством вида не потеряю, пока вы там вошкаетесь.

– Да как мы найдем-то, Николай Остапович? Где Очеретин – и где эти деятели, которых Ахмеров назвал? Крупные чиновники, политики, бизнесмены. У них же ни одной точки пересечения, они на разных планетах живут.

– Правило пяти рукопожатий никто не отменял, – назидательно произнес следователь Барибан. – Пять – это теоретический максимум, на самом деле чаще всего выходит гораздо меньше. На том и стоим, а иначе как бы мы людей закрывали? Ты что, наивный? По роже вроде не скажешь, глазенки умные, а строишь из себя… В наше время уголовные дела строятся не на фактах, а на объяснениях этих фактов. Никого не интересует, что там произошло на самом деле, всем важно, какую теорию под факты подвели и под каким лозунгом человека на нары определили, а теорию я тебе какую хочешь подведу под любую совокупность фактов. Какую надо – такую и подведу. И лозунг любой нарисую. Запомни: посадить можно любого, было бы это самое…

– Желание? – с усмешкой подсказал Роман.

– Указание, болван! Желания наши тоже никого не интересуют.

О том, что посадить можно кого угодно, Дзюба отлично знал, ничего нового он от Барибана не услышал, и умение повернуть расследование туда, куда указали сверху или сбоку, не делало и не могло сделать Николая Остаповича «священной коровой». Выполнять этот фокус умели все поголовно, исключая, может быть, совсем уж молоденьких и неопытных следователей, проработавших меньше года. Стало быть, у этого малоприятного человека были в рукаве еще какие-то козыри.

Ощущение такое, будто ночи не было вообще и вчерашний день каким-то немыслимым образом превратился в день сегодняшний без пауз, сна и отдыха, хотя Сергей Кузьмич и дома побывал, и что-то, помнится, ел целых два раза, и даже поспал немножко. Вроде бы…

В голове царил не хаос, а вязкая, непроваренная каша из обрывков информации. Обрывков было много, но засада в том, что сложить кусочки следовало таким образом, чтобы получилась не та картинка, которая на образце, а совсем другая. Такая, какая надо. Более того: на получившейся картинке должны прочитываться три разных сюжета. Это вообще реально или как?

Из отчета оперчасти изолятора следовало, что задержанный Матвей Очеретин в разговорах с сокамерниками никаких имен не называл, никакую группу не упоминал, зато много и страстно рассуждал о целях правосудия, о справедливости и о том, что правоохранительная деятельность давно оставила за бортом людей, ставших жертвами преступников, затем, спустя некоторое время, плюнула и на самих преступников и теперь занимается исключительно обслуживанием политической борьбы, а в оставшееся время – внутриведомственной грызней. Одним словом, за ночь в ходе внутрикамерной разработки ничего полезного для раскрытия двух убийств выявить не удалось.

Зато Антон Сташис вместе с прикомандированным из Восточного округа пареньком порадовали. Сопоставление списка соавторов статьи с данными телефона Очеретина позволило установить предположительный состав группы лиц, которые могут оказаться причастными к убийствам Леонида Чекчурина и Татьяны Майстренко.

– Димура Борис Владимирович, аспирант Стекловой, – перечислял Антон, глядя в свои записи. – Гиндин Илья Кириллович, научный сотрудник ВНИИ МВД, капитан полиции. Лазаренко Александр Сергеевич, социолог, уроженец Читы, в Москве проживает с шестнадцатого года. Четвертый соавтор, Выходцев И. А., в контактах Очеретина не значится, мы еще не успели его установить. Самым перспективным, на наш взгляд, является капитан Гиндин, у него может быть доступ к информации о расположении камер наружного наблюдения. Если Очеретина принять за исполнителя по трупу Майстренко, то Гиндин – явно один из организаторов.

Да что ж такое-то! Ну почему непруха всегда тянется неделями и месяцами, а удача хорошо если на полминутки задержится, а то и вовсе мелькнет – и ищи ее потом… Вот только капитана полиции до кучи не хватало для полного счастья. Потом сто лет перед собственной безопасностью не отпишешься. Но ведь сверху четкая команда прошла: лишних людей в проблему не вовлекать и в суть дела не посвящать. Интересно, как они там, наверху, себе это представляют? Требование держать язык за зубами и информацию не разглашать входит, так сказать, в пакет, то есть наряду с ненормированным рабочим днем и риском для здоровья и жизни учитывается в определении размера «оклада содержания», ну а толку? Мало ли какие требования предъявляются к идеальному полицейскому. Они и честными должны быть, и неподкупными, и физически хорошо подготовленными, и профессионально, только где ж таких взять?

В общем, Гиндина этого Илью Кирилловича нужно сховать куда-нибудь в дальний уголок до поры до времени.

– Про Гиндина ты ничего не знаешь, – произнес Зарубин ровным голосом, глядя в глаза Антону. – Ты не знаешь, и я не слышал.

– Да понял я, не дурак, сам думал об этом.

– Вишнякова предупреди.

– Уже.

Сергей Кузьмич помолчал, глядя в окно и горестно обдумывая новые вводные.

– А по Чекчурину наш задержанный не катит? Только по Майстренко?

– Не очень, физические кондиции не те. Но у нас в перспективе еще трое: Димура, Лазаренко и неустановленный Выходцев.

– Может, он потому и неустановленный, что в группу не входит? Тоже какой-нибудь профессор, типа Стекловой, например. Ответ из телефонной компании пришел? – недовольно спросил Зарубин.

– Пока нет, ждем. Как только получим – сразу сличим с записной книжкой.

Это давало надежду. Над статьей работали пять человек. То есть пять человек досконально знали печальные истории потерпевших Екатерины Гурновой и Александра Масленкова, а также имена виновных. Из этих пятерых один автор, профессор Стеклова, скончалась чуть больше месяца назад, трое других указаны в телефоне задержанного с именами и фамилиями, без всяких кличек и кодовых слов. А вот последний, некто Выходцев, в записной книжке Очеретина не значится. Записан под ником или вымышленным именем? Но почему? Почему он один записан не так, как все остальные? Или его данных вообще нет в этом телефоне, потому что для связи именно с ним Матвей пользовался другим аппаратом? Или Очеретин и Выходцев не перезванивались, а только переписывались в мессенджерах, не привязанных к номеру телефона? Одним словом, понятно, что этому Выходцеву следует уделить самое пристальное внимание.

– Ты хоть полчаса поспал? – спросил Зарубин, глядя с сочувствием на осунувшееся лицо Сташиса.

– Я-то поспал, а вот Витя Вишняков, похоже, всю ночь за компьютером просидел, искал инфу на авторов статьи. В семь утра уже здесь был, авторов статьи по базам пробивал да с телефоном Очеретина возился. В общем, Кузьмич, если что – мы готовы Очеретина нагнуть. И в суд есть с чем идти.

– Ну так иди и нагибай. Дзюба где?

– У следователя.

– Плохо. Один справишься?

– Могу Вишнякова подтянуть, он полностью в теме.

– Не надо пока, – покачал головой Зарубин.

– Почему? Кузьмич, у тебя, конечно, свои резоны, я с вопросами не суюсь, но ты же знаешь тактику…

– Я много чего знаю, Тоша. Но если Дзюбы нет – работай один. Не все понятно мне с этим Вишняковым.

– Тогда я Ромку подожду, вдвоем работать эффективнее.

– Я сказал – один.

Зарубин не сумел справиться со злостью, его слова прозвучали слишком начальственно, и Сергей тут же пожалел об этом. «Веду себя как урод, – подумал он. – Но не могу же я объяснять Тохе, что есть новые вводные от Большого, что генерала самого нагибают во все стороны и что версию о сплоченной группе нужно отрабатывать максимально быстро и максимально тихо. Ромка – проверенный, но ждать нельзя, хотя Тоха, конечно же, прав, такие вещи тактически грамотно проворачивать на пару, однако и Вишнякова привлекать пока опасно, он чужой, и его дружбан Есаков, вполне вероятно, не ошибается. Вернее, не ошибается начальник Есакова, который велел ему прощупать связи молодого опера. А вдруг у него и в самом деле кто-то есть на Петровке? Тогда утечка неизбежна. Черт, нехорошо получилось с Антоном… А выйдет еще хуже, потому что сейчас я его напрягаю под предлогом доказательств для суда, а сам-то знаю, что с этим в суд идти нельзя. А с чем можно? Не придумал еще. И неизвестно, как следователь себя поведет, у него репутация непредсказуемого человека. Головная боль вместе с геморроем».

– Вишняков слишком молодой, неопытный еще, – проговорил Зарубин, стараясь изо всех сил смягчить тон. – А ну как напортит? Мы с тобой в деле его не видели, и все, что мы о нем знаем, так это что физическая форма у него приличная. А больше ничего.

– Он упертый, настойчивый, самокритичный, все время себя проверяет.

– Настойчивый – это не профессия, – продолжал сопротивляться Сергей Кузьмич, чувствуя нарастающее отвращение к себе самому.

С кем он темнит?! Со Сташисом, честным и умным опером, который никогда не подставит и не подведет. Тьфу, мерзость какая!

– Он хороший парень, – убежденно сказал Сташис. – Неопытный еще, это верно, но в нем стержень есть, упорство. Я бы присмотрелся к нему.

– На вакансии намекаешь? – усмехнулся Сергей, обрадовавшись, что разговор свернул на более безопасную тему. – Людей не хватает, работать некому, тут ты прав. А как тебе Колюбаев из Юго-Западного?

– Никак, – пожал плечами Сташис. – Обычный опер, недавно из области, Москвы не знает.

– Я вот подумал, что если к кому и присмотреться, то к нему.

– Ты серьезно?

– Вполне. А тебе он не нравится?

– Мне Вишняков нравится, – упрямо ответил Антон. – От него польза будет.

«Ну да, – подумал Зарубин уныло. – Зато от Колюбаева не будет вреда. И что важнее? Колюбаев уж точно сумеет нужные картинки складывать исходя из предпочтений и вкусов конкретных интересантов. Эх, жизнь собачья…»

– Антон…

– Да?

Зарубин помолчал, потом заговорил медленно, с большими паузами, глядя куда-то в угол комнаты:

– Моли бога, чтобы это оказался идейный придурок. Одиночка. С которым никто не будет иметь дела. Не киллер, а дилетант, которому просто тупо повезло. Два раза. И третьего раза быть не должно. Ты меня услышал?

Антон молча кивнул.

– Как Дзюба появится – сразу ко мне, – устало скомандовал Сергей Кузьмич, стараясь не встречаться глазами с подполковником Сташисом.

После вчерашнего снегопада дороги обильно посыпали реагентом, и можно было прибавить скорость. Инга никогда не гнала как сумасшедшая, побаивалась, не надеясь на свое мастерство водителя, но сегодня пришлось поступиться принципами: она опаздывала. Артем, следящий за расписанием босса, предупредил заранее, что в те дни, когда у Фадеева длительные вечерние мероприятия, нужно обязательно провести сеанс терапии, чтобы его спина выдержала многочасовое пребывание за столом. К таким мероприятиям относились не только банкеты, но и деловые ужины. Об ужинах договаривались, как правило, спонтанно, за день-два, а то и за несколько часов, приходилось как-то выкручиваться, ужиматься, переставлять местами визиты к другим пациентам, и к небольшим опозданиям в таких ситуациях Виталий Аркадьевич относился снисходительно и с пониманием. О банкетах же обычно становилось известно загодя, за месяц, а то и больше, и в этих случаях Артем самолично вписывал в ежедневник Инги имя Фадеева и время. А уж если время вписано, то опоздание непростительно.

Припарковавшись кое-как, коряво и наспех, и поймав на себе неодобрительный насмешливый взгляд охранника («Что с бабы возьмешь!»), Инга влетела в просторный холл и сразу увидела Артема. В первый момент даже испугалась немного: сейчас будет отчитывать за десятиминутное опоздание. Однако ошиблась.

– Не рассчитала немножко, – торопливо заговорила Инга, – но мы все успеем вовремя, я обещаю…

– Прости, не предупредил, – виноватым голосом перебил Артем. – Банкет отменяется, так что никакой спешки, Виталию Аркадьевичу сейчас терапия не нужна, а завтра с утра он ждет тебя как обычно.

Инга с облегчением выдохнула.

– Ф-фух… Ну слава богу. А я уж боялась взбучку получить. А что с банкетом? Почему отменили, не знаешь?

В общем-то, ей совсем не было интересно, почему отменили мероприятие, но она так обрадовалась, что опоздание не обернулась выговором, и ей захотелось сказать Артему что-нибудь приятное, проявить интерес к его работе, к его делам.

– Банкет устраивала Горожанова, жена Чекчурина, а у нее пасынок умер. Погиб. Сын Чекчурина от первого брака.

– Да что ты! – охнула Инга.

Никакую «Горожанову, жену Чекчурина» она знать не знала, хотя одна из двух фамилий показалась смутно знакомой, но когда погибают люди – это всегда больно.

– Вот представь себе, – грустно продолжил Артем. – Чекчурин же депутат, он свой бизнес переписал на сына, когда в Думу прошел, а его вторая жена занимается вопросами землеотводов в областном правительстве, с ней у Фадеева много общих дел. Ну и фамилия у нее другая, само собой, чтобы разговоров меньше было, все же понимают, что бизнес, переписанный на родственника, – это фишка для отвода глаз, но с точки зрения закона уже не придерешься.

– Какое горе… – пробормотала Инга, не очень понимая, каким образом могут быть связаны трагическая гибель пасынка, члена семьи, и деловые интересы депутата и его супруги.

«Наверное, Артему, как и многим мужчинам, проще говорить об отвлеченных вещах, чем о тяжелых переживаниях», – подумала она.

– Нельзя сказать, что жена Чекчурина очень уж любила сына своего мужа, да и случилось все не вчера, недели две назад, но пока сорок дней не пройдет – вроде как ей неприлично устраивать праздник, раз муж в трауре. В общем, перенесли пока на конец февраля, после сорока дней. Возможно, вообще праздновать не будут, обстоятельства печальные, сама понимаешь.

Про жену неведомого Чекчурина, носящую другую фамилию и решающую вопросы землеотвода под строительство, Инге тоже не было интересно, но выражение лица она сделала соответствующее, правильное.

– А по поводу чего банкет намечался? Что собирались праздновать?

На самом деле ей хотелось спросить, что случилось с пасынком, но она понимала, что Артем более охотно поговорит о бизнесе, нежели о чужом горе. Все мужчины так устроены, это нормально.

– Сорок лет, день рождения. А тут такое… Парень, конечно, был не подарок, говорят, наркотой баловался не по-детски, официально числился каким-то клерком в фирме, которая на него же и записана, а раньше принадлежала самому Чекчурину, который так и продолжает там всем рулить, вот ведь бред, а? Только в нашей стране может случиться такой идиотизм. Ну, от Чекчурина всего можно ожидать, он взятки направо и налево рассовывает, несколько лет назад своего сына даже от тюрьмы откупил, когда тот накололся чем-то и девушку сбил…

Инга делала вид, что внимательно слушает, а сама думала о том, как выстроить оставшуюся часть дня. Съездить к пациенту, визит к которому она спешно отменила, когда поняла, что не успевает к Фадееву? Порадоваться освободившемуся времени и отправиться домой, принять ванну, приготовить ужин, отдохнуть? Или поехать к маме и Машке, повидаться и отвезти деньги? А может, она успеет навестить могилу Выходцева, пока кладбище не закрылось?

Выходцев. Игорь Андреевич. Игорь…

Голос Артема назойливо прорывался сквозь ее размышления. И она вдруг вспомнила, почему фамилия Чекчурина показалась ей знакомой.

Значит, решено: она поедет на кладбище.

– Совсем я тебя заболтал, – проговорил Артем. – Даже раздеться не дал.

Он протянул руки, чтобы помочь ей снять куртку, но Инга улыбнулась и отступила на шаг.

– Если я сейчас не нужна, то съезжу к своим, ладно? Я быстро, к ужину вернусь. Ты же знаешь, я у них не засиживаюсь.

– Конечно, поезжай, – он улыбнулся в ответ. – Вот что мне в тебе нравится, так это твоя безусловная преданность семье. И еще то, что ты не ворчишь никогда. Другая бы на твоем месте мне уже плешь проела бы, что ехала в такую даль напрасно, столько времени потеряла, а все отменилось, и что я козел, потому что не предупредил вовремя. Характер у тебя золотой! Ты точно не сердишься?

– Точно. Что ты будешь на ужин? Я планировала бефстроганов и зеленый салат, но если ты хочешь что-то другое…

– Отлично! Ничего другого не нужно.

Артем проводил Ингу до машины и деликатно воздержался от комментариев, когда увидел, как по-уродски она была припаркована. Настолько по-уродски, что ему самому пришлось сесть за руль, чтобы аккуратно выехать задним ходом и при этом не повредить законсервированные на зиму клумбы, потому что Инга с задачей не справилась даже с трех попыток.

Инге было неловко оттого, что соврала. Не призналась, что поедет на кладбище, сказала, что хочет навестить маму и сестру. Но уверена была, что так лучше.

Сестра Маша родилась на два года раньше Инги, но за старшую почему-то всегда оказывалась именно младшая. Машка, хорошенькая, как куколка с картинки, была невнимательной, рассеянной, напрочь неспособной к учебе, легкомысленной и абсолютно «аварийной»: падала даже там, где упасть невозможно, и ухитрялась разбить или сломать то, что никому и никогда не удавалось испортить и повредить. Инга же, с виду неказистая и малосимпатичная, была полной противоположностью сестре. Внимательная, сосредоточенная, аккуратная, она обладала необыкновенной точностью движений. Отец с гордостью говорил: «У нашей Ингуши руки растут прямо из глаз. Вырастет – станет великим хирургом». – «Как ты?» – с детским восторгом спрашивала Инга. Отец со смехом отвечал: «Нет, маленькая моя, лучше. Я просто хороший хирург, а ты будешь самым лучшим». В том, что она станет врачом, Инга уже в пять лет не сомневалась.

Маша писала как курица лапой, Инга – каллиграфическим почерком. Маша не могла собрать мысли в кучку и выучить таблицу умножения или элементарный стихотворный текст; Инга, младшая, терпеливо сидела с сестрой и долбила ее уроки, пока не добивалась более или менее приличного запоминания. Что могла – делала за нее, вместо нее. Упражнения по русскому и иностранным языкам, английскому и немецкому, выполняла с лету, Машке оставалось только переписать в свою тетрадку. Родителей не удивляло, что Инга легко справляется со школьной программой «на два класса старше», они все поняли уже давно, еще когда трехлетняя Инга быстро научилась читать, а пятилетняя Машенька с трудом освоила две буквы и одно слово «мама». Маша с запинкой считала до десяти, а Инга в это время без всякого напряжения перемножала в уме двузначные числа. Она не была вундеркиндом, да и особых способностей к математике не имела, просто обладала хорошими мозгами и умением концентрироваться и подолгу не отвлекаться.

В общем, из Инги сделали «старшую по званию», ответственную за Машкину школьную успеваемость и бытовую безопасность, а потом и за всю Машкину жизнь. Прочесть параграф из учебника, быстренько разобраться самой, что там к чему, и проверить, хорошо ли Маша поняла и запомнила. Решить задачи, выполнить упражнения, проследить, чтобы правильно переписала. Проверить сочинение или изложение, поправить ошибки. В крайнем случае написать самой. «Доченька, ты такая умничка, такая способная, на тебя вся надежда, – без конца повторяла мама, – без тебя мы не справимся. Ты же видишь, какая Машуня у нас неудалая, безрукая, нерасторопная».

Инга не сопротивлялась, наоборот, помогала сестре с удовольствием. Ей нравилось быть старшей, руководить Машей, проверять ее, охранять, знать, что без нее все развалится и пойдем прахом. Она даже чай наливала и подавала сестренке, потому что та наверняка или прольет, или разобьет, или еще что-нибудь учудит, совсем уж невероятное. Машка такая, она может. У нее в руках даже черенок от швабры выстрелит. И потом, Машенька такая красивая, ну просто принцесса из сказки! Инга обожала Машу и готова была ради нее в лепешку разбиться.

Машка вечно обо всем забывала, и приходилось напоминать и контролировать. Инга с утра пораньше смотрела в расписание уроков сестры и методично сличала с содержимым ее школьного рюкзака:

– У тебя сегодня физра, где форма?

– Почему учебник по химии, а тетрадь по биологии? По расписанию у тебя химия, а не биология.

Машка хлопала огромными глазищами с невероятно длинными ресницами и весело отвечала:

– Да я и не парюсь, все равно ты проверишь и поправишь, если что. Ты же мой ангел-хранитель, не дашь пропасть.

От этих слов Инга таяла и все прощала. Быть ангелом-хранителем – это же замечательно! По-взрослому, солидно, достойно.

Вот так и жила Маша Гесс. Не парясь. Потому что ее и без того все любили, очень уж она была красивой и веселой девочкой. А за всем остальным Инга присмотрит.

Если по-хорошему, то Инга уже после девятого класса легко могла бы сдать выпускные экзамены и поступать в институт, потому что училась фактически вместе с Машей. В том, что у нее будет золотая медаль, никто не сомневался, ведь каждый свой учебный год она проходила по второму разу и не испытывала затруднений ни по одному предмету. Дотянув Машку до ЕГЭ, Инга слегка расслабилась: программа десятого и одиннадцатого классов освоена заранее, учеба напряжения не потребует, и можно заняться подготовкой к вступительным экзаменам в Медицинскую академию.

За месяц до выпускного бала Инги скоропостижно умер отец. И все планы рухнули.

– Какой институт? – строго сказала мама. – Там шесть лет учиться, потом ординатура, потом еще лет десять ждать, пока ты наберешь профессионализм и сделаешь себе репутацию. А до этого никаких денег тебе не видать.

– Но я хочу быть врачом! – в отчаянии воскликнула Инга. – И не ради денег, а чтобы людям помогать быть здоровыми и жить долго!

– Медсестрой больше заработаешь, – отрезала мама. – Иди в колледж, и через два года начнешь работать. Мне как раз два с половиной года до пенсии осталось, никто меня держать не станет, выпрут сразу, там молодые уже в очереди толпятся, а пенсия-то будет грошовая. Машенька у нас неудалая, ее только за последний год с трех работ попросили. На что мы все будем жить, если еще и ты собралась столько лет учиться?

Инга тихонько заплакала. Она все понимала, но так трудно, так невозможно больно было расставаться с мечтой… Мама смягчилась, обняла ее, погладила по голове, поцеловала в висок.

– Ингуша, деточка, на тебя вся надежда. Если ты нас с Машенькой не выручишь, мы пропадем. Закончишь колледж, пойдешь работать, наберешь домашних платных пациентов, это же все равно помощь людям. Помнишь, как папа всегда говорил? Хорошо сделанная операция – только полдела, и если не выхаживать и не реабилитировать, то весь труд хирурга пойдет насмарку. Так что твоя работа будет ничуть не менее важной.

Инга сдалась. Да она, если уж быть честной, и не сопротивлялась особо. Она очень любила и маму, и старшую сестренку. Ответственность за Машку она уже давно приняла на себя, теперь просто еще и мама прибавится.

А «неудалая» Машенька перелетала с одной работы на другую, поскольку ни один работодатель не хотел платить зарплату человеку, который все забывает, путает и кругом косячит. Брали ее всегда охотно, поддавшись очарованию сияющих огромных глаз и веселой улыбки, но быстро понимали, что к чему, и вежливо указывали на выход. Маша особо не расстраивалась, ибо каждое новое место работы рассматривала как огород, на котором растут другие плоды. Иными словами, водятся другие мужчины. Она очень хотела замуж.

На Машу парни западали сразу, вокруг нее вечно роился целый табун кавалеров, только кавалеры эти почему-то менялись слишком часто. Мгновенно прилипали и через короткое время по необъяснимым причинам отлипали. Особенно если Машка приводила их к себе домой типа на чаепитие, то есть познакомить с мамой и Ингой. Молодой человек приходил в роли поклонника старшей сестры, а уходил, не отрывая глаз от младшей. Машка все замечала, рыдала, истерила, упрекала Ингу, называя ее всякими соответствующими словами. И воровка-то она, и хищница, и разлучница, и стервятница, и бессовестная безжалостная интриганка.

Инга ужасно расстраивалась, ведь она не делала ровным счетом ничего, чтобы привлечь к себе внимание чужого ухажера.

– Мам, ну почему так? – спросила она после очередного скандала с сестрой. – Я вообще на этого парня лишний раз не взглянула, не улыбнулась ему ни разу. Что происходит?

Мама только вздохнула.

– Так получается, Ингуша. Это как с витриной в магазине: проходишь мимо, видишь яркое переливающееся платье в пайетках, в блестках. Смотришь на него и какое-то время даже не замечаешь тут же, рядом, на соседнем манекене простое черное платье-футляр, строгое и элегантное. Ты можешь зайти и примерить платье с блестками, возможно, ты себе в нем даже понравишься, но сразу поймешь, какое оно нелепое и ненужное, и купишь другое, черное. Машенька у нас пустая, глупенькая, как это платье с пайетками, его все видят, но никто не покупает, кроме совсем уж безмозглых.

– Но я же не платье-футляр, – с сомнением в голосе возразила Инга. – Я, наверное, строгая, это правда, но уж точно ни разу не элегантная. Одеваюсь с вещевого рынка или в фикспрайсах, денег же лишних нет.

– Ты себя со стороны не видишь, – улыбнулась мама. – Смотрю я, как ты чай разливаешь и чашку ко рту подносишь, – и сердце замирает. Каждое твое движение – как балет. В тебе столько изящества и женственности, что на десятерых девушек хватит.

Тогда Инга матери не очень-то поверила. В школе мальчики-одноклассники ее вниманием не баловали, а теперь, в колледже, она училась среди таких же, как она сама, девчонок. Однако уже через год, придя на работу в больницу, Инга поняла, что мама не обманула. Мужского внимания стало более чем достаточно, только выбирай. И врачи, и пациенты, и родственники пациентов…

Ох и навыбиралась же она в те первые годы! Теперь самой тошно вспоминать. Что она вытворяла – уму непостижимо! Но при этом пахала как проклятая, брала дополнительные смены, ездила по домашним пациентам, уставала так, что порой казалось: все, больше не выдержит ни одного дня, пошло оно все к черту, вот дотянет до конца этой смены и напишет заявление об уходе. И пусть Машка с мамой живут как хотят, а у нее, Инги, больше нет сил. Обычно такое накатывало в ночные дежурства, ближе к рассвету. Кажется, это время называется часом быка. Инга хватала куртку и убегала в соседний корпус, в скоропомощной приемник, где работа не затихала круглые сутки. То и дело подъезжали машины, появлялись врачи, фельдшеры, сдавали больных дежурной бригаде. Врачи и фельдшеры часто оказывались мужского пола, а водители – вообще всегда. Многие из них, закончив оформление, устраивали себе десятиминутный перерыв на крыльце с сигаретой или с термосом и бутербродом. Этих десяти минут Инге хватало, чтобы убедиться: не все в ее жизни так плохо и беспросветно, кое-что она все-таки может, и надежду терять нельзя. Она не обольщала, даже не флиртовала, не строила глазки, не надувала губы в демонстративно-похотливой гримаске. Ничего этого она не делала. Просто стояла рядом и поддерживала необязательный разговор, который всегда, за крайне редкими исключениями, заканчивался просьбой нового знакомого дать номер телефона и предложением «как-нибудь встретиться». Все, кто брал у нее телефончик, обязательно перезванивали, ни один не пропал с концами, но почти ни с кем из них Инга на свидание не ходила. Для нее эти десяти-пятнадцатиминутные знакомства были чем-то вроде гимнастики, зарядки, чтобы сбросить тягостные мысли и привести себя в тонус. Обычно неплохо помогало.

А Машка все искала мужа, вернее, кандидата, которого можно было бы женить на себе. Сначала, конечно, перебирала, хотела такого, чтобы и с собственным жильем, и с доходами, и с внешностью. С ее-то красотой можно претендовать даже на принца! Машу охотно брали на роль любовницы, но замужества отчего-то не предлагали: те, которые с внешностью и с доходами, были прочно и удачно женаты, и разводиться ради пустоголовой красотки никто не собирался. Дураков нет. Были бы дураками, не сделали бы большие деньги.

Для поисков мужа нужны были модная одежда и услуги дорогих парикмахеров и косметологов, годы-то шли, а красота – товар скоропортящийся. Инге двадцать четыре – Маше двадцать шесть. Инге двадцать шесть – ее сестре уже двадцать восемь. Пора, пора. И рожать скорее, пока возраст не вышел. Заработки Инги таяли в мгновение ока, а результата все не было. Уровень Машкиных притязаний постепенно падал, мечты о принце рассыпались в прах, требования о финансовой состоятельности сошли на нет, остались две скромные составляющие: не урод и с постоянной работой. Ну хотя бы так. Лишь бы выйти замуж, родить ребенка, иметь полноценную семью.

Один раз почти получилось, Машка подцепила какого-то очень приличного холостяка с неплохой должностью, уже и заявление подали, и к свадьбе начали готовиться, но… Сорвалось. Инга скандала боялась, провоцировать никого не хотела, поэтому старалась не бывать дома, когда там находились сестра с женихом. Не то чтобы она имела завышенное мнение о собственной привлекательности, но ведь дурочка Маша такая мнительная, может придумать даже то, чего нет, а прецеденты все-таки были, и зачем им лишние ссоры и переживания? Жизнь и без того трудная. Примерно в это время у Инги образовался возлюбленный, к которому можно было уйти, что она и сделала с огромным облегчением.

Свадьба Машкина не состоялась, жених опомнился и свалил, а через несколько месяцев, когда выяснилось, что возлюбленный Инги склонен распускать руки, та вернулась под отчий кров. И все началось сначала.

Примерно через год нарисовался Валентин, и тут уж силы семьи Гесс оказались брошены на то, чтобы Мария снова не потерпела фиаско. Инга заблаговременно ушла жить к очередному поклоннику, который ей не особенно нравился, но она готова была на любые жертвы, только бы, не дай бог, ничем не помешать обожаемой старшей сестренке. У Валентина собственного отдельного жилья не имелось, снимать квартиру доходы не позволяли, и понятно было с самого начала, что если ему жить с Машкой, то только у Гессов. Маша завлекала и привязывала жениха подарками, а Инга крутилась как белка в колесе, дабы удовлетворить ненасытный аппетит сестры. Она должна. Она – старшая в семье, на ней ответственность, без нее все пойдет наперекосяк. Она – ангел-хранитель.

Любовник, к которому она ушла, чтобы не мешаться под ногами у Машки с ее Валентином, оказался нытиком и самовлюбленным нарциссом, влезшим в шкуру непризнанного гения и требовавшим от Инги бесконечных утешений, заверений, моральной и финансовой поддержки, а также критики в адрес тех, кто его, такого талантливого, не признает. Инга довольно быстро устала от этого нескончаемого театра, однако терпела, сколько могла. Сама для себя постановила ждать, пока Машка не забеременеет.

Но не дождалась. Свадьба состоялась, а беременность не торопилась наступать. И когда Инга Гесс вдруг поняла, что ей не нужен никто, кроме умирающего Игоря Андреевича Выходцева, она решительно прекратила все это никому не нужное, выматывающее притворство и вернулась домой. Мама с Машкой, конечно, не были в восторге, им гораздо больше нравилось, когда Инга раз в неделю забегала на пять минут, приносила деньги и исчезала. Но не выгонять же родную дочь и сестру, которая здесь прописана и всех их содержит!

Инге все надоело. Ей надоело быть старшей и ответственной за всё и всех подряд, в том числе и рядом со своими любовниками. И почему она всегда выбирает каких-то уродцев, порочных невротиков с комплексом неудачника?

Артем был совсем другим. Спокойным, самостоятельным, не нуждающимся в няньке или утешительнице. Человек порядка и установленных им самим правил, он требовал от Инги только одного: безусловного подчинения этим правилам и порядку. Он быстро и уверенно занял позицию старшего в их паре, и Инга вдруг поняла, что может отдохнуть. Расслабиться. Свернуться уютным клубочком и позволить немножко поруководить собой. Ни о чем не заботиться и не принимать никаких решений. Просто делать свою работу. Просто участвовать в поддержании быта наравне с Артемом, который от хозяйственных забот никогда не уклонялся. Послушно ходить на тренировки, это ведь действительно только на пользу. Ну и что, что она его ни капельки не любит? Подумаешь, большое дело. Сердце ее до сих пор занято Выходцевым, а тело – не велика ценность и не такая уж несоразмерная плата за покой, размеренность и достаток. Многие так живут, да вот хоть та же Снежана, жена Фадеева.

Ей нравилось быть подругой Артема, и она готова была за это платить. В чем-то терпела, в чем-то недоговаривала, старалась не злиться. В общем-то, если не Игорь, то ей было уже все равно – кто. А если этот «кто-то» давал возможность облегчить существование Машке и маме и к тому же не возражал против того, что Инга занимается любимым делом, то ей оставалось только радоваться и благодарить судьбу. Тот, который был нарциссически влюблен в собственную гениальность, в крайне резких выражениях осуждал мануальную терапию и заявлял, что «мотаться по всему городу, чтобы мять чужие задницы, недостойно приличного человека». А тот, который посмел ударить, постоянно клянчил деньги. Нет, с Артемом Инге определенно очень повезло. И не нужно лишний раз его дразнить.

– Предложения принес?

– Какие предложения?

– По составу следственной бригады. Давай подпишу. И сразу в приказ.

– Нет у меня предложений, для чего бригада-то? Что я, один не справлюсь?

– Ох ты какой! Все уже раскрыли, осталось только обвиниловку закончить и в суд передавать? Не морочь мне голову, Николай Остапович. Создаем бригаду и работаем по протоколу, чтобы ни одна мышь не пикнула. Задержанный есть?

– Есть, а как же.

– Допрошен?

– Пока нет, жду, когда опера побольше накопают, чтобы эффективнее прижать.

– Слушай, Николай Остапович, не мне тебя учить, но насчет суток-то не забывай, а? У нас за последний месяц два судебных отказа в арестах из-за того, что следствие чего-то там нарушило, в том числе и сроки, прокуратура уже зубы показывает. И журналистам нужно что-то сказать, мне пресс-служба плешь проела.

– Журналисты-то с какого боку прилепились? Труп Чекчурина несвежий, они про него должны давно забыть. Темните вы что-то, господин генерал.

– А ты вот это почитай! Почитай-почитай, мне от пресс-секретаря сегодня с утра принесли с сопроводительной записочкой. В январе во всех СМИ прошло: «Убит сын депутата Госдумы Чекчурина», пару дней пошумели, потом вроде поутихло, а вчера вот такое появилось: «Обнаружено тело женщины, ранее судимой за нарушение Правил дорожного движения, повлекшее смерть потерпевшего. Ранее сообщалось, что меньше месяца назад в Москве убит сын депутата Госдумы, также признанный судом виновным в ДТП с тяжкими последствиями». А завтра знаешь что напишут? Журналисты – они ребята ушлые, молчать не станут, им только кинь кость – они тебе весь скелет мамонта на нее нарастят. И ведь сообразил же кто-то, будь он неладен… Мы-то понадеялись, что время прошло, никто и не вспомнит, ан нет.

– Ну пусть пресс-секретарь и отдувается, ей за это деньги платят. Сама не маленькая. А если не может – выгоняй ее к чертовой матери и бери кого потолковее. Юра, мы с тобой друг друга сто лет знаем, чего ты выделываешься? Говори, что нужно, и я пошел трудиться, у меня люди вызваны.

– Мне нужна следственная бригада и заявление для прессы. Бери бумагу и пиши прямо здесь, при мне. Отец потерпевшего, Чекчурин этот, постоянно Колтакова из Юго-Западного округа насиловал, пока там следствие вели. А как после второго трупа дело нам передали, он на меня насел. И сам лично, и через свои связи, а связи у него наверху – о таких только мечтать можно. Думаешь, мне заняться больше нечем, только его вопли выслушивать и перед его влиятельными знакомыми оправдываться? Нет результата – пусть хоть бригада будет, больше людей – больше бумажек. И закрыть надо хоть кого-нибудь. Обязательно. И чем скорее – тем лучше.

– Это да… Ладно, бумажки я тебе сам нарисую, сколько захочешь. Мало не будет, обещаю. Бригаду? Ладно. Давай этих, новеньких, как их там…

– Щурову и Ракицкого?

– Во-во, в самый раз будет. Чего ты так смотришь? Что не так?

– Да ты с ума сошел, Коля?! Они в следствии без году неделя, они даже в округе ни дня не работали, их сразу в городской комитет пропихнули.

– И тебя не спросили? Да неужто?

– Вот представь себе. Приказали назначить на должности.

– Да ладно, прямо уж и приказали… Попросили – это я могу понять. И отказать ты не смог, это я тоже понимаю. Так что мне-то не втирай. Хочешь бригаду? Будет тебе бригада, но мне не нужно, чтобы инициативные умники под ногами мешались, мне нужны тупые и неопытные исполнители, которые будут делать то, что я скажу. А уж я скажу как надо, можешь не сомневаться.

– И как надо? Что пресс-служба должна отвечать журналистам, если они начнут связывать второе убийство с первым?

– Значит, слушай сюда, Юра: убийство Леонида Чекчурина совершено в связи с политической и деловой активностью его отца в целях запугивания или личной мести, то есть это преступление совершено именно против депутата, а не против его сына. Не хочешь самого депутата с его бизнесом впутывать – жена тоже сойдет, она в областной администрации землеотводом командует. Второе же убийство совершено в целях маскировки истинных мотивов первого, чтобы заморочить голову следствию. Майстренко – случайная жертва, выбранная наугад из числа тех, кто имеет биографию, сходную с биографией младшего Чекчурина. Ну, пусть они там сами сформулируют, как надо для пресс-релиза, общую идею я тебе озвучил.

– Это твоя позиция?

– Это официальная позиция следствия. На сегодняшний день, разумеется.

– Официальная, значит… А твоя лично? Ты сам-то что думаешь?

– Да какая разница, что я думаю? Ты – начальник, тебе должно быть важно, как я работаю, а не что думаю. Результат важен, статистика, отчет, доклад наверх. Следствие – суд – приговор – прокурорские не цепляются. И чтобы терпилы мозг не выклевывали. А все прочее оставь за бортом.

Еще два часа назад вчерашнее задержание, долгий разговор с оперативниками и ночь, проведенная в камере, казались Матвею Очеретину потрясающим приключением, в котором он, само собой, видел себя героем, борющимся за справедливость и проявляющим стойкость и несгибаемость перед лицом врага.

В четырехместной камере обитателей оказалось всего трое, и Матвей, наслушавшийся из разных источников про переполненные «хаты» и ужасающие условия содержания, был приятно удивлен тем, что на самом деле все не так уж кошмарно и вполне переносимо.

Червячок сомнения, однако, подкусывал его изнутри, и никак не уходили из памяти слова того высокого темноволосого опера. Неужели кто-то из ребят имеет отношение к тем убийствам? Или не кто-то один, а все четверо? И Матвея они в скором времени планировали сделать пятым, просто пока присматриваются к нему, принюхиваются, проверяют.

Да нет же! Не может такого быть!

Или может?

Червячка Матвей, впрочем, довольно успешно придавил каблуком ощущения собственной значимости, когда нашел среди двоих сокамерников свободные уши. Его рассуждения о продажности правосудия и вообще об отсутствии справедливости в стране вызвали поначалу некоторый интерес, но он довольно быстро увял, и «собратья по задержанию» переключились на то, что интересовало их в первую очередь: у кого какие перспективы оказаться либо на воле, либо в следственном изоляторе, кого когда повезут в суд, у кого какой следак да кто из конвойных лютует и злобствует, а с кем есть маза договориться. Про адвокатов тоже базарили, но тут Матвей уже не слушал, он изначально решил, что адвокат ему не нужен. Для чего? Он ведь ни в чем не виноват, не сделал ровным счетом ничего противозаконного. На приглашенного адвоката у него денег все равно нет, а про адвокатов по назначению он от Бориса и Ильи такого наслушался, что «спасибо-не-надо», эти деятели зачастую работают в одной связке со следствием и дают своим подзащитным такие советы, какие следаку надо, чтобы дело побыстрее закрыть. Ну а с другой-то стороны, чего ждать от человека, который вынужден делать свою работу за государственные жалкие копейки?

Потом, спустя пару часов, в камеру привели нового персонажа, сильно избитого и довольно грязного. Мужик лет тридцати пяти молча уселся в углу и ни в какие разговоры не вступал, угрюмо уставился в пол, а на попытки самого резвого сокамерника познакомиться ответил что-то резкое и грубое, смысла чего Матвей не понял, но стало ясно: вливаться в коллектив новый задержанный не рвется, а если судить по реакции того, который мнил себя «смотрящим», то и трогать вновь прибывшего и требовать от него соблюдения правил и следования «понятиям» никому не рекомендуется. Вот к нему-то Матвей и подкатил. Все эти разговоры о следователях, арестах, адвокатах и конвоирах ему без надобности, завтра наверняка отпустят, но не сидеть же с зашитым ртом до самого утра? Хоть поговорить с кем-нибудь…

Побитый мужик на контакт пошел неохотно, смотрел с подозрением.

– А чего ж ты не с народом? От людей отрываться нельзя, – заметил он с недоброй усмешкой. – Люди не поймут. Или ты тут самый опытный, сто раз бывал, все заранее знаешь?

– Меня вообще по ошибке приняли, мне вся эта информация ни к чему. Завтра разберутся и отпустят.

– Ну-ну. Мы все тут по ошибке. И на зоне одни невинные сидят. Плавали, знаем. Следак уже допрашивал?

– Нет еще.

– Подписывал что-нибудь?

– Протокол, когда задержали, а потом еще один протокол, уже после того, как с операми пообщался.

– Ясно. Тебя, значит, по поручению допросили.

– Это как?

– Ну, когда следак не сам допрашивает, а выписывает поручение операм. Ты что, совсем не в теме? Адвокат-то есть нормальный? Или будешь назначенца просить?

– Да не буду я никого просить, на фиг мне адвокат? Деньги только переводить. Я ничего не сделал.

– Не пойму я, ты придурок или идейный? Ты что, всерьез надеешься на то, что кто-то будет разбираться? Может, ты еще и извинений ждешь за незаконное задержание? Да они теперь из трусов будут выпрыгивать, чтобы у судьи арест выбить. И выбьют, не сомневайся. Надеешься на то, что у них на тебя ничего нет? Так это временно, сейчас у них по закону есть двое суток, потом судья продлит задержание еще на трое, итого – пять суток, времени хватит, чтобы тебе багаж обеспечить. Присядешь месяца на два, а потом переарест, еще на столько же, а то и больше, если статья тяжкая. А как до приговора дойдет, так реальный срок получишь, на условный можешь даже не рассчитывать.

– Так я же ничего не сделал! Вообще ничего! Я же говорю: по ошибке, по недоразумению…

– Да кого трясет, сделал ты или не сделал? Они задержали – им оправдаться нужно, что законно, они судью уболтают на раз. А потом такую доказуху запакуют в дело, чтобы и арест выглядел обоснованным, им же подставляться не хочется. С них прокуратура потом жестко спросит.

– За что? – растерялся Матвей.

– За то, что держали под стражей человека, который ничего не сделал или сделал, но какую-нибудь ерунду, за какую вообще лишение свободы по кодексу не положено. Ты что, ничего этого не знаешь? В первый раз, что ли?

– В первый.

– Ну ё-моё… Что ж ты прыткий-то такой не по годам? Нормальные пацаны сперва у себя на районе все камеры обнюхают, и только потом, как в масть войдут, сюда попадают. А ты вон какой: только из дому вышел – и сразу к «петрам». Считай, тебе счастье привалило, ИВС на Петровке – образцово-показательный, их тут постоянно проверяют. Так что жить можно, хоть и недолго, – избитый сокамерник угрюмо хохотнул. – На районе намного хуже, намного. А как в суд повезут – сразу прочухаешь, что почем.

– А там что, очень страшно? – наивно спросил Матвей.

– Посидишь несколько часов в «стакане», получишь по ребрам за то, что ссать захочешь, – тогда и узнаешь. Эх, пацан, пацан… И как тебя угораздило?

Матвею послышалось в его голосе что-то то ли сочувственное, то ли даже уважительное. Одним словом, собеседник нашелся.

И когда утром Очеретина повели по длинным коридорам «на допрос», он был почти совсем спокоен. Каргу он вчера назвал, но она умерла, ей никакого вреда от его откровений не будет, а ребят он не сдаст ни за что. Если потом окажется, что они как-то замешаны в этих убийствах, Матвей просто уйдет от них, плюнет на все и уйдет. Но тупым продажным полицейским ни за что их не назовет. Будет держаться прежней линии: помогал профессору в работе, стало жалко потраченных трудов, решил продолжить дело. Тем более дело-то достойное, правильное, всем во благо. Поди придерись.

Но спокойствие пошло прахом в первую же минуту. Матвей уверен был, что его будет допрашивать следователь, однако в комнате оказался все тот же вчерашний опер, высокий и темноволосый. Один. Второго, помоложе, не было. Как же его зовут? Андрей… Артур… Антон! Точно, Антон, и фамилия какая-то нерусская.

– Давайте по новой, гражданин Очеретин, – сказал Антон усталым и скучным голосом. – Вам знаком Димура Борис Владимирович? Где, когда и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились? Каков характер ваших отношений?

Ну и все. Через несколько минут выяснилось, что они знают и про Бориса, и про Илью, и про Саню Лазаренко. А вот про Колю Абросимова почему-то не знают. Но как они узнали? Откуда? Телефон вчера забрали, но в телефонной книге сотни имен, а в журнале тысячи звонков. Нет, не в телефоне дело, иначе они и про Колю спросили бы.

Равнодушный официальный тон оперативника и обращение на «вы» сбивали с толку, не давали сосредоточиться. Вчера-то все выглядело как-то попроще, опера разговаривали с ним почти по-свойски, только в самом конце Антон заговорил по-другому, вот как сейчас, но тогда речь зашла о том, что Майстренко убили, и от неожиданности стало не до тонкостей обхождения.

Матвей не мог с ходу сообразить, как себя вести, поэтому решил говорить как есть. Не может такого быть, чтобы эти ребята, так болеющие душой за всех, кто переживает острое горе, оказались хладнокровными безжалостными убийцами. Так не бывает. Лучше все рассказать, пусть быстрее разберутся и снимут все подозрения. В конце концов, скрывать тут действительно нечего. Да, он, Матвей Очеретин, ненавидит и полицию, и все правосудие в целом, ненавидит и презирает, и отказ от сотрудничества с ними для него дело принципа. Но сейчас, похоже, такая ситуация, когда от принципов можно и отступить, ведь если он упрется и промолчит, это будет означать, что он пытается что-то утаить. Значит, подозрения у них небеспочвенны. И ребят начнут дергать и прессовать. А ведь они ни в чем не виноваты, ничего не сделали.

Или все-таки сделали?

Он не мог одновременно думать об этом и отвечать на вопросы Антона, ничего не получалось, мысли разъезжались в разные стороны. Матвей чувствовал себя предателем, слабаком и отступником.

– А кто такой Выходцев? – последовал очередной вопрос.

– Какой Выходцев? – тупо переспросил Матвей.

– Я не знаю какой. Вы мне скажите. Кстати, как его зовут? Тоже Илья? Иван? Игорь? Или, может, Илларион?

– Выходцева я не знаю…

– А если подумать как следует? Напрягите память.

– Ну правда не знаю.

– Ладно, а кого знаете, кроме Гиндина, Димуры и Лазаренко?

– Абросимова знаю, Колю.

– Он тоже собирал материал для той статьи о Гурновой и Масленкове?

– Нет, Коля студент, на пятом курсе учится. Когда Стеклова работала над статьей, он еще не был в группе.

– Значит, Абросимов – ее студент?

– Вряд ли, он экономику изучает, это в каком-то другом институте.

– Отчество у Коли есть?

– Есть, наверное, – Матвей пожал плечами, – но я его не знаю. Пацан же… Коля и Коля, какое отчество?

– А институт какой?

– Да я не вникал. Мне про экономику неинтересно.

– Хорошо, вы работали у Стекловой с семнадцатого года, в то время Абросимова вы не знали. А когда он появился? Кто его привел? С кем из учеников Стекловой он был ближе всего?

– Я вообще не очень в курсе, раньше, до смерти Стекловой, я только пару раз видел Борьку… Бориса Димуру, а с остальными уже на похоронах познакомился. Кажется, Колю привлек к работе Саша Лазаренко, где-то с полгода назад, в конце лета вроде. Они вместе проводили какое-то исследование насчет экономической эффективности дорожно-транспортной инфраструктуры… Ну, короче, там смысл был в том, что нужно было посчитать экономические последствия ДТП и сравнить с затратами на инжиниринг и производство дорожных работ и всякие разметки и предупреждающие знаки. Может, я не так объясняю…

Матвей и сам не заметил, как почему-то начал стараться рассказать все и как можно точнее и полнее. «Я делаю что могу, чтобы уберечь ребят от проблем и неприятностей, – думал он. – Пусть меня задержали, но меня же прямо сейчас отпустят, и я спокойно пойду домой, даже родители ничего не узнают и не будут переживать. А ребятам зачем этот головняк? У Борьки защита на носу, у Коли – диплом, Илюха вообще офицер, его могут с работы попереть, если вдруг задержат, как и меня. С меня-то как с гуся вода, я вольный стрелок, попарился ночку в камере – и гудбай, а у парней все непросто. И у Саньки жена вот-вот родит, им тоже лишние тревоги ни к чему».

– С какой целью вы снова начали посещать родителей потерпевшего Александра Масленкова?

– Да я же объяснял: чтобы продолжить сбор материала для исследования!

– Значит, к Гурновым вы тоже ходили?

– Нет еще…

– Но планировали?

– Ну да, Борька… То есть Борис сказал, что нужно повторно отработать всех, кто в коротком списке.

– В коротком списке? – переспросил Антон. – То есть списков два, короткий и длинный?

Матвей чертыхнулся про себя, вспомнив, что накануне он говорил только о списке вообще, ничего не конкретизируя. Да ладно, чего уж теперь…

– Ну, у них же есть полный список всех, кого отслеживали для долговременного изучения. Про Гурнову и Масленкова была одна статья, про других потерпевших тоже статьи были, и Борис в диссертации о них писал, и Коля Абросимов на этом материале диплом делает. Там же нужно долго собирать сведения, годами. Это короткий список. А есть еще длинный, это те люди, истории которых излагаются просто как примеры, иллюстрирующие тот или иной тезис.

– Сколько человек в длинном списке?

– Больше трехсот, кажется… Или около того.

– А в коротком?

– Тридцать с чем-то.

– Всего-то? – удивился Антон. – Разве можно серьезно относиться к исследованиям, в которых всего три десятка случаев?

– Светлана Валентиновна говорила, что можно, если исследование монографическое. Ну, то есть она объясняла, что выводы делаются на основе анализа статистических массивов, и чем они больше – тем точнее вывод, но для понимания того, какие именно процессы отражает статистика, необходимы такие вот подробные, детальные изучения отдельных случаев, вроде как картинка с многократным увеличением.

– Ну, допустим. Логика в этом есть, – согласился Антон. – И откуда взялся этот список? Кто и когда его составил?

Матвей пожал плечами:

– Понятия не имею. Он у Стекловой всегда был. Ну, был и был, я не спрашивал откуда.

– А сейчас он где? У вас?

– У ребят.

– И если я пойду к вашим друзьям и попрошу у них список, они мне его отдадут?

В этом месте Матвей заколебался. Он не знал, что ответить, и ему почему-то вдруг стало очень страшно. Впервые с момента вчерашнего задержания.

– А знаете, что будет, если я получу список, сравню с данными полиции и обнаружу, что убиты не только Чекчурин и Майстренко, но и другие люди, от действий которых пострадали те, кто в списке? Список ваш на самом деле – это перечень жертв, и тех, кто когда-то причинил вред поименованным жертвам, сегодня планомерно устраняют. Согласно списку. А, Матвей? Как вам такой расклад?

– Бред, – пробормотал Матвей неуверенно и с отвращением почувствовал, как пересохло во рту и сердце противно заколотилось где-то в горле.

– Может, и бред, – с вялой улыбкой согласился Антон. – А может, и нет. Есть список, есть люди, кровно заинтересованные в мести, есть вы, Матвей Очеретин, вы зачем-то приходите к этим заинтересованным людям на следующий день после убийства того, кому они хотели бы отомстить, а эти люди, в свою очередь, пытаются утаить ваш визит от сотрудника полиции, после чего вы оказываете сопротивление и пытаетесь скрыться. Ну нехорошо ведь получается, согласитесь.

– Да не знал я про убийства! – в отчаянии выкрикнул Матвей. – Мы… Я просто собирал материал, сколько же можно повторять!

– Допускаю, – кивнул Антон. – Вы не знали, вас просто попросили съездить к Масленковым, забрать причитающийся убийце гонорар. Кто был заказчиком убийства Майстренко? Галина Масленкова? А исполнителем? Он вас и послал к Галине? Вам сказали, что нужно съездить к ней за пакетом, вы явились, она не пустила вас на порог, потому что в квартире был наш сотрудник, и стала убеждать вас быстренько уйти «для вашего же блага» и вернуться в другой раз. Так было, Матвей? И кто же послал вас за пакетом? Борис Димура? Илья Гиндин? Лазаренко? Или недоучившийся студент Коля Абросимов? Лично я делаю ставку на студента: молодой, глупый, денег мало, а заработать хочется. Так кто из них?

– Что вы несете! – Матвей попытался перевести дыхание, но грудь сдавило так, что глубокого вдоха не получалось. – Все знают, что вы творите беспредел, в интернете каждый день инфа появляется про полицейский произвол, вот теперь я и вижу, как вы это делаете! Правильно про вас говорят: вам лишь бы дело закрыть и отчитаться, а настоящие преступники пусть гуляют, вы с них за их свободу будете деньги брать. Ненавижу вас всех!

– Что ж, имеете полное право. Водички вам налить?

Матвей кивнул, злясь на себя за то, что не сдержался. Ему так хотелось видеть себя сдержанным, умным и расчетливым героем-правозащитником, который и своих не сдал, и полиции сумел доказать, какие они тупые и продажные. И вот, пожалуйста, чуть ли не в истерику впал.

Он в несколько глотков осушил протянутый Антоном стакан воды, вроде стало полегче, даже глубоко вдохнуть получилось.

– Давайте все-таки вернемся к некоему Выходцеву, – настойчиво предложил Антон. – Вы совершенно уверены, что вам нечего мне сказать?

– Честное слово, нечего.

– Это плохо, – Антон удрученно покачал головой. – Придется вам еще посидеть в изоляторе, повспоминать. А мы пока побеседуем с вашими друзьями, проверим ваши показания.

– Вы… Вы хотите сказать, что мне сейчас опять в камеру? Не домой?

– Мне очень жаль.

Ага, жаль ему, как же! По роже не скажешь. Строит из себя вежливого, а сам – акула хищная.

И все-таки, кто такой этот Выходцев, к которому они так прицепились? Может, и вправду эту фамилию кто-то называл, Карга или ребята, а Матвей запамятовал?

Диктофонная запись закончилась, Дзюба убрал свой телефон со стола и молча посмотрел на Антона.

– Приехали, – с тяжелым вздохом произнес Сташис. – Только-только мне Очеретин всю группу сдал – и здрасьте вам, новые вводные. Пошли Кузьмичу докладывать, пусть распорядится.

– У нас правила за ночь поменялись? – озадаченно спросил Роман. – Мы теперь за каждым чихом к руководству бегаем? Тоха, нам не к Кузьмичу надо идти, время только терять, а собирать всю группу, раздавать задания и искать связи Очеретина с теми, кого назвали в кабинете у следака. Версии о наркотиках и личных неприязненных отношениях пока заморозим, ну и нашу основную тоже. Ты же сам только что слышал: у Барибана есть версия для суда, чтобы продление задержания утвердили, но под эту версию нужна хорошая подкладка. В течение суток после задержания Очеретин должен быть допрошен в комитете, чтобы с ходатайством в суд не опоздать, к допросу нужно хоть что-то принести, иначе в суде мы пролетаем. А после этого у нас будет время нормально работать.

– И ты всерьез в это веришь? – усомнился Антон. – Мне говорили, что Барибан – крученый-верченый, он и не таких, как мы с тобой, обставлял. Ох, не нравится мне все это, какая-то возня началась, нехорошая возня… Вот и Кузьмич…

– А что с ним?

– Да странный он какой-то, запретил Вишнякова привлекать, велел мне Очеретина в одиночку колоть, тебя ждать тоже не разрешил, хотел побыстрее. Наверное, боялся, что следователь захочет сам допросить, а там и до адвоката дело дойдет. В общем, у Кузьмича появились резоны, которыми он делиться не хочет. И меня это сильно напрягает.

– Кстати, об адвокате. Очеретин не требует?

– Слава богу, нет. Хотя я как честная барышня еще вчера ему все права разъяснил. Прикинь, он даже от уведомления отказался.

– Что, совсем? – удивился Дзюба.

– Напрочь. И сам звонить не стал, и нас просил родителям не сообщать. Дескать, живет отдельно, они его искать не станут, беспокоиться никто не будет, волновать предков попусту не хочется. Видать, рассчитывал через пару часов выйти на волю.

– А если до адвоката дело все-таки дойдет и он прицепится к протоколу, будет вопить, что задержание произведено с нарушением, родственники не уведомлены, права нарушены и все такое? Тогда нам от судьи прилетит в виде отказа… Вернее, прилетит-то Барибану, а уж он нам передаст в полной мере и с довеском.

– Ром, не парься. Судья на такую фигню обращает внимание только в одном случае, сам знаешь в каком. А Очеретин – явно не тот случай. Кто за него будет вписываться? Кому он нужен? И потом, я ведь тоже не вчера родился, в протоколе все записано как надо, в том числе и про убедительную просьбу задержанного никого не уведомлять. Вряд ли Очеретин потом пойдет в отказ, если его попросят подтвердить. Понятые же были при личном досмотре, все сами слышали, в протоколе их подписи стоят. Да и вообще, отказы – это игрища, в которые играют или по совету адвоката, или на основании собственного богатого опыта. Очеретин у нас криминального прошлого не имеет, опыта никакого нет, зато куча праведного гнева и ненависти к правоохранительной системе. Борец за справедливость, короче. Такой ни от одного своего слова не откажется. Если докажем, что он причастен к убийствам, так он на суде потом еще и героем себя будет выставлять, идейным чистильщиком страны от скверны, Деточкин хренов. Ладно, пошли к Кузьмичу, доложимся о позиции Барибана и народ соберем, надо новые задания раздавать.

Против ожиданий, Зарубин даже, кажется, воспрял духом, услышав доклад капитана Дзюбы.

– Ну и хорошо, значит, работаем на следователя. Что он велел – то и делаем, никакой самодеятельности, все понятно?

– А группа как же?

– А так же! Без шума и пыли. Как только мы засветим свой интерес к капитану Гиндину, на нас тут же гестапо повиснет. Мы им обязаны доложить. А я пока не определился, надо нам это или нет. Каким часом оформлено задержание Очеретина?

– Вчера в пятнадцать сорок.

– Получается, дедлайн суда у нас завтра в пятнадцать сорок, ну, будем считать, что ровно в пятнадцать. На всякий случай. Минус восемь часов по сто восьмой, сколько получается?

– Семь утра, – быстро подсказал Роман.

– Вот вам и ответ. Если постановление о возбуждении ходатайства должно поступить в суд не позже семи утра, чтобы нам со сроками не пролететь, значит, сами понимаете, как дело обстоит.

Ну да, дело обстояло кисло. Согласно статье 108 Уголовно-процессуального кодекса постановление о возбуждении ходатайства об избрании в качестве меры пресечения заключения под стражу подлежит рассмотрению судьей в течение восьми часов с момента поступления материалов в суд. А в соответствии со статьей 94 того же кодекса, если в течение 48 часов с момента задержания мера пресечения не избрана или постановление о ее избрании не получено, подозреваемый подлежит немедленному освобождению. Такое положение даже на бумаге не выглядит гладко, а уж в реальной жизни получается один сплошной крутой овраг. Именно поэтому в протоколах задержания почти всегда фигурирует попытка подозреваемого скрыться: ничего дополнительно выяснять и доказывать не нужно, можно смело засылать материалы в суд сразу же, не теряя времени. Разумеется, при условии, что у судьи не будет особенных причин проявить пристальное внимание к мелким деталям.

Барибан, само собой, хотел бы успеть предъявить обвинение и выйти с ходатайством об аресте, но тут шансы крайне невелики, поэтому нужно получить хотя бы еще 72 часа в виде продленного срока задержания, в течение которого Очеретин будет считаться подозреваемым, но уж по истечении этих жалких трех суток вариантов не останется: либо обвинение и арест, для начала на два месяца, либо свобода.

Выходило, как ни крути, что допросить Очеретина следователь должен сегодня же вечером. Но ведь Барибан сказал: завтра. Значит, уверен, что в суде проволочек не будет и даже если постановление о возбуждении ходатайства поступит в два часа дня, то к трем судья свое решение примет.

– Оно-то да, – задумчиво согласился Зарубин. – Но рисковать не будем, постараемся не тянуть до утра. Если с судом пролетим из-за сроков, нас же крайними сделают. Собирайте людей, через десять минут проведу совещание и сам тоже подключусь.

Какая же гадость эта его служба! Большой впрямую ничего не сказал, но ясно дал понять, что не намерен передавать «группу товарищей-киллеров» в «хорошие руки» человека, которому нельзя отказывать. А если не отказывать, то выход просматривается пока только один: никого не найти. Не раскрыть два таких убийства (тьфу-тьфу, не сглазить бы, чтобы только два, а не больше) никак не получится, сверху будут давить, пока все кишки из живота не выжмут. Значит, раскрыть нужно. И убедиться, что никакой группы нет. Матвей Очеретин – дурак-одиночка, убийца с принципами, миссионер. И Учитель его пресловутый – не организатор и вообще даже не живой человек, а какой-нибудь философ-идеолог из числа давным-давно почивших, типа Канта или Гегеля, а может, и еще древнее. Ну ладно, пусть не Очеретин, пусть кто-нибудь другой, не суть важно. Но одиночка. И абсолютно непрофессиональный, просто везунчик. Ведь говорят же, что дуракам везет. И новичкам в любой азартной игре тоже везет. Потому что если это было не чистое везенье, значит, имела место тщательная подготовка и сбор всеразличной информации, в том числе и о расположении работающих и неработающих камер видеонаблюдения. И тогда уж одно из двух: либо группа, либо крутой профи. Но у крутого профи должен быть заказчик, «от себя» они не работают, если, конечно, это не что-то личное.

Одним словом, два убийства с посвящением некоему Учителю – кошмарная головная боль.

Не допустить огласки насчет записок и насчет того, что убийства Чекчурина и Майстренко связаны друг с другом. Сделать все возможное, чтобы предотвратить утечку информации в СМИ, иначе немедленно начнутся всяческие спекуляции и поднимется ненужная паника. У паники среди населения много плохих последствий, и одно из них – вал звонков в полицию и прокуратуру с заявлениями: «Я точно знаю, это он, вы его проверьте». А уж что в таких случаях бывает – лучше не вспоминать. Случалось, и до самосуда доходило, ведь «это же он, а полиция не чешется».

Замылить руководству глаза задержанием, а если повезет, то и арестом Матвея Очеретина, для чего требуется провернуть тучу работы в самые сжатые сроки. Лучше закрыть хоть кого-нибудь, чем вовсе никого не поймать. Так во всем мире, не только у нас.

Тянуть до последнего с засвечиванием капитана полиции Гиндина Ильи Кирилловича, дабы избежать вмешательства людей из службы собственной безопасности, которые мнят себя превосходными оперативными работниками, а на самом деле только все портят.

Не подставить Большакова и по возможности помочь генералу, которого верхние чины поставили в пикантную позу. Как минимум – избавить Константина Георгиевича от необходимости совершить тяжкий служебный проступок, укрывая от правосудия группу убийц и передавая ее для использования третьим лицам.

И в конце концов раскрыть эти чертовы «ученические» убийства и выявить виновных. Но это уж как повезет. И в сложившихся обстоятельствах даже не сильно обязательно. Поймать и покарать убийц сегодня последнее по степени важности. Боль и горе потерпевших и их близких никого не волнуют, всем плевать. Правосудие как таковое уже мало кого интересует, люди занимаются в основном решением собственных карьерных и финансовых проблем.

«Вот и дожил я до полного профессионального равнодушия, – уныло констатировал сам себе полковник Зарубин. – Хотя, конечно, это я вру, мне не наплевать на потерпевших, и я хочу вычислить и поймать злодеев. Но от меня по ходу службы требуется так много всего другого, что на самое главное не остается ни времени, ни запала, ни сил, ни возможностей. И стремление делать то единственное, ради чего я и пришел когда-то в милицию, в розыск, давно съежилось в крохотный сморщенный комочек, засохший от отсутствия полива, и потерялось в темном углу, заваленном пыльными папками и бесконечными отчетами. Главной задачей стало уцелеть, не дать себя сожрать, угодить начальству, сыграть по правилам. А раскрыть преступление – по остаточному принципу».

Сергей Кузьмич вынырнул из горестных раздумий и оглядел собравшихся. Вот она, его нынешняя команда, с которой ему придется, так или иначе, решать вышеперечисленные задачи.

Подполковник Сташис, Антон, Тоха. Умный, очень профессиональный, интеллигентный. Просто удивительно, как он вообще попал в розыск и почему до сих пор задержался здесь. Тоха не подведет, это точно. Но Зарубин почему-то уверен, что Сташис очень скоро уйдет и из отдела, и из уголовного розыска, и из полиции вообще. Реальных оснований так думать вроде бы и нет, а вот… Чутье подсказывает.

Капитан Дзюба, рыжий Ромчик, неунывающий и энергичный фантазер, жадно впитывающий любой новый опыт и любые новые знания. Фаворит Большого, хоть внешне это никак и не проявляется. Ни поощрения в приказе лишний раз, ни денежной премии. Ну вообще ничего, что говорило бы об особом отношении генерала к рядовому оперу. Но Сергей Кузьмич так давно живет на свете и столько лет знает Большакова, что не может не замечать, как непроизвольно меняется, теплеет голос начальника и становится мягче его обычно жесткое лицо, когда речь заходит о Ромке.

Антон и Ромка в коллективе существуют как бы отдельно, они – единственные из всех подчиненных Зарубина, кто не крутит денежные дела, не решает вопросы, не крышует, не зарабатывает. Все остальные так или иначе торгуют своими полномочиями, и это съедает львиную долю их рабочего времени, жалкий остаточек которого они употребляют на составление бесчисленных отчетов, справок и прочих бумажек. Раскрывать преступления уже некогда, да и желания особого нет. А кто-то же должен… Вот Сташис с Дзюбой и отдуваются, раскрывают, что могут, а на все остальное пишутся все те же бумажки разного содержания, но с единой сутью, позволяющей и начальству, и следствию полностью удовлетвориться. Говорят, что в полиции служат или подлецы, или идеалисты. Почему-то идеалистов всегда намного меньше, у Зарубина в отделе, например, всего двое. Да и то сказать: без информационной подпитки со стороны «источников» преступления фиг раскроешь, а любого агента нужно чем-то подкармливать. Услугами или деньгами. Теми суммами, которые официально выделяются для поощрения работы спецаппарата, можно только подтереться, и все опера сами выкручиваются, находя возможности для финансовой поддержки своей агентуры. Иными словами, тоже оказывают кому-то услуги и получают за это оплату. Получается порочный круг, и крайне наивно было бы думать, что Ромчик и Антон ухитряются в этот круг не попадать. Все попадают. Исключений нет. Но Сташис и Дзюба хотя бы работать умеют и за спиной не пакостят.

Капитан Дмитрий Колюбаев. Похоже, толковый и опытный, жаль только, что в столице у него пока спецаппарат слабоват, чтобы не сказать – вообще никакой. Ничего, дело наживное. Обмануть себя не даст, это очевидно, и по глупости не подставит. Но это не значит, что не подставит по-умному, сознательно и расчетливо, преследуя собственные цели.

Старший лейтенант Женя Есаков. Типичный молодой карьерист, вынюхивает, где можно повыгоднее продать эти самые полномочия. Такой со своего пути спихнет любого, у него в глазах одни лишь денежные знаки и ни малейшего сочувствия к жертвам преступлений. Ничего принципиально нового, конечно, но для решения стоящих перед Зарубиным задач пользы ровно никакой. А вот вред как раз очень может быть: карьеризм и жадность часто идут паровозом у разных неполезных поступков, в том числе и утечки информации.

Лейтенант Виктор Вишняков, которого высмотрел Антон. Ну, если верить тому же Антону, то мальчонка упрямый, дотошный и без особых амбиций. Ради карьеры нож в спину не воткнет, в отличие от Есакова. В прошлые времена такому цены не было бы, а в нынешних условиях он не нужен. Кто захочет держать около себя сотрудника, который будет докапываться до самого дна, если поступила четкая команда спустить на тормозах? Это ж как обезьяна с гранатой, сидящая на пороховой бочке.

И последний, майор Хомич, коллега Колюбаева из Юго-Западного округа. Типичный «решальщик», только этим и занимается, отговариваясь тем, что у него больше всех дел в разработке и ему некогда. Крутит какие-то мутные схемы, старается поднять каждую копейку, валяющуюся под ногами. Сплошные спесь и гонор, как утверждают знакомцы Зарубина, работающие в одной управе с Хомичем. От него, как и от молодого Жени Есакова, вряд ли можно ожидать каких-то невероятных прорывов по делу. Но есть надежда, что хотя бы не навредит. Не из порядочности, само собой, а исключительно от безразличия. Не до того ему.

Н-да… Мало похоже на команды, которые собирал в свое время Колобок, Виктор Алексеевич Гордеев, многолетний бессменный начальник второго отдела МУРа. Ну что ж поделать, будем работать с тем, что есть.

Вчера провели оперативный осмотр квартиры, которую снимает Очеретин, благо ключи у него изъяли вместе со всеми вещами, а адрес он и сам не скрывал. Ничего интересного там не нашли, да, собственно, особо и не рассчитывали, поскольку орудие преступления в деле не фигурирует. Надеялись на наличные деньги, происхождение которых Матвей затруднился бы объяснить, но их не было. Вернее, какие-то деньги, конечно, были, но совсем смешные, два раза за продуктами сходить в какой-нибудь дешевый магазин. На гонорар за заказное убийство такая сумма не тянула никак. Хотя, возможно, деньги он получил сразу на карту, сейчас почти все так делают, но с этим еще будет время разобраться. Очевидных признаков того, что жилец квартиры собирал какие-то специальные сведения о Чекчурине и Майстренко, тоже не обнаружилось, но точно может будет сказать только после официального обыска и изъятия компьютера.

И надежды на источники информации (на служебном языке – спецаппарат, а по-простому – агентура) тоже не оправдались. У Есакова и Вишнякова вообще голяк, они пока еще слишком мелко плавают, у Колюбаева на уровне области никто ничего не слыхал про московского убийцу. Хомич с честными глазами заявил, что его люди более или менее в курсе об убийстве двух человек, прямо или косвенно, но весьма отдаленно связанных с наркобизнесом группировки некоего Манычкина (кличка Янычар), однако Зарубин подозревал, что ни с какими агентами майор не встречался, а сведения, мягко говоря, позаимствовал у коллег из наркоотдела, с которыми вчера протусовался целый день. Что ж, плагиат случается не только в науке или искусстве, у оперов он тоже всегда в ходу.

Сергей Кузьмич украдкой бросил взгляд на рыжего Дзюбу и по тому, как Ромка втянул и прикусил изнутри щеки, чтобы сдержать язвительно-насмешливую улыбку, понял, что не ошибся: Янычар совершенно точно фигурировал в материалах, которые вчера предоставили коллеги и которые не далее как сегодня утром были доложены следователю Барибану.

У Сташиса и Дзюбы тоже по нулям. У них-то с агентурой все более или менее прилично, но не того пошиба жертвы, чтобы об их смерти начали судачить в криминальных кругах. Не бизнесмены, не наркоторговцы, не террористы, не коллекционеры-ювелиры-антиквары, не влиятельные чиновники, не просто очень богатые люди. И никаких разговоров о том, что «в столице появились залетные, творящие беспредел». И никаких слухов о том, что «прошел крупный заказ». Но, разумеется, как что услышат – тут же сообщат.

Имя Матвея Очеретина нигде не мелькнуло. Ни на нижнем уровне, у Вишнякова и Есакова, ни на верхнем, у Сташиса и Дзюбы, ни в городе, ни в области, ни у коллег, занимающихся борьбой с незаконным оборотом наркотиков.

Плохо это все. Безнадежное ощущение тупика. День работы прошел впустую. Только одна выгода: дали следаку возможность раскрутить допрошенного Ахмерова и тем самым предоставить оперативникам еще немножко времени. Правда, чтобы этот фокус получился, нужно еще сегодня поднапрячься. Напрягаться придется по большей части прикомандированным, потому как Антону и Ромке нужно заняться этими гребаными соавторами покойной профессорши и загадочным списком. Аккуратно, бесшумно и не вызывая подозрений.

Зарубин вздохнул, раскрыл тоненькую папочку, вытащил из нее шесть листочков – по числу собравшихся сотрудников. На каждом распечатано одно и то же: список людей, названных Рустамом Рафкатовичем Ахмеровым. Недоброжелателей и конкурентов депутата Чекчурина.

Полковник кратко изложил позицию следствия и сформулировал задание.

На несколько минут в кабинете повисла тишина, все изучали перечень фамилий. Впрочем, не все, конечно. Ромка-то эти имена уже слышал, потом в компьютер вносил и распечатывал для совещания. Никаких открытий Сергей Кузьмич в этот момент не ждал, однако ошибся. Неожиданно Дмитрий Колюбаев оторвал глаза от листка с именами и поднял голову.

– Пока мы на земле по Чекчурину работали, с семьей много раз беседовали. Отец-то депутат, а мачеха – некто Горожанова из обладминистрации. Вот тут в списке какая-то Горожанова указана.

– Да, – тут же откликнулся Дзюба. – Горожанова Ирина Олеговна из областной администрации. Ты о ней что-нибудь знаешь?

– Да кто ж о ней не знает в области-то, – усмехнулся Дмитрий. – У нее врагов – как блох у бродячей собаки. Все хотят в хороших местах строиться, в этом деле без Горожановой никак. Тут в списочке люди, которые не сильно любят депутата, я правильно понял?

– Правильно, – подтвердил Зарубин. – Имена дал близкий сотрудник Чекчурина.

– А я вот смотрю – тут и Тремасов есть, крупный застройщик, у него с Горожановой давняя любовь. Такая страстная, что он прямо кушать не может.

Услышав перефразированную цитату из старой любимой комедии, оперативники зафыркали, заулыбались. Зарубин тоже не удержался, хмыкнул, одобрительно.

– Так. И?

– У фирмы Тремасова в одном из офисов, как раз на нашей территории, в прошлом году была кража, новую технику помылили и кое-что из личных вещей сотрудников, на приличную сумму набралось. Стали выяснять, кто из посторонних перед кражей приходил в офис, особый упор делали на технически подготовленных, поскольку с сигнализацией и с отключением камер воры как-то уж больно лихо разобрались. И среди прочих называли фирму «Сталк-Модем», с которой у них был с самого момента открытия договор на обслуживание компьютерной сети. Потом-то, после всех проверок, выяснилось, что офис обнесли совсем другие деятели, но…

Колюбаев задумчиво почесал подбородок, потом заглянул в маленький блокнотик, который вытащил из кармана.

– Вроде бы наш вчерашний задержанный тоже называл эту фирму, когда отвечал на вопрос о месте работы.

Зарубин посмотрел на Сташиса, тот глянул в свои записи и кивнул. Бинго! Вот она, связь между Матвеем Очеретиным и человеком, который хотел бы отомстить семье Чекчурина! Или не отомстить, а запугать, один черт, не суть важно. Связь пока еще только гипотетическая, зыбкая, непроверенная, но такая сладкая, такая желанная! Ай да Колюбаев, ай да сукин сын! Молодца! Умничка!

Сергей Кузьмич весь подобрался, как перед прыжком, сосредоточился.

– Капитан Колюбаев: суть конфликта твоего застройщика с женой депутата Чекчурина. Темы, даты, вовлеченные лица, цена вопроса. Колюбаев и Есаков: поезжайте в тот офис и вытрясите из сотрудников, кто что может вспомнить о людях из «Модема». С кем общались, с кем возникли неформальные отношения. Будет отлично, если окажется, что там бывал Очеретин и что его знакомили с Тремасовым.

– Ну, это вряд ли, – подал голос Дмитрий. – Тремасов – хозяин всего предприятия, а офис – один из десятка.

– Проверить, – жестко повторил Зарубин, не желая выпускать добычу из сомкнутых в железной хватке челюстей. – Даже если Тремасов там не был одновременно с людьми из «Модема», Очеретин мог близко сойтись с кем-то другим, например с управляющим, а тот по какой-то причине представил его хозяину. В офисе сто пудов есть какая-нибудь бабешка, с которой хозяин спит, потому и пристроил туда на хорошо оплачиваемую работу. Они все так делают. Как у моряков в каждом порту по невесте, так и у этих воротил бизнеса в каждом офисе по любовнице. Женщины в компьютерах чаще всего не секут, им помощь нужна, нужны мальчики, которые по первому свистку прибегут и все наладят. Очеретин приходит туда как сотрудник обслуживающей фирмы, она с ним знакомится, пользуется его услугами в частном порядке, потом сводит со своим любовником. Почему нет? Ничего исключать не будем, версия красивая, надо ее отработать по полной. Дальше: Сташис, Хомич и Вишняков, поезжайте к Чекчурину и Горожановой, поводите там жалом, понюхайте. Поговорите с близкими, с персоналом. Антон, сам распредели, кто куда. А мы Дзюбой пока займемся Очеретиным. Результаты жду к пяти вечера, не позже. Следователь пошел нам навстречу, мы должны оправдать доверие. Свободны.

Пришлось на ходу менять план и переключать Сташиса на другое направление. Ну, что делать…

В машине Зарубин снова напомнил Роману про телефон:

– Не забыл?

– Да взял я, Кузьмич, взял, ну что ты, ей-богу! Я ж не дитя беспамятное.

– А ну проверь, нет ли чего нового.

Дзюба вытащил мобильник Очеретина, ввел пароль, названный Матвеем. Чудной он парень, честное слово! С одной стороны, через две фразы на третью бросается обвинениями в продажности и работе исключительно для галочки, всячески демонстрирует недоверие и чуть ли не презрение, с другой – спокойно дает доступ к своему телефону, даже взламывать его не пришлось. Похоже, ему и вправду скрывать нечего. Или нечего скрывать именно в этом аппарате? Потому что где-то есть другой… И этого другого телефона у него не было с собой в момент задержания. Почему не было? Если визит к Масленковым связан с убийствами, то телефон, по идее, должен был быть под рукой. Или не должен? Ничего в этом деле не понятно. Ни в чем нет логики.

Коль уж Очеретин отказался от уведомления родственников о своем задержании, этим стоило воспользоваться. Звонки поступали нечасто, абоненты Матвея предпочитали присылать сообщения, на них и вчера, и сегодня отправлялись короткие ответы, суть которых сводилась к тому, что хозяин телефона в ближайшие несколько дней будет недоступен для общения, ибо «занят с девушкой». Ну, это если в целом. В зависимости от стиля переписки, принятого с каждым конкретным человеком, упоминались либо «дама», либо «телка», либо «подруга», либо использовался еще какой-то из многочисленных существующих синонимов. Тем же, кто все-таки звонил, письменно отвечали в безлично-вежливой форме, стараясь быть и не слишком официальными, и не чрезмерно развязными. Если была возможность – проверяли переписку с этим абонентом, чтобы понять, в каком стиле шло общение. Опасным моментом оставались родители. Судя по журналу, Матвей разговаривал с матерью утром в день задержания, а вообще, если верить тому же журналу, разговоры с родителями были весьма краткими и имели место не каждый день. Так что, бог даст, обойдется.

– А прикинь, Кузьмич, Очеретину настоящая его подружка напишет, а мы ей в ответ про новую телку. Нехорошо выйдет, – сказал Роман, проверяя телефон.

– Не парься. Если подружка настоящая, так она еще вчера должна была бы ему позвонить или как-то проклюнуться. А вчера с телефоном работали Тоха и Вишняков.

– И что с того? Это гарантия, что они не облажались?

– Это гарантия, что твоей вины не будет, – хмыкнул Зарубин, трогаясь на зеленый сигнал светофора. – Все неправильное, что могло случиться, случилось уже вчера.

– Получается, мы его перед девушкой подставили, а он не виноват.

– Слушай, ты повзрослеешь когда-нибудь? Мы Очеретина задержали, через несколько дней его арестуют, потом посадят, а мы до сих пор не знаем, причастен он хоть каким-то боком или нет. Вот о чем надо беспокоиться, а не о девушке его.

– Тоже верно, – вздохнул Роман.

От абонента по имени «Лена Профсоюзная» пришло сообщение: «Добрый день, Матвей! Не могу справиться с программой, которую вы мне в прошлый раз поставили. Вы не могли бы приехать в любое удобное для вас время?» Тут все несложно, Дзюба быстро отстучал ответ про «личные причины». За последние пару часов он уже отписывался «Сергею Химки», «Николаю Борисовичу Черкизово» и еще одной Лене, рядом с именем которой стояло слово «Окт. Поле». Видимо, Матвею проще было идентифицировать своих клиентов, указывая не фамилии, а район проживания или ближайшую станцию метро. У каждого свои причуды. Никто из соавторов статьи Очеретина пока не искал. И это давало некоторую надежду на то, что о задержании Матвея они еще какое-то время не узнают. Слабое звено – Масленковы. Они, конечно, утверждают, что телефонов Бориса Димуры и Ильи Гиндина у них нет, «мальчики сами звонили и приходили, когда работали над статьей в первый раз, а потом мы подумали, что все закончилось, работа напечатана, больше они к нам не придут, и номера не сохраняли», но ведь и соврут – недорого возьмут. А ну как позвонят кому-нибудь из них и расскажут… Хорошо еще, что они не знакомы ни с Александром Лазаренко, ни со студентом Колей Абросимовым, все-таки риск меньше.

От Петровки до Поварской улицы, где располагается ВНИИ МВД, путь недолог, и Зарубин не особо рассчитывал, что ему повезет. Ну и не повезло, само собой. Оставалось проехать всего ничего, а от Каменской ни слуху ни духу. Идти к Гиндину не с чем. Сергей высмотрел участок, где можно припарковаться, нахально поставил машину на место для инвалидов и взялся за телефон.

– Пална, порадуешь? Ну хоть чем-нибудь, – жалобно протянул он. – Хоть полсловечка.

– Да я мало что успела. Времени-то прошло всего ничего.

– Дай хоть сухую корочку, я уж придумаю, как ее разгрызть.

– Зубы-то пощади, – рассмеялась Настя. – Есть три статьи, описывающие монографические исследования. Стеклова и соавторы. Та, о которой ты мне утром говорил, и еще две, восемнадцатого года и девятнадцатого. Тебе на словах пересказать или ссылку прислать? Они открытые, висят в Сети в свободном доступе на сайте Криминологического общества.

– Давай ссылки, я Ромке перешлю, мы с ним одновременно в четыре глаза быстро прочитаем. А больше ничего нету?

– Ну ты нахал! – возмутилась она. – Мне еще к занятиям нужно было готовиться, у меня сегодня курсы, скажи спасибо, что я хотя бы эти статьи тебе нашла. Мы же договорились: день-два.

– Договорились, – уныло подтвердил Зарубин. – Но судьбе плевать на наши договоренности, у нее свои законы. Пална, ты же знаешь…

– Знаю. Лови ссыль, остальное завтра.

– Вечером. Сегодня.

– Не торгуйся, Сержик, не на базаре.

– Аська… Ну будь человеком… Хочешь, я пришлю кого-нибудь с твоей халтуркой вечером погулять? Час тебе сэкономлю, а ты мне в это время инфу поищешь.

– Ага, а если еще и завтра утром, то целых два часа. В тебе пропал великий комбинатор. Давай так: вечером, ближе к одиннадцати, я тебе что-то дам, а дальше будет видно.

– Обожаю тебя!

Сергей Кузьмич бросил взгляд на сидящего рядом Дзюбу и добавил:

– И Ромка шлет тебе страстный поцелуй. Он тоже тебя обожает.

Жужжание телефона возвестило, что пришло сообщение. Зарубин взглянул, кивнул головой и сразу переслал Дзюбе.

– Давай ты первую ссыль открывай, я вторую.

Статьи оказались очень похожими на ту, которую Дзюба перефотографировал вчера вечером у Масленковых. Такое же детальное описание жизни семей потерпевших в течение нескольких лет после трагедии. Отличие состояло лишь в том, что в статье, опубликованной в 2019 году и доставшейся Зарубину, фигурировали обстоятельства жизни не только семей жертв, но и самих виновных и их близких. Значит, поле исследования постепенно расширялось. В статье, которую читал Дзюба, описывались два случая. В одном из них потерпевшей указана некая Виктория П., другой был со множеством жертв: в аварии столкнулись бензовоз и пассажирский автобус. Оба водителя погибли.

– Если речь действительно идет о виновниках тех случаев, которые попали в исследование, то этот можно исключать, – сказал Зарубин. – Наказывать некого, мстить некому.

В статье, которая досталась ему самому, речь шла о лицах, называемых только по именам с обозначением первой буквы фамилии. Потерпевшие Алексей П., Ольга П. и несовершеннолетний Егор П.; несовершеннолетняя Дарья В.; несовершеннолетний Денис Ж., Алла Ж. Виновники ДТП Валерий Р., Олег Л., Дмитрий Т.

И как с ними разбираться?

Валерий Р., ведя в пьяном виде автомобиль на огромной скорости, не справился с управлением, вылетел на встречку и угробил целую семью П.: родителей и маленького сына. Олег Л. насмерть сбил девочку Дашу В., которая вышла из автобуса и тут же ринулась на противоположную сторону, не обойдя автобус сзади, как полагается. Некий Дмитрий Т., водитель мусоровоза, сдавал назад после опустошения контейнеров в плохо освещенном дворе и совершил наезд на пожилую Аллу Ж., гулявшую в этом дворе с маленьким правнуком. Вроде и время было не позднее, но зимой темнеет рано…

Кому звонить и наводить справки – понятно, но вот какой случай выбрать? Все четыре – не прокатит, потребуют официальный запрос. По дружбе-то, конечно, сделают, но для этого нужно брать бутыль и ехать самому, а времени на это нет. Монетку, что ли, подбросить?

– Ну что, Кларк Азимыч, говори, какая буква тебе больше нравится, «пэ», «вэ» или «жэ»? – спросил Зарубин.

– Почему Кларк Азимыч? – изумился Роман.

– Потому что фантазия хорошо работает. Так какую букву выбираешь?

Дзюба призадумался, потом уверенно произнес:

– Пусть будет «жэ».

– Это с чего же?

– А ни с чего. Жизнь люблю. Жрать тоже люблю. Живопись люблю. Жаворонки поют красиво. Женился вот только что. «Жизель» – любимый балет моей мамы. Хорошая буква.

– Ну гляди, если что – с тебя спрошу, – предупредил Сергей и нашел в записной книжке нужный номер.

В течение первых двух минут он излагал и объяснял по телефону свою просьбу давнему знакомцу из ГИБДД, еще через десять минут получил сообщение с ответом: потерпевшие – Алла Марковна Журавлева и ее правнук Федор Журавлев, четырех лет, адрес по прописке… адрес по проживанию… Водитель – Дмитрий Тарутин, год рождения… адрес по месту регистрации… признан виновным… осужден…

– Так, Тарутин нам не годится, он еще сидит, – констатировал Зарубин. – А Журавлевых попробуем пробить. Вдруг повезет?

О том, что будет, если не повезет, даже думать не хотелось. Но не может же не везти постоянно! Должен быть просвет.

Ловко у Кузьмича получилось, ничего не скажешь! Невезуха последних суток решила взять отгулы, и даже с Гиндиным все сложилось удачно: сперва им сказали, что у старшего научного сотрудника Гиндина Ильи Кирилловича библиотечный день и сегодня его в институте не будет, но Сергей Кузьмич и Роман даже не успели по-настоящему огорчиться, как кто-то заявил, что видел Гиндина буквально пять минут назад в приемной у начальника лаборатории. Еще через четверть часа Зарубин уже разливался соловьем, впаривая психологу в погонах наспех состряпанную байку о поиске оперативных подходов к бизнесмену Журавлеву, отцу погибшего мальчика Феди и внуку Аллы Марковны Журавлевой. Байка была, конечно, так себе, если честно – полное дерьмо, которое никак нельзя надеяться успешно скормить мало-мальски грамотному сыщику, но Гиндин, слава богу, не опер и никогда им не был, он учился на факультете психологии, там же и диссертацию защитил.

– Нам нужно понять, что это за человек, – вдохновенно гнал Сергей Кузьмич, – но ситуация сложилась такая, что мы не можем собирать информацию через его близкое окружение, понимаешь, Илья? Там все сложно… Мы всю голову себе сломали, искали, как подобраться к Журавлеву, и добрые люди подсказали, что вы были вхожи к ним и подолгу беседовали, когда писали статью.

– Конечно-конечно, – с готовностью отозвался Гиндин. – Вы спрашивайте, я расскажу все, что знаю.

И даже не спросил, что это за добрые люди такие и откуда они узнали, какие именно фамилии скрываются за инициалами в статье. Вот сразу видно, что не оперативник. Или, может, наоборот, слишком часто сталкивался с тем, что нельзя спрашивать, «откуда узнал» или «кто сказал», и извлек урок. Вот и поди пойми: то ли полный лох, то ли слишком умный.

Роману сразу понравился этот налысо обритый капитан в очках и с густыми свисающими вниз усами. Было в нем что-то такое нестрогое, неофицерское, что-то неправильное и необязательное. Зарубин солировал в беседе, а Дзюба внимательно слушал, наблюдал, прикидывал: годится Илья Гиндин на роль «ученика»? На исполнителя точно не тянет, кондиции не те. Организатор? Идейный вдохновитель? Вполне может быть, во всяком случае, глаза горят, когда речь идет о жертвах преступлений и об отдаленных последствиях перенесенных трагедий. А вот если разговор затрагивает вопросы правосудия и соразмерности наказания содеянному, глаза утрачивают блеск, сразу становятся обыкновенными. Видно, что эта точка для капитана Гиндина отнюдь не болевая. Так что вряд ли он мог кого-то «идейно вдохновить» на расправу с виновниками ДТП.

Сергей же Кузьмич меж тем незаметно, крохотными шажочками уводил своего собеседника от темы «личность Журавлева» в сторону вопроса, который, будучи заданным в правильном контексте, прозвучал совершенно логично:

– А почему в ваше исследование попал именно случай с Журавлевыми? Ведь дорожно-транспортных происшествий по всей стране сотни тысяч каждый год. По какому принципу вы их отбирали?

– Видите ли, отбором занимался не я, – ни малейшей заминки, даже голос не дрогнул у Ильи Кирилловича Гиндина. – У покойной Светланы Валентиновны был какой-то свой источник информации. Судя по всему, кто-то в ГИБДД, кому она платила, а поскольку это не вполне законно, она никогда не называла имени этого человека. Но он давал ей сведения, на основании которых она и составляла списки тех, чьи случаи мы исследовали и описывали с той или иной степенью подробности. Я подключился к ее работе в семнадцатом году, и к этому времени списки уже были составлены. По ним мы и работали, и сейчас продолжаем, хотя Стекловой уже нет с нами.

– Я понял. А как вы думаете, если мы встретимся с другими членами вашего авторского коллектива, они смогут вспомнить еще какие-то подробности о Журавлевых, которые вы, может быть, забыли, упустили или просто не знаете?

– Это вряд ли, – Гиндин покачал головой. – Всю собранную информацию мы многократно обсуждали все вместе, несмотря на то, что у каждого из нас было, так сказать, свое поле интереса. Саша Лазаренко, к примеру, больше ориентирован на анализ самой ситуации ДТП: причины, технические характеристики, экспертные заключения, схемы, протоколы. Он у нас по этой части как раз. Вообще-то он по образованию социолог, но у себя дома, в Чите, был активистом движения за защиту прав автомобилистов, у них там очень сильная инициативная группа, и Саша вник во все премудрости, стал специалистом в дорожно-транспортных проблемах. Борис Димура – юрист, криминолог, у него своя тема в искусстве, попутно он с Лазаренко разрабатывает основы правовой регламентации ответственности муниципальных властей за всякие неполадки на дорогах, из-за которых происходят ДТП. К примеру, зимой рядом с трассой прорывает трубу горячего водоснабжения. Аварийные службы приезжают далеко не сразу, вода льется на проезжую часть и застывает ледяной коркой, а из прорыва поднимается густой пар, мороз же. Видимость, соответственно, плохая, а дорожное покрытие скользкое. Никаких предупреждающих знаков нет. Можете себе представить, что происходит на таком участке? И кто за это ответит? Кто будет возмещать ущерб ни в чем не виноватым пострадавшим?

– Да ладно, – удивленно протянул Дзюба. – Неужели так бывает?

– Саша Лазаренко приводил этот пример, у них в Чите были случаи. Или другой вариант: объявляется тендер на строительство участка дороги, выигрывает, как почти всегда бывает, тот, кто вовремя занес и обо всем договорился, но качество работы крайне низкое, поскольку выделенные бюджетные средства быстренько попилили, вместо дорогих качественных материалов использовали дешевые и плохие, вместо квалифицированных рабочих наняли гастарбайтеров, которые ничего не умеют, и уже через полгода асфальт начинается трескаться и проседать, и вот в один прекрасный день посреди полного здоровья чей-то автомобиль на полном ходу попадает в яму, а в него врезается сзади идущая машина, и хорошо, если только одна. Опять вопрос: кто виноват? Кто за все заплатит? В существующих нормативных актах все прописано так, чтобы ущерб повесить на самих участников движения, а местные власти как будто ни при чем. Обращения граждан, хоть единоличные, хоть коллективные, никакой силы не имеют, никто на них не реагирует. Борис уже несколько статей написал о правовом регулировании статуса автомобиля как источника повышенной опасности.

– Разве это ново? – снова удивился Дзюба. – Автомобиль всегда в законах прописан именно как источник повышенной опасности.

– Ну да, – согласился Гиндин. – А толку-то? Борис хочет доказать, что автомобиль не менее, а возможно, и более опасен, чем огнестрельное оружие, понимаете? Машина – это точно такое же оружие, которым в одну секунду можно лишить жизни или серьезно травмировать несколько человек, а в случаях с пассажирским транспортом жертвы могут исчисляться десятками. Человека, устроившего в общественном месте пьяную пальбу, сажают, даже если он ни в кого не попал, а водителя, которого поймали пьяным за рулем? Если сумеет договориться и сунуть в карман – вообще отпустят без последствий. А представьте себе обколотого дурью мужика, который в одной руке держит пистолет и палит во все стороны не глядя, а в другой руке держит телефон и увлеченно разговаривает. Через минуту прибудет полиция и повяжет его, пока он не подстрелил кого-нибудь. Водитель же в состоянии наркотического опьянения спокойно ведет машину, болтая по телефону, и никто на это не реагирует. Чувствуете разницу?

– Это верно, – снова вступил Зарубин. – Интересно как у вас все устроено… А еще какие специалисты есть в вашей группе?

Роман понимал, что Кузьмич ждет, когда назовут Выходцева, того самого неустановленного соавтора статьи, в которой фигурировали и Чекчурин, и Майстренко.

– Еще с нами работает Коля Абросимов, дипломник, будущий экономист, через пару месяцев выйдет публикация, где он будет назван как наш соавтор. Эта статья – последнее, что мы сделали вместе со Светланой Валентиновной.

– И все? Вас только четверо?

– Пишущих – да, четверо, но нам еще один парень, Матвей, помогает. Он в последнее время был чем-то вроде технического ассистента у Стекловой, она не всегда справлялась с компьютерами. Помогал-помогал – и поневоле втянулся, – Илья улыбнулся, – проникся идеями. Но он скорее на общественных началах участвует, ему публикации не нужны, да он и писать не может.

Пора было сворачивать разговор, иначе высок риск, что умный Илья Кириллович заметит, как далеко и надолго они отошли от якобы разрабатываемого Журавлева. Заметит и заподозрит обман. А это совсем не нужно.

– Слушай, ну обалдеть вообще! – шумно восторгался Зарубин. – Мы там, на Петровке, пыль глотаем, злодеев пытаемся ловить, а в науке-то, оказывается, такие интересные вещи творятся! Нам бы даже в голову не пришло, что кто-то проводит такие исследования! А по своей части ты что делаешь? Ты же психолог, верно?

– Верно. Мои частные задачи – изучать и описывать психическое состояние жертв, если они живы, и их близких на протяжении длительного времени. А генеральная цель – обосновать необходимость создания и развития системы психологической помощи и поддержки людям, перенесшим травму. Для начала – трагическую утрату, внезапную, вызывающую сильный шок. Таких людей очень много, а помощь оказывают в основном тем, кто потерял близких при массовых катастрофах. Если коротко, то так: где задействовано МЧС – там есть психологическая помощь, где МЧС нет – там и помощи нет. Почему-то считается, что если ты внезапно потерял близкого человека при землетрясении или авиационной катастрофе, то тебе нужна помощь специалиста, а если у тебя точно так же внезапно убили члена семьи либо он погиб в автомобильной аварии, то и помощь тебе никакая не положена. Ну где логика-то?

Глаза Гиндина снова заблестели, загорелись азартом и интересом, он сел на своего любимого конька. Зарубин дал ему минут пять поговорить о наболевшем, не прерывал, только ахал и поддакивал, изображая горячий интерес, после чего позволил себе полюбопытствовать, давно ли ведутся подобные исследования и много ли имеется публикаций на тему. Илья Кириллович немедленно полез в ящик стола и вытащил папку.

– Я вошел в тему в семнадцатом году, но Светлана Валентиновна всю жизнь разрабатывала проблемы виктимологии. Вот здесь все статьи, которые мы написали по отдаленным последствиям психотравм, полученных в результате преступлений. Как видите, немало.

– И что, в каждой статье подробно рассматриваются конкретные случаи, вот как с Журавлевыми?

– Нет, конечно, монографические исследования – это только одна часть работы. Таких статей всего четыре или пять, остальные посвящены другим проблемам. Экономика, социология, социальная психология, правовое регулирование, правоприменение, даже по борьбе с коррупцией есть материал.

– А каким боком… – недоуменно спросил Зарубин.

– Ну а как же без коррупции-то? А неправильные протоколы? А заведомо ложные экспертизы?

– Тоже верно, – вздохнул Сергей Кузьмич и бросил быстрый незаметный взгляд на Дзюбу.

Точнее, незаметный для Гиндина. Ромка-то все отлично заметил и понял. Во всяком случае, он надеялся, что понял. Он протянул руку к папке и изобразил умоляющий взгляд.

– Можно я почитаю, пока вы беседуете? Ты, блин, так вкусно рассказываешь, что я аж загорелся – до того интересно.

– Да ради бога, – Гиндин не скрывал удовольствия.

Теперь очередь Кузьмича, если Ромка правильно усек его план. А если неправильно?

– Куда лезешь, читатель? – неожиданно грубовато возразил Зарубин. – Мы вон сколько времени у человека отняли, ввалились без предупреждения, а у него, может, свои планы были, рабочий день все-таки, да и нам пора к станку, дело стоит.

Вроде все правильно, как Дзюба и думал.

– Ну Кузьмич, будь человеком, ну интересно же! Может, там такие мысли, которые нам в работе пригодятся. Дай хоть пятнадцать минут, я буквально по диагонали быстренько…

Полковник посмотрел на часы и сказал строго и недовольно:

– Нет у нас этих пятнадцати минут. Все, клади папку на стол – и пойдем.

– Момент, – вдруг подхватился Гиндин. – На минутку еще задержитесь.

Он повернулся к стоящему на столе компьютеру, сунул в порт флешку и через несколько секунд вручил Дзюбе.

– У меня все публикации по теме собраны в один файл, я вам переписал. Держите. Почитаете на досуге, если действительно интересно.

– Спасибо огромное.

Ромка собрался произнести еще много всяких благодарственных слов, но тут Зарубин с озабоченным видом вытащил из кармана телефон, сказал: «Слушаю, Зарубин» – и жестами показал, что ему нужно выйти из кабинета и поговорить. Кажется, Ромка все делает как надо, хотя полной уверенности нет… Как только за начальником закрылась дверь, он снова потянулся к папке, отщелкнул резинку и жадно впился глазами в текст.

– Пока он будет вопросы решать, я успею почитать, – пробормотал Дзюба. – С боссами всегда так: часами языком молоть им времени не жалко, а на то, чтобы что-то дельное прочитать, пяти минут не найдут. У вас в науке, наверное, все наоборот?

– Да нет, точно так же, – усмехнулся Гиндин. – Тебе действительно интересно или ты просто хочешь сделать мне приятное?

– Действительно, – горячо отозвался Роман, ничуть не покривив душой. – Когда я только начинал «землю» топтать, у меня наставник был, так он все время надо мной насмехался за то, что мне всегда все интересно и обо всем хочется побольше узнать. Говорил, что я как любопытный щенок, которому надо все кусты на своем пути обнюхать и обоссать. И еще говорил, что с годами это обязательно пройдет.

– И как, прошло?

– Не-а, – Ромка тряхнул рыжеволосой головой. – Не прошло. Даже хуже стало.

Он быстро пробегал глазами по распечатанным страницам, пытаясь найти хотя бы одно слово, за которое можно зацепиться, чтобы быстро раскрутить ситуацию в нужном направлении, пока Кузьмич тянет время и делает вид, что разговаривает по телефону в коридоре. Вот, кажется, нашел… «Осуществляя правосудие, мы множим страдания». Будем пробовать.

– Странная мысль, – заговорил он удивленно, – «осуществляя правосудие, мы множим страдания». Парадокс получается. Любопытно. Хотелось бы более развернутую аргументацию.

– В этих статьях ее нет, здесь приведен только вывод. Это основной тезис моего доклада на одной конференции.

– А доклад можно почитать?

– Конечно, почему нет?

– Я бы, если честно, вообще все прочитал, что вы там в своей группе наработали, уж больно вопрос занятный.

Гиндин снова повернулся к компьютеру.

– Давай флешку, я тебе скину, что есть. У нас материалы открытые, даже грифа «для служебного пользования» ни на одном документе нет.

– А как так вышло? Я думал, если ВНИИ МВД, то все, наоборот, секретное, для сугубо внутреннего употребления.

– Да глупости это! – рассмеялся Илья. – Есть много грифованных тем, это правда, но много и открытых, особенно если тема разрабатывается совместно с учеными из гражданских учреждений. По рикошетным жертвам головной исполнитель – кафедра Стекловой, а наш институт, вернее, наша лаборатория, – соисполнители. Так что никаких секретов быть не может. Вот, – он протянул Роману флешку, – твой шеф торопится, поэтому я не стал ничего отбирать, чтобы время не тратить, там все вперемешку, но ты разберешься, если захочешь.

– Спасибо огромное!

Дзюба судорожно пролистывал содержимое папки. Остался только один вопрос, всего один, но как же его задать?! Еще статья, авторы – Димура и Лазаренко. Другая: Лазаренко, Стеклова, Гиндин. Следующая: Стеклова, Гиндин… Димура, Гиндин. Стеклова, Димура. Да где же она?!

Слава богу. Вот. Лежит в самом низу папки. Та первая статья, опубликованная в самом начале 2018 года, где речь идет о ДТП, в которых пострадали Екатерина Гурнова и Александр Масленков. О тех ДТП, виновниками которых были убитые Леонид Чекчурин и Татьяна Майстренко.

– А вот тут еще какой-то Выходцев числится в соавторах, – произнес Дзюба, стараясь ничем себя не выдать. – Ты про него вроде не упоминал. А он чем у вас занимается? Тоже психолог?

– Выходцев умер, к сожалению, – коротко ответил Гиндин. – Эта статья – единственная, в которой он принимал участие. Я его даже не видел ни разу, знал только, что он существует.

– Не по-онял… – озадаченно протянул Роман. – А как так может быть? Я думал, если соавторы, так они и пишут вместе, ну, собираются там где-то, что-то обсуждают, записывают, спорят о формулировках. Вообще не представляю, как это так: написать статью и в глаза не видеть своего соавтора.

– В науке все бывает. И такое тоже. Светлана Валентиновна говорила, что Выходцев пришел к ней со своими идеями, которые она взялась разрабатывать и доводить до ума, но сам он был уже очень больным, а когда статья вышла – вообще с постели не вставал. Его указали в списке соавторов, чтобы все было по-честному. Стеклова в этом вопросе была всегда чрезвычайно щепетильной.

– А-а, понял. Жалко мужика, толковый был, наверное, раз идеи придумывал. Психолог? Социолог? Или кто?

– Философ от жизни, – усмехнулся Илья. – Вообще-то он, кажется, бывший полицейский, комиссовали по болезни, у него онкология была.

Эх, имя-отчество еще уточнить бы, но повода нет спросить, а сам Гиндин их не называет. И. А. Иван Алексеевич? Илья Андреевич? Игорь Александрович? Ну хоть бы год смерти сказал! Когда этот Выходцев помер? В том же семнадцатом, когда писалась статья? В восемнадцатом, когда статья была опубликована? Девятнадцатом? Или в начале нынешнего, двадцатого, одновременно со Стекловой? Ладно, обойдемся. И при более скудных данных людей находили.

Умер, стало быть, Выходцев И. А. Из списка потенциальных подозреваемых можно его вычеркивать.

Инга привыкла считать себя сильной. Выносливой. Способной подолгу не чувствовать усталости, не выдыхаться. Короче, ломовой лошадью. С детства гордилась тем, что мама превозносила не только ее способности, но и неутомимость. «Ингуша нам всем фору даст! Нашей семье ничего не страшно, Ингуша всех вытянет, всех защитит и спасет».

Ангел-хранитель.

А тут вдруг… Накатило что-то. Даже не физическая усталость, нет, скорее моральная, душевная. Столько лет рядом со страдающими от боли, стонущими, умирающими! Истощение, наверное. Разумеется, далеко не все домашние пациенты Инги Гесс были онкологическими больными, но ведь и те, у кого «просто спина», «просто нога» или «просто мигрень» и прочее, тоже мучаются от боли. Они тоже страдают. Им тоже несладко. И на энергетике сказывается.

Инга ехала домой, возвращалась от бесплатного пациента – шестилетнего мальчика, которому оставалось несколько месяцев жизни, и впервые за все годы думала: «Я больше не могу. У меня не осталось сил находиться рядом с горем». И в следующую же минуту она спохватывалась: ничего, ничего, вот сейчас она приедет, дома ее ждет Артем, они вместе поужинают, потом сядут рядышком на диван, включат телевизор, по которому показывают очередную базарную чушь, но смотреть не станут, звук приглушат. Обнимутся и будут разговаривать о чем-нибудь далеком от боли и смерти. Или помолчат, думая каждый о своем. И ее отпустит. Обязательно отпустит.

Артем действительно был дома, и поначалу все шло так, как ей и думалось, но потом Инга внезапно поняла, что – нет, не так. Успокоение и расслабление не приходили, зато нарастали раздражение и злость непонятно на что. Это было непривычным и странным, флегматичный и уверенный в себе Артем обычно действовал на нее не хуже успокоительной таблетки. Была в этом молодом мужчине какая-то предсказуемость, размеренность, распланированность, и эти качества всегда гасили Ингину нервозность, как уксус гасит соду. Раньше – всегда, а вот сегодня – нет. Даже прикосновение его плеча отчего-то казалось неприятным. Инга непроизвольно напрягла мышцы, словно готовясь отстраниться, и Артем, конечно же, почуял, понял, немного отодвинулся, повернул голову, посмотрел внимательно.

– Что-то случилось?

– Устала, – коротко ответила Инга.

Он вздохнул, кивнул.

– Может, тебе притормозить с домашними пациентами? Шеф хорошо платит тебе, зачем гоняться за мелочью?

– Двадцать пятачков – рубль, – усмехнулась она. – У Машкиной семьи запросы растут, да и мама во вкус вошла.

– Понимаю. Маленький ребенок многого требует. И маме не откажешь, тоже понимаю. Но что будет, если ты надорвешься и вообще не сможешь работать?

– Смогу, никуда не денусь, я семижильная.

– Может, пересмотрим доли в бюджете, чтобы ты могла побольше откладывать? – предложил Артем. – Тогда ты сможешь хотя бы от части домашних отказаться и снизить нагрузку.

– Нет, – ответила Инга резко и твердо.

Равное участие в общем бюджете было для нее гарантией независимости и профилактикой возможных в будущем претензий и упреков. Об этом они с Артемом договорились с самого начала, с первого же дня, когда Инга переехала к нему. Сели, посчитали: и оплату ЖКХ, и ежегодный налог на жилье, и питание, и хозяйственные траты, и еще кучу всего, сделали допуск на непредвиденные расходы. Полученную сумму разделили пополам. Именно столько они каждый месяц будут класть в ящик кухонной тумбы. Остальное – их личное, могут распоряжаться по своему усмотрению и друг перед другом не отчитываться. Могут копить, делать подарки, давать в долг, тратить – полная свобода.

Жить за счет своего мужчины Инга не хотела ни при каких раскладах. И отдавать половину бюджета предложила сама. Артем удивился, сопротивлялся даже, но она настояла. Ей так проще. Можно было бы, конечно, полностью сесть мужику на шею, даже деньги на Машку и маму брать у него, а все заработанное откладывать на открытие собственного кабинета, тогда осуществление заветной мечты существенно приблизилось бы. Но для Инги Гесс это означало бы зависимость и обязательства, а она категорически не желала ни того, ни другого. Ей вполне достаточно обязательств перед семьей, а зависимость и вовсе не нужна. Она не стремилась выйти замуж и искренне не понимала, почему огромное число людей начинает трястись и пускать слюни при словах «завести свою семью». Вот Машка столько лет рвалась в замужество, в эту самую «свою семью», всю душу вымотала и маме, и сестре, а что в итоге? Кругом зависимая: от маминого настроения (не дай бог Валечке что-то не так скажет, и он рассердится и уйдет); от Ингиной щедрости и ее заработков; от мужа, который может в любой момент развернуться и хлопнуть дверью, потому что нагрянет внезапная всепоглощающая любовь и вообще все надоест: теснота, теща, глупость жены, детский плач. И что его удержит? Да ничего! Машка получила вожделенный статус «не хуже других» плюс то, что, по мнению Инги, являлось ярмом, той психологической тяжестью, тащить которую Инге совсем не хотелось.

Нет, никакого замужества. Даже речи быть не может, по крайней мере в ближайшие несколько лет. Самостоятельность, независимость и возможность заниматься любимым делом – вот три главные опоры, которые поддерживают Ингу, и если для того, чтобы эти опоры стояли устойчиво и не подломились, нужно чем-то расплачиваться – она готова. Пусть будет мягкая доброжелательность вместо любви, пусть будет обязательный добросовестный секс вместо горячей страсти и одиночество вместо семейного душевного уюта. Это ее осознанный выбор.

Услышав сказанное без малейших раздумий «нет», Артем умолк ненадолго, потом снова заговорил:

– Не могу спокойно смотреть, как ты надрываешься. Но понимаю, что у меня ты деньги не возьмешь ни за что. Или все-таки возьмешь?

Инга покачала головой и повторила:

– Нет.

– Ну ладно, я – любовник, если выражаться грубо, а если еще грубее – сожитель. А от мужа взяла бы?

Инга вздрогнула. Он что, собрался делать ей предложение? Вот только этого недоставало! Понятно, что она откажет, но что делать потом? Продолжать жить с оскорбленным и обиженным мужчиной как ни в чем не бывало? Или собирать вещи и уходить? Куда? К маме и Машке с семейством? Исключено. На съемную квартиру? Зарплата-то позволяет теперь, но мечту придется отодвинуть. Машину при таких раскладах нужно будет вернуть Артему и снова тратить либо деньги на такси, либо силы на поездки в муниципальном транспорте. Ох, как же не ко времени этот разговор, чреватый осложнениями в их таких простых и понятных до сегодняшнего дня отношениях!

Инга чуть-чуть подумала и ответила честно:

– От мужа тоже не взяла бы, Тема.

– Почему? Он же муж, у вас все общее по закону, и имущество, и деньги.

В его голосе, как Инге услышалось, звучало больше насмешки, нежели удивления.

– Потому что отношения – вещь хрупкая, а брак – штука ненадежная. Сегодня есть, завтра нету, и начинается свара и мелочные подсчеты: кто кому больше, кто кому меньше, – она скорчила рожицу и пропищала противным голоском: – Я тебя на ноги поставил, я тебе бизнес купил, я тебя на помойке подобрал и полностью обеспечивал, я тебя и то, и это, а ты, тварь неблагодарная… И далее в том же духе, – добавила она уже обычным тоном. – Мне этого не нужно. Мне есть на что тратить душевные силы и нервы.

Ей показалось, что Артем обиделся. Или расстроился? Одним словом, не обрадовался и ее шутке даже не улыбнулся. А может, она все выдумала и напрасно ощетинилась? Ведь прежде у них никаких разговоров о браке не было, эта тема в разговорах не поднималась и не обсуждалась, словно по обоюдному молчаливому согласию на нее наложено табу. Так с чего Инга вдруг решила, что Артем прощупывает почву для предложения? Глупость какая! Он просто задал вопрос, самый обыкновенный вопрос, ни к чему не обязывающий, а она не сдержала эмоций и ответила резким «Нет!» без всяких объяснений. Получилось грубо. Артем этого не заслужил. А когда удосужилась наконец обосновать свою позицию, то назвала отношения хрупкими и ненадежными, тем самым поставив под сомнение и их с Артемом отношение друг к другу. Он ведь всего-навсего выразил озабоченность ее усталостью и желание как-то помочь, облегчить… А она… От ее прямолинейных объяснений вышло только хуже. Прозвучало так, будто она заранее уверена, что Артем, когда между ними все закончится, начнет попрекать ее каждой копейкой и вести себя по-свински.

Больше всего на свете Инге в эту минуту хотелось остаться одной. Чтобы никакого Артема рядом не было. И вообще чтобы его не было в ее жизни хотя бы пару дней. Полное одиночество, тишина, молчание, неподвижность – вот что ей нужно сейчас, а потом она придет в себя, восстановится, и все будет как прежде. Как обычно. Трудовые будни и мир-дружба-жвачка в оставшиеся часы.

Но она, похоже, напрасно переживала и ругала себя: Артем ни капельки не обиделся, хотя и молчал после ее последних слов довольно долго и попыток придвинуться не делал.

– Я уважаю твою позицию и твое стремление к самостоятельности, – заговорил он наконец. – Но с такими нагрузками ты долго не выдержишь. Я не спрашиваю, сколько денег у тебя уже есть и сколько пока не хватает, но скажи мне: сколько это будет продолжаться? По твоим собственным прикидкам, сколько еще нужно времени, чтобы ты могла чувствовать себя уверенно? Конечно, при условии, что шеф и его бизнес будут в порядке и твоя зарплата не пострадает.

Инга задумалась, посчитала в уме.

– Наверное, года полтора-два. А что, есть опасность, что бизнес Виталия Аркадьевича зашатается? – с тревогой спросила она.

– Бизнес пока стоит крепко, а вот о тебе и твоем здоровье этого никак не скажешь. Полтора-два года такой нагрузки? Исключено! Ты не потянешь, Инга, милая моя, давай смотреть правде в глаза. Я хорошо помню, какой ты была, когда впервые пришла к нам в офис, и вижу, какая ты сейчас. Ты занимаешься нужным и важным делом, полезным и благородным, но оно забирает у тебя все силы, высасывает из тебя жизнь в буквальном смысле. Ты в таком режиме функционируешь уже несколько лет, и ты вся истратилась. От тебя уже сейчас мало что осталось, и еще полтора-два года ты не вытянешь.

– И что ты предлагаешь? Только не надо снова заводить песню про сокращение числа пациентов, – хмуро отозвалась Инга, цедя слова сквозь зубы. – И про твои деньги тоже не надо, мы это уже проехали.

– Я предлагаю подумать, где тебе взять еще денег. Не «у кого», потому что это не пройдет, я уже понял, а именно «где». Подумай, где и на чем можно еще заработать, чтобы сэкономить энергию, которую ты расходуешь на тяжелых больных.

Инга, несмотря на овладевшую ею мрачную злость, даже рассмеялась – настолько нелепым показалось ей подобное предложение.

– Интересно, где и на чем я могу заработать, если не на своей обычной практике? Я квалифицированная медсестра и мануальный терапевт, больше я ничего не умею. Или ты предлагаешь мне снизить уровень социальной ответственности и податься в проститутки? Мне с моими данными нет пути ни в эскорт, ни на трассу, уж извини. Длиной ног не вышла.

– С ума сошла! – Артем тоже расхохотался, но быстро вновь стал серьезным. – Не собираюсь ни с кем тебя делить, ты же знаешь, я по-старомодному ревнив и уныло добропорядочен, как средневековый английский пуританин. Я только предлагаю тебе быть более внимательной ко всему, что тебя окружает. Внимательной и… ну, креативной, что ли.

– Внимательной и креативной? – озадаченно переспросила Инга. – Это в каком же смысле?

– В том смысле, что возможности поднять бабло зачастую валяются под ногами, понимаешь? Этих возможностей бывает великое множество, но мы проходим мимо них и не замечаем. Знаешь почему?

– И почему же?

– Потому что мозг не настроен. Ты смотришь, допустим, церемонию вручения «Оскара», тебе показывают зал, и ты видишь там женщину, очень похожую на… на кого же?.. Ну, скажем, на Мерил Стрип. Что ты подумаешь?

Инга пожала плечами.

– Подумаю, что это Мерил Стрип и есть. Ей там самое место, на «Оскаре»-то.

– Само собой, кинозвезда на церемонии «Оскара» – это нормально. А теперь представь, что ты где-нибудь в московском супермаркете выбираешь продукты и вдруг видишь женщину, очень похожую на Мерил Стрип. Что ты подумаешь?

– Что женщина того же фенотипа. Но, скорее всего, вообще ничего не подумаю, просто не замечу ее, я же за продуктами пришла, а не баб разглядывать…

Инга запнулась, тряхнула головой.

– Да, я поняла, что ты имеешь в виду. Когда я смотрю «Оскар», мозг настроен на распознавание актеров, а в магазине он настроен на другое. Романтик ты, Темчик! Начитался авантюрных повестушек про разные Клондайки и кучи денег прямо под ногами. Не верю я в это. Я верю только в труд и честно заработанное.

– Но ты все-таки подумай.

Артем с улыбкой притянул ее к себе, поцеловал в лоб и нахмурился.

– Слушай, а ты не заболела? Мне кажется, у тебя температура.

Вообще-то Инге уже и самой так казалось. Осень и зима – самые гриппозные сезоны.

Она измерила температуру и с огорчением поняла, что пора принимать меры. Выпила все необходимые лекарства, постелила Артему в гостиной, несмотря на его протесты: какой смысл беречься, если они и так весь вечер просидели рядом на диване? И вообще, не факт, что у нее грипп, может, обычная простуда, а это не заразно.

Но Инга была непреклонна.

– Может – не может, а предосторожность никогда не бывает лишней, – строго сказала она. – Как ты думаешь, когда лучше предупредить Фадеева? Прямо сейчас или завтра с утра?

– Шефу я сам завтра скажу, а ты не вставай, поспи подольше.

Инга со вздохом достала из рюкзака ежедневник:

– И своих пациентов придется отменить дня на три, а самых тяжелых – как минимум на неделю.

Самые тяжелые – те, у кого за плечами не один курс химиотерапии, а это неизбежно означает, что иммунная система на нуле. К таким пациентам нельзя приближаться, если есть хоть малейший риск поделиться с ними даже самым слабеньким вирусом.

Ложась в постель и укутываясь одеялом, Инга была уверена, что мгновенно заснет. Но сна не было. Нарастали головная боль и ломота в мышцах, появился озноб. Пришлось встать, чтобы вместо гламурной кружевной ночной сорочки надеть теплую пижамку и сверху халат, хотя и понятно, что это может спасти от реального холода, но не от озноба, вызванного лихорадкой. «Я же худо-бедно медик, а веду себя, как… – с досадой подумала Инга и вдруг поймала себя на том, что радуется. – Я так расстроилась, когда сегодня почувствовала тяжесть и усталость, на Темку злилась, все раздражало, еле удержалась, чтобы не нагрубить ему. Испугалась, что начала физически сдавать и не смогу больше тащить привычную нагрузку. А оказалось, что это всего-навсего обычный грипп! Недельку поболею – и снова к станку».

Она на цыпочках вышла из спальни, заглянула в комнату, где на диване устроился Артем, прислушалась к его дыханию, ровному, едва уловимому. Прошла в кухню, сделала большую чашку горячего чаю с медом и лимоном, не издав ни единого звука, только закипающий чайник немножко пошумел. Вернулась в спальню, поставила чашку на прикроватную тумбу, устроилась в постели и открыла тетрадь с записями Игоря Выходцева.

«Умирающий Ванечка как объект научных исследований…

Врач, пропустивший симптомы смертельного заболевания…

Думаю, ты понимаешь, что с таким опытом я просто не мог довериться нашей отечественной медицине. Не будем обсуждать, прав я был или нет, не доверяя нашим врачам, остановимся на факте: я им не доверял. И очень не хотел умирать.

Лечение в Европе стоит дорого, это общеизвестно. Я выскреб накопленные «подкожные», продал все, что мог, взял кредит. Этого хватило не только на первую поездку для консультации с онкологами, но и на операцию. Деньги на терапию давали моя бывшая жена и ее новый муж, за что я буду благодарен им до самой последней секунды своей жизни. Кроме терапии нужно было оплачивать билеты для каждой поездки и аренду квартиры с сиделкой, потому что меня так крутило и ломало от капельниц, что я с трудом передвигался. На это моих средств уже не хватало.

Помнишь, я упоминал о том, что мне после разговора с доктором Новицким в голову пришли некие мысли? Сначала одни, потом другие. Эти другие мысли помогли мне перенести операцию и – через месяц после выписки – первый курс терапии. Они отвлекали меня, заставляли думать о будущем. Будущее это виделось мне коротким: почему-то у меня совсем не было надежды на стойкую ремиссию, уверен был, что все равно умру, и хотел только одного: чтобы моего недолгого будущего хватило на то, что я собирался сделать. Я разрабатывал план, прикидывал последовательность действий. Подпитывал свою ненависть, читая множество материалов в интернете. Во время терапии я чувствовал себя плохо, и это еще мягко сказано, но меня заверили, что в интервалах между курсами самочувствие станет практически нормальным, обычным.

Я все рассчитал. Между первым и вторым курсами собрал необходимую информацию. Времени было достаточно, меня комиссовали по здоровью, я вышел в отставку и считался пенсионером. Связей и знакомств, приобретенных за годы службы, на мои замыслы хватало. Знаешь, кто такие «пробивщики»? Это люди, которые за деньги «пробьют» по служебным базам любую информацию. И работники компаний сотовой связи, и работники муниципальных служб, отвечающих за видеокамеры, и компьютерщики, обслуживающие сайты и хостинги, и мои коллеги, и «старшие братья», и многие другие. Сегодня продается и покупается что угодно, только плати. Даже твердые расценки существуют, от 3000 рублей и вверх до бесконечности, в зависимости от запроса, объема и срочности. Это омерзительно, но в моем случае оказалось полезным. Сперва мне было неловко и даже неприятно, что я трачу на это часть денег, которые от всей души, искренне, из самых лучших побуждений давали мне бывшая жена и ее новый муж, ведь они давали их на лечение, а не на мою личную войну. Но через какое-то время я привык и перестал думать об этом.

Человек, по вине которого погибла маленькая дочка доктора Долгих, получил условный срок. У него оказалось очень много денег и достаточно умных советчиков, чтобы правильно этими деньгами распорядиться. Сам он, оборзевший от безнаказанности тяжелый алкоголик с бандитскими замашками, никогда в жизни не додумался бы. Сразу признал вину, изобразил деятельное раскаяние, оплатил полностью самое лучшее лечение пострадавшим и добровольно, еще на досудебной стадии, выплатил огромные компенсации семьям погибших, купил самые дорогие места для двух захоронений, публично бил себя в грудь. Уверен, что и следователю, и прокурору занес сколько надо, чтобы формулировки были помягче. Суд все это учел при вынесении приговора и назначении наказания. Данные на подсудимого есть в архивных документах суда, никаких проблем. Алексей Пруженко, житель Владимирской области. Год и место рождения. Адрес по прописке. Место работы.

Я легко нашел его во Владимире, выяснил все, что мне было нужно, спланировал акт устранения. В том, что мне вовремя не поставили диагноз, виноват не терапевт Долгих, а именно этот Пруженко. Вот кто является первоисточником зла! Вот из-за кого я сейчас нахожусь между жизнью и смертью! Если многократные курсы терапии не дадут результата, я умру, и виновен в моей смерти будет он и никто другой. Если результат будет хорошим, то всю оставшуюся жизнь я проведу под дамокловым мечом рецидива, каждый день и каждую минуту думая о том, что рак вернется и выстрелит новыми метастазами. Моя жизнь превратится в кошмар непрерывного страха, при котором малейшая боль в любой части тела будет расцениваться как возможный симптом. И в этом тоже будет виноват Пруженко. Правда, такой вариант я рассматривал чисто гипотетически, просто чтобы подкрепить свою сумасшедшую логику. В положительный результат лечения не верилось совсем, и в каком-то смысле мне это развязывало руки.

Он часто бывал в Москве, крутил здесь свой бизнес. Подловить его в одиночестве и в нужном месте оказалось непросто, но я спешил, хотелось успеть закончить до отъезда за границу на очередной курс лечения. Ненависть провоцировала такой выброс адреналина, при котором мои опасения как профессионала отметались напрочь. Мне все было по плечу и море по колено. Я знал, что прав, и это автоматически означало, что задуманное получится. А даже если и не получится и меня поймают, сидеть мне уже не придется. Не доживу.

И получилось, хотя предпосылок к этому не было никаких. Дело было, как говорится, не готово. Сырое. Непродуманное. Непоставленное. Но я смог. Мне удалось. Я убил Алексея Пруженко. Без оружия, голыми руками. Тот, по чьей вине я мог вскоре умереть, сам был мертв.

Через два дня я улетел в клинику. Вернувшись, продолжил свои изыскания. Теперь все стало иначе. Знаешь статистику по Москве? Хотя… Зачем я спрашиваю? Понятно, что не знаешь, тебе это неинтересно, ты же не автомобилист, машину не водишь. Так вот, чтобы ты представляла себе масштаб моих задач: ежегодно в нашем городе погибают в ДТП от 400 до 600 человек. А травмы и ранения получают около 10 000. Это открытая статистика, она есть в интернете, так что никаких служебных секретов я тебе не выдаю. Повторяю: это цифры за один год. Теперь умножь их на 5, потому что я поставил перед собой цель собрать сведения за 5 последних лет. Почему именно за 5 лет? Не знаю. Возможно, как раз потому, что в интернете статистика МВД приводится за такой период, а если они выбрали этот временной интервал, значит, к тому есть основания. Сейчас я уже не могу восстановить в деталях весь ход своих мыслей. Наверное, это такое специальное свойство памяти – выбрасывать или блокировать то, что сегодня кажется неправильным. Может быть, болезнь сказывается, и лечение тоже дает себя знать. Сегодня мне кажется удивительным и непостижимым многое из того, что происходило со мной тогда. Да помилуйте, я ли это был? Впрочем, кажется, об этом я уже писал. Прости, девочка моя, если я повторяюсь, теряю нить повествования, отвлекаюсь на другое, о чем-то забываю. Я слабею, глупо скрывать этот прискорбный факт от самого себя. Слабею и физически, и интеллектуально. И у меня уже нет ни сил, ни времени на то, чтобы перечитывать написанное, исправлять, дополнять, искать прорехи в рассказе, вычеркивать повторы. Тебе придется читать не очень-то связный текст, к тому же малохудожественный и стилистически грязный, но мне важно, чтобы ты дочитала до конца, иначе не поймешь, зачем я вообще все это рассказываю.

Не притрагивался к тетради несколько дней – настолько плохо мне было. За эти дни успел забыть, о чем уже написал, а о чем только собирался. Силы убывают с каждым часом, и сегодня я понял, что нужно торопиться, иначе есть риск не успеть. Придется пропустить многое, о чем хотелось рассказать тебе, чтобы дойти до главного, пока не наступил конец. Чувствую, что времени осталось совсем мало.

Я продолжал истово ненавидеть, но если раньше я ненавидел всех подряд за одно то, что они живут, не думая о смерти, то постепенно объект моей ненависти начал сужаться. Первым толчком стало обилие больных в онкологических клиниках. Когда тебе плохо, когда ты страдаешь, то обычно не очень-то думаешь о том, сколько еще людей тоже страдают. Тебе кажется, что ты один такой, что беда обрушилась только на тебя, а все остальные живут припеваючи и счастливы с утра до ночи. Посещение различных клиник и пребывание в них меня отрезвило. И я стал ненавидеть только тех, у кого нет рака. Как глупо звучит, правда? Потом я вспомнил, что помимо рака существует еще множество других заболеваний, от которых умирают. И не только взрослые, но и дети. Вот ведь парадокс: прежде я никогда не думал о Ванечке именно в этом ключе. Я ненавидел всех родителей, совершенно не думая о том, сколько из них так же, как мы с женой, потеряли детей или готовятся потерять.

Кажется, меня опять заносит в сторону лирических отступлений, а это непростительная трата времени и энергии. Нужно постараться не отвлекаться и излагать только суть. До меня наконец дошло, что ненавидеть нужно не тех, кому лучше, чем тебе. Ненавидеть нужно тех, кто виноват в том, что тебе плохо. В моем конкретном случае этим виноватым виделся мне Алексей Пруженко. Он за все заплатил.

По вине пьяного раздолбая Пруженко погибла девочка, и ее отец, врач, ведущий прием больных на следующий день после трагедии, был неадекватным, невнимательным, пропустил субъективные жалобы и объективные симптомы и тем самым фактически обрек меня на смерть. Связь казалась мне очевидной и не подлежащей сомнению.

Передо мной встал вопрос: сколько участников ДТП погибает не по собственной вине, а по вине других людей? В официальной открытой статистике таких данных нет, но сотрудники соответствующих служб подобный учет, конечно же, ведут. Я уже упоминал о своих связях и знакомствах, так что тебе должно быть понятно, что раздобыл я нужные сведения без труда. Приведу только один пример, как раз по детям в возрасте до 16 лет. Каждый год только в одной Москве в результате ДТП гибнут или получают ранения примерно 800–900 детей и подростков. Справедливости ради скажу, что основная масса – это все-таки ранения и травмы, а не гибель, погибших детей можно пересчитать по пальцам, меньше 10. Но для нормальных родителей любая травма их ребенка – это стресс и шок, лишающий работоспособности на какое-то время. И только одна шестая часть этих происшествий является следствием неосторожности самого ребенка. В пяти случаях из каждых шести виноват другой участник ДТП. Не буду расписывать тебе статистику по взрослым, она у меня тоже была, но времени остается мало, приходится экономить.

На следующем этапе нужно было выяснить, у кого из погибших, не виноватых в ДТП, в семье (я имею в виду близких родственников – супругов, родителей, детей) есть врачи. Я искал по аналогии с доктором Долгих. Но в тот момент опомнился. Почему только врачи? Ну да, это вроде как моя личная тема, моя персональная трагедия, но ведь не только врачи по долгу профессии принимают решения, от которых зависят чужие жизни. Например, те же водители. Они в сложной дорожной ситуации должны принимать мгновенные и правильные решения и совершать быстрые и очень точные действия, а разве можно ожидать от них адекватной реакции, если они в тяжелом стрессе? А МЧС? А пожарные? А диспетчеры в авиации или на высокотехнологичных опасных производствах? Мне на ум пришел целый ряд профессий, о представителях которых можно с уверенностью сказать: от их решений и действий зависят жизни людей; правильность этих решений и действий зависит от умения сохранять концентрацию внимания и от скорости реакции; концентрация внимания и реакция зависят от состояния психики и нервной системы. Не буду углубляться, моя логика тебе уже и так понятна.

Я расширил для себя круг профессий и принялся собирать сведения о близком окружении погибших и тяжело пострадавших.

Затем я стал узнавать о судьбе виновников ДТП: каков был приговор, где находится осужденный – на зоне или на воле. Если вообще еще жив. Меня интересовали те, кто остался на свободе, находится в Москве или поблизости, дальних поездок и долгих отлучек я не планировал. Список сократился, стал совсем крохотным.

С этим можно было работать. Даже если лечение не поможет, я все равно успею. Но на всякий случай, если вдруг болезнь поведет себя непредсказуемо и потечет быстрее, чем прогнозировали врачи, я определил приоритеты. А вдруг я не всех успею наказать? Значит, начинать нужно было с тех, кто виноват особенно. И я выбрал в качестве первых и обязательных те случаи, которые выглядели полной копией ситуации с Долгих: виновен пьяный или обколотый-обкуренный водитель, жертва – ребенок, кто-то из родителей – представитель одной из обозначенных мной профессий. И сразу понял ущербность своей позиции. Пьяные водители, по вине которых погибают дети, все-таки довольно редко остаются на свободе. Случай с Пруженко – скорее исключение, чем правило. Конечно, эти осужденные выходят потом на свободу условно-досрочно, и порой довольно скоро, поэтому пришлось потратить еще какое-то время на уточнение списка, внеся в него не только тех, кто вообще не попал на зону, но и тех, кто уже вышел. По итогу в «смертном списке» осталось 8 человек. Пруженко – девятый, но он не считался. Он был уже прошлым. Как говорится, гештальт закрыт.

Из списка я по мере выполнения задуманного вычеркнул две фамилии, а потом наступило 10 ноября, День милиции, если по-старому называть. Это был очередной перерыв между курсами химии, я чувствовал себя неплохо, тем более незадолго до того как раз совершил вторую казнь (если считать Пруженко, то третью) и внутренне праздновал очередную победу. Я отправился к своим бывшим коллегам, чтобы поздравить, повидаться, посидеть, как раньше, с водочкой и закуской, поговорить. Встретили меня тепло, но настороженно. Те, кто сам не болел, как я, обычно не знают, как себя вести с онкологическими больными, о чем говорить, о чем спрашивать. Нужно ли придумывать слова ободрения или, наоборот, делать вид, что ничего не знаешь, и вообще не затрагивать страшную тему неминуемой скорой смерти. Когда все случилось с Ванечкой, на работе было то же самое. Меня избегали, потому что не понимали, как со мной обращаться.

Во время посиделок парень из моего бывшего отдела стал рассказывать о курсах повышения квалификации, на которых совсем недавно оттрубил целый месяц. С его слов, полезными и интересными были только занятия по преступлениям в сфере экономики, совершаемым с применением цифровых технологий. Технологии развиваются быстро, и так же быстро придумываются новые способы обобрать как государство, так и отдельных граждан. На эти занятия он ходил старательно, все остальные пропускал, посетив только одно, самое первое, по каждой дисциплине и сделав вывод, что «оно ему сто лет не сдалось». Я слушал не особо внимательно, но тут меня привлекло слово «жертва».

– Ну это вообще был полный прикол, – рассказывал, забавно гримасничая, мой коллега. – Приходит в аудиторию такая бабка, на ладан уже дышит, и начинает вещать про виктимологию, дескать, вся наука строится на изучении вопроса «кто и почему становится жертвой преступления», а нужно смотреть на проблему шире, нужно исследовать, что потом с этой жертвой происходит и как меняется ее жизнь после преступления. И не только ее, но и всех ее близких. Ну, короче, муть собачья, в нашей работе вообще никаким боком не нужная. На ее лекции я тоже решил не ходить…

Через десять минут я уже знал имя: Стеклова Светлана Валентиновна. Народ продолжал гудеть и выпивать, а я достал телефон и полез в интернет. Стеклова С. В., доктор юридических наук, профессор, завкафедрой уголовного права и криминологии, заслуженный юрист, заслуженный деятель науки, куча других регалий… И перечень основных научных трудов. Я понял, к кому мне нужно обратиться…»

Уходя из дома, Настя решила проведать собаку. Ей отчего-то казалось, что Бруно будет скучать и грустить, однако веселый басовитый лай послышался из-за двери, едва ключ вошел в замок. Пес был в полном порядке, и ни малейших признаков болезненной тоски Настя не углядела. Налила в питьевую миску свежей воды, заглянула в холодильник, проверила количество вареного мяса, убедилась, что утром запомнила все правильно: и мяса, и гречки хватит еще на два кормления, стало быть, вечерним и утренним питанием Бруно обеспечен, а новую порцию нужно будет сварить завтра.

«Веду себя как дура последняя, – с досадой думала она, спускаясь вниз в лифте. – Ведь хозяева говорили, что Бруно отлично остается один целыми днями, если находится дома в привычной обстановке. И Лешка предупреждал меня: не нужно очеловечивать животных, это неправильно и даже опасно».

Убив время на поиски информации для Сережки Зарубина, Настя не успела как следует подготовиться к лекции, но времени, которое предстояло провести в дороге, должно было хватить на то, чтобы привести мысли в относительный порядок. Имеет ли смысл так уж сильно надрываться с подготовкой, если это все равно никому не нужно? Сотрудники региональных управлений Следственного комитета со всей страны съехались в столицу на трехмесячные курсы повышения квалификации, но только абсолютно наивный человек будет думать, что эти люди, которым в соответствии с должностными обязанностями надлежит анализировать статистику и писать аналитические справки, прибыли с целью получить знания. На фиг им эти знания! Три месяца свободы – вот главное. Они и на занятия-то не особо ходят: по списку в аудитории должно присутствовать 84 человека (изначально слушателей планировалось 85, но один неудачник ухитрился по пути в Москву попасть в аварию и затем в больницу), а в реальности, как Настя подсчитала, – не больше 50. Конечно, несправедливо огульно хаять всех подряд: есть и такие, которым действительно интересно, они исправно посещают все занятия, и вникают, и вопросы задают. Но таких всего трое или четверо.

Сегодня в аудитории был почти аншлаг: аж 68 человек! «Погода, – усмехнулась про себя Настя Каменская. – Февраль. Сыро, скользко, мерзко. Общежитие через две улицы, добежал – и сиди в тепле несколько часов, торчи в телефоне, занимайся своими делами, заодно и галочку о присутствии зарабатывай. Поди плохо!»

– Итак, – начала она, оглядывая слушателей, – с математической частью мы с вами разобрались на предыдущих трех занятиях. Сегодня мы начнем отвечать на вопрос: что вообще можно и нужно делать со статистическими данными, как и куда применять математику, как оценивать полученные выводы и как потом их проверять. Начнем с простейшего примера на легких числах, чтобы можно было быстро считать в уме.

Она повернулась к доске, взяла специальный фломастер с легко стирающейся тушью.

– В регионе Эн в течение ряда лет доля убийств в структуре зарегистрированных преступлений составляла двадцать пять процентов. В прошлом году – двадцать два процента. Как вы сформулируете вывод?

Первой откликнулась молодая женщина, сидящая где-то в средних рядах.

– Уровень убийств снизился на три процента.

Какой кошмар. Все впустую. Три полуторачасовые лекции отправились коту под хвост. Неужели все присутствующие согласны с этим чудовищным по своей безграмотности ответом?

– Прекрасно, – ровным голосом отозвалась Настя. – Все согласны с этим выводом?

– Не на три, а на двенадцать! – послышалось с задних рядов.

Ну слава богу, хоть кто-то считать научился. По сути, и второй ответ абсолютно неверный, но хотя бы с точки зрения арифметики правильный.

– Прошу вас!

Настя махнула рукой в сторону ответившего слушателя – мужчины лет тридцати с небольшим. Тот поднялся.

– Мне к доске идти?

– Не нужно, вы нам на пальцах объясните ход рассуждений.

– Ну, это… Если доля в двадцать пять процентов – это на самом деле сто процентов, то три относится к искомому так же, как двадцать пять к ста. То есть нужно три умножить на четыре. Это если в уме считать.

– Правильно. Садитесь, пожалуйста. Расчеты всем понятны?

Настя снова оглядела присутствующих и пришла к выводу, что понятно далеко не всем. Ну, было бы странно, если б наоборот. Не приходят, а если приходят, то не слушают. Так и не усвоили разницу между «процентами» и «пунктами», между «долей в структуре» и «уровнем». Ладно, она станет заниматься с теми, кому это нужно, а остальные пусть как хотят.

– Теперь я скорректирую вывод, сделанный вашей коллегой: уровень убийств снизился на двенадцать процентов. С таким вариантом все согласны? Или кто-нибудь думает иначе?

Она перевела взгляд на тех четверых слушателей, которым, как ей казалось, было действительно интересно постигать основы анализа криминальной статистики. Эти четверо явно думали иначе. Мужчина, на вид лет сорока, из Екатеринбурга. Полная неухоженная дама примерно того же возраста, с властным лицом и цепкими глазами, приехавшая из Курска. И парочка молодых «ботанов»: девочка совсем молоденькая и мальчик чуть постарше, оба в очках, как близнецы, даже длина волос примерно одинаковая. У девочки коротюсенькая стрижка, а мальчик слегка оброс. Судя по всему, парочка быстро нашла общий язык, приходят и уходят вместе, сидят рядышком на первом ряду. Наверное, горят юным энтузиазмом, пока еще по наивности и чистоте души свято верят в эффективное правосудие, отправлению которого собираются изо всех сил способствовать глубокими и всесторонними аналитическими материалами. Как жаль, что их ждет жесточайшее разочарование…

– Прошу вас, – обратилась Настя к мужчине из Екатеринбурга. – Мне кажется, вам есть что сказать.

Мужчина откашлялся, застегнул пиджак. В этой аудитории он был единственным, кто носил костюм, все остальные представители сильного пола приходили в джинсах, свитерах и пиджаках, больше похожих на тонкие курточки. Неформальная одежда считалась здесь нормой, люди на службе устали от официоза, пусть отдохнут хотя бы во время повышения квалификации.

– Я не согласен с употреблением термина «уровень». Речь идет не об уровне, а о доле отдельных видов преступлений в общей структуре преступности в регионе. Уровень – это совсем другое.

Остальные трое синхронно кивнули, дама из Курска – с выражением одобрения, парочка «ботанов» – с удовлетворенными улыбками.

Ура! Все-таки три лекции прошли не совсем впустую. Пусть хотя бы только для этих четверых. Но екатеринбуржец-то каков! Говорит – как пишет. Словно это он, а не Анастасия Каменская читает лекцию.

– Будьте так любезны, повторите для своих коллег: что такое уровень. Меня они, судя по всему, не слушали. Будем надеяться, что вам повезет больше, чем мне.

– Уровень – это количество чего-либо на тысячу, десять тысяч или сто тысяч населения. Категорией «уровень» удобно пользоваться для сравнения разных регионов друг с другом, поскольку население в них разное и сравнение абсолютных показателей неинформативно.

– Только разных регионов? – уточнила Настя. – Или есть еще какие-то области применения?

– Полезно еще при анализе состояния преступности в одном и том же регионе за ряд лет, если по каким-то причинам численность населения заметно менялась. Например, при строительстве градообразующего предприятия, что влечет за собой мощное и быстрое развитие инфраструктуры и создание новых рабочих мест…

Пока слушатель из Екатеринбурга говорил, Настя быстро пролистала список, где указывались не только фамилия-имя-отчество, но и другие сведения. Все понятно, этот человек совсем недавно назначен на должность, а до этого отвечал за связь со средствами массовой информации в пресс-службе Следственного комитета. Вот откуда правильная речь и гладкие формулировки. Наработанный навык.

Остальную часть занятия Настя провела, ориентируясь на четверых заинтересованных, чтобы совсем уж не утратить преподавательский кураж. В конце объявила:

– Через неделю учебным планом предусмотрен рубежный контроль, вы все в курсе. Запишите задание, которое вы должны выполнить письменно к этому сроку.

Она снова повернулась к доске и написала три фамилии. На мгновение запнулась и добавила четвертую: Стеклова С. В.

– Это российские ученые-юристы, по нескольку десятилетий разрабатывавшие различные проблемы криминологии. Трудов у каждого из них очень много, так что вам будет с чем работать. Читать все, что они опубликовали, не обязательно, да у вас и времени не хватит. Каждый из четверых написал сотни статей и множество монографий и учебников. Суть задания в том, чтобы найти полный перечень работ, в которых они являлись авторами или соавторами, и придумать, как эти перечни можно проанализировать и какие выводы сделать. Работы можете писать единолично или коллективно, кому как удобнее, на ваше усмотрение, но максимальное число участников одной работы – три человека. Это понятно?

Сперва повисло ошеломленное молчание, которое Настю совершенно не удивило. Людям полагается анализировать статистику преступности и показателей работы Следственного комитета, а не какую-то там научную деятельность. Вообще-то задание для рубежного контроля она планировала совсем другое. Но утренний разговор с Зарубиным и последующие поиски материалов в интернете навели ее на эту хулиганскую мысль…

– Вы хоть примерно объясните, что мы должны сделать, – раздался голос.

Аудитория зашумела.

– Количество написанных работ по годам, что ли?

– Или листаж по годам?

– Какое отношение это имеет к анализу преступности? Бред какой-то!

Настя подняла руку, призывая слушателей успокоиться.

– Кто сказал про количество написанных работ по годам?

Поднялась симпатичная молодая женщина с ярким макияжем:

– Я сказала. А что?

– Отлично. А кто сказал про листаж?

Еще одна симпатичная женщина, только постарше.

– Вот видите, два человека уже с ходу предложили отследить динамику научной активности. Думаю, как только вы погрузитесь в исходную эмпирику, вам в голову придет множество вариантов. Моя задача – научить вас анализировать любые массивы данных. Понимаете? Любые! Моя задача – настроить ваше мышление таким образом, что вы легко будете придумывать сами, как работать с данными. И тогда уже вам будет совершенно все равно, что анализировать: статистику преступности или надои коров. Вы просто будете уметь это делать. Я умышленно даю задание для рубежного контроля, не связанное с теми материями, в которых вы привыкли ориентироваться, чтобы вы не пытались идти проторенными путями. Эти пути вас ни к чему не приведут, и начало сегодняшнего занятия нам это ясно показало. Подавляющее большинство из вас не сумело правильно ответить на самый элементарный вопрос. Значит, мы оставим в покое преступность и займемся отвлеченными материями, чтобы у вас вырабатывался креативный подход. Если вы думаете, что в рамках цикла «Основы анализа статистики» я вам буду давать под запись алгоритмы «сначала сделай так, а потом эдак и напиши вот такой вывод», то вы заблуждаетесь.

– Но вы же формулы давали! – с возмущением воскликнул кто-то. – Как сигму считать, и про две сигмы говорили!

– Формулы – это не алгоритмы, – возразила Настя с улыбкой. – Формула – это всего лишь формула. Выраженный в математическом виде способ уточнения информации. Формулой исчисления сигмы вы будете пользоваться только для того, чтобы понять, достоверно ли различие между показателями или же оно находится в рамках статистической погрешности, не более того. Если вы по образованию не математик, вы эту формулу сами не выведете, поэтому я ее просто вам даю, а вы записываете и запоминаете. А вот какие показатели сравнивать и какие выводы делать из результатов сравнения – это вы придумываете сами. Алгоритм вырабатывается личным опытом. Вам надлежит самим придумать, как эту формулу использовать, куда ее подставить и что потом со всем этим делать. На рубежном контроле я не буду оценивать достоверность выводов, которые у вас получились. Я буду оценивать исключительно творческую составляющую. Какие показатели вы решили проанализировать? Как вы это сделали? Что с чем сравнивали? К каким выводам пришли? Какие гипотезы выдвинули? Какие способы проверки этих гипотез предлагаете? Не сдерживайте фантазию, не опасайтесь сказать или написать глупость. Ошибки есть обязательный элемент обучения, не наделав ошибок, человек ничего не поймет и ничему не научится. Анализ статистики – это совсем не то, что вы привыкли видеть на официальных сайтах СК, МВД или Прокуратуры. Там содержится поверхностный детский лепет, недостойный даже называться анализом. И если вы полагаете, что сможете составлять такие же беспомощные отписки и считаться ценными работниками, то мне придется вас сильно разочаровать. Так что дерзайте, друзья мои! Увидимся на следующем занятии.

Настя собрала со стола вещи, засунула в сумку, проверила телефон: непринятый вызов от Чистякова и сообщение от него же. «Буду в твоих краях, в 14.30 у меня встреча с редактором. Если хочешь, можем около 14 выпить кофе там, где в прошлый раз». Супер! Сейчас только начало второго, можно пойти в милую кофейню на соседней улице, заказать кофе с пирожным… нет, с двумя пирожными, спокойно позаниматься чем-нибудь приятным и интересным, например покопаться в публикациях Стекловой. А потом выпить кофе еще раз, но уже вместе с любимым мужем. И к черту осадок от осознания ненужности своей преподавательской работы! То, что доставляет удовольствие, совсем не обязательно должно приносить кому-то пользу. Ей нравится – и этого достаточно, пусть оно хоть тысячу раз бесполезное. В конце концов, вырезание миниатюрным лезвием под микроскопом каравеллы из рисового зернышка тоже не много пользы приносит человечеству, но мастер годами сидит и кропотливо делает свою работу просто потому, что ему это нравится. И кто его осудит?

Настя отстучала ответ Алексею и краем глаза заметила мужчину, выходившего из аудитории последним. Он показался незнакомым. «Наверное, на предыдущие занятия не ходил, сегодня в первый раз явился», – подумала она равнодушно. Ну и что, что многим работникам Следственного комитета ее предмет неинтересен? Подумаешь, большое дело! Никто и ничто не испортит ей настроения, особенно перед неожиданной незапланированной встречей с Лешкой!

Эту кофейню Настя Каменская приметила еще тогда, когда впервые приезжала на собеседование, получив предложение вести курс судебной статистики. Очень симпатичный интерьер и приятный выбор музыки, льющейся из динамиков, странно сочетался с невкусным кофе и крайне скудным выбором еды и десертов, но все вместе отчего-то создавало невероятно обаятельную атмосферу. После двух-трех посещений Настя, перепробовав то, что имелось на застекленных витринах, нашла оптимальное для себя меню: кофе латте, в котором молоко вполне удачно маскировало кисловатый вкус кофейных зерен, и корзиночка с ягодами и йогуртовым суфле, легким и почти совсем не сладким. Прочие десерты казались тяжелыми и приторными и не радовали ни язык, ни глаз.

– Позвольте составить вам компанию, Анастасия Павловна, – раздался незнакомый голос.

Настя оторвала взгляд от экрана загружавшегося айпада и поспешно проглотила суфле, которое только-только собралась посмаковать. Перед ней стоял тот самый прогульщик, который выходил из аудитории последним.

– Вообще-то мне не нужна компания, – сухо произнесла она. – Но если у вас есть вопросы – задавайте, я отвечу.

Присесть за стол она не предложила, но мужчина тем не менее отодвинул стул и устроился напротив нее. Рост высокий, телосложение нормальное, не атлет, но и не астеник, черты лица правильные, волосы густые и хорошо постриженные, одет неброско, аккуратно и дорого. Даже очень дорого. Куртка из сплетенных тонких полосок оленьей кожи стоит столько, что даже подумать страшно. Ну, понятно, что у сотрудника Следственного комитета с такими доходами есть масса дел намного более важных, чем посещение скучных лекций в рамках курсов повышения квалификации.

– Я хотел спросить, почему вы выбрали именно этих ученых для задания.

– Для начала представьтесь, – сказала она.

– Да, вы правы, извините. Моя фамилия Паюшин.

Паюшин, значит. Нет и не было в ее списке никакого Паюшина, в этом Анастасия Каменская могла бы поклясться. Хотя память, конечно, уже не такая надежная, как в молодости…

– И откуда вы, слушатель Паюшин?

– Следственное управление Следственного комитета по Вологодской области, – отчеканил мужчина в дорогой куртке.

А вот это уж точно нет. Из Вологды как раз мальчик-«ботан». На курс набирают 85 человек, по одному из каждого субъекта федерации. Двух человек из Вологды не может быть по определению. И кто ж ты такой, хотелось бы знать? Представитель учебного отдела, присланный проконтролировать, как пенсионерка Каменская проводит занятия? Ну, хорошо, представитель, а врать-то про Вологду зачем? Или ты вообще из совсем другой епархии?

Настя сдержанно улыбнулась.

– Будем считать, что познакомились. Теперь я готова выслушать ваш вопрос.

– Так я уже спросил: почему из всех ученых-криминологов вы выбрали именно этих?

– А вас что-то смущает в моем выборе?

– Но ведь ученых-криминологов очень много. Почему ваш выбор пал именно на этих четверых?

– Потому что, если бы я выбрала любых других, вы бы точно так же недоумевали: почему именно их. Ваш вопрос не имеет смысла. Думаю, если бы вы посещали все занятия по статистике, вам был бы более понятен мой выбор.

– А вы так уверены, что я их не посещал?

– Уверена, – кивнула Настя. – На предыдущих занятиях вас не было. И в списке слушателей вас тоже нет. У меня хорошая память.

– Я в курсе.

Вот даже как! «Мировая слава бежит впереди меня», – насмешливо подумала Настя. Шутки закончились. Опять она вляпалась в чью-то игру, правила которой пока неизвестны. «Что-то зачастило со мной, то годами никому не была нужна, а то уже второй раз за два месяца. Или у них там интенсивность игрищ сильно повысилась?»

– Представьтесь еще раз, будьте любезны, – холодно сказала она. – Только нормально.

Мужчина молча показал ей развернутое удостоверение. Служба собственной безопасности. Майор Паюшин. Ну и по кому он работает? По кому-то из слушателей курсов? Это странно, служба собственной безопасности МВД не должна разрабатывать сотрудников других ведомств. Хотя по связям, конечно, можно от любого полицейского добраться до кого угодно вплоть до высшего руководства страны…

– Теперь вы ответите на мой вопрос? Почему вы выбрали этих четверых ученых?

Ох ты господи! А может, его интересуют не слушатели, а именно эти ученые? Двоих уже нет в живых, двое других еще здравствуют и активно работают, и оба служили в научных подразделениях МВД, носили погоны, вышли в отставку в звании полковника. Что от них может быть нужно службе собственной безопасности? Их нынешние связи? Высокие начальники системы МВД, которым эти ученые пишут диссертации за деньги? Неужели заняться больше некем?

– Господин майор, давайте перестанем изображать марлезонский балет, ладно? Через полчаса, а возможно, и раньше, я встречаюсь здесь с мужем. Поэтому если вас интересует что-то конкретное – говорите, я быстро все скажу, и расстанемся друзьями.

– Хорошо. – Паюшин вздохнул, лицо его приняло выражение укоризненное и слегка обиженное. – Почему вы выбрали конкретно профессора Стеклову Светлану Валентиновну? Вы написали ее фамилию последней и после некоторой паузы, совсем небольшой, но я заметил. Сложилось впечатление, что вы решили включить ее в перечень прямо в тот момент. Я хочу знать, Анастасия Павловна, почему вы вдруг о ней вспомнили.

О как! Прямо с места и в лоб. Топорно. Неужели его учили работать именно так? Или вообще ничему не научили? Если он «в курсе» насчет хорошей памяти, которой Анастасия Каменская действительно когда-то славилась, то должен был иметь сей факт в виду и не пытаться представиться слушателем. Не получилось – и не смог быстро перестроиться и придумать что-нибудь поизящнее. Куда девался весь профессионализм?

Почему именно Стеклова…

«Ой, какая же я дура!» – сказала себе Настя. Ну конечно, ему не нужны ни живые ученые, ни покойные, ни сотрудники СК. Ему нужен Сережка Зарубин. Плановая проверка, скорее всего. Во времена ее службы такие проверки проводились раз в три месяца в отношении каждого офицера, правда, раньше этим занимались отделы кадров. Выставляли наружку и фиксировали, что человек делает, куда ходит, как проводит свободное от службы время, с кем встречается, где и сколько выпивает и тому подобное. Интересно, сейчас режим поменяли? Проверки стали чаще? Реже? Или все осталось как было?

Значит, за Зарубиным они выставились как раз сегодня или даже вчера, а теперь проверяют, чем вызвано такое странное утреннее свидание с бывшей коллегой, полковником в отставке Каменской. А если проверка не плановая и ноги Сержику приделали в рамках разработки? Где-то накосячил? Или все дело в убийствах, посвященных Учителю? Контролируют возможную утечку информации? Зарубин дал понять, что вокруг этого дела поднялась довольно дурно пахнущая возня… Послать лесом майора Паюшина? Глупо. Сережке только хуже будет, лишние подозрения.

– Про Стеклову я вспомнила, потому что вчера вечером мне сообщили, что она скончалась месяц назад или около того. Мы немного поговорили о Светлане Валентиновне, о ее работе на кафедре, о вкладе в науку. Честно говоря, я сталкивалась с ней так давно, что, если бы не вчерашний звонок от бывшего коллеги, я бы сегодня вряд ли вспомнила это имя.

– А кто же вам вчера звонил, если не секрет? – Паюшин обезоруживающе улыбнулся.

– Никакого секрета. Но у меня есть принципы, – Настя постаралась улыбнуться примерно так же, но уверенности, что у нее получилось, не было. – Я – пенсионер, отставник, и у вас нет полномочий разрабатывать меня. Я для вас никто. Поэтому мои телефонные переговоры есть мое сугубо частное дело. Имя профессора Стекловой и ее научные труды составляют государственную или служебную тайну? Если да – я отвечу на все ваши вопросы, чтобы вы могли привлечь виновных к ответственности за разглашение. Если нет – тогда извините.

– Не любите вы нас, Анастасия Павловна, – удрученно констатировал майор.

«А кто ж вас любит-то? Сами знаете, вашу службу вся полиция называет «гестапо». Надо полагать, даете повод».

Она пожала плечами.

– Имею право. Я – никто, и мое личное отношение к любому из подразделений правоохранительных органов не должно никого волновать.

– Понимаю. – Паюшин пожевал губами и снова вздохнул. – Вы обижены. Всего два месяца назад с вами обошлись… ну, скажем, не вполне корректно. Так что я понимаю ваши чувства.

– Нет, не понимаете, – Настя снова улыбнулась, на этот раз весело и совершенно искренне. – У меня нет обиды ни на следствие, ни на розыск, ни на начальников, ни на вас лично. Никто из вас не виноват, вы все просто пешки в одной большой грязной игре. Вы делаете вынужденные ходы, которые даже не вы сами придумали. Вам эти ходы навязали, а вы послушно исполняете чужую волю, и в этом нет вашей вины.

– Что вы хотите сказать?

– То, что сказала. Это длинная многолетняя многоходовка, рассчитанная людьми, хорошо умеющими планировать. Когда-то очень давно, когда вы еще не родились, господин Паюшин, председатель КГБ сильно не любил министра МВД. Вам, наверное, этого ни в школе, ни в вузе не рассказывали, а если и рассказывали, то вы мимо ушей пропустили. Как только председатель КГБ стал руководителем нашей страны, он немедленно поменял тогдашнего министра на своего ставленника, чекиста, не особо умного и ничего не понимавшего ни в том, что такое преступность, ни в том, что вообще с ней делают и в какую розетку включают. Этот новый министр столь же шустро начал наводнять органы внутренних дел совершенно посторонними ребятами как из своего родного КГБ, так и из комсомольских и партийных органов. Его трудно в этом винить, ведь любой начальник стремится привести свою команду. И если прежде на протяжении десятилетий милиция была монолитной по крайней мере в психологическом и этическом плане, то теперь она четко разделилась на своих и пришлых, на старую школу и безграмотных варягов. Первый клин вбили, развал начался. Вторым шагом в этой многоходовке была оголтелая борьба с пьянством и алкоголизмом.

– А это-то при чем тут? – вполне искренне удивился Паюшин. – Вы что, одобряете пьянство? По вашему виду не скажешь, что вы злоупотребляете.

– Я вообще не пью и пьяных не люблю, но речь в данном случае не об этом. В России всегда пили много, и оперсостав исключением не был. Так вот, под предлогом борьбы с распитием на рабочих местах из органов внутренних дел быстренько выперли костяк наиболее опытных профессионалов, которые и преступления раскрывать умели и любили, и молодых обучали. Разрушилось кадровое ядро. Молодые приходили, но перенимать опыт стало не у кого. А случилось это, когда вас еще на свете не было. Теперь переходим к третьему шагу этой блистательной операции. Вы слышали гуляющую в народе байку об академике Семашко, который в бытность свою народным комиссаром здравоохранения сказал, что зарплату врачам можно установить совсем маленькую, потому что доктора сами себя прокормят? Не знаю, правда это или действительно байка, но с полицией, которая в ту пору была еще милицией, именно так и поступили в начале девяностых или даже чуть раньше, когда во второй половине восьмидесятых начали выползать из подполья огромные теневые капиталы, на которых и строился в те годы весь частный бизнес. Милиция нищала на глазах, оклад содержания не соответствовал ни быстро растущим ценам, ни уровню нагрузки и личного риска. А и фиг с ними, с ментами этими, они сами себя прокормят! Возможности же есть, они своего не упустят. Они и не упустили, тем более зарплату платили через пень-колоду. Впрочем, вы этого наверняка не помните, вы тогда еще были слишком маленьким, в школе учились, верно? Потом, в те же девяностые, в милицию влили армейских офицеров, которые принесли с собой трепетное отношение к слову «приказ». Зачем голова? Зачем совесть? Зачем правосознание? Кому это все надо, если есть приказ? Выполнить, ни о чем не думая, и скорее бежать зарабатывать на жизнь, крышевать, договариваться, разруливать, решать вопросы, выполнять левые заказы. Затем нужно было осуществить еще один маневр: не оставить милиции ни малейшей возможности реально осуществлять защиту граждан. А то мало ли как сложится, вдруг численность тех, кто пришел служить, так сказать, по зову сердца, превысит критическую массу. Вдруг они начнут создавать атмосферу и насаждать среди остальных коллег свой ненужный и даже вредный идеализм? Нельзя такого допускать! Нужно перекрыть им кислород полностью, чтобы даже не думали высовываться. Нас загрузили таким количеством бумажной работы, придумали столько отчетов, докладных записок, письменных запросов и письменных же ответов, справок и прочей писанины, что на работу по раскрытию преступлений просто не осталось времени и сил. А о предупреждении преступлений речь и вовсе не идет, про него давно забыли. Сосед регулярно бьет жену? Ничего, вот когда убьет совсем, тогда и приходите. В подъезде наркоманы тусуются? А вам-то что? Квартиру обворуют? Ну, обворуют – приходите, мы посмотрим, подумаем и, может быть, подключимся. Для чего это нужно? А чтобы граждане чувствовали себя полностью беззащитными и бесправными, чтобы понимали, что высовываться нельзя, отстаивать свои интересы нельзя, иметь гражданскую позицию тоже нельзя, ибо никто не защитит, даже если ты сто раз прав и ни разу не виноват. Ни в чем не заинтересованная, но при этом хорошо управляемая полиция, которой наплевать на людей, нужна власти, чтобы насадить и вырастить в населении страх. Выученную беспомощность. Чтобы никто и не пытался что-то там отстаивать и защищать. Чтобы никто не выступал и пикнуть не смел. Затравленными и запуганными рабами, оставленными без поддержки со стороны закона, так легко управлять, правда? Намного легче, чем свободными людьми, которые четко знают свои права и готовы за них бороться. В те годы, когда пришли на службу и вы, и почти все из тех, кто сегодня работает, все уже сложилось. Быстро и четко выполни приказ, и можешь заниматься своими финансовыми вопросами. Разве можно винить вас или, к примеру, того молоденького следователя, который так рвался сделать из меня убийцу? Он всего лишь выполнял приказ своего начальника, а когда носишь погоны, то вынужден ставить слово «приказ» выше всех остальных слов. И вся эта почти тридцатилетняя эпопея принесла наконец-то желаемый результат: полиция и прочие силовики легко и с удовольствием выполняют политически окрашенные приказы, которые зачастую являются на самом деле заказами и не имеют никакого отношения к понятию «правопорядок», потому что четко понимают свои перспективы. Они знают, что ни в коем случае нельзя допустить никаких изменений режима, потому что новые начальники их сожрут за то, что они творят сегодня. И хорошо, если только сожрут, а то ведь и посадить могут, они ведь за годы службы много чего успели наворотить. И избивали людей вплоть до инвалидности, и у виновных деньги брали за отмаз, и невиновных сажали, и граждан, которые пришли заявить о преступлении, отфутболивали и месяцами мурыжили, только чтобы заявление не принимать и не регистрировать. Грехов у них полно, и больших, и малых. Власть сменится – и что им делать? Уходить со службы? Так они же ничего не умеют, разве что отписки сочинять, ведь раскрывать преступления они так и не научились, им возможности такой не дали, бумажками завалили. Профессии в руках нет, образование получено кое-как и давно забыто, и куда им теперь? Заранее примкнуть к оппозиции тоже опасно, ненадежное это дело, а вдруг да не выиграют. Так что никаких обид и претензий у меня нет, поверьте, господин Паюшин. Я к полиции отношусь с большим сочувствием. Не они это все придумали. Не они начали – не им и заканчивать.

Паюшин смотрел на нее в немом изумлении.

– Вы это серьезно, Анастасия Павловна? Вот уж никак не ожидал услышать от вас такую жуткую конспирологическую теорию. Вы же разумный человек, здравый, а плетете какую-то историю заговора. Вы что, действительно полагаете, что какие-то таинственные силы целых сорок лет осуществляли такую долговременную комбинацию? Вам самой не смешно?

Настя улыбнулась и сунула в рот последнюю ложечку суфле. Вкусно. Настолько вкусно, что даже этот майор не смог испортить удовольствие.

– Да бог с вами, какие там комбинации! Насчет длинной многоходовки – это я вас обманула. Пошутила. Комбинации были, конечно, но более, так сказать, кратковременные, и последовательно осуществлялись разными интересантами, друг с другом не связанными. Однако вся эта история – прекрасная иллюстрация того, какими могут быть отдаленные последствия взаимной неприязни всего лишь двух отдельно взятых персонажей. Согласитесь, красиво?

Она посмотрела на часы. Без четверти два. Совсем скоро Лешка появится. Ладно, не будет она терзать этого дорого одетого Паюшина, он ведь тоже приказ выполняет, государеву службу несет. Он не виноват.

– Теперь о деле. Вас интересует, кто и в связи с чем разговаривал со мной о Стекловой, я правильно поняла?

Паюшин одобрительно закивал, Настина сговорчивость ему явно понравилась.

– Да, правильно.

– Со мной разговаривал вчера вечером по телефону капитан Дзюба, а сегодня утром – полковник Зарубин.

Скрывать смысла нет, не зря же этот крендель приперся к ней на занятия. Значит, либо наружка доложила об утренней встрече, либо они контролируют звонки оперов, занимающихся делом Учителя. Если она попытается соврать так грубо, то ребятам точно не поздоровится. А вот если не грубо, то…

– Что они вам пояснили?

– Ничего. Дзюба спросил, знала ли я Стеклову и могу ли хоть что-то рассказать о ней. Я ответила, что была знакома со Светланой Валентиновной в тот период, когда работала над диссертацией, изучала ее труды и имею некоторое, не очень глубокое, представление о том, как она руководила кафедрой, но это было давно, полтора десятка лет назад. Утром я встретилась с полковником Зарубиным и поделилась с ним своими воспоминаниями более подробно. На этом всё.

– Но они хоть как-то объяснили вам свой интерес к личности профессора Стекловой?

– Они не обязаны ничего мне объяснять. Они спросили – я ответила. Господин Паюшин, я, конечно, уже десять лет в отставке, но работу свою помню неплохо, можете мне поверить. Я знаю, что такое служебная тайна и тайна следствия, и понимаю, что действующий оперативник скажет мне ровно столько, сколько сочтет нужным и сколько дозволено нашими, то есть теперь уже вашими, внутренними приказами и инструкциями. Поэтому никаких вопросов я им не задавала. Раз спрашивают, значит, им это нужно для дела, а не для того, чтобы посплетничать на лавочке с соседями. Кстати, вам я тоже вопросов не задаю, если вы заметили. Службу вашу я не люблю и не скрываю этого, но к понятию «должностные обязанности» отношусь с уважением. Сергей Кузьмич, как я поняла, прикидывал, являюсь ли я источником информации, нужной для доказывания, и можно ли использовать меня в качестве свидетеля, то есть буду ли я полезна для следствия. Стандартная задача любого опера.

– И к какому выводу пришел Зарубин?

– Понятия не имею. Он ничего не сказал, только поблагодарил. Но я готова к тому, что меня может вызвать на допрос следователь, это нормально.

– Неужели полковник Зарубин не пояснил вам, по какому делу он интересуется личностью Стекловой?

– Не пояснил. Но мне показалось, что речь идет об обстоятельствах ее смерти.

– Ее смерти? – растерянно переспросил Паюшин. – А что не так с ее смертью?

Да, парень, ты и сам импровизировать не умеешь, и к чужим экспромтам не готов. Как же ты до майора-то дослужился с такими хилыми навыками?

– У меня сложилось впечатление, что у Сергея Кузьмича возникли определенные подозрения. Речь шла о характере Стекловой, о наличии у нее преданных друзей и явных недоброжелателей, а такие вопросы обычно задают, когда пытаются понять, кому может быть выгодна смерть человека. Но это только мое впечатление, оно вполне может быть ошибочным. Сам Зарубин ничего не говорил по этому поводу.

Настя лгала непринужденно и легко. Но не говорить же правду! Как будто у Сережки и Ромчика мало проблем и без этого «гестаповца». Ромка, поди, и так уже клянет себя за то, что на свадьбе выпил чуток лишнего и проболтался Насте.

– Я удовлетворила ваше любопытство, господин майор? – Она демонстративно посмотрела на часы. – Прошу меня извинить, с минуты на минуту здесь появится мой муж. Полагаю, афишировать нашу задушевную беседу не в ваших интересах, или я ошибаюсь?

– Афишировать не стоит, – со значением, тяжеловесно и многозначительно подтвердил Паюшин.

Ох ты господи… И что он сделает, если Настя через две минуты позвонит Зарубину и все расскажет? На ком будет отыгрываться? Никаких домашних заготовок, никакой мало-мальски приемлемой легенды, одна сплошная самодеятельность, круто замешенная на самонадеянности. Основа основ оперативной работы: прежде чем войти в помещение – подумай, как будешь из него выходить. Планирование, предварительная проработка, просчет вариантов – куда все девалось? Никого этому уже не учат, потому что ни от кого это уже и не требуется.

Через окно Настя увидела приближающегося Чистякова.

– Вам пора, – быстро проговорила она. – Мой муж уже здесь.

Паюшин поднялся, но не уходил, стоял и смотрел на нее вопросительно. Ну ясен пень, чувствует себя слоном в посудной лавке и не знает, как все исправить. Нет у Насти Каменской к нему зла, ну честное слово, нет. Но и жалости нет тоже. Человек на службе. Однако халтуру это не оправдывает.

– Ничего не могу обещать, – ответила она на незаданный, но хорошо читаемый вопрос. – Мои отношения с друзьями – это мое частное дело, в вашу компетенцию оно не входит.

«Вот теперь иди и мучайся вопросом: когда я позвоню Зарубину или Ромчику? Прямо сейчас? Или хотя бы вечером? Иди-иди, слуга государев».

Дмитрий расправил плечи, сделал глубокий вдох и непроизвольно поморщился. Совсем недавно, каких-нибудь пять лет тому назад воздух в Подмосковье разительно отличался от того, чем дышали москвичи, особенно в прилегающих к большим трассам районах плотной застройки. А теперь разницы никакой нет. Большой город расползался во все стороны щупальцами многополосных автострад и многоэтажными «человейниками», и почти всюду невозможно было на глазок определить, это еще столица или уже область. Все одно: дышать нечем.

В офисе строительной компании Роберта Тремасова они провели почти два часа, разговаривали со всеми, кого смогли найти, но фамилия Очеретина так и не всплыла, хотя название фирмы «Сталк-Модем» было всем знакомо. «Да, регулярно появляются, все налаживают. Да, конечно, с некоторыми мальчиками сотрудники потом общаются по поводу своих домашних компьютеров, тем более они такие симпатичненькие, мальчики эти… Как зовут? Ну, самый миленький – это Федор, у него такая прическа прикольная и глазки красивые, на него наша Юля запала, почти каждую неделю к себе домой вызывает, уж не знаю, роман у них или что… Я? Нет, я брутальных люблю, если айфон глючит или мне дома что-то нужно – я Вадику звоню. Еще кто? Ну, еще управляющий наш тоже личные контакты наладил, у него сын – крутой геймер, из соревнований не вылезает, но к нему ездит их старший, он самый продвинутый. Олегом зовут. На самом деле этот Олег уже сто лет обслуживает домашнюю технику у управляющего, а когда наш офис открыли, управляющий специально заключил договор с фирмой Олега, типа он их давно знает и доверяет им…»

Федор, Вадик, Олег, еще какие-то имена. И никакого Матвея. Ни разу.

Пустышка.

– Не повезло, – констатировал Дмитрий. – Имя плохое.

– Почему? – не понял Женя Есаков. – Хорошее имя, в тренде.

– Балбес ты! Плохое, потому что редкое. Был бы наш Очеретин каким-нибудь Сашей или Вовой, его сто пудов назвали бы, просто по теории вероятности. Вот ты в классе небось был единственным Женей?

– Ну да.

– А Саш сколько было?

Есаков задумался, вспоминая.

– Четверо.

– О том и речь. «Сталк-Модем» – большая фирма, работников до фига, имена по многу раз повторяются. Если бы нам сейчас рассказали про какого-нибудь Сашу, мы бы с чистой совестью принесли эту информацию следаку, а там уже неважно, Очеретин этот Саша или кто другой, следак все равно бумагу для суда слепит. Ну, окажется потом, что это вовсе не тот Саша, так какая разница? Подумаешь, большое дело. Главное – результат: Очеретина еще какое-то время подержат в камере, а мы за это время настоящую инфу на него накопаем.

Вид у Есакова был совсем растерянным, Колюбаев даже рассмеялся. Малыш, пацанчик, не просекает, как этот мир устроен. Дмитрий-то сразу почуял, что Зарубину почему-то очень надо прогнуться перед следователем и обязательно найти связь задержанного Очеретина с семьей депутата Чекчурина. А коль следователю приспичило, никакая информация от оперов ничего не изменит, он все равно по-своему сделает. Особенно такой, как Барибан. Наслышан Дмитрий об этой фигуре, много всякого о Николае Остаповиче рассказывают. Говорят, верткий, как уж, и всегда у него получается так, как он хочет. И если в данный момент Барибану нужно, чтобы убийство Леонида Чекчурина выглядело сведением счетов с его отцом или мачехой, то оно и будет так выглядеть, хоть тресни. А вот почему Барибан не рвется раскручивать линию Учителя – это вопрос. Большой и очень интересный. И Зарубин, кажется, тоже не больно-то стремится. О записках велено молчать. Какая-то интересная игра идет, и хорошо бы в ней поучаствовать.

– Ладно, не кручинься, лейтенант, – Колюбаев покровительственно похлопал Евгения по плечу, – не все потеряно. Сейчас поедем к людям, которые нам расскажут про большую любовь между Тремасовым и женой Чекчурина. Может, там что-то и проклюнется.

– Слушай, а почему вы все время говорите об отце Чекчурина и его жене? – вдруг спросил Есаков. – Что, у убитого матери нет?

Молодец, соображает.

– Раньше была, теперь нету, – весьма цинично ответил Дмитрий. – Развод, депрессия, таблетки, похороны. Ну, чего стоишь? Садись в машину, погнали.

– Дим, пожрать бы…

– По сторонам гляди. Как увидишь «кофе навынос» – сигналь, остановимся. По кабакам рассиживаться времени нет. Нам в УБЭПе назначено, опоздаем – человечек уйдет, ищи его потом.

Они остановились у первой же заправки, Есаков быстро сбегал за кофе и пирожками. От пирожков Дмитрий отказался: знал, что на этой заправке они отвратительные, как-никак его родная «земля», семь лет на ней отпахал, каждый кустик знаком. Выпил залпом кофе и снова взялся за руль.

– С крошками поаккуратнее, – недовольно заметил он, скосив глаза на аппетитно чавкающего Есакова, – только вчера салон пропылесосил, ты мне его весь загадишь своими пирожками.

– Да ладно тебе, – легкомысленно отмахнулся Женя.

Но ладонь под подбородок на всякий случай подставил.

В Управлении по борьбе с экономическими преступлениями их ждали, конечно, но без энтузиазма и восторга. Давний знакомец Дмитрия Колюбаева, вечно хмурый и какой-то вялый оперативник по имени Юрий, с дежурной вежливостью предложил чаю.

– Как оно в столицах? – спросил он.

– Так же, как здесь, никакой разницы, – коротко ответил Колюбаев. – Юр, чаю не надо, мы не будем у тебя время отнимать, у тебя ж наверняка дел полно.

Юрий заметно повеселел. Может, в сыскном деле капитан Колюбаев и не был корифеем, но людей умел чувствовать и быстро находил правильный тон.

Выслушав вопрос, Юрий кивнул и полез в сейф.

– Я на Тремасова и его компанию давно зуб точу. Горожанову я бы тоже, конечно, с удовольствием отымел, но ее трогать не дают, сам понимаешь, жена депутата, связи и все такое. Значит, смотри сюда. – Он разложил на столе карту Московской области. – Тремасов – лидер на рынке северо-востока области, он там все к рукам прибрал, но в последнее время начал сдвигаться на запад. А на западе у нас король арены – Фадеев, и он свои позиции, разумеется, сдавать не желает. Горожанова – главная фигура при решении вопросов землеотвода. Пока Тремасов и Фадеев взаимно соблюдали границы, между ними было все ровно. Каждый из них сам по себе имел дело с Горожановой, и все были довольны и по факту, и финансово. Теперь Тремасов захотел влезть на территорию Фадеева, подал заявку на участие в тендере и выиграл его. А Фадеев, соответственно, проиграл и господряд на строительство не получил. По моим данным, Горожанова как член конкурсной комиссии на этом поимела прилично миллионов долларов, часть в виде прямой взятки, часть в виде обещанных откатов от пилежки бюджетных средств. И Фадеев сильно недоволен тем, что покровительница из обладминистрации его так нагло кинула.

– А Фадеев тоже ей заплатил?

– Ну а как же! Только, видимо, меньше, чем Тремасов. Или делиться не захотел и откат поскромнее обещал. Может, понадеялся на давние крепкие отношения, хрен их разберет. Но с недавнего времени Виталий Аркадьевич Фадеев и Ирина Олеговна Горожанова – злейшие враги. Причем Фадеев своей ненависти не скрывает, а Горожанова делает невинные глазки и говорит ему, дескать, не все от нее зависит, она не одна в комиссии, есть силы и обстоятельства покруче, и люди повлиятельнее, и, соответственно, конверты потолще. И намекает на мужа своего, депутата, мол, через него сверху пришло указание дать Тремасову выиграть тендер, потому что какие-то его коллеги-депутаты материально заинтересованы.

– То есть у Тремасова с Горожановой никаких тёрок нет? Я вроде что-то слышал про конфликт между ними.

– А как без конфликтов-то в деле больших денег? – резонно заметил Юрий. – Были, конечно, конфликты и посерьезнее, и попроще, но сам знаешь, милые бранятся – только тешатся. И Тремасов на Ирину нашу Олеговну наезжал, и она на него, всякое бывало, но разрешалось всегда к обоюдному удовлетворению. А уж в борьбе против Фадеева они выступили единым фронтом.

– Любопытно, – задумчиво протянул Колюбаев. – А что про Фадеева можешь рассказать?

Юрий вяло пожал плечами.

– Да что… Крупная рыба, в прошлом две судимости, но очень давно, первая вообще по малолетке. В девяностые начинал, как и все, с бандитского бизнеса, потом остепенился, заматерел, сменил малиновый пиджак на темно-серый. Богатый, умный, хитрый, в общем, ничего нового. Основные интересы, как я уже сказал, на западе области, но имеет несколько филиалов на всем протяжении от Москвы до Питера и постепенно тянется к юго-западу, недавно вот открыл филиал в Белгороде, уже начал там что-то строить. Техподдержка у него наша, ментовская, связи еще с девяностых налажены. Постоянно женился-разводился, у него с этим как-то легко, блин. Последняя жена – молоденькая моделька бордельного типа.

– Из бывших девушек облегченного поведения, что ли? – уточнил Колюбаев.

– Таких сведений нет, – признался Юрий. – Но имя… Снежана, прикинь? Они там все Кристины, Стеллы, Яны да Снежаны, псевдонимы берут позабористее, а как в паспорт глянешь – сплошные Тани и Лены.

– Так что, у жены Фадеева тоже имя не настоящее?

– Да нет, – Юрий отчего-то вздохнул, – настоящее, она Снежана по паспорту. Но ты ж пойми, Димка, меня пролетарская злость душит: внешность как у шлюхи, имя как у шлюхи, а сама не шлюха. Вот как такое может быть? Разрыв шаблона. А я этого не выношу, мне прям плохо становится. Я люблю, чтобы все было по правилам. «Если на клетке со слоном написано «буйвол», не верь глазам своим».

– Ишь как! Умно! Сам придумал?

– Поумнее меня найдутся, – пробурчал Юрий. – Это Козьма Прутков.

– Адресочками поделишься? Или нам самим пробивать?

– Поделюсь, я ж не жлоб.

– Последний вопросик, Юра, и мы от тебя отстанем: имя Матвей Очеретин нигде не всплывало по связям?

Юрий наморщил лоб.

– Очеретин… Очеретин… По Тремасову – точно не было, я его столько лет выпасаю, что уже наизусть все выучил. По Горожановой вроде тоже не мелькало…

– А по Фадееву? – с надеждой спросил Колюбаев.

– А вот по Фадееву что-то похожее было, – задумчиво проговорил Юрий. – Да, было. Имени, правда, не было, а фамилия звучала.

– В связи с чем?

– Не помню, Дим, врать не стану. Но, видимо, для моих целей что-то несущественное, иначе я бы не пропустил.

– Ладно, и на том спасибо.

Колюбаев посмотрел на часы. Зарубин велел доложить о результатах не позже семнадцати ноль-ноль. Время еще есть, можно попробовать наведаться к господину Фадееву, королю строительного дела в западной части Московской области. Очень неплохо было бы принести следователю Барибану связь Матвея Очеретина с человеком, у которого конфликт с мачехой убитого Леонида Чекчурина. А возможно, не только с мачехой, но и с отцом, ведь сказал же Юрка, что Ирина Горожанова, кинув Фадеева на приличное бабло, ссылалась на заказ от мужа. Расстроился Виталий Аркадьевич Фадеев до невозможности, заплакал да и решил нанять Матвея, чтобы поквитаться с кидалами. А что? Версия, конечно, дерьмо полное, никакой критики не выдерживает, но для продления срока задержания вполне может прокатить. Да даже и для ареста, если постараться.

Дмитрий посмотрел в бумажку с адресами, которые дал Юрий, подождал, пока навигатор выстроит маршрут, и только тут заметил, что Женя Есаков сидит рядом молчаливый и даже, кажется, надутый.

– Ты чего набычился? – дружелюбно спросил он.

– Ничего, – буркнул Есаков.

– Брось, я же вижу. Давай говори, что не так.

– А то не так, что ты меня даже не познакомил с этим своим Юрием! Я там сидел как болванчик, как мебель какая-то! Типа ты генерал, а я при тебе ординарец.

– И что? Тебе-то какая разница? Думаешь, если бы у тебя роль была со словами, Юрка нам больше информации дал бы?

– Ну… это… – Есаков неожиданно замялся. – Ты бы нас познакомил по-нормальному, посидели бы, потрындели, он бы меня запомнил.

– И дальше что?

– И я смог бы потом обращаться к нему за инфой, если надо будет.

– Ах вот ты о чем! – рассмеялся Колюбаев, сделав вид, будто до него только сейчас дошло. – И не мечтай, Женёк. В нашем деле информация – это главное оружие, самое главное, за нее все держатся как за самое дорогое и дерутся не на жизнь, а на смерть. Чтобы иметь возможность получать инфу за просто так, нужно долго и упорно трудиться, понял? Связи налаживать, с людьми дружить, одолжения им делать, услуги оказывать. На это годы уходят. И деньги уходят, и силы. А ты хочешь без всяких усилий отхватить чужой кусок. Что, привык за батиной спиной прятаться и его погонами себе карьеру делать? Если Юрка что-то и сказал, то сказал мне, лично мне, а не нам с тобой. Ты тут вообще не при делах. Мог и ничего не сказать, имеет полное право, если без официального запроса. Он информацией поделился исключительно из хорошего отношения ко мне. Но я-то над этими хорошими отношениями работал не покладая рук, поэтому сейчас имею с них какие-то дивиденды. А ты пока еще ничего никуда не вложил. Соответственно, и иметь ничего не будешь. Я доходчиво объяснил?

– Сволочь ты, – угрюмо проворчал Женя.

– Ага, давай, звони бате, жалуйся на меня. Ты ж сам небось ничего не можешь, за тебя все вопросы отец решает, даже на Петровку тебя пропихнул, дал тебе возможность помелькать перед нужными глазами, так ты и с этим не справляешься.

– Познакомил бы меня – другое дело…

Дмитрий вздохнул. Вправлять мозги этому недоумку – только силы тратить. С другой стороны, дорога до резиденции Фадеева долгая, можно и посотрясать воздух.

– Жень, вот скажи честно: я тебе велел молчать? Велел сидеть тихо и не высовываться? Нет, не велел. Тебе кто мешал задать вопрос Юрке? Любой вопрос, только умный. Тебе кто мешал что-то уточнить? Никто не мешал. Но ты сидел как воды в рот набрал. Может, ты ждал, что к тебе специально обратятся, мол, уважаемый господин Есаков, каково ваше мнение по данному вопросу?

– Не ждал я ничего…

– А поблагодарить Юрку как следует, от души, искренне тебе кто-то мешал? Тебе рот затыкали? С Зарубиным собачиться насчет Вишнякова у тебя дурости и наглости хватило, пасть так раззявил, что не заткнуть, а сейчас что? Конечно, я понимаю, нахрапом всегда проще, а быть умным и вежливым – это ж стараться надо, напрягаться. Там, где нахрапом не прокатывает, ты уже и не можешь ничего.

Есаков сердито молчал, жевал свой пирожок. Дмитрий выдержал паузу, потом примирительно сказал:

– И не вздумай на меня обижаться. Поработаешь еще годик-другой и сам все поймешь. Станешь таким же. Если не сбежишь в более спокойное местечко. А пока не сиди без дела, покопайся в интернете, посмотри, что там есть на этого Фадеева Виталия Аркадьевича и на его молодую красивую жену. От соплежуйства пользы все одно не будет.

Кажется, обошлось. Колюбаев наезжал на Женю чуть больше, чем требовала ситуация, потому что очень не хотел, чтобы молоденький старлей заговорил об оплошности самого капитана. Во время утреннего совещания у Зарубина именно капитан Колюбаев обратил внимание на фамилию Тремасова, сказал, что у него с женой Чекчурина серьезный конфликт, и тем самым дал основания думать, что у оперативников появилась существенная зацепка. Исходя из этой информации все получили сегодняшние задания. Но вдруг оказалось, что информация-то непроверенная и врагом мадам Горожановой является вовсе не Роберт Тремасов, а его конкурент Виталий Фадеев. И если замаячила надежда, что Тремасова можно через фирму «Сталк-Модем» каким-нибудь кривым боком связать с задержанным Матвеем Очеретиным, то с Фадеевым это может и не получиться. Конечно, Юрка вспомнил, что фамилия Очеретина промелькнула где-то рядом с именем Фадеева, и есть неплохой шанс потянуть за этот кончик и вытащить приз, но картинка получится не особо привлекательная. В первом варианте Дмитрий Колюбаев сам что-то напутал, принял желаемое за действительное, использовал ненадежную информацию, в которой сам не разобрался, в результате чего вся команда впустую потратила бесценные часы работы, копая не в том направлении. Во втором же варианте капитан Колюбаев, преследуя собственные карьерные либо корыстные интересы, умышленно дезориентировал коллег, направил их внимание на заведомо бесперспективную версию, чтобы самому действовать без помех, раздобыть то, что срочно требуется начальству и следствию, гордо взойти на пьедестал и со скромной улыбкой принимать похвалы и поощрения. Н-да… Как-то это все не очень…

В общем-то, ничего сверхъестественного не произошло, в оперативной работе такое случается сплошь и рядом, и информация не подтверждается, и ниточки рвутся, и версии рассыпаются. Это обычные рабочие будни. Однако ж… Очень не хотелось Дмитрию Колюбаеву выставить себя человеком, который «прогнал лажу». Он давно уже выпестовал для себя образ умного и знающего опера, который лишнего не сболтнет, но если уж скажет, то в самое яблочко. С коллегами разговаривал полузагадками, соблюдая чуть снисходительную интонацию и удерживая на красивом смуглом лице сдержанную полуулыбку, носил очки в элегантной тонкой оправе со стеклами «хамелеон», придававшими его взгляду некоторую таинственность, хотя близорукость была настолько маленькой, что вполне можно обходиться и без диоптрий. Образ работал эффективнее, чем реальные знания и умения, и позволял чувствовать себя пусть не на голову, но хотя бы на полголовы выше окружающих. Было бы крайне неприятно, если бы Женя Есаков начал подкалывать старшего товарища за сегодняшний косяк. И уж совсем плохо выйдет, если Женька увидит в случившемся не косяк, не случайную ошибку, а умысел. Может, и промолчит, но уж папане своему «внебрачному» наверняка донесет, стукачок мелкий, а там и до начальников Дмитрия быстренько дойдет. Поэтому Женю следовало отвлечь на какие-нибудь обидки, а потом загрузить работой, чтобы лишние мысли в голову не пролезли.

Запах начинки от пирожков заполнил весь салон. Колюбаев наполовину опустил оконное стекло, чтобы проветрить. Он любил чистоту и порядок.

Полковник Зарубин велел Сташису самому распределить фронт работ по семье депутата Чекчурина. И Виктор ужасно обрадовался, когда Антон сказал:

– Хомич уже работал по Чекчурину, его знают и депутат, и его жена, так что он и один справится с Горожановой. А мы с Вишняковым покрутимся у Чекчурина по месту жительства.

Хомич кивнул с довольным видом. Виктор подумал, что этот майор с Юго-Запада, наверное, вообще не любит работать в паре. Одному свободнее, можно усвистать «в поле» и спокойно заниматься собственными делами. А дел у майора Хомича, по всему видать, ой как немало!

Мест жительства у депутата было два: квартира в Москве и дом за городом. Чекчурин с дражайшей супругой предпочитали проживать в доме, квартиру же отдали в распоряжение Леонида, сына от первого брака.

– Что мы искать-то должны? – спросил Виктор, усевшись на пассажирское сиденье в машине Сташиса. – Ты мне хотя бы задачу обрисуй, чтобы я понимал.

– А ты чего-то не понимаешь?

– Да вообще ничего, если честно. Вчера меня отправили сначала к родителям Масленкова, потом к его бывшей подружке, и вроде мне идея была понятна, я думал, сегодня меня к Гурновой отправят, ну, к той, которую младший Чекчурин сбил. В этом хоть логика была. А теперь играем музыку назад, что ли?

– Не назад, а сбоку, – усмехнулся Антон. – Ты вчера нам Очеретина притащил, а он входит в состав одной хитрой группы, которая вполне может оказаться причастной к трупам с записками. Так что спасибо тебе большое, но основную музыку сегодня играют Зарубин и Ромка Дзюба. А мы с тобой и Хомич – так, на подпевках. Нам нужно и Очеретина в камере подержать, пока мы с группой не разберемся, и информацию о записках прикрыть так, чтобы она в суде не прозвучала. Ты ж знаешь, сколько журналистов и всяких блогеров по судам шастают, жареное вынюхивают, а у нас жесткое указание сверху: не допустить распространения информации, которая может вызвать панику у населения. Чтобы никто и заикнуться не мог насчет того, что по Москве разгуливает маньяк и отвинчивает головы тем, кто когда-то был виновен в ДТП с тяжкими последствиями. Поэтому наша задача изо всех сил делать вид, что Очеретин хотел убить конкретно Леонида Чекчурина, а Майстренко он нам подсунул просто за компанию, для отмазки, чтобы мы начали искать маньяка, а не раскрывать заказное убийство. Ну, помнишь, наверное, у Честертона: «Где легче всего спрятать лист? – В лесу. – Где легче всего спрятать тело? – На поле битвы».

– Не, не помню. В смысле – не знаю, – честно признался Виктор. – А он кто?

– Писатель. Так вот, отвечает за всю эту шнягу в первую очередь следак, конкретно – Барибан Николай Остапович, и он велел нам быстро-быстро насобирать ему материал, с помощью которого он сделает вышеозначенный вид и выбьет у суда решение о продлении срока задержания, чтобы мы могли еще какое-то время спокойно работать.

– То есть то, что мы сейчас будем делать, это чистая туфта? – на всякий случай уточнил Вишняков. – Мы не убийцу ищем, а поддержку для штанов?

Разочарованию его не было предела. Он так радовался, что сегодня сможет работать вместе с подполковником Сташисом, который сам сказал, что верит в лейтенанта Вишнякова! И вдруг выяснилось, что Антон взял его на какое-то совсем уж сомнительное задание, которое совершенно точно не приведет к раскрытию.

– Именно так. Потому что когда штаны спадают на ходу, бежать за убийцей очень неудобно.

Ну да, тоже верно, вообще-то…

– Антон, а у вас на Петровке всегда так?

– Как – так?

– Ну, с подвывертами всякими. У нас на «земле» с убоями как-то попроще бывает. Мне самому пока не пришлось, Майстренко – мой первый труп, но парни ничего такого не рассказывали, чтоб следаку гнать одно, начальникам другое, прессе третье, а на самом деле вообще все четвертое.

– Это ты верно подметил, с подвывертами, – согласился Сташис. – Что попроще – оставляют на «земле», что похитрее – забирают наверх. У нас-то еще ничего, можно сдюжить, а вот то, что министерский главк забирает, – это вообще не приведи господь никому. Знаешь, что такое «неизвестный науке зверь»?

– Чебурашка? – быстро ответил Виктор, вспомнив детский мультик.

– Не угадал.

– Крокозябра?

– Тоже нет.

– А кто тогда?

– Неизвестный науке зверь – это огромный мохнатый зубр, который может лавировать между струйками так, чтобы не намокнуть. Такая порода зубров, выведенная специально для назначения на должность старшего опера по особо важным делам МВД России. Ну прикинь сам: у нас всего лишь непутевый сынок депутата с непонятной записочкой – и уже столько геморроя, а если министра какого-нибудь грохнут? Или главу думского комитета? Да вдобавок окажется, что убиенный связан с криминальными структурами, которые подкармливают крупных чиновников? Один неверный шаг, одно неосторожное слово – и тебя схавают с громким сладострастным чавканьем. Если дело забирают на самый верх, то на собственно раскрытие тратится хорошо если процентов десять времени и сил, потому что обычно секретов никаких нет и всем все известно, а девяносто процентов усилий уходит на то, чтобы все замарафетить и красивенько подать, чтобы и дело закрыть, и не назвать того, кого упоминать нельзя, и не обидеть того, кого обижать не следует. Поэтому, Витя, всегда нужно держать в голове желаемый верхний предел карьеры и за этот предел стараться не выходить. Я, например, про себя точно знаю, что мой предел – должность начальника отдела на уровне города, выше я уже не потяну. Не потому, что мозгов не хватит, а потому, что противно, характер у меня не тот. Если меня посадить в кресло выше зарубинского, то я из него быстро вылечу, причем с грохотом и вонью. На Петровке играют на уровне юниорской сборной, и это я более или менее освоил, а в лиге профессионалов мне делать нечего, я и себе все ноги переломаю, и им всю игру испорчу.

– Хочешь сказать, что в главке такие крутые опера? – недоверчиво прищурился Виктор.

Об оперативниках министерского уровня он слышал совсем другое. И это «другое» ни в одном своем слове не было хвалебным или хотя бы вызывающим уважение.

– Хочу сказать, что на уровне главка играют в более сложные игры, и на кону в этих играх стоят более существенные деньги и более важные вопросы влияния и власти. Ладно, вернемся к нашим тощим лысым баранам. Нам нужно в домашнем окружении депутата и его жены найти людей, которые подтвердят россказни Ахмерова о злых врагах, строящих Чекчурину и Горожановой страшные козни. В идеале – чтобы прозвучала фамилия этого…

Антон наморщил лоб, вспоминая имя, названное на совещании капитаном Колюбаевым.

– Тремасова, – быстро подсказал Вишняков.

– Да, правильно, Тремасова. Ты молодец, внимательный, цепкий.

– Да нет, – смутился Виктор, – просто на слух хорошо улавливаю и запоминаю накрепко. Особенность такая.

– Ценная у тебя особенность, – одобрительно хмыкнул Антон. – Надо ее использовать по максимуму.

Надо же… Виктор давно понял, что глазами он информацию воспринимает плохо, прочитанное мгновенно выветривается из головы, а вот услышанное оседает прочно. Но его за это обычно ругали: «Что ты повторяешь, как попка? Расскажи своими словами!» – требовали и учителя в школе, и преподаватели в Университете МВД. А как расскажешь? Чтобы своими словами изложить, нужно же смысл понимать, а с этим у Вити было туговато. Он не тупой, просто думает медленно. Потому и учеба шла трудно, требовала времени и усидчивости, настойчивости и упорства. Сначала прочитать самому себе вслух учебник, запомнить все имена, названия, даты, цифры, потом сидеть и разбираться, чтобы уловить суть и суметь осмысленно пересказать.

И вот только что его впервые похвалили за умение воспринимать на слух. Назвали это качество ценным. Посоветовали использовать его в работе. А как использовать-то?

– Хорошо бы, чтобы нам назвали Тремасова, – продолжал между тем Сташис, – а в идеальном идеале сообщили бы, что за некоторое время до убийства Леонида начали происходить какие-то необычные вещи. Московское жилище убитого отработали, там голяк полный, консьержки в подъезде нет, с соседями он не знакомился, так что никто ничего интересного не рассказал, но Леонид же приезжал к отцу за город, и довольно часто, как следует из материалов, собранных на «земле». Вот представь: приезжает в дом Чекчурина и Горожановой сам господин Тремасов, собирается порешать какие-то вопросики, или наносит визит вежливости, или праздник там, день рождения, ну, все такое. Приезжает, само собой, не один, крупные бизнесмены редко когда сами себя возят, с ним наверняка и помощник, и охранник, и водитель. И пока Тремасов развлекается разговорами за рюмочкой коньячку, кто-то из его прихлебателей обращает на себя внимание домашней челяди. Может, вопросы странные задает, суется, куда не звали, выходит за территорию и с кем-то общается. Идея понятна?

– Понятна, – кивнул Виктор и с сомнением добавил: – Тухло это все как-то… Не по делу.

– Сам знаю, – со вздохом откликнулся Антон. – А какой выход? Очеретина отпускать нельзя, пока с группой его не разберемся, а группу светить тоже нельзя.

– Да почему нельзя-то?

– Потому что один из ее участников – офицер полиции и мы обязаны проинформировать «гестаповцев», а если эти орлы влезут – все, пиши пропало. И дело загубят, и нам за утечку информации прилетит.

Вот же черт! Точно, Гиндин Илья Кириллович, капитан полиции. И почему Виктор сразу-то не сообразил? Правильно его всю жизнь тугодумом обзывали. Тормоз – он и есть тормоз.

– А легенда у нас какая? – спросил Вишняков.

– Никакой. Работаем честно и открыто. Раскрываем убийство сына хозяина и пасынка хозяйки. Сегодня утром на допросе у следователя господин Ахмеров, ближайший соратник господина Чекчурина, дал показания, из которых следует, что убийство Леонида Чекчурина связано, скорее всего, с местью недоброжелателей его отца или мачехи. Но мы тут все люди взрослые и понимаем, что оппоненты по партийной или депутатской работе никогда не станут сводить счеты таким зверским образом, значит, речь идет о бизнесе, связанном с криминалом. Убить сына, чтобы запугать родителей или отомстить им, – это почерк полных отморозков. И мы, опрашивая обитателей дома, пытаемся выяснить, кто из контактов хозяев может быть связан с подобным народцем. Попутно прощупываем имя Очеретина.

– Ясно.

Виктор отчего-то был уверен, что загородный дом депутата Чекчурина окажется огромным и похожим на дворец. По службе ему пока не приходилось бывать в таких дворцах, а вот по дружбе с однокурсниками – довелось, причем родители этих однокурсников, как правило, носили погоны и имели звания. Виктор, независтливый и равнодушный к чужому достатку, просто отмечал для себя, что те, кто поумнее да посмекалистее, умеют делать хорошие деньги и в полиции, и в прокуратуре, и на следствии. Мысль о том, что хорошо бы и ему стать таким же богатым, даже в голову не приходила. Во-первых, он, Витя Вишняков, серенький обыкновенный тугодум, никогда больших денег все равно не заработает, а во-вторых, на кой фиг они ему сдались? Денег должно быть достаточно, чтобы чувствовать себя независимым, а для этого, если подумать как следует, особо крупные суммы и не нужны. Ну, были бы у него такие хоромы, как, например, у семьи Юльки Моисеевой, где они всей группой три или четыре раза собирались, и чего? Самому убираться на всех трех этажах, мыть, пылесосить? Или прислугу нанимать, входить в лишние расходы? Или специально жениться на ком-нибудь, чтобы сидела дома и вела хозяйство? Да больно надо! От больших денег большой геморрой, в этом Виктор был свято убежден, хотя его старший брат подобную позицию не только не разделял, но еще и смеялся над младшим, называл его лузером с идеями самооправдания. Но оправдываться Вите было не в чем, он твердо знал, что имущество привязывает, а недвижимое имущество и вовсе сковывает по рукам и ногам, лишая людей возможности распоряжаться своей жизнью свободно и независимо. Вот не далее как в минувшем октябре, когда он всего месяц с небольшим прослужил в должности опера, на их «земле» жители собрались на стихийный митинг против реновации: люди не хотели выезжать из своих любовно оборудованных и отремонтированных квартир и переселяться в новое жилье. И не в том дело, что в другой район ехать (хотя и в этом тоже, само собой), а именно в том, что у них отнимали то, во что вложена душа, и вынуждали тратить силы, здоровье, нервы и финансы на обустройство на другом месте. Деньги, конечно, тоже вложены, и их тоже жалко. Но Витю тогда больше всего потрясло, что люди, пришедшие на митинг, чаще говорили не о деньгах, а именно о чувствах. Квартира досталась от родителей, это память… В этих стенах произошло столько хорошего… Мы с мужем вложили в ремонт столько фантазии, столько тягот натерпелись от этого ремонта, столько переживаний, и вот все позади, и мы счастливо живем, оборудовали комнату для детей, вся мебель встроенная, сделанная на заказ точно под размер наших комнат, и куда ее теперь? В другую планировку она не встанет. Мы надеялись на годы комфорта и покоя – и вдруг такое… В общем, много слов было сказано, пока людей не разогнали, и эти слова в тысячный, наверное, раз подтвердили правоту Виктора: не нужно оседать и пускать корни, не нужно иметь много имущества, и уж тем более не имеет смысла заводить собственные дома. Жилье должно быть съемным, его должно быть легко сменить, чтобы иметь возможность жить там, где хочется, и работать там, где нравится. И вообще, в стране, где частную собственность не охраняют и не уважают на уровне законов и государства, лучше этой собственности иметь как можно меньше. Потому что в любой момент могут прийти и все отнять. Ворвутся в семь утра и начнут дверь бензопилой выпиливать, а потом окажется, что адресом ошиблись. И даже не извинятся. А уж о том, чтобы возместить ущерб и поставить новую дверь, разговоров вообще не ведется. А «Ночь длинных ковшей», когда внезапно снесли маленькие торговые точки возле станций метро, хотя у владельцев на руках были должным образом оформленные и совершенно законно полученные документы о собственности? И вся эта эпопея с реновацией – яркий пример того, как власти относятся к праву собственности своих граждан. В нормальных странах это право свято и неприкосновенно. Но не в России. Так что не надо ля-ля, товарищи, проще и правильнее быть перелетной птицей, имущества не иметь и нигде не оседать прочно.

Дом Чекчурина оказался действительно большим, но на дворец вовсе не походил. Ни тебе башенок, ни эркеров, ни роскошной лестницы, двумя полукружьями сбегающей от входной двери к лужайке, как у Юльки Моисеевой. Обыкновенная коробка. Двухэтажная. Скучная. Хотя и весьма просторная, если судить по периметру фундамента. Участок огромный, весь засажен кустами и деревьями. На воротах звонок домофона. Вышедший из дома крепкий мужичок в униформе частной охранной фирмы доброжелательно улыбнулся, когда оперативники представились, и пригласил войти, хотя Виктор, наслушавшись рассказов коллег, готов был к длительным препирательствам, быстро переходящим в бурную свару вплоть до рукоприкладства, а то и перестрелки, и мысленно готовился продемонстрировать Сташису свою отличную физическую форму. Одним словом, все оказалось не таким, как представлялось ему на пути сюда.

– Когда Леню убили, другие опера приезжали, вопросы задавали, а теперь вот вы, с Петровки. Прежние были из Юго-Западного, – проницательно заметил охранник, представившийся Александром. – Георгий Владимирович говорил, дело из округа в Москву забрали. Так?

– Отец потерпевшего – фигура, сам понимаешь, – туманно ответил Сташис.

В действительности после убийства Леонида Чекчурина дело оперативного учета осталось в Юго-Западном округе, и работали по нему Колюбаев и Хомич, а Петровка только осуществляла то, что в официальных документах называлось контролем и методической помощью. Зато после второго трупа уголовный розыск городского уровня подключился уже в полном объеме. Но не объяснять же охраннику такие служебные тонкости!

Александр понимающе кивнул:

– Ну да, ну да. В прошлый раз про Леню спрашивали, про его друзей, девиц, про наркотики, с кем приезжал сюда, на каких машинах, ну, все такое. Мы со сменщиками рассказали, что знали. А вы про что будете спрашивать?

– Немножко про другое, – улыбнулся Антон.

Они расположились в помещении охраны – небольшой комнатке в цокольном этаже, рядом с входной дверью. Судя по изображениям на экране открытого ноутбука, дом и участок контролировались шестью камерами видеонаблюдения. Немало. То ли у хозяев было что взять, то ли за свою жизнь опасались. С другой стороны, охранник всего один на смену, для реальных опасений этого маловато. Виктор подумал, что дело, скорее всего, в дешевых понтах, и никому этот депутат с его женой из областной администрации на фиг не нужен. А им с Антоном придется искать подтверждение тому, что нужен, и даже очень. Не работа, а сплошная дребедень! Неужели на Петровке все так работают? Нет уж, спасибо, на «земле» хоть иногда получается что-то реальное сделать, а тут… Фигня полная.

– Обслуга? Ясное дело, есть, Ирина Олеговна сама у плиты не стоит и с пылесосом не возится, но все приходящие. Никто не ночует постоянно, кроме охраны. Гости? Ну как сказать… Каждый день кто-то бывает, но чаще по делу. Помощник Георгия Владимировича даже иногда ночевать остается, в одной из гостевых спален. У Ирины Олеговны тоже помощник есть, вернее, помощница, и тоже почти каждый день появляется, то привезет документы, то еще что. Часто по вечерам вместе с Ириной Олеговной приезжает, они допоздна с бумагами работают.

– И тоже ночует? – спросил Вишняков.

– Ларка? Нет, Ларка всегда домой уезжает, даже если очень поздно, у нее муж и ребенок маленький.

Сташис сделал пометку в блокноте.

– С этим понятно, – сказал он. – А другие гости? Личные или по бизнесу, по делам?

Охранник Александр работал на этом месте уже три года, знал и помнил всех и охотно делился информацией. Вишняков сперва удивился такой открытости, не характерной для представителей охраны, но потом подумал, что ведь не под хозяина копают опера, а пытаются раскрыть убийство сына, а это совсем другое дело, тут грех не пойти навстречу, не помочь.

Имя Роберта Тремасова прозвучало довольно скоро.

– Часто приезжает, часто, – подтвердил Александр. – У него с Ириной Олеговной дела. Особенно в последнее время. Георгий Владимирович даже ревновал немного, ему казалось, что неспроста эти визиты.

– Ревновал? – настороженно перебил его Виктор. – А потом что, перестал ревновать?

– Конечно. То есть на самом деле он и не ревновал, так только, вид строил, чтобы хозяйке приятное сделать. Типа в шутку.

– Хозяйка, наверное, красивая? – зачем-то спросил Виктор.

Он и сам не знал, зачем спросил. Просто связались как-то в голове два понятия: «красивая женщина» и «ревность», вот и ляпнул. Однако выражение лица охранника его озадачило.

– А вы что, Ирину Олеговну никогда не видели?

– Мы дело только-только получили, – ответил Сташис, – еще ни с кем толком не пообщались, даже с Георгием Владимировичем не разговаривали.

– Ну, – Александр как-то странно усмехнулся, – пойдемте, покажу.

Все стены просторного холла, оштукатуренные под покраску, были увешаны фотографиями, на которых Чекчурин и Горожанова вместе и по отдельности красовались в компании разных публичных персон, чьи лица известны на всю страну. Чекчурин и спикер… Чекчурин и уполномоченный по правам… Чекчурин, Горожанова и руководители одного из федеральных телеканалов, все с бокалами в руках, видать, что-то отмечают… Горожанова и губернатор области… В обнимку с популярными актерами… На пресс-конференции рядом с председателем правительства. Судя по логотипу на стене за спинами главных участников, фотография сделана в те времена, когда продвигался проект строительства Новой Москвы. Ну ясно-понятно, куда ж без решения вопросов землеотвода.

Н-да, красавицей Ирину Олеговну Горожанову вряд ли кто-то назвал бы. Она даже обыкновенной не была. Более того: и на просто невзрачную не катила. Супруга депутата Чекчурина Георгия Владимировича выглядела такой страхолюдной, что Вите Вишнякову на какой-то момент захотелось зажмуриться. Дорого и стильно одетая, с прической, сделанной у превосходного парикмахера, очень ухоженная, с элегантными украшениями, эта женщина, несмотря на все усилия, походила на свиноматку с головой невыспавшейся совы. Круглые глаза, длинный нос, тонкие губы, бесформенное расплывшееся тело на коротких толстых ножках. Вот, оказывается, на ком женятся политики и бизнесмены… А Витя-то по наивности думал, что чем богаче и влиятельнее мужик, тем больше у него возможностей выбрать себе суперкрасавицу. Например, такую, как эта, на фотографии, сделанной здесь же, на лужайке перед домом, где он в данный момент находится. Конечно, сейчас зима, земля голая, деревья выглядят утлыми и жалкими, а на фотке лето, трава тщательно подстрижена, листва сочная и буйная. На заднем плане Чекчурин с каким-то мужиком склонились над мангалом и что-то обсуждают, на переднем позируют Горожанова и невозможной красоты девушка с огромными сияющими глазами.

– Блииин, – невольно вырвалось у Вишнякова, но он тут же прикусил язык и опасливо взглянул на Сташиса и охранника.

Но те, кажется, ничего не заметили.

– А это кто? – спросил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно и незаинтересованно. – Что за мужик рядом с хозяином?

– Это Фадеев Виталий Аркадьевич, он по строительной части, у него дела в основном с Ириной Олеговной, – пояснил Александр.

– А девица? Дочка его?

– Жена, – охранник улыбнулся тепло и весело, – Снежана. Такая прикольная телка! Жалко, в последнее время они не приезжают, я по ней скучаю. Ирина Олеговна собиралась день рождения праздновать, Снежана точно приехала бы с Фадеевым, но из-за гибели Лени все отменили, конечно.

– А чего не приезжали? – полюбопытствовал Виктор. – Из страны уехали на зиму в теплые края?

– Да нет, там фигня какая-то между ними вышла, типа кошка пробежала.

– Ну, если кошка, то, скорее всего, твоя хозяйка Фадеева и не позвала бы на днюху. Разве не так? – заметил Антон.

– Смеешься? – фыркнул охранник. – Все взрослые мальчики и девочки, понимают, что в наше время бить горшки опасно, земля-то круглая. Фадеев с Ириной Олеговной давно дела ведет, у нее позиция в администрации крепкая, а ему еще строить и строить, так что ссориться насмерть никакого резона нет. Сделали паузу, отдышались – и снова за работу.

– Уверен?

– В чем? – удивленно переспросил охранник.

– В том, что отдышались и снова готовы дружить. Ты, как я погляжу, всесторонне информирован, зришь в корень, ситуацией владеешь. Проявляешь повышенный интерес к жизни хозяев? Или подхалтуриваешь на второй работе в пользу заинтересованных лиц?

Слова были неприятными и даже провокационными, и Виктор напрягся в ожидании резкой реакции со стороны Александра. Зачем же так? Вроде хорошо разговаривали, мирно, охранник с готовностью делился тем, что знает, и вдруг ни с того ни с сего Сташис чуть ли не обвиняет мужика в том, что он специально собирает информацию и кому-то ее сливает… По-хорошему, за такие высказывания полагается в морду бить вообще-то.

Но Александр, кажется, ничуть не обиделся.

– Мне интерес проявлять ни к чему, мне люди сами все рассказывают, – хитро улыбнулся он. – Мое дело – только запомнить и потом хозяину, Георгию Владимировичу, доложить. И потрепаться люблю, и слушать умею, а что водиле и бодигарду еще нужно? Во время рабочего дня с ними разве кто разговаривает? Приезжают со своими шефами и отрываются со мной. Они ведь люди, живые люди, а не тела бессмысленные, только мало кто из хозяев об этом помнит. Потребность в общении есть, и если работодатель умный – он со своим персоналом обязательно трещит о чем-нибудь, пока едет, иначе люди эту потребность будут в других местах и с другими ушами реализовывать. Вот и весь секрет. И Георгий Владимирович предупредил, что дело передали другому следователю и опера теперь другие работают, так что если придут и будут вопросы задавать, нужно не кочевряжиться, а добросовестно рассказывать все, что мне известно, потому как это на пользу делу, а ему самому скрывать нечего.

Антон одобрительно кивнул и повернулся к Виктору:

– Учись, Витя, у знающего человека, он дело говорит. Бери на заметку.

– Ага, – растерянно отозвался лейтенант.

– Так что там с Фадеевым-то? – продолжал Сташис как ни в чем не бывало. – Почему ты уверен, что хозяйка с ним помирилась?

– Так она с ним и не ссорилась, это Виталий Аркадьевич на нее заковырял, она ему тендер выиграть не дала, хотя раньше всегда шла навстречу и помогала. Ну, тут, видно, кто-то посильнее вмешался. Фадеев месяца три, наверное, здесь не показывался… Нет, не три, больше… Сейчас скажу точно. В последний раз Снежана была где-то в сентябре, потом, недели через три примерно, Фадеев без нее приезжал к Ирине Олеговне и уехал злой как черт, аж морду всю перекосило. И все, больше я их не видел. А перед самым Новым годом Ирина Олеговна отправила Ларку, помощницу, развозить приглашения на свой юбилей. Я и полюбопытствовал, чтобы знать, кого ожидать. Честно скажу: увидел имя Фадеева – обрадовался. Снежка классная, веселая, никогда с бомондом не тусуется, покажется рядом с мужем, посветит таблом минут десять, потом начинает скучать и ищет, с кем можно нормально поговорить. Если не находит – забивается в какой-нибудь уголок и торчит в телефоне, ролики смотрит или переписывается. Я люблю, когда она в мою смену приезжает, мы с ней и кофейку дернем, и поржем от души, картинки посмотрим, ролики или новое аниме, она что-нибудь интересное обязательно расскажет.

– Аниме? – изумился Вишняков.

Очень трудно было представить этого крепкого широкоплечего охранника, увлеченно смотрящего аниме или мангу.

– Ну а что? По мне-то, конечно, лучше бы боевичок или дюдик, но Снежка увлекается, косплей, Япония, Корея, все пироги. Даже языки учит. Она так смешно комментирует, что с ней вообще любую фигню можно смотреть. И персонажей имитирует очень похоже. Короче, я как список у Ларки взял – сразу по календарю проверил, чья смена будет в день юбилея, чтобы заранее договориться поменяться, если не моя. Ну а потом все это с Леней…

Он вздохнул, и непонятно было, горюет ли он по убитому Леониду Чекчурину или сожалеет о том, что не увидится с молодой женой Виталия Аркадьевича Фадеева.

Вишняков ожидал, что Антон продолжит расспрашивать про Снежану, но тот задал совсем уж странный вопрос:

– Значит, говоришь, помощница Ирины Олеговны развозила приглашения перед самым Новым годом?

– Не, – покачал головой Александр, – не совсем так. Она приглашения подготовила и список составила, это было не то двадцать девятого, не то тридцатого декабря, точно не скажу, но могу посмотреть график, в какой день я работал. Но ведь ясно же, что она вот прям сразу не кинется их развозить, с середины декабря по Москве вообще лучше не ездить, сами знаете, а потом каникулы, офисы закрыты, да и Ларка с семьей собиралась улетать куда-то не то в Эмираты, не то на Бали. Так что приглашения она развозила, скорее всего, числа одиннадцатого-двенадцатого.

Антон еще какое-то время рассматривал вывешенные в холле фотографии и с заинтересованным лицом задавал вопросы о запечатленных на них персонажах.

– А скажи-ка, друг Саня, – заговорил он совсем уж дружеским и доверительным тоном, – не происходило ли чего-нибудь эдакого незадолго до смерти Леонида? Чего-то необычного, непривычного? Может, кто-то вдруг начал им интересоваться? Вопросы задавать, вынюхивать, ну, ты понимаешь, о чем я.

– Так ваши с Юго-Запада об этом уже сто раз спрашивали, я рассказал, что знал.

– Понимаю. Но время-то прошло, а практика показывает, что человек сначала ответит, а потом может еще что-нибудь вспомнить, так часто бывает.

– Да нет, я уж в голове все, что можно, прокрутил, Леньку-то жалко, хоть он и придурок был конченый, хотелось помочь. Ничего, кроме той девки, не вспомнил.

Виктор напряг память. Да, в материалах по убийству Леонида Чекчурина была информация о том, что его преследовала некая влюбленная девица, которую Леонид то ли намеревался бросить, то ли уже бросил. При опросе домашнего персонала Чекчурина один из охранников рассказал, что приблизительно в начале декабря Леонид приехал к отцу, и пока он находился в доме, неподалеку в лесополосе была замечена молодая женщина, которая стояла неподвижно и пристально разглядывала дом и участок. Вернее, лицо ее было повернуто в сторону дома и участка, а уж куда там она смотрела на самом деле – неизвестно. Но охранник на всякий случай вышел за ворота и направился в сторону незнакомки, собираясь строго спросить, что она тут делает, и объяснить самые простые правила уважения чужой частной жизни. Разговор, однако, не состоялся, поскольку неизвестная, заметив приближение охранника, рванула через лесополосу, причем довольно шустро. Охраннику это не особо понравилось, и он немедленно доложил хозяину, а Леонид, присутствовавший при разговоре, рассмеялся, махнул рукой и заявил, что это наверняка Янка, которая никак не может смириться с тем, что все кончено, вот и таскается за ним с утра до вечера в надежде, что удастся поговорить и все вернуть обратно.

Эту версию отработали по полной, и оказалось, что тянули пустышку. Выявили всех девушек, с которыми убитый проводил время в течение последних двух месяцев перед смертью, но ни одна не имела мотива ни ревности, ни мести. Более того, ни одна не походила на словесный портрет, данный охранником. Яна среди них, конечно же, была, и Леонид с ней действительно расстался месяца за два до убийства, и переживания со слезами тоже имели место, но крайне непродолжительное время. Уже в середине ноября эта Яна начала встречаться с новым кавалером, повеселела, похорошела и о Ленечке Чекчурине даже ленилась вспоминать. На тот день, когда Леонид приезжал к отцу и охранник видел неподалеку от дома незнакомку, у Яны было алиби, подтвержденное многими людьми, да и под описание она не подходила ни ростом, ни фигурой, ни цветом волос, ни прической.

– На камеру она не попала? – безнадежным тоном спросил Сташис.

– Попала, – ответил Александр, – но со спины, лица не видно. Ваши ребята тоже про видео спрашивали, мы им все показали, они посмотрели и даже изымать не стали. Нашими камерами просматривается только периметр по линии забора, лесополоса в них не попадает. Но появилась эта девица со стороны трассы, так что ей пришлось пройти мимо одной из наших камер, чтобы встать на то место, где ее увидела охрана. Если б она двигалась в обратную сторону, то как раз лицо и попало бы, а так – одна спина и немножко ноги. Пуховик, капюшон, джинсы, дутые сапоги, короче, хватай любую – не ошибешься.

– А как же прическа, цвет волос?

– Это уже Серега, сменщик мой, глазами разглядел, когда пошел к ней. У него зрение отличное, а она, когда в пролеске стояла, капюшон сняла.

– Значит, не твоя смена была? – уточнил Антон.

– Не моя. Но это и хорошо. У меня зрение не такое острое, как у Сереги, я бы, наверное, вообще ничего не рассмотрел.

– Значит, кроме этой девушки, вспомнить нечего? Никто не проявлял неоправданного интереса к Леониду, не спрашивал, когда он в следующий раз приедет, какие у него планы?

– Ну ты даешь, подполковник! – рассмеялся Александр. – Кто ж мог знать, когда Ленька в следующий раз приедет и какие у него планы, если этот мажор сам понятия не имел, что будет делать через час? Что ему в голову взбредет – то и делал, куда левая пятка захотела – туда и шел.

– Ясно. Последний вопрос у нас остался, Саня, и больше мы тебя терзать не будем.

– Валяй.

– Тебе фамилия Очеретин что-нибудь говорит? Знакома?

Лицо Александра выразило недоумение и даже, кажется, некоторый укор.

– Очеретин? Нет, не слыхал. А точно, что Очеретин? Ты не путаешь?

Вишняков, внимательно наблюдавший за Антоном в попытках уловить ход его мысли, заметил, что при этих словах глаза Сташиса блеснули.

– Возможно, что и путаю, башка всяким мусором забита, к вечеру уже свое имя могу забыть. Какие есть варианты?

– Наверное, Черединов. Володька.

– А кто это?

– Водитель Фадеева как раз.

– Вот даже как… Тогда точно я сам напутал. Хорошо, что ты меня поправил, а то я так и гонялся бы за несуществующей жар-птицей. Ну, спасибо тебе, Саня! Если что – еще вернемся, лады?

– Всегда пожалуйста, – широко улыбнулся охранник. – Георгий Владимирович велел оказывать полиции любую помощь. Хоть и придурковатый, но сын все-таки.

Они перешли из холла в комнату охраны, надели куртки и направились к калитке.

– Антон, – шепнул Вишняков, – может, попросим видео с той девкой? Мало ли…

Сташис притормозил с непонимающим видом, и Виктор понял, что мыслями его старший товарищ уже был где-то очень далеко и прочно забыл о незнакомке в лесополосе. После секундной паузы Антон, ничего не ответив, продолжил идти в сторону ворот. «Наверное, я глупость сморозил», – подумал лейтенант. Однако Сташис внезапно резко остановился и пошел назад, навстречу стоящему на крыльце охраннику.

– Вот мы и вернулись, – весело проговорил он. – Ты даже соскучиться не успел. Про видео-то мы поговорили, а копию не забрали. Я ж говорю: в голове бардак и память отшибает. Поможешь?

– Да не вопрос, все есть, мы же записи долго не храним, поэтому сделали копию еще тогда, думали, пригодится вашим, а они не взяли. Торопились, что ли, или решили, что неинтересно. Сейчас флешку принесу.

– Спасибо, что напомнил, Витя, – сказал Сташис, пока они ждали Александра. – Ты молодец.

Второй раз за день его похвалили. Это было даже больше, чем за всю пока еще не очень долгую жизнь Виктора Вишнякова.

Отъехав от дома Чекчурина метров на триста, Антон остановил машину и взялся за телефон.

– Напишу Хомичу, пусть перезвонит в удобный момент, – пояснил он, набирая текст.

Ждать пришлось недолго, майор Хомич, отправленный собирать информацию в администрацию Московской области, позвонил минут через пять. Сташис спросил его про Ларису, помощницу Горожановой.

– Уже закончил? Вернись и задай ей вопрос про приглашения на юбилей. Нужно выяснить, когда она их развозила и было ли приглашение Фадееву Виталию Аркадьевичу. Запомнил? Фадеев Виталий Аркадьевич, – повторил он чуть медленнее и четче. – И вообще все что можно про взаимоотношения Горожановой с Фадеевым. Были ли конфликты, когда, из-за чего… Ах вот даже как? Это обнадеживает. Давай там с подробностями, чем больше – тем лучше, лады?

Закончив разговор, Антон немного помолчал, о чем-то размышляя, потом тронулся.

– Хомич сказал, что о конфликте с Фадеевым ему уже и без нас рассказали. Давай-ка мы с тобой прокатимся к этому дяденьке. Звони, пусть адресок пробьют. Домашний, не офисный.

– Думаешь, он дома посреди рабочего дня? – засомневался Виктор.

Хотя опять, наверное, глупость спросил. Богатые владельцы крупных компаний вряд ли ориентируются в своей деятельности на понятия «рабочий день» и «выходной», они своим бизнесом рулят круглые сутки и из офисов, и из машин, и из дома, и из экзотических стран, где отдыхают.

– Очень надеюсь, что Виталий Аркадьевич как раз у себя в офисе, – хмыкнул Антон. – Нам его совсем не надо пока. А вот на его красивую и веселую жену очень хочется посмотреть. Она же бывала в доме у Чекчурина, значит, вполне могла и с Леонидом общаться. Нас ведь интересует Леонид, а не какой-то там строитель Фадеев, правда?

Он повернулся к Виктору и неожиданно подмигнул ему. И Виктор вдруг ужасно обрадовался, хотя и не понял до конца почему.

– Антон, а чего ты уперся в эти приглашения? Они что-то означают?

– Да фиг знает, – отозвался Антон. – Но мы же сейчас не убийцу ловим, а штаны поддерживаем, как договорились. У Горожановой с Фадеевым случилась какая-то беда, это можно считать точно установленным, потому как подтверждается из двух разных независимых источников. Фадеев примерно три недели или около того пытается вырулить, куда ему надо, и в конце концов приезжает к Горожановой домой, выясняет с ней отношения, но не особо удачно, и уезжает злой и расстроенный, после чего перестает наносить ей частные дружеские визиты, хотя прежде на протяжении длительного времени бывал в ее доме регулярно. Проходит месяц, другой… Горожановой это обострение ни к селу ни к городу, ему еще строить и строить, а ей – взятки брать и брать, зачем же убивать курицу, несущую золотые яйца. И она приглашает Фадеева с супругой на свой день рождения в виде, так сказать, акта доброй воли и жеста примирения. Выражает готовность взаимно принести извинения и все забыть. Но Фадеев-то об этом не знает, а мести жаждет. Ну, или не мести, а просто хочет показать, кто в доме хозяин, и нанимает киллера. Киллер проводит подготовительную работу, следит за Леонидом, собирает информацию. И выполняет заказ, потому что Фадеев не успевает его отменить. Леонида убили шестнадцатого января. А когда Фадеев узнал, что жесткие меры не нужны и уже можно мириться? Вот нам и нужно с точностью до часа установить, когда именно Виталий Аркадьевич получил приглашение. Не только дату, когда его доставили, но и день, когда он его реально прочитал, почту-то ему на стол ворохами кладут, руки не до всего сразу доходят.

– Думаешь, так могло быть?

Антон расхохотался.

– Ну ты что, Витя? Конечно, так быть не могло. Просто потому, что у серьезных людей так вообще никогда не бывает. Но нашему следаку нужно написать бумагу для суда. Красивую и убедительную. Можно было бы и не сильно стараться, в наших судах и не такое фуфло проходит, если есть команда сверху. А вот если команды сверху не поступало, то приходится обставляться по полной, потому что если кому-нибудь захочется потом наступить на хвост следователю или судье, то поднимут все их процессуальные решения и будут докапываться до каждой буквы в каждом документе. Если мы сегодня схалтурим и прогоним порожняк, а Барибан поверит нашей информации, то спустя время может оказаться, что мы его подставили. Зачем нам ссориться со следствием?

– Понял, – кивнул Виктор.

Фу, какая же параша эта служба в главке… Женька Есаков такой дурак, задницу рвет, чтобы оказаться на Петровке. А что хорошего? Один сплошной головняк и никакой радости.

Лейтенант достал телефон и начал выяснять адрес Виталия Аркадьевича Фадеева.

Подполковник полиции Игорь Андреевич Выходцев служил в подразделении, занимавшемся борьбой с экономическими преступлениями и коррупцией, был комиссован по болезни, скончался от рака летом 2018 года. Сведения, которые сообщил капитан Гиндин, подтвердились. Стало быть, Выходцев никак не мог быть убийцей Леонида Чекчурина и Татьяны Майстренко. Но он вполне мог оказаться тем самым Учителем. Идейным вдохновителем, среди адептов которого нашелся один псих.

– Если Выходцев свои идеи толкал на службе, среди оперов и других полицейских, то ученик может быть кем-то из наших, – сказал Ромка. – Тогда понятно, что у него есть доступ к куче разной информации, в том числе и о наличии камер, о том, какие из них реально работают, а какие сломаны или вообще муляжи.

– Тьфу, блин! Вечно тебе надо какую-нибудь гадость сказать, – с досадой ответил Зарубин.

Ромка, безусловно, прав, и Сергей сам уже об этом подумал, но отчего-то казалось, что если только думать, но не произносить, не выпускать пакостную мысль наружу, то, может, обойдется, и все окажется не так, и есть еще какие-нибудь убедительные версии, работать по которым и легче, и приятнее.

Он бросил взгляд на навигатор: до дома, где проживала с новым мужем бывшая жена Выходцева, оставался один квартал. Пора присматривать место для парковки.

Дом, куда направлялись Зарубин и Дзюба, был явно недешевым, с квартирами улучшенной планировки. Когда позвонили в домофон и представились сотрудниками полиции, мгновенно загудел замок. Дверь им открыла женщина с милым улыбчивым лицом, у ее ног вертелась хорошенькая девочка дошкольного возраста.

– Вы с работы Игоря? – уверенно спросила женщина. – Проходите.

Интересно. Получается, с бывшим мужем эта женщина по имени Наталья рассталась без скандалов и даже поддерживала отношения, иначе с чего бы ей ожидать визита его коллег через год с лишним после кончины? Или тут какая-то другая замутка?

Квартира действительно была большой. Это за кого же разведенной супруге полицейского удалось так хорошо выйти замуж?

– Нам нужно задать несколько вопросов об Игоре Андреевиче, – осторожно, словно прощупывая почву, начал Зарубин.

Женщина нахмурилась, слова Сергея ей не понравились.

– Если вы работали с ним вместе, то должны знать о нем больше, чем я, – сухо ответила она. – Вы кто вообще?

Внимательно рассмотрев два раскрытых перед ней удостоверения, Наталья пожала плечами.

– Игорь умер полтора года назад. Какие еще могут быть вопросы? Пока он служил, меня пару раз дергали ваши люди из собственной безопасности, но тогда это было хотя бы понятно. А теперь-то что?

– Мы хотели поговорить о научной работе вашего мужа.

– Ах, это… – Ее лицо расслабилось. – Ну, тут я мало чем могу помочь, мы к тому времени уже были в разводе. Если бы вы спрашивали про его болезнь, то я бы все рассказала, потому что мой муж очень помогал Игорю деньгами на лечение, так что тут я полностью в курсе. А про исследования он почти ничего не говорил, да мне и неинтересно было. Я ведь не юрист, далека от всех этих материй, у меня другая жизнь, новая семья, маленький ребенок.

– Про болезнь нам тоже нужно, – встрял Ромка.

Зарубин понял, что у рыжего Дзюбы появился план, и уступил Ромке место на сцене.

– Скажите, Игорь Андреевич скончался в больнице или дома?

– Дома. А это имеет отношение к его научной работе? – скептически осведомилась Наталья. – Вы так и не объяснили причину вашего прихода, между прочим.

– Причина в научных материалах, в текстах и набросках к ним. Эти материалы не были в свое время опубликованы, а сейчас всплыли, и возникло множество вопросов, касающихся авторского права, – с невинным видом соврал Дзюба. – Вы же знаете, сколько в науке недобросовестных людей, весь интернет пестрит информацией о плагиате. И до суда зачастую доходит, а суду нужны подробности и доказательства, вот нас и подключают.

Ай, молодца! Вот же выкрутился! Зарубин мысленно поаплодировал молодому коллеге. «Эх, мне бы такую фантазию! Наверное, не зря Большой так благоволит Ромке. Есть за что», – подумал он.

Дзюба вел беседу, задавал вопросы, а Сергей внимательно слушал и составлял в голове картинку. Сначала умер маленький сын Выходцевых, потом Игорь и Наталья развелись, потом Наталья во второй раз вышла замуж и родила дочку, потом… А потом Игорь Андреевич узнал, что у него рак, который можно было диагностировать на ранней стадии и успешно лечить, но врач, находящийся в тяжелом стрессе, проглядел симптомы. Выходцев прошел обследование, перенес операцию, комиссовался, лечился за границей. Потом…

На кафедре мне сказали, что Стеклова обязательно будет в четверг, потому что по четвергам заседание кафедры, а в другие дни она приходит, только если в расписании стоит ее лекция, и сразу уходит. Зато по четвергам она находится на кафедре с самого утра и до позднего вечера, разбирается с накопившимися вопросами, встречается с теми, с кем не может пообщаться у себя дома. По тону, которым мне изложили эту информацию, я понял, что Стеклову не то боятся, не то просто не любят, а может быть, и то и другое одновременно. Наверное, считают, что она слишком стара, чтобы руководить, ей пора на покой, освобождать дорогу молодым.

В четверг я пришел, долго ждал в коридоре под дверью, ожидая, когда профессор вернется с заседания кафедры, но она появилась не одна, с ней были еще четверо. Я снова ждал, пока Стеклова закончит решать с ними какие-то вопросы. Когда вышел последний из четверых, я открыл дверь и заглянул в кабинет. Стеклова медленно и тщательно складывала в папку какие-то документы. Она действительно была очень-очень пожилой, движения неуверенные, осторожные. Я представился и начал что-то говорить, но она прервала меня:

– Мне нужно идти к декану. Он ждет. Позвоните мне, поговорим и решим, нужно ли нам встречаться. А лучше – напишите имейл, изложите свой вопрос.

И протянула мне визитку, на которой были номера домашнего и мобильного телефонов и адрес электронной почты. В общем, можно считать, что встретила меня профессор Стеклова крайне нелюбезно и сухо. Но меня это не остановило и не остудило. Разве могут такие мелочи помешать человеку, который готовится умереть?

Я написал ей пространное письмо, в котором ставил вопрос о законодательном закреплении учета психологического состояния жертвы преступления и – что не менее важно! – ее близких. В ответ я получил предложение нанести ей визит и просьбу предварительно позвонить и согласовать время. Коротко и официально. Через два дня я впервые пришел к Светлане Валентиновне домой. Рассказал ей свою историю, умолчав, само собой, о трех совершенных мною казнях. Мой личный план не имел никакого отношения к вопросам, которые я задавал Стекловой: почему горе от внезапной потери близкого человека компенсируется государством в размере трех дней «на похороны», а потеря работоспособности и профпригодности в результате шока и стресса не учитывается вообще никак. Мне, много лет прослужившему сначала в милиции, потом в полиции на оперативной работе, было отлично известно, что, когда речь идет о человеке, погибшем в результате преступления или несчастного случая, эти пресловутые «три похоронных дня» никогда не совпадают с первыми, самыми страшными, днями, когда нужно осознать, пережить, принять, а внутри тебя все сопротивляется, цепляется за воспоминания, за иллюзии. Когда ты готов думать о ползущей по стене мухе, только чтобы не вспоминать о своей потере, в которую невозможно поверить. Когда ты в буквальном смысле слова теряешь сознание от душевной боли, от непереносимости внезапной утраты. Следователь должен выдать разрешение на захоронение, а это возможно только после проведения судебно-медицинской экспертизы. От мгновения утраты, первого шока и периода острейшей боли до «трех похоронных» проходит в самом лучшем случае неделя, а бывает, что и два-три месяца. Вроде бы считается, что тех трех дней, которые человек имеет право не работать без потери заработка, вполне достаточно, чтобы прийти в себя. Может, и так, но это касается случаев некриминальной смерти. Да и то не всегда. Я ведь помнил себя после смерти Ванечки. Какие там три дня, вы что?! Мне снесло крышу всерьез и надолго. Но в случаях смерти от рук преступника никто не освобождает близких потерпевшего от необходимости работать, а «похоронные» когда еще наступят… Таксист, содержащий неработающую жену и малолетних детей, не может позволить себе не выйти на линию, осесть дома и предаваться своему горю. Врач, назначивший операцию, необходимую для спасения жизни больного, не может ее отменить со словами: «Да пусть помирает, мне какое дело? Ах, кроме меня никто не сделает? Меня некем заменить? Ничего не знаю. У меня горе, я не могу работать, хотите – увольняйте за прогул». И так далее.

Светлана Валентиновна выслушала меня очень внимательно, ни разу не перебив. Потом начала говорить. Я пробыл у нее не меньше трех часов, и она уже не казалась мне нелюбезной и сухой.

– Вы ставите очень хорошие вопросы, Игорь, и правильно формулируете проблему. Но вы смотрите на нее слишком узко. Сама проблема куда шире и объемнее. Вы читали что-нибудь о клинике острого горя?

– А что, есть такая клиника? – удивился я. – Никогда не слышал. Где она, у нас, в Москве?

– Да нет, – улыбнулась Стеклова, – клиника не в смысле «медицинское учреждение», а в смысле совокупности клинических проявлений. Стало быть, о Линдеманне тоже ничего не знаете. Не буду тратить наше с вами время, у нас его и без того мало, я уже старая, а вы – смертельно больны. Запомните фамилию и почитайте на досуге, в интернете есть его знаменитая работа «Клиника острого горя», написана еще в тысяча девятьсот сорок четвертом году. Кроме этой работы существует и множество других. В них нет ответов на вопросы, которые вы ставите, но если вы разберетесь и поймете хотя бы одну сотую того, что там написано, это позволит нам с вами начать формулировать тезисы для первой публикации.

– Публикации? Вы о чем?

Стеклова развела руками, и я впервые обратил внимание, какие они морщинистые и дрожащие.

– Ну а как вы хотели, мой дорогой? Подвигнуть государство к решению проблемы – задача очень непростая и чрезвычайно длительная. Недостаточно просто обозначить проблему, необходимо добиться, чтобы ее поняли и осознали. Сначала статьи, потом глава в монографии, потом один абзац в учебнике, потом целый параграф, спустя годы – диссертация, научные доклады, публичные выступления, статьи в СМИ. И только потом – предложения de lege ferenda. А параллельно – постоянное активное обсуждение соответствующих вопросов в интернет-пространстве. Общественное мнение нужно готовить, и позицию законодателя – тоже. Боюсь, мы с вами уже ничего этого не успеем, но хотя бы начало положим.

Вот такая она, Светлана Валентиновна Стеклова. Режет правду-матку прямо в глаза, без всяких экивоков, без попыток обойти скользкий вопрос. «Я старая, а вы смертельно больны, мы ничего этого не успеем». В первую секунду мне даже не по себе стало от такой жесткости и прямоты, и я тогда подумал, что не зря старушку на кафедре не любят. Наверное, она никого не щадит, что думает – то и рубит, без малейшего снисхождения и жалости ни к себе, ни к другим.

Ее слова о статье напугали меня не меньше, чем прямое и открытое признание моей скорой смерти. Рапорты, справки, отчеты – да, этого добра я накатал за годы службы тонну, но статья?

– Не бойтесь, – рассмеялась Стеклова, – напишем в соавторстве. Вернее, я сама напишу. Идеи ваши – текст мой. И две наши фамилии под заголовком.

– Но моя-то зачем? – изумился я. – Мне публикации не нужны, я же не ученый.

Профессор посмотрела на меня строго и немного неодобрительно.

– Все должно делаться по правилам. И по-честному. Если из нашей затеи выйдет толк, то когда-нибудь будут говорить: «Этот вопрос впервые был поставлен Стекловой и Выходцевым». Несправедливо, если при этом назовут одно только мое имя. Ну а если ничего не получится, то вам никакого вреда. В любом случае, даже если до практического воплощения дело не дойдет, науке давно уже пора заняться проблемой рикошетных жертв.

– Рикошетных? – переспросил я.

Такое словосочетание я слышал впервые.

– Ну да. Тот, на кого было направлено преступное деяние, или тот, кто непосредственно пострадал от несчастного случая, называются первичной жертвой или прямой жертвой. А те, кто помимо них страдает в результате случившегося, называются жертвами рикошетными. Члены семьи, родственники, друзья, коллеги, иногда целые коллективы на производстве, если преступными действиями экономического характера нанесен такой огромный ущерб, что предприятие банкротится и закрывается, а масса людей оказываются выброшенными на улицу, без работы и без дохода. Рейдерские захваты, крупные мошенничества, банковские аферы, ну, вы понимаете, о чем я говорю. Это относительно новый термин в криминологии, ему едва ли лет двадцать, так что когда вы получали юридическое образование, в учебниках его еще не было и до сих пор нет. Вам простительно не знать. В конце девяностых некоторые юристы уже писали, что рикошетные жертвы испытывают такие же страдания и проявляют такие же симптомы психологических затруднений, как и первичные жертвы. Посттравматический стресс, гнев, униженность, страх и депрессия являются спутниками виктимизации рикошетных жертв точно так же, как и прямых жертв. Но, насколько мне известно, голоса этих криминологов-первопроходцев так и не были услышаны.

В тот раз мы на этом и расстались. Договорились, что я приду на следующий день и она прочитает мне небольшую лекцию, чтобы я понял, насколько узко смотрю на проблему. Если честно, то мне не было интересно, узко я на нее смотрю или широко, и писать статью мне тоже не было интересно. Я спешил. В моем списке оставалось еще шесть фамилий. Но не хотелось обижать старую женщину, которая поняла меня с первого слова и так горячо откликнулась.

Обещанная лекция затянулась надолго. Стеклова легко оперировала цифрами, показывала графики и диаграммы, сыпала терминами, которые не всегда были мне знакомы. Работу Линдеманна я, разумеется, не прочитал, в чем и признался сразу же, но Светлана Валентиновна отнеслась к этому снисходительно, с пониманием.

– В проблеме выделяем три части: психологическую, экономическую и правовую, – начала она. – Потом присоединим к ней философскую, если получится.

Сперва она коротко пересказала самые общие сведения о клинике острого горя, и я впервые в жизни услышал такие слова, как «горевание», «работа горя», «разрешение работы горя», «нормальная реакция горя». В тот момент, помнится, все внутри меня встало дыбом: какая «нормальная реакция горя»?! Разве горе может быть нормальным?

– Горе – это горе, – печально говорила Стеклова. – Это всегда плохо и тяжело. Но переносить его, реагировать на него можно по-разному. Поэтому в психологии принято различать «нормальное горе» и «болезненные реакции горя». Вы потом сами почитаете, не будем застревать на этом, пойдем дальше, а то ничего не успеем.

Она тоже торопилась. И по той же причине, что и я. Это как-то примиряло меня с необходимостью слушать длинные объяснения, которые в тот момент казались мне ненужными и лишними. Однако постепенно я втянулся, особенно когда услышал, что одним из проявлений неразрешившейся реакции горя может быть яростная враждебность против определенных лиц. Елки-палки, это же прямо про меня! Моя ненависть, моя злость, мой гнев! А еще про повышенную активность без чувства утраты… Это же доктор Долгих! Мне и Новицкий что-то такое говорил об этом. Фаза «острой тоски», когда появляется чувство, что «он где-то здесь», и невольно, но постоянно ищешь знакомое лицо в толпе, как я глазами искал когда-то Ванечку, проходя мимо детских площадок или видя малышей с родителями на улицах. В общем, я включился по полной. Теперь каждое слово Светланы Валентиновны отзывалось во мне пониманием и находило свое подтверждение и в моем поведении, и в поведении бывшей жены, и даже в том, что я думал и чувствовал, оказавшись наедине с раком.

– Вы, Игорек, стремитесь найти виноватого и переложить на него ответственность за горе, свое или чужое. Это нормально для фазы острой тоски. И теоретически правильно для уголовного права, которое как раз и оперирует понятиями вины и ответственности. Но это не годится для перспективы, – говорила Стеклова. – Для перспективы нужны ходы, позволяющие минимизировать неизбежный ущерб. Событие уже произошло, горе уже с вами, и первоочередная задача должна состоять не в том, чтобы наказать виновного, а в том, чтобы переживание горя обернулось наименьшими потерями как для самого горюющего, так и для окружающих. Подход должен быть гуманистическим, а не карательным, понимаете разницу? С психологией потом сами закончите, а сейчас переходим к экономической составляющей.

Тут она начала рассказывать об оценке ущерба от преступности, о том, какие составляющие принято было включать в эту оценку. Мне снова стало скучно, но ровно до того момента, пока она не стала приводить конкретные расчеты.

– Возьмем в качестве примера ваши любимые ДТП. Не будем жестокими, начнем с малого: жертв нет, производство административное, признана обоюдная вина. Как вам, вероятно, известно, в таких случаях страховые компании ничего не выплачивают. Каждый участник ДТП оплачивает ремонт автомобиля из собственного кармана. Логично?

Я не мог не согласиться.

– А теперь усложним ситуацию. Участники ДТП – водители Иванов и Сидоров. Иванов правила нарушил, Сидоров ехал как положено, всё соблюдал. У Иванова старенькая иномарочка, которая уже на ладан дышит и вот-вот развалится, и нет КАСКО, поскольку машинке цена три копейки и в случае чего ее останется выкрасить да выбросить. У Сидорова – дорогая новая машина, которую он неделю назад купил в кредит, при этом деньги на первый взнос взял в долг. Машина нужна ему для работы в такси бизнес-класса, и ОСАГО есть. А КАСКО не оформил, не успел или денег свободных не было, она же дорогая. Вы знаете, Игорек, что нынче многие банки предоставляют автокредит без обязательного оформления КАСКО? Вот тут у нас с вами именно такой случай. Сидоров трясется над своей машиной, она должна стать его кормилицей, он ездит строго по правилам, потому что работодатель увольняет за штрафы. Иванов же ездит как бог на душу положит, он вообще человек нахальный и легкомысленный, а брат или близкий друг у него – какой-то начальник в городском отделе ГИБДД. Иванов грубо нарушил правила и должен был бы оплачивать ремонт машины Сидорова, но благодаря связям все устраивается так, что признается обоюдная вина водителей. Ущерб обеим машинам нанесен серьезный, но старая иномарка и без того уже стоит три копейки в базарный день, ее дешевле выбросить, чем ремонтировать. А вот ремонт новой дорогой машины встанет в солидную сумму. Иванова все устраивает, приехавшие на место аварии сотрудники ДПС быстренько оформляют протокол «обоюдки», и если его не оспорить в суде, то страховая компания чаще всего от выплат отказывается. Иванов-то эти выплаты, как говорится, в гробу видал, его обоюдная вина более чем устраивает, а вот у Сидорова начинаются большие проблемы. Чтобы подать иск в суд и опротестовать протокол, нужно получить экспертную оценку ущерба, а это деньги, которые плюсуются к уже имеющимся долгам и кредитам. Чтобы хоть как-то выглядеть в суде со своим иском и вообще правильно его составить, нужно приглашать адвоката, то есть снова платить. Насколько мне известно, при простой «административке» стоимость ведения дела адвокатом составляет в Москве тридцать-сорок тысяч рублей, в других местах может быть немного меньше. Если воспользоваться услугами юриста без адвокатской лицензии, то выйдет дешевле, конечно. Стоимость заключения специалиста-автоэксперта – минимум пятнадцать-двадцать тысяч и выше, а если автоэксперт элитный, с регалиями, репутацией и всеми пирогами, то за одну только первичную консультацию с вас возьмут столько же, сколько за всю работу обычного эксперта, а потом еще за составление масштабной схемы ДТП по первичной схеме ГИБДД попросят в два раза больше, чем за консультацию. И речь идет, заметьте себе, не о документе, который в суде может выполнять роль доказательства, а всего лишь о схеме, то есть о наглядном отражении дороги и автомобилей на местности. Если же дело дойдет до экспертного заключения, то его стоимость может оказаться в десять раз выше стоимости схемы. Ну и оплата участия эксперта в судебном заседании, это уж как водится. Вот теперь скажите мне: реально обычному водителю добиться в суде опротестования либо сфальсифицированного, либо небрежно составленного протокола?

Я не уставал поражаться тому, как много знает Стеклова и какое количество цифр удерживает в голове. Ну ладно, про преступность и про всякое такое – я бы еще понимал, все-таки ее специальность на протяжении полувека. Но про ДТП и соответствующие расценки?! Она же машину отродясь не водила… А может, водила? Ничего-то я о ней толком не знал.

– А с машиной что делать? – продолжала между тем Стеклова. – Ремонтировать? Нет денег. Снова брать в долг? Или не ремонтировать, ждать страховых выплат, то есть сидеть дома и не зарабатывать? Не забываем, что суд может обязать страховую компанию к выплате, а может и не обязать. Это уж как он решит насчет обоюдности вины. И вот теперь смотрим, что у нас получилось. С одной стороны, ущерб машине Сидорова оценивается, предположим, в восемьдесят тысяч рублей. Условно. Именно такая цифра попадет в ту статистику, на основании которой потом хитромудрые аналитики будут оценивать общий ущерб от преступности и правонарушений. А на самом деле? Какие экономические потери понесет наш Сидоров? Кто-нибудь посчитает, во сколько ему обойдется подобная ситуация? Сколько нервов и здоровья он потратит, уговаривая кредиторов подождать, сколько денег потратит на экспертную и юридическую помощь, сколько еще долгов и с какими процентами наберет, чтобы обеспечивать семью, пока машина не на ходу и нет работы? Сколько глупостей наделает от отчаяния, в какие еще кредиты влезет, каким опасным людям задолжает, сколько опрометчивых решений примет? Вот то-то и оно. За все это будет расплачиваться и он сам, и вся его семья. И, возможно, долгие годы.

Вот же я расписался-то! Хоть и умирающий, а все-таки мужик: как про психологию – так все сократил до минимума, а как про машинки – так меня и понесло, даже забыл, что сам же принял решение экономить время и силы. Дурак я… Устал. А столько хотел еще тебе сказать сегодня. Ладно, бог даст – до завтра доживу и еще кое-что успею.

Но, похоже, успею я совсем мало…

– Пока Игорь Андреевич болел дома, кто-то его навещал? – продолжал спрашивать Дзюба. – Кто-то помогал ему в бытовом плане? А в медицинском? Домработница? Сиделка? Может быть, друзья и бывшие коллеги? Не удивляйтесь, мы спрашиваем об этом, чтобы понимать, кто мог иметь доступ к его материалам и наработкам.

Наталья отвечала без особого желания, но, как показалось Зарубину, добросовестно. То и дело морщила лоб, что-то вспоминая, иногда поправляла сама себя. Да, домработница была, сначала приходила два раза в неделю делать уборку, потому что Игорь еще мог сам дойти до магазина, купить продукты и что-то приготовить себе, потом, когда он значительно ослабел и появились сильные боли, стала работать каждый день. За два месяца до смерти пришлось нанять и сиделку. Еще была медсестра, Инга, ставила капельницы, делала уколы и какой-то специальный массаж для снятия болевого синдрома. Конечно, все их контакты у Натальи есть, потому что именно она им платила. Точнее, ее муж. Он давал деньги, а Наталья переводила всем на карты. И перезванивалась с ними периодически, узнавала, как дела у Игоря, как он себя чувствует.

Со слов бывшей жены выходило, что Игоря Андреевича мало кто навещал, визиты гостей с самого начала были редкими, а к концу жизни больного сошли на нет. Когда Игорь умер и оказалось, что по завещанию квартира его отписана Наталье, она растерялась в первый момент. Не ожидала. Игорь ни словом не обмолвился об этом, хотя она ведь разговаривала с ним, пусть нечасто, предпочитая узнавать о его состоянии у домработницы, сиделки или медсестры, но все-таки раз в пару недель звонила обязательно. С вопросами наследования она была знакома весьма слабо и плохо представляла себе, что теперь нужно делать, какие бумаги подписывать, и вообще сомневалась, не афера ли это какая-то и не липовый ли нотариус. Мужу решила ничего не говорить, пока не выяснит все точно. И обратилась к тем, кого когда-то знала, пока еще была женой Выходцева. Кто-то из них уже не служил в полиции, но нашлись и действующие офицеры, разузнали, подсказали, помогли. Попутно накопали что-то на девушку, работавшую помощником того нотариуса, раскрутили, вскрыли целую преступную схему. С завещанием Игоря все оказалось в полном порядке, и через шесть месяцев Наталья получила документы о собственности на его квартиру, но оперативники несколько раз беседовали с ней и даже один раз к следователю вызывали.

С того времени двое сослуживцев Игоря, те самые, которые помогали, периодически звонили ей, а бывало, и приходили. Выражали сочувствие, благодарили за то, что материально поддерживала бывшего мужа до последнего дня. Наталья не очень-то понимала, зачем они вообще приходят, ей казалось, что подобная сентиментальность несвойственна современным полицейским, особенно учитывая тот факт, что умирающего Выходцева коллеги просто бросили на произвол судьбы, но считала для себя необходимым быть любезной и гостеприимной с людьми, которые отозвались на ее просьбу о помощи, хотя и не общались с ней несколько лет.

– К вам постоянно приходят только эти двое полицейских или другие тоже? – спросил Дзюба.

«С языка снял, – с одобрением подумал Сергей Кузьмич. – Я бы тоже об этом спросил. Конечно, можно подумать, что тех двоих совесть замучила, чувство вины, вот они и ходят, но за годы работы в среде полицейских я стал циником и пессимистом, в добрые чувства верить разучился. Нет у них никакой совести, и никакой вины они не испытывают».

– Другие тоже бывали пару раз, – ответила Наталья. – Это дело с нотариусами долгое, так они мне объяснили, поэтому приходится задавать всякие вопросы, я ведь много раз бывала у них в конторе и с той помощницей много общалась, вот опера и выспрашивают разные мелочи и подробности. А разве важно, кто ко мне приходил из полиции?

– Конечно, – уверенно кивнул Роман. – Если им небезразличен Игорь Андреевич, то может оказаться, что они общались с ним в последний период жизни и разделяли его научные интересы. Стало быть, вполне могли и материалы позаимствовать. Имена и телефоны тех полицейских, которые с вами контактировали, у вас есть?

– Есть, разумеется.

– Припомните, Наталья, какие вопросы они вам задавали, чем интересовались. Может быть, предлагали помощь в разборке вещей, когда нужно было освобождать квартиру?

– Да нет, ничего такого. Обычные разговоры: как семья, как дочка, как муж, не жалеет ли он, что столько денег потратил на лечение Игоря, не испортились ли у нас отношения из-за этого. В общем-то, обычный обмен репликами при необязательной встрече, когда нужно просто отбыть номер. Вы не думайте, я не обольщаюсь на этот счет. Хоть они и говорили, что Игоря на службе очень любили и уважали и все его помнят, но этим словам грош цена, если честно. Я Игоря хорошо знала и понимала, что человек он крайне тяжелый, а работник – так себе, средний, ничего выдающегося. Мне казалось…

Она замялась, на скулах проступили заметные красные пятна.

– Да? – негромко произнес Дзюба.

«Давай-давай, – мысленно подстегнул ее Зарубин. – Мне-то уже давно кажется. Ровно с той секунды, как ты рассказала, где твой муженек бабки заколачивает. Вот интересно, нам с Ромкой правильно кажется или нет?»

– Они про мужа много расспрашивали, про его компанию. И я подумала, что… Ну, что они собираются уйти из полиции, сменить работу. Бывшие полицейские обычно очень хорошо зарабатывают, если устраиваются в службу безопасности крупной компании. Если мой муж давал деньги на лечение Игоря, это определенным образом характеризует наши с ним отношения, понимаете?

– Понимаю. Вы полагаете, они рассчитывают на то, что вы можете дать им рекомендацию или как-то еще поспособствовать?

– Ну да. А вы думаете, что дело не в моем муже, а в научной работе Игоря? – с тревогой спросила Наталья.

– Не исключено, – неопределенно ответил Дзюба. – В любом случае мы должны все выяснить и все проверить.

– Как-то странно это, – недоверчиво проговорила она. – Игорь никогда не интересовался наукой. Поверить не могу, что он придумал что-то невероятно ценное, такое, на что кто-то позарился. Он и книг-то не читал, ни художественных, ни документальных, ни тем более научных. Подозреваю, что вы меня обманываете.

В этот момент из соседней комнаты раздался звонкий крик девочки:

– Мам! Я уже нарисовала дом с забором! Можно я в дресс-ап поиграю?

– Нарисуй перед домом будку с собакой, потом решим! – крикнула в ответ Наталья.

– Ну мам! А в феску можно?

– Сначала собаку. И не спорь, – громко и твердо сказала мать.

– Дресс-ап знаю, в нее дочка соседей играет, а феска – это что? – с улыбкой спросил Дзюба.

– Фейс-пейнт.

– А, понял. Так вот, чтобы вы не сомневались насчет научной работы Игоря Андреевича, я вам кое-что покажу.

Он достал айфон и принялся тыкать пальцем в экран.

– Вот эта статья вышла еще при жизни Игоря Андреевича, в начале восемнадцатого года. Один из соавторов – очень известный ученый, криминолог, Стеклова Светлана Валентиновна. Вам это имя ничего не говорит?

Наталья с любопытством взглянула, пробежала глазами пару строк и удрученно вздохнула.

– Я и не подозревала, что все так серьезно. Статья… Профессор… Погодите-ка, – она снова наморщила лоб, – Стеклова… Стеклова… Кажется, сиделка мне говорила, что к Игорю приезжала один раз какая-то пожилая дама, и Игорь называл ее профессором. Надо же, если бы вы не назвали это имя, я бы и не вспомнила тот разговор.

«Пора заканчивать, – подумал Зарубин, посмотрев на часы. – Сидим здесь уже черт знает сколько времени. Ничего нового больше не узнаем, вся информация пошла по второму кругу».

Они горячо и проникновенно поблагодарили бывшую жену Игоря Выходцева, переписали все данные домработниц, сиделок и медсестры Инги, а также тех полицейских, которые звонили и приходили к Наталье, и ушли.

Двадцать минут, проведенные в компании с Чистяковым за чашкой кофе, вроде бы сгладили неприятное послевкусие от встречи с майором Паюшиным из Управления собственной безопасности. Алексей живо интересовался, как прошла лекция, и Насте даже удалось сделать свой рассказ достаточно смешным.

Они вышли из кафе, и Настя решила проводить мужа до дома редактора, прогуляться, а потом уж возвращаться к своей машине, припаркованной в противоположной от кафе стороне, на платной стоянке.

– Принимаю заказы на ужин, – сказала она, – выкопала в Интернете два новых рецепта из серии «дешево и сердито». Один с бурым рисом, другой с перловкой. Что выбираешь?

– Давай перловку, я ее в последний раз ел на военных сборах, еще когда в институте учился. Там каждый день по два раза перловку давали, то в виде каши, то в виде гарнира.

– Вот не ври! – возмутилась Настя. – А в рассольнике?! Я же только на прошлой неделе его варила, и ты, между прочим, хвалил. Можно подумать, за всю жизнь после института рассольник ни разу не ел!

– Точно! Про рассольник я и забыл. Но в супе крупы мало, а вот в чистом виде любопытно вспомнить, как оно звучит. Я все жду, когда тебе надоест и ты пощады попросишь, – засмеялся Чистяков. – Просишь?

Настя мотнула головой.

– Не-а.

– Упорная, что ли? Или упрямая?

– Ни то, ни другое. Мне правда интересно, Леш. И потом, мы же договорились: пока я не зарабатываю в агентстве, мы пытаемся жить экономно, и мой вклад – готовка из дешевых продуктов.

– Ну смотри. Если что – я всегда открыт для переговоров.

Проводив мужа, Настя вернулась к машине, изо всех сил стараясь не вспоминать о Паюшине. Ситуация ей не нравилась, но Каменская знала по опыту: нужно отвлечься на какое-то время, забыть, думать о другом, чтобы потом взглянуть на картину свежими глазами. Она оплатила парковку с телефона, завела двигатель и включила аудиокнигу.

Добравшись до своего района, остановилась у магазина и отправилась за ингредиентами для блюда из перловки. Овощи нужны самые простые – лук и морковь, травы и приправы дома есть в широком ассортименте, а вот соус терияки закончился, нужно купить, и упаковку индюшачьих грудок прихватить. Небольшая часть, мелко нарезанная, вымоченная в маринаде и обжаренная, пойдет с перловкой, как указано в рецепте, остальное – завтра на котлеты. Хорошо, что в Интернете так много форумов, где люди делятся домашними рецептами и кулинарными секретами!

Раз уж она в магазине, то имеет смысл купить продукты для завтраков дня на три вперед. Ой, а вот какая-то бакалея по акции, макаронные изделия со скидкой, надо брать. И гречка, самая дешевая, с этикеткой «три по цене двух». Такая гречка, Настя знала, разваривается в невнятную кашицу, но есть хитрые способы сделать ее более чем приемлемой если уж не для гарнира, то, по крайней мере, для самостоятельного блюда. Способы эти Настя вычитала все на тех же форумах, попробовала применить и осталась вполне довольна результатом. Конечно, с этими покупками впрок придется выйти из недельного финансового лимита, но зато выйдет экономия на две-три следующие недели, и, таким образом, рамки месячного бюджета нарушены не будут. При всей своей неспособности вести быт, при полном отсутствии хозяйственного рвения и неумении готовить считала Анастасия Каменская все-таки очень хорошо. Если по молодости лет она ухитрялась покупать массу ненужных продуктов, без которых можно было бы прекрасно обойтись, то за последние годы, после выхода в отставку, взяла себя в руки, начала осваивать самые элементарные навыки приготовления пищи и довольно быстро запомнила, на сколько порций хватает упаковки макарон или крупы и на сколько дней хватает пачки сливочного масла или бутылки растительного. «Повар я никакой, – говорила она Чистякову, – зато экономка отличная. Такой талант пропадает!»

Дома Настя подточила нож для мяса, старательно настрогала грудку индейки тонюсенькими полосками, залила маринадом, сделала себе кофе и уселась за кухонный стол лицом к окну. Вот теперь можно и подумать о майоре Паюшине.

За Зарубиным выставили ноги. Вполне возможно, и уши приделали. Просто так? Смешно! При раскрытии даже тяжких преступлений наружку и прослушку на счет «и» не выпросишь, стандартные ответы: «нет свободных экипажей», «нет свободных каналов». Людские ресурсы у МВД небезграничны, равно как и технические возможности. Если бы все происходило в рамках регулярной рутинной проверки оперсостава, то человек из СБ не полез бы к Каменской с разговорами. Стало быть, речь идет не о рутине, а о разработке. Как же могло получиться, что в рамках этой оперативной разработки, в которой задействованы и наружное наблюдение, и прослушивание телефонных переговоров, на сцену выпустили такого неумелого сотрудника, как Паюшин? Да быть такого не может! Во всяком случае, не должно. Хотя в нынешней ситуации, конечно, может быть все, что угодно, даже такое, что в бреду не привидится. Следователи, не знающие уголовного права, – на каждом шагу. Оперативники, которые ничего не умеют, – не реже.

Итак, получаются два варианта. Первый, он же самый простой: разработка Зарубина такая же неумелая, как майор Паюшин. Кто и зачем ее затеял – второй вопрос. Может, идет война за место начальника отдела, которое временно занял Серега. Тогда ситуация лично ему ничем не угрожает, поскольку он на это место и не рвется. Спит и видит, как бы поскорее вернуться в свое уютное креслице зама. Второй вариант намного хуже: разработка серьезная и тонкая, и тупой Паюшин – ее неотъемлемая часть. Необходимый элемент. И это, скорее всего, означает, что игра идет не против Зарубина, а против Константина Георгиевича Большакова. Им нужно, чтобы полковник в отставке Каменская непременно позвонила Зарубину и нервно рассказала о беседе, состоявшейся в кафе. Ну ладно, раз им надо – она позвонит, ей не трудно. Хотят, чтобы было нервно? Будет. Не вопрос.

– Имхо, фигня это все про преступную схему с нотариальной конторой, – заявил Дзюба, усевшись в машину. – То есть какое-то дельце, конечно, было, раз Наталью к следаку дергали, но не такое длинное и сложное, чтобы его больше года разматывать. Сто пудов, вся эта шобла подходы к мужу искала. Транспортно-логистическая компания – лакомый кусок, им источники нужны, и жена, у которой такие доверительные отношения с топ-менеджером, – самое оно. Скажешь, нет?

– Скажу «да», – отозвался Зарубин.

Все правильно им с Ромкой показалось. Не в том дело, что опера присматривали себе новое место работы, а в том, что пытались завербовать Наталью. Компания, в которой исправно и давно трудился ее второй супруг, слишком часто мелькала в делах и о наркотрафике, и о контрабанде. Действительно, лакомый кусок.

– Ты хоть понимаешь, Ромка, как мы все попали? – грустно спросил Сергей Кузьмич.

– Понимаю. Чего делать будем? Пойдешь Большому докладывать?

– А что, есть варианты? – безнадежно ответил вопросом на вопрос Зарубин.

Вариантов не было. Судя по тому, что рассказала Наталья, друзей-приятелей из гражданской среды у покойного Выходцева не осталось уже задолго до смерти. Стало быть, если он с кем и делился своими идеями насчет справедливости и отдаленных последствий, то только с коллегами. Мог кто-то из них настолько проникнуться этими идеями, что возомнил себя учеником и продолжателем? Вполне мог. А могло этих учеников-продолжателей быть двое или больше? Ну, больше-то – вряд ли, а вот двое – уже реально. Владение приемами, свидетельствующее о специальной боевой подготовке, возможность получать полную информацию о наличии и состоянии камер наружного наблюдения, умение собирать сведения об образе жизни и маршрутах передвижения будущих жертв – все говорит в пользу того, что речь идет именно о полицейском. Ну что ж, как говорится, больному легче: хотя бы понятно, где искать.

Плохо другое. Если подозреваемый служит в полиции, они обязаны подключать Управление собственной безопасности. И генералу Большакову такой поворот вряд ли понравится.

Зарубин достал телефон, который на время разговора с Натальей ставил на беззвучный режим, и увидел два непринятых вызова от Каменской. Может, хоть она чем-нибудь порадует? Он глубоко вдохнул, постарался настроить голос на «повеселее» и перезвонил ей.

– Ну, Пална, скажи мне три хороших слова – и я буду обожать тебя всю оставшуюся жизнь, – с ходу пообещал Сергей.

– Ты обещал погулять, – послышалось в ответ.

– Чего-о?!

– Ты просил три слова – три и получил. Попросил бы пять – я бы сказала, что ты обещал погулять с собакой.

– Да тьфу на тебя! Напугала аж до инфаркта. А что, есть надежда? Пока я буду гулять, ты закончишь для меня полный обзор научной работы Стекловой?

– Что и когда я закончу – не твое дело. Но ты пообещал – выполняй. Ровно в восемь, не опаздывай, у собаки жесткий режим. И имей в виду, пес мощный, весит много, тянет сильно, невоспитан и практически неуправляем, ты в одиночку с ним не справишься.

Господи, он знает Настю Каменскую тысячу лет, видел ее и радостной, и восторженной, и уставшей, и расстроенной, и больной, и даже убитой горем. Всякую Настю он повидал. Но никогда, ни единого раза не слышал он такого ледяного холода в ее голосе.

Что-то не так. Что-то не так… Что?

– Поедем в контору, – скомандовал он. – Попробую зайти к Большому, если он на месте. Ты на вечер планов не строй, в восемь мы должны идти выгуливать собаку.

Рыжий Дзюба воззрился на него в полном изумлении.

– Что мы должны?

– Что слышал, – сердито огрызнулся Зарубин. – Пална велела нам подъехать к восьми. Обоим. Там что-то неладно.

– У кого неладно? У нее? Или у собаки?

– Если у собаки, то нам с тобой сильно повезло. Но боюсь, что у нас. Ладно, не будем гадать.

– Кузьмич, надо со следователем что-то решать, время-то к вечеру катит.

– Да блин! – в сердцах выругался Зарубин. – Давай звони ему, скажи, что до конца рабочего дня приедешь. А лучше – напряги все свои способности фантазера и выбей у него срок до позднего вечера. Потом звони Тохе, Колюбаеву и Хомичу, пусть отчитаются, чего они там накопали.

– А если ничего не накопали?

– Не каркай! Ну что за елки-палки на мою голову! – взвыл Зарубин. – Два убийства раскрой, но так, чтобы всем понравилось, и чтобы хороших людей не подставить, и чтобы плохим парням по сопатке досталось, и чтобы собственную голову уберечь, и еще чтобы прокуратура на тебя не наехала и «гестаповцы» под ногами не путались. Я-боль-ше-не-мо-гу!

Последние слова он буквально выкрикнул по слогам, и столько в его голосе было злости и ненависти, что сидящий за рулем Роман от неожиданности чуть не въехал в идущую впереди маршрутку.

– Ты чего, Кузьмич?

– Ничего.

Зарубин помолчал немного, потом перевел дыхание.

– Ладно, извини, ничего личного. Просто задолбало все это. У нас два трупа, отрядили шесть человек оперов, дали одного из лучших следователей, а что в итоге? Мы уже два дня толчем воду в ступе, четыре человека во главе со следователем пляшут канкан перед юридической общественностью, а реально этими убийствами занимаемся только мы с тобой. А все почему? Потому что политика. Интересы. Столкновения кланов. Борьба за власть и всякое дерьмо вокруг нее. Большой – хороший мужик, на него давят сильно, он на нас надеется, и подвести его никак нельзя. Ему нужно время, чтобы придумать, как выкрутиться, и мы должны это время ему предоставить. Звони Барибану. Потом ребятам всем по очереди. И на громкую связь поставь.

Дзюба послушно ткнул пальцем в экран на приборной доске. Следователь отсрочки не дал. Впрочем, ожидаемо. Ведь если оперативники раздобудут дельную информацию, ее нужно успеть закрепить документально. Вызвать людей Барибан не успеет, значит, ему придется ехать к ним самому в сопровождении кого-то из оперативников. И Матвея Очеретина обязательно нужно допросить, а это означает либо заказывать конвой и везти его в Следственный комитет, либо выписывать поручение на транспортировку операм, либо допрашивать в ИВС до 18.00. Конвой для срочных случаев выделяют с трудом, нужно долго уламывать руководство конвойного полка или заказывать заранее, с кондачка не получится даже у такого, как Барибан.

Через пятнадцать минут все стало понятно: Сташис находится за городом и до обозначенного времени к следователю никак не успеет, так что ехать на свидание к Николаю Остаповичу Барибану придется Ромке.

Значит, нарисовался некто Фадеев Виталий Аркадьевич… Понятно, что Леонида Чекчурина и Татьяну Майстренко завалил не он, и не по его заказу это сделано. Слишком топорно для убийства по бизнес-мотивам. Но для суда может и сойти. Главное, чтобы Колюбаев проработал наметившуюся связь Фадеева с задержанным Очеретиным. Здесь забрезжила надежда, Зарубин был уверен, что Колюбаев справится, ведь голос капитана звучал очень уверенно, когда он говорил о том, что появился хороший шанс связать мальчика-компьютерщика с крупным застройщиком, насмерть обидевшимся на госпожу Горожанову, мачеху убитого Леонида Чекчурина. В этом месте Сергей снова вернулся к мыслям о том, что надо бы присмотреться к этому сдержанному и явно неглупому оперу. Работать-то некому, с кадрами беда бедовая…

И все-таки странно: парни начали искать в разных направлениях, а сошлось на Фадееве. Может, он на самом деле как-то причастен?

– Антон, ты далеко от дома Фадеева? – вклинился в разговор Зарубин.

– Навигатор показывает семь минут, а что? – послышался из динамика голос Сташиса.

– Колюбаев тоже туда намылился, но он едет со стороны Рязанки, ему еще минут двадцать пилить.

– А он-то с какого…?

– У него зацепка появилась, вроде бы имя Очеретина проскакивало где-то рядом с Фадеевым.

Антон помолчал, усмехнулся.

– Понял. Так что, начальник? Как распорядишься? Уступить место в очереди? Или ждать его и дальше всем вместе?

– Дождись его сначала и отправляй в контору, пусть будет на подхвате, если Барибан захочет ехать людей допрашивать.

– Кузьмич, боюсь, не прокатит, Барибан сказал, что не хочет никого рядом с собой видеть, кроме нас с Ромкой.

– Плевать я хотел на то, что он там хочет, – зло произнес Зарубин. – Дзюба поедет к нему докладывать, но потом он мне самому нужен. У оперов свои начальники, если ты не забыл, и в данном случае это я, а не Барибан. Если что – Колюбаев ему понравится, Николай Остапович дюже уважает таких вот политически грамотных, которые глотка не сделают, пока сто раз не подуют.

– Ну гляди, – протянул Сташис. – Ты начальство, тебе виднее.

Сергей откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Следствие совсем обалдело, берегов не чует. Носятся со своей процессуальной самостоятельностью как с писаной торбой, и до того доносились, что решили, будто могут розыскниками командовать и выбирать, с кем им работать, а с кем – нет. А ничего, что Следственный комитет и МВД – это два разных ведомства и уголовный розыск следователям не подчиняется? Да провалилось бы оно все!

Подходящий «карман» для парковки нашелся совсем рядом с домом Фадеева, буквально метров триста оставалось доехать.

– Мимо не проскочат, – уверенно констатировал Антон. – Будем ждать.

Виктор достал телефон.

– Поищу пока жену Фадеева в соцсетях, – сказал он.

– А что, понравилась? – рассмеялся Сташис. – Красивая, это правда.

Лейтенант смутился.

– Да при чем тут… Я для дела.

– Давай-давай.

Через некоторое время Виктор с досадой произнес:

– Черт, здесь какая-то яма, эль-тэ-е слетает, четыре-джи тоже, только трешка работает, а она грузит в час по чайной ложке.

Минут через пятнадцать-двадцать в зеркале заднего вида показалась машина Колюбаева – темно-зеленый «БМВ». Антон вышел из салона и встал так, чтобы его было хорошо видно. Автомобиль притормозил рядом с ним. Женя Есаков опустил стекло и удивленно спросил:

– А вы здесь как?

Антон нагнулся, просунул голову в окно.

– Парни, на пару слов. Есть новая вводная от руководства.

Есаков и Колюбаев подошли к нему, Витя Вишняков тоже встал рядом. «Ни дать ни взять, бандитская стрелка, – с усмешкой подумал Сташис. – Сейчас и разборка начнется, будем выяснять, чьи пироги пышнее».

– Мы на Фадеева вышли, – сказал он без длинных предисловий.

– Мы тоже, – моментально отреагировал Есаков.

Сташис успел заметить полный ярости взгляд, которым Дима Колюбаев хотел, кажется, испепелить старшего лейтенанта, но тот ничего не заметил и возбужденно продолжал:

– Источник в УБЭПе дал нам инфу, что Фадеев знаком с Очеретиным, так что все в цвет. А у вас что? Какие зацепки?

Если бы взглядом можно было убить, Женя Есаков наверняка уже свалился бы замертво.

– Боюсь, что ваш источник ошибся. – Антон с сожалением покачал головой. – Перепутал фамилии. Не Очеретин, а Черединов. Это водитель Фадеева. Звучит похоже, много одинаковых букв, так что ошибка вполне понятная и простительная. А кстати, почему Фадеев? Вы же вроде ехали про Тремасова узнавать?

Он видел, что с каждым произнесенным им словом лицо Есакова делается все более растерянным, а Дмитрий бледнеет, отчего его смугловатая гладкая кожа приобретает нездоровый пепельный оттенок.

– Пока узнавали, как раз Фадеев и выплыл. Он нам показался более перспективной фигурой с точки зрения, так сказать, поставленных задач.

Колюбаев выдавил из себя улыбку, но от Антона не ускользнуло выражение его глаз. «Не дожить тебе до вечера, Женя», – мысленно отметил он.

– Нам тоже так показалось, – он широко улыбнулся, – и поэтому мы здесь. Сейчас все и выясним, а вам Зарубин велел возвращаться на Петровку, вы ему там нужны.

– Слушай, Антон, это нечестно, – возразил Колюбаев. – Информация наша, и мы должны ее проверить сами.

– Она ошибочная.

– Не факт. Может быть, ошибаешься как раз ты, а не мой источник.

– Может быть. – Антон пожал плечами. – И мы с Витей это узнаем. Ты собираешься спорить с руководством, которое велит тебе возвращаться?

– Я так понимаю, руководство – это ты? – Дмитрий даже не пытался скрыть язвительность.

– Руководство – это полковник Зарубин. Можешь ему прямо сейчас позвонить и убедиться.

– Почему он сам мне не позвонил, а через тебя передает?

– Вот и спроси у него. Парни, давайте без обид, ладно? Вчетвером вваливаться глупо, люди испугаются, начнут скандалить и вызванивать адвокатов, а это никому не нужно. Мы вдвоем сделаем все тихо и аккуратно. И вашу информацию обязательно проверим.

Они препирались еще несколько минут, после чего Колюбаев и Есаков со злыми и расстроенными лицами отбыли в сторону Москвы. Разговор вышел, конечно, малоприятным, но, с другой стороны, разве на оперативной работе бывают приятные беседы? И конкуренцию в раскрытии никто не отменял, особенно когда группа больше двух человек и версий много: кто ж не хочет лишний раз попасть в справку, тем более по делу, которое на особом контроле? Антон прислушивался к себе и с неудовольствием понимал, что радуется. Нехорошо это – радоваться неудачам товарищей, но очень уж не хотелось ему, чтобы Кузьмич всерьез озаботился переводом Колюбаева к ним в управление. Если кого и брать, то Витю Вишнякова, а не этого хитромудрого опера с Юго-Запада. Кузьмича, конечно, можно понять, ему как начальнику легче руководить именно таким, как Колюбаев, но ведь Дима и подставить может, если сочтет, что так лучше для соблюдения политических интересов верхнего руководства. А Витя простой и пока еще честный паренек, клад, может, и не найдет, но уж точно не подставит.

С охранником, несущим службу у ворот дома Фадеева, все вышло далеко не так легко и просто, как с давешним Александром, который с готовностью вызвался помочь, поскольку речь шла об убийстве сына хозяина. Здесь пришлось изворачиваться и придумывать на ходу, уверяя, что господин Фадеев, разумеется, ни в чем не может подозреваться, но вот поведение госпожи Горожановой вызывает некоторое беспокойство, в связи с чем возникла необходимость побеседовать с домочадцами и попросить их ответить буквально на пару вопросов.

– Если вам нужен Виталий Аркадьевич, поезжайте к нему в офис, – упрямо твердил охранник. – Или присылайте повестку.

– Зачем же мы будем беспокоить такого занятого человека по пустякам? – миролюбиво разводил руками Антон Сташис. – Нам бы с персоналом поговорить накоротке, они ведь люди наблюдательные, хотя с ними обычно никто не считается, их даже не замечают, а вот они, наоборот, на все обращают внимание и все запоминают. Горожанова со своим мужем бывала в этом доме, и наверняка кто-то что-то…

В общем, охранника удалось уболтать.

– Я должен позвонить Виталию Аркадьевичу, пусть он сам распорядится, – твердо заявил страж ворот. – Если он разрешит вас впускать, тогда ладно.

– Конечно, звони.

Охранник отошел на несколько шагов и вытащил телефон. Судя по репликам, трубку взял не Фадеев, который в этот момент находился на важных переговорах, и собеседником бдительного сотрудника охранного агентства был некто по имени Артем.

– Точно? – переспросил охранник. – Уверен? Ну смотри, если что – ты будешь крайним.

Кажется, этот невидимый Артем – человек вполне вменяемый, к тому же точно знает, что за Фадеевым ничего такого нет, и беседа оперов с персоналом никакой опасности в себе не таит. А может, наоборот, просто глупый и беспечный.

– Ну, как Виталий Аркадьевич? – невинно спросил Сташис. – Разрешил? Или велел нас выгнать?

– Виталий Аркадьевич занят, – с важным видом сообщил охранник. – Но Артем разрешил.

– Артем – это кто?

– Помощник, правая рука. Только не надейтесь, что вы войдете и будете по всем комнатам шарохаться, – строго предупредил он, идя вместе с ними к дому. – Я за этим прослежу.

«Да уж, – с неожиданной тоской подумал Сташис, – времена изменились кардинально. Когда-то человека с милицейским удостоверением пропускали всюду и безропотно, но это было так давно… Теперь полицию ни в грош не ставят, и любой охранник считает себя вправе нам отказывать, не пускать, запрещать. Кто-то же виноват в том, что так стало. Но кто?»

– А кто сейчас в доме? – спросил Вишняков. – Много обслуги?

– Две горничные делают уборку, повариха на кухне, больше никого. А, еще напарник мой.

– И все? – уточнил Антон.

– Ну, Снежана, жена Виталия Аркадьевича, но она же не обслуга.

– Ясно. А водитель Фадеева?

– Володька? Так он хозяина с утра повез, что ему тут делать-то?

– Ага, понял, – с деланой рассеянностью кивнул Сташис. – А Матвей? Он только при Фадееве здесь бывает или в его отсутствие тоже?

Охранник резко остановился и с подозрением посмотрел на оперативников.

– Какой Матвей? – строго спросил он.

– Очеретин, который по компьютерам. Из фирмы «Сталк-Модем».

– Не знаю такого. Снежана сама справляется, она ловкая, а если у Виталия Аркадьевича что-то не клеится, то Артем все налаживает. Никакого Матвея здесь не бывает.

– Да ладно, – недоверчиво протянул Витя Вишняков. – Нам в «Сталке» все уши прожужжали про то, какие они надежные и что среди их клиентов такие известные бизнесмены, прям чуть ли не из списка Форбса. Тремасова называли, Горожанову, Фадеева тоже, хвастались, какая у них репутация.

– Впервые слышу. По электрике, бойлерам, ну и, вообще, по всему инжинирингу у хозяев договор с фирмой, которая весь поселок обслуживает, оттуда Константин Олегович приходит регулярно, а с компами они сами управляются.

– Странно, – задумчиво протянул Антон, – а мне в «Сталк-Модеме» говорили, что Очеретин сюда периодически приезжал. Обманули, наверное. Для красного словца брякнули, чтобы цену себе набить.

– Наверное, – равнодушно согласился охранник и распахнул перед ними входную дверь.

Дом у Фадеева оказался большим, намного просторнее того, в котором проживали депутат и его супруга. Антон подумал, что, наверное, Чекчурину и Горожановой не с руки пихать всем в глаза свое истинное благосостояние, они, поди, на заграничной недвижимости отрываются в полный рост, а в столице скромничают; Фадееву же скрывать нечего, кому придет в голову спрашивать у крупного бизнесмена, откуда у него столько денег.

Холл, за исключением плиточного пола, был отделан древесиной, источающей приятный, чуть терпковатый запах. Стены пустые, ни картин, ни фотографий, ни охотничьих трофеев, и во всем помещении ни малейших признаков «богачества» вроде столиков с мраморными столешницами, антикварных кресел или невероятной дороговизны напольных ваз. Простое, почти квадратное помещение, лестница, ведущая наверх, и несколько дверей; одна оказалась полуоткрытой, и из-за нее доносились звуки какой-то задорной песенки на непонятном языке.

– Ждите здесь, – велел охранник, – я людей позову.

Он стал подниматься по лестнице, и Антон понял, что сначала пригласят горничных. Вряд ли кухня находится выше первого этажа, в нее, скорее всего, выход прямо из холла. И кто же это у нас любитель такой музычки? Уж не повариха ли? Наверняка молоденькая, возрастные тетки такое вряд ли слушают.

– Глянь-ка, что там, – обратился он к Виктору, мотнув головой в сторону приоткрытой двери.

Молодой оперативник двинулся в указанном направлении. Антон не смог совладать с любопытством и пошел следом, хотя собирался стоять на месте и контролировать лестницу в ожидании зловредного охранника, который наверняка разозлится, увидев, что незваные гости нарушают выдвинутое им требование «не шарохаться по дому». Вишняков осторожно открыл дверь, и Антон увидел большую светлую комнату, по всей видимости, столовую, с длинным деревянным столом и стульями, вокруг которых танцевала, изгибаясь и потряхивая длинными волосами, та самая красавица с фотографии. Снежана. Жена Фадеева, которую им охарактеризовали как веселую и прикольную девицу. На столе стоял открытый ноутбук, из которого и лилась та задорная песенка, а Снежана, пританцовывая, произносила вслух отдельные слова в унисон с музыкантами. Зрелище показалось Антону настолько неземным, завораживающим, каким-то инопланетным, что он замер, не дойдя до порога.

А Виктор ничуть, по-видимому, не впечатлился, спокойно вошел в комнату и произнес несколько непонятных слов. Снежана заметила его, остановилась, взглянула изумленно и тоже сказала что-то на неизвестном Сташису языке. Это был точно не английский, не французский и не немецкий, их Антон различал на слух, хотя более или менее владел только английским. Что происходит?

Девушка наконец заметила Сташиса и махнула рукой в приветственном жесте.

– Здрасьте, а вы кто? – спросила она и тут же стала совсем обыкновенной.

– Антон, – глупо ответил Сташис.

– А ты? – обратилась она к Виктору, стоявшему молча. – Чего не отвечаешь? Я же спросила тебя, кто ты и что здесь делаешь.

– Извините, – пробормотал он. – Я не понял.

– Так ты что, по-корейски не говоришь, что ли?

– Нет, я в школе немецкий учил, и то еле-еле.

– Вот блин! Ты же сказал: «Пусть солнце всегда светит в твое окно». Я тебе и ответила. Прикалываешься, что ли?

– Нет, я просто повторил последние несколько слов, которые услышал. Я не знал, что они означают.

Снежана недоверчиво сощурила свои огромные глаза.

– Что, вот просто услышал и повторил?

– Ну да.

– И корейский никогда не учил?

– Никогда.

– Офиге-еть, – протянула она восхищенно. – Ты так точно произнес, даже почти без акцента. Врешь, так не бывает, наверное, ты учил все-таки. Ладно, а вы кто такие вообще?

– Мы из полиции, – подал голос Антон, которому удалось наконец прийти в себя.

Глаза Снежаны тут же перестали сиять, теперь в них плескалась тревога.

– Что-то с Фадеевым? Авария? Он в порядке?

– Не беспокойтесь, – поспешил заверить ее Сташис, – с вашим мужем все нормально, он сейчас на переговорах и знает, что мы здесь. Мы были бы вам очень признательны, если бы вы согласились ответить на несколько вопросов о гостях, которые бывали в вашем доме. Мы рассчитывали поговорить только с домашним персоналом, но если бы вы тоже…

– Та-а-ак, – раздался зычный голос охранника. – Я же сказал ждать и никуда не соваться! Виталий Аркадьевич не давал разрешения беспокоить жену, вы только об обслуге договаривались. Все, больше никаких разговоров, давайте-ка на выход.

Он решительно шагнул к Антону, явно намереваясь схватить его за плечо и вытурить из дома, но вмешалась Снежана:

– Ну ты чего, Олежка? Раз люди приехали, значит, им нужно. Что мне, жалко на вопросы ответить?

И правда, нормальная вроде девица, без фанаберии. Как-то мало она похожа на молодую жену богатого, далеко не юного папика.

Послышались шаги спускавшихся по лестнице двух горничных, женщин в возрасте от сорока до пятидесяти.

– С моей комнатой закончили? – спросила Снежана, обращаясь к ним. – Тогда я пошла к себе.

Она схватила свой ноутбук и кивнула Вишнякову:

– Идем, полиглот, чего стоишь? Дернем по кофейку, и я отвечу на все твои вопросы. Заодно и проверим, ты действительно на слух так суперски ловишь или все-таки гонишь.

Охранник скорчил недовольную мину, глядя, как Виктор вслед за женой хозяина идет к лестнице, и Антон демонстративно развел руками, мол, договоренности – это, конечно, святое, но против слова хозяйки не попрешь. А молодой-то – не промах, как выяснилось, и слух у него хороший, абсолютный, наверное. И интуиция работает как надо. Вряд ли он успел мгновенно просчитать ситуацию, для этого нужно или быть гением, или иметь огромный опыт. Опыта у Вити нет, это точно, да и на гения он как-то плохо смахивает. Значит, действовал по наитию. Наитие сработало быстро, значит, реакция у парня отменная, недаром он в спорте преуспел. Будем надеяться, что со Снежаной он не растеряется и не оплошает. Нет, пусть Кузьмич до упора проталкивает своего Колюбаева, а он, подполковник Сташис, намерен до последнего биться за Витю Вишнякова. У этого паренька огромный потенциал. Плохо только, что об этом не знают ни окружающие, ни сам Виктор.

– Милые дамы, – обратился он к горничным, – постараюсь надолго вас не задерживать. Прошу!

Он широким жестом пригласил их в столовую, отметив выражение крайнего неудовольствия на лице охранника, который явно рассчитывал поприсутствовать при беседе и все проконтролировать и прямо перед носом которого Антон Сташис так невежливо закрыл дверь, ведущую в холл. Перебьется.

Не обманул чекчуринский охранник Александр, жена у Фадеева действительно веселая и простая девчонка. Даже удивительно: неужели у богатых бизнесменов бывают такие жены? Наверное, бывают, раз вот она, сидит прямо перед ним на широченной кровати, скрестив в позе лотоса голые длинные ноги, едва прикрытые коротенькими шортиками. В доме и в самом деле очень тепло, даже жарковато, и Виктор снял куртку еще внизу, в холле. И теперь он, в самом обыкновенном сером свитере и джинсах, чувствовал себя грязным пятном на рисунке с розочками.

Комната Снежаны являла собой забавную помесь чисто девичьей светелки и кабинета ученого-трудоголика. Нежные цвета обоев, штор и покрывала на кровати, оборочки, белая с золотым мебель, разноцветные парики на специальных болванках и очаровательные финтифлюшки на комоде с большим зеркалом – все это плохо сочеталось с горами книг, раскрытыми тетрадями и блокнотами, которыми была завалена поверхность большого стола. Виктор окинул книги быстрым взглядом, пытаясь хотя бы приблизительно понять, что это за литература, но увидел только иероглифы. Внимание его привлекли странные предметы на столе: чернильница с хрустальной крышечкой, несколько ручек с открытыми перьями, толстая стопка белой нелинованной бумаги. Такие чернильницы и перья Виктор видел только в кино про совсем древнюю жизнь.

– А это зачем? – спросил он, указывая пальцем на перья и чернильницу.

– Каллиграфией занимаюсь. Мне нужно научиться не только говорить, но и писать, а без каллиграфии никак, я же к буквам привыкла, а там кругом иероглифы, – пояснила Снежана. – Ну чего, полиглот, приступим к испытаниям?

– К каким испытаниям?

– Я же должна убедиться, что тебе можно верить, прежде чем отвечать на твои вопросы. Если окажется, что ты врешь, никаких ответов не будет, окей?

– Ладно, давай, – с опаской согласился Виктор.

Он плохо понимал, как правильно вести себя в такой ситуации. Но, в конце концов, он пока еще ни в чем Снежану не обманул, так что бояться нечего.

Девушка открыла ноутбук, держа его экраном к себе, и что-то загрузила. Из динамика раздалась чужеземная речь, которая для лейтенанта выглядела просто набором звуков. Никакого смысла. И интонации непривычные, неевропейские, даже не поймешь, спрашивает говорящий или отвечает, сердится или радуется.

– И чего? – спросил он.

– Можешь что-нибудь запомнить и повторить?

– Попробую.

Он сосредоточился и напряг слух, вслушиваясь в поток незнакомых слов.

– Ну? – Снежана нажала кнопку, ноутбук замолчал.

Виктор неуверенно повторил несколько слов. Снежана внимательно наблюдала за ним.

– Правильно, – одобрительно кивнула она. – Только акцент сильный, но это нормально, а сказал все, как надо. Теперь вот это.

Зазвучал другой язык, непохожий на предыдущий, но тоже совершенно незнакомый. Виктор изо всех сил старался не отвлекаться на пристальный взгляд юной красавицы, которым она буквально буравила его лицо. «Чего она меня так рассматривает? – сердито думал он. – Ищет машинку для запоминания, которая у меня в носу вшита, что ли?»

С другим языком он тоже справился, правда, слов смог запомнить и воспроизвести меньше, чем при первом испытании.

– А что я сказал-то? – спросил он. – И на каком языке?

– Первый был японский, второй – китайский. На корейском я тебя вроде как уже проверила.

– И что я сказал? Что означают эти слова?

Снежана хмыкнула и закрыла ноутбук.

– Вообще-то это ужасно неприлично и ужасно смешно, я тебе даже переводить не буду, а то решишь, что я шалава подзаборная. Если бы ты знал эти языки, если бы понимал, я бы по лицу заметила. А у тебя лицо каменное было, как будто тебе таблицу умножения читали. Кто язык знает – обязательно заржет, никто удержаться не может, я проверяла. Получается, ты действительно на слух ловишь феноменально. Обалдеть! Я таких, как ты, вообще никогда не встречала.

– Так я прошел испытание или как? Можно уже вопросы задавать?

Снежана поправила бретельку легкой цветастой маечки, сползшую с плеча, тряхнула гривой густых длинных каштановых волос и потянулась к маленькой капсульной кофемашине, стоящей на прикроватной тумбочке. Нажала кнопку включения, подняла рычаг, вставила рыжевато-коричневую капсулу, подставила чашку. Машинка заурчала, из носика потекла струйка кофе.

– Валяй. Нет, погоди, сначала я спрошу: а на фига ты с такими способностями в полицию-то подался? Чего тебе там делать?

– Да нет у меня никаких таких способностей, просто слух хороший. Ну и память вроде тоже ничего так…

– Держи. – Она протянула Виктору чашку, сунула в кофемашину еще одну капсулу и подставила вторую чашку. – Сахар не предлагаю, его все равно нет.

Кофе Вишняков не любил, если приходилось пить – то только сладкий и с молоком, но нужно быть вежливым, правда? Особенно с такими классными девчонками.

– Спасибо.

– Тебя как зовут-то, полиглот?

– Виктор.

– А я – Снежана. Короче: если надумаешь бросить свою ментовку – присоединяйся, языки ты быстро выучишь.

– Зачем? – не понял он.

– Будем вместе мой проект двигать и развивать. Прославимся на весь мир, много денег заработаем. Я такую классную штуку задумала с аниме – пока никто не догадался, надо использовать, чтобы быть первыми.

– Слушай, зачем тебе деньги? У тебя же муж миллионер.

– Он муж до тех пор, пока я языки в совершенстве не выучу, понял?

– И Фадеев об этом знает? – не поверил Вишняков.

– Ну а то! Он же не дурак. Но и я не дура. Я ему создаю антураж и предоставляю секс-услуги, он мне дает возможность спокойно учить языки с утра до вечера и не работать. К тому времени, когда я смогу начать проект, он все равно остынет ко мне и найдет кого-нибудь помоложе. Так что разойдемся мирно и к обоюдному удовольствию. Ты подумай над моим предложением, мне будут нужны способные компаньоны. Теперь давай свои вопросы.

Перепуганные горничные отвечали на вопросы скованно и коротко, будто взвешивая каждое слово. Видно, боялись потерять работу, если сболтнут лишнее. Матвей Очеретин? Нет, не видели, не знают такого. Конфликт с Горожановой? Ну, при горничных такие вещи не обсуждают, но они несколько раз слышали, как хозяин, Виталий Аркадьевич, по телефону разговаривал и называл эту фамилию очень сердитым голосом. Кто еще постоянно бывает в доме, кроме горничных и повара? Помощник Фадеева Артем, водитель Володя, массажистка Инга, у Виталия Аркадьевича спина очень болит, а у Снежаны мигрени. Константин Олегович раз в неделю обязательно приходит, он от фирмы, которая за домом смотрит, по инженерной части. Если много гостей, то второго повара приглашают и официантов, они всегда одни и те же, из ближайшего ресторана…

Женщина-повар оказалась более словоохотлива, видно, уверена была в своей квалификации и работу у Фадеева потерять не боялась. Но, к сожалению, знала даже меньше горничных, ведь почти все рабочее время проводила в кухне. Само ее присутствие напоминало Антону о том, что он страшно хочет есть и хорошо бы уже поскорее закончить и уехать отсюда, остановиться у первой попавшейся точки, где продают хоть что-нибудь навынос, и быстро запихнуть в себя, чтобы не помереть от голода. Где там Виктор? Почему так долго возится?

Наконец телефон звякнул: пришло сообщение. От Вишнякова.

«Матвей Очеретин у нее в друзьях на ФБ фотка есть точно он. Хватит?»

Слава консервированным помидорам! Можно выдохнуть и с чистой совестью звонить Зарубину и Ромке. Антон отстучал в ответ короткое «да!!!» и с облегчением отпустил повариху. Уверен был, что Витя вот-вот спустится, однако пришлось ждать еще минут десять, пока не появился лейтенант. За эти десять минут Сташис успел прочитать два сообщения от дочери Василисы, ответить на них, три раза позвонить Степке и, не получив ответа, сначала разозлиться, потом испугаться, потом посмотреть на часы и вспомнить, что как раз в это время сын должен быть с классом на экскурсии в каком-то музее. В каком именно – Антон не помнил, он и про экскурсию-то забыл. С этой суматошной работой ничего в голове не держится. Хотелось бы знать, почему служба, которая «и опасна, и трудна» и вообще вся нацелена на благо общества, так плохо сочетается с воспитанием детей?

Конец рабочего дня. Навигатор утверждал, что до Петровки они доберутся никак не меньше, чем за час сорок минут. На самом деле каждые десять минут эти обещанные «час сорок» будут удлиняться, потому что количество единиц транспорта на дорогах начнет ежесекундно увеличиваться. Так что хорошо, если часа за два с половиной доедут.

Рассказывал Вишняков плохо, увязал в деталях, не умея пропустить ненужное и коротко сформулировать главное, и на изложение информации, полученной от Снежаны Фадеевой, ушло довольно много времени. Антон нервничал и старался не злиться и не перебивать, давил в себе нарастающее раздражение и желание резко бросить: «Короче! Давай самую суть!» Витя – человек для Сташиса новый, они знакомы всего ничего, реакции не изучены, характер непонятен. А вдруг в ответ на сердитый окрик парнишка начнет сбиваться и путаться? Рассказ еще больше затянется, а сроки поджимают, Ромка ждет звонка, ему нужно следователю доложить.

Поэтому Антон сцепил зубы и терпел. Выяснилось, что на вопрос о человеке по фамилии Очеретин Снежана сперва ответила, что среди ее знакомых такого точно нет, потом, когда Виктор назвал имя – Матвей, спохватилась и принялась что-то искать в своем ноутбуке.

– Слушай, у меня в друзьях есть какой-то Матвей. Вообще-то у меня друзей тыщи полторы, если не больше, я их и не помню, но какой-то Матвей точно был. Имя редкое, поэтому я запомнила.

Снежана была из тех людей, которые принимают в «друзья» всех, кто попросится. Обычно так поступают те, кто ищет популярности. Она повернула ноутбук, на экране Вишняков увидел список «друзей», вернее, его малую часть. И в этой малой части был Матвей Очеретин собственной персоной.

– И на какой же почве ты с ним дружишь? – спросил он.

– Да ни на какой. Он прислал запрос – я приняла. Будто ты не знаешь, как это бывает! Наверное, увидел меня в списке друзей у кого-то из знакомых. Или даже из незнакомых, с которыми он задружился точно так же, как со мной.

– В личку писал тебе что-нибудь?

– Не-а. Несколько постов лайкнул, да и все. Даже не комментил ни разу.

– И тебе не интересно, зачем он к тебе попросился?

– Да вот еще! Ко мне постоянно кто-то стучится. Кому очень надо, те запрос на переписку присылают. А всех остальных я принимаю, чтобы инфа расходилась широкими кругами. Заранее готовлю почву для своего проекта. Зато когда начну – сразу сотни тысяч узнают, а то и миллионы.

Вот в этот торжественный момент Витя Вишняков и отправил Антону сообщение о том, что Матвей Очеретин связан со Снежаной на Фейсбуке. Он собрался было уже распрощаться и уйти, но вспомнил, что нужно еще спросить о людях, постоянно бывающих в доме Фадеевых. Найти этих людей в соцсетях, просмотреть их профили, изучить личные странички и списки друзей. Может быть, окажется, что Матвей Очеретин «дружит» не только со Снежаной, но и с кем-то еще из окружения застройщика. И тогда его виртуальное знакомство с женой Фадеева уже не будет выглядеть интернет-случайностью.

Виктор старательно записал имена водителя Владимира Черединова, о котором им уже рассказал охранник Чекчурина, личного помощника Артема Шубина, инженера Константина Олеговича, фамилию которого Снежана и знать не знала, а также массажистки Инги Гесс.

– Константин Олегович работает в фирме, с которой у нас договор на обслуживание, – пояснила Снежана, – а остальные на зарплате у мужа.

Вот тут Виктору было не все понятно. То есть водитель – да, он нужен постоянно, каждый день. Личный помощник – тоже. Но держать массажистку на зарплате? Это уж слишком! Просто барство какое-то. Разве что Виталию Аркадьевичу Фадееву делают массаж пять раз в день. Но поверить в это было трудновато.

– Инга Фадееву спину починяет, а мне – голову, – спокойно сказала Снежана. – Она как-то умеет боль снимать, точки там, меридианы и все прочее из восточных практик. И еще к племяннику Фадеева ездит и к его друзьям, они боями без правил пробавляются, им тоже боль снимать нужно все время. Ну и вообще, они ребята отвязные, постоянно отношения выясняют при помощи кулаков. Поэтому Фадеев хотел, чтобы Инга всегда была на подхвате, в любой момент может понадобиться.

А вот это уже интересно. И даже совсем близко к теме. Бои без правил. Тренированные умелые парни, прошедшие хорошую подготовку и владеющие разными приемами. Если Фадеев посылает к племяннику и его друзьям свою массажистку, значит…

– Это хорошо, – довольным голосом перебил Антон.

Он даже злиться перестал. Позвонил Дзюбе, который, как выяснилось, уже подъезжал к Следственному комитету.

– Если Барибан захочет допросить жену Фадеева, она как? – спросил Ромка.

– Витя говорит, что она вроде не возражает. Нормальная деваха, готова даже сама подъехать, если надо.

– Красивая, говоришь? – усмехнулся Дзюба в трубку.

– Офигенно.

– Красивая и при богатом муже – это на каждом шагу. Но чтоб при этом еще и нормальная – это уже перебор. Интересно, где таких берут? Лады, Тоха, будем надеяться, что Барибану этого хватит.

Вот теперь можно наконец остановиться и закинуть в отчаянно голодное чрево какой-нибудь фастфуд.

– Мы уже закончили штаны поддерживать? – спросил Виктор, когда они съехали с МКАД. – Можно наконец убийства раскрывать?

– Можно, – ответил Сташис. – Но если следаку не хватит, придется еще на подтяжки поработать.

– Какова вероятность, что ему не хватит?

– Практически нулевая. Ты же знаешь, в судах теперь нормально прокатывают даже обвинительные заключения, в которых написано: в неустановленное время в неустановленном месте. Прикинь: человека обвиняют по статье, по которой предусмотрен немалый срок лишения свободы, то есть дело-то серьезное, не фуфло какое-нибудь, а в обвиниловке написано вот такое. Дескать, не знаем, где, не знаем, когда, но что-то такое было. Если не знают, где и когда, значит, и свидетелей нет. Доказательств нет. А суд принимает и отправляет на зону. Если к обвинительным заключениям и приговорам так относятся, то что говорить о ходатайствах на арест? В бумагу что хочешь можно налепить, все равно никто вникать не станет.

– Это точно, – поддакнул Вишняков. – Но ты же вроде говорил, что у этого Барибана требования завышенные, репутация, подковерная возня и всякое такое. И мы, типа, должны очень постараться и накопать что-то весомое.

– Так мы и постарались. Барибан – мастер, справится. Может, Ромка еще успеет связаться с кем надо и пробить фадеевского племянника на связь с возможными исполнителями убийств. Тогда все будет в шоколаде.

Виктор некоторое время молчал, потом снова заговорил, осторожно и неуверенно:

– Этот племянник Фадеева и его дружки-спортсмены… И Очеретин в друзьях у жены Фадеева… А вдруг?

Вот именно. Такая мысль Антона тоже посетила. Вполне возможно, что в погоне за любыми мифическими доводами в пользу задержания Очеретина они случайно наткнулись именно на то, что нужно для настоящего раскрытия двух убийств. Никто из фигурантов не тянет на роль идейного ученика неведомого Учителя. И получается, что Ромка Дзюба с самого начала был прав, когда высказал предположение, что истинной целью был Леонид Чекчурин, а Татьяну Майстренко убили, чтобы запутать след. И записки подложили из этих соображений. Все это маскарад, инсценировка. Такова была одна из версий, которые Дзюба вываливал на Антона в тот первый день, как старый хлам из мешка, а Антон посмеивался над его буйной фантазией и не успевал записывать…

– Может быть, и «вдруг», – задумчиво кивнул он. – Ну, тогда я тебе, Витя, не завидую.

– Почему?

– А твой приятель Есаков не успокоится, будет землю рыть, чтобы тебя подставить. Если твое «вдруг» сбудется, получится, что мы у него раскрытие из-под носа увели. Ты же видел, какая у него рожа была, когда мы его к Фадееву не пустили. Они с Колюбаевым выкопали связь строителя с Очеретиным, ехали на горячее, руки потирали, а я сказал, что их источник ошибся и никакого Очеретина в окружении Фадеева нет, а есть водитель Черединов. Теперь выходит, что мы с тобой наврали специально, чтобы самим версию отработать и очков побольше набрать. Такие вещи не прощают, знаешь ли. Если быть точным, наврал, конечно, я один, ты стоял и молчал, но в данном случае мы выступаем как одна команда, и спрос будет не только с меня, но и с тебя тоже. Меня-то Есаков не достанет, а вот тебя – легко.

– Но ты же не наврал! Черединов действительно есть.

– Но и Очеретин есть, как выяснилось. И получается не очень-то красиво. Мне твой Есаков до лампады, а тебе с ним работать. Судя по всему, он тебя не сильно любит. За что, знаешь?

– Да вроде не за что, мы с ним ничего пока не делили. С ним вообще никто из наших дележкой заниматься не станет, если что – сами все отдадут, себе дороже.

– Это почему ж так? Кто его крышует?

– Зам по криминальной. Женька – его внебрачный сын.

– Ах вот в чем дело…

– Ну да. У нас в конторе все об этом знают, хотя официально считается, что ничего такого нет. Так что связываться не хотят. И слова лишнего при нем не скажут, потому что он сразу папане доложит.

– Ясно. Сложно, наверное, в таком коллективе?

– А что, бывают другие? – усмехнулся Вишняков. – Я служу всего полгода, но иллюзий уже лишился.

– Но если бы предложили перейти куда-нибудь, где нет официального стукачка, согласился бы?

– Да брось, Антон, кто мне чего предложит? Отсюда бы не выперли – уже спасибо. Ты мне недавно про верхний предел говорил, ну, что ты выше города работать не сможешь. Вот и я свой предел понимаю, выше округа не замахиваюсь. Я же совсем обычный, никаких талантов у меня нет, связей тоже нет, поддерживать меня некому. И вырывать зубами свой кусок я не буду.

– Почему?

– Неинтересно.

– То есть амбиций совсем нет? Карьеру делать не планируешь?

– На фиг она сдалась-то? Карьера – это зависимость. Тут уступи, там прогнись, промолчи, выкрутись. Получается, не карьера помогает твоей жизни, а ты помогаешь карьере, служишь ей, становишься ее рабом. Все для нее, все ради нее. Ну и за каким оно сдалось? Не по мне это.

– Ну, не все карьеру так делают, – заметил Антон, пряча невольную улыбку. – Есть и такие, кто своим умом пробивается, способностями, талантами.

– Так у меня ж ничего этого нет.

«Да, парень, с самооценкой у тебя совсем беда. Кто ж тебя так затюкал-то? Родители? Или учителя в школе? Может, друзья-приятели внушили? Девушка обидела?»

– Почему же ты в полицию пошел служить?

– А куда еще-то? Были бы мозги покруче – стал бы программистом, они хорошо зарабатывают и ни от кого не зависят, для программиста важен только результат, а не то, кто у тебя папа. Но я с математикой и вообще со всей этой хренью с детства не дружу. А в полиции особого ума не надо, и на жизнь хватает. Я вообще не собирался высшее образование получать, но предки весь мозг вынесли, ссориться не хотелось. Это раньше были такие понятия, что диплом обязательно нужен, а сейчас можно отлично прожить и без него. Вот ты можешь мне объяснить, в чем смысл диплома?

– Смысл всегда можно найти, если постараться.

– Да? Тогда скажи мне, в чем великий смысл всей этой вашей работы на Петровке? Вы же не раскрываете ничего, никому ничего хорошего не делаете, вы только подтяжки шьете, вот как мы с тобой сегодня. Тебе самому не противно?

Антон вздохнул. Противно ли ему? Да, отчасти. Для современного полицейского самым трудным является достижение баланса между полной отстраненностью и искренним сопереживанием. Отдашь предпочтение отстраненности – и все станет безразлично, на уме одно лишь бабло и возможности. Будешь искренне сопереживать каждому пострадавшему – быстро сойдешь с ума от того количества горя, боли, ужаса, вранья и грязи, в которых приходится существовать. Нужно суметь поймать равновесие, и оно позволит найти ту точку, тот стимул, который поможет хоть как-то работать и хоть что-то раскрывать. Портняжное мастерство все равно останется на первом месте, систему не изменить, страну не переделать, но в свободное от пошива штанов и подтяжек время правильный баланс даст силы принести в этот несовершенный мир хоть немножко добра.

– И в чем добро? – скептически осведомился Виктор. – В том, что вы еще кого-то накажете? Еще одного виновного, а может, и невиновного, на зону определите? Убитого-то все равно не вернуть. Так что смысла нет, как ни крути.

– Убитого не вернуть, – согласился Сташис. – Но люди, пережившие горе и шок, хотя бы увидят, что кому-то еще есть до них дело, они не брошены на произвол судьбы со своей утратой. Кому-то не все равно. Понимаешь? Нам с тобой Очеретин про это много говорил. И Стеклова, эта его профессорша, статьи писала.

– Не, не верю, – упрямо мотнул головой лейтенант. – Профессорша, статьи… Разве то, что наболтал Очеретин, это наука? Туфта какая-то.

– Почему туфта?

– Да просто не просекаю, из-за чего весь сыр-бор, ведь вопрос-то простой, как три копейки! Во всех нормальных странах есть психологическая помощь для кучи разных категорий: и для зависимых, и для травмированных, и для жертв домашнего насилия, и для жертв изнасилования, и для перенесших утрату, короче, для всех подряд. Почему у нас-то нужно биться лбом об стену, доказывать очевидное, еще и науку на этой теме разводить? По-моему, наш Очеретин все врет.

– Но статья действительно была, ты ее вчера своими глазами видел. Научная публикация.

– Ну и что? Подумаешь, одна несчастная статья. Может, она и была, но все остальное, что он рассказывал, звучит туфтово. Кому нужно доказывать, что необходима психологическая помощь жертвам преступлений? Давай я начну доказывать, что использование зонта помогает защититься от дождя. В момент большим ученым стану. Прям сразу академиком. Напиши один хороший толковый материал, подай, куда там надо, в Думу или еще куда, где законы принимают, и все дела. Тоже мне, наука!

– Ты прав, Витя, но есть одна загвоздка. Законы у нас пока еще принимают люди значительно старше тебя по возрасту.

– И чего? В смысле – они все тупые? В маразме, что ли?

– Они не тупые. Просто они – дети советской эпохи. Продукты советской идеологии. Ты в те времена не жил, да и я застал совсем немножко, еще сопливым пацаном. Строй изменился, а времена как будто остались прежние, потому что времена – они в головах и застревают там надолго. Строй можно в один день поменять, старые законы упразднить, новые написать – и готово дело. А чтобы идеи из голов вытравить, нужны десятилетия. Про Моисея слышал? Он своих соплеменников после бегства из Египта сорок лет по пустыне водил, пока не вымерли те, кто родился и вырос в рабстве, чтобы рабскую психологию в новую жизнь не тащить.

– Да? И что за идеи были в советское время? Что жертвам преступлений не нужно помогать, типа, они сами виноваты? Не гони! – презрительно фыркнул лейтенант.

– Ну, не так экстремально. В те годы принято было считать, что нуждаться в психологической помощи – стыдно, это признак слабости. Советский человек должен быть строителем коммунизма, устремленным в светлое будущее, он не имеет права быть психологически слабым. А уж иметь диагноз от психиатра – вообще кранты, конец не только карьеры, но и всей обычной жизни. Те, кто придумывает сегодня законы и руководит страной, – это как раз те самые люди, у которых в головах остались советские представления. А ты – другое поколение, ты вырос в совершенно другой среде, и идеологической, и информационной. То, что для тебя очевидно и естественно, для них – дико. И одной бумагой, даже очень хорошо написанной, никого там, наверху, не убедить. У них на каждое нововведение, если оно не касается увеличения налогов, ответ один: в бюджете денег нет и не будет, затяните потуже пояса.

– А ты? – неожиданно спросил Виктор. – Ты какое поколение? Такой же, как они?

– А я застрял, Витюша. Болтаюсь, как дерьмо в проруби. Жизнь выстроил по тем законам, которые придумали старшие, а мыслю уже как младший.

Антону вдруг стало грустно. И снова появились тревожные мысли о сыне. Как помочь? Как поддержать? Как защитить, уберечь? Как, если невозможно понять, о чем он думает и что чувствует? Они другие, совсем-совсем другие. С Васькой вроде бы получилось, девочка выросла ответственной, без глупостей в голове, но такая удача два раза подряд в одной семье не выпадает.

Полковник Зарубин выслушал отчет с мрачным лицом, да и вообще выглядел он каким-то усталым и ко всему безразличным. Оживился только тогда, когда прозвучало имя массажистки Фадеева Инги Гесс. Да не просто оживился – аж подпрыгнул.

– Как ты сказал?! – почти закричал он.

– Инга Гесс, – послушно повторил Виктор.

Зарубин посмотрел в какие-то свои записи, и глаза его задорно сверкнули.

– Ну, парни, кажется, мы вытащили призовую фишку. Точно, Инга Гесс. Она была медсестрой, которая приходила на дом к Выходцеву весь последний год его жизни.

– А Выходцев – это… кто? – озадаченно спросил Сташис.

– Это один из соавторов той статьи, которую нам показали Масленковы, – шепнул ему Виктор.

– Так почему она к нему приходила? И почему в последний год?

– У него был рак. Выходцев – наш бывший коллега, умер в восемнадцатом году, – пояснил Зарубин. – Это все мы с Ромычем сегодня целый день выясняли. Сначала пообщались с Гиндиным, потом навестили бывшую жену Выходцева.

Вишняков слушал Сергея Кузьмича и с привычной обидой на самого себя понимал, что не успевает за быстрой речью полковника. А вот Антон, кажется, вполне поспевал соображать на ходу, если судить по выражению его лица. Нет, никогда ему, Вите Вишнякову, не стать таким, как подполковник Сташис.

– Стало быть, мы имеем некую даму по имени Инга, которая была хорошо знакома с Выходцевым и в настоящий момент постоянно контактирует с Фадеевым. Выходцев – это мотив, а Фадеев – это возможность, у Инги через него есть прямой выход на хорошо подготовленных боевиков, которые ей обязаны, – радостно констатировал Зарубин. – Можно считать, что раскрытие у нас в кармане. Первое: пробиваете эту дамочку по всем базам и соцсетям, к завтрашнему утру мы должны знать о ней как можно больше. Вот ее номер телефона, бывшая жена Выходцева дала.

Он заглянул в бумажку и продиктовал десять цифр, которые Виктор старательно записал в блокнот четким почерком.

– Второе: сравниваете запись на флешке, где есть девица, которую засекли возле дома Чекчурина, с записями с камер по нашим трупам. Колюбаев и Есаков до середины ночи над ними просидели, но ничего не нашли. Теперь нужно все переделать заново, они же мужика искали, но у них не было видео из дома Чекчурина, а мы уже знаем, что это могла быть и женщина. Она собирает информацию об объектах, выпасает их, а по готовности в нужный момент вызывает кого-то из дружков младшего Фадеева или даже самого племянничка.

– Красиво, – согласился Антон. – Но верится с трудом. Скорее уж она сама и убивала. Наслушалась от Выходцева всяких правильных мыслей и загорелась идеей мщения.

– А вот в это уже мне верится с трудом, – поморщился Сергей Кузьмич, сделав упор на слове «мне». – Баба, настолько сильная, ловкая и тренированная? Она должна быть олимпийской чемпионкой, а не медсестрой-массажисткой. Нет, у нее совершенно точно есть подельники, исполнители, а она – идеолог. Посвящает свои деяния покойному Учителю. Может, даже любовнику, почему нет? Все сходится.

– А Очеретин как же? – озадаченно встрял Виктор.

Зарубин недовольно нахмурился, посмотрел на него строго.

– Что – Очеретин?

– Ну… Он-то каким боком сюда? Он же в эту схему не вписывается от слова «совсем», а мы его закрыть собираемся.

– Больно умный, – проворчал Зарубин. – Раз собираемся, значит, закроем. Очеретин может быть знаком с этой Ингой через Снежану или еще как-то. Может, через мальчиков Стекловой, он же у них свой, член группы. И в группу какое-то время входил Выходцев, если ты забыл. Гиндин сказал, что Выходцев явился к Стекловой со своими идеями, убедил ее, старушка загорелась, затеяла целое исследование, рассчитанное на много лет, подобрала коллектив исполнителей. Оба наших потерпевших описаны в статье, значит, у массажистки был доступ к этим материалам. Все в цвет. Гурновых, дочку которых сбил Леонид Чекчурин, отработать завтра прямо с утра на знакомство с Очеретиным и Гесс. По-хорошему с Гурновой надо было еще вчера побеседовать, но сами видите, как оно складывается… Потом Инга организовала убийство Татьяны Майстренко, и Очеретин радостно явился к Масленковым, чтобы сообщить приятную новость, мол, виновница гибели их сына наказана по заслугам. Там ты его и отловил. В чем проблема? Все, давайте, работайте, мне ехать надо. Еще неизвестно, чем Пална огорошит.

Сташис и Вишняков вышли из кабинета начальника.

– А Пална – это кто? – спросил Виктор.

– Потом расскажу. Ты лучше готовься, сейчас с Есаковым придется объясняться.

Женя Есаков и Дима Колюбаев мирно попивали чаек в ожидании дальнейших распоряжений.

– У нас новый фигурант, – заявил Сташис, словно не замечая ни настороженности Колюбаева, ни откровенной злобности на лице у Есакова. – Инга Гесс, медсестра, работает на Фадеева. К завтрашнему утру нужно все, что сумеете на нее собрать. Базы, Интернет, личный сыск. На данный момент есть только имя и номер телефона.

– Откуда она нарисовалась? – удивился Евгений.

– А в самом деле, откуда? – подхватил Колюбаев. – Мы по Чекчурину все по-честному отработали, можете проверить. Никакая медсестра Инга там не мелькала. Она что, брошенная любовница Леонида? Такая давняя, что про нее в нынешнем окружении убитого никто даже не слышал?

– Вот и проверяйте, – невозмутимо ответил Антон. – Вас двое, время – до утра.

– Почему только двое? А Витек что будет делать? – поинтересовался Женя.

«Ну вот, – подумал Виктор, – сейчас Антон ему скажет, что я буду переделывать работу, над которой они корпели столько часов, и Женька меня возненавидит. Да и фиг с ним. Плохо только, что папане своему жаловаться побежит, еще и наговорит три кучи вранья».

– У Вишнякова другое задание, он по Очеретину работает.

«Соврал. Ради меня? Мою задницу спасает? Или играет в свою игру? Правильно он сказал насчет верхнего предела, мне на Петровке точно делать нечего. Мой потолок – оформлять тех, кого с митингов привозят, там сильно много думать не надо: дали образец – и штампуй протоколы под одну гребенку».

Виктору вдруг стало одновременно тоскливо и обидно. А как же возможность хоть иногда делать какое-нибудь добро? А как же независимость и самостоятельность, к которым он так стремится? Ведь штамповать по образцу, отписываться и тупо выполнять приказы – это разве самостоятельность? Независимость? Вот уж нет!

Сташис устроил его в своем кабинете за свободным столом, поставил рядом с компьютером ноутбук и протянул флешку.

– Твоя добыча, – улыбнулся он. – Отрабатывай. Кстати, ты заметил, что про Хомича он не спросил?

– Кто? – рассеянно отозвался Виктор.

Он уже вставлял флешку и загружал на ноутбуке файл с видео перед домом Чекчурина, а на компьютере выводил записи с камер, на которых были запечатлены последние часы жизни Леонида Чекчурина и Татьяны Майстренко.

– Твой дружок Есаков. Его интересовало, чем будешь заниматься ты. Именно ты. Не задумался, отчего так?

– Да нет… Какая мне разница? Слушай, Антон, а если эта Инга до завтрашнего утра еще кого-нибудь приголубит? Мы тут будем высиживать, данные о ней собирать, а она, может, уже следующего выпасает. Номер ее есть, надо попросить техников установить, где сейчас ее телефон, и ехать. Она ведь на всю голову больная, от нее чего хочешь можно ожидать.

Вот же она, реальная возможность сделать добро: предотвратить новое убийство, защитить человека от насильственной смерти. Тогда тупая бессмысленная возня вокруг отчетов, справок и показателей обретет пусть небольшой, но смысл.

– Вряд ли так скоро она соберется, – ответил Сташис.

– Почему?

– Именно потому, что больная. Если больная, конечно. Про это специалисты кучу книг написали. У больных интервалы между эпизодами сокращаются постепенно, а не вот так сразу: было четыре недели – стало три дня.

– Откуда ты знаешь, что убийство Чекчурина – первое в серии? – упрямо допытывался лейтенант. – Может, массажистка уже давно начала, сперва был год, потом полгода, потом три месяца, потом четыре недели, почти месяц. А теперь будет три дня.

– Ты прав, – согласился Антон, и Виктор снова, уже в который раз за сегодняшний день, удивился: опять кто-то признал его правоту. В сказку он попал, что ли? Но легендарная Петровка как-то мало походила на сказочную страну, где происходит волшебство и исполняются самые заветные желания. Здесь царили суета, нервозность и почему-то ненависть. Ненависть друг к другу, к преступникам, из-за которых нужно напрягаться, и к потерпевшим, которые портят отчетность своими жалобами и заявлениями, к начальникам, которые постоянно чего-то требуют и унижают нижестоящих яростной бранью, и к подчиненным, которые не выполняют порученное дело так, как хотел бы их начальник. Никто никого не любит, никто ни с кем не дружит, никто никого не защищает. Ну, во всяком случае, именно это чувствовал Витя Вишняков.

– Если наши трупы не два первых, а именно два последних, то мы должны поднять все материалы по похожим убийствам, даже и по раскрытым, и проанализировать их. Хотя бы года за два, – продолжил Сташис.

– За два? Почему не больше?

– Выходцев умер в восемнадцатом году. Посвящать ему убийства имеет смысл только после его смерти.

– А, ну да, – пробормотал Виктор. – Так в чем проблема? Надо проанализировать.

– Ага, – кивнул Антон. – Надо. Кроме того, нужно сравнить эти убийства с материалами, которые предоставил Гиндин. Разработку группы учеников Стекловой никто не отменял. И кто будет это делать? И когда? У тебя задание, у Колюбаева и Есакова задание, Дзюбу забирает наш начальник, я не могу оставаться на ночь, у меня сын один дома.

Ну да, понятно, материалы Гиндина можно и с домашнего компа посмотреть, на них нет грифа секретности, а вот данные из спецбазы выносить из здания нельзя. Хотя многие нарушают, конечно, Виктор это точно знал. И не просто выносят и пользуются, но еще и продают задорого, есть в полиции такой бизнес, вполне себе бодро процветающий.

– А Хомич?

– Хомич уже не в кондиции, по телефону слышно, я с ним разговаривал. Сегодня на него точно рассчитывать не стоит. Да и в дальнейшем я б не стал.

Напился, значит. Не постеснялся. Или зависимость уже такая сильная, что не до политесов и стеснения. Потому и разговоры эти бесконечные о том, как он загружен работой, которую никто за него делать не будет. С алкоголиками всегда так.

– А завтра?

– А завтра мы все дружною толпою, как цыгане по Бессарабии, будем составлять план действий в зависимости от того, что решит суд по Очеретину. Если нам повезет и следак сочтет, что можно просить арест, у нас будет два месяца на то, чтобы спокойно и тщательно все сделать. Если же не повезет и мы получим только продление срока задержания, то…

Антон замолчал и посмотрел в окно. Чего туда смотреть-то? Все равно ничего не видно, кроме огней, давно уже стемнело.

– То – что? – не выдержал Вишняков.

– То будет трудно. Плохо. Суета и неразбериха. В общем, сам увидишь. Короче, алгоритм понятный, всюду так работают: задержать первого попавшегося подозреваемого, быстро набрать какой-нибудь фигни для ареста, а потом неспешно копать в поисках «чего бы ему навесить, чтобы нам арест оправдать, палку в отчетность получить, а ему чтобы небо с овчинку показалось».

– То есть завтра мы будем искать, на чем взять массажистку, а когда закроем ее, тогда уж будем все остальное делать?

– Именно так, Витюша. Кстати, давай-ка глянем на нее. Может, Зарубин неправ и она на самом деле олимпийская чемпионка.

Виктор с готовностью закрыл видеофайлы и вышел в Сеть. Ему и самому было интересно. Если бы Антон сейчас не попросил, Виктор бы первым делом полез искать фотографию Инги Гесс, как только за Сташисом закроется дверь. И не из чисто мужского любопытства, хотя оно тоже наличествовало, а исключительно для работы: нужно же точно знать, не Инга ли на том видео, которое сняли охранники чекчуринского домовладения.

Ввел в поисковик запрос и увидел, что в соцсетях людей с таким именем – раз-два и обчелся. И почти все из Казахстана, как ни странно. Из России только две, а из Москвы вообще одна.

– А чего их в Казахстане-то так много? – удивился он вслух.

– Туда в свое время ссылали российских немцев, – объяснил Антон. – Гесс – немецкая фамилия.

Надо же… Виктор про такое вообще не слышал. Наверное, это было фиг знает когда, еще при царе Горохе.

Московская барышня Инга Гесс присутствовала во всех сетях, но странички давно не обновлялись. На каждой всего по нескольку постов, сделанных в незапамятные времена, число друзей – от 65 до 182. Негусто. В одном из списков обнаружилась Снежана Фадеева. А вот никакого Матвея Очеретина и в помине не было. Ни перепостов, ни подарков. Скукота и заброшенность. Видимо, массажистка пользуется сетями в основном для личной переписки с теми, кого знает. Одна-единственная фотография на аватарках всех страниц, никакие другие фотки Инга не прикрепляла. Да уж, к публичности эта особа явно не стремится.

Антон встал за спиной у Виктора, рассматривая фотографию. Ничего особенного, обыкновенная девушка, даже не сказать что красивая. Лицо какое-то неправильное, но в целом ничего отталкивающего, все в пределах нормы. Фигуру и рост оценить трудно, снимок портретный, только голова видна.

– А посты о чем? – спросил Сташис.

– О восточной медицине и о проблемах лекарственного обезболивания. И еще про каких-то анальгезистов. Это кто такие?

– Анальгезиологи, – поправил Антон. – Врачи, которые занимаются проблемами боли.

– В принципе, на спортсменку она тянет, – задумчиво проговорил Виктор. – Для них обезболивание при травмах – первое дело. Понятно, почему она этим интересуется.

– А информацию можешь посмотреть? Где училась, что оканчивала, когда?

– Не, личной информации никакой нет. Антон, ты обещал рассказать, кто такая Пална.

Сташис усмехнулся, отошел от Виктора и уселся за свой стол.

– Цепкий ты. Что упало – то пропало. Что услышал – то запомнил.

Вишняков не понял, что именно прозвучало в голосе подполковника: одобрение или порицание. Наверное, все-таки порицание. По одобрениям и похвалам серенький середнячок Витя Вишняков сегодня выбрал свой лимит на долгие годы вперед.

– Пална – это человек, который как раз и сделал бы сейчас всю ту работу, на которую у нас не хватает ни свободных рук, ни времени, ни усидчивости. Каменская Анастасия Павловна, полковник в отставке. Она в этом отделе двадцать пять лет отпахала.

Фигасе! Двадцать пять лет на одном месте! О таком Вишняков и не слыхивал, сейчас подобная стабильность не только не в моде – в опале. Нормальный человек должен менять города, страны, занятия, чтобы не затухнуть, не утратить мобильности. Нужно развиваться, расширять круг знакомств и интересов, пробовать новое, неизведанное. Свобода и независимость, а не это вот тупое прозябание на одном и том же стуле. Снежана Фадеева с ее грандиозными планами по завоеванию мира и изучением сразу трех иностранных языков была Виктору намного ближе и понятнее, чем какая-то древняя Пална, не сделавшая за всю жизнь ни одного резкого телодвижения.

– Но вообще-то это довольно странно, – задумчиво протянул Сташис. – Идейные психи обычно не начинают убивать просто так, с бухты-барахты. Сначала они пытаются продвинуть свои идеи, добиваются публичности, кричат на каждом углу, пишут в инстанции, в общем, хотят, чтобы их услышали. И только потом, когда отчаиваются быть услышанными, идут на крайние меры. Судя по страницам в сетях, наша девушка не стремится распространять идеи, связанные с необходимостью психологической помощи жертвам преступлений. Ни одного поста на эту тему она не разместила, а ведь сегодня Интернет – это первая и главная площадка, если хочешь оповестить о чем-то огромную аудиторию и добиться отклика. Страницы не поддерживает, подписчиков не набирает.

– Тогда как же? – озадаченно спросил Виктор.

– Выходит, она не псих и не идейная. Она просто помогла Фадееву убить сына депутата и пасынка Горожановой в целях личной мести или устрашения. И придумала, как закамуфлировать этот мотив. Использовала информацию, которой с ней поделился Выходцев, придумала записки, выбрала вторую жертву.

Нет, это показалось Вишнякову совсем уж неправдоподобным. Ну, допустим, Фадеев решил отомстить Чекчурину и Горожановой или запугать их. Тут все нормально. И допустим, у Фадеева сложились такие доверительные отношения с массажисткой, что он поделился с ней своей душевной болью: проиграл тендер, за который все заранее проплатил Горожановой из обладминистрации, а та его кинула, потому что влияние мужа, депутата Чекчурина, оказалось сильнее. Хиленько, конечно, но чего в жизни не бывает. А дальше начинается нечто невероятное: массажистка Инга вдруг вспоминает, что фамилию Чекчурина слышала от своего пациента, ныне покойного. У этого Чекчурина есть сын Леня, ранее судимый за ДТП с тяжкими последствиями, и это можно красиво обставить. Так красиво, что вообще никто не подкопается и на Виталия Аркадьевича никогда в жизни не подумает. Тот пациент-то, который упокоился два года назад, дюже увлекался изучением отдаленных последствий, даже научной работой занимался, собирал материалы и принимал участие в написании статьи, где приведены еще и другие случаи, и вполне можно выбрать кого-нибудь и тоже грохнуть. И записочки оставить. Пусть все думают, что преступление совершил человек, разделявший идеи умершего пациента. Начнут искать среди его знакомых, среди соавторов, бывших коллег и так далее. Одним словом, где угодно, но не рядом с Фадеевым.

В этой версии все было бы ничего, если бы не дурацкое совпадение, которое очень смущало Виктора. Массажистке оказалось знакомо имя Чекчурина. И не как депутата, что вполне можно было бы объяснить, если она живо интересуется внутриполитическими новостями. Хотя странновато для молодой бабы, нетипично, но это ладно. Фамилия «Чекчурин» упоминалась человеком, который уже два года как покойник. Упоминалась в контексте научной работы, которой он занимался, будучи тяжелобольным, умирающим. Чекчурин, конечно, не Смирнов, фамилия не такая уж распространенная, но и не уникальная. И вот на́ тебе, пожалуйста, оказывается, тот Чекчурин, который из научной работы, не кто иной, как сынок того Чекчурина, благодаря усилиям которого Фадеев проиграл свой тендер. И сынок, получается, какой надо, и медсестра-массажистка про него помнит спустя два года, и отношения у нее с пациентом уж прям такие близкие, что она, медик по образованию, оказывается полностью в курсе научных изысканий в области криминологии, которая с медициной рядом не стояла. То есть и с пациентом-то Инга Гесс сблизилась, и с нынешним работодателем Фадеевым неразлейвода и полное доверие. Не многовато ли сказочности, господа хорошие?

Виктор пожалел, что эти соображения не выстроились у него в голове раньше, когда они были в кабинете Зарубина. Тугодум он, до него вечно все доходит, как до жирафа.

Он снова загрузил видео, полученное от охранника Александра, и принялся всматриваться в двигающуюся женскую фигуру. Лица не разглядеть, только объемный пуховик, накинутый на голову капюшон, дутики-луноходы. По походке видно, что женщина, а если б не походка – можно было бы подумать, что и мужик мог так одеться, со спины точно не разберешь. Виктор некоторое время просидел, впившись глазами в экран и пересматривая запись, прикидывал и так, и эдак, нельзя ли все-таки предположить, что это мужчина, а не женщина. Потом, минут примерно через двадцать, вспомнил слова охранника о том, что его сменщик подходил к незнакомке поближе и неплохо рассмотрел ее, так что в половой принадлежности сомневаться не приходилось. «Тупица я, – привычно и беззлобно обругал себя Вишняков. – Вспомнил бы раньше – не потратил бы столько времени впустую».

Антон молча работал на своем компьютере, то и дело отвлекаясь на телефон, читая и посылая какие-то сообщения, но Виктору не видно было, чем он занимается и что у него на экране.

– Антон, а давай пошлем второму охраннику фотку Инги. Он же ее в лицо видел, ту бабешку, которая паслась возле чекчуринского дома. Вдруг опознает?

– Уже послал, – коротко ответил Сташис, не отрывая глаз от экрана. – Жду ответ.

Вот же черт! Оказывается, Антон додумался и сообразил куда быстрее. Впрочем, ничего удивительного. Так и должно быть. Потому что так всегда и бывает. По скорости мысли и сообразительности Витя Вишняков всю жизнь последний.

Звякнул телефон Сташиса, Антон прочитал сообщение и вздохнул.

– Охранник Ингу не опознал. Причем уверенно. Пишет, что тип внешности абсолютно другой.

– Жалко, – огорчился Виктор. – А может, эта Инга из соцсетей вообще не наша? А наша как раз в сетях не присутствует, шифруется.

– Зуб даю: нет в Москве второй Инги Гесс, которая увлекалась бы восточной медициной. Сам видишь, женщин с таким именем и в России-то мало, а уж в Москве найти полную тезку с одинаковыми профессиональными интересами нереально.

Антон оторвался от компьютера и ободряюще улыбнулся Вишнякову.

– Не расстраивайся, Витя, не все потеряно. Если мы правильно прикидываем, то эта девушка не пальцем делана, она хитрая и предусмотрительная. Вполне может иметь помощницу, которая и собирает информацию о будущей жертве. Сама Инга не светится, сидит в уголочке и дергает за ниточки, выполняет функцию координатора. С одной стороны – помощница или даже несколько помощников, с другой – фадеевские мальчики, а массажистка – связующее звено и мозг всей операции. Так что работаем и не думаем о плохом.

– Антон, ну чего так сидеть-то? Давай позвоним ей, есть же телефончик!

– Рано.

– Да почему рано-то?

– Не суетись, я сказал! – отрезал Сташис. – Никуда она не денется до завтра. И никого не убьют в ближайшее время.

Виктор не обиделся. Он вообще не был обидчивым. Остановил запись на ноутбуке в том месте, где отчетливее всего были видны пуховик и сапожки неизвестной женщины, и принялся внимательно и методично отсматривать кадры с мест, где проводили последние часы своей жизни Леонид Чекчурин и Татьяна Майстренко.

Пса Бруно Настя поручила Роману как самому физически крепкому из всех троих. Повторять утреннее падение отчего-то не хотелось.

– Ну, что ты решил? – спросила она Зарубина. – Побежишь к Косте жаловаться?

– А то! Прямо завтра утренней лошадью и помчусь. Ребята старались, аж целую твою лекцию прослушали и потом время на разговоры тратили, чтобы ты меня взбудоражила, а я испугался бы и поскакал к Большому. Надежды надо оправдывать.

Сергей прошел несколько шагов молча и беззлобно чертыхнулся, не заметив, что любопытный Бруно метнулся в сторону и пересек тротуар прямо перед ними.

– Блин! Чуть о поводок не споткнулся! Дзюба, чего за собакой не смотришь?

– Ага, усмотришь за ним, – огрызнулся Роман и протянул Зарубину рулетку. – Попробовать не желаете, гражданин начальник?

– Нет уж, уволь, давай сам, тебе доверено. Я маленький и легкий, меня это чудище в момент снесет. Аська, – обратился он к Каменской, – а ты что, в самом деле думаешь, что меня слушают?

– Вряд ли. Всех подряд слушать – каналов не напасешься, ты ж не террорист какой-нибудь. Но я так, на всякий случай. Мало ли что… За последние десять лет многое изменилось. Пока служила – могла точно сказать, какова вероятность того, что слушают, а теперь не знаю. Новые веяния, новые правила. И техника новая.

– Да брось, – махнул рукой Сергей, – техника, может, где-то там и новая, а вороватость старая осталась. Сколько бы денег МВД ни выделяло на технику, один черт почти все распилят, а на остаток закупят старье или некондицию. Каналов для прослушки всегда не хватало и хватать не будет в обозримом будущем. Я как твой голос по телефону услышал – так чуть не сдох от ужаса. Ну, приплыли, думаю, беда подступила по всем фронтам, у нашей Палны крышак снесло на почве паранойи.

Настя расхохоталась.

– Я такая, я могу. Но теперь-то отпустило?

– Насчет тебя – да, а насчет Большого огорчительно. Подсиживают его в министерстве, в любой момент уберут. Мне другой начальник МУРа не нужен. Если Большого скинут – я в тот же день рапорт на пенсию подам.

– Уверен, что с другим начальником не сработаешься?

– Ой, Аська, я их столько на своем веку перевидал! Точно знаю, что с Большим могу работать, а с другими – увольте.

Все правильно. Кому нужен Зарубин? Не та фигура, мелковат. Если работают по Косте, то только министерские. Те, которые подчиняются лично министру и его замам. Хотят столкнуть генерала Большакова лоб в лоб с кем-то из руководства, чтобы пух и перья полетели. И разом избавиться от обоих. Но вид делают, что разрабатывают Сережку Зарубина. Серега – уровень более низкий, по нему должны работать сотрудники УСБ не выше московских. Замысел прост: сработать топорно, грубо, примитивно. Засветиться в полный рост. Так засветиться, что не заметить нельзя. Зарубин пойдет к Большакову выяснять, с какой такой радости на него спустили цепных псов. Костя пойдет в отказ, потому как ни сном ни духом. Он и в самом деле может не знать, его в известность и не собирались ставить, но Сережа не поверит. Разойдутся взаимно недовольные друг другом, разобиженные недоверием. Вот и первая кошка между ними пробежит. УСБ начальнику уголовного розыска не подчиняется, но Константину Георгиевичу наверняка сильно не понравится, что вышестоящий генерал, начальник ГУВД, протягивает потные ручонки к подчиненным Большакова в обход их руководства. Тут и вторая кошка пробежит. Кому-то не нравится, что генерал Большаков чрезмерно доверяет заместителю начальника убойного отдела и хочет сделать его начальником, благо место пока свободно. После такой склоки генерал призадумается, а так ли нужен ему Зарубин на этой должности. Начальник ГУВД, точно зная, что подотчетное городу звено УСБ не получало команды разрабатывать полковника Зарубина, начнет выяснять на уровне министерства, что происходит и кто это без спросу полез в огород генерала Большакова в нарушение всех правил. А там уж, у министерских, наверняка домашняя заготовка припасена, как довести Костю до скандала с тем чиновником, с каким его хотят поссорить. Третья кошка сидит в засаде и ждет своего часа.

Возможно, комбинация другая, их в арсенале гестаповцев много. Очень может быть, что и замысел другой. Например, хотят вбить клин между Большаковым и начальником УСБ городского уровня. Или между Большаковым и начальником ГУВД Москвы. Или еще что-то. Бедный майор Паюшин, тебя, скорее всего, сделают козлом отпущения. Тот, кто поручил тебе задание, наверняка понимал, что будет дальше. Твое место тоже кому-то понадобилось. Или не место, а твои покровители, ведь кто-то же тебя рекомендовал, ручался за тебя или, может, просил. Просто так, с улицы, в верхний эшелон не попадают. Теперь дадут понять, что ты, конечно, накосячил, но тебя, от щедрот душевных, простят, зато тот, кто за тобой стоит, будет «должен». И никто никогда не признает, что этот косяк стоял в плане как необходимый элемент.

Господи, как это противно! И как муторно! Как скучно! Служба собственной безопасности когда-то создавалась с вполне благородной целью: выявлять и пресекать должностные преступления в среде сотрудников милиции. И во что она превратилась? Впрочем, милиция тоже на месте не стояла, превратившись сперва в полицию, а теперь вообще непонятно во что…

– Хорошо, что я вовремя ушла, – сказала Настя. – Мне такие игрища уже не по плечу.

– Да ничего хорошего, – проворчал Зарубин. – Была б ты на службе – я бы тебе приказывал и требовал выполнения. А так – приходится в ногах валяться. Будем считать, что с плохими новостями мы отстрелялись на сегодня. Давай теперь о приятном.

«О приятном» означало «о профессоре Стекловой и ее соратниках». Во всех текстах, которые Насте удалось за сегодняшний день найти и прочитать, не содержалось ни малейшего намека на правовой экстремизм. Ни слова о несправедливости наказания, о недобросовестности следствия и суда, о возмездии или о потребности пострадавших и их семей в удовлетворении чувства отмщенности. В общем, ничего такого, что хотя бы отдаленно могло напоминать мотивацию загадочного Ученика.

– У нас еще кое-что есть, – сказал Сергей. – Посмотришь?

– Сереж, давай не будем нарываться, ладно? За этим делом и так уже сто пар глаз следят. С меня взятки гладки, я – никто, слава богу, а вот тебе мало не покажется.

– Не-не, Пална, все в рамочках твоей же версии о том, что меня интересуют обстоятельства внезапной смерти Стекловой.

Настя покачала головой.

– Для нашей утренней встречи сгодится, а вот для более глубокого изучения ее трудов уже не прокатит. Дама в столь преклонных годах… К тому же в тот день, по показаниям Очеретина, чувствовала себя плохо, почти не вставала. Какой дурак поверит, что ты увидел в ее смерти что-то подозрительное? Тем более домашние смерти, как правило, вскрывают. Было бы что-нибудь – на вскрытии увидели бы.

– Ой, я тебя умоляю! – Сергей картинно закатил глаза. – Ты забыла, что нынче в профессиональную деятельность пришло поколение двоечников? Никто нигде, ни в одной сфере, не делает так, как положено, даже не мечтай. Меня, динозавра сыскного дела, и то уже перевоспитали, заставили выучить новые правила и играть по ним. У меня есть флешка с материалами, там и то, что опубликовано, и научные отчеты, и доклады на конференциях, аналитические справки, наброски, опросники, анкеты, ну, всякая такая ученая муть. Клянусь, Пална, это последнее, о чем я тебя прошу. Я сам глянул, попытался вникнуть и понял, что ты быстрее в сто раз разберешься, ты ж все-таки кандидат наук.

– Хорошо, – кивнула Настя и улыбнулась.

Она вдруг почувствовала огромное облегчение. Ей ведь так хотелось ответить согласием в первый же момент, едва Зарубин произнес слова «кое-что есть»! Она наслаждалась, выискивая и читая публикации Стекловой и ее соавторов в Интернете, анализируя фразы, мысли, логику, манеру подачи, даже частоту употребления отдельных слов и терминов, а также любые признаки, свидетельствующие об эмоциональной окраске текстов. Это была именно та работа, по которой Настя Каменская скучала. Да что там скучала – тосковала! Тихонько сидеть в уголке, молчать, ковыряться в информации, обдумывать ее… Что может быть лучше? За годы службы выбирать не приходилось, и ей оставалось только радоваться, если выпадало дело, в котором ей поручали именно такое задание, и считать это неожиданной удачей, незаслуженным везеньем. Стоило Сереже Зарубину заговорить о том, что есть еще какие-то материалы, Настя поняла, что ужасно хочет в них покопаться. Но… Неужели Серега, с его-то опытом, не чует опасности? Да, сегодня ей удалось выкрутиться в разговоре с Паюшиным, и вроде бы вполне успешно. Но что будет дальше?

Да, ей очень хотелось сразу же согласиться, и все остальные слова были сказаны просто для очистки совести. Она легко дала себя уговорить.

Лабрадор Бруно в очередной раз затормозил движение, ломанулся влево, в дальнюю часть газона, и принялся выразительно крутиться, слегка выгнув спину. Место неосвещенное, и Насте пришлось прищуриться и напрячь глаза, чтобы рассмотреть собаку: если просто принюхивается – можно одернуть и прикрикнуть, чтобы не вздумал ничего схватить с земли, а вот если крутится – следует замереть, ослабить поводок и терпеливо ждать, ибо выбор сортира – дело для пса важное и ответственное. Судя по спине, речь шла именно о сортире.

Дзюба нажал кнопку на рулетке и выпустил поводок на полную длину. Настя вытащила из кармана два хрустящих собачьих лакомства в форме маленьких косточек. Все строго по инструкции: сходил «по-большому» – получил вкусняшку. Хозяева Бруно объясняли, что по утрам, а зачастую и по вечерам у них нет времени слишком долго гулять, но пока пес не сделает все, что нужно, возвращаться нельзя. Пес хоть и невоспитанный, но далеко не глуп, и память у него прекрасная. Бруно быстро сообразил, что после туалета дают лакомство, а хозяева точно так же быстро сообразили, что рефлекс нужно закрепить. Прожорливый любитель вкусненького не станет слишком оттягивать момент получения вожделенной хрустящей косточки, и таким образом время прогулки можно при необходимости сокращать. Сделал дело – гуляй смело: дождался собачьей кучки – можешь с чистой совестью возвращаться домой. В целом ход мыслей соседей так и остался для Насти Каменской загадкой: о чем они думали, когда заводили собаку крупной породы? Зачем вообще брать собаку, если у тебя проблемы с временем для выгула? И почему ты не можешь встать еще на полчаса раньше или лечь на полчаса позже? Для чего нужно было приучать пса к режиму, в соответствии с которым утренняя прогулка – в семь, а вечерняя – в восемь? Что это? Бред? Торжество глупости? Безответственность?

– Давайте пакет, Анастасия Павловна, я пойду уберу, – сказал Дзюба, протягивая ей рулетку.

Мешочка с пакетами, притороченного к рулетке, он не заметил и очень удивился, когда Настя показала ему нехитрое приспособление.

Бруно вернулся радостной трусцой и уставился на Настю с выражением строгой требовательности: ждал положенного по регламенту поощрения. Получив вкусняшки, деловито захрустел.

– Видишь, Пална, я тебя еще рабсилой для сбора какашек обеспечил, – заметил Зарубин. – Это я в том смысле, что не за «спасибо» трудиться будешь.

– Равноценно, – усмехнулась Настя. – Один пакет с собачьими какашками в обмен на бессонную ночь с чужими материалами во имя чужой работы. Ты не зарвался, милый?

Роман шагнул с газона на тротуар, держа в руке пакет, приподнял ногу и попытался рассмотреть подошву тяжелого ботинка.

– Кажется, я на что-то наступил, – пробормотал он.

Зарубин быстро присел на корточки, сделал несколько коротких вдохов, выразительно дергая носом, и захихикал.

– Точно, Ромчик, наступил. Не завидую я твоей машине, теперь долго вонять будет.

Только тут до Насти дошел смысл слов, сказанных хозяевами Бруно, об отправлении серьезной нужды в «правильном месте», то есть поближе к фонарям. Владельцев собак много, а вот тех, кто убирает за своими питомцами, – существенно меньше. В плохо освещенных местах, да к тому же на грязной земле… Если бы хоть снег был, на котором можно что-то увидеть! Бедный Ромка.

Черт! Она совсем забыла, что за выбор «неправильного» туалета поощрение не полагается. Нет, доверять Анастасии Каменской чужих домашних питомцев определенно нельзя, она половину указаний мимо ушей пропустит и непременно сделает что-нибудь не так. Ладно, в будущем постарается не забывать.,

Дзюба отчаянно зашаркал ногой о тротуарную плитку в попытках избавиться хотя бы от части налипших ароматных экскрементов. Сережа Зарубин отпускал ехидные замечания и давал ценные советы, а Настя смотрела на них и думала о том, какая же она счастливая. Только сейчас, на пороге шестидесятилетия, она начала понимать, что в момент выхода в отставку вступила в самую лучшую пору своей жизни, когда можно делать не то, что должна, а то, что хочется, что приносит удовольствие. Вся первая часть жизни состояла из обязательных элементов: получи знания, овладей профессией, работай, а если что-то не нравится – терпи. Делай так, как положено, отрабатывай зарплату, играй по правилам. Будь благодарен, если среди всей этой обязаловки вдруг случатся моменты, приносящие радость и удовлетворение: это твой бонус за честное отбывание номера под названием «должен». Этого «должен» в ее жизни было так много, что не оставалось ни миллиметра личного пространства для «хочу». Какая же она была дурочка, когда не понимала своего счастья и впадала в отчаяние, став пенсионеркой! Сегодня ей смешно об этом вспоминать. Смешны собственные слезы, вздохи, обиды на жизнь и причитания. Сейчас она по-настоящему свободна и имеет возможность заниматься тем, что ей интересно. Интересно заниматься музыкальной литературой с подростками. Интересно преподавать основы анализа статистической информации. Интересно учиться быть экономной хозяйкой и готовить вкусные блюда из недорогих продуктов. Интересно читать материалы Светланы Валентиновны Стекловой и ее группы. Интересно наблюдать за лабрадором Бруно и выстраивать взаимоотношения с ним. Сейчас она может позволить себе сказать «нет» старому другу Сереге Зарубину или, наоборот, согласиться помочь и с наслаждением погрузиться в любимую аналитическую работу. У нее есть выбор. Вот в чем главное счастье. Выбор, которого почти никогда не бывает, пока носишь погоны и исполняешь приказы.

И еще у нее есть возможность не играть в игры, которые ей не нравятся.

– Аська, у Стекловой, между прочим, завтра сороковины.

– Это намек? – хмыкнула Настя.

– Да боже упаси, какие намеки! – заблажил Зарубин. – Дзюба пойдет. Вот ботиночки отмоет – и вперед, в научную общественность.

– Пустая трата времени, – сердито проговорил Роман, все еще не отошедший от огорчения. – Мы же видели Гиндина. Если они все такие, то какие из них убийцы? Смешно!

– А если не все? Аська, ну скажи ему, надави авторитетом.

Настя задумчиво оглядела лабрадора, который в нерешительности вертелся вокруг очередного дерева, очевидно, размышляя, оставлять комментарий под постом или ну его.

– Если судить по текстам, то на потенциальных убийц они мало похожи. Но, Сержик, есть такая штука, которая называется «научное редактирование». Если там, где статьи публиковались, хорошие, опытные редакторы, то они могли порекомендовать авторам смягчать формулировки и снимать все, что может трактоваться как агрессивность или экстремизм. Опять же заседания кафедры, на которых могли обсуждаться эти статьи, рецензенты, сама Стеклова как руководитель темы… Повторяю, по текстам все чисто, а вот как на самом деле – не берусь судить. Ромчик, твой начальник прав, нужно на этих деятелей посмотреть своими глазами. Тем более ситуация удачная: они соберутся все вместе. Кстати, где они собираются?

– Гиндин сказал, что сначала проведут что-то типа заседания ученого совета или как там у них это называется, заслушают доклад о научных достижениях Стекловой, потом поминальный стол накроют в факультетской столовой. Анастасия Павловна, ну нельзя мне туда соваться, Гиндин же меня знает! Толку-то от моего присутствия!

– Вот и я о том же, – неожиданно заявил Зарубин. – Слышь, Пална? Гиндин-то Ромку знает. И Ромка его знает в лицо.

Настя от души расхохоталась.

– Ага, а меня твой Гиндин не знает. Ну ты жук, Сергей Кузьмич! Хозяйка, дай попить, а то так кушать хочется, что аж переночевать негде. У тебя что, все подчиненные разом ослепли? Никто, кроме Ромчика, Гиндина этого не опознает? Фотографии запоминать не умеют?

– Ася, я серьезно. Кто, кроме тебя, сможет с ними нормально поговорить, чтобы как будто про науку, а на самом деле про то, что нам нужно?

– Правда, Анастасия Павловна, – вдруг заговорил Дзюба совсем другим тоном, и Настя поняла, что ее развели, как лохушку. – Мне там определенно нельзя показываться. Но если вы не хотите идти одна, мы вам дадим классного парнишку, опера из Восточного округа. Он совсем молоденький, можете даже сказать, что это ваш сын. А вы когда-то давно писали диссертацию на этой кафедре, знали Стеклову, пришли почтить память. Никто из ее нынешних учеников обман не заподозрит, они в те годы еще, наверное, в средней школе учились. А если кто-нибудь из сотрудников кафедры вас узнает и вспомнит – будет даже лучше.

Ловко они ее обработали. Наверняка сценарий придумал Зарубин, чувствуется рука мастера. И ведь выстроил разговор таким манером, что Настя сама сказала, мол, нельзя полагаться на впечатление от текстов, нужно посмотреть на фигурантов, пообщаться с ними. Ей стало так весело, что даже сердиться не захотелось.

В общем-то, если вдуматься, в предложении Сережки есть смысл. Она действительно сможет поддержать и развить беседу на темы, близкие научным интересам молодых соавторов профессора Стекловой, ведь она прочитала кучу статей, а теперь еще и материалы на флешке Гиндина просмотрит. Но вот мальчик из Восточного округа ее смущал.

– Сережа, а ты уверен в своем классном парнишке? Не сдаст он тебя? А то, гляди, получишь по самое горло за привлечение гражданских лиц к оперативной работе. Мы, конечно, всю дорогу так делали, и вы так делаете и будете делать, но если кому-то захочется взять вас за жабры, то возьмут и не поморщатся.

– Я подумаю, – буркнул Зарубин. – Главное – я твое согласие получил, а дальше разберусь. Может, хочешь Сташиса? У вас с ним вроде как взаимопонимание.

– Нет, совсем не годится. Он слишком красивый, все будут внимание обращать, что такой видный молодой мужик пришел с некрасивой теткой намного старше себя. Нам этого не надо. Все должно быть спокойно и незаметно. Бруно, фу! Фу! – неожиданно закричала Настя, увидев, что любопытный пес сунул морду в кучу мусора, вывалившегося из опрокинутой урны. – Рома, ну дерни же поводок! Сильнее! Чего ты за собакой-то не смотришь?

В течение нескольких следующих минут Дзюба и Зарубин дружно убеждали Настю, что ее нельзя обзывать некрасивой теткой, но она понимала, что это, конечно, не всерьез. Джентльмены!

Они повернули в сторону дома, шагали не спеша, со вкусом обсуждали детали завтрашнего мероприятия и разные варианты развития событий. «Вот я иду по вечерней улице, – думала Настя Каменская, – выгуливаю собаку. Рядом со мной два хороших человека: Сережка, которого я сто лет знаю и нежно люблю, и Ромчик, которого я знаю, конечно, не так много лет, как Зарубина, но все же достаточно долго, чтобы понимать, какой это бесценный алмаз для оперативно-разыскной работы. Да и просто для человеческих отношений. Ромка умный, искренний, честный и добрый. Мы разговариваем о том, что интересно и важно для всех троих. У меня есть выбор: втягиваться и помогать или отказаться. Я выбираю «помогать». Не по принуждению, не из чувства долга, не из страха обидеть отказом и испортить дружбу, не из желания произвести впечатление. Я выбираю «помогать» просто потому, что действительно хочу сделать то, о чем меня просят. Мне это доставит удовольствие. И в этом моя истинная свобода. Дома меня ждет любимый муж, мы с ним оба здоровы и полны сил, и между нами нет ни конфликтов, ни даже малюсенького недопонимания. Я совершенно счастлива!»

В ее кармане затренькал телефон. Настя посмотрела на дисплей: «Сосед Валерий».

– Извини, – перебила она Дзюбу, который в этот момент красочно расписывал достоинства молодого оперативника Вити Вишнякова, – нужно ответить, это хозяева Бруно, они волнуются.

– Спроси, как там у них с этим новым вирусом, – умоляюще зашипел Сергей, – а то меня теща уже до костей обгрызла.

Настя добросовестно и подробно отчиталась о собачьем поведении, самочувствии и аппетите и вежливо выразила надежду, что соседям хорошо отдыхается.

– У нас все супер! – восторженно заверил ее Валерий.

– Я очень рада! А то у нас тут всякие слухи ходят о том, что в Европе страшная эпидемия, все поголовно болеют, и вирус очень заразный.

– Ну, не знаю. Народу полно, все катаются, подъемники забиты, на них километровые очереди. И рестораны вечером под завязку. Никто ничего не боится, все спокойно. Никакой паники нет, даже разговоров об эпидемии не слышно.

– Наверное, наши СМИ сильно преувеличивают, как обычно. Отдыхайте спокойно, с Бруно все будет в порядке.

Зарубин заметно приободрился.

– Доложу теще свежие вести прямиком из-за бугра, может, она хоть на несколько дней отстанет. Вот же любительница панику разводить!

Остаток пути до Настиного дома Сергей провел в привычной роли самокритичного балагура, посмеивался над своим невеликим росточком, живописал преимущества быть низкорослым, потому что тебя никто не принимает всерьез, рассказывал анекдоты и байки. Но Настя понимала, что ее старому другу совсем не весело.

Когда остановились у подъезда, она спросила:

– На ужин зайдете?

– Спасибо, Анастасия Павловна, я – домой, – тут же откликнулся Дзюба.

Можно было бы и не спрашивать: дома у Ромки молодая жена, с которой он после свадьбы вряд ли провел хотя бы один нормальный вечер.

– А ты? – обратилась она к Зарубину.

– А что дают? – ответил он вопросом на вопрос. – Если знаменитые отбивные по-чистяковски, то зайду.

– Размечтался! – фыркнула Настя. – Дают нечто непонятное из перловки с индейкой и овощами, но вроде получилось неплохо, я пробовала, когда готовила.

– Все равно зайду, – с отчаянной решимостью произнес Сергей. – Даже перловка лучше, чем моя драгоценная теща. Эх, мельчает народ! Какие бывали отбивные!

Сташис давно ушел домой. На мониторах застыли изображения, которые Виктор старательно изучил вдоль и поперек по нескольку раз, но ни к какому определенному выводу так и не пришел. То ему казалось, что неизвестная девица с околочекчуринской территории мелькнула за спиной Татьяны Майстренко, когда та вышла вместе с подругами из ресторана, то такой же пуховик с капюшоном виделся ему рядом с Леонидом Чекчуриным, входящим в ночной клуб… Он увеличивал картинку, пока она не начинала расплываться, всматривался, сравнивал, сличал. Черт бы подрал эти черно-белые камеры с плохим разрешением! Пуховик вроде похож, но без капюшона… И вот этот похож, даже капюшон есть, но лицо совсем не то: какая-то тетка, вся в морщинах, никакие гримы и парики не сделают из нее молодую девушку, которую видел охранник.

Отчаявшись решить свою задачу на основании вида верхней одежды, Виктор пошел другим путем. В конце концов, кто сказал, что у женщины должен быть только один пуховик? Конечно, когда нет лица, приходится ориентироваться на то, что есть, и было бы здорово, если бы удалось убедиться, что девица, которая паслась возле дома Чекчурина, когда там был его сын Леня, засветилась и в других местах неподалеку от обеих будущих жертв. Это было бы попаданием прямо в десятку. Но – не получалось. Зато можно попробовать поискать одну и ту же девицу рядом с теми, кто в скором времени станет потерпевшим. Ну и пусть она не будет той, которую видел охранник. Может, у этой ушлой массажистки Инги Гесс куча помощниц. Или помощница одна, но с обширным гардеробом. Главное – найти лицо, мелькающее неподалеку от Леонида и Татьяны. А потом, глядишь, и охранник ее узнает. Тогда сто пудов все сойдется.

Очень хотелось пить, есть и спать. Виктор клял себя за непредусмотрительность – не запасся банками с энергетиком, а в местном буфете удалось поздно вечером купить только колу, которая почти не помогала. Пришлось взбадривать себя крепким кофе, от которого Виктора мутило. Кофе в сочетании с колой действовал отлично, но пить было до отвращения противно. Несколько раз одолевало желание все бросить, выключить технику, запереть кабинет и ехать домой. Или лечь спать здесь же, составив в ряд три стула и накрывшись курткой. Но почему-то при каждой попытке закончить работу в голове всплывал голос Сташиса: «Ты молодец!» И очень хотелось не облажаться, доказать, что статный, высокий подполковник не напрасно верит в серенького лейтенанта Витю Вишнякова. Ведь Женька Есаков с Колюбаевым смогли полночи просидеть с этими видео! Значит, и он, Вишняков, должен смочь.

И еще почему-то вспоминалась обалденно красивая жена Фадеева. Снежана. Нет, не то чтобы у Виктора появлялись какие-то романтические мысли насчет этой девушки, ни боже мой. Для таких красавиц он – пустое место. Середнячки с полицейским окладом содержания их не интересуют; Снежана, например, даже не скрывает, что муж ей нужен исключительно для денег и обеспеченной жизни. Да и она, если уж совсем честно, Витино мужское воображение не будоражит. Вишнякову нравились женщины постарше, помягче, более округлые, что ли. Чтобы если уж грудь – так наливные шары, если попа – то тяжелая, большая, как пуховая подушка, и чтобы на боках непременно уютные складочки, толстенькие такие. Вот Лера, продавщица из кулинарного отдела в магазине рядом с Витиным домом, – самое оно, и у них вроде даже что-то начало получаться, складываться. Во всяком случае, Виктор уже несколько раз ночевал у нее, и Лера осталась, кажется, вполне довольна. В робких мечтах он видел, как каждый день засыпает, утонув в ее теплом изобильном теле, и по утрам завтракает, глядя на сочные улыбающиеся губы. Лера всегда улыбалась и готова была расхохотаться по любому поводу. Та, которая была раньше, до Леры, – тоже толстушечка-пампушечка, лет на десять постарше Вити, но характер совсем другой, и отношения увяли, не успев толком расцвести. Всего-то четыре месяца пробыли вместе.

Все-таки смешная девчонка эта Снежана Фадеева! Зовет Виктора в партнеры по бизнесу. Это ж надо было такое удумать! Какие-то таланты в нем углядела. В микроскоп, что ли, рассматривала? Языки он, видите ли, быстро выучит!

Но вспоминать ее слова было приятно. Чертовски приятно. Приятно вспоминать ее искреннее изумление его слухом и способностью воспроизводить услышанное, имитировать, подражать. Способностью… А может быть, у него и вправду что-то такое есть? Может, не зря хвалил его Антон Сташис?

Мысль оказалась непривычной, и Виктор то и дело возвращался к ней, обдумывал, рассматривал со всех сторон. И все равно почему-то съезжал к образу Снежаны. Так и возникала она перед глазами: сидит посреди огромной кровати, сверкает голыми плечами и коленками, с одной стороны – заваленный книгами и тетрадями письменный стол, с другой – комод с косметикой, гримом и разноцветными париками: ядовито-розовым, ярко-голубым, зеленым, оранжевым, жгуче-черным и белокурым. В Интернете куча роликов со Снежаной в этих париках, она чуть ли не звезда косплея.

Он сделал еще одну чашку кофе и влил в себя, морщась от отвращения: без молока совсем противно получилось, хоть и с сахаром. Походил по кабинету, помахал руками, отжался сорок раз, попрыгал. Вроде стало полегче. Снова уселся за стол и уставился в мониторы. Глаза болели и слезились. Леонид Чекчурин на улице перед ночным клубом разговаривает с двумя девушками и мужчиной. Входит в клуб. Выходит из клуба. Опять стоит и разговаривает сначала со знакомыми, потом по телефону. Идет в сторону парковки. Парковка. Леонид подходит к машине. Садится. Леонид сворачивает с тротуара и скрывается под аркой. Татьяна Майстренко заходит в дом, где проживает ее подруга. Выходит. Садится в машину. Входит в магазин, где продается итальянская брендовая одежда. Выходит. Входит в ресторан. Выходит. Въезжает в подземный паркинг. Выходит…

Кофе. Разминка. Отжимания. Прыжки.

Чекчурин перед ночным клубом… Майстренко садится в машину…

От напряжения сводило шею, мышцы плеч превратились в два булыжника и отчаянно ныли. Кофе. Отжимания. Упражнения: медленно крутим головой, как будто катаем по тарелке. Чекчурин… Снежана…

Снежана. Парики. Грим. Вот почему он постоянно вспоминает девушку. Даже не саму девушку, а ее комнату. Он идиот. Если помощница массажистки Инги достаточно ловкая и предусмотрительная особа, то она не станет следить за объектами в одном и том же образе. Это основы работы «наружки»: все время менять одежду и головные уборы, а по возможности – и прическу. Нужно не на внешность ориентироваться, а на что-то другое. На походку, например. Осанку. Манеру поворачивать голову. Лицо любое нарисуешь, особенно если ты женщина, и волосы любые изобразишь, об одежде даже говорить смешно. А вот все остальное подделать трудно, даже если ты профессиональный актер. Движения губ при артикуляции изменить практически нереально, в этом Виктор недавно сам убедился, когда смотрел фильм, где хорошо известная ему актриса вполне молодого возраста играла очень старую женщину. Грим сделали классно, на экране действительно была древняя старуха, лицо темное и состояло, казалось, из одних морщин, но стоило старухе заговорить – и Витя сразу узнал ее. Не по голосу, а именно по артикуляции.

Кофе. Разминка. И все сначала.

Еще через четыре чашки кофе лейтенант Вишняков нашел то, что искал. Он настолько непривычен был к слову «успех», что не поверил сам себе и на всякий случай несколько раз перепроверил.

Это точно она. Одна и та же. Действительно в разных париках и в разной одежде. Но, несомненно, одна и та же.

Сравнил с фотографией Инги Гесс, сделал скидку на грим. Совсем не похожа. Ни формой носа и губ, ни разрезом глаз, ни скулами. Ну и ладно, не Инга – значит, ее помощница-подельница. Главное, что он ее все-таки нашел. Компьютерная программа легко сличит несколько загримированных лиц и вычленит из этой кучи одно-единственное, настоящее.

Пять утра. Ехать домой смысла нет. Виктор составил стулья в рядок, сунул под голову сложенный в несколько раз длинный толстый шарф, накрылся курткой и мгновенно заснул.

– Я мог бы нагло соврать, что не буду ложиться спать из солидарности, чтобы лишний раз взбодрить в тебе чувство вины, – заявил Алексей. – Но как честный человек признаюсь, что правки редактора оказались существеннее, чем я думал, и мне придется тоже ночью покорпеть, чтобы завтра к обеду сдать рукопись. Можем считать, что нам с тобой повезло получить срочную работу одновременно. Или в тебе проснулась супружеская интуиция, и ты взялась помочь Сереге, потому что предчувствовала мою бессонную ночь?

Настя рассмеялась.

– Лешик, ты же знаешь, интуиция, вернее, ее полное отсутствие, – мой хромой облезлый конек. Как не было – так и нет. Просто удачно совпало.

После ухода Зарубина, слопавшего блюдо из перловки с таким видом, словно ему подали по меньшей мере седло барашка, они вымыли посуду, убрали кухню и уселись каждый за свой компьютер: Чистяков в кабинете, Настя в большой комнате, где оборудовала себе удобный рабочий угол. Открыла папку, содержащуюся на флешке, и быстро просмотрела, какие файлы там содержатся, чтобы составить приблизительный план ознакомления. Переданных капитаном Гиндиным материалов оказалось действительно много.

Определившись с последовательностью, Настя приступила к изучению текстов. Особое внимание – рабочим материалам и наброскам, иными словами – всему тому, что не подвергалось коллективному обсуждению, внешнему рецензированию и редактированию.

Тезисы профессора Стекловой к выступлению на конференции по философии права, в которых Светлана Валентиновна рассматривает вопросы этики уголовного наказания. Ни слова о карающей руке правосудия, упор на гуманистический подход.

Обзор литературы, подготовленный Борисом Димурой, по организации и принципам осуществления психологической помощи в зарубежных странах.

Аналитический обзор дел о врачебной халатности, составленный Ильей Гиндиным. Еще один такой же обзор, но на этот раз дел, возбужденных против диспетчеров на разных предприятиях, инженеров и прорабов.

Прошлогодняя курсовая работа Николая Абросимова о подходах к исчислению экономического ущерба от преступности.

Проекты предложений в местные органы власти по совершенствованию дорожно-транспортной инфраструктуры и мерам ответственности за ущерб, связанный с ненадлежащим состоянием дорог. Автор – Александр Лазаренко.

Наброски, заметки, обзоры, аналитические справки, подборки литературы и психологических тестов, анкеты…

И еще списки. Разной длины, в каждой позиции от двух до семи фамилий. Если память Настю не подводит, то это комбинации «виновный – потерпевшие». Виновный всегда один, а потерпевших может быть несколько. Но на всякий случай нужно проверить. Пару «Чекчурин Леонид Георгиевич – Гурнова Екатерина Витальевна» она помнила точно, как и пару «Майстренко Татьяна Алексеевна – Масленков Александр Олегович». Эти имена, правда, с инициалами вместо фамилий, фигурировали в одной и той же статье, и о них много говорил Сережа Зарубин.

Настя загрузила вторую статью, потом третью. Кое-что начало проясняться. Все люди, чьи судьбы описывались в первых трех статьях, были из самого короткого списка, состоящего всего из шести позиций. Вероятно, с этого списка все и началось. Что ж, логично: самая длинная история наблюдения и изучения как раз у тех, кто был отобран для исследования раньше других. Взять, к примеру, Масленковых: к ним, как узнал Ромчик Дзюба, вернулись спустя три года, чтобы задать новые вопросы и собрать новые сведения, сделать работу более углубленной, расширить спектр изучаемых факторов. Все правильно, комплексное монографическое исследование должно опираться на данные хотя бы за несколько лет. Итак, в первой статье – два случая, во второй тоже два, в третьей – три. Итого семь. И семеро виновных. Шестеро – из короткого списка; седьмого, водителя мусоровоза, сбившего в темном дворе пожилую женщину и ребенка, в этом списке нет.

Имена, содержащиеся во втором списке, более длинном, фигурировали как в виде инициалов во множестве статей, написанных для ведомственных сборников, так и полностью в обзорах и аналитических материалах, не предназначенных для публикации. Здесь уже не было подробного описания всей жизненной ситуации на протяжении длительного периода времени. Упоминаемые случаи служили, скорее, иллюстративным материалом для подтверждения или объяснения того или иного тезиса. И в этом списке, в отличие от первого, уже были позиции, занимающие не одну, а две, а то и три строки: случаи ДТП с пассажирским транспортом, маршрутками и автобусами, где перечень пострадавших и погибших обычно значительно больше, чем при ДТП с легковушками. В этом же списке обнаружился и тот самый водитель мусоровоза.

Комбинаций имен, перечисленных в третьем списке, самом длинном, состоявшем из трехсот с лишним позиций, Настя нигде в текстах не обнаружила, но зато нашла фразу: «В ходе исследования было проанкетировано 322 уголовных дела о ДТП, опрошено 728 респондентов, из которых 56 – лица, признанные виновными в ДТП, 394 – члены семей погибших потерпевших, 378 – выжившие потерпевшие, получившие серьезные травмы, и члены их семей». Да, в третьем списке содержалось именно 322 позиции, так что с этим тоже все более или менее понятно. Третий список – база для статистических обобщений.

Непонятно другое. Почему ни в одном материале не исследуется и даже не упоминается случай Игоря Андреевича Выходцева? Если все, что за минувший день удалось узнать Зарубину и Дзюбе, правда, то Выходцев сам стал жертвой врачебной ошибки, вызванной тяжелым стрессом от ДТП со смертельным исходом. Он, вероятно, какое-то время обдумывал свою историю, пришел к определенным выводам и принес эти выводы профессору Стекловой. В такой ситуации сам бог велел подробнейшим образом рассмотреть и расписать именно его случай как наиболее ярко и выпукло иллюстрирующий проблему. Почему же это не сделано?

Настя услышала, как открылась дверь комнаты-кабинета, послышались тихие шаги.

– Леша, ты в туалет или на кухню? – крикнула она.

– На кухню. Присоединишься?

– Ага!

Она радостно вскочила из-за компьютера. Самое время сделать перерыв, выпить кофейку и что-нибудь сжевать. Заодно и с Лешкой поговорить, пусть посмотрит на проблему свежим взглядом.

Настя быстро нарезала багет, сыр и вареную колбасу, растопила в сковороде сливочное масло, обжарила хлеб с одной стороны, перевернула, положила на каждый кусок по ломтю колбасы, сверху – сыр, накрыла крышкой и убавила температуру. Горячий бутерброд среди ночи – это же так сладостно!

– Леш, прояви знание мужской психологии.

– Валяй, – кивнул Чистяков.

Она постаралась коротко и четко объяснить свой вопрос.

– А при чем тут мужская психология? – удивился Алексей. – Ты же сказала, что руководитель всего проекта – женщина. Если бы она считала, что нужно описать случай Выходцева, она бы настояла, да и все. Она профессор, она намного старше, значит, она – главная. Нет, я понимаю, о чем ты говоришь, конечно. Подавляющее большинство мужиков не любит распространяться о своих болезнях, и Выходцеву могло быть неприятно, что о нем будут писать как о тяжелобольном. Он мог попросить Стеклову не упоминать его как пострадавшего от врачебной халатности. Но ведь он, насколько я понял, умер?

– Ну да, полтора года назад.

– А Стеклова когда умерла?

– Совсем недавно, в начале января. Завтра сорок дней.

– Значит, у нее было целых полтора года, чтобы использовать случай Выходцева в научной работе или в публикациях. Но она этого не сделала. Это ее решение. И тут уже целиком и полностью женская психология, а не мужская. Кстати, ты уверена, что действительно не сделала? Ты хорошо проверила?

Настя засомневалась.

– Вообще-то я на глазок прикидывала, – призналась она. – Искала упоминания «Игорь Выходцев» или «Игорь В.» вместе с врачебными ошибками и онкологическими диагнозами. Но ты прав, могла и просмотреть.

Она с сожалением взглянула на опустевшую тарелку, на которой совсем недавно лежали такие чудесные горячие бутерброды. Что это за странная закономерность, в соответствии с которой по ночам любая еда вкуснее?

Кто сказал, что случай Выходцева должен быть непременно описан с использованием его настоящего имени? Вот ведь глупость какая! Если Лешка прав и дело в чисто мужском нежелании распространяться о своей болезни, то что мешало назвать Игоря Петром, Сидором или Абдурахманом? И любой инициал ему припаять, букв-то в алфавите много. Спрятался за псевдоним – и рассказывай свою горестную историю во всех подробностях, ничего не скрывая. Среди материалов на флешке есть и наброски к выступлению Стекловой на заседании Криминологического общества, в котором профессор доказывала необходимость введения в научный оборот понятия «рикошетная жертва». Игорь Выходцев как раз и есть такая рикошетная жертва. Можно ли найти пример более яркий и доходчивый?

Нет, тут определенно что-то не так. Настя по очереди загружала все материалы и вводила в текстовый поисковик ключевые слова, стремясь найти историю Выходцева хоть в каком-нибудь виде, с настоящим именем или без него. «Что я делаю? – спрашивала она себя. – Зачем я это делаю? Это не имеет никакого отношения к поставленной задаче. Я зря трачу время. Но мне почему-то интересно… Надо прекращать эти поиски, они Зарубину никак не помогут. Ладно, еще одну статью проверю – и все. И еще одну… Ну вот теперь уж точно последний материал посмотрю и больше не буду…»

– Я закончил, – зевая, сообщил Алексей. – Тебе еще долго?

Она взглянула на часы: без пяти четыре. Опять ее «хочу, мне интересно» одержало бескровную победу над «надо». Может, в этом и состоит прелесть жизни на пенсии?

– Долго, – ответила Настя. – Но я тоже пойду спать. Утром продолжу, у меня завтра нет занятий ни на курсах, ни в музыкалке, на сорок дней к Стекловой нужно идти к трем часам. Все успею.

Засыпая, она прижималась к плечу мужа и все равно думала о Выходцеве. Такой показательный случай, буквально квинтэссенция идеи – и никак не использован? Впрочем, она еще не все проверила. Завтра. Завтра…

Болеть оказалось одновременно муторно и приятно. Температуру удалось сбить уже на следующий день, но оставались кашель, заложенный и периодически текущий нос и сильная слабость. Инга Гесс никогда не была хиленькой и подверженной простудам, а для ежегодных осенне-зимних эпидемий ОРВИ она обычно бывала словно бы человеком-невидимкой. Крайне редко, собственно, всего три раза в жизни, вирус надевал очки и замечал здоровую активную молодую женщину без отягощенного анамнеза. В первый раз это случилось, когда Инга училась в шестом классе, и болела она с нескрываемым удовольствием: в школе скучно, вся программа еще с Машкой освоена, а дома можно лежать, читать и ни о чем не беспокоиться, кроме домашнего задания старшей сестры, но это только после обеда, а на протяжении всей первой половины дня Инга – сама себе хозяйка. Во второй раз грипп свалил ее, когда она уже работала и училась у мастеров, и тогда было ужасно жалко каждого пропущенного часа занятий. Она злилась на саму себя, нервничала, наврала участковому терапевту, что прекрасно себя чувствует, и выскочила с больничного, не долечившись. Сама, будучи медиком, понимала, что поступает категорически неправильно, но надеялась, что обойдется. Обошлось, слава богу.

А сейчас Инга призналась себе, что устала. Артем прав, в таком режиме работы она долго не протянет. И судьба послала ей необходимый перерыв, паузу, во время которой можно отлежаться, отоспаться, набраться сил.

Она бродила по квартире в халате, надетом поверх теплой пижамы, каждые несколько минут присаживаясь то на диван, то на ближайший стул: слабость не давала пройти больше десяти шагов подряд. Пыталась сделать что-нибудь полезное, где-то убрать, где-то отмыть, отчистить, через несколько минут сдавалась и отдыхала. Лежать в постели не хотелось, и она устраивалась на диване с подушкой, пледом, книгой и пультом от телевизора. Артем звонил каждые два часа, спрашивал, как она себя чувствует, мерила ли температуру, не забыла ли принять лекарства, вечером приносил пластиковые упаковки с готовой едой из ближайшего ресторана. Инге было так приятно впервые за много лет ничего не делать, ни за что не отвечать и с благодарностью принимать заботу.

К вечеру она задремала под какую-то невыносимо глупую телепрограмму и проснулась, только когда пришел Артем.

– Лежи-лежи, – сказал он, видя, что Инга порывается встать с дивана. – Сейчас переоденусь и буду тебя кормить. Сам не знаю – чем, какое-то новое блюдо, но менеджер клялся, что бомбически вкусное.

Аппетита у нее не было, но обижать Артема не хотелось, он ведь так старается. Доволокла себя до стола, села, начала есть. Действительно вкусно! Правда, больше двух кусочков вряд ли удастся в себя запихнуть. Нужно сделать усилие…

– Ты представляешь, сегодня к Фадееву приходили из полиции, – с озабоченным видом сообщил Артем, набросившись на еду.

Инга испугалась. Неужели проблемы в строительном бизнесе? Начнется: арест счетов, банкротство, суд. И прощай, такая комфортная и доходная работа, а вместе с ней и мечты о собственном кабинете.

– Мне начинать волноваться? – спросила она уныло. – Искать другое место?

– Ну что ты! Виталий Аркадьевич им не нужен, у него в бизнесе все чисто, можешь мне поверить, уж кому знать, как не мне. Им нужна Горожанова из обладминистрации. Она у Фадеева часто бывала, у них много общих дел, вот полиция наших домашних девушек и опрашивала. Как Фадеев с ней разговаривал, как она себя вела, не было ли конфликтов.

Инга наморщила лоб, пытаясь вникнуть, о ком идет речь.

– А Горожанова – это…

– Жена Чекчурина, у которого сына убили и из-за этого отменили банкет. Помнишь?

Инга непроизвольно вздрогнула, вилка звякнула о тарелку. Артем заметил, посмотрел на нее вопросительно.

– В чем дело?

Наверное, лицо у нее заметно изменилось, потому что взгляд Артема становился все более требовательным.

– Что с тобой, Инга? Ты как будто привидение увидела. Что я такого сказал?

Если в тот раз, когда отменили банкет, Инге фамилия Чекчурина показалась в первый момент всего лишь смутно знакомой, то сегодня она уже совершенно точно знала, откуда ей известно это имя. Оно было в списке Выходцева. В списке намеченных Игорем жертв. Игорь от своего плана отказался, виновные остались живы-здоровы, но, как выяснилось, лишь до поры до времени. Одного из них судьба все-таки догнала и больно ударила.

Врать Артему не хотелось. Нужно сказать правду, но не всю. Вроде бы Иешуа у Булгакова утверждал, что говорить правду легко и приятно. Наверное, так. Лгать труднее, ведь нужно сделать свои слова убедительными и правдоподобными, а потом еще хорошо их помнить, чтобы не спалиться. Это требует усилий. Но самое сложное – делить правду на части, буквально на ходу соображая, что можно сказать, а о чем лучше умолчать. На такой труд ее ослабленный болезнью мозг вряд ли способен. И все-таки нужно попытаться.

– Мой пациент, к которому я ездила на кладбище… – нерешительно начала Инга, – Игорь Андреевич.

– Да, и что?

– Он… Я тебе не рассказывала, потому что для наших отношений это не имело значения. Когда ему поставили диагноз, оказалось, что заболевание можно было обнаружить еще годом раньше, когда процесс не был так запущен и легко поддавался излечению. Игорь Андреевич хотел найти того врача, который просмотрел симптомы онкологии, и устроить ему скандал. Но выяснилось, что накануне того дня, когда Игорь Андреевич ходил к нему на прием, у этого врача в ДТП погибла маленькая дочка. Ну, ты сам понимаешь, в каком состоянии был человек…

– Конечно, – кивнул Артем, внимательно глядя на нее. – И что было дальше?

– Игорь Андреевич его простил. Не стал искать, поднимать шум. Но начал много думать о том, как могло получиться, что людей, находящихся в таком стрессе, допускают до работы, где любая ошибка может обернуться новой трагедий. В общем, Игорь… Игорь Андреевич решил провести что-то вроде научных изысканий. У него был доступ к нужной информации, и он нашел несколько случаев, похожих на то, что случилось с ним. То есть в ДТП погибает или получает серьезные травмы человек, у которого кто-то из близких врач или, например, водитель, диспетчер, короче, кто-то, кто, по требованиям профессиональной деятельности, не имеет права на ошибки.

– И зачем? Что твой Игорь Андреевич делал с этими сведениями?

– Ничего. Он же болел. Думал, что хватит сил провести какой-то анализ, может, статью публицистическую написать или обратиться к журналистам, чтобы они подняли тему.

Это было уже почти совсем ложью, но, однако же, состояло из частиц правды. Игорь действительно подумывал об этом. Сначала. То есть после убийства Пруженко, самого первого. После акта личной мести. Но потом сложилось совсем иначе, однако рассказывать об этом Инга категорически не хотела. Это не ее тайны. И это память о человеке, которого она любила и до сих пор любит. Нельзя допустить, чтобы Артем получил возможность осуждать Игоря, говорить о нем гадости.

– Написал?

– Я… – Инга поежилась. Отделять одну правду от другой становилось все труднее. – Не знаю, не в курсе. Он не очень делился со мной, особенно в последнее время, когда уже совсем плохо себя чувствовал. Я всего лишь приходящая медсестра, а не близкая подруга. Но список он составил, я его видела своими глазами. Игорь Андреевич мне показал, а потом подробно рассказал про каждый случай.

Это тоже было почти правдой. Она ведь и в самом деле видела этот список. Именно своими глазами. Только уже после смерти Выходцева. И подробности про каждый случай тоже не излагались устно, а были прописаны в тетради. Но разве это имеет значение в данный момент?

– Что за список? – нахмурился Артем.

– Список жертв и виновников. Как я поняла с его слов, он надеялся передать этот список тому, кто заинтересуется, поднимет в архиве дела, найдет самих этих людей, поговорит с ними и напишет материал, в котором обозначит проблему.

– Интересно. Список большой?

– Нет, – она покачала головой, – совсем короткий. Но фамилия Чекчурина там была. Я точно помню.

Артем, до этого не перестававший мерно и тщательно пережевывать красную рыбу с запеченными овощами, медленно положил нож и вилку на края тарелки, глаза его сузились, между бровей пролегла тенью едва заметная складка.

– Ты не ошибаешься?

– Леонид Чекчурин, – сказала Инга устало.

У нее больше не было сил. Хотелось лечь, но до дивана она вряд ли дойдет.

– Да, сына Георгия Владимировича так и звали, – задумчиво подтвердил Артем. – Ты что же, весь список запомнила? И за столько времени не забыла?

Инга едва заметно пожала плечами.

– Выходит, что так. Если меня спросить, какие еще там фамилии, я вряд ли сама вспомню, но если их назвать, то я, скорее всего, смогу ответить, были они там или нет.

Если назвать фамилии, то она, конечно же, скажет, есть они в списке или нет, но не потому, что вспомнит, а потому, что знает наизусть. Специально не учила, но в памяти отложилось, как и все, что касалось Игоря Выходцева. Совсем чуть-чуть урезанный вариант правды.

Артем с укором посмотрел на тарелку Инги: половина овощей и почти весь кусок рыбного филе остались нетронутыми.

– Нужно поесть, милая, ты и так обессилела.

– Прости, – пробормотала она. – Очень вкусно, но для меня много.

– Ладно.

Он со вздохом переставил тарелки поближе к мойке, аккуратно сложил в контейнер то, что Инга не доела, поставил в холодильник. У такого рачительного хозяина ничего не выбрасывается и ни одна копейка не тратится впустую. Артем не жадный, не скупой, просто любит во всем порядок.

– Пойди приляг, я принесу чай, и посмотрим что-нибудь.

Инга с облегчением перебралась на диван, закуталась в плед, откинулась на мягкую подушку. За этот короткий разговор она устала больше, чем за весь прошедший день.

Артем подал ей чай с печеньем и уселся в ногах с чашкой в руке. Пощелкал пультом, перебегая с канала на канал в поисках чего-нибудь спокойного и познавательного вроде документальных фильмов о путешествиях или о жизни животных. Инга честно пыталась смотреть и вникать, но все равно постоянно отвлекалась, уходила мыслями к воспоминаниям об Игоре или начинала дремать. Артем тоже не сказать чтобы уж очень внимательно следил за привычками обитателей саванны: то отвечал на звонки и сообщения, то читал новости в телефоне, то думал о чем-то, запрокинув голову на спинку дивана и закрыв глаза. Инга понимала, что, если бы не ее болезнь, Артем наверняка сидел бы за компьютером, доделывал то, что поручено ему Фадеевым и что не успел выполнить днем. Но она вроде как болеет, и он вроде как ухаживает за болящей, подает-уносит или просто сидит рядом, одним словом, ведет себя как должно. Ей стало неловко. Это просиживание перед телевизором вдвоем ей совсем не нужно, во всяком случае, сейчас. Но как сказать об этом Артему?

Инга откинула плед, спустила ноги на пол.

– Я, наверное, пойду в постель, – виновато сказала она. – Что-то сил нет совсем, засыпаю.

– Конечно, иди, тебе нужно спать как можно больше, – тут же отозвался Артем.

Ей показалось или он обрадовался? Ну конечно, обрадовался, ведь можно наконец заняться тем, что ему нужно, а не тем, что полагается по протоколу под названием «правила совместного проживания».

Она все еще настаивала на том, чтобы не спать вместе во избежание ненужного риска заразиться, и, закрывая дверь в спальню, с испугавшим ее саму облегчением подумала, что теперь уж точно останется одна до самого утра. Однако спустя несколько минут дверь снова открылась. Артем вошел, осторожно присел на краешек кровати, словно находился в гостях, а не у себя дома.

– Инга, тебе не кажется, что нужно обратиться в полицию?

– В полицию? Зачем?

– Какое-то странное совпадение с этими списками… Нехорошо это. Мне не нравится.

Ей стало не по себе. Зачем в полицию? С какой стати?

– Да, совпадение. Но именно совпадение. Ничего странного я не вижу, – ответила Инга, и ей показалось, что слова прозвучали излишне резко. – И вообще, я не понимаю, какое дело полиции до каких-то списков, составленных человеком, которого уже давно нет в живых.

– Ты не понимаешь, – вздохнул Артем. – У Виталия Аркадьевича действительно серьезный конфликт с Горожановой, и теперь, когда убили ее пасынка, полиция наверняка подозревает, что Фадеев свел счеты. Сегодня приходили к нему домой, причем в его отсутствие, Виталий Аркадьевич был на переговорах, опрашивали персонал, делали вид, что интересуются Горожановой, и я сначала поверил, а сейчас подумал: что, если на самом деле они подозревают Фадеева в убийстве ее пасынка? То есть Фадеев, конечно, совершенно ни при чем, но пока они будут ковыряться в своих подозрениях и задавать идиотские вопросы всем подряд, они могут нанести бизнесу существенный урон. Партнеры начнут косо смотреть, Виталий Аркадьевич будет нервничать, сделки станут срываться, переговоры провиснут. Могут провести обыск, изъять документацию и компьютеры, заморозить счета, и весь бизнес встанет. Ты ведь знаешь, полиция давно уже забила на закон, обыски проводят у всех подряд, даже у свидетелей, как ни бредово это звучит. Так что им и основания не нужны, сделают как захотят.

– А ты так уверен, что Фадеев не имеет к убийству никакого отношения? Ты ему свечку держишь круглосуточно?

– Инга, я понимаю твой сарказм, я действительно не бог и не всеведущ, но у меня пока еще есть глаза и мозги. Когда пришла полиция, охранник позвонил мне и попросил узнать у шефа, какие будут указания: пускать или гнать в шею. Виталий Аркадьевич не сомневался ни минуты, ни секунды! Ни один мускул не дрогнул. Он удивился, был в недоумении, но не испугался ни на грамм, можешь мне поверить. И сразу же ответил, что людей из полиции нужно впустить и ответить на все их вопросы. Это означает, что ему совершенно нечего скрывать, нечего опасаться.

– Хорошо, допустим. И как полиции поможет список Выходцева? Они и сами прекрасно знают, что младший Чекчурин когда-то совершил ДТП и покалечил девушку. Тоже мне, секрет!

– В этом секрета нет, ты права. А в тебе – есть.

– А я-то тут при чем? – изумилась Инга.

– Ты была постоянной медсестрой у Выходцева. Выходцев составил список. В списке был Чекчурин. Отец Чекчурина женат на Горожановой, у Горожановой конфликт с Фадеевым. А у Фадеева работаешь ты. И Чекчурина убивают. Инга, ты же умный человек! Неужели тебя ничего не смущает в этой схеме?

Во рту у нее внезапно пересохло. Инга взяла с тумбочки бутылку воды, сделала несколько жадных глотков прямо из горлышка. Мысли путались, и выстроить их в правильном порядке никак не удавалось. Рука, державшая бутылку, заметно дрожала.

– Я не понимаю, что ты хочешь сказать. Что я убила Чекчурина? Зачем? Я его даже не знала!

– Инга, услышь меня! – Артем заговорил громче, и в его голосе зазвучали сердитые нотки. – Я знаю, как действует нынешняя полиция, поверь. Им не нужны доказательства, им нужен человек, любой человек, на которого можно навесить статью и получить очередную галочку в отчетность. Доказательства они сами придумают, если надо будет. Сейчас они занимаются всеми, кто близок к Фадееву, входит в его окружение. Допустим, ты пока что не кажешься им подозрительной. Но что они подумают, когда узнают о списке? Автор списка – некто Выходцев, а его сиделка – та самая Инга Гесс, которая сейчас каждый день общается с Фадеевым. И сколько тебе останется быть на свободе при таких раскладах? Тебя явно кто-то пытается подставить, и твоя пассивность идет только во вред тебе же самой.

Инга потрясла головой. Такой ход рассуждений показался ей излишне сложным и невероятным. Кто может пытаться ее подставить? Кому она нужна? У нее и врагов-то нет. И потом: как полиция узнает о списке? Нет, нет и нет. Артем накручивает, выдумывает, это в нем говорит паранойя. «А вдруг он и есть самый настоящий параноик? – мелькнула мысль, приведшая ее в ужас. – Эта его приверженность порядку, пунктуальности, его расчетливость, аккуратность… Я всего лишь медработник со средним специальным образованием, я не врач и тем более не психиатр, разве я смогу вовремя рассмотреть и правильно оценить патологию?»

Она снова взялась за бутылку, сделала несколько глотков, чтобы оправдать паузу. Вода помогла. Нет, конечно же, Артем никакой не параноик, это она сама больна гриппом, плохо себя чувствует, потому и соображает с трудом.

– Но полиция же не знает о списке, – беспомощно проговорила она. – И не узнает. Как она сможет узнать?

Артем ласково взял ее за руку, но взгляд его оставался жестким.

– Ты очень язвительно, но в целом правильно заметила насчет свечки, которую я не держал над Фадеевым. А ты? Держала свечку над своим пациентом? Каждый день? С утра до вечера?

Инга растерялась. Игорь ведь написал о том, что собирался передать список Стекловой. Собирался. Но передал ли? Об этом в тетради не сказано. Или сказано, но Инга невнимательно прочитала? Если передал, значит, список теперь гуляет неизвестно по чьим рукам и непонятно в каких целях. О своем сотрудничестве со Стекловой Игорь никогда не рассказывал Инге, пока был жив. Она обо всем узнала только из его записок. И спросить теперь не у кого. Что написано – то написано, и ни слова прибавить невозможно. Если только у самой Стекловой спросить…

– Нет… Конечно, нет. Я сидела с ним круглосуточно только в последние дни, когда он… уходил. А так – приезжала несколько раз в неделю, делала процедуры.

– Значит, ты не можешь быть уверена, что об этом списке не знает никто, кроме тебя. Или можешь?

– Не могу, – призналась она.

Артем помолчал, потом снова заговорил:

– Инга, милая, не нужно ждать, пока полиция сама узнает, иначе тебе не отмыться от подозрений до конца дней. По закону подлости этот чертов список обязательно где-нибудь всплывет, и у тебя начнутся огромные проблемы. Будет лучше, если ты сама обратишься в полицию и все расскажешь. По крайней мере, подозрений будет меньше.

– Я не пойду ни в какую полицию! – решительно заявила Инга. – Я знаю, как они там с людьми обращаются.

Артем неодобрительно покачал головой, потом смягчился, погладил ее по руке.

– Понимаю. Но дай слово, что если тебя спросят – ты не станешь ничего скрывать. Поверь мне, так будет лучше. Договорились?

Она молча кивнула головой и откинулась на подушку, всем своим видом давая понять, что пора оставить ее в покое.

Это была его Голгофа. Когда-то давно, в школьные годы еще, ему попалась повесть с таким названием. Автора Олег не запомнил, да и саму повесть, если честно, читать ни за что не стал бы, будь на то его воля. Его в том возрасте куда больше интересовали «стрелялки-догонялки» и «Звездные войны», но куда ж деваться, если не повезло сломать ногу у бабушки с дедом на даче, далеко от Москвы, и лежать в гипсе. Вот и пришлось перебиваться всяким старьем, скопившимся у маминых родителей: с собой на каникулы вообще никакой развлекухи не притащил, ни книг, ни кассет с фильмами, ни видюшника (хотя отец, сто пудов, не разрешил бы увозить технику из дома, но Олег знал место, где можно было взять приставку напрокат совсем недорого), уверен был, что с местными пацанами и без того найдется, чем себя порадовать. Нашлось, конечно. Но ровно на четыре первых дня. А потом началось вот это все с ногой, гипсом и ветхими журнальчиками «Роман-газеты», если по телику ничего путного не показывали.

Повесть ему не понравилась, но запомнилась. Все в ней было печально и безысходно, мужик на грузовике кого-то угробил и потом долго пытался помогать семье погибшего, чтобы выпросить себе прощение, а они его не прощали и помощь не принимали. Впрочем, насчет грузовика Олег был не очень уверен, с годами многое из памяти стирается и одно заменяется другим. Но то, что мужик-водитель страдал и постоянно грыз самого себя, помнил точно. Эти страдания стали его Голгофой.

«Почему из всего прочитанного за те недели я запомнил только эту повесть? – спрашивал себя Олег. – Неужели предчувствие? Неужели уже тогда, четверть века назад, мне был дан знак, что такая же Голгофа ждет меня самого?»

Тот день, вернее, первую его половину, Литвинович помнил в мельчайших подробностях. У семимесячного сына что-то болело, а может, просто капризничал, и они с женой не спали всю ночь, по очереди носили на руках истошно вопящего малыша, утром, измученные и невыспавшиеся, суетливо собирали в садик пятилетнюю дочку, которая сначала не хотела вставать, потом не хотела есть творог со сметаной и ягодами и, заливаясь слезами, требовала сладких хлопьев с клубничным киселем. Жена, вымотанная, как и все матери, имеющие маленьких деток, срывалась и орала и на дочь, и на мужа. Сам Олег нервничал, потому что на десять утра назначены были ответственные переговоры, решающая роль в которых отводилась сделанному им финансовому анализу предлагаемой сделки.

Переговоры прошли успешно, к выводам, вытекающим из представленного Литвиновичем анализа, консультанты партнеров придраться не смогли, как ни старались, и Олег с облегчением выдохнул. В эту крупную компанию его взяли недавно, и хотя репутация у него на прежнем месте работы была неплохая, здесь ему пока не особо доверяли, к ответственным заданиям не допускали, присматривались, оценивали. И вот наконец впервые поручили сопровождать такой серьезный проект. Облажаться никак нельзя: на кону карьера и будущее.

Шеф остался доволен, похвалил и даже поблагодарил, но уже через полчаса отправил Олега в консалтинговую фирму с каким-то ерундовым поручением, с которым справился бы и простой курьер. Литвинович ехал по городу, чуть не лопаясь от счастья, улыбался сам себе, а стоя на светофорах, с удовольствием и интересом разглядывал улицы и дома, особенно вывески и рекламы. Надо же, как интересно! Когда настроение плохое или забот полон рот, любое название вызывает лишь раздражение и злость. Ресторан? Ну да, конечно, у бездельников всегда времени вагон, чтобы по ресторанам рассиживаться, им на хлеб зарабатывать не нужно. Кинотеатр? Вот нет у людей других проблем, они и ходят всякую муть смотреть, пустые мозги отравой забивают. Магазин элитной мебели? Само собой, разве можно нормально выспаться на обычной кровати с хорошим ортопедическим матрасом? Вот если на спинке ручная резьба и по краям еще цветочки, покрытые золотом, то сон будет куда здоровее и крепче. Льготные кредиты в надежном банке? Ага, спасибо, плавали, знаем, себе дороже выйдет, кругом один обман. Зато в хорошем настроении каждая вывеска давала повод порадоваться и даже помечтать. Оставить детей с бабушкой, например, и сходить с женой в ресторан, приятно провести вечер. Чем плохо? Или даже съездить на море, куда-нибудь в Испанию. Не сейчас, конечно, сын еще мал, но через годик – почему нет? Через год, если все пойдет, как сегодня, Олегу и зарплату существенно прибавят, можно будет даже няню с собой вывезти, чтобы и дети рядом были, и самим нормально отдохнуть. «Кенгуру», магазин для беременных? А что? Очень даже возможно, только пусть Светка, жена, немножко в себя придет. Старшая – в школу, младший – в садик, и вперед, к третьему ребеночку!

Из этих благостных, радостно-возбужденных грез Олега выдернул телефонный звонок. Мамин голос дрожал и срывался. Отца увезли на «Скорой», все очень плохо, врачи дали понять, что лучше на всякий случай успеть попрощаться. У Олега потемнело в глазах, от охватившей его паники затряслись руки, пришлось припарковаться. Он с трудом попадал дрожащими пальцами в экран навигатора, чтобы выстроить маршрут до больницы, адрес которой назвала мама. Наконец справился. Постарался сосредоточиться, сделал несколько глубоких вдохов. Снова поехал. «Все очень плохо… успеть попрощаться… очень плохо… успеть попрощаться…» Дорога впереди свободна, можно прибавить скорость.

И вдруг эта девочка. Прямо из-за стоящего на остановке автобуса. В этом месте нет ни регулируемого перехода, ни обычного пешеходного, размеченного полосками. Кто мог ожидать, что какой-то ребенок кинется через всю трассу наперерез потоку машин?

То, что происходило дальше, Олег Литвинович или помнил совсем плохо, или не помнил вовсе. В памяти остался только леденящий черный ужас, накрывший его поздно вечером. Девочка, восьмилетняя Даша Винникова, погибла. Отец умер. Его, Олега, посадят.

Это случилось шесть лет назад. Олега не посадили, дали условный срок, приняли во внимание неосторожность самой Даши, грубо нарушившей правила, а также искреннее и деятельное раскаяние Литвиновича и признание им собственной вины: он превысил скорость. Родители Даши, оба врачи, повели себя по-разному. Мать проклинала Олега и желала ему скорой и мучительной смерти. Олег принимал ее слова как должное, ни на минуту не пытаясь оправдать себя. Виноват. Что тут еще скажешь? Отец же девочки, вопреки ожиданиям, на суде попросил проявить к виновному снисхождение и не наказывать его реальным лишением свободы. Олег, раздавленный случившимся и впавший в депрессию, вяло удивился. Ни на что большее у него не было сил.

Но после оглашения приговора он все-таки подошел к Винникову.

– Спасибо. Но почему?

– Я психиатр, – печально улыбнулся отец Даши. – Я знаю, в какой ситуации вы были, когда… когда это случилось. Наша с женой утрата трагична и невосполнима, наши страдания огромны, но это не значит, что больше никто, кроме нас, не страдает. Я говорил с вашей супругой, она рассказала мне и про бессонную ночь, и про переговоры, от которых многое зависело, и про звонок вашей матери, и про умирающего отца. Вы были в тяжелом стрессе. Поверьте, я, как врач, хорошо понимаю механизм того, что с вами происходило.

Он помолчал, потом внимательно посмотрел на Олега и добавил:

– Не только происходило тогда, но и происходит сейчас. Как отец, я вас ненавижу. Но, как врач, я рад, что вы не попали в тюрьму. Вам нужна помощь. Надумаете – обращайтесь.

– Какая помощь? – растерянно спросил Олег.

– Моя. Или любого другого специалиста соответствующего профиля. Психотерапия, медикаменты. Подумайте об этом. Мой телефон у вас есть.

В тот момент эти разговоры показались Литвиновичу полной ерундой. Какая еще психотерапия? Какие такие таблетки? Из-за него девочка погибла, вот что важно! И папа умер, мама скорбит, болеет от горя. Маме нужно помогать, поддерживать ее, не оставлять одну, а Светка еле-еле справляется с двумя детьми, и ей Олег тоже нужен каждый день. На работе смотрят косо, видят, что с ним далеко не все в порядке, подумывают, наверное, не уволить ли. В компании нужны цепкие, быстрые, с хорошей реакцией, иначе бизнес не построишь, а Литвинович сейчас больше похож на подтаявший студень: дрожащий, ненадежный, с трудом держащий форму, ткни вилкой – и растечется по тарелке мутным неаппетитным желе.

Много чего вместилось в прошедшие шесть лет. Что изменилось? Родители Даши Винниковой развелись, потому что Дашина мама так и не простила мужу его речи на суде. Сначала были просто упреки, потом скандалы, а потом и непреодолимые противоречия. Олег Литвинович через пару месяцев после суда уволился из той компании, в которой мечтал построить хорошую, крепкую, долгосрочную карьеру, потому что отчетливо понимал: он не потянет, лучше не позориться самому и не подставлять других. Не потянет, потому что депрессия обволокла мозги вязкой тягучей жижей, мешая им шевелиться, поворачиваться, генерировать идеи, да просто запоминать самые элементарные вещи. Он пытался найти работу по специальности, но не такую сложную и ответственную. Нашел, но заметно потерял в доходах. Сидел в банке рядовым менеджером, зарплату получал тоже рядовую, но то был максимум, на который Литвинович оказался способен в состоянии непреходящего душевного мрака. Наверное, он и этого не смог бы, если бы не Светка, жена любимая. Подхватывала, когда он падал, поддерживала, когда еле-еле волок себя по жизни, утешала, когда впадал в полное отчаяние.

Олег не понимал, что с ним происходит. Потерял отца? Да, больно, но через два-три месяца уже не так, а через полгода… через год… Погубил восьмилетнюю Дашу Винникову? Да, ужасно, чудовищно, но ведь это не его дочь, не его утрата. Почему же никак не удается взять себя в руки, начать хоть какое-то движение вперед, испытать хоть какие-то чувства, ну ладно, пусть не восторг, пусть даже и не радость, но хотя бы удовлетворение?

В какой-то момент вспомнил о словах Дашиного отца: нужна помощь специалиста. Обратился к психиатру, не к Винникову, конечно, к другому, нашел через Интернет, у знакомых спрашивать совета постеснялся. Как и подавляющее большинство мужчин, рассказал доктору далеко не все, а в чем-то и приврал. Ему даже в голову не пришло, что говорить врачу неправду – глупо и опасно, особенно в тех случаях, когда твои слова невозможно проверить и подтвердить инструментальными исследованиями. Очень высок риск получить неправильный диагноз и, соответственно, неправильное лечение, которое хорошо если просто не поможет, а то ведь и навредит. Взял рецепт на таблетки, начал их принимать. Настроение вроде улучшилось, и засыпалось теперь легче, но на работе стал вязким, медленным, безразличным. Отупел. Препараты сильно ударили по мозгам. Ему дали понять, что долго терпеть жалобы от клиентов не намерены. Пришлось решать: или бросать работу, или отказываться от таблеток.

Таблетки Олег выбросил и к медикам больше не обращался, хотя жена настаивала на том, что нужно обязательно проконсультироваться. Говорила, что нельзя в один момент отказываться от таких сильных препаратов и ничем их не заменять, но он не слушал. Оказалось, что Света была права: начались беспрерывные скачки давления, появилась аритмия, вернулась бессонница. Работать становилось все труднее, один больничный следовал за другим. Его уволили.

Он бы пил, если б мог. Но беда в том, что у него была какая-то непереносимость алкоголя: Олегу становилось физически плохо буквально от первой же рюмки, то есть задолго до того, как наступит психологическое «хорошо». Головокружение, слабость, рвота и тяжелый сон подкашивали его куда раньше, чем приходили желанные расслабление и забвение.

Литвинович снова занялся трудоустройством, ездил на собеседования, но в итоге осел дома на хозяйстве. Рассеянный и безразличный, забывчивый и безынициативный сотрудник никому не был нужен. Двое детей и двое взрослых – большие расходы, жена нашла вторую работу и еще где-то полставки, Олег же, вялый и обессиленный, занимался домом и бытом как мог. Он должен своей семье, поэтому «через не могу» заставлял себя вставать и делать то, что требуется. Он ненавидел себя за то, что не оправдал надежд, не стал для своей семьи опорой, стабильным источником благосостояния, превратился в обузу. Он больше не приносил радости ни любимой жене, ни любимым детям. И даже саму любовь больше не мог испытывать. Не чувствовал в себе ничего, кроме безысходного беспросветного мрака, и этот мрак высасывал из него последние силы. Олег испытывал отвращение к себе и хотел умереть, но понимал, что самоубийство не принесет близким облегчения, а, наоборот, добавит горя, ведь они не только потеряют сына, мужа и отца, но и станут мучиться угрызениями, корить себя за то, что не смогли помочь, удержать, вылечить. Он и так виноват перед всеми, зачем усугублять…

Спать ложился вместе с женой, лежал тихонько, но сна не было. Вставал, стараясь не шуметь, одевался и уходил на улицу, бродил по микрорайону или тупо сидел на скамейке. Возвращался часам к четырем, и только тогда удавалось заснуть, тяжело, с путаными горькими сновидениями. Света знала, что он уходит. Уходит каждую ночь. Не сердилась, не скандалила, только вздыхала и гладила по плечу или спине.

– Пойди к врачу, – говорила она, – то, что с тобой происходит, – это химия, с ней невозможно справиться усилием воли. Это болезнь, а не слабость. Тебе нужно лечение.

Олег молча отворачивался, ничего не отвечал. Хватит с него таблеток. И без них тошно. Он даже перестал хотеть, чтобы ему стало лучше. Он вообще ничего больше не хотел.

Сегодня он, как и всегда, сидел на скамейке в соседнем дворе. Тишина не была полной, рядом трасса, Третье кольцо, машины проезжают круглосуточно, и на шорох за спиной Олег внимания не обратил. Почувствовал прикосновение грубоватой ткани к шее и челюсти и почему-то мгновенно понял, что сейчас умрет. «Вот и хорошо, – успела промелькнуть последняя мысль. – Вот и слава богу. Наконец-то».

Самыми противными казались последние два дня, вчера и позавчера. И когда накануне Ромка Дзюба вернулся из Следственного комитета после свидания с Барибаном и сказал, что «барин вполне доволен и уверен в правильном решении судьи», Сергей Кузьмич смотрел в завтрашний день даже с некоторым оптимизмом: хуже уже не будет, потому что некуда. Но завтрашний день как-то незаметно превратился в сегодняшний и надежд не оправдал. В шесть утра Зарубина телефонным звонком выдернули на труп.

Еще один. С запиской, оповещающей о третьей попытке. Злой и взвинченный, полковник первым делом позвонил Дзюбе, потом наспех побрился, выхватил из холодильника первое, что подвернулось под руку, и сунул в рот, не особо вникая, что это вообще было.

На месте происшествия уже работала дежурная группа; следователь, грузная женщина с симпатичным лицом, под диктовку судмедэксперта писала осмотр трупа. Увидев Зарубина, кивнула ему и сказала:

– Барибану уже сообщили, едет.

Сергей с ужасом подумал, что вся работа, сделанная «под арест Очеретина», пошла псу под хвост: третье убийство совершено, когда Матвей находился под стражей. Судья об этом вряд ли узнает, если его специально не поставить в известность. Ну, в крайнем случае, можно списать на подражателя. У серийных убийц всегда появляются подражатели, если не принять меры к удержанию информации. Но меры-то они приняли, так откуда подражателю взяться? Еще хорошо работает версия сообщника, который совершает новое, уже ненужное, преступление, чтобы поставить под сомнение причастность арестованного напарника, у которого на последний эпизод самое железное алиби из всех возможных.

Барибан появился минут через десять после Зарубина, хмурый и помятый. Сразу отозвал Сергея в сторонку.

– Трясешься? – процедил он сквозь зубы. – Не трясись. Все будет как надо. Очеретина закроем и подержим, пока вы там свое дерьмо не разгребете. Не тебе одному указания сверху поступают, все под богом ходим. Где твои орлы? В теплых гнездах орлиц обихаживают?

– Дзюба сейчас будет.

– Один? А остальные?

– Пока одного хватит, здесь и дежурных выше крыши, участкового подогнали. Нечего толпу создавать.

– Тоже верно. Личность установили?

– Да, Олег Литвинович, жил в доме неподалеку. Жена, двое малолетних детей. И ДТП в анамнезе. С женой сейчас опера разговаривают.

Николай Остапович недовольно фыркнул.

– Поймаете мне этого народного мстителя – я лично ему ноги-руки поотрываю. Ладно, работай, пойду с коллегой разберусь.

Как только приехал Роман, Зарубин сразу спросил:

– Как думаешь, Литвинович – наш?

Дзюба покопался в телефоне, открывая одну за другой ссылки, полученные накануне от Каменской. Сергей молча ждал. У него ведь тоже были эти ссылки, и он уже успел все просмотреть. Но там только инициалы, и он боялся ошибиться. Хотя где там ошибаться? Все совпадает. Но для уверенности лучше получить другой взгляд.

– Есть некий Олег Л., потерпевшая – Даша В., восьми лет. Подходит?

Даша В. Даша Винникова. Именно это имя назвала жена убитого.

На Петровку Зарубин вернулся через три часа вместе с Дзюбой.

Он ошибся. Проще говоря – облажался. Накануне вечером с такой уверенностью говорил Вите Вишнякову, что если будет еще одно убийство, то не сразу, у них есть время, – и нате вам, пожалуйста. Ромка позвонил ему около восьми утра, пока работал на месте обнаружения трупа. Способ убийства, на первый взгляд, тот же, точнее скажут после вскрытия. Жертва – Олег Литвинович – из числа тех, кто фигурирует в статьях Стекловой и ее соавторов. Матвей Очеретин в камере. Получается, или парнишка вообще не причастен, или у него есть сообщник. Если есть сообщник, значит, все-таки группа, а это плохо для всех, но в первую очередь – для Кузьмича и для генерала. Кузьмич впрямую ничего не говорил, но ясно и недвусмысленно дал понять, что Большого кто-то крепко взял за жабры и требует выявить группу, отвести от уголовной ответственности и передать под чужое крыло. Снять Константина Георгиевича с этого крючка можно только одним способом: доказать, что никакой группы нет и не было, а действовал идейный псих-одиночка, которому голоса навеяли мифический образ Учителя.

Когда Антон приехал на Петровку, Зарубина и Дзюбы еще не было. Открыв дверь своего кабинета, он увидел спящего на стульях Виктора, трогательно подложившего обе ладони под щеку. Неужели не уходил домой?

Сташис тихонько потряс его за плечо.

– Витя, – негромко позвал он, – просыпайся.

Лейтенант сначала испуганно вскочил, потом открыл глаза. Куртка, которой он накрывался, свалилась на пол, один из стульев от резкого движения отъехал в сторону, и Виктор с трудом удержал равновесие, нелепо размахивая руками.

– Антон… – пробормотал он неуверенно.

Потом проморгался, и взгляд стал осмысленным.

– Антон, я ее нашел, – заявил Вишняков без предисловий.

– Это хорошая новость, – улыбнулся Сташис. – А у меня, уж извини, плохая. У нас новый труп. Как видишь, я ошибся. А тебе наука: отстаивай свою точку зрения, невзирая на авторитеты и звания. У старших, конечно, больше знаний и опыта, но кто больше знает, тот чаще ошибается.

– Это как?

– Очень просто. Когда много знаешь, в какой-то момент появляется уверенность, что уже знаешь вообще все. Уверенность эта ложная, неправильная; если идти у нее на поводу, то будешь ошибаться все чаще и чаще, ибо всего знать никому не дано. А когда человек понимает, что знает пока еще мало, он и не берется судить о том, чего не знает. Соответственно, и ошибается меньше. Вот Колумб, например, был абсолютно уверен, что знает географию лучше всех в мире, и его до самой смерти так никто и не смог убедить, что он доплыл не до Индии, а до совершенно другого места.

– Ты серьезно?

Виктор смотрел на него в полном изумлении.

– Нет, шучу. Но микроскопическая доля правды в моих словах есть, так что не забывай о них. Давай докладывай, кого ты там нашел.

Вишняков включил компьютер и начал показывать. Да, ничего не скажешь, глаз у парня острый. Но сколько же упорства и терпения нужно иметь, чтобы найти на черно-белых кадрах не самого высокого качества эту особу, менявшую одежду, парики и грим! Повезло еще, что она так много разговаривала по телефону, в противном случае ни по какой артикуляции ее никто не опознал бы. Вообще-то довольно странно, что человек, ведущий наружное наблюдение, постоянно отвлекается и болтает…

Точно. Речь идет именно о человеке, не просто ведущем наружное наблюдение, но умеющем это делать. Чтобы на тебя не обратили внимания, нужно чуть-чуть отвернуться и сделать вид, что болтаешь по телефону. Школа «наружки». Ай да Витя, ай да сукин сын! Даже не понимает, кого на самом деле нашел. Правда, теперь предстоит много бумажной суеты и согласований: «наружников» никто не должен знать в лицо, у них даже базы организованы отдельно от других оперативных подразделений и «прикрыты» разными нейтральными вывесками типа «Супер-пупер-плюс». И понятно, что их имена могут дать только по специальному предписанию, на котором стоит куча подписей.

– Ты даже не представляешь, какой ты молодец, – сказал Сташис. – А вот твоего приятеля Есакова ждет страшный удар. Он тебе не простит. Ты готов?

Виктор равнодушно пожал плечами.

– Да мне по барабану.

Но по глазам его Антон видел, что нет, не по барабану. Он рад. Он доволен своей работой. И ему приятна похвала. А то, что не боится какой-нибудь подлянки со стороны Есакова, так это оттого, что служит недавно и пока еще не представляет в полном объеме весь спектр того, что может получить в ответ. Женя Есаков, конечно, тоже не старожил в оперативной работе, но у него есть «папаня», который подскажет, научит, поможет. А у бесхитростного Вити Вишнякова никого нет. Надо, надо поскорее забирать парня с «земли», пока его не сломали и не испортили.

К моменту появления Зарубина Антон уже успел поговорить с Колюбаевым и Есаковым, которые должны были собрать информацию об Инге Гесс. Ничего особенного о медсестре пока не узнали, кроме одной настораживающей детали: Инга занималась у тренера, который обучал женщин приемам самозащиты и самообороны. Это внушало определенный оптимизм. Молодая женщина – значит, много сил. Не замужем – вероятно, достаточно неконтролируемого свободного времени. Зарабатывает на жизнь массажем – значит, сильные руки. Имеет медицинскую подготовку – стало быть, знакома с анатомией. Учится приемам самообороны – имеет нужные навыки. В целом неплохой кандидат в подозреваемые. Девица из «наружки» собирает сведения об объектах, Гесс – исполняет, можно даже фадеевских прихвостней исключить. Не зря же говорят: хочешь, чтобы было сделано хорошо, – сделай сам. Другой вопрос – зачем? Тут два варианта: либо Инга с подачи Фадеева убивает сына Чекчурина и потом заметает следы, либо действует под влиянием идей покойного Выходцева, с которым медсестра вполне могла сблизиться в последний период его жизни.

Сергей Кузьмич выслушал отчет Сташиса внимательно, но особой радости по поводу явных подвижек в деле не выказал.

– Все это хорошо звучит, Антон, но есть одна несостыковка.

– Какая?

– Чекчурин и Майстренко – люди из статьи, соавтором которой считается Выходцев. Если бы у нас было только два трупа, мы вполне могли бы исходить из того, что медсестра о них знает. Может, Выходцев ей рассказывал или давал свои материалы почитать, или, например, авторский экземпляр сборника подарил. Но сегодняшний Литвинович – из более поздней статьи, написанной и опубликованной, когда Выходцев уже умер. Не склеивается.

– А если Гесс как-то связана с группой Стекловой и получает от них информацию?

– Так иди и ищи эту связь, – сердито ответил Зарубин. – Сегодня у Стекловой сорок дней, народ соберется. Я Каменскую подключил, пусть вместе с твоим глазастым лейтенантом понюхает воздух вокруг этих учеников. Так что до двух часов можешь Вишнякова использовать по своему усмотрению, а в два он должен встретиться с Палной. Ученое сборище начнется в три. Надеюсь, часа ей хватит, чтобы натаскать парнишку.

– Рискуешь, Кузьмич, – осторожно заметил Антон. – Парень совсем неопытный. Давай, может, я сам?

Зарубин усмехнулся.

– Я предлагал. Отказалась.

– Что так? Не гожусь?

– Сказала, что ты слишком красивый и яркий, будешь внимание привлекать. В общем, Тоша, надо с группой учеников уже разобраться окончательно и закрыть вопрос. Либо они ни при чем, и мы о них забываем, как о страшном сне, либо они причастны, и тогда из-за Гиндина мы вынуждены будем подключать УСБ. К одиннадцати всех собери, проведем совещание.

– Да все на месте, даже Хомич появился, а Вишняков вообще не уходил, в кабинете спал, можно хоть сейчас…

– Сейчас нельзя. Мне к Большому нужно зайти.

Сташис вернулся в кабинет, где умытый, с приглаженными волосами и заметно посвежевший Витя Вишняков сидел, уткнувшись в монитор. О ночи, проведенной не дома, свидетельствовала только небритость, но, поскольку Витя был темно-русым, светлая короткая щетина не особенно бросалась в глаза. На столе стоял офисный бокал, наполненный колой, и красовалась бумажная тарелочка с надкусанным бутербродом и пышной булочкой, политой глазурью. Оказывается, Виктор успел не только привести себя в порядок, но и в буфет сгонять.

– Что читаешь? – поинтересовался Антон.

– Ищу криминальные новости за последние полгода.

– По всей стране? – удивился Сташис. – Зачем?

– Не, пока только по Москве. Мы же с тобой вчера говорили, что наши трупы могут быть как раз последними, значит, где-то еще есть первые.

– Да елки-палки! А не проще сводки в нашей базе посмотреть? Ты что, вчера родился?

Виктор посмотрел на него с укором и недоумением.

– Так у меня доступа нет к вашей базе.

– Ну да, – вздохнул Антон. – Извини, не подумал.

Доступ к информационным базам для Вишнякова открыт только с его служебного компьютера на месте работы, в Восточном округе. Здесь, на Петровке, у него нет ни места работы, ни служебного компьютера, ни, соответственно, пароля для доступа. «Черт, я уже отношусь к нему как к сотруднику своего отдела. Или я стал рассеянным? Забывчивым?» – с тревогой и неудовольствием спросил себя Сташис.

– Знаешь, Витя, все могло быть вообще не так, – задумчиво протянул он.

– То есть? Как – не так?

– Наш убийца зачастил не потому, что он полный псих и ему болезнь велит сильно сокращать интервал между преступлениями.

– А почему тогда?

– Ты же нашел девицу на видео с камер. Значит, шел целенаправленный сбор информации. Между Чекчуриным и Майстренко – без малого месяц, то есть вполне можно предположить, что сначала наблюдение велось за Чекчуриным, потом его исполнили и взялись выпасать Майстренко. Но с третьим трупом так не получается, после убийства Майстренко прошло слишком мало времени, чтобы можно было собрать полноценную информацию об образе жизни и привычных маршрутах передвижения Литвиновича. Жена убитого показала, что Олег на протяжении длительного периода каждую ночь уходил из дома и бродил по окрестным улицам или сидел в одном из дворов. Чтобы об этом узнать, нужно или быть близко знакомым с семьей Литвиновичей, или наблюдать за будущей жертвой круглосуточно на протяжении как минимум недели, а по-хорошему – двух недель. Согласен?

– Ну… В принципе, да, наверное. Ты хочешь сказать, что это совсем ни разу не псих, если он заранее собрал на всех инфу?

– Именно, Витя. И интервалы между убийствами не имеют никакого отношения к болезни. У него есть план. Или у нее. Убийца разговаривает с нами посредством выбора жертв и интервалов между преступлениями. Он хочет нам что-то сказать.

Глаза Вишнякова загорелись жгучим интересом.

– Что?

Господи, как хорошо, что еще есть на свете и даже в нашей полиции мальчики, которым что-то интересно и что-то нужно. Не деньги. Не карьера. Что-то другое.

– Если бы знать… Ладно, сейчас на всякий случай займемся базами, проверим твою версию. Были бы раньше трупы с записками – мы бы знали, но они могли быть и без записок. Убийца мог увидеть, что без записок никто ничего не понимает и результата нет, и составил новый сценарий. Если найдем похожие случаи без записок, сможем более уверенно утверждать, что преступник пытается теперь вступить с нами в диалог. В одиннадцать совещание у Зарубина, а к двум часам ты должен быть…

Антон запнулся. А в самом деле, где должен быть Виктор? Наверное, Зарубин договорился с Каменской о месте встречи, но пока не сказал, где оно, это место. Торопился к генералу.

– Адрес потом скажу, после совещания.

– И что там, в этом адресе?

– Там тебя будет ждать та самая Пална, о которой ты вчера спрашивал. Считай, тебе повезло, вытащил выигрышный билетик. Познакомишься с легендой московского сыска.

Теперь на лице у лейтенанта явственно читались недоверие и даже пренебрежение. Сташис подумал, что легенды, как и сказки, хороши для детей и младших подростков. Когда тебе за двадцать, все это перестает быть нужным.

«Ну и ничего, – думал он, заходя в приемную генерала Большакова и изо всех сил стараясь окончательно не пасть духом, – вчера я, похоже, погорячился с оптимизмом, зато теперь, после трупа Литвиновича, уж точно хуже не будет. Все плохое, что могло случиться, уже случилось». Но как же он ошибался!

В приемной сидела красотка Таня Пивоварова, начальник пресс-службы, и вид у нее был растерянный и испуганный. Зарубин приготовился ждать, ведь если Таня здесь, значит, у Большого кто-то еще, потом зайдет Пивоварова, и только потом дойдет очередь до начальника «убойного». Однако адъютант сразу указал Сергею на дверь генеральского кабинета.

– Заходите, товарищ полковник.

От недоброго предчувствия екнуло сердце.

И предчувствие не обмануло. Константин Георгиевич, бледный от ярости, даже на приветствие не ответил.

– Присаживайся, Сергей Кузьмич, – холодно проговорил он. – Ты вот это видел?

Большаков протянул ему айпад с каким-то видео. Прежде чем нажать пальцем на треугольничек «play», Зарубин пробежал глазами подпись. Блог Данилы Дремова, «О чем они молчат». То ли это название видео, то ли всего блога. Сергей в этом плохо разбирался, видеоблоги никогда не смотрел.

– Сегодня на рассвете в одном из столичных скверов обнаружен труп мужчины, который шесть лет назад насмерть сбил на своем автомобиле восьмилетнюю девочку. Казалось бы, что особенного? Убийств в Москве совершается великое множество.

Картинка сменилась, теперь вместо вещающего блогера, молодого парня в майке-алкоголичке, открывающей покрытые татуировками бицепсы, на экране появилось видео, на котором в свете прожекторов работала дежурная группа, выехавшая на труп Литвиновича. Снимали издалека. В кадр попало то место, где Зарубин утром поставил машину. Пусто. Значит, снимали до его приезда. Точно не позже, потому что, когда Сергей и Ромка покинули локацию, было уже светло и прожекторы выключили.

– Но из источников, близких к пресс-службе ГУВД Москвы, мне стало известно, что это уже третье подобное убийство за месяц. Все потерпевшие в прошлом были виновниками дорожно-транспортных происшествий, повлекших тяжкие последствия, все трое имеют судимости, при этом тяжесть понесенного ими наказания явно плохо соотносится с тяжестью того, что они сделали.

Видео с осмотра места происшествия закончилось, снова возникли голова и торс пронырливого блогера.

– Вы можете спросить меня: и что в этом такого? Ведь давно известно, как наши российские суды выносят приговоры и какую роль в этом играют личная, служебная, а также материальная заинтересованность. Более того, все вы знаете, как много ДТП происходит на наших дорогах. Если свести все эти факторы вместе, то не будет ничего удивительного в том, что в столице всего за месяц погибли три человека с примерно одинаковой водительской биографией. А вот теперь – вишенка на торте! Во всех трех случаях на трупах обнаруживались записки, в которых сказано, что убийства посвящаются некоему Учителю. Друзья! Жители столицы! По Москве разгуливает маньяк, совершающий ритуальные убийства во имя какой-то своей сумасшедшей идеи, но правоохранительные органы держат вас в неведении. Они, как и всегда, не хотят, чтобы вы знали, что происходит на самом деле. Пусть вас всех поубивают, но зато у них будет отличная отчетность! Я не собираюсь отступать и пасовать перед беспределом информационной политики наших властей, и в завтрашнем выпуске моего блога «О чем они молчат» вы узнаете еще более интересные детали и подробности о маньяке, который самостоятельно вершит правосудие в столице России. Подписывайтесь на мой канал, ставьте лайки! Не забывайте делиться с друзьями горячей информацией! Продолжение следует! Встретимся завтра!

Видео закончилось. Зарубин ошеломленно молчал. Теперь стало понятно, почему его сразу запустили в кабинет генерала и почему у Тани Пивоваровой такой убитый вид. Но можно ли верить этому блогеру Даниле? Действительно ли протекло из пресс-службы? А если это всего лишь попытка перевести стрелки, а на самом деле утечка произошла от оперов или следователей? А ведь Большой предупреждал: если что – спросит именно с Зарубина. Вот и настал судный час.

– Надеюсь, для тебя это неожиданность, – все так же холодно и сухо проговорил Константин Георгиевич. – И надеюсь, что ты разберешься в кратчайшие сроки.

Он надеется. То есть не вполне уверен. Неужели допускает мысль, что информацию передал сам полковник Зарубин? Или не сам, но был в курсе? Вот черт! И что теперь, начать бить себя в грудь и клясться: «Это не я! Я не виноват!» Детский сад, честное слово.

– А что Пивоварова говорит? – осторожно спросил он.

– Ничего не говорит, только охает. Она же мне это и принесла. За первые полтора часа двадцать четыре тысячи просмотров. Ты представляешь, что будет к концу дня?

– А если заблокировать?

– Уже. Но толку-то. Люди успели скачать видео и теперь будут распространять по своему усмотрению, так всегда бывает. Думаешь, этот Данила Дремов просто так говорит фразу о том, чтобы не забывали делиться с друзьями? Все ушлые, все опытные, знают, как система работает, и страхуются. Иди, Сергей Кузьмич, через час жду тебя с докладом по делу, а пока буду с Пивоваровой разбираться.

– Константин Георгиевич, у меня появилась информация, что вами интересуется УСБ. Разрешите доложить?

– Да пошли они… Через час, Сережа, через час.

Злая ярость в голосе Большакова сменилась усталой безнадежностью. «Как же дерьмово быть начальником! – сочувственно подумал Зарубин. – Врагу не пожелаешь. Сидишь, как между жерновами: сверху давят, снизу подставляют. Большой и так выдержал дольше многих своих предшественников. Того и гляди – сам уйдет, если не скинут. Ну, тогда и я в путь-дорогу соберусь, я Аське вчера так и сказал».

Виктору очень хотелось найти в сводках происшествий за последний год что-нибудь похожее на нынешние убийства, но работа продвигалась медленно, а потом неожиданно заглянул Дзюба и куда-то увел Антона, который вышел из базы, оставляя Вишнякова одного в кабинете. Тоже еще перестраховщик! Конечно, правила есть правила, но уж между своими-то можно было бы и не выпендриваться. Он что, не доверяет Виктору?

Лейтенант собрался было обидеться, но вдруг вспомнил слова Сташиса: «Есаков тебе не простит, готовься». Фиг его знает, может, Антон и прав. Зайдет сейчас Женька, увидит, что он, Виктор, роется в базах, да и стукнет кому надо. Конечно, он пока еще не знает, что Витя его обскакал, переделал его же работу и получил результат, но когда узнает – вспомнит и про базы, и про всякое другое. По мелочи-то у каждого опера всегда три кучи грешков и промахов наберется.

Бросать начатое дело на полдороге было жалко, успехи и похвалы окрыляли и вселяли уверенность в том, что Виктор Вишняков кое-что может и не такой уж он серый и обыкновенный, как привык думать о себе. Чтобы не тратить время понапрасну, он решил поинтересоваться, кто такая эта Пална, с которой ему сегодня предстоит встретиться. Фамилия вроде Каменская, отчество – Павловна, а вот имя… Александра? Анастасия? Анна? В общем, на букву «А», это точно.

Внезапно взыграло самолюбие, о существовании которого у себя Витя Вишняков и не подозревал. Его только вчера похвалили за хорошую слуховую память, сначала Антон, потом красавица Снежана Фадеева, а он – вот незадача! – тут же ухитрился забыть услышанное имя. Ну нет! Так дело не пойдет! Он напрягся, вызывая в памяти тот разговор с Антоном, в котором речь шла о «Палне». Анастасия. Совершенно точно, Анастасия.

Поисковик выдал множество результатов, но все было не то. Или отчество не совпадало, или возраст не годился, или род занятий, или город и страна. Виктор не знал, чем сейчас занимается «легендарная» Каменская, но уж наверняка не является ни Главным судьей на конкурсе бальных танцев, ни заведующим лабораторией на фармацевтическом производстве. Более или менее подходящая Анастасия Павловна Каменская нашлась в совсем уж неожиданном месте: на сайте детской музыкальной школы. Даже не на самом сайте, а в комментариях, которые родители учеников оставляли в разделе «Наши педагоги».

«Вопрос к администратору сайта: почему среди педагогов не указана Каменская Анастасия Павловна, которая ведет музлитературу?»

«Каменская у них почасовик, я спрашивала у Ларисы Петровны».

«Не почасовик, а приглашенная, ее вообще в штате нет, я в учебном отделе узнавала. Что-то вроде эксперимента».

«Мой сын только о Каменской и говорит! Он в полном восторге!»

«Не хватало еще, чтобы наши дети становились объектами экспериментов. Кто она вообще такая, эта Анастасия Павловна? Откуда взялась? Может, ее к детям даже близко подпускать нельзя. Нужно поставить вопрос перед руководством школы, мы им детей доверяем, а они пускают на занятия бог знает кого».

«Моя дочь сказала, что не думала, что музлитература может быть такой интересной. Анастасия Павловна – прекрасный педагог!»

«Что эта Каменская оканчивала? Где училась? У нее есть музыкально-педагогическое образование? Мы платим школе немаленькие деньги за то, чтобы наших детей обучали профессионалы. Хотелось бы знать про Каменскую. Родители, отзовитесь: кто что знает про нее? Если не будет информации, я буду ставить вопрос перед директором и обращусь в полицию, пусть разбираются».

Дальше началась свара между родителями-активистами: одну группу возглавила дама – любительница «ставить вопросы перед руководством», другую – те, чьи детишки восторгались новым преподавателем музыкальной литературы. В принципе, эту скандальную муть можно было бы и не читать, потому что «училка в музыкалке» никак не может оказаться бывшим опером и легендой сыска, но Витя Вишняков привык делать все медленно, тщательно и вдумчиво. И вовсе не потому, что был перфекционистом. Просто знал, что только так у него может хоть что-то получиться. «По диагонали» и «на лету» он не умеет. Не справляется. Поэтому он добросовестно прочитал ветки комментариев от первого до последнего слова и был вознагражден за свои усилия: одна из мамочек, а может, и бабушек, желавших выяснить, откуда в музыкальной школе появилась Каменская и не опасна ли она для детей, сообщила, что Каменская А. П. специального образования не имеет, и как педагога, работающего с подростками, ее никто рекомендовать не может. «Ее привел Анатолий Маркович, концертмейстер-аккомпаниатор, моя Катя с ним занимается. Я спросила у него про Каменскую, и он сказал, что ее кандидатуру предложила Зоя Печерникова, которая когда-то училась в нашей школе по классу скрипки. Зоя вместе с Каменской работает в каком-то детективном агентстве. Анатолий Маркович уверен, что она юрист и никакого музыкального образования у нее нет, но у нее очень интересный подход к преподаванию музлитературы, и никакого вреда детям она причинить не может».

Юрист… Выходит, как раз та самая. В музыкальной школе преподает… Оборжаться и не жить, короче.

Виктор собирался поискать еще в надежде, что найдется более подходящая «Пална», но в кабинет вошли Антон и Дзюба. Оба бледные и напряженные.

– Витя, у нас проблема, – сказал Сташис, пристально глядя на Вишнякова.

– Еще один убой?

– Хуже. Кто-то слил в Сеть информацию об убийствах. Обо всех трех.

– Блин…

– Ты ночью где был? – строго спросил Дзюба.

– Здесь. – Виктор растерянно посмотрел на Антона. – Я в кабинете спал. А что?

– Если мы по камерам на КПП проверим, мы точно не увидим, что ты выходил, а потом, рано утром, вернулся?

– Да точно! Мужики, я не въеду никак, о чем базар-то?

– Погоди. – Антон болезненно поморщился. – Если мы спросим в Восточном округе, в твоей конторе, не приезжал ли ты туда сегодня рано утром, мы ничего неожиданного не услышим?

– Да не приезжал я! Я здесь был, видео с камер смотрел, потом заснул.

– То есть ты там не появлялся и в свою дежурку не звонил? Ничего разузнать не просил? Например, о происшествиях по городу за сегодняшнюю ночь?

Виктор хотел было сказать какие-то резкие слова в ответ на такие обидные намеки, но внезапно остановился. Почему они спрашивают про «рано утром»? Разве нельзя было слить инфу не рано, а, например, в девять утра или даже в десять? Или вообще вчера? Хотя нет, вчера еще не было третьего трупа. Ничего не понятно.

– Труп обнаружили около пяти утра, – сказал Дзюба. – Группа прибыла в пять ноль семь, это зафиксировано. Около шести позвонили Зарубину, в шесть сорок пять примерно он уже был на месте. Я подъехал чуть позже. Некий блогер Данила Дремов выложил в Интернет ролик со своими комментариями, на ролике – работа группы на месте обнаружения трупа, но машины Зарубина там еще нет. Значит, снимали между десятью минутами шестого и шестью сорока.

– Вы что, думаете, это я снимал? – зло спросил Виктор. – Хотите мой телефон проверить?

Вот, значит, как у них на Петровке принято: сразу искать крайних среди чужих, чтобы на своих даже тень подозрения не упала. Типа «мы все тут – элита, белая кость, безгрешные и неприкасаемые, на нас даже думать не моги». Он-то, дурень, обрадовался, рассиропился, когда Сташис его хвалил, высокая оценка этого подполковника показалась Виктору особенно значимой, а Антон оказался таким же, как все. И похвалы его ничего не стоят. Такое же дерьмо, как и все остальное.

Он демонстративно схватил со стола мобильник, разблокировал и снова швырнул на стол.

– Проверяйте.

– Вить, не злись, – примирительно проговорил Сташис. – Мы, конечно, проверим, тем более ты разрешил. Но вопрос не в том, кто снимал.

– А в чем тогда?

– Вопрос в том, как этот человек узнал, где и когда нужно снимать, куда нужно приехать, чтобы снять все это.

– Да ла-адно… – недоверчиво протянул Виктор.

Они что, издеваются над ним? Да в Интернете сотни тысяч, миллионы роликов, на которых и драки, и нападения, и автоаварии, и все, что угодно. Те, кто снимал, просто оказались в этот момент рядом. Никто ничего заранее не знает, чистый случай. Мало ли кто там в этот момент проходил. Пять часов с копейками – конечно, рановато, а вот с шести до семи утра уже и собачники гуляют, и идут на работу те, у кого рабочий день с семи-восьми часов, не говоря уже о пассажирах поездов и самолетов, которые отбывают и прибывают в любое время суток.

– Да не ладно, – вступил Дзюба. – Я примерно представляю, о чем ты сейчас думаешь. И я тоже так думал бы, если бы в Сети висел просто ролик без комментариев. Снял, переслал, скачал, залил, короче, все понятно. Но то, что говорит блогер, комментируя ролик, он не мог узнать за пять минут самостоятельно. Прикинь: человек идет по улице по своим делам, случайно видит работу группы на месте происшествия, снимает, и что? Ну, снял на телефон, что дальше? Даже если он почему-то решил ни с того ни с сего сделать жареный материальчик на этом видео, как он мог так быстро, буквально за полчаса-час, узнать и про первый труп, и про второй, и про судимости убитых, а главное – про записки? В девять утра блогер Дремов уже вывесил очередной выпуск своего видеоблога. Как такое могло произойти? Это невозможно в принципе.

– Почему невозможно-то? – в отчаянии Вишняков уже почти кричал.

Когда тебя в чем-то подозревают – это неприятно, особенно если ты ни в чем не виноват, но намного, намного хуже чувствуешь себя, когда даже не понимаешь, в чем тебя подозревают и почему. То есть тебе вроде бы объясняют, а ты все равно не понимаешь. Потому что тупой. Тугодум. Бестолочь. И ненавидишь себя за это.

– Рома, успокойся, – сказал Сташис. – Надо внятно объяснить Виктору, он же не в курсе.

– Ну, объясни, – буркнул Дзюба и залпом допил остатки Витиной колы из бокала, стоящего на столе.

– Данила Дремов ведет блог под названием «О чем они молчат». Там много всякого про политику, экономику, здравоохранение, демографию, но и про происшествия есть. Его конек – информация, которую по разным причинам скрывают от населения. В то, что именно Дремов случайно проходил мимо места обнаружения трупа, поверить трудновато, но, в принципе, возможно. А вот в то, что он так быстро сумел все выяснить, особенно про записки, верится уже с трудом. Единственное нормальное объяснение: он хорошо знаком или даже дружит с кем-то, кто знает про три трупа и три записки. Увидел, что работает дежурная группа, позвонил своему приятелю, тот поинтересовался по служебным каналам и доложил Дремову: убийство. До этого места выглядит более или менее правдоподобно. Но ведь приятель оказался одним из нас, Витя, потому что сказал про записки. Нас шестеро оперов и Кузьмич, итого семеро.

– Все равно я не догоняю, почему обязательно один из нас-то? – упрямился Виктор. – А следаки? Один наш, из Восточного, один с Юго-Запада, а теперь, вообще, третий, городской. И вообще, все те, кто выезжал на первые два убийства. Они тоже знали про записки.

– А про третий труп?

– А-а, ну да…

Виктор поскреб затылок. Из тех, кто знал обстоятельства обнаружения трупов Чекчурина и Майстренко, никто на Литвиновича не выезжал, это другой округ, не Восточный и не Юго-Западный.

– Так третий труп этот Данила Дремов своими глазами видел.

– А то, что записка была?

– Ну да… – уныло повторил лейтенант.

Как-то все сложно получалось.

Внезапно его озарило. А следователь, у которого объединили дела? Его, если по правилам, должны были вызвать на место обнаружения тела Литвиновича. И Зарубин с Дзюбой там были. Вот уже целых три человека, которые знали про все убийства.

– А этот городской, как его, Барибан? – спросил Вишняков. – Он выезжал сегодня на труп?

– Выезжал, – кивнул Дзюба. – И, соответственно, знал про третью записку. Ты хочешь сказать, что он контактировал с Дремовым? Не мечтай, Витя. Николай Остапович не того ранга чиновник, чтобы ради блогера сделать что-то себе во вред. Сегодня до обеда суд будет рассматривать его ходатайство об избрании меры пресечения Очеретину, и в ходатайстве написано совсем не то, что говорит Дремов. Барибан отлично понимает, что если ролик дойдет до судьи, а это более чем вероятно, потому что его все будут обсуждать, то поднимется жуткий скандал.

«А ты сам? – так и хотелось выкрикнуть Виктору. – А Зарубин ваш?»

Но он благоразумно промолчал.

Как ни крути – выходило погано. Кто снимал видео на месте происшествия? Сам Дремов? Или кто-то другой?

Допустим, снимал блогер, оказавшийся там по чистой случайности. Ну, снимал и снимал, дело ненаказуемое, хотя и далеко не всегда полезное. Повезло парню: шел себе темным февральским утром, задолго до рассвета по улице, да и нарвался на то, что будет проходить по разряду криминальных новостей. Бывает. Но тот факт, что это происшествие не попадет в официальные новости, зато подходит к тематике дремовского блога «О чем они молчат», уже заставляет сомневаться. Два раза повезло в одном и том же месте? Ладно, пускай. Ничего невозможного в этой жизни нет. Что происходит дальше? Дремов пока ничего не знает о втором совпадении, но, поскольку он в своем блоге рассказывает в том числе и о преступлениях, у него наверняка есть источники в полиции, следствии, суде и адвокатуре. Иначе откуда бы он узнавал, о чем «они» молчат? Дремов сразу связывается со своим источником. Источников много. Нужно звонить всем подряд, пока найдешь того, кто знает хотя бы чуть больше, чем просто «поступило сообщение, выехала группа». Кто-то не отвечает, кто-то еще спит, кто-то занят. На то, чтобы получить сведения таким способом, нужно время. Быстро попал на того, кто владеет информацией? Еще одно везенье, уже третье по счету?

«Я ищу оправдания, – говорил себе Зарубин. – Пытаюсь выстроить схему, при которой никто не виноват. Нет такой схемы. Нет и быть не может. Кто из источников блогера мог на тот момент знать, что потерпевший – Олег Литвинович, ранее судимый за ДТП? Даже если участники дежурной группы сразу же сообщили куда следует, что личность погибшего установлена, и источник Дремова служит именно там, куда сообщили, как объяснить осведомленность о двух предыдущих трупах и трех записках? Этот неведомый пока человек может сказать только имя убитого, пробить его по базе и добавить информацию о совершенном несколько лет назад ДТП. Все. Но Дремов почему-то на этом не успокаивается, идет дальше, звонит еще кому-то, задает новые вопросы. Почему? Что могло так заинтересовать его? Что заставило подозревать, что тут не все чисто? На основании чего возникла уверенность, что этот материал годится для темы «О чем они молчат»?

Ответ только один: об убийствах с записками он уже знал. Его источник – кто-то из тех, кто работает по делу. Этот кто-то ежедневно держит руку на пульсе, отслеживая все выезды на трупы и поддерживая связь с дежурной частью ГУВД. Этот человек вовремя узнает об обнаружении трупа Литвиновича. Вполне возможно, уже через минуту после того, как выезжает дежурная группа. В пять ноль семь утра группа на месте. В пять тридцать личность погибшего уже была установлена: в кармане куртки лежала банковская карточка, пробили по фамилии, получили фотографии из паспортной службы и из базы судимых. Ничего сложного, теперь все легко и быстро. Значит, в пять тридцать пять тот, кто работает по делу и связан с блогером, знает достаточно. Но знает ли он о записке? Тоже не бином Ньютона: выяснить по своим каналам, кто выехал в составе группы, работающей на месте происшествия, и по-приятельски позвонить ему, задать пару вопросов. Реальная схема? Ну да, сложная, но вполне реальная. Или все еще проще: он хватает ноги в руки и мчится на место, снимает видео издалека, незаметно, подходит поближе, у него же ксива, он свой. Перекидывается парой слов. Может, даже помощь предлагает, почему нет? Слышит разговоры. И о записке, и о том, что следствие и главк уже оповестили, сейчас люди подъедут. И быстро сматывает удочки. Видео пересылает Дремову. Дремов записывает блог. Вся предшествующая информация у блогера уже есть, остается только добавить свежую, вставить видео – и новый выпуск готов.

Узнать, кто именно записал уличное видео, – дело недолгое и несложное. Даже если половина камер не работает, все равно можно найти изображение человека, который снимал. Зарубин уже послал туда сотрудника. Но это вряд ли даст результат. Если кинооператор-любитель и впрямь служит в полиции, то не такой он дурак, чтобы подставляться. Скорее всего, все-таки сообщил Дремову, куда нужно быстренько приехать. Или послал кого-то другого, дал адрес и велел поснимать на телефон. По дружбе или за денежку. И о записке узнал не напрямую. Ему сказали в дежурке ГУВД, что сообщение передано Зарубину, а человек уж сам сообразил, что если начальник «убойного» срочно выехал на труп ранее судимого за ДТП Литвиновича, то не просто так.

Вопрос «как» – важный, но не первостепенный. Куда важнее получить ответ на вопрос «зачем». Зачем сливать информацию блогеру Дремову? Для чего городить весь этот огород?

«Кто из них? Кто? – спрашивал себя Сергей Кузьмич, оглядывая собравшихся в его кабинете оперативников. – За своих головой ручаюсь, ни Тоха, ни Ромка не могли. Или все-таки могли? Хомич? Деловой, вечно с озабоченным видом, но повадки пьющего, да и Антон подтвердил. Этот мог. Даже без специальной цели, просто по пьяни разболтать. Колюбаев? Слишком умный и хитрый для такой примитивной гадости. Хотя поди знай… Неизвестно, у кого и какая на него компра, он мог тупо выполнить то, что кто-то потребовал. Пешка в чужих руках. Вишняков? Мог и по глупости, молодой совсем, зеленый. Сам, конечно, вряд ли додумался бы, но пешкой тоже вполне мог стать. На такого даже компра не нужна, да и вряд ли он за несколько месяцев службы смог чего-то серьезного наколбасить. Тут достаточно всего лишь поговорить, накидать умных слов, запутать, заморочить. Есаков? Сто пудов мог. Корыстный, нацеленный на карьеру папенькин сынок, хоть и не признанный официально. Когда Антон сказал, что лейтенант Вишняков нашел подходящего фигуранта на тех видео, Есакова аж перекорежило. Он столько часов в экраны пялился – и результат нулевой, а Витек в полиции всего ничего – и уже показал себя. Не вынесет душа поэта такого позора. Бедный Витек, подставит тебя твой соратничек Женя – глазом моргнуть не успеешь. Кто еще мог слить? Аська? Бред! Ни за что не поверю! А если она права в своих подозрениях и телефоны прослушиваются? Тогда слить могли и «гестаповцы». Но по телефону я ничего такого никому не говорил, я же не идиот. Только лично, глаза в глаза. Может, слушают не только меня? Про себя-то я знаю, что не говорил, а другие? Да нет, глупость, никогда такого не было, чтобы столько телефонов разом слушали в рамках одной вшивой разработки, тем более ясно же, как божий день, что копают не под меня, а под Большого или выше. Что ж им теперь, весь личный состав поголовно слушать? Это так же вероятно, как прилет зеленых человечков на тарелке. Следователи, которые выезжали по дежурству на два первых трупа? Они не могли так быстро узнать о третьем убийстве. А та группа, которая выезжала сегодня, не должна быть в курсе подробностей предыдущих преступлений. Значит, как ни крути, все замыкается на нас или на дежурную часть. Ну, или на УСБ, на худой конец. Пресс-служба сама сведения не собирает, она опирается на ту информацию, которая поступает из дежурки или от руководства. Даже если блогер Данила действительно имеет источники в нашей пресс-службе, то пивоваровским ребятам кто-то должен был рассказать. Вот и вопрос: кто? И, главное, зачем? Если не проболтался на пьяную голову, значит, сделал это умышленно, стало быть, есть цель. Какая? В чем выгода? Пойми мотив – и узнаешь, кому выгодно, кто инициатор».

Сергей старался рассуждать быстро и четко, но чувствовал, что то и дело теряет логические связки. Слишком много вариантов, которые следовало проанализировать и оценить на достоверность и соответствие имеющимся фактам. Он устал. Он уже не справляется, не выдерживает многодневного напряжения. Когда по молодости был обычным опером, приходилось и в засадах сидеть часами, а то и сутками, и гоняться за злодеями, и врукопашную биться. В больничке дважды лежал, в первый раз с ножевым ранением, во второй – грабитель, которого Зарубин задерживал, ухитрился сломать Сергею два ребра. На внедрении в Кызыле провел в преступной банде четыре месяца в диком напряжении, расслабиться нельзя было ни на секунду, чтобы не раскрыли. И все это теперь казалось ему не таким тяжким и утомительным, как служба в должности руководителя отдела на Петровке. Бегать, драться и недосыпать, оказывается, куда легче, чем постоянно крутиться, выворачиваться, нести ответственность и придумывать, как не подставиться.

Проводить совещание Зарубин поручил Антону Сташису, а сам наблюдал за присутствующими, ловил реакции, прикидывал. Третий труп – плохо, кто ж спорит. Видеоблог – намного хуже. Но нет ничего гаже и омерзительнее, чем подозревать одного из своих, не зная точно, кого именно. Вот оно, то самое дно, достигнув которого уже нет возможности копать глубже. Остается только или пытаться оттолкнуться и всплывать, или плюнуть на все, наглотаться воды и утонуть. Чтобы все наконец закончилось.

– Мы продолжаем работать обе версии, – звучал мерный серьезный голос Сташиса. – По первой убийство Чекчурина главное, остальные – камуфляж, по второй – мы имеем дело с идейно ориентированным убийцей, который, скорее всего, как-то связан с группой Стекловой. Первую версию будут отрабатывать майор Хомич, капитан Колюбаев и старший лейтенант Есаков. В центре внимания на сегодняшний день Виталий Аркадьевич Фадеев и Инга Гесс. Старший – майор Хомич. По второй версии работают капитан Дзюба, лейтенант Вишняков и я. Блогером займется Колюбаев. Если есть вопросы – задавайте, если нет – за работу.

– Есть вопрос.

Есаков. Дерзкий мальчишка. Все ему неймется.

– Слушаю.

– Кто будет заниматься той девкой, которую Витя вычислил на видео с камер? Раз вы никому не поручаете, значит, туфта получилась?

– Отвечаю на твой вопрос, лейтенант. Ты знаешь, что нужно делать? Если тебе поручат, с чего начнешь?

Есаков смешался. Ну, ясен пень, куда ему, зелен еще. Максимум, на что он способен, это показать видео охране и завсегдатаям ночного клуба, расширить круг и установить еще каких-то людей, которые стояли неподалеку от Чекчурина и той девицы, всех опросить и выяснить, что никто ее не знает. На этом всё и закончится. Работать по действующему или даже бывшему сотруднику наружки у него пока кишка тонка.

– Ну… я… не к тому, чтобы мне поручили, просто интересно, почему вы об этом ничего не говорите.

– Когда придет время – скажу. Не переживай, мимо рта не пронесешь.

Грубовато. Не похоже на интеллигентного Антона. Кажется, выдержка ему изменяет. Наверное, тоже все начало доставать.

Зарубин мельком глянул на часы. Большой велел доложить результаты по делу через час, этот час истекает через двенадцать… нет, теперь уже через одиннадцать минут. Нужно еще успеть позвонить Каменской, вдруг у нее какие-то идеи появились.

– Насчет блогера, – откашлявшись, вдруг заговорил майор Хомич. С начала совещания он не произнес ни слова и, как казалось Зарубину, даже слушал вполуха, не выказывая ни малейшего интереса ни к сообщению о появившемся в Интернете видео, ни к известию о молодой женщине, причастной, по-видимому, к организации убийств. – А кто труп Литвиновича обнаружил?

– Дворник, – ответил Дзюба.

– Может, он порылся в карманах убитого? Хотел деньги найти или мобилу, а нашел записку? Прочитал, положил на место и позвонил кому надо. Тому же блогеру, тот сорвался и приехал.

В этом был смысл, и Зарубин с Дзюбой уже подумали о такой возможности и даже предприняли кое-какие шаги. Но Антона Зарубин попросил на совещании об этом пока не говорить. Дворник, конечно, вряд ли так поступил: мигрант из Кыргызстана обшарить карманы неподвижно лежащего мужика, вроде как пьяного вусмерть, – да, мог, но все остальное – вряд ли. Плохо говорящий по-русски гастарбайтер – и модный блогер? Маловероятно. Но вот какой-нибудь другой человек… До того, как дворник обнаружил труп или уже после этого, но прежде, чем приехала полиция… В записке сказано, что это третья попытка. Не нужно много ума, чтобы допереть: раз попытка третья, значит, были две предыдущие. Сообщил своему знакомому, Даниле Дремову, тот быстренько уточнил информацию у приятелей в полиции и смастрячил текст для выпуска. Вполне возможный вариант. Единственное, что в нем не нравилось Зарубину: случайный прохожий оказался знаком с блогером, которому ситуация оказалась как раз «в тему». Но это всего одно совпадение, так что нормально. В конце концов, вся наша жизнь – одни сплошные совпадения, если присмотреться внимательнее.

Сергей перевел взгляд на Сташиса и глазами показал: да, можно, но осторожно. Антон слегка кивнул.

– Дворник – гастарбайтер из Кыргызстана, русским языком владеет еле-еле, в службе сто двенадцать с трудом разобрали, что он говорит. Не похоже на постоянный контакт блогера-москвича, а он должен быть именно постоянным, если дворник знал его номер и сразу позвонил. Но вмешательство любого другого третьего лица не исключается, в этом ты прав.

– Так надо срочно поговорить с этим дворником, спросить!.. – возбужденно воскликнул Женя Есаков. – Давайте я метнусь и вытрясу из него все.

– Что ты вытрясешь? – Колюбаев насмешливо посмотрел на него. – Максимум – что какой-то незнакомый мужик собирался обнести покойничка, пока полиция едет, полазил у него по карманам, что-то нашел, засунул обратно и куда-то свалил. Много тебе пользы от такой информации? Кто такой этот мужик? Где его искать? Звонил ли он кому-то, если вообще звонил? Я найду блогера, задам правильные вопросы, и он сам мне все расскажет.

– Но с дворником все равно нужно поработать, – упрямился Есаков. – Я съезжу.

Конечно, нужно, кто ж спорит. Но не тебе, старший лейтенант Женя.

– Ты будешь делать то, что скажет майор Хомич. – Голос Антона звучал по-прежнему бесстрастно. – На сегодняшний день он для тебя – старший группы.

– А кто к дворнику поедет?

«На него прям управы нет, – с неудовольствием подумал Зарубин. – Совсем берегов не чует. Интересно, он от природы такой или привычка к папенькиной защите позволяет думать, что ему все можно? Про субординацию этот хмыреныш, похоже, и не слыхал».

Сергей встал из-за стола, демонстративно резко повернул ключ в замке сейфа, сунул связку в карман.

– Дворником уже занимаются, – коротко сообщил он. – Во избежание траты времени на новые вопросы скажу то, чего говорить не хотел. Лично мне это крайне неприятно, но под подозрением вы все. До единого. И пока эти подозрения не развеются, историей с блогером будут заниматься другие сотрудники.

Есаков никак не мог угомониться, и слова про нежелательность «новых вопросов» явно пролетели мимо него.

– Так Антон только что сказал, что блогером будет заниматься Колюбаев. Как же…

– Так же. – Зарубин слегка повысил голос. – Я принял другое решение, вы его слышали. Разглашение тайны следствия – прерогатива УСБ, работать будут они, мы туда не суемся, пока они сами не попросят. Антон, продолжай совещание. Я к руководству.

– Про видео слышал?

– И слышал, и смотрел. Все уже знают.

– Что министр говорит?

– Такое говорит, что никому не пожелаешь услышать. Под Большаковым земля горит.

– Ну, поздравляю, теперь тебе и карты в руки.

– Да погоди, рано радоваться, там не все просто… Может выясниться, что утечка не от его людей.

– Не от его – значит, от моих, без вариантов.

– Ты про следствие забыл. Думаешь, Барибана поставили на это дело, потому что он лучший?

– Я слышал, Барибан – тяжелый алкоголик, им управлять легко, потому и поставили.

– Разбежался! Барибаном управлять – рулилка отвалится. Он действительно один из лучших, с этим не поспоришь, и связи у него такие, что с ним ничего невозможно сделать. Творит, что захочет, никого не боится. От него давно пытаются избавиться, но окаянства не хватает. А теперь вот и повод подвернулся. У всех свой интерес. И у тебя тоже. Комитету Барибан мешает, нам – Большаков, а тебе кто?

– Мне? Никто не мешает. Что за вопрос?

– Ой, да неужто? Говорят, у тебя засланный казачок появился, за которого сильно просили, и ты не мог отказать. Казачка-то иметь под задницей не очень комфортно, правда? Крепкое основание его задвинуть тебе не помешало бы. Заодно и того, кто просил, можно на место поставить, показать, кто в лавке хозяин. Чисто профилактически, чтобы в дальнейшем не обременял тебя просьбами. Что, я не прав?

– Прав. Ты всегда прав, когда трезвый.

Она катастрофически проспала! Это же надо было так отрубиться! На часах начало двенадцатого. В квартире полная тишина. И собака же…

Настя в ужасе вскочила, сунула ноги в тапочки и рванула в ванную. Бруно! Несчастный Бруно, голодный, невыгулянный. Сидит там один и не понимает, что происходит, дадут ли ему когда-нибудь поесть и сходить в туалет или так и придется помирать без еды и воды, зато с организмом, переполненным отходами жизнедеятельности.

Записка, прикрепленная к двери санузла, сразу бросилась в глаза, и Настя облегченно выдохнула. Чистяков встал вовремя, собаку покормил и выгулял, уехал на работу. Снизу пририсовал смешную рожицу.

Зарубин позвонил, когда Каменская уже пила кофе. Голос у него был такой, что Насте показалось, будто все эти материалы профессора Стекловой утратили свое значение и стали Сергею совсем неинтересны. Ей сразу расхотелось делиться результатами своих ночных бдений.

– Есть что-нибудь жизненно важное? – спросил он.

– Ничего особенного. Просто наблюдения и кое-какие соображения. Давай я твоему мальчику все расскажу при встрече.

– Хорошо.

– Отчество у мальчика есть?

– Зачем тебе? Он пацан совсем, просто Витя.

– Сережа, проснись! Чтобы куда-то войти, нужно или иметь пропуск, или быть в списках.

– Блин, не сообразил… Прости, Аська, навалилось тут всего, голова кругом с раннего утра. Щас, момент.

Из телефона донеслись шаги, звук открывающейся двери и приглушенный голос Зарубина:

– Лейтенант, тебя как по батюшке?

Ответа Настя не разобрала, услышала только неторопливый деловитый басок.

– Игоревич он, оказывается. Вишняков Виктор Игоревич.

Она записала имя на листочке. Включила компьютер, нашла нужный сайт, вышла на страницу кафедры уголовного права и криминологии, просмотрела список профессорско-преподавательского состава. За полтора десятка лет, прошедших с того времени, когда Анастасия Каменская писала диссертацию в качестве соискателя, состав обновился почти полностью, но кое-кто, с кем Настя была знакома, еще остался.

Покопавшись в записной книжке телефона, она выудила пару номеров и принялась звонить, питая скромную надежду, что ее вспомнят. Минут через десять проблема была решена: Каменская Анастасия Павловна и ее племянник Вишняков Виктор Игоревич включены в список тех, кто выразил желание принять участие в научном собрании памяти профессора Стекловой.

Почему-то мешало чувство вины перед собакой. Ну какая вина? Пса покормили, прогуляли, он сидит дома, в тепле, в привычной обстановке, у него есть вода и игрушки. Что не так-то? «Ему одиноко, – думала Настя, – он решил, что его бросили навсегда, он же не понимает, что хозяева уехали всего на две недели. Он грустит и плачет».

Она скинула халат, натянула спортивный костюм и отправилась на шестой этаж проведать Бруно. Лабрадор лежал на подстилке в просторной прихожей и даже не вскочил при Настином появлении. Уткнул морду в вытянутые лапы и косил печальным глазом.

– Бруно, – позвала Настя, с удивлением отметив, что в ее голосе появились просительные нотки, – Бруно, мальчик, привет!

Никакой реакции. Только хвост чуть шевельнулся.

Она присела на корточки рядом с собакой, осторожно прикоснулась пальцами к голове, погладила массивную шею.

– Ты чего? Ты обиделся, что ли? Тебя же покормили вовремя, на прогулку вывели. А никто не обещал, что это каждый раз буду я. У меня есть муж, и тебя оставили на нас обоих, а не только на меня. Ну Бруно же! Кончай дуться. Хочешь вкусняшку?

Заветное слово мгновенно подействовало. Через секунду пес уже стоял на всех четырех лапах, а хвост его мотался из стороны в сторону с поистине реактивной скоростью. Получив целых три печенья-косточки, Бруно забыл, что собирался со вкусом тосковать.

Настя проверила еду в стоящих в холодильнике контейнерах. Гречки пока достаточно, но мясо уже пора варить, осталось совсем мало, даже на ужин не хватит. Она достала из морозильной камеры две упаковки индейки и включила мультиварку. Хороший прибор, можно не сидеть над кастрюлей, все само выключится, когда приготовится. Надо только не забыть зайти перед уходом на встречу с «племянником», выключить поддержание температуры и поднять крышку, чтобы мясо остывало.

Что-то еще она собиралась сделать в соседской квартире… Ах да, проверить комнаты. Хозяева предупреждали, что Бруно, случается, хулиганит, когда надолго остается в одиночестве. Настя не спеша обошла все три комнаты и убедилась, что лабрадор, хоть и действительно хулиганил, но слишком многого пока себе не позволил. Книги, которые вчера она видела на прикроватной тумбочке в спальне, теперь валялись на полу, покрывало на кровати имело такой вид, словно на нем проходили соревнования по вольной борьбе, в комнате мальчика Миши обнаружился всего один изрядно погрызенный фломастер, а в гостиной кругом валялись ошметки изорванных в клочья бумажных салфеток. Все вполне пристойно, могло быть и хуже. Настя аккуратно сложила книги на тумбочку, а фломастер и остатки салфеток выбросила в мусорное ведро. Можно уходить.

Но это оказалось не так-то просто. Бруно правильно понял ее намерение и снова лег. На этот раз прямо перед дверью. И глаза сделал такие, что впору разрыдаться. Настя потянула дверь на себя, ни на что, в общем-то, не надеясь. Сдвинуть такую массу ей не под силу. Дверь, ведущая в квартиру с лестничной площадки, открывалась наружу, а вторая дверь, внутренняя, – как обычно, в сторону прихожей. Если бы дверь была только одна, легко можно было бы решить проблему, просто распахнув ее и переступив через упрямого пса. Но та дверь, перед которой он лежал, не распахивалась, и открыть ее нет никакой возможности, пока Бруно не отойдет добровольно.

– Ты мелкий гад и манипулятор, – сердито сказала Настя. – Я понимаю, тебе скучно, ты хочешь, чтобы я сидела с тобой. Но я не могу, у меня дела, у меня работа. Мне нужно идти.

Пес оставался неподвижным, даже хвост не шевельнулся. Придется прибегнуть к испытанному методу. Однако не сработало: слово «вкусняшка» действия не возымело. Бруно поднял голову, но встать, чтобы дотянуться до печенья, даже не подумал. Не получив обещанного, снова опустил голову и замер в пантомиме «вселенская скорбь».

Настя попробовала добавить в голос строгости и требовательности.

– Отойди! Дай мне уйти! Бруно, место! – несколько раз повторила она, указывая пальцем на подстилку.

Реакции – ноль. Еще несколько минут Настя предпринимала безуспешные попытки или уговорить пса, или сдвинуть его с занятой позиции, но единственным результатом, которого ей удалось добиться, стала тянущая боль в мышцах спины. Все-таки сорок три килограмма, а ей скоро шестьдесят…

Она решила пойти на уступки:

– Хорошо, я посижу с тобой, но мне нужно сходить домой за телефоном. Я телефон с собой не взяла, понимаешь? Я же думала, что иду на пять минут. Без телефона никак нельзя, мне могут позвонить по важному делу, меня будут искать. Отпустишь меня за телефоном? Я вернусь буквально через минутку. Ну Бруно, миленький, ну пожалуйста!

«Миленький» мольбам не внял. Он очень не хотел оставаться один. И никакое печенье в обмен на одиночество ему не было нужно. Как это говорилось в детском стишке? «Шоколада мне не надо, я не вижу шоколада…»

Настя сдалась:

– Ладно, пойдем ко мне в гости. Без телефона я здесь все равно не могу остаться. Пойдем?

Она уже ни на что не надеялась, но пес внезапно вскочил и завилял хвостом. Его обрадовала перспектива сходить в гости? А хозяева вроде бы говорили, что он хорошо себя чувствует только дома, в привычной обстановке, а в чужом жилье находиться не любит… Как человек, не имеющий длительного опыта общения с животными, Настя Каменская не потрудилась задать себе совсем другой вопрос: «Неужели он понял то, что я сказала?»

Как только Бруно отошел от двери, она схватилась за ручку и выскользнула из квартиры, с облегчением захлопнув за собой дверь, из-за которой немедленно раздался обиженный сердитый лай. «Он не в гости хотел идти, – сообразила Настя. – Он просто среагировал на слово «пойдем», потому что слышит его каждый раз, когда ему говорят «пойдем гулять». Бедный Бруно решил, что мы собираемся на прогулку вне графика. А я, получается, его обманула и сбежала. Черт, нехорошо вышло». За полторы минуты, которые потребовались ей, чтобы добраться до своей квартиры, Настя даже успела расстроиться. Она мошенница, подлая обманщица. И Бруно обиделся.

– Обиделся! – рассмеялся Чистяков, которому она позвонила сразу же, как только оказалась дома. – Ты еще скажи: «Он теперь будет плохо обо мне думать». Ну Асенька, возьми же себя в руки. Я тебя сколько раз предупреждал, чтобы ты не очеловечивала собаку?

– Много, – понуро согласилась она. – Но я не могу, оно помимо меня получается. Мне его доверили, а я с ним так…

– Ася, это умный, но невоспитанный и необученный пес, нас попросили за ним присмотреть, и мы справляемся как можем, исходя из характеристик имеющегося материала. Не вздумай из-за этого переживать.

– Леш, я там собачье мясо поставила вариться, а мне через час уходить…

– И в чем проблема? Мультиварка сама выключится.

– Я хотела перед уходом отменить поддержание температуры, чтобы мясо к вечеру остыло, горячее же нельзя ставить в холодильник. И оставлять при комнатной температуре до утра боязно, может испортиться. А вдруг Бруно меня опять не выпустит? Вдруг он запомнил, что слово «пойдем» – обманка, а каким еще словом его можно поднять, я не знаю. Леш, мне нельзя сорвать встречу, это важно для Сережки Зарубина и для ребят.

Чистяков снова рассмеялся, тепло и легко. Его смех всегда действовал на Настю успокаивающе.

– Да плюнь ты на мясо! Вечером выставим его на балкон, там холодно.

Действительно. Выход же такой очевидный! Вот что значит начать заниматься хозяйством только на пенсии! Нормальные женщины даже не заморачиваются, моментально принимая простейшие бытовые решения, а Настя Каменская раздула из такой ерунды целую историю. Хорошо, что у нее есть Лешка, который всегда умеет привести ее в чувство за считаные минуты.

Его привезли в суд, но сколько еще ждать – непонятно. Очередь. Таких, как Матвей, несколько человек.

Вчера вечером его возили к следователю, грузному одутловатому мужику в годах. Тот сразу спросил, нужен ли адвокат, и Матвей повторил то, что уже говорил раньше: он ни в чем не виноват, и адвокат ему не нужен. Он был уверен, что опять пойдут вопросы про Масленковых, про Каргу, про ребят – Илью, Бориса, Сашу и Колю. Этих вопросов он не боялся, знал ведь, что ничего плохого не делал.

Но следователь по имени Николай Остапович спрашивал совсем о другом.

– Вы работаете в фирме «Сталк-Модем»?

– Да, а что…

– Как давно вы там работаете?

– Два года… чуть больше… А в чем дело-то?

Дальше его почему-то спрашивали о клиентах «Сталк-Модема», о личных отношениях с сотрудниками фирм-клиентов, о строительной компании, о ее владельце Тремасове, о каком-то конкуренте Тремасова по фамилии Фадеев и даже о жене этого самого Фадеева.

– Я не знаю ни Фадеева, ни его жену, – растерянно твердил Матвей.

Следователь посмотрел на него укоризненно.

– Ну как же не знаете? Она у вас в друзьях на Фейсбуке. Снежана Фадеева.

С этими словами Николай Остапович включил свой планшет и показал Матвею скриншот. Тот сразу сообразил, о ком идет речь, едва услышал редкое имя и увидел знакомую фотографию, где звезда косплея красовалась в образе Соми-тян, популярной героини аниме. Ядовито-розовые волосы, огромные бирюзовые глаза. Ну да, было такое, попросился к ней в друзья, потому что в то время встречался с девушкой, которая фанатела от всего этого, и Матвею хотелось быть хоть немножко в курсе, чтобы как минимум понимать, о чем ему с таким восторгом рассказывает его новая подружка. Он добросовестно читал посты, изучал новости сообщества, даже лайки ставил, но ничего не комментировал, ибо сказать по существу вопроса ему было нечего. Все это казалось ему дикой дурью. С той девушкой он расстался через пару месяцев, а о Снежане с розовыми волосами и думать забыл. Поскольку Снежана была в соцсетях весьма активной, Матвей, заходя на Фейсбук, каждый день видел ее посты и яркие фотографии, которые через три дня после расставания с подружкой начали ужасно раздражать, и он воспользовался опцией «Не показывать новости». Ему даже в голову не пришло удалить ее из списка друзей. Нынешняя подружка Матвея ничем таким не интересовалась, и все эти аниме и косплеи давно выветрились из его памяти.

– А, Снежана… Ну да, знаю такую, – ответил он.

– Хорошо, так и запишем, – удовлетворенно кивнул Николай Остапович, резво набирая текст протокола на компьютере. – «С женой Фадеева В. А. Снежаной знаком с две тысячи девятнадцатого года».

Одним словом, и допрос, и сам следователь оставили ощущение бреда и дурного сна.

– Завтра поедем в суд за арестом, – сказал на прощание Николай Остапович. – Будет защитник, дежурный от адвокатуры, это бесплатно, за счет государства. Если хотите пригласить своего адвоката – советую поторопиться, время до утра, потом будет поздно.

Голос его звучал спокойно и равнодушно, в нем не было ни злорадства, ни угрозы, ничего. Пустой механический звук.

– Ну как? – спросил сокамерник у Матвея, когда тот вернулся после допроса.

– Ничего не понял, если честно.

– А кто следак? Как фамилия?

– Барибан.

– Не слыхал, – покачал головой товарищ по несчастью. – Молодой, старый?

– Старый.

– Борзый?

– Не знаю. А как определить?

Сокамерник усмехнулся.

– Это да, без опыта влет не скажешь. Как обращался к тебе? На «ты» или на «вы»?

– На «вы». Вежливый такой, спокойный.

– Значит, старая школа. Это хорошо.

– Почему? – не понял Матвей.

Что еще за «старая школа» и чем она отличается от новой?

– Раньше, давно еще, при совке, все следаки были или борзые, или интеллигенты, их называли «честными». Были «честные менты» и «честные следаки». Я-то сам не застал, мне дядька, брат матери, рассказывал, у него четыре ходки, он всяких следаков навидался. А сейчас, в наше время, все борзые. Нормальных, «честных», почти не осталось. Вот потому я и говорю, что тебе повезло.

Матвей немного успокоился. Может, он действительно ничего не понимает, а следователь Николай Остапович как раз делает как надо, чтобы Очеретина отпустили. «Меня ведь тоже бесит, когда я на выезде работаю с софтом клиента, а этот клиент стоит за спиной и лезет с советами и комментариями, рассказывает мне, что и как надо сделать. Я прямо убить готов в такие моменты. А вдруг завтрашний адвокат придет и все испортит? Или следователь ему заранее объяснит, мол, так и так? Черт, я даже не знаю, может ли так быть, чтобы следователь с адвокатом договаривался. Я в этой кухне полный профан. Не разбираешься – не лезь, сиди и молчи в тряпочку».

До середины ночи Матвея одолевала злость, сна не было, но ближе к утру его озарила гениальная мысль: пусть все идет как идет, а он посмотрит, как эта долбаная правоохранительная система на самом деле устроена, как она функционирует. Он проведет, так сказать, полевые испытания. И Карга Валентиновна, и ребята знали об этом только понаслышке, никто из них не был по-настоящему «по ту сторону барьера». Ну, разве что Илья, он в погонах… Но и то вряд ли, он психолог, ученая крыса, в камере наверняка ни разу не бывал. А для работы, которую начала Карга и теперь продолжают ее ученики, такие знания совсем не помешают, ведь изучают теперь жизни не только пострадавших, но и виновных, которые проходят через изоляторы, тюрьмы, колонии, через допросы у следователей и суды, одним словом, через такое, что не может не изменить чувства и мысли и самих преступников, и их близких. И тогда Матвей Очеретин сможет внести гораздо более весомый вклад в общее дело, которое с недавних пор стало казаться таким важным и нужным. «Целый город страдания»… Если можно помочь хоть на миллиметр сдвинуть эту каменную глыбу холодного равнодушия к чужой боли, то несколько дней за решеткой – не самая высокая цена за такое достижение. Даже и месяц, и несколько месяцев. Оно того стоит.

Подняли в пять утра.

– Очеретин, на выход с вещами!

Сокамерник, тот, который сочувствующий, приподнял голову.

– Уже? Значит, с конвойным полком поедешь. Это хреново. Лучше, когда опера сами везут.

– А в чем разница?

– С конвоем поедешь в автозаке, в суд-то не одного тебя доставлять, им надо еще с других участков и из СИЗО арестантов собрать и по другим судам развезти. А обратно повезут, когда всех отсудят. Если с операми, то проще намного: они только тебя сопровождают, и как суд пройдет – сразу назад. А так придется всех ждать.

– Ну, подожду, не проблема.

– Подождешь – узнаешь, проблема или нет, – буркнул сокамерник, натягивая одеяло.

Оказавшись в конвойном помещении суда, Матвей быстро понял, о чем шла речь. И что такое «стаканы», о которых ему говорили, тоже понял. Во всей полноте. Полтора метра на полтора, металлические стены, глазок для конвоя. Литое сиденье, колени упираются в стенку, ни подвигаться, ни даже руки развести. Таких «стаканов» много, сколько точно – Матвей сосчитать не успел, но больше трех десятков.

В этот суд из автозака выгрузили девять человек, провели по отдельной, закрытой «конвойной» лестнице, распихали по «стаканам». Из этих девятерых семеро ехали, как и Матвей, из ИВС № 1 на Петровке, а еще двоих везли из следственного изолятора «на переарест».

– Сидеть тихо, не орать, если что-то нужно – стучать в стенку, – громко объявил дежурный. – Один раз – кипяток, один раз – в сортир.

Привезли их около восьми утра, задолго до начала работы дежурного судьи. «Ничего, – оптимистично думал Матвей, – девять человек – это немного, за час отстреляемся». Насмотревшись американских сериалов про юристов и адвокатов, он был уверен, что избрание меры пресечения – вопрос полутора минут, как в кино.

Оказалось, что все намного дольше. Задержанных и арестованных выводили из конвойного помещения на суд «за арестом» не через каждые пять минут, а гораздо реже, каждое слушание длилось минут двадцать-тридцать, а то и целый час, а до Матвея очередь все не доходила. Он маялся, нервничал, хотелось пить и в туалет.

Привели из зала суда и заперли в «стакан» очередного арестанта, а звонка дежурному с вызовом следующего все не было. Матвей не выдержал, постучал в металлическую стенку.

– Долго еще? – спросил он у конвойного, спокойного доброжелательного паренька примерно того же возраста, что и сам Очеретин.

Тот посмотрел на часы.

– Если через пять минут следующего не вызовут, значит, судья ушла на перерыв.

– А перерыв длинный?

– У этой судьи – не очень, она только чаю выпьет. Ну и дела поделает, если что-то срочное. С этой еще хорошо, а есть такие, которые на обед на полтора часа уходят.

Так и оказалось: прошло пять минут, десять, а никаких звонков не поступало и в зал суда никого не выводили. Перерыв длился минут сорок, потом наконец повели Матвея. Снова по закрытой конвойной лестнице, прямо в зал.

В зале суда Матвей увидел вчерашнего следователя Николая Остаповича, прокурора и незнакомую тетку, поджарую, сухую, похожую на гончую, со злым лицом и колючими глазами.

– Я ваш адвокат, – заявила она, кивнув Матвею.

– Мне не нужен адвокат, – огрызнулся он.

– По закону положено, без адвоката нельзя. Хронические заболевания есть?

– Я здоров, ничего у меня нет.

– А если подумать?

Он собрался было соврать, но вспомнил, что решил поглядеть на мир с другой стороны барьера. Значит, все должно быть по-честному, иначе эксперимент не будет считаться чистым.

– Диабет у меня.

– Лекарства принимаете? Таблетки, уколы?

– Таблетки.

– Хорошо.

И чего хорошего?

В этот момент из двери в противоположном конце зала вышла судья, на ходу гася разливающуюся по лицу улыбку. Видно, ей только что рассказали что-то веселое или приятное. «Человека тут свободы лишают, разрушают его жизнь, а ей смешно. Конечно, ее же не касается, ей все пофиг, чаю с конфетами напилась и пошла дальше судьбы вершить», – пронеслась неприязненная мысль.

Судья положила на стол папку, уселась. Она уже не выглядела веселой. Она выполняла рутинную работу, ей было откровенно скучно. Проверили явку участников.

– Судебное следствие объявляю открытым. Представитель Следственного комитета, слушаю ходатайство.

Грузный Николай Остапович нацепил очки и вперился глазами в бумаги, которые держал в руках. Из всего сказанного Матвей уловил только одно: следствие просит продлить срок задержания. Представитель прокуратуры ходатайство поддержал.

– Представитель защиты, слушаю вас.

– Ваша честь, подзащитный страдает тяжелым хроническим заболеванием, но из-за задержания не смог вовремя представить медицинские документы. Защита ходатайствует об освобождении Очеретина, ранее он не привлекался к уголовной ответственности, имеет место жительства в Москве и постоянное место работы, скрываться от следствия и суда намерения не имеет, – протараторила злая гончая.

– У сторон есть ходатайства? – задала следующий вопрос судья. – Представитель следствия?

– Нет, Ваша честь.

– Прокуратура?

– Нет.

– Защита?

– Ходатайств не имею.

– Переходим к прениям сторон.

Дальше все было быстро и как в тумане, Матвей даже не успел ничего понять. Что-то пробубнил следователь, две фразы бросил прокурор, несколько слов вякнула похожая на гончую адвокат. Матвей подумал, что сейчас уже и конец, но судья сказала:

– Дополнения к судебному следствию имеются?

Еще и дополнения какие-то… Нет, не так, совсем не так представлял себе процедуру Матвей Очеретин.

Дополнений ни у кого не оказалось, и судья объявила, что удаляется в совещательную комнату. Матвей уверен был, что там, в этой совещательной комнате, судья пробудет минут десять, делая вид, что тщательно обдумывает все, что ей сказали следователь, прокурор и адвокат, однако дверь снова распахнулась меньше чем через минуту, и вот уже судья скороговоркой зачитывает: «… Рассмотрев ходатайство старшего следователя Следственного комитета по городу Москве об избрании меры пресечения задержанному Очеретину… суд в соответствии с пунктом три части седьмой статьи сто восьмой УПК РФ постановляет: признать задержание законным и обоснованным… и продлить срок задержания Очеретина Матвея Владленовича на срок до семидесяти двух часов с момента вынесения данного решения для предоставления дополнительных доказательств обоснованности избрания меры пресечения в виде заключения под стражу…»

Все это звучало для него беспорядочным нагромождением слов. Матвей отчетливо понял только одно: его не выпускают.

– Задержанный, вам понятно решение суда? – спросила судья, не глядя на него.

– Да, гражданин судья.

– Нужно говорить «Ваша честь», – злобно прошипела гончая-адвокат. – И встать, когда разговариваешь с судом.

Матвей послушно встал.

– Извините. Да, Ваша честь, – громко проговорил он.

На этом все и закончилось. И снова конвойная лестница и тесный «стакан». Матвей был седьмым по счету, после него оставалось еще два человека. Он получил свою порцию кипятка, выпил маленькими глоточками, надеясь обмануть мозг и заставить его думать, что в организм поступает бульон. Куриный, с вермишелью, как мама делает.

Теперь можно и в туалет попроситься.

– Два человека – это же недолго? – спросил он у того же доброжелательного паренька, с которым разговаривал прежде.

Тот неопределенно покачал головой.

– Как пойдет, не угадаешь.

– И потом сразу домой? – Матвей понял, что сморозил глупость, и смешался. – В смысле, назад, в ИВС?

– Разбежался. Будем транспорт ждать. С утра развезли – потом всех собрать нужно.

– Значит, долго?

– Может, и долго. Как пойдет.

– И кормить не будут?

– Не положено.

– А еще водички?

– Ты свою уже выпил.

– А в туалет? Почему только один раз? Это же зверство какое-то!

– Не я правила придумывал. В принципе, могут и второй раз вывести.

– А в третий?

– Попробуй – узнаешь, – недобро усмехнулся паренек-конвойный, уже утративший всю свою доброжелательность.

Матвей помнил о предупреждении сокамерника насчет маломощных электрошокеров, которыми угощают тех, кто попытается злоупотребить правом на отправление нормальных физиологических потребностей. Пробовать почему-то не хотелось.

Он терпеливо мучился в тесном «стакане», думая о том, как меняется восприятие времени. Несколько часов, да что часов – сутки сидишь за компьютером и не замечаешь. А здесь каждая минута кажется годом.

Вот уже и девятый вернулся из зала суда. Последний. Но больше ничего не происходило.

Наконец раздался звонок телефона. Заклацали замки, людей начали выводить. Матвея вместе с другими подсудимыми посадили в автозак и вернули в ИВС.

В этих местах Настя Каменская не бывала с тех пор, как завершила свою эпопею с написанием и защитой кандидатской диссертации. Как-то не пришлось ни по прежней службе, ни по новой работе, ни по личным надобностям. За полтора десятка лет все настолько изменилось, что она с трудом узнала даже сам комплекс университетских зданий, оставшийся нетронутым. На месте старых обветшавших трехэтажных домиков, построенных еще в позапрошлом веке, возник громадный офисный центр, а все прилегающие улицы пестрели вывесками и витринами дорогих магазинов и всевозможных заведений быстрого питания. Правда, нашлась и парочка довольно приятных на вид кафешек с вайфаем, где через большие оконные стекла виднелись немногочисленные посетители, сидящие за столиками с напитками и открытыми ноутбуками.

Встреча назначена на два часа. В две минуты третьего у Насти зазвонил телефон.

– Анастасия Павловна? Это Вишняков. Я подъехал. Где мне вас искать?

Настя опустила автомобильное стекло, высунула руку.

– Я вам машу. Видите меня?

– Да, вижу. Сейчас подойду.

Она подняла стекло, вышла из машины и стала рассматривать приближающегося молодого человека. Средний рост, среднее телосложение, волосы русые, походка легкая, шаг упругий, осанка безупречная. Хорошая спортивная подготовка? Среди нынешней молодежи это, слава богу, не редкость, теперь они предпочитают спорт и адреналин, а не пиво и сигареты. Темно-синяя куртка от известной фирмы спортивной одежды, достаточно дорогая, всесезонная, непромокаемая, легкая, неброская, очень удобная и практически не изнашиваемая, в такую имеет смысл один раз вложить крупную сумму и на ближайшие лет десять забыть о проблеме. Вишняков Виктор Игоревич. Племянник Витя.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался «племянник Витя», подойдя к ней.

– Привет. Кофе хочешь?

– Не, не люблю. – Он поморщился, но тут же спохватился: – В смысле: спасибо, нет. Я бы чаю выпил.

– Пошли поищем, где продают навынос, и посидим в машине, поговорим.

– А почему в машине, а не в кафе? – Он повертел головой, обозревая местность. – Вон их сколько.

Настя улыбнулась.

– Открою тебе страшную тайну, Виктор Игоревич: я курю. Столько лет, сколько ты на свете еще не прожил. И бросать не собираюсь. Поэтому про здоровый образ жизни мы дискутировать не будем, и твои советы на эту тему меня не интересуют. Мне, как злостной курильщице, заказаны серьезные беседы в закрытых общественных помещениях. Разумеется, если очень надо – я легко могу потерпеть, но если есть возможность не терпеть, то лишние страдания мне ни к чему. А в своей машине я хозяйка.

– Понял, – коротко ответил Виктор.

Вывеска «Кофе с собой» попалась на глаза почти сразу. Ассортимент оказался довольно обширным, и Настя взяла двойной капучино, а Вишняков попросил чай. С картонными стаканчиками в руках они вернулись к Настиной машине и устроились на заднем сиденье.

– Сергей Кузьмич просил вам передать, что у нас третий… – Виктор чуть замешкался, – третий случай. Сегодня ночью.

– Беда… Кто?

– Олег Литвинович.

Вот же!.. Это имя она видела в коротком списке вместе с именами Леонида Чекчурина и Татьяны Майстренко. Кто же там был потерпевшим? В статье наряду с Олегом Л., виновником ДТП, обозначена Даша В. восьми лет. Настя напрягла память.

Винникова.

– Даша Винникова?

– Да. А вы откуда знаете? Вам уже сказали?

– В материалах нашла. Там много интересного. Особенно любопытен короткий список. Все, кто в нем фигурирует, описаны в первых статьях Стекловой и соавторов. Все до единого.

– Это что-то означает?

– Почти ничего, кроме того, что этот список, очевидно, был составлен когда-то самым первым, с него и началось все исследование. В этом списке шесть виновников ДТП и их жертвы. На сегодняшний день трое из них убиты. Половина.

– Ни фига себе… – озадаченно протянул Виктор.

Это прозвучало так по-детски, что Настя невольно улыбнулась, хотя, по сути, ничего смешного не было в том, что серия с записками пополнилась третьим убийством.

– Времени было мало, – продолжала она, – полный анализ я не успела сделать, но кое-какие соображения записала и послала Сергею Кузьмичу на почту. Он сам разберется, что с этим делать. А мы сейчас давайте обсудим, как будем себя вести. И для начала нам придется быстренько научиться обращаться друг к другу на «ты». Ты мой племянник, я твоя тетка.

– Почему племянник?

– А не знаю! Брякнула первое, что пришло в голову, когда разговаривала с одним доцентом на кафедре и просила внести нас с тобой в список на проходной. Для бывшего коллеги ты слишком молод, я уже десять лет в отставке, и работать вместе мы никак не могли. Детей у меня нет, так что и в сыновья ты не годишься.

– Думаете, про вас…

– Про тебя, – быстро поправила его Настя.

– Ну да, про тебя всем этим ученым все известно? И что детей нет, и сколько лет назад ты в отставку вышла.

В его голосе звучал неприкрытый скепсис.

Настя рассмеялась.

– У меня нет мании величия, успокойся. Но мир юридической общественности довольно тесный, хотя и обширный. Никогда не знаешь, на кого из знакомых нарвешься в той или иной тусовке. Я тебя представлю сыном, который тоже юрист, пошел по маминым стопам, а тут подвалит кто-нибудь, кто меня давным-давно знал и кого я совсем не ожидала увидеть, и начнет громко удивляться. Зачем нам эти эксперименты? Молодой любовник – повод для пересудов и повышенного внимания. А племянник – достаточно безопасно и практически непроверяемо. Моя задача – разговаривать с людьми на умные темы, твоя задача – смотреть. Сергей Кузьмич сказал, что ты спортсмен. Это так?

– Да ну, Анастасия Павловна…

Она поморщилась.

– Вот давай без этого. В самом крайнем случае при необходимости – Настя. Напрягись и постарайся не налажать. Так что со спортом-то?

– Ну как… Занимался… Вроде неплохо получалось.

– По внешнему виду, движениям, походке, осанке, пластике можешь на глазок определить, проходил ли человек спортивную или боевую подготовку?

– Не знаю, – в голосе Виктора звучало сомнение. – Не пробовал. Нас этому не учили.

– Вот и попробуешь. И заодно пообщайся с народом на тему внезапной смерти Стекловой.

– А это-то зачем?

Настя повернула к Виктору голову и сделала наивные глаза. Большие такие. Круглые.

– Ну как зачем? – неторопливо и очень выразительно произнесла она. – Сергей Кузьмич подозревает, что с кончиной старушки не все в порядке. Мы же именно этим и занимаемся с тобой, правда? Я с последними учениками-соавторами буду почву прощупывать, а ты – со всеми остальными.

Он не понимал. Но объяснять опасно. Должен сам додуматься. Он не знает ни про майора Паюшина, ни про ту ложь, которую Анастасия Каменская скормила этому майору. Мальчик совсем молоденький, такого сбить с толку – раз плюнуть. Если его спросят, зачем полковник в отставке Каменская водила его на поминальное ученое собрание, что он ответит? То-то и оно. Рискует Сережка Зарубин, ох, рискует, отправляя с ней этого лейтенанта, о котором почти ничего не известно, кроме того, что он упорный, дотошный и хорошо запоминает на слух. А как у него с порядочностью? С корпоративной этикой? С готовностью подставить ближнему подножку? С сообразительностью, в конце концов? При той схеме, которую Настя придумала, никак не получалось сделать вид, что она ничего не знает о Литвиновиче, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы в три секунды просчитать степень ее осведомленности по делу, а значит, и степень непозволительной болтливости полковника Зарубина. Но Сергей, сославшись на Антона Сташиса, заверил Настю, что «этот не сдаст». А когда Настя выразила опасения, добавил: «По крайней мере, так считает Тоха. Пойми, Пална, у меня выбора нет. Дзюбу нельзя посылать, Тоху ты гордо отвергла, остальные – прикомандированные, темные лошадки, ненадежные. Вот из всех ненадежных я тебе отрядил самого приличного». Как же бедные ребята работают, зная, что никому нельзя доверять?

«А сама ты как работала? – сердито одернула себя Настя Каменская. – Да точно так же в последние годы службы. Ходила, как по минному полю, доверяла только двум-трем сотрудникам, которых давно знала. Плечо друга, локоть товарища… Ха-ха. Смешно. Твои иллюзии начали рассыпаться еще в начале девяностых, когда у Володи Ларцева дочку похитили, чтобы заставить его работать на криминальную группировку. Вот тогда и случился тот первый раз, когда ты узнала, что доверие к коллегам – далеко не аксиома. И к концу службы от юношеских иллюзий остался один пшик».

Пауза опасно затягивалась. Настя быстро перебрала в уме все, что Зарубин сказал о лейтенанте Вишнякове. Собственных впечатлений у него было немного, в основном все – со слов Антона Сташиса, который общался с Виктором более плотно. Нужно что-то сказать. Что-то правильное. Немедленно.

Она вспомнила.

– Подполковник Сташис очень верит в тебя. Он сказал, что ты не подведешь.

– Я постараюсь, – тихо ответил Виктор, и Настя заметила, что парень слегка покраснел. Даже не покраснел, а всего лишь порозовел. – Что нужно сделать?

Настя достала из сумки айпад, ткнула пальцем в «Заметки», открыла запись, показала Вишнякову.

– Что это? – спросил он.

– Это примерный набросок нашего с тобой разговора по телефону. Когда мне удастся собрать около себя учеников Стекловой и втянуть их в разговор, ты уйдешь подальше и позвонишь мне. Я буду разговаривать в их присутствии, динамик в телефоне мощный, они будут слышать каждое твое слово. Так что без самодеятельности, пожалуйста. Все должно быть точно.

– А отойти вы не сможете, что ли?

– Во-первых, ты, а не вы. Во-вторых, мне как раз и нужно, чтобы они тебя слышали.

Виктор сосредоточенно прочитал текст. Судя по движениям глаз, читал он медленно, потом начал перечитывать с самого начала. И еще раз. Господи, да что ж за тормоз!

– А вы… то есть ты можешь мне это переслать на почту? Я буду в текст смотреть, чтобы не ошибиться.

Ага, еще можно устроить сеанс мелодекламации, осталось только аккомпаниатора найти.

– Переслать могу, а вот читать во время разговора не нужно, – терпеливо объяснила она. – Утрачивается естественная интонация. Люди в реальной жизни не разговаривают так гладко, как в книгах написано. Они делают паузы, обрывают фразы, вставляют слова-паразиты, повторяются, пропускают глаголы. У нас с тобой все должно быть натурально.

Виктор посмотрел на нее ясными глазами, в которых не было ни тени смущения.

– Я не понял. Можете по-другому объяснить?

Он не понял. Тупой, что ли? Или Настя вдруг утратила способность внятно объяснять? Она начала злиться на себя.

– Могу, если попросишь еще раз, – сердито ответила она.

– Зачем еще раз просить?

– А ты подумай. И попроси как следует.

Парень задумался, потом улыбнулся.

– Допер. Опять на «вы» сказал. Можешь еще раз объяснить?

– Вот смотри. – Настя взяла у него из рук свой айпад. – Тут написано: «Незадолго до выхода в отставку у тебя было дело, по которому проходил некий Олег Литвинович». Это я так написала. Но в жизни так никто не скажет. Скажут примерно так: «Слушай, Настюха, у тебя где-то в конце нулевых вроде один крендель по делу проходил… ну, если я не путаю… Литвинович Олег… Не вспомнишь?» Идея понятна?

Виктор кивнул.

– А можешь мне все это прочитать вслух так, как надо?

– Да легко! Тебе действительно на слух легче?

– Ага.

– И ты действительно не любишь кофе? – продолжала допытываться Настя.

Почему-то вопрос про кофе интересовал ее больше всего. Сыщики, бывает, ночами не спят, держатся только на кофеине. А если не на кофеине, то на таблетках, но это уже совсем плохо.

– Не люблю. То есть пью, конечно, если очень надо. Только желательно с сахаром и молоком, тогда не так противно. Вчера, например, опрашивал одну красоточку, она кофе предложила, пришлось для поддержания контакта согласиться. И ночью сегодня несколько чашек выпил, чтобы работу закончить. Но гадость ужасная, я вообще не понимаю, как люди это пьют.

Настя рассмеялась, недавнюю злость как рукой сняло.

– Ты не поверишь: пьют, да еще и с удовольствием. Значит, ты сегодня совсем не спал?

– Ну, не так чтоб совсем, часа три урвал.

Надо же! А выглядит свеженьким и бодрым. Когда-то и она, Анастасия Каменская, так могла. Когда-то… Очень давно. Теперь недосып уже и физически ощущается, вот как сегодня, и на лице заметен.

Ей хотелось задать еще один вопрос, но она боялась показаться бестактной. А, ладно, была не была.

– Витя, я сейчас спрошу одну вещь, довольно странную. Ты не обязан отвечать, если не захочешь.

– Валяйте. В смысле – валяй, – тут же поправился он.

– Над тобой часто смеялись?

Вопрос его явно озадачил. Но не смутил. Собственно, именно это Настя Каменская и хотела выяснить.

– Смеялись? – повторил он задумчиво. – Да всю жизнь. А что?

– Ты из-за этого расстраивался, переживал?

– Кто? – Его удивление казалось совершенно искренним. – Я? Расстраивался? Да ни одной минуточки! А чего расстраиваться-то, если это правда? На правду не обижаются.

– Что – правда?

– Ну, это… Что я тормоз, тугодум, все очень медленно делаю, туповатый. Вообще-то, когда называли тупым, неприятно было, это правда. А все остальное – оно же так и есть. Я так устроен. Но это ведь нормально. Даже в природе есть гепарды, а есть черепахи. Все разные. А почему ты спросила?

– Хочу понять, что такого необыкновенного углядел в тебе Сташис. Антон – умный и проницательный, хорошо чувствует людей. Если он в тебя верит, значит, ты особенный, на других не похож. Ладно, время идет, нам с тобой скоро к ученым мужам идти. Слушай внимательно, я тебе почитаю.

– А правда, что ты в музыкальной школе преподаешь? – спросил Виктор.

Они уже благополучно миновали турникеты, перед которыми веснушчатый студент со списком в руках сверил их фамилии, разделись в гардеробе и стояли перед большим зеркалом, проверяя, все ли в порядке с внешним видом. Настя оценивающе разглядывала себя рядом с лейтенантом. Ничего так, вполне. Строгий темный брючный костюм делал ее похожей на солидную деловую даму, и нитка жемчуга на шее ясно показывала, что Анастасия Каменская не скрывает свой возраст и не пытается выглядеть моложе, чем есть на самом деле. Виктор – в джинсах и затрапезном сером свитере, тоже нормально для парня в его годах. Тетка и племянник. Даже волосы у обоих светлые, только у Насти закрашенная седина, а Виктор потемнее, но не намного.

Вопрос ее удивил. Нет, она ни от кого не скрывала своего нового хобби, о нем знали и Зарубин, и Антон с Ромкой, но странно, что кому-то пришло в голову проинформировать об этом лейтенанта Вишнякова.

– Не совсем правда. Но в целом – да, соответствует действительности. Мне в порядке исключения разрешили провести цикл занятий. Бесплатно. Просто в виде эксперимента. Кто тебе сказал? Зарубин?

– Никто не говорил. В Интернете прочитал.

– Да ну?

– Честно. Там на сайте музыкальной школы целая разборка из-за вас. То есть из-за тебя.

– Витя, повнимательнее, пожалуйста, хорошо?

– Ага, понял.

Про «разборку» Настя, само собой, уже знала, ознакомилась еще пару дней назад. Но удивительно, что и Виктор это прочитал. Неужели и впрямь такой дотошный?

Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж, где находился зал ученого совета. Неприятно кольнуло воспоминание: именно здесь, в этом зале, проходила защита диссертации соискателя Каменской А. П., и Настя тогда волновалась так сильно, что почти падала в обморок. Она, по сути, и не помнила уже ничего, кроме этого оглушительного страха, от которого внутри все тряслось.

– Анастасия?

Перед ней стоял невысокий толстячок, в котором она не без труда узнала Володю Алякина. Надо же, когда-то он был юным аспирантом кафедры, худеньким, амбициозным и смешным, а теперь солидный такой дядечка, в очках и при окладистой бороде.

– Володя! – радостно воскликнула она, пожимая протянутую руку.

– Какими судьбами к нам занесло?

– Пришла почтить память Светланы Валентиновны, я же хорошо ее помню, тем более она меня на экзамене отстояла. Я ей благодарна. Это Виктор, мой племянник, тоже юрист. Правда, пока начинающий.

Алякин радушно улыбнулся и представился:

– Профессор Алякин, Владимир Геннадьевич. – Поприветствовав «племянника», Алякин тут же вернулся к Настиному прошлому: – Да уж, про ваш ответ на экзамене потом долго вспоминали!

Ого, уже целый профессор. Стало быть, и докторскую успел защитить. Быстро он. Впрочем, почему быстро? Пятнадцать лет. Это только ей, Насте Каменской, кажется, что все было вчера. А на самом деле…

– Это же надо было осмелиться заявить, что личность преступника ничем не отличается от личности не-преступника, кроме того, что одних поймали, а других – нет! – воодушевленно продолжал Владимир. – Светлана Валентиновна нам потом рассказывала, как вам хотели ставить двойку, но ей удалось доказать, что вы совершенно правы, а те, кто не согласен, просто лукавые идеологические слепцы. Виктор, вам ваша тетушка рассказывала эту историю?

– Не рассказывала, – торопливо ответила Настя, боясь, что Витя растеряется и скажет что-нибудь не то. – Молодому поколению незачем знать подробности моего позора.

– Ну почему же позора? Это блестящий ответ, оригинальный и неожиданный, но по сути своей абсолютно правильный. Наличие латентности полностью ставит под сомнение старую парадигму, и вы убедительно показали это в своей диссертации. Я же помню обсуждение на кафедре. От ваших математических формул у меня тогда голова кругом пошла.

– Ответ, может, и правильный, – усмехнулась она. – А поставили «четыре». Стыдно.

– Ну, Анастасия, «поставили» не равно «оценили уровень подготовки», вы же понимаете. На экзаменах чаще всего оценивают не сами знания, а их носителей.

– Витя, – она повернулась к Виктору и сделала строгое лицо, – ты ничего этого не слышал, договорились?

Тот молча кивнул, но вид у него был несколько растерянным. Столько умных слов за раз, к тому же непонятно про что.

Настя и Владимир завели обычный в таких случаях разговор: кто и куда ушел с кафедры, кто остался, кто защитился, кто теперь руководит вместо Стекловой.

– Ваш покорный слуга. – Алякин слегка поклонился. – После долгих и кровопролитных дебатов утвержден в должности заведующего кафедрой.

Они стояли у самого входа в зал, куда группками и поодиночке входили научные работники, преподаватели и студенты. Многие останавливались, чтобы поздороваться с новым заведующим и перекинуться с ним парой слов. К началу мероприятия Настя уже познакомилась с Борисом Димурой, а несколько минут спустя к ним подошел сутуловатый, бритый наголо мужчина в очках. «Вроде бы Гиндин, – подумала Настя. – Его именно так описали Сергей и Ромка». Это и в самом деле оказался Илья Гиндин из ВНИИ МВД.

Она надеялась, что удастся сесть рядом с ними и потихоньку продолжить общение, но выяснилось, что Димура – основной выступающий и ему полагается находиться за длинным овальным столом, разделяющим места для присутствующих и трибуну. Гиндин устроился во втором ряду, ибо первый ряд предназначался, по-видимому, для известных ученых, столпов криминологической науки, представителей множества научных и учебных заведений, пришедших воздать должное многолетней плодотворной деятельности профессора Стекловой.

Ну что ж, какая-то часть плана не удалась. Ничего, не катастрофа. Посмотрим, что еще можно выкрутить из ситуации.

Настя успела кое-как подготовиться дома, изучила официальный сайт и постаралась запомнить лица и имена. Вот пришла декан факультета, села за овальный стол напротив Димуры, рядом с завкафедрой Алякиным. А вот и ректор пожаловал собственной персоной, вошел вместе с проректором по научной работе. Как же на таком высоком собрании доверили основной доклад обычному аспиранту? Или это такая завуалированная демонстрация пренебрежения к покойной Стекловой? Впрочем, времена меняются. Когда-то такое казалось невозможным, но теперь все иначе. Раньше казалось невозможным многое из того, что сегодня происходит каждый день и на каждом углу. И в вузах, и в полиции, и во всей стране вообще.

Слово предоставили ректору, и Настя приготовилась слушать.

«Эта работа не для меня, – говорил себе Антон Сташис, шагая по коридору в сторону кабинета Зарубина. – Я переоценил свои силы, когда думал, что смогу продолжать служить в розыске, имея на руках двоих детей, растущих без матери».

Вот уже который день он не мог полностью сосредоточиться на делах, потому что в мозгу бесконечно и беспрерывно крутились мысли о детях и о той опасности, которой они ежедневно подвергаются. Такое и раньше бывало, но чтобы с такой силой, с таким постоянством… Три страшные буквы «ДТП» горели в голове адским огнем, сжигающим все здравые рассуждения. Рассеянный, погруженный в себя Степан. Лихая Василиса, разъезжающая со своим Толиком на байке, да еще зимой. Перед глазами вставали картины – одна другой ужаснее: искореженные автомобили, переломанные тела, разбитые головы, кровь… Антон корил себя за то, что стал невнимательным и забывчивым, утратил способность концентрироваться. Вчера, например, не мог вспомнить фамилию Тремасова, потом ухитрился напрочь забыть забрать видео с камер у охранника дома Чекчурина, хорошо, что Витя вовремя подсказал. Так нельзя работать.

Почти каждое преступление, раскрытием которого он занимался, Антон Сташис невольно примерял к своим детям. Хорошо еще, что таких, которые по-настоящему задевали его отцовские чувства, было не очень много. То есть в реальности их, конечно, огромное количество, но до МУРа они, как правило, не доходят, остаются у оперов «на земле». Для того, чтобы дело об убийстве забрали на Петровку, нужны серьезные основания, и крайне редко эти основания имели отношение к поведению подростков. Главным источником опасности для Васи и Степки их отец считал наркотики, постоянно был настороже, присматривался, но обычно удавалось успокоить себя тем, что обойдется. Василиса – умная и ответственная девочка, у нее хватит мозгов не поддаться соблазну. Со Степаном сложнее, он – вещь в себе, замкнутый, предпочитающий компьютер любому общению, и Антон беспокоился, наблюдал за сыном, как мог, но ни периодов чрезмерной активности и воодушевления, ни внезапной необъяснимой вялости и сонливости пока не заметил. Хотя много ли он может «наблюдать и замечать» с такой работой, при которой спасибо еще, если удается поспать дома?

С этим страхом Сташис худо-бедно научился справляться. Он все-таки верил в своих детей, верил в их благоразумие и волю. Такая вера спасала. Но только до недавнего времени. Васька постепенно отрывается от дома, взрослеет, у нее складывается собственная жизнь, и она все меньше бывает на глазах у отца. Степа вступил в трудный возраст, когда старшие начинают раздражать и бесить, а все, что они говорят, принимается в штыки и отвергается без всякого осмысления. А тут еще эти истории с ДТП! Антон не в теплице вырос и, конечно же, прекрасно знал статистику по Москве, но не считал нужным вникать в конкретные обстоятельства. У него, в конце концов, есть своя работа, свои обязанности. Теперь же невольно пришлось погрузиться в детали, обдумывать их, обсуждать, – и вот результат. Постоянная, круглосуточная, изматывающая, изнуряющая тревога за детей, которая лишает его способности нормально мыслить и не забывать того, что нужно держать в голове. От этой тревоги он не мог ни есть с аппетитом, ни крепко спать.

– Кузьмич, я, похоже, теряю профпригодность, – сообщил он, войдя в кабинет Зарубина.

– Не ты один, – угрюмо буркнул Сергей. – Что у тебя?

Антон доложил. Человек, снимавший короткое видео осмотра места обнаружения трупа Литвиновича, попал на уличные камеры, и видно его было достаточно отчетливо, чтобы утверждать: снимал Данила Дремов собственной персоной. Место жительства Дремова установили по регистрации, но он там не проживает. Родители дали адрес съемной квартиры Данилы, туда поехали оперативники, но дверь им никто не открыл.

– Найдут, – пообещал Антон. – Дремов не станет прятаться, он же блогер, должен быть на виду, заинтересовывать собой, подписчиков вербовать.

– А с массажисткой что?

– Решили напрямую не соваться пока, чтобы не спугнуть. Колюбаев отправился в спортклуб, где она тренируется, Хомич пообещал потрясти свои источники в среде медиков и навестить мать и сестру Инги. Аккуратно, чтобы не заволновались.

Зарубин пожевал губами, разглядывая бумаги на своем столе.

– Тоха, знаешь, как называется то, как мы работаем? – спросил он.

– Бардаком это называется.

– Не угадал. Это называется «враскоряку». То ли Дремова тянуть, то ли Ингу эту, то ли учеников Стекловой, то ли бывших коллег Выходцева – никакой ясности нет. Тычемся во все углы, как слепые котята, ничего толком не доделываем, все по верхам отрабатываем. Хорошо хоть, Палну под ученых мальчиков подвели, немножко разгрузились. И с Очеретиным вопрос решился, уже полегче, можно, по крайней мере, три дня о нем не думать. Посидит, пока срок не выйдет, потом выпустим. Но это, конечно, если Пална и твой Витек отмашку дадут.

– Ты у генерала был? – поинтересовался Антон. – Насчет наружки поговорил с ним?

– Поговорил, – кивнул Зарубин. – Большой пообещал помочь, чем сможет. Но гарантий не дал, сам понимаешь, наружка своих людей не светит. Он попросил конкретизировать запрос. Мысли есть?

– Кое-какие есть. Мы послали фотографию, которую Витя отметил, охраннику, чтобы тот посмотрел, эту ли девицу видел возле дома Чекчурина. Охранник сказал, что стопроцентной уверенности у него нет, но очень похожа. Будем исходить из того, что это она. Значит, получается, она пасла младшего Чекчурина еще в начале декабря, больше чем за месяц до убийства, то есть к делу подходила серьезно. Между Чекчуриным и Майстренко – около четырех недель. Допустим, с Майстренко получилось побыстрее собрать информацию, чем с мажором-наркотом, она более предсказуема. Но Литвинович из схемы выпадает.

– Из какой схемы?

– Из схемы последовательной отработки каждой следующей жертвы. Слишком мало времени прошло между вторым убийством и третьим. Отсюда вывод: сбор информации шел параллельно по всем троим.

– Ну и?

– Кузьмич, ты как себе это представляешь? Человек на службе, у него смены. Напарники прикрыть не могут, потому что численность экипажей строго определена особенностями работы, и отсутствие одного человека сразу скажется на эффективности. Такое невозможно скрыть и от других экипажей, и от начальства. Наружка выполняет левые заказы, так всегда было, и это всем известно. Но они берут то, что можно оптичить в рабочее время за пару смен. Проследить, куда поехала неверная жена или с кем встречается партнер по бизнесу. Делов на два-три часа, и эти часы вполне можно оторвать от основной работы. А тут заказ большой, долговременный, несколько объектов, и каждого нужно тщательно проработать, чтобы выбрать оптимальное место и время. Этим заказом нужно заниматься постоянно, днем и ночью, изо дня в день.

– Это да, – покивал Сергей. – Получается, либо она в отпуске, либо вообще уволилась.

– Вот и я о том же. Отпуск не очень вписывается, слишком долго. Там начало декабря, а сейчас уже середина февраля. Скорее всего, она из бывших, вольный стрелок.

– А если она не одна работает? Версию о психе-одиночке мы уже не рассматриваем. Раз кто-то собирает для него информацию, значит, по-любому группа. Хотя эта девка-наружница может оказаться и убийцей. Сама пропасла – сама исполнила. Хорошо бы… Группа нам не нужна.

Антон внимательно посмотрел на начальника.

– Нам – это кому? Лично тебе?

– Нам – это всем. Включая руководство. Что ты как маленький, ей-богу? Сам ведь все понимаешь.

– Понимаю, – согласился Сташис.

И снова Зарубин ничего не сказал впрямую. Но ясно дал понять.

– На женщину-убийцу у нас из всех фигурантов катит только массажистка, – продолжил Антон. – И то неизвестно еще, какую информацию о ней добудет Колюбаев. Может, она новичок и ничего пока не умеет. Но ее охранник не опознал категорически, а про него говорят, что глаз наметанный и зрение хорошее. Даже если Инга Гесс и есть убийца, у нее как минимум один подельник, вернее, подельница. А если подельница находится на службе, значит, есть еще кто-то. Как ни раскладывай – все равно группа.

– Хреново. Сейчас я тебя еще больше огорчу, Тоха. Огорчу прямо до невозможности. Почти как Жеглов… Кого он там огорчал-то, не помнишь?

– Кажется, Петю Ручечника, хотя не поручусь. Давай свои плохие новости, и я побегу разбираться с бывшими коллегами Выходцева.

– Пална изучила материалы, которые мы с Ромкой вчера у Гиндина выцыганили. Говорит, полночи не спала.

– И что там?

– Сам увидишь. Я тебе на почту перешлю, почитай. Пална, конечно, не в теме, всех наших раскладов не знает, но если она права, то убийцу есть шанс взять прямо «на горячем». И больше никаких трупов с записочками у нас не будет.

Вот это новость! Только почему-то Зарубин считает, что новость огорчительная.

– А что плохого? – осторожно спросил Антон.

– Плохо то, что неизвестно, когда это «горячее» случится. Может, уже завтра, а может, и через год. И пока оно не случится, мы три убийства не раскроем, они так и будут висеть на нас, и дергать нас будут ежедневно, и дрючить, и иметь, и душу вынимать. Список можешь продолжить сам, глаголов в русском языке еще много.

– То есть у Каменской нет идей насчет личности нашего убийцы?

– Нет и быть не может. Я же сказал: она не в теме, раскладов не знает. У нее есть идеи насчет жертв. Засада, Тоха, не только в том, что следующего покушения ждать непонятно сколько, но и в том, что вообще неизвестно, будет ли оно. Может, преступник решил ограничиться тремя трупами. План у него такой. Тогда полный швах.

– Но если есть предположения, кто будет следующей жертвой, то можно же попробовать выявить того, кто ее сейчас выпасает. Установить человека, пойти по связям, а там и доказуху найти на три эпизода, чтобы не ждать четвертого.

– Умный, да? – фыркнул Зарубин. – Думал уже. У нас на роль следующей жертвы аж три кандидата. Три!

Он демонстративно выбросил вперед кисть, прижав мизинец большим пальцем и выставив три других.

Нет, такое точно не пройдет. Столько экипажей не выделят. И не из вредности. Просто людей действительно не хватает. Потому что раздутые штаты – это про тех, кто бумажки перекладывает и ничего не решает, а на зарплату тем, кто действительно работает, денег никогда нет. Эта беда не только в полиции, она повсюду. Разве можно сравнивать зарплату врача и зарплату какого-нибудь помощника депутата? А важность этой работы для жизни конкретных людей? Вот именно.

– Ладно, я понял, – грустно сказал Антон. – Пойду?

Он встал и двинулся к двери, но Зарубин внезапно окликнул его:

– Тоха, а угадай, что было сразу после совещания?

Голос у Сергея Кузьмича вдруг стал веселым, но веселость эта была какой-то злой.

– Ты ушел к Большому, когда мы еще не закончили. Значит, вернулся, наверное, – предположил Антон, недоумевая.

– Ну, это да, вернулся. А потом?

– Сидел и плакал после полученной взбучки.

– А вот фиг-то! Как только я вернулся, ко мне заявился Есаков и начал гнать свои гнилые подозрения про твоего Витька, дескать, если кто и слил инфу блогеру, то только Вишняков. Как тебе такое?

Неожиданно. Впрочем, почему неожиданно? Напротив, совершенно закономерно. Подковерные игры ведутся не только наверху, в них и в детском садике играют. Повальное увлечение человечества.

Сташис медленно подошел к столу начальника, но садиться не стал.

– И как ты отреагировал?

– Как положено. Покивал и сказал, что приму к сведению. Как думаешь, кто будет следующим?

– Наверное, Хомич. Придет капать на Колюбаева.

– Разумно, – согласился Зарубин. – Они из одной управы, им есть что делить. Но я бы поставил как раз на Колюбаева.

– Почему?

– Такие, как Дима Колюбаев, хотят идти в рост, а такие, как Хомич, – вширь. Хомич крутит дела на своей «земле», у него там все прикормлено и отлажено, ему нет никакого резона переводиться. И производить впечатление на меня ему сто лет не надо. Он спит и видит, как бы поскорее отделаться от Петровки и вернуться в родные пенаты, у него там проблемы не решаются, бабло мимо кармана уплывает. А вот Колюбаев нацелен на карьеру, ему прогнуться захочется.

– И ты собрался такого «прогнувшегося» рекомендовать в наш отдел?

– Тоха, когда станешь начальником, поймешь, что нравственные качества можно пустить побоку, если человек работу выполняет. Когда меня за косяки подчиненных возят мордой по вышестоящему ковру, я не могу оправдываться тем, что «зато он хороший человек». Так как, будем забивать?

Они часто заключали такие пари, пытаясь спрогнозировать поступки коллег и начальников. Иногда на бутылку хорошего спиртного, иногда на обед или ужин в ресторане, где платит проигравший.

– Давай, – согласился Антон. – Ставлю на Хомича.

– А я – на Колюбаева. Что на кону?

– Учитывая нынешнюю ситуацию, при которой непонятно, когда нам удастся вырваться вместе в общепит, предлагаю бутыль.

– Принято. А Вишнякова не рассматриваем?

Антон задумался. Виктор никак не походил на человека, который немедленно кинется стучать на коллегу, а уж тем более наговаривать. Но, с другой стороны, долго ли Сташис с ним общается? Хорошо ли знает его? Несмотря на признание его способности разбираться в людях, сам Антон на сей счет вовсе не обольщался.

– Для чистоты эксперимента надо бы рассмотреть, – неохотно согласился он. – Ставлю на то, что он к тебе не пойдет.

– Ясен пень, ты ж ему благоволишь, – усмехнулся Зарубин. – Ладно, тогда я понятно на что ставлю. Итого, на кону два пузыря.

На его столе зажужжал аппарат внутренней связи. Сергей поднял трубку.

– Иду, – коротко ответил он, выслушав невидимого собеседника.

Запер сейф, громыхнув увесистой связкой ключей.

– Началось, – равнодушно сообщил он Сташису. – Уже из главка подвалили. Если не вернусь – считайте меня…

– Коммунистом? – подсказал Антон.

– Опером, павшим на боевом посту, – мрачно пошутил Зарубин.

Похоже, успею я совсем мало. Придется еще больше сокращать рассказ. На последний курс терапии я уехал с головой, доверху забитой тем, что говорила Светлана Валентиновна, с которой я общался уже регулярно и подолгу. Она начала писать статью, и когда я вернулся, текст был закончен. Под заголовком стояли две фамилии: ее и моя. Я прочел. Сказать, что я ничего не понял, – это ничего не сказать. Я не просто не понял я даже знал не все слова из заголовка. Это было что-то очень теоретическое. Я просто не имел права считаться соавтором такого высоконаучного произведения и попросил Стеклову снять мое имя.

– Это все ваше. Ваши знания, ваша научная база, которую вы создавали много лет, занимаясь научным трудом, ваш опыт, ваш подход. Пожалуйста, не надо меня. Можно?

Она долго уговаривала, но я стоял на своем и добился того, чего хотел.

Но почему-то именно в этот момент я понял, что должен отказаться от своего плана. Наверное, меня подкосил очень простой вопрос, который задала мне Стеклова:

– Вы знаете, сколько человек в нашей стране ежегодно пропадает без вести? Примерно семьдесят тысяч. Часть из них становится жертвами преступлений, часть – жертвами собственной психической болезни, но огромная часть – около восьмидесяти процентов из них – просто безмозглые эгоисты, не берущие в голову такие очевидные вещи, как страдания их родных. Кого-то находят живым, кого-то – мертвым, кого-то не находят вовсе. Каждый год в России пропадает от пятнадцати до двадцати тысяч детей. Попробуйте только представить себе, что творится с родителями, у которых пропал ребенок, ребенок любого возраста. Поверьте мне, это намного, намного хуже, чем известие о смерти. И этим страданиям нет конца, пока не наступит какая-то ясность. А ведь нужно работать, зарабатывать, содержать себя и семью. Сколько неправильных решений примут такие родители? Сколько ошибок совершат? И кого вы станете винить в этих ошибках? Самого ребенка, которого нашли и вернули домой? Страдающего психическим заболеванием и потерявшего память молодого человека, ушедшего из дома в неизвестном направлении? Если вы пойдете по пути поиска виноватых, то ответьте мне: кто виноват в том, что Алексей Пруженко водил машину в непотребном состоянии? Думаете, он сам и только он один? Копните чуть глубже и подумайте, почему он стал таким. Кто его таким сделал? И найдете еще нескольких виноватых – родителей, учителей, друзей, соседей. А когда начнете выяснять, почему эти виноватые так на него повлияли, то найдете еще с десяток и людей, и обстоятельств. Поймите, Игорь, поиски виноватого – порочный путь, на котором никогда не находится истинная справедливость. В эпидемиологии есть понятие «нулевого пациента», но социум устроен по другим законам, и первоначального виновника, так называемый корень зла, вы никогда не найдете и не накажете. Просто примите это как факт.

Да, старушка Светлана Валентиновна была жесткой и отчасти даже грубоватой, но она умела поставить мозги на место, этого не отнять. Благодаря ей я совершил только три казни, а не девять, как собирался. И ведь что удивительно: о моем черном списке и трех казнях она ничего не знала и знать не могла, но всегда говорила со мной так, будто ей все отлично известно. Умом-то я понимал, что она ведет речь только о том, насколько неправильно я формулирую проблему, но сердце каждый раз вздрагивало. В каждом ее слове мне чудились намеки… Правда ведь, на воре шапка горит.

Чем больше я слушал Стеклову и обдумывал ее слова, тем яснее понимал, что должен остановиться. Но признать это было не так легко, как кажется. Я всегда был нормальным среднестатистическим мужиком, офицером, ментом, и с самого детства мне внушали, что задумать что-то и не довести начатое до конца – плохо, неправильно. Мужчины должны давать сдачи обидчикам. Мужчины не сдаются. Мужчины не отступают. Сдаться означает признать свою слабость и несостоятельность, признать, что ты не справился, ты потерпел неудачу, ты лох. Ты не дал сдачи, не отомстил, не поквитался. Ты опустил руки и признал свое поражение. Это стыдно. Это недопустимо. Ну и все в таком роде. Я составил план и начал его выполнять. Я был уверен в собственном праве вершить суд и нести справедливое возмездие. Отказаться? Это было в моих глазах смерти подобно.

Сейчас не могу точно сказать, как все случилось и почему, какое слово, какая мысль поставили точку в этом мракобесии мести и отчаяния. Помню только, что во время очередной встречи Стеклова спросила, читаю ли я детективы. Я ответил, что нет, не читаю, я вообще давно уже не читаю художественную литературу.

– А напрасно, – с улыбкой заметила Светлана Валентиновна. – Там бывают очень любопытные наблюдения. Почитайте «Переломы» Тилье, в следующий раз обсудим. Считайте это домашним заданием. Покупать книгу не нужно, я вам дам свою.

Пришлось превозмочь себя и прочитать. Не могу сказать, что повествование меня сильно увлекло, я вообще не охотник до чтения, предпочитаю смотреть кино и сериалы, это и быстрее, и проще. Но пока читал – в моей голове что-то произошло. Что именно – не берусь судить. Описать не могу, объяснить тоже. Просто в один прекрасный день я проснулся и понял, что нужно принять все как есть. Ненависть порождает только ненависть, и насилие порождает только насилие. Ничего хорошего на этом огороде вырасти не может. Ванечки больше нет и никогда не будет. Я болен, лечение не помогло, и скоро все закончится. И от моих казней ничего не изменится. Ванечка не вернется, и я не стану здоровым. Если я, пока жив, могу сделать хоть что-нибудь, чтобы чье-то горе не оборачивалось в итоге горем для других людей, то мне нужно это сделать. Вот и все. Если в результате хотя бы один человек избежит моей участи с упущенным заболеванием, я смогу считать, что жил не напрасно.

На лице Светланы Валентиновны, когда я изложил ей свою позицию, мелькнуло выражение удовлетворения и, как мне показалось, легкой насмешки.

– Вы все еще мыслите узко, Игорек. Но вы сделали огромный шаг вперед, и меня это очень радует. Если вы никак не можете выйти за рамки ситуации с врачом, пережившим шок, то давайте ее и возьмем за основу для начала.

– Для какого начала? – спросил я.

– Напишем вторую статью, только теперь вы уже от авторства не отвертитесь. В ней мы попытаемся описать монографическое исследование трех-четырех конкретных случаев: причина – ДТП, жертва – ребенок, один из родителей или ближайших родственников – врач, рикошетная жертва первого порядка – больной, жертвы второго порядка – близкие пострадавшего от медицинской ошибки больного и так далее. Кроме того, у нас появляется и другая группа рикошетных жертв: близкие того, кто виновен в ДТП. А возможно, и невиновен, поскольку, как мы с вами уже выяснили, неосторожность самого ребенка является причиной трагического исхода в каждом шестом случае. Каково водителю, который ни в чем не виноват, а ребенок погиб или тяжело травмирован? Что он переживает? Может ли сесть за руль уже на другой день? Или у него появляется страх, а потом развивается невроз, в результате которого он теряет профпригодность? Как он ведет себя с близкими? И вообще, что с ним происходит? Как он справляется с чувством вины, если таковое у него возникает? Пытается ли оказать финансовую помощь семье пострадавшего, влезает ли из-за этого в долги и кредиты? Как это сказывается на материальном положении всей его семьи? Мы возьмем несколько конкретных случаев и попробуем исследовать отдаленные последствия того, что случилось.

– А…

Я чуть было не проговорился. Собрался сказать, что в моем списке осталось как раз шесть человек, из которых трое точно отвечают этим критериям (в трех оставшихся случаях либо погибшие были взрослыми, либо близкие их родственники – представители другой профессии, не медицинской), вот их дела и можно изучить. Но вовремя спохватился. Как бы я смог объяснить Стекловой, откуда вообще взялся этот список и зачем я его составил?

– Что?

– Я хотел спросить, как мы найдем такие случаи?

Мне показалось, что я удачно вывернулся.

– Мы возьмем перечень уголовных дел и гражданских исков по врачебным ошибкам и медицинской халатности, затем выясним, в какой жизненной ситуации находились в тот момент обвиненные медики, и найдем среди них тех, у кого незадолго до этого произошла трагедия в семье. Любая трагедия. А уж потом отберем тех, чья трагическая утрата произошла в результате ДТП. Логика понятна?

В ту секунду я вдруг понял, какой же я идиот. Ну конечно же, именно так и следовало действовать с самого начала! Только при таком подходе у меня был шанс выявить случаи, полностью аналогичные моему. Я должен был искать не просто врачей, переживших горе, а тех, кто в тяжелый период жизни совершил ошибку, как это получилось с терапевтом Долгих. Но важен был этот момент не потому, что я осознал собственную глупость и недальновидность. Важно другое: мне стало очевидно на собственном примере, какие чудовищные ошибки может совершать мозг горюющего человека. Какие неправильные решения принимать. Не замечать существующего, упиваясь иллюзиями. Не видеть и не понимать простых вещей и связей, когда ослеплен ненавистью и жаждой отмщения. Почему я все время думал только о семьях пострадавших и ни разу не вспомнил о близких того, кто был за рулем? Я сам много лет водил машину и прекрасно знаю, как оно бывает. Дети и подростки гибнут не только на тротуаре или проезжей части, они гибнут и в автомобилях, и виновниками аварий зачастую бывают их собственные родители или родственники, старшие братья и сестры, дядья и тетки, бабушки и дедушки. Женщина, ребенок которой погиб, а мужа посадили… Мужчина, потерявший в результате ДТП двоих малолетних внуков и дочь, которая посадила в машину детей и села за руль, наглотавшись «колес», или просто гнала по трассе… Примеры можно было перечислять до бесконечности. Но почему-то ни один из них не приходил мне в голову, пока я с азартом и увлечением вынашивал и осуществлял свой план. Действительно, мозг, утонувший в горе, захлебывающийся желанием найти и наказать виноватого, мало на что годится.

Итак, я признал свое поражение. Мой план был ущербным с самого начала. Моя жизнь заканчивается, и никакие акты возмездия этого не отменят. Но зерно моих побуждений, их истоки – правильные и разумные. Как зло порождает другое зло, так и одно горе может породить другие беды, которые будут до бесконечности расходиться кругами от исходной точки. Прервать этот порочный круг невозможно, и я со смирением это принял. Но можно поставить волнорезы. Они хотя бы чуточку смягчат последствия, сделают их не столь разрушительными.

Между официальной частью и поминальным застольем образовался перерыв в полчаса, и Насте пришлось изрядно напрячь имеющиеся навыки, чтобы осуществить задуманное. Она очень старалась, и ей в конце концов все удалось. Борис Димура познакомил ее с Гиндиным, потом к ним присоединился Александр Лазаренко. Отсутствовал четвертый, студент Николай Абросимов.

Виктор все время был рядом, но после знакомства с Лазаренко отошел, сказав, что намерен встретиться и пообщаться со знакомыми студентами.

– Только не застревай, – с видом тетушки-зануды велела ему Настя. – Через двадцать минут жду тебя внизу, возле гардероба.

– Ладно, – отмахнулся Вишняков и исчез.

– Вы разве на поминки не идете? – удивленно поинтересовался Гиндин.

– Не приглашена. Я и о мероприятии узнала случайно, только накануне.

– Ну как же так! – Димура начал оглядываться в поисках кого-то. – Я сейчас скажу Алякину…

– Не беспокойтесь, Борис, – остановила его Настя. – Все в порядке. Я бы с удовольствием осталась, но нам с Витей нужно ехать.

Настя мысленно похвалила себя за то, что очень внимательно слушала доклад Димуры, в котором он подробно рассказывал о научной работе Светланы Валентиновны Стекловой в последние годы жизни и упоминал тех, кто вместе с ней занимался исследованиями. Теперь есть все основания поинтересоваться Абросимовым.

– А где же ваш четвертый коллега? – спросила она. – Борис, мне кажется, вы называли еще кого-то…

– Коля? – тут же подхватил Лазаренко. – А вон идет.

Он повернулся и помахал кому-то рукой. Через полминуты подошел молодой человек весьма экзотической наружности: красивое лицо монголоидного типа, выбритые виски, густые стоящие торчком волосы, маленькая аккуратная серьга в ухе. Подобный «дизайн» головы, как думала Настя, предполагал неформальную одежду, однако Николай Абросимов был в хорошо сшитом костюме. На одной руке – черная перчатка.

– Наша экономическая составляющая, – представили его Каменской. – Теперь мы в полном составе.

– Матвея нет, – заметил Гиндин.

– А за что у вас отвечает Матвей? – живо поинтересовалась Настя.

– Вносит свой вклад как может. Чисто технически. Рисунки, диаграммы, списки, таблицы. Он раньше Светлане Валентиновне помогал с компьютером, потом к нам прибился. Хороший парень, проникся идеями, но тексты писать совсем не умеет, да и образования подходящего у него нет, – охотно пояснил Лазаренко. – Но в графике он – царь и бог! Любую схему ДТП на компе изобразит в пять секунд. Если бы у нас в Чите был такой спец, мы бы свои обращения к властям подкрепляли целыми альбомами для наглядности…

Лазаренко оседлал любимого конька, и Настя в течение нескольких минут с интересом слушала рассказы бывшего читинца о бесконечной войне общества «Дорожный патруль» с городской администрацией и ДПС, о непродуманной разметке дорог, об отсутствии предупреждающих знаков и ограждений при ведении дорожно-строительных работ или при обнаружении дефектов дорожного покрытия, о «резиновых» формулировках некоторых правил дорожного движения, которые позволяют следствию преподносить ситуацию так, что «всегда виноват водитель», об отсутствии нужного количества квалифицированных автоэкспертов…

Кажется, пора. Она подняла руку, запустила в волосы на затылке, провела вверх, словно взъерошивая короткие пряди. Это был оговоренный знак для Виктора, означающий, что наступил благоприятный момент. Оборачиваться, оглядываться, искать кого-то глазами – нельзя. Остается надеяться, что Вишняков ее видит.

Меньше чем через минуту у нее в сумке зазвонил телефон. В коридоре, где они стояли, было шумновато, и на всякий случай Настя быстро нажала на «громкую связь». Чтобы уж с гарантией.

– Настюха, здорово! – послышался из трубки бодрый голос. – Говорить можешь?

– Могу, только быстро, я на мероприятии.

– Слушай, у тебя по какому-то делу в конце нулевых вроде проходил один чел, Литвинович Олег.

Виктор справлялся нормально, даже, пожалуй, хорошо. Молодец!

– Олег Литвинович, – повторила она задумчиво, делая вид, что напрягает память. – Да, был такой. И что с ним?

– Прикинь, грохнули сегодня ночью.

Усиленный динамиком звук отчаянно бил в ухо. Зато Настя видела, что названное имя было услышано. На лицах всех четверых проступило сперва удивление, потом настороженное внимание.

– Застрелили?

Димура что-то негромко сказал Гиндину, тот кивнул и выразительно посмотрел на Лазаренко и Колю Абросимова. Лазаренко тихо ахнул, Николай шевельнул губами, беззвучно произнеся короткое, всем хорошо известное слово.

– Да нет, там без оружия обошлось. Молодой мужик, жена, двое детей. Мне таких всегда жалко.

– Молодой? – переспросила она. – Тогда это точно не тот. Тому Литвиновичу уже тогда было около полтинника, а сейчас, ясное дело, еще больше, если он вообще еще жив, что маловероятно, учитывая его криминальную специализацию. Отчество у него было какое-то затейливое, не то Рафаилович, не то Рафаэлевич.

– Не, наш терпила – Витальевич. Безработный бизнес-аналитик… Эх, жалко… А мы-то как вспомнили того твоего Литвиновича, так подумали, что ты, может, чего дельное расскажешь.

– Ну извини, не оправдала ожиданий.

– Ладно, Настюха, спасибо. Побегу.

– Ага, пока.

Она убрала телефон и с виноватым видом обратилась к своим собеседникам:

– Прошу прощения. Бывший коллега, нужно было ответить.

– Анастасия Павловна, – в голосе Гиндина звучала нескрываемая тревога, – речь шла об Олеге Литвиновиче? У вас громкая связь случайно включилась, нам было слышно.

– Да, а в чем дело? Вы его знаете?

Теперь все четверо заговорили наперебой, но, кроме удивления и горестного беспокойства, в их речах не мелькало ничего, даже отдаленно напоминавшего страх или попытки о чем-то умолчать. Они определенно не знали об убийстве. И скрывать им было нечего.

– Я сейчас сбегаю на кафедру, принесу журнал со статьей, – горячился Димура. – Вы сами увидите. И, может быть, вашим бывшим коллегам будет интересно ее прочитать, там много сведений о жизни Олега и его семьи в последние годы.

– Погоди, Боря, – остановил его менее эмоциональный Илья Гиндин. – В статье ведь только выжимки, то, что мы сочли важным для обоснования основного тезиса. Объем статьи не позволял писать более подробно. А полностью вся информация об Олеге у нас в рабочих материалах. Как раз вчера ко мне приходили насчет Журавлева, ну, того, у которого бабушка и сын погибли во дворе, и я передал все материалы на флешке.

– Вот черт! Ты прав, в материалах намного больше сведений… У меня тоже все в компе, но дома, я же аспирант, мне на кафедре отдельный компьютер не положен, – огорчился Борис.

– У меня тоже дома, – кивнул Лазаренко.

– И у меня, – отозвался Николай.

– А кто к вам приходил? – спросила Настя. – Может быть, можно их попросить срочно переслать материалы на почту… хотя бы мне, а я их перешлю тому, кто мне звонил. Чем быстрее это сделать, тем лучше.

– Конечно, – обрадовался Гиндин. – Капитан Дзюба, такой рыженький, очень любознательный, из МУРа. И полковник Зарубин.

– Сергей Кузьмич? – Настя изобразила радостное удивление. – Знаю его, конечно. Правда, шапочно, но все же.

– Имя он не назвал, только фамилию. Маленького роста, очень подвижный.

– Он! Сейчас, один момент, я ему позвоню.

В принципе, все это уже было совершенно не обязательно, но Насте казалось, что нужно доиграть до логического конца, иначе старательный Димура сейчас отправится на кафедру, застрянет там на какое-то время, потом вернется, начнет показывать статью и все объяснять, и придется делать вид, что читаешь, и снова тратить время. Время, которого нет. Она снова достала телефон. Громкой связи уже не будет, в коридоре шум, но все равно… Аппараты теперь такие, что ничего ни от кого не скроешь. Будем надеяться, что Серега не растеряется.

– Сергей Кузьмич? – произнесла она строгим голосом. – Это Каменская Анастасия Павловна беспокоит, если вы меня помните.

В трубке повисла пауза, и больше всего на свете Настя боялась, что Сережа сейчас начнет громко ржать. Он такой, он может. Балагур и весельчак.

Зарубин откашлялся.

– Да, – ответил он обычным голосом, без всякого хихиканья. – Конечно, я вас помню, Анастасия Павловна. Что случилось?

– Вы вчера беседовали с Гиндиным из ВНИИ.

– Да, и что?

– Понимаете, он дал вам материалы, а у моих коллег из «убойного» потерпевший, который в этих материалах фигурирует. Вы не могли бы поделиться с ними?

– Как фамилия?

– Чья? – растерялась Настя.

– Потерпевшего.

– А-а… Литвинович. Олег.

– Сейчас проверю.

Зарубин чем-то шелестел и пощелкивал, но Настя сильно сомневалась, что он действительно ищет что-то среди документов или в компьютере. Сергей прекрасно знал все, что нужно было знать.

– Да, есть такой, – наконец сказал он. – Тут целый отдельный файл на него, четырнадцать страниц.

– Вы не могли бы…

– Я сам с ними свяжусь, – отрезал Зарубин и отключился.

Коридор постепенно пустел, приглашенные на поминальную трапезу не спеша двигались в сторону столовой.

– Вопрос решился, – объявила Настя. – Через несколько минут мои коллеги все получат, Сергей Кузьмич с ними свяжется и передаст. Спасибо вам огромное! Вы даже не представляете, какую бесценную помощь оказали!

Она по очереди обвела глазами четверых мужчин, стараясь вложить в этот взгляд как можно больше искренней признательности.

– Анастасия, – заговорил Борис Димура, – можно мы к вам обратимся через некоторое время, когда… когда все уже закончится и убийство раскроют? Нам будут нужны самые общие сведения об Олеге, вернее, о его смерти. Для исследования.

– Для полноты картины, так сказать, – вставил Коля Абросимов.

– Обратиться, конечно, вы можете, но чем я могу быть вам полезной? Я же не участвую в расследовании, я давно в отставке, сама ничего не знаю.

– Но вы можете спросить у того, кто вам звонил, например, – нимало не смущаясь, заметил Абросимов. – Он же к вам обратился за помощью, вы ему организовали материалы, значит, и ответную услугу должен оказать. Информационный бартер.

– А, в этом смысле… – Настя улыбнулась. – Конечно. Вот моя визитка, звоните.

Она протянула Димуре одну из нескольких визитных карточек, оставшихся в сумке. «Надо будет новые заказать, – подумала она. – Но это не сейчас, а ближе к концу года, когда придет время возвращаться на работу».

– Кофе и сигарету, иначе я немедленно скончаюсь прямо на тротуаре, – заявила Настя Каменская, когда они с Вишняковым вышли на улицу.

Уже стемнело, сыпал мелкий противный снежок, больше смахивающий на мокрую крупу, чем на полноценные зимние осадки. Почти бегом они домчались до заветного окошка «Кофе с собой», ухватили свои картонные стаканчики и снова забрались в Настину машину, только на этот раз уселись впереди. Настя сделала большой глоток горячего напитка, прикурила сигарету и с наслаждением затянулась.

– Что скажешь? – спросила она Виктора.

Тот задумчиво рассматривал логотип на стаканчике, не торопясь отвечать.

– Да фиг его знает… – протянул он наконец. – Тот, который последним подошел, в принципе, годится, но у него движения какие-то скованные. Я смотрел со стороны, когда он к вам шел по коридору. Не могу объяснить… Вроде травма какая-то, что ли.

Черная перчатка на левой руке. Ну конечно!

– Похоже, он инвалид, – сказала Настя. – У него, кажется, протез руки.

– А-а, вон чего! Ну, тогда не он. Конечно, инвалиды бывают очень подготовленные, спортом занимаются, даже ампутанты, но нужно много времени, чтобы приспособиться. А этот ходит так, что сразу видно: он пока еще телом плохо владеет.

– Хорошо, одного отметаем. А остальные?

– Гиндин – точно нет, он сутулый, хилый совсем, шаг неровный, как будто по кочкам подпрыгивает. У того, кто хотя бы год подготовкой занимался, такой походки и осанки не бывает.

– Отлично. Дальше?

– А чего дальше? – Виктор пожал плечами. – Лазаренко вы сами видели, у него жир из всех щелей лезет, а плечи узкие и бицепсы тонкие, там мускулов вообще нет ни грамма. Этот даже кошке шею не свернет, не то что человеку.

– Еще минус один. А Димура?

– Ну… – Виктор снова помолчал. – Так-то он ничего, ладный. Но у него стекла в очках очень толстые. Значит, зрение совсем плохое.

– Разве? – удивилась Настя. – А мне показалось, стекла обычные, как у всех.

– Да нет, я не про те очки говорю, в которых он ходит, а про те, в которых он доклад читал.

– Не поняла…

– Так он же очки поменял, когда вышел на трибуну. Вы не видели, что ли?

– Нет. Отвлеклась, наверное.

Она действительно отвлеклась, рассматривая ученых, занявших первый ряд, и вспоминая, кого как зовут. С некоторыми ее при случае знакомил отчим, занимавшийся преподаванием в Академии, с другими она сталкивалась, когда работала над диссертацией.

– И что, не заметили, что на трибуне он был не в тех очках, в которых с вами разговаривал?

– Увы, – Настя развела руками, – не обратила внимания. А ты молодец, детали видишь. Дьявол, как известно, кроется именно в деталях. Получается, эти четверо у вас выпали. Больному легче.

– Уверены?

– Я ведь свою часть работы тоже выполнила, – улыбнулась Настя. – На твой звонок они отреагировали правильно, как только услышали фамилию Литвиновича. Про статью рассказали, потом сообразили, что в рабочих материалах информации еще больше. Они ведь знали, что в материалах есть все интересующие нас имена, но скрывать не стали. В статье, где описан Литвинович, ни Чекчурина, ни Майстренко нет, и если бы ученики Стекловой ограничились только этой одной статьей, а про остальное умолчали, можно было бы еще что-то подозревать. Но в материалах есть все трое потерпевших, а наши молодые ученые с легкостью выразили готовность их предоставить. Поступили бы они так, если бы были причастны ко всей серии?

Виктор задумался. Надолго.

– Наверное, они и про Литвиновича бы не сказали, – полувопросительно протянул он наконец.

– Вот и я о том же. Они и про Матвея рассказывали, когда ты отошел. В общем, на мой взгляд, ученики Стекловой чисты, аки ангелы. Ну что, разъезжаемся?

– Ага. До свидания.

Машина Вишнякова стояла метрах в пятидесяти дальше вдоль улицы, и Настя смотрела вслед молодому лейтенанту, пока он не открыл водительскую дверь и не скрылся в салоне. Она оплатила парковку, завела двигатель, выехала на полосу движения. Проезжая мимо автомобиля Виктора, повернула голову: парень сидел, уткнувшись в телефон, набирал сообщение кому-то. «Славный мальчик, – подумала Настя с неожиданной теплотой. – Медлительный, конечно, но есть в нем что-то… даже не знаю, что именно. Антону он нравится. Но все-таки Сережа Зарубин рискует. Мало ли что нам с Антоном показалось, человека даже за годы невозможно узнать до конца, а тут всего несколько дней прошло».

Смешной пацан этот Женька Есаков! Ну чего ему дался Витек? Обычный летеха, ничем не выдающийся, туповатый, тормозной. Какой от него может быть вред? Так нет ведь, прицепился, каждый шаг будто под микроскопом разглядывает, так и высматривает, где бы нагадить Вишнякову. После утреннего совещания все мозги Дмитрию пропилил своими подозрениями, дескать, Вишняков наверняка и есть тот, кто слил информацию блогеру, а может, и еще куда. Колюбаев в это не верил. А вот в то, что дыру в защите провертел именно Женя Есаков, поверил бы охотно.

Для группы «Самооборона для женщин» арендовалось помещение в одном из зданий обойной фабрики. То ли фабрика сократила производство, то ли урезала штатное расписание, но когда Колюбаев прошел через проходную во внутренний двор, то обнаружил несколько скромных вывесок, и ни одна из них никак не ассоциировалась с производством обоев. Даже «Музыкальный центр» наличествовал. Похоже, фабрика зарабатывала не только на обоях, но и на эксплуатации свободных помещений.

Из информации на сайте следовало, что ИП «Дирей-Защита» проводит занятия отдельно для девочек-подростков и для взрослых женщин, причем эти последние разделены на две группы: начинающих и подготовленных. Предприятие, судя по всему, было семейным, ибо все три тренера, чьи фотографии красовались на сайте, носили одну и ту же фамилию – Дирей. Мужчина, женщина и девушка. «Наверное, родители и дочка, – подумал Колюбаев. – Или супруги и младшая сестра мужа».

Толкнув ведущую со двора дверь, Дмитрий оказался в крошечном предбаннике, откуда на первый взгляд существовал только один путь: вверх по лестнице. Однако, приблизившись к первой ступеньке, он увидел, что влево уходит длинный коридор, и, потянув носом, уловил знакомый запах спортивной раздевалки. Пот. Так всегда пахло в школе, в той комнатке, где переодевались перед уроками физкультуры и после них, так пахло и в некоторых подпольных качалках былых времен, одним словом, там, где не было возможности после занятий в зале принять душ. Колюбаев пошел «на запах» и обнаружил сначала раздевалку, в которой висели яркие курточки небольших размеров и кучами валялась прочая одежда вперемешку с рюкзачками и уличной обувью. Значит, сейчас тренируется детская группа. Из-за соседней двери раздавались голоса: именно там и шли занятия. Дмитрий прислушался внимательнее, стараясь различить слова и фразы, и довольно быстро уловил, что команды отдаются двумя разными женщинами. «Разумно, – подумал он с усмешкой. – В нынешние-то времена, когда за педофилию можно прищучить любого мужика, едва он протянет руку в сторону ребенка, куда безопаснее на занятия с девочками не ставить мужчину-тренера». Он слегка приоткрыл дверь, стараясь оставаться незамеченным, и заглянул в щелочку. Все верно, две Дирей, старшая и младшая, те, что были на фотографиях. И шесть девочек, на вид – от двенадцати до семнадцати лет. Помещение совсем небольшое, многочисленной группе здесь и не развернуться.

Дмитрий постучал в дверь и приоткрыл ее пошире, чтобы тренеры его увидели. К нему подошла младшая Дирей, красивая стройная девушка в голубом спортивном костюме.

– Что вы хотели? У нас тренировка.

– Я вижу. Будьте любезны, скажите, сколько еще до окончания?

– А вы за кем-то из девочек пришли? Вы – родитель?

– Я из полиции, из уголовного розыска. Не хочу вам мешать, подожду, пока вы закончите.

Девушка посмотрела на часы.

– Еще полчаса. А что случилось? У папы какие-то проблемы с арендой? Или с лицензией? – с тревогой спросила она.

– Ни в коем случае! – с улыбкой заверил ее Колюбаев. – У вашего папы нет ровно никаких проблем. Мы разыскиваем одну из ваших учениц, Ингу Гесс.

– Ингу? – удивилась младшая Дирей. – А что с ней? Она в «продвинутой» группе, у них сегодня нет занятий. И вообще, она болеет, вчера тренировку пропустила. Сейчас, подождите.

Она отошла ко второму тренеру, и до Колюбаева донеслось:

– Мам, ко мне пришли, я выйду на пять минут, ладно?

– Только не больше, – строго произнесла Дирей-старшая.

Значит, родители и дочка. Семейный подряд.

– Я – Дима, – представился Колюбаев, когда девушка вышла к нему в коридор. – А к вам как обращаться?

– Алиса. Что случилось с Ингой?

– Надеюсь, что ничего. Просто не могу ее найти нигде, а теперь понимаю, что она болеет и лежит дома, наверное.

– А вы что, дома не искали?

– Искал, но она там не живет.

Именно так сказал ему по телефону Хомич. По месту прописки проживают мать Инги Гесс и старшая сестра с мужем и ребенком. Адреса Инги они не знают, никогда у нее не бывали, она переехала к какому-то бойфренду.

– Так позвоните ей, – недоуменно сказала Алиса.

– У меня ее телефона нет. Понимаете, мне сказали, что она хорошо умеет снимать боль и делает какие-то волшебные массажи, а у меня друг, тоже опер, после ранения… Мы уже все перепробовали, к каким только врачам не обращались – ничего не помогает. Вот нам про Ингу рассказали, мол, руки необыкновенные, буквально чудеса творит, только тот человек, который нам ее назвал, ничего о ней не знает толком, кроме того, что она у вас занимается.

– Но адрес же ему известен, – заметила Алиса. – Вы сами сказали, что дома она не живет, значит, были там.

Да, такую на кривой козе не объедешь, соображает быстро. Придется включать обаяние. Дмитрий очень на него надеялся, и до сих пор внешность, ласковые интонации и выразительный взгляд сквозь дымчатые стекла очков всегда приводили к нужному результату. Пользовался он этими инструментами постоянно и беззастенчиво, делая своих собеседниц разговорчивыми и откровенными, усыпляя их бдительность или просто укладывая в постель представительниц женского пола, которые понравились или по тем или иным причинам нужны.

– Адрес мы сами установили, мы же все-таки полиция, а Гесс – фамилия редкая. Так как, Алиса, поможете нам, простым российским сыщикам, проливающим кровь, охраняя покой мирных граждан?

Он смотрел на Алису Дирей проникновенно и многообещающе. И, как обычно, его неизменный арсенал сработал. Пять минут превратились в десять, потом в пятнадцать.

– Инга обязательно поможет вашему другу, – убежденно говорила Алиса. – Она действительно умеет работать с болевым синдромом, у нас на тренировках всякое случается, и она никогда не отказывает. Будет жалко, если она перестанет ходить к нам.

– А может перестать?

– В любой момент. Ей уже учиться нечему, она так быстро все схватывает! Инга вообще очень тренированная, мускулатура отличная, выносливость высокая. Ей достаточно даже не показать прием, а просто на словах описать, и она все сделает. Видели бы вы, как она двигается! Как будто танцует. Пластика необыкновенная! И точность движений такая, что она с закрытыми глазами может в любую точку на теле противника попасть. Представляете?

– Нет, – признался Дмитрий. – Не представляю. Никогда таких людей не встречал.

– Вот и мы таких не видели. Папа, конечно, хотел бы, чтобы Инга подольше занималась у нас, он на ней новые методики отрабатывает. Мы ее уговариваем, чтобы она тренировала вместе с нами, ну пусть не каждый день, пусть хотя бы раз в неделю. Много платить папа не сможет, конечно, но все-таки…

– И что? Не соглашается?

– Пока нет. Говорит, что у нее своей работы очень много, она сильно устает.

– Она замужем? Семья, дети?

– Нет, пока не замужем, но Артем – человек серьезный, он своего добьется, если захочет.

– Артем?

– Ну, с которым Инга живет. Он какой-то папин знакомый, поэтому Ингу сюда и привел.

– Тоже медик?

– Нет, он где-то в бизнесе крутится. Артем очень о ней заботится, пациенты же всякие бывают, и пьяные, и сумасшедшие. У нас во взрослой группе две женщины со «Скорой» занимаются, одна врач, другая фельдшер, они такие ужасы рассказывают, особенно про вызовы на драку или поножовщину, на белой горячке тоже лихо бывает. Артем хочет, чтобы Инга могла за себя постоять, если что.

– Это правильно, – согласился Колюбаев. – А у вас, значит, семейный бизнес?

– Ага, – кивнула Алиса, – папа, мама и я.

– Все спортсмены?

– Только мама, она спортивной гимнастикой занималась, инфизкульт окончила. Папа вообще из другой сферы, он учился в МАИ, поработал какое-то время, потом бросил, занялся музыкой, пел, играл на саксофоне. А когда познакомился с мамой – заинтересовался методиками тренировок, мама тогда как раз в институте училась. Ну и вот, получилось совместное увлечение. Потом я родилась, и они на мне всякие свои идеи отрабатывали.

– Здорово! Ты, значит, детскую группу ведешь?

– Не только. Детскую я веду с мамой, а взрослых начинающих – с папой.

– А ту, где Инга занимается?

– Родители вдвоем ведут, я там только помогаю.

– И большие у вас группы?

– Да нет, откуда? Для больших групп нужны помещения, аренда дорогая, мы пока не можем себе позволить. Здесь дешево, потому что инфраструктуры нет: ни душевых, ни бара, где кофе или сок попить. Ну, сами видите.

Дверь зала открылась, появилась старшая Дирей.

– Алиса! Сколько можно болтать? Иди работать.

Через несколько секунд Алиса скрылась в зале, но этих секунд хватило, чтобы Колюбаев получил номер ее телефона.

Что ж, время потрачено не зря. Образ Инги Гесс обрастает новыми подробностями, все больше делающими ее похожей на того, кого они ищут. И занятия вчера пропустила, сказалась больной. Симптоматично. Остается проверить ее алиби на время всех трех убийств, и можно считать, что раскрытие в кармане.

– Что еще надо? Я же сделал все, как ты просил.

– Нужно добавить. Дай ему понять, что либо он сдает группу, либо сдадут его самого. Причем с шумом и пылью.

– И зачем это все?

– Надо усилить давление.

– Неужели тебе вот так позарез нужна эта группа? Других не найти, что ли?

– Других навалом. Нам она без надобности, можешь себе взять, если хочешь. Чем сильнее давление, тем выше вероятность грубых ошибок, после которых Большакова уже никто не отмажет. У него поддержка на очень высоких этажах, но никто не знает, почему. Сверху и «без объяснения причин» его никак не свалить. Значит, нужно, чтобы он сам себе яму выкопал. А копать он не начнет, пока не запаникует и не наделает ошибок. Как только он сдаст группу, ему придется фальсифицировать материалы дела, чтобы кого-нибудь закрыть. В этот момент мы подключаем своих людей, собираем доказуху, все документируем и в правильный момент реализовываемся. Получаем либо отставку, либо уголовное дело, а если повезет, то и приговор с реальным сроком.

– Уверен, что он начнет фальсифицировать? А если нет?

– А если нет, значит, повиснет у него на шее непойманный серийный убийца. Думаешь, Косте дадут спокойно работать после такого? Короче, хорош балаганить, звони ему, назначай встречу и говори нужные слова. Тебе он отказать не может, сам знаешь. И послать тебя не может. Так что группу он по-любому сдаст, вопрос только, с какими последствиями. Ты не меньше меня заинтересован в том, чтобы на это место пришел правильный человек. Наш человек.

Фотографии Снежаны Фадеевой, найденные в Интернете, произвели на Евгения Есакова сильное впечатление. Вчера он расстроился и разозлился, когда выяснилось, что домой к Фадееву поедут не они с Колюбаевым, а Сташис и Витек. Вот за что такая везуха этому недоумку!

После совещания Хомич отправил Диму Колюбаева к тренеру, сам же собрался встречаться с людьми из мира медицины.

– А ты давай покрутись рядом с фадеевской женой, она в постоянном контакте с массажисткой. Насчет Очеретина понюхай, ну и вообще, – велел он Есакову.

Вот так всегда: назначь человека начальником, пусть даже самым маленьким и временным, – из него сразу параша лезть начинает. Раскомандовался! Но положа руку на сердце против такого задания Женя Есаков ничего не имел.

Из последнего, утреннего, поста Снежаны на Фейсбуке он узнал, что девушка собирается провести пару часов в кафе на Пречистенке. «Друзья! – гласил пост. – Сегодня я пью кофе в «Земфире» с 12 до 14. Буду безумно рада повидаться со всеми, кто в это время окажется поблизости! Leyla Varich, у тебя там студия на соседней улице, я закажу тебе твой любимый десерт. Всем welcome!»

В указанное время Есаков уже сидел за столиком в кафе, ел салат и посматривал на входную дверь. Снежана появилась в пять минут первого, еще более ослепительная, чем на фотографиях. Старлей собрался было уже использовать домашнюю заготовку для якобы случайного знакомства, но из-за соседнего столика вдруг поднялись два амбала убедительной наружности и замахали руками.

– Снежа! Давай сюда! Твой кофе остывает! Мы тебе заказали, как ты любишь.

Оказывается, они ее ждали. Тоже прочли пост. Или по телефону договорились. Почему-то такую простую возможность Женя Есаков не учел. В его планах было пересечься со Снежаной, когда она только-только придет и вокруг нее еще не соберется компания. Во всяком случае, заготовка была рассчитана именно на такой расклад.

«Ничего, – утешал он себя, – еще не вечер, она пробудет здесь долго. Парни уйдут – и я вступлю». Но убедительные молодые люди не уходили, они оживленно разговаривали со Снежаной о каком-то предстоящем конкурсе, о том, что ударник рассобачился с клавишником, и теперь оба отказываются играть в одной группе «с этим», поэтому нужно срочно решать, кого из них заменить… Потом пришла девчонка с длинными разноцветными волосами, и общий разговор переключился на студию, аренду, ремонт и банковские ставки по кредиту. «Наверное, это и есть та Лейла», – подумал Есаков, глядя, как разноцветная уплетает второй десерт подряд.

Через какое-то время один из парней ушел, но подошли еще две девицы, на вид серьезные, деловые. Обе азиатки, и дальше разговор пошел вперемешку то на русском, то на каком-то птичьем языке, которого Женя не понимал.

Время тикало. И ничего не получалось. Ему очень хотелось просто подойти, показать ксиву и строгим голосом «попросить дать показания». Это же так легко! Для чего, в конце концов, нужны эти гребаные красные корочки, если не для того, чтобы «решать вопросы»?

Второй парень тоже покинул компанию, теперь за столом Снежаны оставались только девушки, которые щебетали не умолкая. До 14.00 оставалось всего двадцать минут. Пора было что-то предпринимать. Есаков решительно встал и сделал шаг к соседнему столу.

– Снежана? – спросил он, разыгрывая восторженное удивление. – Это правда ты?

Щебет немедленно смолк, четыре пары глаз недовольно уставились на него.

– Вали, а? – процедила разноцветная. – Дай людям нормально пообщаться. Не продохнуть от вас.

– Нет, ты точно Снежана? – продолжал гнуть свое Женя. – Снежана Фадеева? Я по фотке узнал, тебя ни с кем не перепутаешь. У нас же целый фан-клуб Соми-тян! Вот было бы классно, если бы ты согласилась к нам приехать! Мы бы тебе такую встречу организовали! Баннеры, флаеры, все пироги – весь город собрался бы!

Разноцветная нахалка уже открыла рот, чтобы окончательно отшить назойливого поклонника, но Снежана остановила ее, тронув за плечо.

– К вам – это куда? – с любезной улыбкой спросила она. – Далеко?

– Не, на полпути к Питеру, в Тверь.

Упоминание Твери было в домашней заготовке обязательным элементом: у Фадеева там филиал, и разговор о городе должен, так или иначе, вывести на разговор о муже Снежаны.

– Так ты из Твери? И там есть мой фан-клуб? Как обидно, что я раньше не знала! – воскликнула Снежана. – Я бы обязательно встретилась с членами клуба. У моего мужа бизнес в вашем городе, он там часто бывает, а я только пару раз с ним ездила, один раз с подружкой развиртуалилась, а второй раз – когда у вашего мэра был юбилей. Весь бомонд собрался, такие солидные дядьки с женами, все при должностях, скука смертная. Зареклась ездить.

Двадцать минут пролетели быстро, но в итоге Женя остался доволен собой. Кое-что ему все-таки удалось.

– Давай я тебя зафрендю, – предложила Снежана в конце, уже расплатившись.

Есаков смешался: надо было заранее создать себе страничку с соответствующими данными, а он этого не сделал. Страница у него, конечно же, была, но ее нельзя показывать Фадеевой. Там и Москва указана, и его настоящая фамилия, и пара фоток с выпускного, где он, как и все, красовался в форме и при новеньких лейтенантских погонах. С такой страничкой никак не проканать за фаната Соми-тян из Твери.

– Я с домашнего компа тебе запрос пришлю, – сказал он. – Меня Женей зовут. Не забудешь? Пустишь, когда постучусь?

– До вечера не забуду, – Снежана насмешливо посмотрела на него. – А завтра могу уже и не вспомнить. Так что не затягивай, если хочешь, чтобы тебе открыли.

Ну до чего же хороша! Пальчики оближешь! И по тому, как ведет себя, как общается, сразу видно, что девка простая, свойская, не зазвездилась, удачно пристроившись к богатому мужу, нос не задирает. Одним словом, не пафосная. Так что никаких возможностей исключать не будем. А что такого? Почему бы нет? Женя Есаков даже позволил себе несколько минут помечтать о том, что многие другие молодые люди сочли бы несбыточным.

Евгений сел в машину, достал телефон и начал по очереди вбивать в поисковик все фамилии, которые в разговоре назвала Снежана, когда обсуждала с ним юбилей мэра города. Все ясно, у Фадеева крепкие подвязки в УВД Твери, что и неудивительно, учитывая и его прошлое, и тот факт, что он оттуда родом. Те, кто сегодня занимает руководящие посты и помогает владельцу строительной компании разруливать проблемы, двадцать с лишком лет назад были обыкновенными операми, водившими дружбу с бандитами вроде Фадеева. И сейчас им найти подходящего исполнителя для убийства – раз плюнуть. Среди тех же бандитов нового поколения, например, а то и среди своих, полицейских. А славно бы вышло, если бы оказалось, что сыграет та версия, которую они с Хомичем и Колюбаевым отрабатывают! И Жене большой жирный «плюс» в личное дело, и Витьке Вишнякову по носу щелчок, и Фадеева посадят, а Снежана останется свободной. Перспективка!

Есаков был окрылен успехом, а мужская увлеченность спровоцировала выброс адреналина. В эту минуту ему море было по колено. Он готов к подвигам, и у него все получится. «Да пошли они все со своей политикой! – азартно и весело подумал он. – Указывать еще мне будут! Сейчас поеду на место последнего убийства, найду того дворника и сам все выясню».

Доехав до нужной улицы, он снова полез в Интернет, чтобы узнать, где находится управа, по ведомству которой проходят дворники, обслуживающие территорию. Машину пришлось бросить и дальше плутать по дворам в поисках «строения 21», не обозначенного на карте навигатора. Имя у того дворника было сложным для Жени, и он несколько раз вытаскивал из кармана бумажку, вырванную из блокнота, в котором записывал то, что говорилось на совещании. Но бесполезно: ровно через три секунды после того, как бумажка вновь оказывалась в кармане, непривычное имя опять вылетало из головы.

Наконец Есакову удалось найти искомое «строение». Он уже протянул руку, чтобы открыть дверь с вывеской управляющей компании, когда ему навстречу вышел крепкий мужчина начальственного вида. «Вот у него и спрошу, – мгновенно решил Женя. – Сразу видно, руководитель, должен все тут знать».

– Не подскажете, как мне одного дворника найти? – обратился к нему старший лейтенант.

Мужчина остановился, взглянул внимательно.

– Кого именно ищете?

Вот блин! Опять он имя забыл. Пришлось лезть в карман.

– Сатыбалдиев Мамажакып, – старательно прочитал Есаков чуть ли не по слогам.

– И зачем он вам?

Взгляд мужчины стал цепким и каким-то нехорошим. Ясное дело, набрали мигрантов без регистрации, отнимают у них половину зарплаты, а работать заставляют на двух-трех участках. Повсеместная практика, что уж тут…

– А я должен перед вами отчитаться? – дерзко ответил Есаков. – Так где мне найти…

Он снова вынужден был посмотреть в бумажку.

– …Сатыбалдиева?

– Повторяю вопрос: зачем он вам? – Голос мужчины леденел от звука к звуку.

Да в конце-то концов! Старший лейтенант Есаков – офицер полиции или грязь под ногами? Он вытащил удостоверение и сунул мужчине прямо под нос.

– Уголовный розыск.

Внезапно мужчина крепко ухватил его за плечо и потянул сначала в сторону, потом за угол. Женя совершенно не был готов к такому, поэтому даже не успел оказать сопротивление.

– Иди сюда, – прошипел мужчина. – И покажи ксиву еще раз.

Он внимательно изучил то, что написано в удостоверении, и хмыкнул.

– Из Восточного, значит?

– Ну да, – растерянно пробормотал Евгений.

– А здесь что делаешь? Здесь ведь Северный, если ты заблудился.

– Послушайте, – начал было Есаков, но мужчина не дал ему договорить и тоже показал удостоверение. Точно такое же, темно-красное, только внутри слова другие. Управление собственной безопасности МВД РФ по городу Москве.

– Нет, это ты меня послушай, шкет. Тебе давали команду не соваться? Тебя предупреждали, чтобы не вздумал к дворнику Сатыбалдиеву близко подходить? Ты глухой? Или, может, тупой? Какого хрена ты сюда приперся?

– Брось, Миша, не дави, – послышался голос у Есакова за спиной. – Ну чего ты наехал на парня?

Женя оглянулся. Откуда-то появился еще один мужчина, помоложе, без головного убора, с высокими залысинами.

– Тащи его в машину, и спокойно поговорим.

Он с улыбкой посмотрел на Женю.

– Ведь поговорим, правда? Тебя как зовут?

– Женя, – пролепетал тот и тут же попытался обрести солидность: – Старший лейтенант Есаков.

Мужчины крепко взяли его под руки с двух сторон и потащили к арке, ведущей из дворов на улицу. Оказалось, что их машина стояла всего в нескольких метрах от того места, где припарковался Евгений. «Начальственный» уселся на водительское сиденье, а тот, который с залысинами, – рядом с Женей сзади.

– Ну так что, старлей Женя, – начал «Залысины» вкрадчивым голосом, – расскажи нам, зачем тебе дворник Сатыбалдиев, за какой такой надобностью.

– У нас убийство, – торопливо ответил Есаков, – дворник – свидетель.

– Это ты девке своей завтра расскажешь, – грубовато вмешался «начальственный». – Ты по Литвиновичу работаешь?

– Ну да.

– Значит, прикомандированный? Зарубинских ребят мы всех знаем.

– Ага, я из Восточного, у нас там был второй труп из серии…

– Вот! – назидательно произнес обладатель залысин. – О чем, собственно, речь и идет. Ты какого хрена язык распускаешь? Ты нас в первый раз в жизни видишь, а про серию рассказываешь. Совсем мозгов нет?

– Так вы же удостоверение показали, – растерянно пробормотал Женя, обращаясь к «начальственному».

Это заявление почему-то очень развеселило мужика с залысинами.

– Удостоверение! Слыхал, Мишаня? – заржал он. – Наш старлей, похоже, не в полиции служит, а в богадельне, верит любой бумажке.

Внезапно веселость его куда-то исчезла. Теперь в машине с Есаковым сидели два очень серьезных, агрессивно настроенных человека.

– Ты так любишь рассказывать всем подряд про служебные дела, что и Дремову про них разболтал, так? – сурово заговорил «начальственный». – Или не разболтал, а сознательно продал информацию за бабки? И дворника прискакал искать, чтобы он потом правильно показывал, дескать, пока ждал полицию – какой-то мужик мимо проходил, трупаком поинтересовался, в карманах у него пошарил. Ну? Так было? Или ты еще лучше все придумал? Например, дворник видел, как потом этот мужик вернулся, спрятался неподалеку под козырек у магазина и снимал на телефон. Все стрелки на самого Дремова перевести решил, да?

– Да вы что!

Есаков запаниковал. Такого наезда он не ожидал.

– А что? – вступил лысоватый. – Хороший вариант. Дворник у нас иностранец, русский язык понимает слабо, регистрации нет, такого запугать – дело двух секунд. И внушить ему можно что угодно. Он боится работу потерять, ему семью кормить надо, а семья в Кыргызстане у него огромная, и все кушать хотят. Такой со страху любые показания даст, если правильно пригрозить. Следователь завтра спросит, почему, мол, при первом допросе не так сказал, а он в ответ: «Дяденька, я с перепугу все русские слова забыл, какие знал, перенервничал, страшно же, сначала мертвый человек, потом полиция». Так как, Женя? Такой у тебя был план? Слил информацию и собрался других подставить?

– Да нет же…

– А дворника зачем искал? – строго вопросил «начальственный» по имени Михаил. – Чего ты к нему полез?

– Так убийство же… Он же свидетель…

– Да оставь ты его, Миш, – махнул рукой «Залысины». – Не видишь, что ли? Он совсем тупой. Куда ему такие схемы крутить?

Он полез в карман за сигаретами, закурил, выпустил дым прямо в лицо Есакову.

– Тебе Зарубин что сказал? – обратился он к Евгению, снова изменив тон. Теперь он говорил как терпеливый учитель с нерадивым учеником. – Он тебе сказал сегодня, чтобы ты не вздумал соваться к дворнику, потому что к делу подключается УСБ. Это наша поляна. И пока мы на ней не разберемся, опера и близко подходить не должны. Говорили тебе это?

– Говорили, – послушно кивнул Есаков.

– Так почему же ты, урод недоделанный, полез? Ты на что рассчитывал? Что никто не просечет? Что УСБ только сопли жует по кабинетам? Что мы оперативной работы не знаем?

– Не, – оживился Михаил, – он решил, что раз нас все так сильно не любят, значит, мы работать не умеем. Ему даже в голову его пустую не приходит, что не любят нас как раз за то, что мы очень хорошо умеем работать. И работаем. И на каждого имеем столько компры, что любого можно скинуть с насиженного места за полторы минуты.

Он завел двигатель и вздохнул:

– Ладно, поехали. Отвезем его на Петровку, сдадим Зарубину с рук на руки, пусть сам решает, что делать с этим придурком.

«Вот же я попал!» – в отчаянии думал Женя Есаков, глядя на мелькающие за автомобильным стеклом дома.

Звонок в дверь заставил Ингу оторваться от книги и отложить в сторону электронную «читалку». Она посмотрела в глазок, увидела какого-то мужчину, но из-за кривизны линзы не смогла понять, знаком он ей или нет. «Наверное, кто-то из соседей, – подумала Инга. – Если бы пришел с улицы, позвонил бы в домофон». Артем имел неосторожность рассказать кому-то из жильцов, как его подруга ловко справляется с разными телесными недугами, и с тех пор то одни соседи, то другие периодически являлись с просьбами о помощи.

– Слушаю вас, – громко проговорила она, не открывая дверь.

– Прошу прощения, – послышался приятный голос, – я ищу Максима Шишацкого.

– Здесь такой не живет.

– Я знаю. Он раньше жил здесь, потом продал квартиру Артему Шубину. Я подумал, может, Артем знает, где мне найти Шишацкого.

– Минутку подождите, – сказала Инга уже мягче. – Я поищу договор купли-продажи, там, наверное, есть какой-то адрес. Извините, что не открываю, я не одета.

– Конечно, я подожду.

Значит, не сосед, а пришел с улицы. Наверное, попал в подъезд, когда кто-то заходил или выходил. Так часто бывает.

Она вернулась в комнату, выдвинула сперва один ящик рабочего стола Артема, потом другой, третий… Вот он, договор, лежит в прозрачном пластиковом конверте с кнопочкой. Инга вытащила документ, посмотрела данные продавца: Шишацкий Максим Валерьевич. Все верно. Паспортные данные, адрес по прописке. Бывший владелец продавал не единственное свое жилье, прописан он был, как выяснилось, в Подмосковье.

В этом же конверте нашелся и листок с заголовком «Контакты Максима». Номер телефона и адрес электронной почты. Инга взяла записку и снова направилась к входной двери, по пути глянув на себя в зеркало. Н-да… Спутанные волосы, бледное и немного отечное лицо, халат поверх пижамы. В конце концов, она болеет. И она у себя дома. Кому какое дело?

Решительно открыла дверь и увидела перед собой красивого мужчину лет тридцати пяти, стройного, с хорошей стрижкой и в дымчатых очках. Мужчина улыбался приветливо, чуть виновато и невероятно обаятельно. «Вот черт! – выругалась Инга про себя. – Выгляжу как неизвестно что… Еще женщиной себя считаю. Чучело!»

– Вот, – она протянула мужчине записку. – Снимите на телефон. Это то, что вам нужно?

Он пробежал глазами по цифрам и буквам, кивнул обрадованно.

– Спасибо вам огромное! Вы меня так выручили! Мне Максим срочно нужен, но я давно с ним не общался и теперь никак не найду. Мы в последний раз виделись, как раз когда он Артему квартиру продавал, Макс попросил, чтобы я его подстраховал с ячейкой, ну, там, нал большой, мало ли… Потом у меня телефон украли, еле-еле половину контактов восстановил. Вот и получилось, что прежний адрес я знаю, имя покупателя помню, а с Максом связаться не могу.

– Понимаю, – ответно улыбнулась Инга, глядя, как красавец в дымчатых очках достает телефон и фотографирует записку.

– Еще раз прошу прощения, что пришлось вас побеспокоить. Вы, наверное, спали? Я вас разбудил? В ночную смену работали? – спросил он голосом, исполненным понимания и сочувствия.

– Просто болею, загрипповала немножко.

Взгляд мужчины стал более внимательным, его глаза будто ощупывали ее лицо и скрытую теплым халатом фигуру.

– Да нет, похоже, не немножко, – задумчиво проговорил он. – Выглядите вы так, словно у вас сначала была высокая температура, а теперь жуткая слабость, еле ноги таскаете. Какой день? Третий? Четвертый?

– Четвертый, – призналась Инга. – А вы специалист, однако. Врач?

– Если бы, – усмехнулся незнакомец. – В детстве мечтал, но не срослись отношения с химией. Пришлось переквалифицироваться в управдомы. Но у меня сестренка с ослабленным иммунитетом, цепляет любой вирус, какой гуляет по Москве. Минимум четыре раза в год тяжело болеет, так что по гриппам я действительно крупный спец, могу на глазок определить, какой день болезни и как она протекает. Кстати, сестра тоже сейчас лежит с гриппом. Осенне-зимняя эпидемия. У вас температура сколько времени держалась?

– Высокая – часов десять-двенадцать, я ее сбила до субфебрильной, ходила с ней пару дней, а теперь вообще не выше тридцати пяти, – Инга рассмеялась. – Остываю уже. И сил нет, тут вы правы.

– А чем сбивали? Парацетамолом?

Она не заметила, как втянулась в разговор о симптомах и препаратах, и через короткое время поймала себя на том, что… Ой, боже мой, кажется, она флиртует! Прямо вот так, непричесанная, ненакрашенная, в пижаме и халате. То есть ничего такого она не делает, глазки не строит, губки не надувает, плечиком не поводит. Всего лишь привычно, автоматически отмечает в собеседнике признаки мужской заинтересованности. А признаки эти становились с каждой секундой все более явными. «Красивый, – подумала Инга. – Обаятельный. Хорошая речь. Хорошая улыбка. Сладкая конфетка. У таких обычно бывает ужасный характер, они залюбленные, захваленные, не знающие отказов. Лет десять назад я бы на такого точно сразу запала. Теперь – нет. Теперь я битая, мне бы что попроще, понадежнее, без изысков и вывертов».

Она сделала шаг от порога назад, в прихожую, давая понять, что собирается закрыть дверь. Незнакомец еще раз извинился, поблагодарил и распрощался.

Возвращаясь в комнату, Инга снова взглянула на себя в зеркало. То, что она увидела, было намного хуже, чем несколько минут назад. Бледность превратилась в синюшность, тени под глазами стали заметнее, лоб покрыт испариной. И всего-то: постояла немного, перекинулась парой фраз с красивым обаятельным мужчиной, получила удовольствие, а результат просто устрашающий.

Инга снова улеглась на диван, попыталась читать, но минут через пятнадцать почувствовала, что ей не лежится. Начала ходить по квартире, что-то прибирать, быстро устала. Посидела в кресле. Снова полежала. Все не то. Тело тосковало по движению, по работе, по тренировкам у Диреев. Когда же закончится этот период разбитости и слабости?!

Она решила позвонить Артему, чтобы хоть на несколько минут создать для себя ощущение какой-то активности, а не пустого, тупого сидения в кресле.

– Извини, – начала она с места в карьер, – хочу попросить прощения за то, что порылась в твоих ящиках.

– Да? – В его голосе Инга не уловила ни грамма неудовольствия, только иронию и легкое любопытство. – И что ты там нашла? Оружие, наркотики и порнографию?

– Тема, я серьезно. Какой-то мужчина искал Максима, бывшего владельца твоей квартиры. Я хотела помочь, поискала договор купли-продажи и нашла записку с контактами. Я понимаю, что поступила глупо и так делать нельзя, но я из-за гриппа плохо соображаю. Ты не сердишься?

– А он действительно искал Максима? – теперь Артем заговорил с нескрываемым беспокойством. – Больше он ничего не хотел?

– Да нет, сфотографировал ту записку на телефон и ушел.

– И ничего тебе не предлагал? Никаких услуг? Ничего бесплатного или по акции?

– Да нет же!

– И ни о чем не спрашивал?

– О чем, например?

Не рассказывать же Артему, что незнакомец спрашивал ее про температуру и парацетамол… Глупо как-то, хотя во время разговора все это казалось таким милым и вовсе не глупым.

– Например, о том, кто еще проживает в квартире, какой у нас интернет-провайдер, картами каких банков мы пользуемся?

– Нет-нет, – заверила его Инга, – ничего такого. Только про Максима Шишацкого спросил и ушел.

– Но хотя бы представился?

– Нет. И моего имени не спросил. Тебя интересует, познакомилась ли я с ним?

Вот поди пойми, что это: патологическая ревность, патологическое стремление к тотальному контролю или искреннее беспокойство за ее безопасность?

Артем расхохотался.

– И это тоже. Я же не хочу, чтобы мою красавицу прямо из дома увел какой-то проходимец. Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, – соврала Инга.

На самом деле ничего не лучше, точно так же, как было и вчера, и сегодня утром. Но ей так не хотелось ныть и жаловаться! Конечно, приятно, когда о тебе заботятся, но неприятно чувствовать, что превращаешься в обузу.

– Я приеду около семи – половины восьмого, привезу тебе поесть и сразу уеду, у Фадеева вечером встреча, он велел присутствовать. Что тебе купить? Чего тебе хочется?

Ей не хотелось ничего, кроме сочного и кисло-сладкого. Апельсины, грейпфруты, лимоны с медом. Можно даже помело, хотя он обычно суховат, или мандарины, если не очень сладкие.

– Понял, до вечера, целую!

Инга положила телефон на стол и неожиданно заплакала. Тихонько, без рыданий и всхлипов. Бессильно и безнадежно. Зачем она позвонила? Для чего? Она чувствовала себя виноватой, вот и позвонила. Артем очень бережно относился к чужому личному пространству и, что вполне логично, ждал такого же отношения к своим границам. Ей подобная щепетильность казалась чудачеством. У нее никогда не имелось своего угла, всю жизнь Инга Гесс жила либо со своей семьей в небольшой квартирке, либо «у кого-то», где не чувствовала себя хозяйкой. У нее не было того, что называют личным пространством, она не привыкла оберегать его и контролировать. Психологические границы она выстраивала достаточно четко, а вот вещные… Не представилось ни повода, ни возможности. Ее не задевало, когда трогали или брали ее вещи без спроса, для нее это выглядело нормальным, лишь бы не сломали и не испортили. Артем устроен иначе, и Инга всегда об этом помнила. У Артема с детства была своя отдельная комната, потом родители помогали ему снимать жилье, а потом он заработал достаточно денег, чтобы купить собственную квартиру. А Инга… Будет ли у нее когда-нибудь место, которое она с полным правом сможет называть своим? Хватит ли у нее сил заработать сначала на кабинет, а потом и на квартиру? Она так устала…

«Что со мной? – думала она, отирая рукавом халата беспрерывно льющиеся слезы. – Я же никогда не плачу. И никогда не отчаиваюсь. Злюсь – да, бывает, и раздражаюсь, и гневаюсь, и расстраиваюсь. Но чтобы вот так плакать без видимой причины? Наверное, грипп виноват».

Зарубин щелкнул мышкой и откинулся на спинку кресла.

– Иди и почитай сам. Я тебе на почту переслал.

– На рабочую?

– Ты что? На личную, конечно.

Роман вернулся в кабинет и открыл ноутбук, не подключенный к ведомственной сети. Загрузил почту, открыл файл, приложенный к только что поступившему письму от Зарубина. Текст большой, вчитываться некогда. Дзюба проскроллил его до конца и решил ознакомиться только с выводами.

Вывод первый: в материалах имеются три списка разной длины, но нынешние потерпевшие упомянуты только в одном из них, самом коротком. У Каменской написано: «Двое, Чекчурин и Майстренко», потому что, когда она это писала, об убийстве Литвиновича еще не было известно. О третьем трупе она узнала только от Вишнякова. «Трое из шести», – так сказал Витя, сославшись на Каменскую, которая помнила список наизусть. Нужно работать в первую очередь с теми, кто имел или имеет доступ к этому списку. Именно к короткому, состоящему из шести позиций. В двух других списках указанные фамилии не фигурируют.

Вывод второй: в материалах нет ни описания, ни даже упоминания истории И. А. Выходцева, а ведь именно она стала первым толчком, первоисточником всего исследования. Более того, Выходцев принимал в нем непосредственное участие и является соавтором статьи, опубликованной в 2018 году. «Это кажется нелогичным и немного странным. Может быть, имеет смысл подумать в этом направлении», – написала Каменская.

Вывод третий: во всех материалах не содержится никаких тезисов, которые могли бы быть интерпретированы как призывы к исправлению ошибок правосудия путем самосуда. «Собственно, об ошибках правосудия во всем исследовании речь вообще не ведется, судебная практика анализируется только с точки зрения пробелов в законодательстве или некорректных и неудачных формулировок в законах и подзаконных актах».

Вывод четвертый: в коротком списке содержатся имена и фамилии шести человек, виновных в ДТП. В статьях, посвященных детальному описанию конкретных ситуаций, анализируются семь случаев. Если исходить из предположения, что именно эти шестеро были отобраны для долговременных монографических исследований, то откуда взялся седьмой? Группа имен (виновник и двое потерпевших) находится во втором списке, а не в первом. Почему? Если эти люди (Дмитрий Тарутин, Журавлева Алла Марковна, Журавлев Федор) намечались для монографического изучения, почему их нет в коротком списке? «Скорее всего, это чисто техническая деталь, за которой ничего не скрывается, но я не люблю, когда что-то провисает и не укладывается в схему. В общем, я наверняка придираюсь, но мое дело – прокукарекать, а вы уж сами решайте, вставать с рассветом или еще поспать».

Вывод пятый: среди потерпевших и их близких, судя по представленным материалам, указаны люди самых разных профессий и разного социального статуса. Однако для монографических исследований отобраны только те случаи, где среди ближайшего окружения потерпевшего имеются люди, чьи профессиональные обязанности сопряжены с высокой ценой ошибки (авиадиспетчер, три врача, инженер-мостостроитель, водитель, летчик). «Это совершенно ни о чем не говорит. Возможно, первоначальный замысел исследования именно в этом и состоял, а потом, по мере накопления материала, цели и задачи сформулировали более широко, так часто бывает в науке. Но не исключено, что есть какие-то другие причины. Например, какие-то принципиальные отличия в личности виновного или в личностях потерпевших. Навскидку: из материалов и текстов статей следует, что все виновные из короткого списка находятся на свободе и проживают в Москве или Московской области, в двух других списках география охватывает всю страну, и среди виновных много тех, кто в настоящее время отбывает наказание или умер. Можете кидать в меня тухлыми помидорами, но короткий список похож на список потенциальных жертв, находящихся в пределах досягаемости для человека, проживающего в столице или в области».

И что у нас получается, господа хорошие? Виктор Вишняков утверждает, что они с Каменской единодушно считают четверых учеников – соавторов Стекловой непричастными. В то же время Анастасия Павловна настоятельно рекомендует заняться именно теми, кто имел доступ к короткому списку, а это как раз и есть те самые Димура, Гиндин, Абросимов и Лазаренко. Ну, еще Очеретин, но на момент убийства Литвиновича у него такое алиби, о котором можно только мечтать. Опять же, если Каменская права в своих подозрениях, следует первым делом выяснить, откуда вообще взялся этот короткий список и кто его составлял. Кто составил – тот и убийца, ясно же.

Ладно, в исполнители эти пятеро не годятся, а в организаторы? Каменская считает, что нет, они ничего не знают об убийствах и не имеют к ним никакого отношения.

Но ведь Каменская может ошибаться. Все могут. Кто-то из пятерых – организатор, идеолог. Или вообще все скопом. Бывшая «наружница» – пособник. И есть еще исполнитель. Но, возможно, «наружница» едина в двух лицах. Как сказал Тоха Сташис, «сами стелим – сами спим».

Или же доступ к спискам имел кто-то еще. Кто? Да та же Инга Гесс, навещавшая Выходцева в последние месяцы перед его кончиной. Но зачем ей все это? Какой смысл в убийствах, в записках? Кто-то из ее близких стал жертвой ДТП и она теперь мстит всем подряд? А может быть, у нее нет никакого личного интереса, ее просто наняли для исполнения. Мужики – организаторы, инициаторы и идеологи, а женщины исполняют заказы на убийства. Мир перевернулся, господа присяжные!

Фу, какой бред в голову лезет.

Роман сердито закрыл ноутбук и снова отправился к Зарубину.

– Все сходится на массажистке, – сказал он. – Информация Колюбаева и Хомича это подтверждает. Могла иметь доступ к спискам, навыки и физические кондиции соответствуют параметрам. Кузьмич, я вот еще что хотел обсудить…

Зарубин глянул на часы и поморщился.

– Только в двух словах, нас с Пивоваровой и Большаковым наверх вызвали. Очередной заход коллективного изнасилования по блогеру. Да плюс Есаков этот придурочный со своей инициативой… Мало мне головняка, так еще за него теперь отдуваться.

– Ладно, – махнул рукой Дзюба, – я тогда с Антоном пока перетру, чтобы тебя не грузить.

– Рома, – Зарубин помолчал, поскреб пальцами подбородок, – надо заканчивать с этим винегретом.

– С каким? – не понял Дзюба.

– Вот с этим. Я всегда считал, что стрелять надо одновременно во всех направлениях, во все цели, тогда есть хотя бы минимальный шанс, что куда-нибудь попадешь. Но сейчас так не получается.

Роман вспомнил слова следователя Барибана: «Есть у вашего Зарубина такая манера: раскидает личный состав по разным направлениям удить рыбку в мутной воде, а сам на берегу сидит и ждет, смотрит, где клюнет». А ведь и в самом деле… Дзюба не видел в этом ничего плохого, но Барибану такой стиль работы отчего-то не нравился, а теперь вот и сам Кузьмич засомневался.

– Давайте сегодня вечером соберемся и приведем мысли в порядок, – продолжал начальник. – Только мы втроем: я, ты и Тоха. Ты повнимательнее изучи, чего там Пална наваляла, у меня времени нет эту «Войну и мир» читать, я только выводы посмотрел. Соберемся – доложишь. Черт, не могу сосредоточиться на деле, достали уже все с этим блогером, мозги в кашу размолотили. Сейчас еще добавят… Не министерство, блин, а один сплошной блендер для дерьма. Есаков еще этот вылез не по делу, с «гестаповцами» пришлось объясняться. Скорей бы уж нового начальника назначили, пусть он вот это все имеет.

Он покрутил пальцем в воздухе, обозначая то ли лопасти блендера, то ли «вот это все».

Дзюба был согласен с Зарубиным. Хватит уже бегать и тыкаться во все углы подряд. Пора остановиться, сесть и подумать.

К вечеру все оказались в разных местах: Зарубин – на Житной, в министерстве, Ромка на Петровке изучал аналитическую справку, которую составила для них Каменская, а сам Антон встречался со знакомыми сотрудниками полиции, служившими там, где когда-то работал покойный Игорь Выходцев. Пока ничего стоящего не прорисовалось. Те бывшие коллеги Выходцева, с которыми была знакома его жена и к которым она обращалась за помощью в наследственных делах, никак и нигде не озвучивали ни идей Стекловой и компании, ни намерений взять дело справедливости в собственные руки и не проявляли повышенной эмоциональной вовлеченности в проблематику ДТП и их последствий. А навещал больного дома вообще только один из них, да и то всего пару раз.

Ну что ж, эта часть работы выполнена, хоть и без результата. Антон посидел несколько минут в машине, закрыв глаза и составляя план на вечер. Кузьмич предложил собраться, вместе подумать. Вопрос: где? Куда ехать-то?

– Можно ко мне, – неуверенно сказал Сташис. – Правда, у меня там Степка, и Вася сегодня дома.

– И к Ромке нельзя, – ответил Зарубин, – там «однушка» и Дуняша. Ко мне – тоже не вариант, жена с тещей в две дуделки вынесут мозг на фиг и поговорить спокойно не дадут, будут подслушивать и потом всем подружкам разнесут.

– Ну, тогда придется обратно в контору возвращаться. Или в кабак.

– В кабак неохота, там шумно, музыка, люди разговаривают. Если бы днем – еще ничего, а по вечерам шалман. Слушай, давай я Палне звякну, вдруг приютит?

– Неудобно, – засомневался Антон. – Ты и так ее нагрузил, а тут еще мы ввалимся. Она не обязана…

– Кончай стонать, – оборвал его Сергей. – Жди, перезвоню.

Через несколько минут Зарубин сообщил, что Каменская не возражает.

– Ромке скажи, пусть подтягивается. И с тебя бутыль.

– За что? – удивился Сташис.

– За Колюбаева. Я же на него ставил, а ты на Хомича. Ты проиграл.

– Да ладно! – не поверил Антон. – Неужто приходил?

– Ага.

– И на кого лил? На Хомича? Или, может, на кого другого? На меня, например?

– Ни за что не угадаешь, – торжествующе объявил Зарубин. Голос у него был усталый и тусклый, но способность веселиться он еще до конца не утратил. – Дима приходил уверять меня, что Хомич ни за что так не поступил бы, он гарантирует, головой ручается за товарища и очень просит его не подозревать.

– Ни фига себе, – протянул Антон. – Благородненько.

– Да брось, Тоха, ты всегда думаешь о людях лучше, чем они того заслуживают.

– Ну а что тогда?

– Не благородненько, а умненько. Колюбаев недавно перевелся, он новичок, а Хомич – старожил на Юго-Западе, всех знает, во всем разбирается, все информационные ниточки в руках держит. Благорасположение такого человека дорогого стоит. Поддержка, подпитка. Опять же, в долю может взять, если Колюбаев вотрется к нему в доверие.

– Резонно. Но тогда с меня не целая бутылка, а половина.

– Это с чего же?

– Плюс полбутылки – за то, что приходил Колюбаев. А минус полбутылки за то, что он никого не пытался слить, а, наоборот, защищал.

– Математик, – фыркнул Зарубин. – Ты себя с Каменской не попутал? Ладно, двигай к Палне, на месте разберемся.

От дома Каменской Сташис находился ближе всех и уже через сорок минут звонил в дверь ее квартиры. Тишина. Никто не открывает. И шагов внутри не слышно. Он позвонил еще раз, однако результат не изменился. Пришлось связываться с Зарубиным. Кузьмич, в принципе, мог и подшутить, за ним такое водилось, особенно в припадке плохого настроения. А в свете нынешних малоприятных событий настроение у полковника уж точно не самое радужное, так что злой розыгрыш – штука вполне ожидаемая.

Судя по фоновым шумам, Зарубин ехал по многополосной трассе, Антон слышал звуки проносящихся автомобилей, вой сирены и басовитое кваканье спецсигнала.

– Ты на часы посмотри, – сердито ответил Сергей. – Я тебе сказал: не раньше девяти.

Вообще-то ничего похожего Зарубин не говорил. Или Антон мимо ушей пропустил? А может, забыл?

– Тоха, она в восемь часов выходит с собакой. Спускайся и жди на улице, я скоро подъеду, если в пробку не попаду, но навигатор вроде ничего такого не показывает, еще два отрезка желтые, а потом все зеленое. Да, и в магаз заскочи, там рядом есть, купи чего-нибудь, а то неудобно, в гости все-таки идем.

– Кузьмич, ты когда успел барином заделаться? – усмехнулся Антон. – Не лопнешь столько указаний раздавать?

– Так тебе все равно проигранную бутылку покупать. Или уже купил?

– Нет, не купил, – признался Сташис.

– Ну вот и иди, проведи время с пользой, чего зря стоять-то?

Магазин действительно оказался совсем рядом. Антон первым делом подошел к полкам винной секции, долго и придирчиво выбирал напиток, после чего направился к «кондитерке» и начал бездумно брать и складывать в тележку все, что попадалось под руку: печенье, кекс, какой-то рулет с якобы ореховой начинкой, еще одно печенье, мармелад, шоколадный хворост… Для мозгового штурма нужен сахар, в этом он был твердо убежден, проверено практикой. В последний раз они с Ромкой в аналогичной ситуации уговорили две коробки шоколадных конфет. Правда, и выпили тогда немало, под конфетки коньячок отлично покатил. Но зато кое-что придумали и преступление все-таки раскрыли. Хотя и не факт, что помогло именно сладкое, а не алкоголь.

С пакетом в руках Антон вернулся к подъезду и почти сразу увидел Каменскую с мужем и крупной собакой: они подходили к дому с противоположной стороны. Пес немедленно кинулся обнюхивать брюки и ботинки незнакомца. Чистяков резко, но не сильно дернул поводок.

– Бруно, фу! – сказал он негромко, но очень твердо.

Лабрадор поднял голову и послушно сел.

– Леш, ну почему он тебя слушается, а меня нет? – жалобно спросила Анастасия.

– Потому что ты кричишь на него и впадаешь в истерику, а собаки от громких звуков и истерических воплей начинают нервничать.

Алексей приложил магнитную «таблетку» к домофону, открыл дверь и пропустил вперед Сташиса. К удивлению Антона, соседскую собаку не отвели к ней домой.

– Пусть с нами побудет, – пояснила Каменская. – Он и так целыми днями в пустой квартире, скучает, ему одиноко. Мальчики, идите пообсуждайте политику, а я пока ужин приготовлю. И Бруно с собой возьмите в комнату. Антон, когда ребята подъедут?

Сташис посмотрел на часы.

– Кузьмич должен вот-вот прибыть, а Ромке еще минут двадцать осталось.

– Нормально, как раз успею, – кивнула она.

Через полчаса все сидели за столом, поедая спагетти с соусом, состав которого Антон никак не мог определить. Чеснок и помидоры там точно были, но явно имелось что-то еще, и не одно, то ли базилик с розмарином, то ли приправы. «Надо будет спросить рецепт, – подумал он. – Наверняка что-то простое, даже я справлюсь, зато получается очень вкусно».

Бруно суетился вокруг них, подлезал под руку то к одному, то к другому, делал жалобные глаза и пытался положить морду на стол, чтобы эти глупые человеки поняли наконец: надо уметь делиться. Делиться почему-то никто не хотел.

Когда тарелки опустели, пес разочарованно вздохнул и печально опустил хвост.

– Я пошел в трудилище, – сообщил Чистяков, стоя на пороге кухни: огромная чашка чая в одной руке, тарелка с горкой печенья – в другой. – Бруно, идем в кабинет, будем наукой заниматься.

Лабрадор, как показалось Антону, больше хотел остаться там, где пахло едой и еще были какие-то шансы, но Алексей достал из кармана собачье лакомство, при помощи которого легко выманил Бруно из кухни.

– Я сейчас посуду домою и тоже пойду, – отозвалась Каменская, – нужно к занятиям подготовиться.

– К каким занятиям? – возмутился Зарубин. – Мы чего, зря сюда приперлись? Ты нам нужна.

– Да? А я думала, вам только пожрать и перекантоваться, – засмеялась она. – Ладно, тогда помогайте, вытирайте посуду, выгружайте провиант, раскладывайте по емкостям. Чай заварен, а если кто желает кофейку – самообслуживайтесь.

Дружно справились за несколько минут и снова расселись вокруг стола, накрытого к чаю. В центре на блюде – криво порезанный рулет, вокруг него – вазочки и мисочки с печеньем, мармеладом и хворостом. Антону в первый момент показалось, что он переборщил с покупками и всего слишком много, но уже через короткое время понял, что все нормально: то, что еще недавно выглядело солидными аппетитными горками, прямо на глазах превращалось в жалкие кучки, сквозь которые виднелись донышки посуды.

– Все равно я не понимаю, чего ты прицепилась к истории Выходцева, – упрямился Зарубин. – Ну нет ее в материалах – и не надо.

Но Каменская была не менее упрямой.

– Я хочу понимать, почему. Она должна быть. А ее нет.

– А к убийствам-то это какое отношение имеет?

– Никакого.

Она подумала немножко и добавила:

– Наверное. Ты прав, Сережа, я зря нагоняю смуту. Вполне возможно, что история есть, она использована в исследовании, только изменены имена и фамилии, и вместо онкологического заболевания указано какое-то другое, тоже тяжелое и приведшее к гибели. Поэтому я и не нашла. Я же поисковиком искала, а не глазами, времени было мало. Нужно еще раз внимательно прочитать все истории, в которых фигурируют врачи.

– На досуге почитаешь, – буркнул Зарубин. – Раз это не имеет отношения к делу, то нечего время тратить.

– Нет, я все-таки пойду и посмотрю прямо сейчас. Не успокоюсь, пока не выясню.

– Вот же ты упертая, Пална, – с досадой бросил Сергей ей вслед.

Она ушла в комнату, откуда через минуту послышалось мелодичное блямканье включающегося компьютера. Антон, Дзюба и Зарубин продолжали обсуждать собранную информацию, оценивая каждый факт как нужный, сомнительный или полностью непригодный для построения той или иной версии. Фадеев и его конфликт с женой Чекчурина… Жена Фадеева и ее связь с Матвеем Очеретиным… Связь Очеретина со Стекловой и ее последователями… Выходцев и Стеклова… Инга Гесс и ее связь с Выходцевым, с одной стороны, с Фадеевым – с другой, с Очеретиным через жену Фадеева – с третьей…

Челюсти хрустели печеньем и хворостом, то и дело жужжала кофемашина, реплики, то агрессивные и напористые, то растерянные и исполненные досады, прерывались тихим звяканьем рюмок.

Все сходилось на Инге Гесс. И все равно не сходилось. Не просматривался мотив.

– Что Большой пообещал? – устало спросил Антон.

– Сказал – завтра, но предупредил, что ничего не гарантирует. У него есть неплохой шанс быстро получить данные по женщинам, уволившимся из наружки, но по действующим сотрудникам наверняка полный облом. Чтобы дали такую информацию, нужно недели две обивать пороги, объяснять, почему это позарез необходимо, и согласования получать. «Гестаповцы», само собой, решили бы вопрос в разы быстрее и проще, но тут уж… сами понимаете…

Да, они понимали.

– Кстати, – вспомнил Дзюба, – а с блогером-то что? Взяли его в работу?

Зарубин оглянулся, встал и прикрыл дверь, ведущую из кухни в коридор. Антон понимал, что происходит. Каменская, конечно, своя, ей можно полностью доверять, но время настало такое поганое, что не только окружающим – самому себе верить перестаешь. Грустно это.

– Я после вздрючки в министерстве к ним заехал, – вполголоса сказал Сергей, – по пути было. Ну, короче, нашли его, хотели по-человечески поговорить, но блогер оказался гордый, у него свои понятия о человеческом-то. Пришлось прессануть. В общем, пару дней назад ему пришла мессага с неизвестного номера с информацией о двух трупах с записками. И дальше что-то вроде: «Когда будет третий – тебе дадут знать, будь готов сразу ехать».

– Что значит «что-то вроде»? – вскинулся Ромка. – Они что, его телефон не проверили? И тебе распечатку не показали?

– Нема дурных, – печально фыркнул Зарубин и сунул в рот очередное печенье. – В мессаге было написано: прочитаешь – запомни, сразу удали, сделай скриншот и перешли на этот номер. Дремов так и сделал, как велели.

– Предусмотрительный информатор, – заметил Антон.

– Я тебе больше скажу, он обставился со всех сторон. Отскриншотить же можно любое место, необязательно то, где было нужное удаленное сообщение. Так этот информатор знаешь что сделал? Послал Дремову еще две мессаги, одну за несколько секунд до основной, вторую – сразу после. В первой написал: «Привет, Данила! Как жив-здоров?» Ее Дремов даже не сразу заметил. А во второй – «До встречи!». Эти две позиции должны быть на скриншоте видны, чтобы без обмана. Номер пробили, но без толку, симка серая, где-то в переходе куплена и использована только один раз. А в ночь убийства Литвиновича блогер получил наводку, где-то часа в четыре, куда ехать. И снова сперва: «Привет, Данила» – и потом: «Удачи!», сообщение удалить, скриншот прислать. Номер другой. Симка снова серая и снова на один раз.

– А чего так сложно-то? – удивился Ромка. – От этого чувака было бы только одно сообщение, удалишь – останется пустое окно, а сверху номер телефона, с которого мессага пришла. Какие еще доказательства нужны?

– На всякий случай. Человек может не знать в точности, какими техническими мощностями мы располагаем. А вдруг мы его найдем и симку к нему привяжем? И спросим, зачем он посылал сообщения блогеру Даниле? И почему блогер Данила их удалял? А так – ну, найдем, ну, спросим, а он сделает нам глазки и расскажет, что когда-то познакомился с Дремовым случайно, в компании или на тусовке какой-нибудь, захотел продолжить знакомство, написал, ответа не получил, попробовал еще раз, опять не получил и подумал, что Дремов, наверное, его совсем не помнит. А то, что Дремов рассказывает байки про страшные сообщения о трупах с записками, – чистое вранье, не было такого. Наверное, Данила от кого-то другого узнал и хочет скрыть свой источник. Вот иди проверь.

– Не сходится, – упрямо покачал головой Ромка. – Скриншоты надо было переслать, значит, в сотовой связи все равно будет отметка о том, что Дремов отсылал ему сообщения, и тогда уже самого фигуранта спросят, где они и с какого перепугу он их удалял. Я уж не говорю о том, что Дремову ничто не могло помешать сделать скриншот полной переписки и сохранить у себя в фотографиях, а уж потом удалять, что велено. Он этого не сделал чисто по глупости, растерялся или просто не сообразил, но ведь мог! А информатор об этом почему-то не подумал. Или блогер врет.

– Может, преступник специально нас запутывает? – предположил Антон. – То пытается выглядеть как человек, имеющий доступ к нашей внутренней информации, взять хоть те же камеры, а в других случаях ведет себя как обычный обыватель, далекий от полиции, накручивает меры предосторожности, которые на самом деле – мертвому припарка. Чтобы мы вообще всю башку свернули, составляя его портрет. Или чтобы искали группу, в которой есть разные люди, в то время как он работает в одиночку.

– Вот же… – Дзюба непечатно выругался. – Ну и кто мог такое провернуть? Уж точно не Есаков и не Вишняков. Тот, кто это сделал, должен быть одержим идеей, он не понимает, почему пресса до сих пор не трубит о наших убийствах на всех углах, и решил ускорить процесс. Для него важны огласка, публичность. Ни Женька, ни Витек не похожи на тех, кто вообще хоть чем-то бывает одержим. И уж точно не высокими идеями.

– Хомич тоже на идейного не сильно смахивает, и Колюбаев, – подхватил Антон. – Значит, этот осведомленный информатор – полицейский, но не из наших.

«Полицейский, но не из наших», – мысленно повторил он собственные слова. Что-то в них было неправильно.

– Или это убийца, – медленно проговорил он. – Нас всех с самого начала так накрутили страшными последствиями, если информация куда-то утечет, что мы сразу начали думать только в этом направлении, прикидывали, в каком месте дыра. А дыры может не быть вообще, просто нам мозги запрограммировали этими начальственными угрозами. Вот смотрите: Дремов получил сообщение намного раньше, чем дворник позвонил в полицию. Никто из полицейских еще не мог знать. А информатор уже знал. Хотя он может быть и полицейским, и из следствия, и из прокуратуры, и из экспертов, но информацию он слил не потому, что болтливый или денег хотел, а потому, что таков его план. Он вообще может оказаться кем угодно, хоть космонавтом. Получается, он действительно идейный убийца, причем идейный до такой степени, что ему важно донести до людей какую-то мысль.

– Точно! – встрепенулся Роман. – Вот почему он так поторопился с Литвиновичем. Увидел, что результата нет, и начал форсировать события. Кузьмич…

– Ша!

Зарубин поморщился, словно у него болел зуб. Протянул руку, взял с блюда последний кусок рулета, запихнул в рот, прожевал тщательно и с удовольствием. С больным зубом так не жуют.

– Дайте подумать, – сказал он, запив рулет чаем. – Если человек плохо осведомлен о технических возможностях полиции, значит, он точно не из наших. Ф-фух! Больному легче.

– Или Большому легче? – чуть приподнял брови Антон.

Его задевало, что Сергей не передает открытым текстом указания, полученные от генерала Большакова, но все время «дает понять». Мол, я ничего не говорил, а если вы сами догадались, то молодцы. Ну чего темнить-то? Когда два месяца назад случилась эта шняга с Анастасией Павловной, кого Большаков позвал на подмогу? Сташиса и Дзюбу. Значит, выделяет их, отличает. Доверяет им. Мог ведь и Кузьмича кликнуть, тот Каменскую знает куда дольше и лучше, да и опыта у него намного больше. Но он позвал их с Ромкой, а не Зарубина. Это о чем-то да говорит, в конце концов. Никто никому не верит до конца… Ну что за жизнь пошла? Удивляться нечему, никто никому не верит, потому что все кругом врут, начиная с самого верха и заканчивая кассирами в супермаркетах. Руководство страны лжет прессе, пресса – гражданам. Банки подсовывают кабальные условия, прописанные таким мелким шрифтом, спрятанным в многостраничном договоре, что нужно иметь массу знаний, времени, терпения и здоровья, чтобы прочесть и обдумать каждый пункт. Телефонные мошенники вытягивают деньги из доверчивых людей. На упаковках продуктов пишут лживую информацию. Застройщики приманивают ценами на будущую квартиру и исчезают, не попрощавшись. Реклама врет, и продукт почти никогда не оправдывает ожиданий. Нынешняя жизнь – это жизнь в тотальной лжи. «И мы все этим отравлены, – думал Сташис. – Так что обижаться на Кузьмича я не имею никакого права. Только вот вопрос: как воспитывать детей в таких условиях? Внушать им, что никому нельзя верить, чтобы обезопасить? Вырастут одинокими невротиками, параноиками. Может, у них ни одной копейки и не отнимут, но дружбы, любви, человеческого тепла они не узнают. Или не предостерегать, не объяснять, не внушать, не окорачивать их природную доверчивость и потом с ужасом смотреть, как они становятся жертвами бессовестного вранья и мошенничества, жестоких манипуляций и оскорбительного унижения, зато утешать свое отцовское сердце тем, что ребенок сохранил способность дружить и любить. Кто знает, как правильно?»

Большакову «ментовская» группа не нужна ни при каких раскладах. Либо придется ее отдавать, а убийства повесить на кого-то еще, потому что раскрытие он обеспечить должен любыми средствами, иначе головы ему не сносить. Либо получать досыта сверху за то, что расплодил убийц в рядах своих подчиненных. Даже если преступники оказались бы не из розыска, а из других подразделений, все равно Большому плохо: под прямым ударом окажется начальник ГУВД, который всех собак спустит именно на начальника МУРа. Если Кузьмич прав в своих предположениях насчет осведомленности о техническом оснащении полиции, то хотя бы в этом вопросе можно выдохнуть.

– Рассматриваем версию Фадеева, где основная жертва Чекчурин, – вещал между тем Зарубин. – Кто из потенциальных убийц мог замутить такую схему, чтобы убрать Чекчурина и создать видимость идейного серийщика? Сам Фадеев мог?

Антон пожал плечами.

– Мог. Почему нет? Он умный. Был бы дураком – не построил бы миллионный бизнес. Кроме того, у него есть толковый помощник, между прочим, сожитель массажистки Инги, как говорит Колюбаев. Я с ним не пересекался, но, по отзывам персонала в доме Фадеева, этот Артем – больше чем просто правая рука Фадеева, и мозги у него отлично налажены.

– Тогда все в цвет! – обрадовался Зарубин. – У Фадеева есть цель нанести удар по своей врагине Горожановой и ее мужу, из-за давления которого у него тендер слетел. Он делится своей печалью с ближайшим соратником Артемом и просит придумать такую замануху, чтобы Горожановой и Чекчурину стало больно, при этом они бы точно знали, кто и почему нанес удар, но доказать это было бы невозможно. Артем думает, напрягает голову и вспоминает, что его подруга что-то такое интересное рассказывала про своего пациента. И у него все срастается. Схема готова. Шум, гам, пресса подключается, вся страна хором ищет сумасшедшего маньяка. До полного посинения.

Дверь открылась, первым в кухню ворвался Бруно, за ним вошла Каменская.

– Тебе ничего не обломится, не надейся. Приличные собаки с человеческого стола не едят, – строго произнесла она.

– А тебе? – ехидно спросил Зарубин. – Тебе обломилось?

– Мне тоже нет, – вздохнула она. – Никакого близкого подобия истории Выходцева я не нашла. Но если ты думаешь, что я успокоилась на этом, то ты, Сержик, заблуждаешься. Позвони-ка бывшей жене Выходцева.

– На тему?

– На тему имени доктора, который проглядел симптомы.

– Ты что, думаешь, она знает? Или помнит? Да не смеши!

– Тебе трудно попробовать? Я часто тебя о чем-то прошу? Мне нужно имя врача и год, когда Выходцев у него был.

– И что будет потом? – допытывался Зарубин.

– Потом ты позвонишь тому, кто сейчас сидит на базах, и попросишь найти имя человека, который погубил ребенка этого врача.

– А потом я должен буду принести тебе ключи от квартиры, где деньги лежат?

– Ну, почти. Ты попросишь пробить этого водителя. Если он жив-здоров, значит, я утратила хватку.

– А если не очень здоров или даже не очень жив?

– В этом случае я завтра позвоню кому-нибудь из учеников Стекловой и напрошусь… Где, ты говоришь, у них бумаги, которые они вывезли из квартиры покойной профессорши? На даче?

– Так утверждает Очеретин, – кивнул Сергей.

– Вот на дачу я и напрошусь.

– Сама, что ли? В смысле, одна? – удивился он.

– А это ты сам решай. Могу одна, могу кого-нибудь из твоих взять с собой.

Антон видел, что Зарубин медленно закипает.

– Ты можешь, в конце концов, внятно объяснить, чего ты хочешь? – взорвался он.

Бруно ощерился и зарычал. Пожалуй, Алексей Михайлович прав, эта собака к повышенным тонам не приучена и сразу начинает нервничать.

Каменская посмотрела на часы.

– Сержик, не кричи, пожалуйста. Время идет, звони, пока не стало неприлично поздно. А я отведу Бруно, ему спать пора.

Бруно, похоже, эту мысль не разделял. Он воткнул свое массивное упитанное тело между стеной и стулом, на котором восседал Ромчик, и всем своим видом показывал, что у него нет намерения менять дислокацию в ближайшее время. Антон с любопытством наблюдал, как Каменская сперва уговаривает упрямого пса выйти, потом долго и безуспешно ищет собачье печенье, чтобы выманить лабрадора из теплого угла, где пахнет вкусненьким. Дзюба решил по-джентльменски помочь даме, встал и ухватил Бруно за ошейник, но потерпел позорное поражение: пес плюхнулся на пол и словно приклеился, отодрать его и поставить на ноги Ромке не удалось, несмотря на солидную накачанную мускулатуру. Антон, правда, решил, что Ромка действует не в полную силу, боясь причинить боль лабрадору.

Пришлось призывать на помощь Чистякова, который пришел и в два счета решил проблему. «И как ему это удается? – недоуменно подумал Сташис. – Если когда-нибудь надумаю завести собаку, буду с ним советоваться. Степка, наверное, обрадовался бы, он очень просил щенка, когда был совсем маленьким. Если не передумал – обязательно подарю ему. Собака в доме – это же так здорово!»

Зарубин, злобно пофыркивая, взялся за телефон. Антон разлил по рюмкам последние капли, они с Ромкой выпили, Кузьмич знаками показал, что присоединится позже, после разговора.

– Тоха, а со списком-то что будем делать? – тихо спросил Дзюба, понизив голос, чтобы не мешать начальнику. – Вдруг Пална в яблочко попала? Тогда у нас три будущие жертвы.

Антон прислушался к себе: треть большой бутылки крепкого алкоголя. И ни в одном глазу. Ну разве что самую капельку. Если его с такой дозы совсем не забирает, то что будет дальше?

– Не паникуй, – так же тихо ответил он. – Время есть.

– Откуда время-то? Между Майстренко и Литвиновичем всего ничего прошло.

– Рома, убить человека – не такая простая штука. Если ты не профи и не гангстер, то это сильный стресс. После него нужно восстановиться. Мы исходим из того, что имеем дело с идейным преступником, а профи и гангстеры идейными не бывают.

– Ага, то-то я смотрю, он после Майстренко аж трое суток восстанавливался, – недоверчиво покачал головой Дзюба. – Слушай, а может, их двое и они работают по очереди? Типа смена «сутки через трое»? Один мочканул цель и сидит отдыхает, бамбук курит, восстанавливается, а второй на работу пошел.

– Ну и фантазия у тебя…

Антон не успел договорить, потому что Зарубин закончил разговор с бывшей женой Выходцева и что-то записывал корявым почерком на бумажной салфетке.

– Долгих его фамилия, – буркнул Сергей.

– Долгих? – встрепенулся Ромка. – Такой худющий и длинный, как оглобля? И плешивый.

– А я почем знаю? – огрызнулся начальник.

– Если это тот Долгих, то он был моим участковым терапевтом, когда я «на землю» только-только пришел. Я тогда пневмонию где-то заработал, ходил к нему, а потом еще во время диспансеризации.

Ну да, поликлиника-то у всех московских полицейских одна, если они служат в ГУВД, а не в министерстве. Министерские обслуживаются в другой. Наверное, Николай Остапович Барибан не так уж и не прав, связи между людьми всегда можно найти, если задаться целью как следует поискать.

Зарубин одним махом допил последнюю дозу из рюмки, сунул в рот мармеладку и снова взялся за телефон.

– … потерпевшая – девочка по фамилии Долгих… год рождения не знаю, где-то лет восемь-десять, кажется… ага… не-не, в Москве, год примерно двенадцатый-тринадцатый… Четырнадцатый? Да, может быть. И кто там отличился? Погоди, я запишу.

Он снова выдернул из деревянной подставки салфетку.

– Пруженко Алексей Станиславович… ага… семьдесят шестого года рождения… ага, есть… А про него что известно? – В ожидании ответа Сергей жевал печенье, уставившись глазами в пустое блюдо, словно пытался сосчитать оставшиеся от рулета крошки. – …Понял, спасибо, буду должен. Ага, пока, счастливо отдежурить!

Зарубин положил телефон на стол и угрюмо уставился на опустевшую бутылку.

– Пална – ведьма, – процедил он. – Накаркала.

– Что? – хором произнесли Антон и Дзюба.

– Убит. И не раскрыто. Вот объясните мне, как у нее это получается? Леха! Профессор! У вас еще выпить есть?

Насте очень хотелось, чтобы с ней отправили Витю Вишнякова. Но она понимала, что это было бы крайне глупо и неосторожно: она ведь представила его как своего племянника, и если теперь начать рассказывать, что племянник «по чистой случайности», оказывается, занимается убийством Олега Литвиновича, то получится уже не вишенка на торте, а грязная глыба, которая раздавит красивый тортик и превратит его в неаппетитное месиво.

Первым, кому она позвонила, был Борис Димура, который отнесся к ее просьбе спокойно и с пониманием, но сказал, что будет весь день занят, много суеты с подготовкой к защите диссертации, и в ближайшие пару недель он на дачу точно не поедет.

– Илья может только в выходные, у них в институте с дисциплиной строго, они же при погонах, – пояснял он. – Лазаренко, наверное, мог бы подъехать. Или Коля, он сейчас диплом пишет, занятий нет, он посвободнее. Нашего добровольного помощника Матвея я вам даже не предлагаю, он с нами совсем недавно. Когда собирали материал по Литвиновичу, его не было. Впрочем, Коли тоже не было… Остается Саша Лазаренко. Сейчас я ему позвоню и состыкую вас.

– Спасибо, Борис! Я, наверное, тоже подъеду вместе с оперативниками.

У Насти было заготовлено более или менее убедительное объяснение, зачем ей нужно приезжать вместе с операми, работающими по убийству Литвиновича, но Димура ничего об этом не спросил. Настя Каменская хорошо помнила, сколько сил и времени ушло у нее на подготовку и оформление всех нужных документов для ученого совета, поэтому невнимательность аспиранта ее ничуть не удивила.

– Я решу, кого с тобой послать, но на Вишнякова не рассчитывай, – заявил ей Сережа Зарубин.

Жаль, конечно. Въедливый, терпеливый и дотошный парнишка очень не помешал бы в работе с бумагами, но Настя понимала, что иначе не получается. Зато когда на оговоренном месте встречи она увидела машину Дзюбы – ужасно обрадовалась и поняла, что в глубине души опасалась получить в напарники кого-нибудь совсем незнакомого.

Ехали каждый на своей машине, до дачного поселка – по навигатору, потом пришлось останавливаться через каждые двести-триста метров и уточнять дорогу у прохожих. «У нас в семье никогда не было дачи, – думала Настя, поглядывая на деревья и дома, которые в бесснежную слякотную зиму выглядели как-то уж совсем убого и сиротливо. – И никто из нас не хотел, ни мама с папой, ни мы с Лешкой. Какие-то мы все неправильные, наверное».

Дачу Очеретиных они определили сразу же: единственный дом во всем садовом товариществе, из трубы которого вился дымок. Понятно, что при такой зиме, какая выдалась в этом году, за городом делать нечего: ни на лыжах покататься, ни природе порадоваться.

Толстяк Лазаренко довольно ловко, несмотря на избыточный вес, колол рядом с крыльцом дрова. Надетое на нем худи было, похоже, с чужого плеча и не сходилось на объемистом животе, открывая взору ядрено-красную футболку. Заметив две машины, остановившиеся возле забора, отложил топор и замахал руками:

– Здравствуйте! – закричал он. – Сюда, пожалуйста!

Дзюба помог ему занести в дом наколотые дрова.

– Я к вашему приезду подтопил, чтобы вы тут не околели, и с запасом на всякий случай еще приготовил, если вдруг вы надолго задержитесь, – приветливо пояснил Лазаренко.

Настя огляделась. Если снаружи дом Очеретиных ничем не выделялся среди других дач, то внутри он на обычную дачу совсем не походил. Это было не место отдыха, а, скорее, кабинет или научная лаборатория. Причем хозяин лаборатории отличался, по всей видимости, рассеянностью, погруженностью в работу и полным невниманием к бытовым мелочам. Впрочем, странно было бы ожидать чего-то иного от пятерых молодых мужчин, увлеченных общей научной деятельностью. На всех поверхностях громоздились папки, блокноты, повсюду валялись отдельные листы, как рукописные, так и распечатанные на принтере.

Лазаренко перехватил ее взгляд и слегка улыбнулся.

– Вам кажется, что здесь беспорядок? Ничего подобного, это только видимость. На самом деле каждый из нас точно знает, где что находится и в каких папках какие материалы. Все разложено по определенной системе, она не нарушается, и всем удобно.

– Здесь научные материалы Светланы Валентиновны? – спросила Настя.

– Не только. Наши тоже, мы же после ее смерти продолжаем работать над темой. Сначала Матвей предложил свою дачу просто как место, куда можно вывезти библиотеку и бумаги и спокойно их разобрать. Сын Светланы Валентиновны не дал нам возможности заняться этим у нее на квартире, а всего много было, не только бумаги, но и журналы, книги, ежедневники, вырезки из газет. Представляете, сколько этого добра накопилось за десятки лет научных исследований?

– Думаю, немало, – кивнула она, вспомнив, сколько папок и документов разобрала и выбросила, готовясь к переезду на новую квартиру. А ведь она не занималась наукой, как профессор Стеклова, а служила в уголовном розыске. Науки в ее жизни было всего ничего – жалкие три года, в течение которых она работала над диссертацией, и это не шло ни в какое сравнение с многолетней научной деятельностью покойной Светланы Валентиновны.

– Ну вот, – продолжал Лазаренко, – пока разбирали – начали делать записи, если натыкались на какие-то мысли или заметки, важные для того, что мы делаем сегодня или будем делать в следующем году. Записывали просто для памяти, чтобы не забыть. Однажды сидели вот так, разбирали и вдруг поняли, что Илью нигде не видно. Поискали, покричали, а потом обнаружили его наверху, на втором этаже. Сидит, пишет что-то, так увлекся, что нас не слышал. Оказалось, наш Гиндин набрел в набросках Стекловой на какое-то замечание, у него мысль включилась, и он помчался скорее записывать, пока она не улетучилась. Ну и втянулся, да так, что с трудом оторвали. Мы тогда, помнится, над ним смеялись как идиоты, все подшучивали, а через некоторое время сами не заметили, как начали поступать точно так же. Знаете, Анастасия Павловна, научная работа – такая зараза! Пять минут поразбираем – и на два часа расползаемся придумывать. Поэтому так медленно и получается. Уже больше месяца прошло, как Светлану Валентиновну похоронили, а мы еще с бумагами не закончили. Вместо этого две статьи наваляли и некоторые анкеты доработали.

Он добродушно рассмеялся и принялся заваривать чай.

– Вы скажите, что вас интересует, и я мигом найду. Только Литвинович?

Настя не ответила, продолжая рассматривать помещение. Большая комната, рядом кухня. Илью Гиндина нашли на втором этаже… А что там? Тоже комнаты? Или нежилой чердак?

– Хороший дом, – задумчиво проговорила она. – Сразу видно, что строили с любовью. Сколько здесь комнат?

– Вот эта, – Лазаренко обвел руками пространство вокруг себя, – и еще три маленькие наверху. Типа спальни. Одна для Матвея, вторая для его родителей, а третья для гостей, если кто-то приедет с ночевкой. Родительская спальня самая большая, – он хмыкнул, – из трех маленьких, там Илюха работает, он из нас единственный курящий, вот мы его туда и отселили.

– А в двух других работаете вы и Димура?

– Нет, мы с Борей здесь устраиваемся. В других комнатах книги Стекловой и личные бумаги. Письма, ежедневники, ну, такое. Сейчас трудно даже представить, сколько бумажных писем люди раньше писали. А Светлана Валентиновна все хранила, представляете? Писем этих – горы! Даже от одноклассниц, с которыми она переписывалась, когда школьники на летние каникулы разъезжались. Это еще при Сталине было, прикиньте! Честно сказать, рука не поднимается их выбросить. Ведь целая жизнь… Или, например, ежедневники: Светлана Валентиновна с годами стала бояться что-нибудь забыть, записывала все, даже такое, что вам и в голову не придет. Фиксировала не только то, что запланировано или назначено, но и то, что сделано. Каждый божий день. Тоже ведь зеркало жизни. Ну как такое выбросить?

– А что, память начала подводить?

– Да щас! – воскликнул Лазаренко, разливая чай по разномастным большим кружкам. – Она всем нам могла фору дать. Но вот кто-то напугал ее деменцией, склерозом, Альцгеймером и всякими подобными ужасами, и она очень не хотела, чтобы с ней такое случилось. Вам сахар класть?

– Спасибо, нет.

Настя взяла кружку, сделала глоток горячего ароматного чая с какими-то травами, отчетливо различила мяту и лимонник. Вкусно.

– Можно, я посмотрю, как наверху все устроено? – спросила она. – Может быть, тоже затеемся дачу строить. Все равно Роман вас будет пытать насчет Литвиновича, а я вроде как не при делах. Ничего, если я в кабинете Ильи покурю?

– Конечно, ради бога. Пепельница там есть.

Лазаренко тут же забыл о ее существовании, стоило только Ромке задать первый вопрос. Настя поднялась по узкой крутой лесенке на второй этаж в полной уверенности, что ее теперь долго не хватятся. Действительно, наука – заразная болезнь, кто болеет ею всерьез, тот забывает обо всем на свете. Александр – человек увлеченный, когда речь заходит о том, что ему интересно, – не остановить, в этом Настя уже успела убедиться при первой встрече. Будем надеяться, что Ромчик не подведет, начнет с Литвиновича, потом незаметно втянет Лазаренко в разговор о технических деталях, автоэкспертах, дорогах и транспортных средствах и тем самым даст ей возможность сделать то, для чего она сюда приехала.

За первой же дверью, которую она толкнула, оказались сложенные высокими, почти в человеческий рост, стопками книги. Настя с усилием преодолела желание немедленно начать в них копаться и перешла в следующую комнату. Это оказался «кабинет Гиндина», он же салон для курящих. В третьей комнатке, действительно крохотной, на узкой кровати лежали многочисленные ежедневники самого разного цвета и калибра. На полу, в небольшом пространстве между кроватью и стеной, громоздились аккуратно составленные друг на друга пластиковые коробки. Настя подняла крышку одной из них: письма и открытки. И в самом деле немало. Когда люди перестали писать бумажные письма? Лет пятнадцать назад? Двадцать? В этих коробках – история человеческого общения за полвека. Страшно представить.

На тумбочке рядом с кроватью высилась стопка папок разной толщины. Были и картонные, с тряпочными завязками, в которые помещалось около 500 листов; и потоньше, более современные, разноцветные, с пересекающими углы резинками. Каждая картонная папка подписана, на пластиковых наклеены бумажки. Почерк крупный и четкий. Лазаренко сказал, что это личные бумаги, к науке не относящиеся. Интересно, кто надписывал папки? Сама Стеклова? Или ее ученики после того, как просмотрели содержимое?

Ладно, нечего философствовать, нужно делом заняться. Она начала по очереди открывать ежедневники. 2008 год… 2009-й… 2012-й… Снова 2009-й… Два ежедневника на один и тот же год? Это как? Дней-то в году больше не стало. Настя быстро просмотрела и разложила все книжки по годам. На некоторые годы приходилось по две, на некоторые – по три, а то и по четыре. Взяла наугад подборку за 2014 год, стала внимательно изучать, чтобы понять систему. Системы, как быстро выяснилось, никакой не было. Все просто: у Стекловой был крупный почерк, тот самый, которым сделаны надписи на папках, а записи велись и впрямь чрезвычайно подробно, один день никак не умещался на страничке, а перевернешь ее – и уже следующий день. Вполне рациональный выход: завести еще один ежедневник и продолжить запись на странице с соответствующей датой. Так, с этим разобрались.

Когда Выходцев впервые пришел к Стекловой? Первая статья с монографическими исследованиями вышла в январе 2018 года, стало быть, писалась она в 2017-м; дочка доктора Долгих погибла в 2014 году, со слов бывшей супруги Выходцева, диагноз ему поставили через год. Значит, к Стекловой Игорь Андреевич должен был прийти как раз в 2016–2017 году, вряд ли раньше. Обследование, срочная операция, химиотерапия… Не до грибов. Стало быть, берем ежедневники за эти два года и пытаемся что-то в них найти. Хорошо бы, конечно, понимать, что искать, но тут уж как бог пошлет.

Она взяла книжки и устроилась в кабинете Гиндина. Открыла окно, села поудобнее, достала сигареты. Хорошо! Тихо, свежий холодный воздух мгновенно заполнил небольшое пространство комнатки.

Первое упоминание имени Игоря Выходцева Настя нашла довольно быстро. Ноябрь 2016 года: «Приходил на кафедру. Предложила ему изложить вопрос в эл. письме». Второе упоминание появилось через день: «Письмо от Выходцева. Назначила встречу…» Дальше стояли дата и время: через два дня после письма. Она листала ежедневники и фотографировала телефоном нужные страницы. Если придется анализировать, то только дома, здесь время дорого.

Записи о Выходцеве сначала попадались часто, но с октября 2017 года – все реже и реже и ограничивались коротким: «Позвонить Игорю» или «Звонила Игорю, перезвонить через неделю». И только две записи о визите: одна о том, что договорилась о дате и времени, вторая – в день посещения больного. Последняя запись сделана в начале сентября 2018 года: «Игорь скончался две недели назад, узнала только сегодня». Значит, в августе Светлане Валентиновне никто не позвонил, не оповестил, и на похоронах ее не было.

Да, похоже, профессор Стеклова маниакально документировала каждый свой шаг. Никаких подробностей, никаких эмоций или оценок. Только факты.

Настя выкурила еще сигарету, отнесла ежедневники на место, посмотрела на часы и решила поинтересоваться папками. Пусть не их содержимым, но хотя бы надписями. Стоя на площадке между комнатами, прислушалась к доносящимся снизу голосам: разговор шел оживленный, и не похоже, что взаимный интерес собеседников иссякает. Стало быть, немного времени еще есть.

В одной из двух самых толстых папок лежали медицинские документы: ксерокопии больничных листов, выписки, эпикризы, анализы, кардиограммы, результаты обследований и множество других. Копии больничных Стеклова хранила с середины 1970-х, все остальное стало пополнять папку с начала нулевых. Женщина пожилая, не очень здоровая, понятно, что бумаг из медучреждений с каждым годом все больше и больше.

Во второй такой же папке с надписью «Платежи и покупки» хранились квитанции об оплате за много лет, накладные с приколотыми чеками и все, что касалось финансовых вопросов, за исключением обычных бытовых трат, в том числе и распечатки операций по карте и банковскому счету, которые Стеклова, судя по датам, делала каждые три месяца.

В папке «Отпуск» находились путевые заметки и впечатления от мест, где отдыхала Стеклова, с подробным перечислением географических и топографических именований, характеристиками людей, которые окружали ее в тот период, и прочими деталями, интересными, как правило, только самому пишущему. Такие же описания сгруппированы в папках «Командировки» и «Конференции». Наверное, у Светланы Валентиновны из-за страха ослабления памяти сформировался настоящий невроз.

В папке «Копии» Настя обнаружила копии документов, в частности, диплома о высшем образовании, кандидатского и двух докторских дипломов, диплома профессора, паспортов – российских и заграничных, свидетельства о собственности и других важных бумаг. Каждая копия – в нескольких экземплярах. Нашлось и свидетельство о рождении сына, и свидетельство о разводе, и документы на участок на одном из московских кладбищ, где похоронены родители Стекловой. Светлана Валентиновна была дамой предусмотрительной и обстоятельной. Видимо, у нее был не только страх забыть, но и страх потерять и не найти, когда понадобится.

Самую тоненькую папочку Настя оставила напоследок. Зеленая, пластиковая, угловые резинки, на наклейке надпись «Отказ». Что за отказ такой? Верная своей аккуратности и последовательности, профессор действовала не так, как большинство людей, которые кладут последний документ поверх предыдущих, на это Настя обратила внимание, еще когда изучала содержимое папки «Отпуск»: сверху – первое из написанного, далее в хронологическом порядке и в самом низу – последнее. В тонкой зеленой папке верхним материалом была отпечатанная на пишущей машинке неоконченная статья, судя по небольшому объему – для сборника научных работ, издававшихся обычно по итогам какой-нибудь конференции. На верхнем поле первой страницы почерком Стекловой выведено: «После замечаний Н.Р. решила не переделывать, теряется главная идея». И дата: 1961 год. Сколько лет тогда было Светлане Валентиновне? Двадцать семь? Только-только защитила кандидатскую и еще не стала тем ученым, которому никто не посмел бы указывать, какие идеи можно продвигать в статьях, а от каких лучше воздержаться.

Настя с любопытством принялась изучать другие материалы. Дойдя до самого последнего, закрыла папку и снова принялась рыться в ежедневниках. Нашла нужные, открыла каждый из них на осенних месяцах года и увидела то, что и ожидала увидеть. Или не ожидала, но все же надеялась. «Я еще кое-что могу! – подумала она. – Чистяков прав всегда, я – только иногда, и это «иногда» случилось именно сегодня». Сделала несколько фотографий, потом подумала немного и нахально сунула ежедневник в сумку.

Нельзя было позволить эйфорическому куражу затуманить мозг: она знала, что в таком состоянии легко наделать ошибок и поддаться соблазну передернуть факты, чтобы получить нужную картинку и еще больше порадоваться собственной сообразительности и проницательности. Эту школу Анастасия Каменская уже давно прошла и старалась следить за собой в соответствующих ситуациях.

Нужно отвлечься, подумать или поговорить о другом, снизить накал эмоций. Она спустилась вниз. Ромчик и Лазаренко сидели, склонившись над столом, Александр что-то рисовал карандашом на листе бумаги, Дзюба внимательно слушал и поддакивал. Насколько Настя смогла уловить, речь шла о ДТП, случившемся из-за того, что за поворотом дороги снегоуборочная техника оставила огромные сугробы, занявшие значительную часть полосы.

– С главной дороги этих сугробов не видно, там пятиэтажки стоят, водители поворачивают и начинают лавировать, кто как может, второстепенная более узкая, и вот результат. Почему сугробы никто не вывозил целую неделю? Почему не поставили предупреждающие знаки? Городские службы отнекиваются, ГИБДД нос воротит, всю вину валят на водителя. Никто ни за что не хочет нести ответственность! – горячился Лазаренко.

– Извините, что я так долго, – сказала Настя. – Увидела коробки, вспомнила, что вы говорили о письмах, и ударилась в размышления, у меня мама такого же возраста… Неужели во всех коробках письма?

– Почти, – кивнул Лазаренко. – В двух – альбомы с фотографиями, в остальных – личная и деловая переписка.

– Поразительно! Конечно, я не была так уж близко знакома со Светланой Валентиновной, но все-таки общалась с ней. Мне показалось, что она… как бы сказать… жестковата с людьми, безжалостна. У таких, как она, обычно бывает мало друзей или даже совсем не бывает. И вдруг оказывается, что она годами и десятилетиями переписывалась с кем-то, поддерживала отношения, дружила. Не думала, что так бывает. Жесткие люди, как правило, не выносят чужого нытья и всяких мелких подробностей жизни.

– Не соглашусь с вами, – возразил Лазаренко. – Большинству людей действительно хочется слышать в ответ на свои жалобы то, что они хотят слышать, а вовсе не правду, которую всем в глаза резала Светлана. Но большинство – это не все. Тех, кому важнее взгляд со стороны и честная оценка, намного больше, чем принято думать. Кроме того, у Светланы Валентиновны было одно совершенно замечательное качество: она умела молчать, умела хранить чужие секреты и не проявляла избыточного любопытства. Вообще она была очень умной теткой, все просекала на раз, но мало о чем спрашивала.

– Почему?

– Ей не нужно было задавать вопросы и получать ответы, тем более не всегда правдивые. Она и так все понимала. У нее в голове был встроенный рентген.

«Не рентген у нее был, а огромный жизненный опыт и натренированная наблюдательность», – мысленно ответила Настя. А вслух сказала:

– Если вам еще долго – я пойду прогуляюсь.

Ромка тут же поднялся.

– Нет-нет, Анастасия Павловна, мы закончили. Саш, если еще какие-то детали о встречах с Литвиновичем вспомнишь – сообщи обязательно, ладно? Нам важна любая мелочь, вплоть до того, кто ему звонил, с кем и как он разговаривал, пока вы общались.

– Я понял, Рома. Конечно, свяжусь с тобой, если что. И ребят озадачу, пусть тоже память напрягут.

«Вот же козлина этот Есаков, – беззлобно думал Сергей, ожидая в приемной генерала Большакова. – Насмотрелся дешевого кино и думает, что может такими тухлыми приемчиками карьеру сделать. Сначала пытал меня насчет Вишнякова, потом попробовал его заложить, потом решил самолично раскрыть три мокрухи за раз, полез поперек «гестаповцев», кусок идиота. Повезло ему, что у меня других проблем по уши, уже ресурса не осталось, чтобы вкручивать ему болты по самое не балуйся. А стоило бы».

– Проходите, Сергей Кузьмич, – послышался голос адъютанта.

Зарубин вошел в кабинет и сразу наткнулся глазами на неподвижное, бесстрастное лицо Константина Георгиевича. Ни слова. Ни приветственного кивка. Ни сердитого взгляда. Молчание.

А чего вызывал тогда?

– Здравия желаю, товарищ генерал, – осторожно произнес Зарубин, не понимающий, чего следует ожидать и как себя вести.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – ответил Большаков ровным голосом, в котором не было ни одной эмоции. Ну просто ни единой. Будто автомат разговаривает. Робот.

Ну и дальше что? Докладывать? Отчитываться? Объясняться насчет Есакова? Или что?

– Ознакомьтесь с приказом и распишитесь, – продолжал Большаков, протягивая ему какую-то папку.

«Блин, меня увольняют, что ли?» – с ужасом подумал Зарубин. Ничем иным такое поведение генерала объяснить он не мог.

В груди противно екнуло, когда он взял в руки папку и открыл. Внутри – распечатанные на принтере фотографии и короткая информация: фамилия, имя, отчество, год рождения, принят на службу, уволен из органов внутренних дел… Женщины. Молодые, от двадцати с небольшим до сорока.

Слава богу!

– Ставлю вас в известность, что в отношении старшего лейтенанта Есакова началась служебная проверка.

– Из-за вчерашнего инцидента с УСБ?

Генерал молча указал пальцем на папку и начал вещать какие-то прописные истины о недопустимости нарушения прямого указания начальства, о соблюдении правил разграничения полномочий между подразделениями и службами, и все в таком духе. Одним словом, нудно и последовательно пересказывал чуть ли не наизусть содержание внутренних приказов и инструкций. Зарубин понял, что ему дают время. Главное – не говорить лишнего и вовремя поддакивать или квакать что-то необязательное вроде «Так точно!» или «Виноват, будет исправлено».

Он вытащил телефон и нашел фотографию композиционного портрета, составленного после сравнения кадров с видеокамер, на которые попала загримированная наружница. Особых надежд, само собой, не возлагал, ибо, во-первых, композиционный портрет и фотография живого человека – две большие разницы и одна маленькая, даже если фотография не любительская, а официальная, сделанная для личного дела и служебного удостоверения; а во-вторых, предположение о том, что искомая дамочка является бывшим сотрудником наружки было сделано чисто умозрительно и никакими фактами пока не подкреплялось. Все строилось на доверии к наблюдательности Вити Вишнякова да на буйной фантазии Ромчика Дзюбы, под влияние которой подпал в данном случае даже рассудительный Тоха Сташис.

– Так точно! – выпалил Сергей, переворачивая очередной листок.

Умозрительно-то – да, наверное, однако ж вот она, красавица, собственной персоной. И не так уж отличается от результатов компьютерной обработки. Ну, хоть что-то технари научились делать.

А генерал все гудел противным, ровным, сухим голосом…

Зарубин быстро переснял листок на телефон и вернул папку Большакову. Тот кивнул и сунул ее в сейф.

– Вам все понятно, полковник Зарубин?

– Так точно! Разрешите идти?

– Идите, выполняйте. Оказывайте полное содействие сотрудникам, назначенным на проведение проверки.

«Остерегается Константин Георгиевич, – подумал Зарубин, покидая кабинет, а затем и приемную и возвращаясь к себе. – Вероятно, есть основания подозревать, что ему уже жучков полный стол напихали. Обнаглели вконец: слушать начальника МУРа! Видать, ставки в игре настолько высоки, что подобная наглость – как комариный писк».

Оказавшись за своим столом, Сергей снова достал телефон, более внимательно рассмотрел фотографию, прочитал текст: «Москвина Анна Эдуардовна, 1991 г. р., принята на службу 05.04.2015 г., уволена из органов внутренних дел 16.01.2019 Город Г. Тверь».

Позвонил Вишнякову, которого отправили в архив ГУВД изучать уголовное дело, возбужденное по факту убийства Алексея Станиславовича Пруженко и через полгода прекращенное «в связи с неустановлением лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности». Многабукафф, как принято нынче выражаться, а суть проста: висяк.

– Ты где?

– Так в архиве, вы же сами послали…

– Послал, послал. Я тебе сейчас одну фоточку скину, глянь, похожа или нет. Я сам не уверен, а у тебя глаз хороший, да и рассматривал ты ее долго.

Отправил фотографию и начал ждать, нетерпеливо барабаня пальцами по лежащему на столе документу. Неужели Аська угадала? Зарубин никогда не мог понять, как у Каменской устроены мозги, и считал, что у нее просто повышенная способность удачно тыкать пальцем в небо. А Аська всегда смеялась и говорила, что умение удачно попадать есть результат хорошо развитой интуиции, которая у нее как раз полностью отсутствует.

Хоть и ждал звонка, а все равно вздрогнул, когда ожил телефон.

– Ну, что?

– Она.

– Точно? Ты с тем, что технари дали, сравнил?

– Точно, Сергей Кузьмич. У нее асимметрия, правая носогубная больше выражена, даже на фотографии видно, а на видео очень заметно, когда она разговаривает, никаким гримом не спрячешь.

– Молодец! – с облегчением выдохнул Зарубин. – Как закончишь в архиве – дуй сразу ко мне, для тебя есть новое задание.

«Как раз на такую чугунную задницу, как у тебя, – мысленно продолжил он, когда Вишняков уже отключился. – У нормального опера должно быть шило в одном месте, энергия бьет ключом, ему надо бежать-трясти-стрелять-задерживать, а нудная тягомотина со списками, перечнями и цифрами вызывает ужас и рвотные позывы. Когда-то у нас для такой работы была Пална… Теперь никого нету. Придется тебе отдуваться».

Тверь, стало быть… Опять дело в сторону Фадеева повернулось. Что там этот дурень Есаков докладывал? Что Фадеев с супругой были званы на юбилей к мэру города и дружески общались с разными высокими полицейскими и прокурорскими чинами. Найти толковую подготовленную девчонку – ерундовое дело для тверских друзей нашего дорогого Виталия Аркадьевича. И исполнителя тоже там сыскали, не велик труд. Скорее всего, среди своих же, полицейских. За хорошие денежки кто ж не возьмется работу выполнить?

Надо посылать ребят в Тверь. Или самому съездить, что ли? Да нет, рапорт на командировку Большой не завизирует, не отпустит: нужно постоянно иметь под рукой того, на кого шишки сыпать. Не одной же Пивоваровой неудобства терпеть. Видел ее сегодня Зарубин: после вчерашнего экзерсиса в министерстве несчастная красавица Танька на себя не похожа, пресс-службу осаждают звонками и имейлами журналисты. Все посмотрели видео Данилы Дремова и теперь жаждут крови и комментариев. Пивоварова и Зарубин – первые кандидаты на «мордой по ковру».

Значит, самому сгонять в Тверь – не судьба. Кого послать? Тоху Сташиса? Или Ромчика? Они нужны здесь. При нынешней ситуации оставаться без опоры на тех, кому доверяешь, никак нельзя. Есаков и Вишняков даже не рассматриваются, зелены еще, с ними никто и разговаривать не станет по-серьезному. Остаются Колюбаев и Хомич. Ладно, Тоха над всеми старшим назначен, пусть сам решает. Зарубин, со своей стороны, подстрахует, чем может, позвонит в Тверь доброму приятелю, попросит помочь.

Коврик для гимнастики был толстым и упругим, на таком лежать – одно удовольствие, когда хочется разгрузить спину. А спина после поездки за город ныла и постанывала, все-таки от дома до дачи Очеретиных и назад получалось почти по два часа в каждый конец. Бруно, которого Настя снова привела «в гости», мирно лежал рядом, устроив тяжелую голову на ее бедре. Из кабинета Чистякова доносился приглушенный голос: Лешка разговаривал по телефону. Так хорошо, так спокойно! И не нужно никуда бежать, занятия в музыкальной школе – в семь вечера, а на курсах – так и вовсе завтра. Какое счастье, что она больше не служит в полиции! И вообще нигде не служит. Вольный стрелок, фрилансер. Пенсионерка.

Итак, что мы имеем? Игорь Андреевич Выходцев знакомится с профессором Стекловой, излагает свои идеи, а в подтверждение рассказывает собственную историю о непростительной, роковой врачебной ошибке доктора Долгих и о причинах, которые к этой ошибке привели. До самой смерти Выходцева его имя появилось всего один раз в перечне авторов статьи. Вторая статья, если верить датам, была опубликована вскоре после его смерти, но готовилась она наверняка не одну неделю и даже не две. Написать текст несложно, но вот собрать материал в рамках монографического исследования – дело долгое и кропотливое. Игорь Выходцев наверняка принимал в этом участие, пока не стал лежачим больным, и правила научной этики требовали, чтобы его имя было названо в числе соавторов второй статьи. Однако же оно не названо. Почему? У Светланы Валентиновны было немало недостатков и странностей, но она всегда была чрезвычайно щепетильна и корректна в вопросах авторства.

Идем дальше. При жизни Выходцева его личная история не использовалась ни в рабочих материалах, ни в публикациях. Это можно объяснить его нежеланием предавать огласке горестные, даже трагические обстоятельства. Вполне понятное побуждение зрелого мужчины, офицера, привыкшего быть сильным, здоровым и не вызывающим сочувствия и жалости. Он знает, что умирает, и просит Стеклову пока подождать, а если ей захочется использовать эти факты в исследовании, то после смерти – пожалуйста. Ему будет уже все равно. Логично? Вполне.

Что происходит потом? Выходцев умирает в августе 2018 года, в сентябре об этом узнает Светлана Валентиновна. Руки у нее теперь развязаны, и она начинает готовить описание ситуации, сложившейся с доктором Долгих и его дочерью, а также Алексеем Пруженко и Игорем Выходцевым, «рикошетной жертвой». Подозревала ли она о чем-то заранее? Вполне возможно, во всяком случае, Александр Лазаренко говорил, что Светлана многое понимала без слов, а в голове у нее был «встроенный рентген». Если действительно подозревала, то вполне объяснимо, почему она с уважением отнеслась к просьбе Игоря не разглашать его историю, пока он жив. Если не догадывалась раньше, то должна была все понять, начав искать сведения о Пруженко и узнав об обстоятельствах его гибели. Но теперь это уже не имело никакого значения. Дело об убийстве Алексея Пруженко прекращено как нераскрытое и списано в архив, убийца умер и похоронен, никому не будет вреда от публикации истории, тем более в статье фамилии полностью не указываются, только инициалы. Стеклова пишет, делает наброски, формулирует промежуточные выводы и…

И внезапно прекращает работу, а подготовленные материалы складывает в зеленую папку, на наклейке которой написано «Отказ». Передумала? Не справилась? Наткнулась на непреодолимое препятствие?

Или ее попросили?

Следуя своей обычной тщательности и аккуратности, Светлана Валентиновна на верхнем поле первой страницы материалов, скрепленных степлером, поставила дату: 3.11.2018. Именно в этот день она приняла решение и убрала начатую и недоделанную работу в «отказную» папку. Что-то произошло.

Ответ Настя Каменская легко нашла в одном из ежедневников за 2018 год. 1 ноября профессору Стекловой написала некая Инга Гесс, и ей была назначена встреча на 2 ноября. На странице за 1 ноября записано: «Письмо от медсестры Игоря, назначено на завтра», на странице за 2 ноября: «Инга, медсестра, 14.00». К этой же странице скрепкой приколота визитка: «Инга Гесс. Терапия боли». Вероятно, весьма пожилая и не очень здоровая Светлана Валентиновна предполагала, что ей могут потребоваться услуги Инги.

После этой встречи Стеклова отказывается от намерения включить Выходцева-Долгих-Пруженко в свои исследования. Что такого рассказала ей Инга Гесс? О чем просила? Или, может быть, предупреждала? Запугивала? Угрожала? Зачем вообще она приходила к Стекловой?

Светлана Валентиновна была человеком порядочным и честным, но не склонным к сантиментам и не очень-то способным на эмпатию. Никакие соображения типа «жалко Игоря» ей были не свойственны, особенно если речь шла о покойном, которому уже все равно. А Инга Гесс? Какая она?

Если она знала о Пруженко, значит, Выходцев поделился с ней. Он ей доверял. Доверял настолько, что был уверен: медсестра никому не расскажет, не побежит в полицию, и он сможет окончить свои дни в собственной постели, а не на нарах. Как мог полицейский, пусть даже бывший, доверять медсестре, которая приходит делать уколы и ставить капельницы? Сомнительно. Но возможно. Если у них был роман. Нет, допущение все-таки хиленькое, не выдерживает никакой критики. Выходцев опасался разглашения своей истории даже с инициалами, боялся, что кто-нибудь сложит два и два и получит не пять и не три, а именно четыре. Он был осторожен, он сумел убить Пруженко так, что на него даже тень сомнения не упала. Сережка Зарубин посылал Вишнякова в архив смотреть дело, и Витя сказал, что доктора Долгих, отца погибшей девочки, сразу сделали главным подозреваемым и трясли так, что он даже жалобы в прокуратуру писал. Проверять пациентов самого доктора никому и в голову не пришло. Мало ли кому статья попадется на глаза… Нет, лучше хранить молчание, пока жив. От греха подальше. И уж точно не рассказывать приходящей медсестре, даже если между нею и больным что-то было.

Но Инга тем не менее знала. Откуда? Если не от самого Выходцева, то кто ей рассказал? И почему она пошла с этим к Стекловой? Почему для нее было так важно, чтобы имя Игоря Выходцева даже после смерти не было связано с подозрениями в убийстве?

Она его любила. Она берегла его память.

Почему он, при всей своей подозрительности и осторожности, поделился с ней? Потому что ему было все равно.

Почему ему было все равно? Потому что он уже умер.

Выходцев ничего не говорил Инге, пока был еще жив. Он ей написал. Оставил письмо, в котором была правда и которое Инга должна была прочесть после его смерти.

Истории людей, перечисленных в коротком списке, были очень похожи на историю самого Выходцева. Не он ли этот список составил? Начал с Пруженко и надумал пойти дальше, отомстить не за себя одного, покарать еще нескольких виновников ДТП, чьи действия привели или могли привести к роковым ошибкам, совершенным другими людьми. Почему только шестеро? Их ведь наверняка оказалось куда больше… Потому что Игорю Андреевичу нужны были те, кто доступен. Те, кто на свободе и в Москве или поблизости, в области. Он нездоров, он слабеет, дальние поездки ему не по силам. Жертву нужно выследить, собрать побольше сведений о ее передвижениях, узнать детали о работе и расположении камер. Это потребует длительного пребывания в другом городе и налаживания связей со службами поддержки и эксплуатации… Так и спалиться недолго. Выходцев – полицейский, он хорошо знает, что почем и как оно бывает.

Сейчас в списке шесть фамилий. Если он оказался у Стекловой, значит, Игорь Андреевич добровольно его передал для использования в научных целях. Иными словами, он больше не собирался убивать. Разобрался с Пруженко и… А что, собственно, произошло-то? В ежедневнике Стекловой знакомство с Выходцевым отмечено в ноябре 2016 года, а когда убит Алексей Пруженко? Зарубин сказал, в апреле 2016 года. А когда Игорь Андреевич передал Стекловой список? Это неизвестно, такие детали в ежедневнике не отмечались. Был ли список составлен полностью до того, как убили Пруженко? Или сначала была личная месть, а потом Выходцев вошел во вкус и решил расширить поле активности? В апреле убил – в ноябре пришел к Стекловой и списочек притаранил. Полгода примерно… Что происходило за эти полгода, кроме тяжелого лечения?

И кто, собственно говоря, может утверждать, что в списке изначально было всего семь человек, шестеро плюс убитый Пруженко?

Никто не может. Их могло быть семеро, а могло быть и больше.

Эх, была бы она, Анастасия Каменская, до сих пор при погонах, сидела бы сейчас над длинными списками и искала. Но она в отставке, и доступ к служебной информации ей закрыт. Серега рискнул бы, наверное, но тут уж она сама бы отказалась. Не нужно никого подставлять лишний раз.

Ну, лейтенант Витя, давай, не подкачай!

Занятия в музыкалке – в семь, из дому выходить в шесть пятнадцать, сейчас половина шестого. Если отвести на «одеться-причесаться» десять минут, то можно еще как минимум полчасика полежать и подумать. Нет, не нужно думать, нужно ждать, Зарубин обещал позвонить сразу же, как только будет результат. Значит, думать не будем, а будем слушать музыку, которую сегодня Настя планирует разбирать на уроке музыкальной литературы. Сколько еще таких уроков ей дадут провести? Витя Вишняков видел, как много недовольных родителей требуют, чтобы их детей обучали специально подготовленные профессионалы, а не «отставные менты», как назвали Каменскую в одном из комментариев. Но сайт школы – только вершина айсберга, на самом деле разговоров и пересудов по поводу внештатного преподавателя куда больше, и лишь авторитет старейших педагогов школы, Анатолия Марковича и Ларисы Петровны, пока еще сдерживает назревающий взрыв, за которым последуют скандал и «письма в инстанции».

Когда зазвонил лежащий рядом на полу телефон, Бруно, до того сладко и басовито всхрапывавший, моментально открыл глаза и недовольно поднял голову.

Зарубин.

– Пална, без имен, лады? – начал он без предисловий.

– Конечно.

– Еще двое. Но это пока первая прикидка. Ребенок собрался опять сидеть до упора, будет сам себя проверять, может, еще кого найдет. Но двое – верняк, я уже пробил.

Вот так! Ай да Витя, ай да умничка! Не подкачал!

– Не хочешь из ребенка вторую меня вырастить? – спросила Настя. – Он перспективный.

– Ага, щас! Я тебе что, садовник? Да и не бессмертный я, не век мне в этом кресле куковать. Пока буду выращивать – концы отдам, а плоды другому достанутся. До такого альтруизма я еще не дошел. Помочь тебе вечером какашки собирать?

– Сегодня Лешка собирает, у меня музыкалка в семь часов.

– Лады, позвоню, пересечемся. Да, и насчет весны-лета подумай.

– А что весной-летом? – испугалась Настя.

Неужели она забыла какую-то важную деталь по делу?

– Здрасьте! Она не помнит, а дядя Сережа должен за всех головой работать, да? В июне тебе шестьдесят стукнет. Ты, конечно, выглядишь ничего так, еще вполне годишься, но твои друзья не забывают, сколько тебе лет и когда представится законный повод нажраться на халяву. А в мае у вас с Лехой серебряная свадьба, и у твоего брательника, между прочим, тоже. Трех банкетов я, конечно, не требую, но одна-то достойная выпивка должна же быть!

– Будет, – со смехом пообещала она. – Коротков не даст пропасть, будем шашлыки жарить у него в пансионате.

– Вот! – воодушевился Зарубин. – Шашлычок, да под хорошую водочку, да на свежем воздухе, да в приятной компании – что еще нужно простому оперу? Резервирую себе двойную порцию, потому как я есть потерпевший от тягот службы.

– В смысле?

– В смысле – Ромкину свадьбу пришлось пропустить, так что на твоей пьянке буду добирать.

Настя одевалась, складывала в сумку ноутбук и с удовольствием прокручивала в памяти разговор с Сергеем. Да, в июне ей исполнится шестьдесят, а в мае – двадцать пять лет со дня свадьбы с Чистяковым. Ее единокровный брат Саша тоже собирался жениться, и они решили регистрировать браки в один день. Сейчас Настя уже не могла вспомнить, кому из них и почему пришла в голову такая блажь, но она пришла и была исполнена, зато теперь каждый год появлялся лишний повод собраться двумя семьями и отпраздновать, а раз в пять лет, на «красивую» дату, еще и с друзьями отмечать.

…Получается, что первоначально людей в коротком списке было не шестеро. Их было как минимум девять человек. Три состоявшиеся жертвы и шесть потенциальных. Уж не этим ли делом старательно занимался Игорь Андреевич Выходцев в промежутке между убийством Пруженко и началом работы с профессором Стекловой? А может быть, он был многостаночником, ходил к Стекловой, обсуждал с ней всякие правильные идеи, а в свободное время продолжал отрабатывать свой скорбный список? После Пруженко приговорил еще двух человек и только потом остановился? Если действительно так, то почему он бросил свой план? Впрочем, это неважно. Зарубин уже выяснил, когда были совершены остальные убийства, захочет – скажет. Для раскрытия нынешних преступлений совершенно не принципиально, в какой момент и по какой причине Игорь Выходцев остановился. Значение имеет только информация, которой он поделился со своей медсестрой Ингой. Кто, кроме самой Инги, мог иметь к ней доступ? Стеклова? Да, она могла узнать все подробности со слов Инги, могла даже прочесть письменное свидетельство преступной деятельности Выходцева, и дальше что? Сама начала идти по списку? В восемьдесят шесть лет заразилась идеями, прямо противоположными тем, которые развивала в своих научных трудах? Успела незадолго до кончины организовать группу исполнителей, которые и после похорон старушки продолжили дело? Бред!

Могла сама Стеклова кому-то все это рассказать? Теоретически – да, могла. Но зачем? Если она с уважением и пониманием отнеслась к просьбе влюбленной девушки не рисковать репутацией Игоря и доброй памятью о нем, то куда эти понимание и уважение делись потом, когда она делилась с третьими лицами всякими нелицеприятными подробностями о Выходцеве? Нет, не похоже на правду. Светлана Валентиновна не была болтушкой и сплетницей, умела хранить чужие секреты. Кроме того, есть ведь еще список. Тут недостаточно просто пересказать «страшную историю», нужно и перечень целей предоставить в чье-то распоряжение.

Ладно, будем исходить из того, что через преграду под названием «Профессор Стеклова» информация утечь не могла. Хотя в жизни, конечно, бывает все, что угодно…

Попробуем зайти со стороны медсестры Инги. А как тут зайдешь? О Светлане Валентиновне Настя хоть что-то знает и по личному опыту общения, и по рассказам Димуры, Гиндина и Лазаренко, а что ей известно об Инге? Ровным счетом ничего, кроме того, что она очень умелая, профессиональная, добросовестная (если верить бывшей жене Выходцева), по-женски привлекательная (это уже по впечатлениям Колюбаева). Действительно чем-то болеет в последние дни (источник информации тот же). Работает на некоего бизнесмена Фадеева и живет с его же помощником. Наверное, Ромчик на самом деле выяснил куда больше, но сегодня он счел возможным поделиться с Настей только этими скупыми сведениями. Его можно понять, он на службе. Так что без обид.

– Здрасьте, Анастасия Павловна!

Звонкий голосок вывел ее из задумчивости. Ксюша из класса виолончели. Та самая, хорошенькая, в модных очках. Елки-палки, это Настя уже успела до музыкальной школы доехать и сама не заметила! Девочка, тоненькая и длинноногая, стояла перед ней с бургером в одной руке и голубой жестяной банкой какого-то напитка в другой.

– Здравствуй, Ксюша. А где инструмент?

– У меня сегодня нет специальности, только сольфеджио и музлитка. А что мы сегодня будем разбирать?

– Этюд Скрябина ре-диез минор. Знаешь его? Слышала когда-нибудь?

– Не-а, – девочка тряхнула головой. – Красивый?

– На мой вкус – очень. Но вкус – это ведь такое дело…

Настя закончила доставать вещи и закрыла машину. Да, вкус – штука индивидуальная. И никогда не угадаешь, что именно услышит конкретный человек в той или иной музыке, как не угадаешь его восприятие текста, живописного полотна или скульптурного произведения. Насте Каменской в этом этюде слышались отчаянные безутешные рыдания, прерываемые короткими попытками успокоиться и взять себя в руки, отвлечься на воспоминания о чем-то радостном, светлом. Но кто знает, что услышит эта чудесная веселая девочка Ксюша, любящая бургеры и мечтающая стать «великой, как Ростропович»…

Она уже включила ноутбук в классе и проверяла звучание аудиозаписи, когда в дверь просочилась преподаватель сольфеджио – миниатюрная дама лет тридцати с небольшим в накинутой на плечи короткой шубке. Настя знала, что эта женщина по имени Марина мерзнет всегда и всюду, и уже не удивлялась, встречая ее в теплых коридорах школы то в шубе, то завернутой в длинную широкую кашемировую шаль.

– Анастасия Павловна, вы ведь в полиции работали? – осведомилась Марина почему-то шепотом.

«Началось, – подумала Настя. – Родители взбунтовались. Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал…»

Она коротко кивнула.

– Да. А что?

– Вы ролик видели? Ну, тот, про убийства водителей?

«Все понятно. Похоже, меня пока не отстраняют. И то хлеб».

– Видела.

– Скажите, это правда? По Москве разгуливает маньяк, а от нас скрывают? Вы же должны знать, у вас в полиции знакомые.

– Марина, я уже десять лет в отставке. Со мной никто не делится такой информацией.

– Ну как же так!

Марина от возмущения даже забыла о таинственности и невольно повысила голос:

– Неужели вам самой безразлично? Ну позвоните кому-нибудь и спросите! Нельзя же вот так сидеть сложа руки! Это просто немыслимо!

– Марина, у вас есть повод волноваться? Кто-то из ваших близких был виновником ДТП с тяжкими последствиями?

– Нет, но…

– Значит, вам ничто не угрожает, – равнодушно ответила Настя, не отрывая глаз от экрана компьютера.

– Все равно так нельзя, Анастасия Павловна, – убежденно настаивала Марина, зябко кутаясь в свою невесомую и, кажется, очень недешевую шубку. – Мы должны быть в курсе. И не только потому, что живем в этом городе и нам не все равно. Мы работаем с детьми и подростками, а они задают вопросы. Вы понимаете, какая это ответственность? Мы – педагоги, дети нам верят, слово взрослого очень много значит для них.

Настя вздохнула.

– Мариночка, дорогая, к чему эта риторика? Я действительно ничего не знаю, я уже много лет очень далека от служебной информации. Вы сами видите, чем я теперь занимаюсь.

Молодая женщина как-то сникла, и Настя сразу почувствовала к ней симпатию.

– Дети… – горестно произнесла Марина. – Занятия вести невозможно. Они все торчат в телефонах, ждут очередной ролик, перешептываются, а когда делаешь им замечания – прямо спрашивают, правда ли это и какие известны подробности. А я ничего не могу им ответить и выгляжу в их глазах как… как… С первым классом я еще худо-бедно справилась, они больше ТикТоком интересуются, а с третьим и четвертым просто беда…

Она чуть не плакала. Настя искренне сочувствовала молодому преподавателю и понимала, что и ей самой на сегодняшнем занятии легко не будет. Хорошо, что Марина с ней поговорила. Предупрежден – значит, вооружен.

Бедный Сережка Зарубин, бедные Ромчик и Антон! Несладко им в эти дни, наверное, знакомые и соседи звонят, теребят, спрашивают, требуют… Как там было у Галича? «А из зала мне кричат: “Давай подробности!”».

И что мы имеем с гуся?

Роман переводил взгляд с распечатанной страницы, которую держал в руках, на большую карту Москвы, висящую на стене. Номер телефона, с которого Данила Дремов получил сообщение от неизвестного в первый раз, регистрировался одной вышкой, покрывающей… Дзюба воткнул в карту булавку с красной головкой и карандашом обвел примерную зону покрытия. Неизвестный либо не передвигался, либо шел пешком, потому что к моменту отправки третьего сообщения «До встречи!» никакая другая вышка телефон не перехватила. Во всяком случае, на автомобиле он в тот отрезок времени точно не ехал. Второй номер телефона, с которого спустя несколько дней пришла информация об убийстве Литвиновича, регистрировался в другом месте, в другой части города, но довольно близко от места обнаружения трупа. Вторая булавка заняла свое место. Третья была помещена туда, где нашли Литвиновича. Эксперт осматривал тело на месте обнаружения начиная примерно с 5.30 утра, и, по его мнению, с момента смерти прошло около двух – двух с половиной часов. Таким образом, время совершения преступления приблизительно установлено. Сообщение на телефон Дремова пришло в 4.23, то есть через час – час с небольшим после убийства. Можно за час дойти пешком от третьей булавки до зоны покрытия второй? Легко! Роман внимательно смотрел на карту, что-то прикидывал, высчитывал и пришел к выводу, что час – даже, пожалуй, многовато. Чего убийца так плелся-то, как неживой? Убил – и мотай в темпе, уноси ноги подальше от стремного места, и желательно на машинке, а не ножками. Но если он не плелся, а шел средним или даже быстрым шагом, то… Все равно ничего не понятно. Почему он сразу Дремову не написал? Зачем ждал целый час?

«Он ждал, пока появится кто-то, кто обнаружит труп, – понял Дзюба. – Убил и спрятался где-то поблизости, чтобы видеть место. Как только нарисовался дворник – отъехал на расстояние и отправил мессагу… Нет, опять фигня получается. Дворник появился, увидел тело, наклонился, чтобы помочь подняться, думал – пьяный, убедился, что не пьяный, а мертвый, и позвонил в полицию. На все про все – максимум минут десять даже с учетом шока и стресса. Звонок в полицию поступил в 4.52, это зафиксировано. Если бы преступник ждал, пока труп обнаружат, чтобы блогер приехал в правильное время и смог снять работу дежурной группы, он отправил бы сообщение после 4.52, убедившись, что полиция вызвана. Или даже позже, когда группа уже приехала. Спешить-то некуда, осмотр места – дело небыстрое, четыре-пять часов приходится возиться, блогер из любой точки успел бы добраться. Но он связался с Дремовым раньше, в 4.23. Почему? Почему не сразу после убийства? Но и не после обнаружения тела, а до этого. В чем логика?»

Он ошибается. Он с самого начала рассуждал неверно. Позволил словам Антона осесть в голове и задать направление. На посиделках в квартире Каменской Тоха предположил, что информацию слил сам убийца, это показалось убедительным, и теперь он, Ромка, пытается выстроить логичную последовательность событий исходя из того, что убивал и связывался с Дремовым один и тот же человек. Кто шляпку спер, тот и тетку убил. А кто сказал, что было именно так? Слив информации входил в план убийцы, с этим трудно поспорить, и в этом смысле слово «сам» оправданно, но сообщников-то никто не отменял. Если есть кто-то, кто собирает для него информацию, то почему не может быть еще кого-то, кто выполняет другие части плана? «Вот же я балбес!» – с досадой обругал себя Дзюба.

Ладно, попробуем исходить из того, что убийца сразу после преступления свалил подальше от места. А с блогером связывался его пособник. Да хоть та же девица из наружки. Тогда расстояние от места убийства до зоны покрытия вообще значения не имеет. Тот факт, что они не очень далеко друг от друга, мог оказаться чистой случайностью. Но почему этот пособник вышел на связь в 4.23? «Потому что он знал, что примерно в 4.40–4.50 дворник Сатыбалдиев наткнется на тело Литвиновича», – ответил сам себе Роман.

Он запер кабинет и помчался к Зарубину.

– Кузьмич, мне бы с дворником, который нашел Литвиновича, парой слов перекинуться. Очень надо, честно.

– Твоя фамилия Есаков? – хмуро отозвался начальник.

– Кузьмич, я не про блогера буду спрашивать, а про убийцу. Убийства же все-таки пока еще мы раскрываем, а не УСБ. Мне, в принципе, их разрешение не требуется, я в своем праве, просто не хочется, чтобы тебя лишний раз за нервные окончания дергали.

– Ну и вали к своему дворнику, если приспичило. «Гестаповцы» уже сами все поняли, у них данные по вышкам появились раньше, чем у тебя, им же первым доложили. Они знают, что дворник не при делах, ребята из дежурной группы тоже. Работай, претензий не будет.

– А сразу сказать – не судьба? – обиделся Дзюба.

Сергей Кузьмич устало махнул рукой.

– Иди, Рома, не отсвечивай. И без тебя тошно от всего этого.

Разговаривать с Мамажакыпом Сатыбалдиевым было тяжело. Приходилось медленно и отчетливо произносить каждое слово, стараясь выбирать простые и общеупотребительные выражения, потом напряженно вслушиваться в ответы, уточняя, мучая несчастного мигранта просьбами повторить. Но усилия Дзюбы оказались вознаграждены.

– Покажешь? – попросил он.

Мамажакып кивнул и двинулся по привычному маршруту, которым ходил каждое утро.

– Дочка маленький, кричит много, спать не могу. Четыре утра встаю… Встал – сюда пошел… потом туда пошел… – говорил он, показывая то на один дом, то на другой. – Анвар сразу выходить, он быстрый… Салтан много спит, его будить надо, ругается сильно, что я рано прихожу… Его ждать надо, он долго встает… Салтана взяли… пошли за лопатами… скребными…

– Скребками, – подсказал Дзюба.

– Ай, да, правильно говоришь. Вот пришли. Я здесь утром начинаю и вон в ту сторону… А вечером соль сыпать надо, я оттуда начинаю – и сюда…

Роман шел рядом с Сатыбалдиевым, держа в руках смартфон, на который записывал и слова дворника, и собственные короткие пояснения: о какой улице идет речь, о каком доме и подъезде, о каком дворе.

– И что, вот так каждый день? – спросил он.

– Каждый, каждый день, – закивал Мамажакып.

– А выходные у тебя бывают?

– Бывают, бывают. Но я работаю. Не могу дома сидеть, места мало совсем, детей много, жена устает сильно, кричит много… Иногда не работаю, если болею или устал сильно…

– Тебе дополнительно платят за работу без выходных?

– Платят немножко, начальник говорит, без выходных не положено, зарплата нет, премия будет… Семья большой в Кыргызстане, отец, мать, сестры, дети ихие, помогать надо… Начальник добрый, я стараюсь – он хвалит, премия дает…

Н-да, жилище Сатыбалдиевых Дзюба уже увидел. Не Версаль. Крошечная комнатенка в бывшей общаге, в которой теперь селят рабочих-мигрантов. Длинный коридор, два десятка комнат, общая кухня, один туалет и один душ на этаж.

– К десяти утра все поделаю и дома сплю до вечера, – продолжал объяснять дворник. – Дети в школа, в садик, дома один жена и дочка, дочка ночью кричит много, потом спит, и я сплю, отдыхаю.

Маршрут один и тот же изо дня в день, и занимает он примерно одинаковое время. Достаточно увидеть, как Мамажакып выходит из дверей общаги – и можно с точностью до минуты просчитать, когда и где он окажется в течение ближайшего часа.

Только для этого нужно долго следить за ним, наблюдать. Недели две-три как минимум. Неведомый убийца и его помощники демонстрируют изрядную тщательность в подготовке своих операций. Они должны были выбрать именно тот день, когда Мамажакып не возьмет свой законный выходной. Иначе весь план насмарку.

– Когда собираешься в следующий раз отдыхать? – спросил Дзюба.

– Ой, потом, потом, когда совсем усталый буду… Отдыхал три дня назад, спал много, кушал много, хорошо, сила есть.

Все верно. Три дня назад дворник Сатыбалдиев не работал, стало быть, в ближайшие неделю-другую он совершенно точно пройдет на исходе ночи свой обычный маршрут.

– А посмотри-ка сюда, Мамажакып. – Роман показал ему в телефоне фотографии: две с камер, одну из личного дела и композиционный портрет. – Никогда не видел ее?

Дворник отрицательно покачал головой.

– Нет, не видел.

Не факт, что это правда. Врать, конечно, резона нет, но азиат Сатыбалдиев может не очень хорошо различать и запоминать черты лица европеоидов. Проблемы межрасовой идентификации давно известны криминалистам и учитываются при анализе показаний и при опознании. Разумеется, учитываются далеко не всегда, а только тогда, когда выгодно.

– Ты так рано на работу выходишь, все еще спят, – задумчиво и с сочувствием произнес Роман. – На улицах совсем никого нет, наверное.

– Нету, нету, – согласно закивал дворник. – Пустая улица. Машины едут, люди не ходят. Один раз человек видел.

– Да ну? И что он делал в такое время на улице?

– Женщин был. Я встал, пошел к Анвар, дальше к Салтан идем… Анвар телефон забыл, надо вернуться… Идем назад к Анвар, а женщин навстречу идет…

– Красивая? – подмигнул Дзюба. – В такое время красавицы от кавалеров возвращаются.

– Темно, – вздохнул Мамажакып. – Голова вниз, капюшон, лицо не видел.

– Летом в четыре утра уже светло. Или это было зимой?

– Зимой, зимой. Прошлая неделя или перед ней.

Да, Анна Эдуардовна Москвина, не предусмотрела ты, что твой объект внезапно развернется на сто восемьдесят градусов и направится в обратную сторону. Расслабилась, привыкла, что маршрут постоянный и ничего не меняется. И ведь так хорошо все шло! Ты грамотно занимала места, с которых вела наблюдение, и дворник ни разу тебя не заметил, а тут вдруг такая незадача… Но ты справилась. Голова вниз, капюшон. Все правильно. Выучка у тебя хорошая.

– Анвар и Салтан – твои друзья? Земляки?

– Салтан земляк, да, из одного кишлака, с ним вместе приехали работать. Анвар из города, он умный, университет учился, хотел бизнес делать. Отец посадили, мать посадили, воровали сильно, Анвар выгнали, дом отобрали, кушать нечего, жить негде, работа нет. Тоже приехал. Утром-вечером дворник, днем курьер.

Анвар – это хорошо. Парень из большого города, наверняка из столичного, раз учился в университете, в Москве подрабатывает курьером. Должен в европейских лицах неплохо ориентироваться.

– Подскажи, где найти Анвара, – попросил Дзюба.

Мамажакып вытащил телефон, посмотрел время.

– Восемь часов соль сыпать идем. Скоро уже. Анвар – во-он та улица, с нее начинать и дальше налево. Там на углу оранжевый бак, соль, он туда придет соль брать.

До восьми вечера оставалось минут двадцать. Можно погулять, подышать воздухом, позвонить Дуняше. В последние дни им почти не удавалось спокойно и неторопливо поговорить. Если быть точным, то… Роман задумался. Когда же? Да накануне свадьбы, поздно вечером. Проболтали почти до середины ночи, Дуняшка еще смеялась, мол, в день свадьбы будет выглядеть уставшей и невыспавшейся, и все подумают, что она провела ночь страстной любви. В день бракосочетания было уже не до разговоров, сплошные хлопоты и суета, а потом на них свалилось убийство Майстренко, и все завертелось в такую кашу, что ни продохнуть, ни головы поднять. Ромка приходит домой очень поздно и совсем без сил, Дуняша кормит его и сразу укладывает спать, лишних вопросов не задает, знает: он сам расскажет, когда захочет и когда сможет. И пока убийства с записками не раскроют, никаких выходных и отгулов у капитана Дзюбы не предвидится.

Дуня обрадовалась его звонку, но пообщаться толком не удалось: она ехала в метро и из-за шума плохо слышала Романа.

– Меня на работе сегодня весь день доставали с тем видео, – пожаловалась она. – Знают же, что мой муж в полиции служит, надеялись узнать подробности.

– А ты что?

– Ну что… Уворачивалась как могла. Я же и в самом деле ничего не знаю, видео смотрела, но ты-то не рассказываешь.

– Дуняша…

– Я все понимаю, Ромчик! Честно-честно! Ты как там? Устал?

– Нормально, все штатно. Целую тебя!

– И я тебя!

Анвар оказался не таким уж пунктуальным, пришлось его подождать. Женщину, с которой они с Мамажакыпом столкнулись, когда возвращались за забытым телефоном, он, конечно, тоже не разглядел (темно, капюшон, опущенная голова и так далее), однако приметил некую фигуру, которая попадала в поле его зрения несколько раз, когда по утрам они стояли возле хостела, где проживает Салтан, и чуть позже, когда они, взяв инвентарь, расходились по своим участкам. «Ясное дело, – думал Дзюба, – она следила только за одним дворником, ей был важен тот, который чистит двор, где по ночам сидел Литвинович. Двоих других она в расчет не взяла. В общем-то, правильно. Полиция будет проявлять пристальное внимание именно к тому, кто обнаружил труп. Зачем им другие дворники с других участков? Предварительную слежку за Сатыбалдиевым никто не заподозрит, и другим не зададут ни одного вопроса. Ошибочка вышла, Анна Эдуардовна. Всего не предусмотришь. Только благодаря этому мы еще что-то умудряемся раскрывать».

По всему выходило, что задействование блогера для слива информации было запланировано уже давно. Любопытно… Хорошо бы понять, в чем состоит план убийцы, какова его истинная цель.

Теперь точно известно, камеры с каких домов и улиц имеет смысл проверить. Анна Эдуардовна наверняка попала на них.

– Объект движется в сторону Делегатской. Фикус, принимай.

– Есть, принял, веду объект.

– А чего там, на Делегатской, интересного? Банк, Стомат, который бывший Третий мед, да и все. Время неподходящее.

– Там еще за углом итальянский ресторан. По времени как раз.

– А-а, ну да. Нет, гляди-ка, в ресторан ему тоже не надо.

– Слушай, кончай гадать, а? Вот же привычка у тебя дурная! Принял объект – и чеши за ним, сколько положено.

– Ладно, не бухти. Блин, он по переулкам начал петлять, там вообще голяк.

– Скажи Плющу, пусть страхует со стороны Олимпийского.

– Как думаешь, надолго он там угнездился?

– А тебе бы все гадать…

– Да ладно, не кипишуй, надо же как-то развлекаться, пока тупо ждем. Жилой дом, значит, в гости при-ехал.

– Или с бабой залег.

– Тогда это надолго…

– Не факт. Если женатый, то может по-быстрому – и домой. Семейный покой блюсти надо.

– Тоже верно. У нас чипсы остались?

– Сзади посмотри, должна быть еще пачка.

– Смотри-ка, выходит. Ты был прав, быстро управился.

– Ага. И с бабой. Сообщи на базу, пусть запросят инициатора.

– База, я Фикус. Объект вышел из здания, с ним контакт… Понял.

– Ну, что сказали?

– Сказали контакт тоже принять.

– Плющ, принимай контакт, пятый «бэ-эм-вэ», черный, Владимир, сто пятьдесят восемь, Елена, Михаил, сто девяносто седьмой.

– Принято.

– База, я Плющ, контакт въехал на территорию частного строения, припарковал машину, зашел в дом, открыл своими ключами. Адрес: поселок… улица… дом номер… Сообщите инициатору.

Анна Эдуардовна Москвина служила в Твери, но родом была из Бежецка, старинного города в Тверской области. Чтобы не поднимать слишком много пыли, Хомич, получив основные установочные данные, решил для начала поговорить с кем-нибудь из одноклассниц или друзей детства Анны, а уж потом наведаться по месту ее регистрации. Ехать в Бежецк не хотелось: 126 километров, не меньше двух часов придется потратить на дорогу и потом столько же на обратный путь. Местные оперативники помогли быстро найти в Твери нескольких человек, учившихся в бежецкой школе в одном классе с Москвиной и переехавших в областной центр, и через пару-тройку часов майор Хомич уже знал, что «Анька всегда была азартной и верила: если много раз пытаться, то когда-нибудь ей обязательно обломится»; «Аня врала, как дышала, на нее даже сердиться было невозможно – настолько артистично она это делала»; «она после школы, еще в Бежецке, немножко потусовалась с нами, буквально месяц или два, потом свалила сюда, в Тверь, и пропала, здесь у нее родня какая-то. Нет, не в том смысле, что пропала с концами, просто перестала общаться, сама не звонила и не писала никогда, а если мы ее приглашали встретиться, всегда ссылалась то на работу, то на личную жизнь»; «личная жизнь у Анютки еще в школьные годы была бурная, она, наверное, и замуж рано выскочила, сейчас, поди, уже детей кучу нарожала».

Муж у Анны Эдуардовны и в самом деле был. По крайней мере, официально. Адрес его Хомич нашел без труда и потратил некоторое время на ознакомительные беседы с соседями, которые с нескрываемым удовольствием и столь же нескрываемым сочувствием поведали о плачевной судьбе талантливого молодого ученого-микробиолога, из которого «эта шалава» все жилы вытянула и бросила, как ненужную половую тряпку.

– Жилы вытянула – это, выходит, деньги тянула? – уточнил Хомич у словоохотливой пожилой женщины, энергично качающей коляску с младенцем.

– Да ну что ты, какие там деньги у Павлуши! Разве ученым много платят? Копейки! Нервы она из него тянула, вот что! Как выкинет очередной фортель – так он сам не свой, перед домом ходит туда-сюда, ее ждет, встречает, значит, а она может вообще ночевать не прийти. Потом и попивать начал, а теперь уж совсем спивается, бедолага. А ведь такой хороший парень был, я его с детства знаю. Мы все на одном комбинате работали, мы с мужем и Павлушины родители от комбината квартиры в этом доме получали. Никакого сердца не хватает смотреть, как мальчик мучается.

Хомич перевел разговор на других жильцов дома, еще минут десять поморочил собеседнице голову и вошел в подъезд. Дверь, ведущая в нужную квартиру на третьем этаже, была дорогой, металлической. На звонок открыли почти сразу, однако лицо мужчины, возникшего на пороге, моментально оплыло от разочарования. Похоже, он ждал кого-то другого.

– Что надо? – довольно грубо спросил он, и Хомич уловил явственный запах спиртного.

– Я ищу Москвину Анну Эдуардовну. Она здесь проживает?

– Давно уже не проживает. Зачем она вам?

Павел выглядел изрядно помятым и ужасно несчастным. Давно не мытые волосы, красные глаза, неопрятная щетина. Похоже, не брился он дня два, а не мылся и того дольше.

– Я из управления кадров МВД… – Хомич быстро посверкал корочками, но раскрывать их не стал, спрятал в нагрудный карман куртки. – Мы собираем сведения о причинах увольнения молодых сотрудников из органов внутренних дел. В последние годы очень много молодежи уходит от нас по собственному желанию, и поступило указание разобраться в причинах и сформулировать предложения по улучшению условий службы. А то ведь беда с кадрами! Скоро совсем некому будет работать. Так где я могу найти Анну Эдуардовну?

– Понятия не имею, – буркнул Павел. – У нее дома искали? У Ани есть свое жилье.

– Там ее нет, мне сказали, она проживает с мужем. То есть с вами.

– Со мной тоже не проживает. Я не знаю, где она.

– Может, у друзей, у родственников? У нее родня есть в Твери?

– Брат троюродный, тоже в полиции, в ППС или что-то вроде того.

– Адрес дадите? Попробую там поискать.

– Без толку. Нет ее в Твери. Уехала.

В голосе мужа Анны Москвиной было столько отчаяния и безнадеги, что Хомичу на короткое мгновение стало даже жаль его.

– Вы в разводе? У нас в кадрах информация только о том, что Москвина состоит в браке, а о расторжении брака сведений нет.

– Мы не оформляли развод. Она просто ушла… и все…

Голос Павла дрогнул, глаза подозрительно блеснули.

– В таком случае, может быть, вы мне поможете? Расскажете, почему она уволилась, на что жаловалась, чем была недовольна? А то где же мне ее искать…

Павел вздохнул и посторонился.

– Проходите. У меня беспорядок, не обращайте внимания. Я… нездоров.

«Да уж вижу я, как ты нездоров, – усмехнулся про себя Хомич. – Но сегодня ты нездоров явно меньше, чем был вчера и позавчера. Похоже, мне повезло, я тебя поймал на выходе из пике».

Квартира производила странное впечатление. Казалось, будто когда-то ее начали обустраивать тщательно и любовно, а потом бросили эту затею на полдороге, и с тех пор она постепенно приходила в упадок и запустение. С красивых потолочных карнизов неопрятно свисали старые пыльные шторы; на изящной жардиньерке, стоящей в проеме между большими окнами, красовались ужасного вида разномастные горшочки с засыхающими комнатными растениями. Пустых бутылок и грязной посуды Хомич в комнате не приметил, из чего сделал вывод, что хозяин предпочитает выпивать либо на кухне, либо в другой комнате, дверь в которую виднелась чуть дальше по коридору. Но беспорядок действительно наличествовал, да и пыль, судя по всему, не вытирали очень давно, не говоря уж о немытых полах.

– Чаю хотите? – предложил Павел.

– Не откажусь.

Хомич сделал шаг в ту сторону, где, по его предположениям, находилась кухня, но хозяин квартиры преградил ему дорогу.

– Я сам, сам, сейчас принесу. А вы присаживайтесь…

Он смущенно окинул взглядом пригодные для сидения поверхности и неловким движением собрал с двух стульев разбросанную одежду, скомкал и сунул под мышку. Пока хозяин отсутствовал, Хомич осмотрелся, увидел несколько фотографий в паспарту. Павел и Анна. Несомненно, это она, та самая, чью фотографию ему показывал Зарубин.

Через некоторое время Павел появился с двумя чашками. Судя по приглаженным волосам и влажному лицу, он успел заодно и умыться.

О служебной деятельности своей супруги Павел имел очень смутное представление: работа сменная, бумажки перебирала, что-то там с информационными базами, какие-то запросы… Это Хомич хорошо понимал. Ничего другого о своей службе сотрудники наружки не имеют права говорить.

– Так что же ее не устраивало? Сменная работа? Тяжело трудиться по ночам?

– Да нет, на это Аня не жаловалась. Но уставала очень.

– Может, оклад казался недостаточным?

– Ну… И это тоже, конечно. Но главное – скука. Ей хотелось размаха, яркости, впечатлений. И адреналина. А тут бумажки, запросы, целый день перед компьютером… Не тот у Ани характер, не тот темперамент, чтобы вот так прозябать.

– Она не жаловалась на то, что на службе ее обижают? Может, начальники, коллеги? Знаете, харрасмент и все такое.

– Нет-нет, – испуганно замотал головой Павел, – о таких вещах никогда разговора не было. И вообще, Аня не по этой части, она скромная, не наряжалась, когда шла на работу, всегда очень просто одевалась, неброско, украшений не носила.

Хоть и бросила его Анна Эдуардовна, а говорить о ней плохо он все-таки не собирался. «Придется подталкивать», – подумал Хомич.

– Хорошая, значит, была девушка, – сделал глубокомысленный вывод майор. – И на работе ее не обижали. А она все-таки ушла. И я, кажется, знаю, почему.

– Почему? – послушно повторил вслед за ним Павел.

– Да потому, что обижал ее как раз ты! – сурово произнес Хомич и вперил в несчастного брошенного мужа свирепый взгляд. – Ты пьешь, как свинья, вместо того чтобы нормально зарабатывать, содержать жену и создавать ей возможность получать яркие впечатления и адреналин, которые она так любит! Ей стала невмоготу такая жизнь, надоело смотреть на твою пьяную рожу, слушать твое нытье и считать копейки, и она решила начать все сначала. Бросила и службу в органах, и тебя, козла. Скажешь, нет?

Павла прорвало. На это, собственно, и был расчет. Хомич молча и спокойно дал ему выкричаться, никак не реагируя на грубости и прямые оскорбления в свой адрес. Потом, когда муж Москвиной расплакался, уткнувшись лицом в покрытый пятнами диван, молча встал и ушел. Главное он узнал.

У Анны был любовник. Москвич. Артемом зовут. Приезжал в Тверь со своим боссом. Сначала она словно голову потеряла, изменяла Павлу открыто, даже ночевать не приходила, потом вроде бы опомнилась, остыла, снова стала вести себя как прежде. А потом, где-то год назад, как с цепи сорвалась. Бросила мужа, бросила службу. Какое-то время нигде не работала, жила отдельно от Павла, в своей квартире, чем-то занималась. А примерно полгода назад пришла, забрала оставшиеся вещи. И исчезла.

– Думаешь, она к тому Артему рванула? – участливо спросил Хомич, пока Павел еще был в состоянии отвечать на вопросы.

– Ну а к кому еще-то?

– Да мало ли к кому… Мужиков на свете много.

– Я слышал, как она с ним по телефону разговаривала. И видел, как уезжала с ним. Выследил ее, как дурак последний, на вокзал приехал, думал, уговорю, верну… А она с ним…

Вот после этого он и разрыдался, да так, что Хомич понял: здесь ловить больше нечего. Зато можно успеть навести еще кое-какие справочки. Троюродный брат в полиции – это интересно. Очень интересно.

Какое кино завлекательное получается! Хорошо, что выставили ноги за Фадеевым, теперь понятно, что Виталий Аркадьевич и Горожанова – любовники. И, вероятно, давние. Неужели человек из УБЭПа, давший информацию Колюбаеву, не знал об этом? Да грош ему цена как оперу, если не знал. Скорее всего, не стал делиться всем, что знает, до самого донышка, в это как раз поверить легко, так все сыщики поступают.

Или он поделился с Колюбаевым, а тот утаил, прикопал в тайном местечке и насмешливо наблюдал, как вся группа во главе со Сташисом разрабатывает заведомо провальную версию? Пожалуй, возможно. Дима – мужик себе на уме, нацелен в первую очередь на карьерные интриги, а не на поиск и поимку злодеев. Вполне мог решить всем подгадить и потом въехать на белом коне.

Но Фадеев-то! При такой прелестной юной жене волочиться за сорокалетней дамочкой весьма сомнительных внешних достоинств! Конечно, Сташис лично с Ириной Олеговной Горожановой не общался и не знает, может, она обладает каким-то невероятным обаянием, харизмой, выдающимися душевными качествами, но… Фотографии он видел, и если открытость Снежаны Фадеевой и ее готовность радоваться жизни угадывались даже на бездушных мертвых кусках фотобумаги, то запечатленный облик Горожановой не источал ничего, кроме самодовольства.

Итак, Ирина Олеговна Горожанова всеми доступными административными ресурсами благодетельствовала владельцу строительного бизнеса и своему сердечному дружку Виталию Аркадьевичу Фадееву. Когда возникла сложная ситуация, при которой нужно было уступить мужу и его интересантам, Ирина Олеговна, вероятнее всего, предупредила Фадеева и договорилась с ним, пообещала взамен проигранного тендера другой проект, намного более аппетитный. Или не проект, а какие-то существенные дополнительные преференции. Одним словом, что-то такое, ради чего можно и от госзаказа один раз отказаться. Но для всех окружающих Фадеев должен был расстроиться, а еще лучше – разозлиться, метать громы и молнии и поносить Горожанову на всех углах. Так положено. И эпизод с приездом Виталия Аркадьевича домой к депутату Чекчурину и его супруге был разыгран весьма убедительно. Все видели. Все поверили. Появление четы Фадеевых на банкете по случаю сорокалетия Ирины Олеговны планировалось подать как акт примирения, мол, в бизнесе всякое случается, не рвать же из-за этого многолетнее плодотворное сотрудничество.

При таком раскладе ни о какой мести речь вообще идти не может. И Леонида Чекчурина строитель Фадеев не заказывал.

Антон поехал к следователю. Николай Остапович выслушал его внимательно, даже вопреки обыкновению почти не перебивал и выглядел необычайно благодушным.

– Когда у Очеретина срок выходит? – спросил он, пожевав мятыми губами.

– Вот-вот.

– Ну и пусть идет на все четыре стороны. Он нам больше не нужен. У нас теперь блогер этот есть, как его… Дремов. Мы его за разглашение тайны следствия закроем.

– Думаете, прокатит? – с сомнением спросил Антон. – Он не должностное лицо, в правоохранительных органах не служит. Как же вы…

– А так же! – Барибан хлопнул рукой по столу. – Чего ты целкой прикидываешься? Не знаешь, как закрывают в таких случаях? Не слыхал, что у нас за разглашение гостайны даже дядю Васю-вахтера могут закрыть? Я каждый день перед руководством отчитываюсь, как моя следственная бригада работает над расследованием убийства сына депутата, наверху уже кое-кто ручки потирает, предвкушает, как я Фадеева к ногтю прижму. Там уже очередь выстроилась из желающих отжать его бизнес. А блогер зачем свой сраный ролик выложил? Ему заплатили, чтобы он это сделал. Пусть все думают, что у нас серия, пусть никто не догадывается, что это фадеевские делишки. Пусть шумят, пыхтят, ищут маньяка. Вот так заказчик убийств и рассуждал. Фадеев то есть.

– Николай Остапович, но вы же понимаете, что это не так.

– Понимаю. И что дальше? Если блогеру заплатили – надо узнать, кто это сделал, и выйти на след Фадеева, иначе ничего не доказать. Вот такая у меня на сегодняшний день процессуальная позиция, и я на ней буду стоять до упора. Значит, Дремова этого нужно брать в крепкий оборот. Допросы, экспертизы, всякая наша фигня. Дело будет пухнуть, сосунки мои, которых я в бригаду взял, без дела не останутся, и руководство довольно. Пока мы делаем вид, что работаем по Фадееву, у нас есть шанс получить любые продления и прочие поблажки, потому что людей, заинтересованных в том, чтобы Фадеева прижали, очень много.

Антон ошеломленно молчал. Да, он не первый день служит в розыске, и Барибан – не первый следователь, с которым он имеет дело. Но такого откровенного, жесткого, неприкрытого цинизма он не встречал.

– Что, не нравится? – криво усмехнулся Барибан. – А как ты думал? Если дело реально сложное и резонансное и если его надо по-настоящему раскрыть, то только так и можно чего-то добиться. По-другому хрен чего получится. Слишком много контроля сверху, и перед всеми надо суметь гопака сплясать и ноги при этом не переломать. В общем, так, подполковник: Очеретин пусть идет домой, постановление я сейчас накатаю. Теперь очередь блогера чуток посидеть. У нас все по-братски, всем сестрам по серьгам.

Он вывел на экран компьютера бланк постановления об отмене меры пресечения и начал резво вбивать нужные слова и цифры. Распечатал на принтере, поставил подпись.

– Из-за дремовского видео ваше УСБ сильно зверствует?

Сташис пожал плечами.

– Да нет, все в рамочках, ничего сверхъестественного. А ваше? Вас ведь трое в бригаде. Трясут?

– Может, и трясли бы, если б им волю дали, – хмыкнул Николай Остапович. – Да только кто ж им эту волю даст? У них тоже высокое начальство есть, а оно готово на что угодно, чтобы вопросы по бизнесу порешать. Когда на весах общественное мнение и деньги, то деньги всегда перевешивают, сам понимаешь. А вот когда денег нет, тогда и про общественность могут вспомнить, и про мнение. Ладно, подполковник, чего по делу нет – я понял, а что есть?

– Один из участников преступной группы – бывший наш сотрудник.

– Точно? – вздернул брови Барибан.

– Точно. Москвина Анна Эдуардовна, из тверской наружки, уволилась год назад. Засветилась на камерах рядом с Чекчуриным и Майстренко перед их убийствами, а до этого – рядом с загородным домом Чекчурина. Тут есть совпадение с Фадеевым…

Антон не успел договорить: в кармане завибрировал поставленный на беззвучку телефон. На экране высветилось «Кузьмич». Он вопросительно взглянул на следователя.

– Разрешите? Это Зарубин.

– Валяй, – махнул рукой Николай Остапович.

Сташис выслушал то, что сказал начальник, и медленно убрал телефон. Он пытался сообразить, что теперь со всем этим делать.

– Ну? – нетерпеливо спросил Барибан. – Чего умолк? Давай, что там за совпадение с Фадеевым?

– Личный помощник Фадеева, Артем Шубин, – любовник Москвиной, – неуверенно выговорил Антон.

– Не крути! Ты сперва не это хотел сказать. Говори как есть, не виляй.

– Я хотел сказать, что у Фадеева в Твери филиал, он там часто бывает, и вообще он там родился и жил до второй посадки. Есть данные, что у него в Твери вся верхушка полиции прикормлена и городская администрация тоже. Поэтому связь Фадеева с Москвиной выглядит… как бы сказать…

Он замялся, подыскивая слово.

– Выглядит непротиворечиво, – договорил вместо него следователь. – Но только вот Фадееву эта связь и вообще весь этот базар-вокзал ни к селу ни к городу. У него нет мотива. Это я понял уже. Ну и дело попалось! Не три убийства, а любовный роман какой-то: Фадеев спит с Горожановой, теперь еще прихвостень фадеевский с подельницей… Что по этому Шубину? Кто такой, что за персонаж?

Пришлось рассказывать про массажистку Ингу Гесс и ее умершего пациента Выходцева, а также про список и материалы профессора Стекловой и ее учеников. Антон старался тщательно контролировать свою речь и выбирать слова, чтобы не засветить участие Каменской, иначе Кузьмичу может так прилететь, что мало никому не будет. И Большакову рикошетом достанется.

– Ишь вы какие шустрые, – одобрительно заметил Барибан. – Много всего успели за короткое время. Видишь, какие результаты дает мой стиль работы? А ты, дурень, нос воротил. Чистеньким хочешь остаться?

– Да я уж давно понял, что не получится. А по молодости и наивности хотел, это правда, – признался Антон.

– Все вы такие. Разница только в том, у кого на сколько этого идеализма хватит. Кому год-другой нужен, чтобы правду жизни усвоить, а кто и через месяц прозревает. Теперь вот что мне скажи: насчет письменного признания – есть уверенность?

– Нет, – честно сказал Антон. – Это пока умозрительно.

– Сам догадался?

Блин! Ну чего он доперся до Антона?! И вот как ему ответить, чтобы никого не подставить?

– Нет.

– А кто? Рыжий твой, капитан?

– Николай Остапович, это что, очень принципиально? Ну, обсуждали мы все вместе во главе с Зарубиным. Мозговой штурм.

– Это ты брось, – язвительно рассмеялся Барибан, изогнув свои мятые губы. – Мозговой штурм у них, как же! Вы же там, на Петровке своей, думать давно разучились. Искать информацию еще так-сяк, справляетесь, найти кого-нибудь и задержать тоже можете иногда, а думать – уволь. Раньше – да, попадались умельцы, знавал я их. Но таких давно уже нет в ваших рядах. Ладно, подполковник, не обижайся, это я не про тебя, ничего личного. Сейчас человечка сюда подгоним, бери его и дуй к массажистке. Учить тебя не буду, сам все знаешь. Но без результата не возвращайся.

Он потянулся к служебному телефону, набрал номер.

– Зайди ко мне, – скомандовал следователь, словно уверен был, что человек на другом конце провода ничем важным не занят и немедленно явится пред светлые очи.

И человек действительно прибыл в течение нескольких минут. Женщина, совсем молоденькая, с прямыми темными волосами, обрамлявшими худенькое личико с юношескими прыщами на щеках.

– Лейтенант юстиции Щурова, – отрекомендовал ее Барибан. – Для меня пока просто Мила. Тебе тоже можно. Мила, бери чистые бланки, поедешь с подполковником Сташисом, он скажет, куда. Ракицкий где?

– У себя, я его только что видела, – пропищала Мила Щурова тонким голоском.

– Хорошо. Ну, чего стоите? Поезжайте, время тикает.

– Николай Остапович, а постановление на Очеретина? – осторожно напомнил Антон, не спуская глаз с документа, уже подписанного следователем.

– Ракицкий отвезет. Заодно и повестку на допрос Дремову закинет, а я конвой на завтра закажу. Допрошу – и смена караула в вашем элитном ИВС номер один: Очеретин выходит – Дремов заходит, чтобы шконка не пустовала. Работайте, пока я добрый.

Теперь Антон понимал, почему следователя Барибана так не любят. Но точно так же он понимал, почему Николаю Остаповичу удается многое из того, что оказывается не по зубам другим следователям.

Вместе с Милой они вышли из кабинета, и девушка уставилась на него с мольбой.

– Какие бланки захватить?

– Допрос, обыск, выемка, добровольная выдача. Вряд ли понадобится что-то еще.

– В крайнем случае от руки напишу, – кивнула Щурова. – Если постановление будет нужно, потом задним числом вынесу.

«Ага, как же, – подумал Сташис насмешливо. – Для каждого протокола существуют свои формулировки, набор данных и перечень статей процессуального кодекса. В бланках все уже напечатано, остается только имена, адреса и даты вставить. Те, кто работает давно, выучили все наизусть, а ты-то, пигалица, сколько в следствии? Месяц? Два? От руки она напишет… Ладно, спасибо Интернету, погуглит, если что».

Перехватив недоверчивый взгляд Антона, Мила Щурова зарделась и принялась оправдываться:

– Вы не думайте, я любой документ могу составить, не заглядывая в УПК. И не пропущу ничего, ни одной статьи не перепутаю. Я в универе на спор все постановления и протоколы от руки писала или на компе, но без подсказок, и всегда выигрывала.

– Да ну?

– Правда. Я хорошо училась. Просто у меня опыта совсем нет пока.

– Как же вас в бригаду к самому Барибану назначили? И в городской комитет взяли без опыта работы.

Взгляд Милы внезапно стал дерзким, и она словно бы постарела на несколько лет.

– Будто вы сами не знаете, как это бывает. Такие, как я и Ракицкий, нужны, чтобы создавать видимость работы.

– Почему вы так решили?

– Это не я решила. Это мне умные руководители объяснили. Мы должны выполнять указания Николая Остаповича и аккуратно вести документацию. Инициативу не проявлять и вопросов не задавать, делать, что старшие велят. Такие, как мы, тоже нужны.

– Обидно, наверное?

Щурова покачала головой и теперь показалась Антону постаревшей еще больше.

– Так все устроено. Меня и взяли сюда потому, что я это понимаю.

Похоже, этой девочке не потребуется ни год, ни месяц, о которых говорил Барибан. Розовых очков у нее давно уже нет.

И снова Антон Сташис подумал о сыне. Мила старше Степки хорошо если лет на десять, а то и меньше. Неужели всего через каких десять жалких быстротекущих лет его мальчик точно так же скажет о чудовищной несправедливости или отвратительной реальности: «Так все устроено. Я это понял и принял»?

На мониторе домофона Инга видела чуть искаженные лица мужчины и женщины.

– Слушаю вас, – сказала она, недоумевая, что это за люди звонят в ее квартиру. Наверное, ошиблись.

– Следственный комитет, – звонко ответила женщина, показавшаяся Инге совсем девчонкой.

Сердце отчаянно заколотилось, во рту пересохло. «Вот оно, – подумала Инга, – то самое, о чем предупреждал Артем. Сейчас будут спрашивать про Виталия Аркадьевича».

Она нажала кнопку, впуская посетителей в подъезд, и метнулась в ванную. Сегодня она чувствовала себя намного лучше и уже не бродила по дому в пижаме и халате, надела спортивный костюм, но нужно хотя бы причесаться и мазнуть помадой губы. «Выгляжу, как в реанимации: в лице ни одной краски, сплошная серость», – недовольно подумала Инга. Окинула быстрым, но придирчивым взглядом комнату и прихожую: чисто, прибрано, перед посторонними не стыдно. Хорошо, что она нашла в себе силы с утра сделать уборку и навести порядок.

Открыла дверь, впустила прыщавую девчушку и статного симпатичного мужчину, протянула им одноразовые бахилы. Предлагать таким официальным гостям снять обувь было неловко, но своих усилий по наведению чистоты тоже жаль.

– Что-то случилось? – спросила Инга, пытаясь выглядеть спокойной.

– У нас есть несколько вопросов в связи с убийством Леонида Чекчурина, – ответил мужчина. – Где можно присесть?

Они расположились в комнате в креслах, Инга села на диван.

– Следователь Следственного комитета по городу Москве лейтенант юстиции Щурова, – представил девчушку мужчина, – а меня зовут Антоном.

Голос у него был теплый, глубокий, и Инга почувствовала, что перестает бояться. Она даже нашла в себе силы пошутить:

– Антон без фамилии, без должности и без звания?

– Ну, зачем нам такие формальности? Мы просто поговорим, – он улыбнулся. – Но если вдруг я вас чем-то ненароком обижу и вы захотите на меня пожаловаться, то, конечно, я и фамилию скажу, и все остальное, чтобы вы знали, на кого писать заявление.

– Хорошо, договорились. О чем вы хотели спросить?

Она ждала вопросов о Фадееве, о его бизнесе, о Горожановой. О чем угодно, только не о том, о чем зашла речь.

– Второго ноября две тысячи восемнадцатого года вы встречались со Светланой Валентиновной Стекловой. Это так? – заговорил Антон.

Инга помертвела. Что это? Как они узнали? Неужели Стеклова им рассказала? Но почему они вообще спрашивают об этом?

– Д-да, – с трудом выдавила она.

– Откуда вы знали Стеклову? Как и когда познакомились с ней?

– Я… я не была с ней знакома… В тот раз мы встретились впервые.

– А зачем вы с ней встречались, если не были знакомы?

Инга поняла, что к такому разговору не готова. Она много думала над словами Артема, представляла себе, как все будет происходить, если к ней придут из полиции и начнут задавать вопросы про Виталия Аркадьевича, о чем спросят, что она ответит. Ей и в голову не приходило, что речь пойдет о Стекловой.

– Простите, но вы, кажется, сказали, что вас интересует Леонид Чекчурин, – заметила она, пытаясь взять себя в руки.

– Интересует, – подтвердил Антон. – Именно поэтому мы и пришли побеседовать с вами о Светлане Валентиновне. Инга, вы отправили ей электронное письмо первого ноября, просили о встрече, вам назначили на второе число. О чем шел разговор? Для чего вам нужна была эта встреча?

Инга молчала, уставившись взглядом в собственные колени. Она никак не могла сообразить, что сказать, чтобы не навредить… Кому? Себе? Игорю?

Антон выдержал паузу и очень тихо произнес:

– Вы говорили с ней об Игоре Андреевиче? О списке, который он составил? Об убийствах, которые он совершил?

Они знают. Они все знают. Значит, старуха Стеклова все им выболтала. А ведь обещала хранить молчание, никому не рассказывать, и Инга, дура доверчивая, положилась на ее слово. Господи! Что же теперь делать?

Сегодня я пишу в последний раз, девочка моя. Всю минувшую неделю мне было совсем худо, и стало понятно, что нужно завершать. Сил не осталось. Каждое движение причиняет мучительную боль. Как все быстро… Как быстро… Еще совсем, кажется, недавно я чувствовал себя вполне прилично, и когда врачи сказали, что ничего, к сожалению, не получилось, мне не верилось до конца. На этот раз метастазы ударили в кости. Одна часть моего сознания понимала, что вариантов нет, и смирилась, но другая легкомысленно считала, что все неизбежное наступит еще не скоро. Я с энтузиазмом включился в работу, которую наметила Стеклова. Вдвоем мы вряд ли подняли бы такую махину информации, но Светлана Валентиновна привлекла каких-то своих учеников, как я понял – аспирантов и научных сотрудников. Кто-то из них был психологом, кто-то – экономистом, кто-то писал диссертацию по ДТП, разрабатывая уголовно-правовые проблемы квалификации, кто-то занимался тоже квалификацией, но уже преступлений в области медицины. Список соавторов у статьи оказался длиннее, чем само название публикации. Смешно, правда? Но работы было действительно много, и статья вышла в сборнике научных трудов, когда я уже был прикован к постели.

Учеников Стекловой, своих соавторов, я ни разу не видел. Специально попросил Светлану Валентиновну устроить так, чтобы я с ними не встречался и не знакомился. Отчего-то я стеснялся, мне было неловко: они – молодые ребята, собирающие научный материал для своих дипломных работ и диссертаций, перед ними открыто широкое будущее в науке или преподавании, а может, и в бизнесе, а тут я, больной мужик за сорок, который давно уже не читает ничего, кроме новостей, и не имеет в перспективе ничего, кроме мучительного болезненного умирания. Да, я смирился и принял свою скорую смерть, но ум, как известно, с сердцем не в ладу. Разум все понимал, а эмоции не поддавались контролю. Я знал, что мне будет неприятно, даже больно общаться с молодыми, у которых столько всего впереди… Наверное, это была зависть. Кроме того, я не представлял, как мне с ними разговаривать. Со Стекловой было просто, она понимала, что нам обоим осталось недолго, и всегда учитывала это, когда строила планы. Она спокойно реагировала на мою резкость, порой доходящую до грубости. А с учениками ее как быть? Делать вид, что я проживу еще сто лет и буду постоянно помогать им своими связями и возможностями для сбора информации? То есть попусту обнадеживать? Или сказать им все как есть и смотреть, как они мучаются в моем присутствии и стараются меня избегать? Спасибо, этот урок я уже проходил, причем дважды. Короче, мои контакты с миром науки ограничились только профессором Стекловой. Кстати, она да моя бывшая жена – те немногие, кто продолжает мне звонить. Бывшая – жалеет и помогает деньгами, Стеклова – понимает, а все остальные друзья-приятели и женщины отпали сами по себе. С кем-то я поссорился, кого-то обидел, кого-то отвратил от себя, кто-то сам отвернулся. После смерти Ванечки я был еще ничего, более или менее, но после диагноза я стал совершенно невыносим, теперь я это понимаю. Я ненавидел всех… Впрочем, об этом я уже говорил, а на повторы нет времени.

Видишь, как длинно получилось… Как чувствовал, что в три странички не уложусь, попросил сиделку купить мне тетрадь в твердой обложке, чтобы писать в кровати. Уверен был, что смогу изложить все коротко, да тут, собственно, и излагать-то особо нечего. Ну, мне так казалось. Но когда начал, выяснилось, что многое нужно объяснять подробно, иначе не будет понятно. Впрочем, оно все равно, скорее всего, непонятно. Да? Не мастер я излагать и объяснять, у меня другая профессия. Была.

Но самое главное, то, ради чего я затеял эту писанину, все-таки повторю еще раз на тот случай, если невнятно сказал.

Смириться с неизбежным – не значит проявить слабость.

Слабость – это когда ты отказываешься принимать реальность и пытаешься заменить ее иллюзиями. Слабость – это когда ты боишься сказать себе: «Оно так» и вместо этого ищешь, на кого бы указать пальцем с криком: «Вот кто виноват!»

Признать свою ошибку, свою недостаточность, свое поражение, остановиться и отступить – это не слабость. Это сила.

Сила в том, чтобы принять случившееся и нести свое горе достойно, то есть не разрушать отношения и другие жизни. Принятие и смирение – самые трудные вещи на свете, и тот, кто смог, кто сумел, тот по-настоящему силен.

Смелость – это не отсутствие страха. Смелость – это преодоление страха. Если страха нет, то поступок в конечном счете стоит не много, потому что дается легко, усилия не приложены. Я считал себя никчемным неудачником: сына не спас, брак не сохранил, карьеру не сделал. Даже благотворительностью не мог заняться из-за моей треклятой болезни, все накопленные деньги ушли на лечение. От меня ничего не останется. Ни доброго воспоминания, ни следа. Но я ведь могу отомстить! Я могу взять в свои руки высший суд и восстановить справедливость! И я стану кем-то, кем быть не стыдно: судьей и палачом. Этим я оправдаю свое существование. Иначе так и останусь никем и ничем. А я очень боялся чувствовать себя пустым местом, после которого в мире ничего не останется. Так вот, своим отступлением я преодолел этот страх. Нет, не так… Мне потребовалось много сил, чтобы преодолеть страх собственной пустоты и отступить, отказаться.

На этих страницах я не стану прощаться с тобой, девочка моя. Я сделаю это в отдельном письме, которое положу в конверте рядом с тетрадью. Письмо я уже написал, сделал это заранее, пока еще были силы, потому что не был уверен, что смогу закончить с тетрадью. От сильных обезболивающих мозги тупеют и размягчаются, и записи мои могли прерваться в любой момент, а рассказ – остаться неоконченным. И попрощаться с тобой я не успел бы.

Знаю, ты не религиозна, в церковь не ходишь. Я сам такой же. Но если вдруг в твоей жизни что-то изменится и ты найдешь дорогу к храму, не сочти за труд, помолись о душевном покое для тех, кто пережил трагедию, потеряв близкого человека. Особенно для тех, кто пострадал от людей, включенных в мой черный список. Чтобы тебе не мучиться с поисками информации, я напишу имена виновных и их жертв на отдельном листочке и вложу в эту тетрадь.

Мила Щурова – правильная девочка. И он не ошибся, когда подумал, что ее розовые очки давно разбиты. Сидит в креслице тихонечко, спинка прямая, на коленях папка, рот на замке, в разговор не лезет. Даже бумажками не шуршит. Интересно, где ее успели так вышколить? Или она от природы такая? Молодые следователи вообще отличаются необыкновенной борзостью и обожают строить из себя главных. Ну, если по закону, то так оно и есть, они действительно главные, это прописано в Уголовно-процессуальном кодексе, а оперативники у них на подпевках. Но ведь закон всегда пасется на заливных лугах, где и трава сочная, и хищники не водятся, и погода всегда стоит ровная, солнечная, а жизнь-то – она другая, в ней и волки с шакалами и гиенами, и болотная трясина, и колдобины, и грозы с градом. В соревнованиях по бегу в мешках выигрывает не тот, кто быстрее бегает, а тот, кто умеет лучше бегать именно в мешках. Лейтенант юстиции Щурова отлично чувствует эту тонкую разницу, поэтому спокойно уступает Сташису ведущую роль.

– Я понимаю ваши чувства, – сказал Антон. – Поверьте мне, Инга, я прекрасно все понимаю и уважаю ваше решение. Но сейчас настал такой момент, когда необходимо предать факты огласке и разобраться.

Инга Гесс так и сидела на диване, сжав в руках голубую молескиновую книжку. Она принесла ее из другой комнаты уже минут двадцать назад, но все никак не могла расстаться с ней и отдать Антону. Из глаз девушки текли слезы, но Инга их не замечала и не пыталась вытереть.

– Вы ведь разделяете идеи Стекловой и Игоря Андреевича?

Он умышленно не называл Выходцева по фамилии, чтобы избежать даже намека на официальность и как можно дольше поддерживать в разговоре ощущение приватности и доверительности.

Инга молча кивнула, еще крепче вцепившись в тетрадь.

– Тогда вам должно быть понятно, что близкие тех, кто был убит, тоже страдают. Жертвы нынешних убийств были виновны, это признал суд, и с этим никто не спорит, на них лежит тяжкий грех. Но в чем виноваты их родители, их дети, супруги? Убийства до сих пор не раскрыты, и этим людям мучительно тяжело. Мало того, что они потеряли того, кого любили, они еще и видят, что никому нет дела до их боли, до их горя. Убийц не нашли и больше не ищут, правосудия нет. Разве это оставляет вас равнодушной?

Она наконец нашла в себе силы заговорить.

– А… а Светлана Валентиновна…

– Да?

– Она вам все рассказала?

Антон посмотрел на Щурову. Мила сидела с безучастным лицом, и непонятно было, испытывает ли она хоть какое-то сочувствие к плачущей Инге или просто ждет, когда придет время доставать из папки бланк протокола и оформлять добровольную выдачу. Хорошо бы, конечно, и допрос оформить прямо сейчас, пока Инга не опомнилась и не начала советоваться со своим любовником. Артем Шубин, судя по всему, ох как непрост! Высвистал из Твери подружку, приладил ее к делу… Наверняка и братца ее троюродного привлек. Вот только зачем? В чем его цель? Инга, похоже, ничего об этом не знает, иначе не показала бы тетрадь. Конечно, Антон дожал бы ее, но до определенного предела: до признания, что у Выходцева был список. Дальше этого она не пошла бы, и доказать, что имело место нечто письменное, невозможно. И никаких признаний в трех убийствах, совершенных несколько лет назад.

– Светлана Валентиновна умерла. Она сдержала данное вам слово и ничего не рассказала об Игоре Андреевиче.

– Тогда… как вы узнали про… про тетрадь? – срывающимся голосом спросила Инга.

– Разве это важно? – мягко проговорил Антон.

Он протянул руку и осторожно, с небольшим усилием забрал у нее голубую книжку. Взглянул на Щурову, кивнул. Мила тут же открыла свою папочку с твердыми корочками и молча достала бланк.

– Мы сейчас оформим добровольную выдачу тетради, – пояснил Антон, не сводя глаз с Инги. – А потом запишем ваши показания в протокол. Это недолго. Пока Людмила Евгеньевна готовит документ, я попрошу вас подумать вот над чем: кто, кроме вас, мог читать тетрадь Игоря Андреевича?

– Никто, – быстро и решительно ответила Гесс. – Я никому ее не показывала. О ней никто не знает. Я даже Стекловой про тетрадь не говорила. Просто сказала ей, что все знаю, назвала фамилии и попросила нигде не упоминать эту историю. Игорь умер у меня на руках. Как только я поняла, что… – она сглотнула, – что все кончено, я вызвала «Скорую», чтобы констатировали смерть, и сразу забрала тетрадь. Я знала, где она лежит, Игорь мне заранее показал.

– А сам Игорь Андреевич? Мог он кому-то показывать ее, давать почитать, пока был жив?

– Не думаю. Весь смысл состоял в том, чтобы при его жизни никто ни о чем не узнал. Он не хотел уходить с клеймом преступника, уголовника. Но ему было все равно, что будет после… после того, как он уйдет. А мне – нет.

– Значит, после его смерти тетрадь всегда была только у вас?

– Да.

– И дома, и на работе, и на тренировках, на встречах с подругами?

– Всегда, – твердо, ни секунды не колеблясь, сказала Инга. – Я носила ее в рюкзаке или в сумке, нигде не оставляла.

– Может быть, кто-то из ваших домашних? Мама, сестра, муж сестры?

– Господи, а им-то зачем?! Их интересовало только одно: сколько денег я принесла. Если они и рылись в моей сумке, то только для того, чтобы понять, сколько у меня в кошельке и сколько можно еще выклянчить.

Теперь в голосе Инги звучала не то горечь, не то презрение.

– А Артем Шубин?

Это была опасная точка разговора. Антон подбирался к ней долго, осторожно, на протяжении вот уже без малого двух часов.

На лице Инги отразилось искреннее удивление, сцепленные в замок руки разжались, сдвинутые колени едва заметно разошлись. «Она не закрылась от вопроса, – отметил про себя Сташис. – Для нее такой поворот действительно неожиданность».

– Артем? – задумчиво проговорила она, потом покачала головой. – Нет, нет.

Подумала немного и снова повторила, уже твердо и уверенно:

– Нет. Исключено.

– Почему?

– Он никогда не трогает мои вещи. Даже если я прошу взять что-нибудь из моей сумки, он ее не открывает, просто приносит сумку мне, чтобы я сама открыла и достала.

Ну… Могло бы выглядеть убедительно, если не знать, что господин Шубин ловко обманывает Ингу. А возможно, и не только ее одну. Любопытно, знает ли Анна Москвина о том, что с Артемом живет другая девушка? Или он наплел ей разных баек про больных родителей, из-за которых не может приводить любовницу к себе домой и не может остаться у нее на ночь? Хотя вполне возможно, что романтическая составляющая осталась в прошлом, и теперь Москвина просто работает за деньги.

Сейчас главное – не спугнуть. За Шубиным пустят наружку, и неуловимую Анну Эдуардовну быстро найдут, это не вопрос. Но Сташис понимал, что уже напортачил. Непростительно и грубо. Как только они выйдут за дверь, Инга немедленно свяжется с Шубиным и расскажет ему про визит следователя и оперативника, после чего никакая наружка их не спасет. Шубин даст знак Москвиной залечь на дно и перестанет на какое-то время с ней контактировать, вот и все. Конечно, Кузьмич службу знает, он подал заявку на наружное наблюдение сразу же, как только Хомич позвонил ему из Твери, в этом можно не сомневаться. С того момента прошло уже… Сколько? Часа три примерно, чуть больше. Успел Артем за это время встретиться с Москвиной? Необязательно. Зачем им встречаться? Он, между прочим, работает, а не баклуши бьет, с глаз Фадеева просто так не скроешься, личный помощник нужен почти постоянно. Вот именно, почти. «Окна» в течение рабочего дня всегда бывают. Шубин еще не знает, что им интересуются, и не узнает до тех пор, пока Инга ему не скажет. Значит, нужно потянуть время, не оставлять ее одну как можно дольше. «Я ошибся, – удрученно подумал Антон. – Я не предусмотрел такой элементарной вещи, не подумал, что своими поспешными действиями могу помешать поимке Москвиной. Как я мог так лопухнуться? Барибан велел ехать – и я, как послушная овца, поперся сюда. Мозги включить забыл. Столько лет в розыске – и так проколоться! О чем только я думал? Ладно, нечего жалобно блеять, надо исправлять, если еще можно что-то исправить».

Старательная отличница Мила Щурова заполнила протокол добровольной выдачи красивым четким почерком и протянула Инге.

– Прочтите внимательно, – попросил Антон. – Очень внимательно, не спешите. Если что-то непонятно – спрашивайте, Людмила Евгеньевна все подробно объяснит.

Хотя что там можно не понять-то? Весь документ меньше страницы.

Пока Инга читала, Антон достал телефон, проверил сообщения. От Кузьмича – ничего. Значит, контакт до сих пор не зафиксирован. Это плохо. Придется тянуть резину и писать протокол допроса. Медленно. Тщательно. И срочно придумать что-то на тот случай, если Шубин позвонит Инге.

– Скажите, Инга, Артем в курсе вашего отношения к Игорю Андреевичу?

Инга залилась краской.

– Он знает, что я езжу на могилу Игоря, – ответила она неуверенно.

– И знает, почему? – настойчиво давил Сташис.

Она помотала головой.

– Я сказала, что Игорь умирал в полном одиночестве и мне его очень жалко, он был хорошим человеком.

– То есть о ваших истинных чувствах Шубин не догадывается?

– Нет… я надеюсь, что нет.

– Тогда пусть и дальше не знает, вы согласны? Не говорите ему о нашем визите, о нашем разговоре, о тетради.

Инга вскинула на него удивленные глаза.

– Разве вы сами ему не скажете?

– А зачем? – ответил Антон вопросом на вопрос. – История с тетрадью и списком не имеет к Шубину никакого отношения. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. Конечно, не имеет, Артем тут совершенно ни при чем.

В ее голосе зазвучало облегчение. «Ну вот, – подумал Сташис, – хоть что-то получилось, не одни сплошные косяки».

– Ваши чувства – это ваше личное дело, и мы не имеем никакого права вмешиваться, – продолжал он. – Пусть у вас с Шубиным все идет как прежде.

– Спасибо вам, – пробормотала Инга.

– Нам нужно еще запротоколировать ваши показания насчет Стекловой. В котором часу Артем обещал сегодня быть дома? Не хотелось бы вас подводить, поэтому нам нужно все закончить до его прихода.

– Он говорил, что постарается прийти не позже десяти, Виталий Аркадьевич дал ему какие-то поручения, связанные с разъездами, но из-за пробок трудно точно рассчитать время…

– Не беспокойтесь, мы уйдем гораздо раньше, – с улыбкой пообещал ей Сташис. – Артем ничего и не узнает, если вы сами ему не скажете.

Генерала Большакова опять дернули на Житную, и Сергей Кузьмич нервничал. Решать вопросы с заместителем начальника МУРа ему не хотелось категорически. То есть в теории – да, и это было бы правильным, но одно дело теория, и совсем другое дело конкретные обстоятельства. До тех пор, пока Константин Георгиевич не примет решения, куда отдавать группу, «в хорошие руки» или под суд, никаких лишних телодвижений совершать нельзя.

Вот же эта политика, будь она неладна! Если по-хорошему, то убийства с записками можно было раскрыть в три дня. Ну ладно, в четыре. Но на танцы с бубнами ушло время. «Не дуркуй, – строго осадил сам себя Зарубин. – Если бы не Пална, мы бы провозились дольше. А если бы не ролик Дремова, то еще дольше. Ролик Дремова все равно появился только после третьего трупа, а к тому времени мы уже с политикой завязали».

Телефон Шубина и как минимум шесть экипажей наружки. Лучше восемь. За такие запросы нормальные начальники сразу из кабинета выгоняют, даже договорить не дают. Своей властью Зарубин ничего сделать не смог, как ни пытался, и теперь ждал Большакова. Два экипажа за Фадеевым выставили с зубовным скрежетом, сегодня выпросил еще два, за Шубиным, а теперь нужно еще больше.

«Подам рапорт, – с усталой злостью говорил себе Сергей. – Нет больше моих сил. Надоело все».

Еще и теща, не к ночи будь помянута. Вот кто бы мог подумать, что эта мымра смотрит видео на Ютьюбе? Так нет же, смотрит, и именно те, которые смотреть не надо, и именно тогда, когда они еще доступны. Или подружки ее наслушаются детей и внуков, сами поглядят и кругом разнесут. Теперь проедает Зарубину плешь бесконечными вопросами. То у нее новый смертельный грипп на повестке дня, то убийства с записками. То понос, то золотуха… Может, не только уволиться, но и развестись? Где-то он слышал поговорку, вроде того, что женятся на любимых девушках, а разводятся с осточертевшими тещами. Ведь и правда, похоже. С женой-то у Сергея все более или менее, но было бы еще лучше, если б не ее мамаша, которая и сама на мозг капает, и дочку настраивает.

Когда зазвонил телефон, Зарубин с опаской посмотрел на дисплей. Слава богу, не теща. «Чего я испугался-то? Это же служебный мобильник, теща на него звонить никак не может, она и номера этого не знает. Совсем у меня крыша поехала», – с досадой подумал он.

– Здоров! – послышался в трубке веселый голос давнего дружбана. – Тащи щенков.

– Сделали? – обрадовался Сергей.

– Ну а то! Ладно, мне щенка не надо, как я есть начальник, но пацанам за внеурочную работу придется подкинуть.

– Не вопрос!

Зарубин открыл сейф и достал то, что заменяло в полицейской действительности борзых щенков. Хорошо, когда все идет официальным путем, с правильно оформленными запросами и поручениями. Долго получается, зато бесплатно. А если хочешь быстро и без бумажек, то приходится платить. Из своего кармана, между прочим. Ребята каждый месяц скидываются, как выражается Ромчик, «на собачий корм», но ведь тут приходится выбирать: отщипывать из собственного бюджета, не сказать, чтобы сильно роскошного, или делиться неправедно нажитым. Ну и кто после этого посмеет бросить камень в оперов, которые грешат левыми доходами?

Через полчаса перед Сергеем Кузьмичом лежали сведения о перемещениях телефона Артема Шубина за последние несколько суток. Если верить данным геолокации, то во время убийств Татьяны Майстренко и Олега Литвиновича вышеупомянутый Шубин стабильно находился в одном и том же месте – у себя дома. Во всяком случае, адрес квартиры, где он проживал, входил в зону покрытия той ретрансляционной вышки, которая регистрировала телефон в интересующее оперативников время. И была эта зона достаточно далеко как от места гибели Майстренко, так и от двора, где нашли труп Литвиновича. «Ну и что? – спросил сам себя Зарубин. – Это никак не означает, что он непричастен. Он мог оставить телефон дома и уехать с другим мобильником, фиг его знает, сколько у него трубок и симок, оформленных на жука и жабу. Или у него есть подельник. Про подельника мы и так знаем, ничего нового. Только корм зря переводил, в заначке уже на донышке осталось. Эх, Палну бы сюда! Она бы с этой распечаткой да с картой Москвы нам много интересного нарисовала про жизнь и привычки господина Шубина! Да где ж теперь взять ту Палну… Может, и вправду поставить на мальца Вишнякова? Он упертый, дотошный, а вдруг да и выучился бы! Второй Палны из него, конечно, не вырастить, но хотя бы что-то похожее».

Снова телефон. Звонок, которого Зарубин с таким нетерпением ждет.

– Объект встретился с контактом. Женщина, на вид двадцать пять – тридцать, темный пуховик с капюшоном. Зашли в кафе, делают заказ.

Фотографию Москвиной наружникам не давали, без толку, учитывая ее навыки менять внешность и пользоваться гримом и париками. Сергей вспомнил слова Вити Вишнякова про легкую асимметрию лица и более глубокую носогубную складку. Справа или слева? Кажется, справа.

– Носогубная правая.

– Запрошу. Момент.

Через короткое время голос снова зазвучал.

– Да, есть.

– Отлично. Ведите контакт. Объект больше не нужен.

Вообще-то Шубин нужен, и еще как, но экипажей выделили только два, и приходится выбирать.

– Принято.

Уф-ф, отпустило. Нашлась наша дорогая Анна Эдуардовна. Теперь нужно ждать, когда нарисуется брательник Москвиной. С этим сложнее. Если Шубин и Москвина состоят в романтических отношениях, то не ограничиваются звонками и сообщениями, встречаются, пусть не для интима, но хотя бы для того, чтобы посмотреть друг на друга, за ручки подержаться. А вот лично контактировать с троюродным братом Москвиной ни ей самой, ни тем более Шубину вовсе не обязательно. Каким номером телефона пользуется Анна? Это можно будет выяснить только после того, как компания сотовой связи выдаст сведения по биллингу Шубина. И то не факт, что получится, если у Шубина имеется левая симка для неофициальных контактов.

Что на данный момент есть в руках? Номер телефона, который когда-то был у Москвиной. На то, что она пользуется им до сих пор, надежда слабая. На то, что новый номер она оформила на свой паспорт, надежда еще слабее. Как говорится, нема дурных. Есть имя и номер телефона ее брата, но с этим та же песня. Указанные номера в данный момент в Москве не используются, ни одна вышка их не регистрировала, что с очевидностью следует из секретной бумажки, оплаченной борзыми щенками. Остаются только личные встречи. Одна уже состоялась, а сколько придется ждать вторую? Москвину на кривой козе не объедешь, она сама из наружки, двумя имеющимися экипажами с ней много не наработаешь. И если она все-таки встретится с братом, его тоже нужно будет брать под наблюдение. Кроме того, нельзя выпускать из виду троих пока еще живых людей из списка Выходцева. Допустим, Шубин – идеолог и организатор, на Москвину возложен сбор информации, необходимой для исполнения, брату, Андрею Кулиничу, поручено собственно исполнение. Если так, то наблюдения за Анной и ее кузеном достаточно. Но если не так? Если Кулинич ни при чем, а задействован совсем другой человек? И не один? Потенциальных жертв в такой ситуации без присмотра не оставляют.

Итак, Андрей Кулинич. Ездивший в Тверь Хомич смог выяснить не так уж много: с одной стороны, время поджимало, с другой – опасно в открытую интересоваться действующими сотрудниками, даже если они всего лишь сержанты ППС. При сборе информации «о своих» действовать следует тонко и неторопливо, а такой возможности у Хомича не было. Единственное, что удалось узнать: сержант Кулинич, скорее всего, в ближайшее время будет проходить медкомиссию и увольняться по состоянию, потому что за последние несколько месяцев много раз приносил больничный. Это внушало некоторый оптимизм: «болезни» прикрывали поездки в Москву. Готов уволиться? Значит, успел заработать на более или менее безбедную жизнь. В общем, очень похоже, что именно он и является убийцей-исполнителем, которому платит Шубин.

Но опять этот краеугольный вопрос: зачем? Зачем Артем Шубин все это затеял? Где цель? В чем смысл?

Снова звонок. Тот же номер, что и несколько минут назад.

– Первый объект передал контакту конверт и покинул кафе. Наблюдение с него снято согласно вашему указанию. Контакт остался, ей принесли заказ. Звонит по телефону. Сканер задействовать?

– Опасно, она опытная. Пусть придумают что-нибудь совсем простое. Нам нужен Кулинич.

– Я понял, фото у экипажей есть.

Сидит, стало быть, в кафе наша Анна Эдуардовна. Вкушает пищу с аппетитом. Конвертик взяла. Для передачи брату? Или кому другому? Гонорар за Литвиновича? Или это лично ей причитается? Скорей бы Большой вернулся и ускорил решение вопросов. В случае с Москвиной два экипажа – это кот наплакал, такая, как она, и от четырех ускользнет.

Зарубин потянулся к телефону, набрал текст сообщения Сташису: «Есть один контакт. Ждем второй».

И снова звонок, на этот раз на стационарный аппарат внутренней связи.

– Сергей Кузьмич, товарищ генерал у себя, можете подойти, он вас ждет.

– Расслабься. Я сегодня обедал со своим человеком из близкого окружения.

– И что узнал?

– Силовиков трогать не будут.

– Сколько еще? Месяц? Два?

– Ты глухой? Вообще не будут! Никогда.

– Не понял… Никогда – это сколько?

– До транзита плюс еще год. Как минимум. Этот срок гарантирован. Все остаются на своих местах, перегруппировки не ожидаются. Сейчас главный лозунг – стабильность.

– Н-да… Значит, даем отбой?

– Ну, по мелким целям можно и выстрелить, чтобы работать было удобнее. А крупные пока не трогаем. Стоп и ход назад.

– Жаль. Перспективы были хорошие.

– Ничего, потерпим. Наше от нас не убежит. Наливай. Министр нам с тобой еще спасибо скажет.

– Стабильность, мать ее! Болото, а не стабильность.

– Сверху виднее. Ну, будем здоровы!

После ухода тех, кому она отдала тетрадь, появилось ощущение полной пустоты. Словно кусок сердца вырвали и выбросили. Даже плакать не было сил. Инга сидела за столом в уютной чистой кухне и не могла заставить себя встать, что-то сделать, хотя бы чай заварить. Так и просидела до позднего вечера. В начале одиннадцатого написала Артему сообщение: «Устала, ложусь спать. Прости, что не дождалась» – и на ватных ногах ушла в спальню, даже не умывшись и не почистив зубы.

Она не представляла, как теперь сможет разговаривать с Артемом. Делать вид, что ничего не произошло, что к ней никто не приходил и она ничего не рассказывала.

Чем дальше – тем больше ей становилось не по себе. Конечно же, Артем не знал и не мог знать про тетрадь. Но… В памяти то и дело всплывали непрошеные воспоминания о каких-то незначительных мелочах, об обрывках фраз, о взглядах и молчании. Например, слова Артема о том, что ей нужно как следует подумать и оглядеться, ведь деньги лежат буквально под ногами. Что он имел в виду? Он не объяснил. А его настойчивые советы ничего не скрывать от полиции? Что ему до этого? Звучало на первый взгляд убедительно и логично, но что-то было в его аргументах искусственное, натужное. Инга еще тогда обратила на это внимание, но решила, что из-за болезненного состояния воспринимает все искаженно, неправильно. И ревность Артема к покойному Игорю, которая сначала проявлялась очень ярко, а потом вдруг сошла на нет, словно и не было ее никогда. Если у Виталия Аркадьевича серьезный конфликт с женой Чекчурина, как сказал Артем, и полиция действительно рассматривает возможность того, что Фадеев организовал убийство, то могло ли так получиться…

Инга повернулась в постели на другой бок, потом резко села и зажгла бра. Потянулась к телефону, лежащему на тумбочке. Нужно позвонить Снежане, она ложится за полночь, так что еще не поздно.

Снежана долго не отвечала. «Наверное, занимается в наушниках», – подумала Инга. Наконец в трубке послышался знакомый голос:

– Да, Инга, что-то случилось?

– Я тебя не разбудила?

– Да ты что! Я занималась. Как ты себя чувствуешь? Поправляешься?

– Потихонечку. Еще день-два – и смогу работать.

– Давай выздоравливай скорее, Фадеев кряхтит на каждом повороте, – рассмеялась Снежана. – А чего ты звонишь-то?

– Хотела спросить. Артем сказал, что к вам полиция приходила.

– Ага. Такие парни прикольные! Один – красавчик, высоченный такой, темненький, а второй – вообще отпад!

– А что они хотели?

– Да про тетку одну спрашивали, Горожанову, ты ее не знаешь. Им кто-то насвистел, что у Фадеева с ней крутые терки, а у нее пасынка убили, вот они и вынюхивают, кто да что.

– Насвистел? – переспросила Инга, нахмурившись. – То есть это неправда?

– Ну а неужели правда? Какие там могут быть терки, если Фадеев дерет ее при каждом удобном случае! – весело ответила Снежана.

Инга ошарашенно молчала. Нет, не может быть!

– Ты уверена?

– Ой, да брось! Я ж тебе сто раз говорила: мой Фадеев дерет все, что движется и имеет пульс. Он и не скрывает, наоборот, гордится. Да мне-то фиолетово, ты же мою ситуацию знаешь, мне его верность как зайцу стоп-сигнал. Чем больше он распыляется на стороне, тем мне меньше напряга. Главное, чтобы не молодая и чтобы замуж за него не хотела. Про него и Горожанову у нас все знают, вплоть до охранников.

– И Артем знает? – помертвевшими губами произнесла Инга.

– Конечно. У них это давно, по-моему, еще до нашей свадьбы началось. А чего ты так забеспокоилась насчет полиции? Я, например, вообще в голову не взяла, я же знаю, что Фадеев не станет так жутко сводить счеты со своей бабой, потому что счетов никаких нет, они все эти годы полюбовно обо всем договаривались. И Фадеев тоже не парится. Ну, приходили – и приходили, у них работа такая. Я им, само собой, насчет постельных дел с Горожановой ничего не сказала, иначе меня Фадеев прибил бы. Это все-таки наше внутреннее дело. Тебе сказала, потому что ты практически член семьи, а полиция перебьется. А ты что, за Фадеева испугалась?

– Больше за себя, если честно. Где я еще такую работу найду, если с Виталием Аркадьевичем что-то случится?

– Ничего с ним не случится, успокойся. Слушай… – Снежана внезапно замялась. – Тут такое дело… В общем, тот полицейский, который сюда приходил…

– Темненький? Красивый?

– Да нет, на фиг он нужен. Другой. Зовут Витей, а фамилию он не сказал. Мне бы с ним связаться…

– Зачем? – удивилась Инга.

– Надо. Можешь кинуть идейку, как мне его найти в Сети? Я всю голову сломала, ничего не придумала.

– По одному имени, без фамилии? Нет, вряд ли. А номер телефона он не оставил? Полицейские обычно оставляют визитки, чтобы можно было перезвонить, если что-то вспомнишь.

– Не оставил, – вздохнула Снежана.

– А тот, красивый?

Инга в последний момент успела прикусить язык и не назвать «красивенького темненького» Антоном. Она ведь не знает его, никогда не видела, и вообще к ней никто не приходил.

– Так он со мной не разговаривал, я же тебе говорю: я только с Витей общалась.

– Ну, хорошо, ты с Витей, а со вторым кто-то же разговаривал?

– Ну да, Олежка, охранник, потом еще горничные… Вот блин! Я сама не доперла. Конечно, надо у них спросить. Как ты думаешь, удобно позвонить ему и попросить Витин телефон?

– Думаю, не очень. Лучше попроси его передать Вите твой номер, он перезвонит, если захочет. А ты вспомнила что-то важное?

– Да нет, откуда! Он мне по личному делу нужен.

Инга услышала звук открывающегося входного замка.

– Все, спокойной ночи, – быстро прошептала она. – Артем вернулся. Я уже сплю.

– У тебя с Темкой та же фигня, что у меня с Фадеевым, – хихикнула Снежана. – Поправляйся скорее, я соскучилась.

Инга выключила свет и скользнула под одеяло. Только бы не выдать себя, притвориться спящей. Ей нужно подумать.

Она снова и снова вспоминала встревоженный голос Артема, рассказывающего о том, что у Виталия Аркадьевича серьезный конфликт с Горожановой и на него пали весомые подозрения, и что Инга может попасть под удар как человек, связанный, с одной стороны, с Фадеевым, с другой – с Выходцевым.

Ложь. Все было ложью и притворством.

И его деликатность в отношении личных вещей тоже?

Утром Инга первым делом позвонила неотложным пациентам, визиты к которым пришлось отменить из-за болезни. Те, у которых «то нога, то спина», могут и подождать, а тяжелые, особенно детки, нуждаются в помощи. Сил, правда, еще маловато, но сидеть в четырех стенах она не сможет. Нужно что-то предпринимать. Что-то делать. Нужно двигаться. Пусть не вперед, но хоть куда-нибудь.

Артем, услышав, как она разговаривает по телефону, недовольно сдвинул брови.

– Ты уверена, что не рано? Ты еще не восстановилась полностью.

– Я в порядке, не беспокойся. Нельзя же болеть до бесконечности.

– Тогда и к Фадееву приезжай, он ждет тебя, жалуется на спину. Ни с кем пока не договаривайся, сначала я у него выясню, в котором часу тебе подъехать.

– Я уже назначила на десять тридцать.

– Далеко?

– В Южном Бутове.

Артем принялся названивать Фадееву. Инга терпеливо ждала.

– К часу в офис, – сказал Артем. – Как раз успеешь. К остальным сможешь поехать после двух. Нормально же?

– Да, вполне, – кивнула Инга и снова взялась за телефон.

Она боролась с желанием проверить одну вещь. Всего одну. И ей казалось, что она уже придумала, как это сделать, но полной уверенности не было. Артем уже позавтракал, надел брюки и сорочку, начал повязывать галстук. Еще несколько минут – и он уйдет.

Инга быстро прошла на кухню, взяла нож, ткнула кончиком в тыльную сторону ладони, вскрикнула от боли. Потекла кровь.

– Тема!

Он тут же возник на пороге, в глазах тревога.

– Я порезалась, – простонала Инга. – Будь добр, у меня в прикроватной тумбочке пачка пластырей. Скорее, кровища хлещет.

Она демонстративно держала руку над раковиной, чтобы кровь не капала на пол. Артем метнулся в спальню, и Инга мысленно представляла себе его действия. Вот он вошел в комнату, еще два шага – и тумбочка с ее стороны широкой кровати. Выдвинул ящик, он неглубокий, там лежат только таблетки и крем для рук, пачка пластырей сразу бросилась бы в глаза, если бы она там была. Открывает дверцу под ящиком, за ней две полки, на каждой – стопки книг. В одной из этих стопок лежала до вчерашнего дня голубая тетрадь, корешок которой совершенно не бросался в глаза и сливался с книгами и брошюрами. Инга, пока болела, много времени проводила в постели и тетрадь держала под рукой, ведь Артем целыми днями на работе, и можно было спокойно читать, не скрываясь и не прислушиваясь к каждому шороху.

Сколько времени можно искать упаковку пластырей среди книг? Двух секунд достаточно, чтобы сообразить: ее здесь нет. Книги лежат ровными стопками, по две стопки на каждой полке, впритык до самого верха. Но Артем тем не менее ищет долго. Слишком долго.

– Тема! – заверещала Инга. – Кровь идет!

– Ищу! – громко ответил он. – Сейчас!

– Ой, я вспомнила! Я же отнесла пластыри в ванную! Они в шкафчике над раковиной!

Должны раздаться торопливые шаги из спальни в сторону ванной. Ну, может быть, еще сказанное в сердцах нечто вроде «Тьфу, растяпа! Ничего на место не кладешь». Но Инга не слышала ни шагов, ни голоса. Внутри у нее все оборвалось. Значит, все так, как она и опасалась. Самый худший вариант.

Лилась вода из кухонного крана. Текла кровь. Наконец Артем дошел до ванной, принес Инге пластырь и перекись, помог обработать и заклеить ранку. Руки его странно дрожали. Он стоял, наклонив голову и внимательно рассматривая порез, и Инге не сразу удалось разглядеть его лицо. Оно было растерянным и почему-то серым.

– Что с тобой? – спросила она. – На тебе лица нет. Ты что, боишься крови?

– Я? Ну… в общем, да, боюсь. Ты же знаешь, какие мы, мужчины: всегда готовы воевать, а от вида крови падаем в обморок.

Он попытался улыбнуться, но лицевые мышцы не слушались, и получилась какая-то отвратительная кривая ухмылка.

– Я за тебя переживаю, – продолжал Артем. – Ты же собралась работать, а тут рука…

– Не страшно, это тыльная сторона, работе никак не помешает. Извини, что я тебя задержала. Беги. Ты, наверное, уже опаздываешь.

«Переживает он, – с холодной яростью думала Инга, проводив Артема. – Конечно, переживает. Только не за мою руку, а за тетрадь».

Он сразу увидел, что тетради нет в тумбочке. Он точно знал, в каком месте, на какой полке, между какими книгами она спрятана. Проверил, перебрал все поштучно. Не нашел и тогда начал рыться в ее рюкзаке, который Инга, сидя дома, убрала в платяной шкаф: Артему не нравился беспорядок в прихожей и лишние предметы под ногами. В рюкзаке тоже не обнаружил искомого и проверил полки в шкафу. Интересно, под подушку и под матрас он успел заглянуть?

Он знал про тетрадь. Давно ли? Наверное, давно. С того времени и ревновать перестал. Прочитал и понял, что между Ингой и Выходцевым действительно не было ничего интимного. Регулярно проверял наличие голубой молескиновой книжки, находил места, где Инга ее держала. Испугался и расстроился, когда не обнаружил ее сегодня утром. Она была ему для чего-то нужна.

Только непонятно, каким образом он планировал эту тетрадь использовать. Предать ее содержание огласке? Да, в списке есть имя убитого Чекчурина, но само по себе преступление не было громким, о нем не кричали на каждом углу, и вряд ли оно будет так уж интересно широкой публике. И точно так же неинтересен будет покойный Игорь со своим рассказом о том, как и почему он составил список.

Инга включила компьютер и начала искать. Нашла почти сразу же. Даже удивилась: уверена была, что первые полтора-два десятка ссылок окажутся о деятельности депутата Чекчурина и всякой околодумской ерунде, однако уже вторая ссылка показала видео, размещенное в трех самых популярных соцсетях. В одной из сетей видео было прикреплено к посту, в котором говорилось, что убийство сына депутата Чекчурина не связано ни с политикой, ни с бизнесом. «Из источников, близких к правоохранительным органам, стало известно, что Леонид Чекчурин пал первой жертвой серийного убийцы, на счету которого на сегодняшний день уже три загубленные жизни. Подробности – в видеоблоге Данилы Дремова “О чем они молчат”».

Она попыталась посмотреть ролик, но по всем ссылкам выскакивала одна и та же надпись: «Видео заблокировано пользователем». На Ютьюбе тоже ничего не удалось найти. До выезда в Южное Бутово еще оставалось немного времени, и Инга принялась писать сообщения всем знакомым, которые в данный момент находились в Сети. Это ведь только она болела и ничем не интересовалась, остальные люди жили обычной жизнью, были в курсе новостей и держали руку на пульсе. В течение четверти часа нашлось несколько человек, которые предусмотрительно скачали видео на свои компьютеры, потому что знали: такое могут быстро заблокировать.

Три человека. «…Уже третье подобное убийство за месяц. Все потерпевшие в прошлом были виновниками дорожно-транспортных происшествий, повлекших тяжкие последствия, все трое имеют судимости, при этом тяжесть понесенного ими наказания явно плохо соотносится с тяжестью того, что они сделали», – энергично говорил молодой блогер Дремов.

Три человека. Неужели все они из списка Игоря Выходцева? Один из них – Леонид Чекчурин. А двое других?

Когда Артем придумал, как сделать деньги на этой тетради? Сразу после первого прочтения? Или потом, спустя время? И вся эта его показная забота о ее здоровье, беспокойство по поводу ее усталости, тревога о том, что у нее не хватит сил заработать нужную сумму своим трудом, – все нужно было только для того, чтобы сподвигнуть ее начать искать способ срубить быстрые легкие деньги. Заронить зерно, обильно поливать его, удобрять землю, ждать, когда прорастет. Разговор о том, что к Фадееву приходили из полиции по поводу убийства Леонида Чекчурина, нужен был, чтобы вынудить ее сказать о списке. Что ж, надо признать, у Артема это получилось. Все вышло, как он хотел, а доверчивая, не ждущая подвоха с его стороны Инга повелась. Правда, про тетрадь она в тот раз благоразумно умолчала, но Артем и на тетрадь ее раскрутил бы.

«Я любила Игоря. И люблю. Других мужчин я использовала, чтобы решать собственные проблемы, не жить дома, не мешать Машке устраивать личное счастье, экономить на съемной квартире и копить деньги на открытие кабинета. Теперь один из этих мужчин решил использовать меня. Все возвращается бумерангом. Я это заслужила», – подумала Инга.

Она торопливо оделась, сунула в рюкзак две чистые робы, проверила кожаную сумочку: иголки, свечи, мази, бахилы, антисептик – все на месте. Ей так плохо, что хочется умереть. Но нужно работать. Нужно двигаться. А желание умереть пройдет. Оно всегда проходит рано или поздно. Инга Гесс это точно знала.

Работа с пациентом в Южном Бутове немного отвлекла и успокоила: нужно было сосредоточиться на ослабевшем, измученном болью ребенке двенадцати лет, и горькие мысли отступили на второй план. Потом пришлось ехать в офис к Фадееву, и Инга заранее напрягалась, представляя, что сейчас нужно будет общаться с Артемом, но, на ее счастье, Виталий Аркадьевич отправил личного помощника в магазин за свежей сорочкой.

– Неловко повернулся – и в спину вступило так, что кофе на себя пролил, надо переодеться, – пояснил Фадеев и укоризненно прибавил: – Мне твой грипп дорого встанет, милая фрау, нельзя пациентов надолго бросать.

– Постараюсь больше не болеть, – слабо улыбнулась Инга.

– Да ладно, я рад, что ты снова на ногах. Давай, приступай, ко мне через час человек придет, к этому времени Темка сорочку должен подвезти.

Инга постаралась не тратить ни одной лишней минуты, чтобы уйти до того, как вернется Артем. Из офиса Фадеева она поехала к следующему пациенту, потом перекусила каким-то фастфудом, сидя в машине. Нужно возвращаться домой. И проводить вечер с Артемом.

Домой? Разве это ее дом? Это временное пристанище, что-то вроде передержки, где Инга Гесс поселяется на определенный период жизни. Что она творит?! Передает себя из рук в руки, от мужика к мужику, за крышу над головой. Даже не за полное содержание, а всего лишь за крышу, потому что если с Артемом они делят все расходы пополам, то с прежними любовниками так не получалось: они норовили сесть Инге на шею и откусывать от ее заработков.

«Я так удивлялась, что выбрала Артема, правильного, спокойного, предсказуемого, упорядоченного, ведь мне всегда нравились мужчины с гнильцой, с червоточинкой, – подумала Инга. – Оказалось, ничего удивительного. Как обычно, я опять выбрала черт знает кого. Как мне теперь жить с ним? Как разговаривать? Как смотреть на него? Надо уходить. Но некуда. Ладно, буду сама что-то снимать, подешевле, зарплата позволяет. Но это сегодня, а что будет завтра? Останется ли у меня эта работа? Как поведет себя Артем, если я порву с ним? Что скажет про меня Фадееву? И как отреагирует Виталий Аркадьевич? Господи, ну как меня угораздило так влипнуть!»

Она посмотрела на часы: если поторопиться, можно успеть на кладбище, пока оно не закрылось.

Инга успела. Быстрым шагом пробралась по давно знакомым дорожкам к могиле Игоря Выходцева, смахнула жалкий жидкий снежок со скамейки, подстелила полиэтиленовый пакет, присела.

– Прости меня, Игорь, – заговорила она тихонечко. – У меня не получилось сохранить твою тайну. Я не ищу себе оправданий. Я выбрала не того человека. Опять не того… Но мне действительно было все равно, с кем быть, если не с тобой. Мне казалось, что…

Она перевела дыхание, сглотнула комок в горле.

– Ладно, неважно, что мне казалось. Теперь я понимаю, что так нельзя. Я виновата перед тобой. Очень виновата. Прости меня, пожалуйста.

Посидела еще несколько минут, сняла перчатку, погладила фотографию и ушла. Забралась в машину, достала из сумки визитку и позвонила Антону Сташису.

– Вот она, девушка наша, – приговаривал Дзюба. – Вот она, ненаглядная.

Все сгрудились перед компьютером, на котором воспроизводились записи с уличных камер, расположенных по маршруту ежедневных утренних перемещений дворника Мамажакыпа Сатыбалдиева. Анна Москвина собственной персоной, в натуральном виде, без грима. Разве могла она предугадать, что кому-то придет в голову отрабатывать рабочего-мигранта?

– Точь-в-точь как на фотке с личного дела, – хмыкнул майор Хомич. – Даже ни фига не прячется от камер, ей как будто наплевать.

– Так ей и наплевать, – заметил Сташис. – Зачем напрягаться там, где все равно искать не будут? Она старается не попадаться на глаза дворнику, а остальное ей по барабану. Вот сейчас будет отличный кадр, она пройдет мимо автоломбарда, там шикарное освещение и камеры во все стороны.

Виктор, Сташис и Дзюба уже прокрутили это видео дважды, тщательно изучили каждый эпизод появления Москвиной, но теперь с удовольствием смотрели в третий раз в компании всей группы, работающей по делу.

– Красава! – восхитился Дима Колюбаев, когда Москвина оказалась в хорошем ракурсе на ярко освещенном месте перед входом в автоломбард. – Ну что, Витек, поздравляю с победой! Считай, раскрытие – твое, в справку точно попадешь. Если бы не твой глаз-алмаз, мы б ее сроду не вычислили.

Он дружески хлопнул Вишнякова по плечу, и Виктору показалось, что Колюбаев при этом бросил мимолетный торжествующий взгляд на Женьку Есакова, которого буквально перекосило. Ну вот, нажил себе врага на рабочем месте. А и хрен с ним! Плевать, что думают о Вите окружающие и как к нему относятся. Он давно привык не ждать ничего хорошего и не надеяться на бонусы от судьбы.

Разговор быстро скатился на «дворовый» уровень, как это часто бывает у мужчин, занятых тяжелой серьезной работой, когда выдается минутка заслуженной расслабухи. Сташис достал из сейфа непочатую бутылку и одноразовые пластиковые стаканчики, все радостно выпили, еще раз поздравили лейтенанта Вишнякова «с первым оперским успехом» и принялись, кто во что горазд, обсуждать женские достоинства Анны Эдуардовны Москвиной и строить предположения о ее сексуальных привычках с учетом прошлой профессии.

В самый разгар веселья распахнулась дверь, и в кабинет вошел полковник Зарубин.

– Кузьмич, присоединишься? – Сташис потянулся за чистым стаканчиком.

Зарубин быстро, в один глоток, выпил и строго посмотрел на присутствующих.

– Наружка сообщила: есть контакт с Кулиничем. Так что бутылочку убираем в сейфик, стаканчики выбрасываем в мусорку, рассаживаемся каждый за свой столик и двадцать минут соображаем, каждый по отдельности. Через двадцать минут все ко мне в кабинет с предложениями по плану мероприятий на ближайшие сутки. Я знаю, что время позднее и вы собирались по домам, но спать будете по моей команде, когда я разрешу.

Вишняков послушно сел за свободный стол в кабинете Сташиса. Этот кабинет он уже воспринимал как собственный, ведь столько часов провел здесь, вглядываясь в записи с камер, сравнивая, выискивая. Предложения по плану… А что это такое-то? И зачем они нужны? Если брата Москвиной засекли, то нужно ехать и брать, вот и вся наука.

Виктор старательно вывел на чистом листе: «Предложения». Дальше этого мысль не шла. Он посмотрел на Сташиса и Дзюбу, которые резво строчили что-то на своих компьютерах. Умные они. Не то что Витя Вишняков, туповатый тормозной середнячок. Серость, одним словом. Правда, Антон его хвалил. И Каменская, которую здесь называли Палной, тоже похвалила. И даже полковник Зарубин. Может, это что-то значит?

У Сташиса зазвонил телефон. Антон послушал, что ему говорят, потом улыбнулся и сказал:

– Минутку, я передам ему трубку. Витя, это тебя.

– Меня? – изумился Вишняков. – Кто? Из Восточного ищут?

– Снежана Фадеева.

– А что ей надо? – глупо спросил он.

– Вот и узнай.

Антон положил перед ним свой мобильник и снова застучал по клавиатуре. Виктор осторожно взял в руки телефон, пребывая в полном недоумении.

– Привет! Это Снежана. Помнишь меня?

– Ну… да, здрасьте, – промямлил он.

– Слушай, мы можем с тобой пересечься где-нибудь в городе?

– Зачем?

– Поговорим о моем предложении. Ты о нем подумал?

– Нет, – честно признался Витя. – Я работаю, мне не до этого.

– Ну, я так и поняла. Поэтому и предлагаю встретиться, когда у тебя будет время. Поговорим спокойно, не торопясь, все обсудим. Я тебе расскажу, какую штуку хочу замутить. Тебе будет интересно.

– Ладно, – вяло согласился он. – Я тебе сам позвоню, когда буду посвободнее.

Он вернул мобильник Сташису. Тот хитро посмотрел на Вишнякова и подмигнул:

– Номерок скинуть? У тебя ведь его нет, как я понимаю.

Виктор молча кивнул и снова уставился на чистый лист с единственным написанным словом.

Отчаянный человек Сережа Зарубин! Нарушает все, что можно. И даже то, что нельзя, нарушает тоже. Спасибо ему: велел Антону перефотографировать на телефон каждую страницу тетради Выходцева и переслать Насте. Причем сделать это до того, как следователь Щурова в соответствии с установленными правилами передаст тетрадь руководителю следственной бригады Барибану вместе с протоколом добровольной выдачи. Интересно, как Антону удалось это провернуть, если следователь была с ним и в квартире Шубина, и в машине? Наверное, сделал вид, что ему очень нужно в туалет по серьезной долгой надобности. Или обаял Щурову, уговорил, убедил. Но, скорее всего, просто сказал, что тетрадь как таковая – это вещдок, который должен находиться в распоряжении следствия, а оперативникам текст нужен для работы, без него никак. В общем, неважно, главное – результат.

Настя медленно шла по улице, посматривая на Бруно, который никуда не спешил и с большим интересом обнюхивал все, что попадалось на его пути, подолгу застревая у каждого куста и каждого столба. Она даже не заметила, как оказалась довольно далеко от дома. Посмотрела на часы: батюшки-светы, она гуляет уже час и десять минут! И еще столько же будет идти назад. Впрочем, это и неплохо, ведь после вечерних прогулок Настя стала быстрее засыпать и по утрам просыпалась со свежей головой. Да и думается на ходу почему-то лучше, чем сидя на диване.

Она повернула назад и решила позвонить Дзюбе.

– Рома, ты не мог бы связаться с Лазаренко и спросить, кто раскладывал документы Стекловой по папкам? Она сама или ученики уже после ее смерти?

– Почему именно с Лазаренко? Другие не годятся?

– Годится кто угодно, но я сама-то не могу задавать им вопросы, я же никто, в расследовании не участвую вроде как. А ты с ним скорешился.

– Хорошо, сейчас сделаю. Это важно?

– Сама не знаю, – призналась Настя. – Если тебе не с руки, тогда не надо.

– Сделаю, – повторил Роман.

По его голосу Настя поняла, что мысли Дзюбы где-то далеко и ему не до звонков, которые не имеют отношения к текущему делу. Она почувствовала себя виноватой. Но где-то в самой глубине сознания робко шевелилось ощущение, что ей зачем-то обязательно нужно получить ответ на свой вопрос.

Дзюба перезвонил минут через пять.

– Папки формировала сама Стеклова, ребята ничего в них не добавляли и ничего оттуда не забирали. Открывали, смотрели первую страницу, убеждались, что содержание соответствует надписи, и закрывали. Им важно было только то, что касается их общего исследования. Лазаренко сказал, что Светлана Валентиновна специально выделяла один день в месяц на то, чтобы собрать по квартире все бумажки и разложить по местам или выбросить. Так-то у нее обычно все валялось в беспорядке, ничего сразу не найти.

– Спасибо, я поняла.

Выходцев писал о профессоре Стекловой как о человеке, который знает, что времени осталось совсем мало и его нужно расходовать с умом, не растрачивая на пустяки. И при этом она каждый месяц жертвует несколько часов, а то и целый день на то, чтобы разобрать бумаги и аккуратно разложить их по папкам, причем не абы как, засовывая под верхнюю корочку, а строго в хронологическом порядке. Восемьдесят с гаком. Движения уже не быстрые и не точные, наверняка дрожат руки, да и зрение не как в молодости. Все делается медленно. Зачем она тратила драгоценные часы столь нерачительно? Где логика в ее поведении?

Логика зачастую именно в отсутствии логики. Ибо человек противоречив, многогранен, необъясним и непредсказуем. Вот оно, то, за чем Настя гоняется у себя в голове уже несколько часов. Логика в отсутствии логики.

Она снова достала телефон, но позвонила на этот раз Зарубину. Если Ромка занят, то, может, хотя бы Серега ее выслушает.

– Пална, давай в темпе, – быстро проговорил Зарубин в трубку, – ко мне уже народ идет совещаться, у нас тут грандиозный прорыв.

– Семьи тех, кого приговорил Выходцев, – коротко сказала Настя.

– И что с ними не так?

– Срочно проверь, не приходил ли к ним кто-нибудь в последнее время. Журналисты, или, может, полицейские, или еще кто-то, кто задавал вопросы.

– Какие еще вопросы?

– Любые. Главным образом о том, хорошо ли искали тех, кто убил их близкого, старались ли, как вели себя с членами семьи жертвы. Не грубили ли, не хамили. Ставили ли в известность о том, что дело прекращается.

– Аська, я тебя не понимаю… Ты о чем вообще?

– Я о том, что сейчас очень в тренде писать о плохой работе полиции и следствия. Преступления не раскрываются, дела фальсифицируются, а истинные преступники остаются гулять на воле. Дремов всем объявил о том, что в Москве орудует серийный убийца, а семьи трех жертв могут рассказать, что этот душегуб действует уже много лет, потому что его вовремя не поймали и даже не постарались это сделать. Представляешь, какой роскошный повод для хайпа?

Зарубин выругался грязно, витиевато и от души.

– Ты всерьез думаешь, что так может быть?

Судя по вопросу, он отлично понял ход ее мысли.

Она слышала появляющиеся в кабинете Сергея голоса, звук отодвигаемого стула. Нужно заканчивать разговор. Но ей так важно, чтобы Зарубин ее понял!

– Сереж, может быть что угодно и как угодно. Потому что человек необъясним и непредсказуем. Надо проверить сейчас, чтобы потом не рвать на себе волосы.

Родственники Алексея Пруженко, первой жертвы Выходцева, проживали во Владимире, ехать к ним времени не было, пришлось звонить.

– Мы можем поговорить по видеосвязи? – спросил Роман вдову Пруженко. – Скайп, Вотсап, любой мессенджер на ваш выбор.

– Давайте в Вотсапе, у вас же номер есть, – сразу согласилась женщина.

Когда на экране возникло ее миловидное лицо, стало понятно, что звонок застал даму за приготовлением завтрака. Огромная светлая кухня, уставленная многочисленной навороченной техникой, говорила о том, что Алексей Пруженко оставил своей семье весьма недурное наследство в виде как минимум большого дома. В кадр попал тостер, из которого через пару секунд после подключения связи выскочили два аппетитных куска подсушенного белого хлеба, рядом виднелись выжатые половинки апельсина. Элегантный европейский завтрак.

– Вы от Егора? – спросила Пруженко. – Он предупреждал, что вы можете позвонить.

Дзюба слегка опешил.

– А кто такой Егор? Он служит в полиции?

– Вы не от него? – Женщина слегка нахмурилась. – Вы же сказали, что вы из уголовного розыска.

– Так и есть. Но я не от Егора, я сам по себе. Скажите, пожалуйста, к вам в последнее время никто не обращался с вопросами об обстоятельствах гибели вашего мужа? Может быть, интересовались, как шло следствие, сколько раз вас допрашивали…

Он не успел закончить перечень заранее заготовленных вопросов, когда Пруженко перебила его:

– Так Егор и спрашивал! Я ему все рассказала, ничего не утаила. И про то, что убийцу моего мужа никто толком не искал, меня допросили всего один раз, потратили целых десять минут. – Она презрительно фыркнула: – Они вообще ничего не делали. Сначала арестовали Алешиного партнера по бизнесу, быстренько отобрали у него фирму и выпустили. Я к ним и приходила на прием, и жалобы писала, потому что ясно же, что это именно он Алешу убил, а его заставили какие-то бумаги подмахнуть и отпустили. В общем, никакой справедливости от наших органов не дождаться. Егор заснял на камеру все, что я говорила, и сказал, что передаст этот материал в прокуратуру, и там обязательно захотят разобраться, почему не искали и не наказали убийцу Алеши. Я и подумала, что отреагировали наконец и вам поручили разобраться.

Егор, значит. Ну-ну.

– Мне действительно поручили разобраться, но не потому, что к нам обратился Егор. Кстати, кто он? Как представился?

– А чего ему представляться? Его и так все знают. Егор Басан, блогер, я на его канал даже подписалась, потому что он делает репортажи о всяких беззакониях в полиции и в суде. Смотрю все выпуски, и как-то оно уже не так тяжко, когда вижу, что не только с нами так обошлись. Другие тоже страдают.

Вот это номер! Неужели Анастасия Павловна угадала?

Он поблагодарил вдову, пообещал снова связаться с ней, отключил видеосвязь и пошел к Зарубину. Начальник выглядел постаревшим и измотанным, но глаза оставались хитрыми.

– Кузьмич, я…

– Ага, – кивнул полковник, – и я тоже. Вот у меня тут две бумажки. На одной написано, что сказал Тоха, на другой – что сказал Колюбаев. Угадаешь?

Сташис и Колюбаев с самого утра отправились к семьям двух других жертв, убитых Игорем Выходцевым. Неужели успели отзвониться Зарубину? Быстро у них получилось. Роман тоже управился бы пораньше, но мадам Пруженко только сейчас ответила на звонок, хотя Дзюба пытался связаться с ней с восьми утра. Наверное, богатые долго спят и поздно встают.

– Чего тут гадать, – вздохнул Дзюба. – Егор Басан, блогер.

– И что ты теперь должен сделать?

– Взять биллинг Шубина и проверить, есть ли среди его контактов этот Басан. Но я бы даже проверять не стал, если честно. Ежу понятно, что они связаны. И план у них общий. Кузьмич, давай уже всех задержим, отдадим Барибану, и пусть делает с ними что хочет. У нас же есть и Шубин, и Москвина, даже Кулинича удалось выцепить. Добавляем к ним Басана – и мы в дамках.

Зарубин сладко потянулся в кресле, растянув руки в стороны и выгнув спину.

– А хорошо стало работать, да, Ромыч? В прежние времена следаки всю душу вынимали из оперов, чтобы каждый пук и чих был задокументирован и доказан, иначе в суде не пройдет. А теперь – лафа и сплошное удовольствие, следаки сами всю доказуху из головы выдумывают, а если адвокат в суде начинает дурку валять и заявлять ходатайства, судья просто отклоняет их, да и все. Без объяснений. Сажай кого хочешь, никто ничего сделать не может.

– Что ж в этом хорошего?

– В том-то и дело, что ничего, – сказал Сергей Кузьмич, ставший вдруг серьезным и печальным. – Оно и плохо, и хорошо одновременно. Хорошо, что можно быстро и без геморроя всякую сволочь закрывать, но плохо, что на одну сволочь приходится человек двадцать тех, кого посадили просто так, «от балды», по чьему-то заказу или для отчетности. Как сказала наша общая подруга Пална, логика иногда состоит в отсутствии логики. Где Вишняков?

– Он, Есаков и Хомич на всякий случай страхуют трех потенциальных, которые из списка.

– Ясно. Свяжись со Сташисом, найдите мне этого Егора и берите его за жабры так, чтобы продохнуть не мог. Как только он заговорит и сдаст Шубина, будем брать всех. Надоело мне, надо заканчивать этот бардак к чертовой матери. У тебя небось все остальные дела стоят без движения, работы куча накопилась.

– Это да, – согласился Роман.

– Ну вот иди и занимайся. Потом ведь никому не объяснишь, что нас всех бросили на эти записки, будь они неладны.

– Кузьмич…

– Аюшки?

– А ты чего такой веселый был, когда я пришел?

– У Большого был. Его с крючка сняли. В верхах приняли судьбоносное решение.

Ну ладно, хоть что-то…

Дзюба созвонился со Сташисом и поехал к месту встречи. Интересно, что скажет Егор Басан, когда они его найдут? Неужели и вправду примерно то, что предположила Каменская? Но это же немыслимо! Уму непостижимо!

Однако по всему выходило, что было именно так. Шубин нашел у Инги тетрадь, прочитал. И у него созрела идея, совершенно идиотская, на взгляд Романа Дзюбы, но вполне соответствующая сегодняшним реалиям. Начать убивать так же, как это делал Выходцев. И оставлять записки. После второго убийства, по расчетам гениального планировщика, должен подняться шум в СМИ. И вот тут на сцену выходят (под звуки фанфар, надо полагать) записки Игоря Выходцева. Небольшими частями, чтобы изо дня в день привлекать подписчиков. Общая картина примерно такая: несколько лет назад человек, ныне покойный, совершил три акта возмездия, и теперь некий преданный Ученик продолжает дело своего Учителя. Учитель остался безнаказанным, совершенные им преступления не были раскрыты, что еще раз обнажает полную беспомощность и непрофессионализм правоохранительных органов (что, по большому счету, чистая правда). Здесь добавляются видеоинтервью с семьями первых трех жертв. Столица в панике, народ каждый день ловит новые выпуски и жадно их смотрит, число подписчиков растет не по дням, а по часам, сотни тысяч, а то и миллионы просмотров… И очень нехилые денежки за размещение рекламы. Подробные рассказы о трех жертвах Выходцева тоже вызовут огромный интерес, поскольку нераскрытых преступлений в стране великое множество, и проблема затронет чувства тех, кто пострадал от несвершившегося правосудия. А полиция пусть себе ищет Ученика, посвящающего свои преступления мифическому Учителю. Текста в тетради много, если выкладывать или озвучивать каждый день по чуть-чуть, прерываясь на середине фразы, то можно подцепить на крючок колоссальную аудиторию и держать ее на этом крючке многие недели. С материалами о семьях первых потерпевших поступить точно так же, дробить помельче. И все будут в шоколаде. Потом найдутся журналисты, которые захотят написать о Выходцеве и взять интервью у Инги. За это можно требовать денег. А там, глядишь, и книгу напишут, и кино снимут. Это снова деньги, и немалые. Первоисточник-то у Инги, стало быть, она имеет право им торговать и зарабатывать на нем. Да, к Инге полиция, конечно, придет, потому что у блогера, который возьмется поучаствовать в затее, после первого же выпуска спросят, мол, откуда дровишки? И он, разумеется, скажет. Ну и пусть приходят. Инга ничего противозаконного не делала, никаких преступлений не совершала, она узнала из новостей об убийствах с записками и поняла, что тетрадь ее умершего пациента имеет к этим убийствам какое-то отношение, поэтому связалась с блогером и попросила предать историю огласке. Где здесь криминал? Почему обратилась к блогеру, а не в полицию? А потому, что полиции давно уже нет доверия, ее репутация испорчена так, что дальше некуда. И вообще, нет такого закона, чтобы дневники покойников в полицию носить.

Сперва все шло по плану: Шубин подвязал себе в помощь свою любовницу из тверской наружки и ее брата, бывшего десантника. Совместного будущего он Москвиной не обещал, просто сказал, что есть работа, за которую хорошо заплатят. Ну и любовь изображал старательно, это уж само собой. На всякий случай, чтобы с крючка не сорвалась. Готовиться начали загодя, за несколько месяцев, без спешки, Москвина работала тщательно, а в это время Егор Басан записывал свои интервью с семьями убитых. Первое убийство, жертвой которого стал Леонид Чекчурин, прошло как по маслу. Труп, записка, все, как доктор прописал. Через четыре недели последовало убийство Татьяны Майстренко, и постановщики спектакля стали ждать реакции СМИ. Не дождались. Полная тишина, словно никому и дела нет. Но у Шубина был запасной план, в который входило использование другого блогера, помельче, мало кому известного, Данилы Дремова, который пытался сделать себе имя на теме «О чем они молчат». Если журналисты и новостники не обратят внимания – придется подтолкнуть. Понятно, что Дремова тут же возьмут за шиворот и начнут трясти как грушу. Может, даже арестуют. Но его не жалко, пусть хоть посадят. Главное – он предаст огласке три убийства с записками, после чего у Инги появятся все основания обратиться к Егору Басану. До тех пор, пока информация не появится в публичном пространстве, таких оснований у нее не будет, соответственно, и Басан не сможет начинать свою активность.

Ну елки-палки! До чего ж коряво у некоторых людей мозги устроены! Артем Шубин был, по-видимому, совершенно уверен, что нынешнего убийцу сочтут маньяком-психопатом, а то и совсем сумасшедшим, и будут искать его среди тех, с кем плотно общался Выходцев в последние годы жизни. Перешерстят бывших коллег, друзей-приятелей, научных работников, которые вели исследование вместе с профессором Стекловой. А Инга никого не заинтересует, она всего лишь приходящая медсестра, даже не любовница. Если внимание на короткое время сосредоточится на ней, то так же быстро и схлынет, а уж на Артема Шубина вообще никто не подумает.

Умный он парень, этот Шубин, но ошибок понаделал чертову уйму. Во-первых, не учел, что СМИ получают информацию от пресс-службы, а у пресс-службы есть высокие начальники, и если в верхах ведутся свои подковерные игры, то невозможно угадать, какие указания получит эта самая пресс-служба. В данном случае указания вышли совсем не те, на которые рассчитывал Шубин.

Во-вторых, он явно перестарался, пытаясь запутать оперативников и следователей. То создавал видимость серии, совершаемой психопатом, то заставлял подозревать холодный расчет здравого ума. Затеял какую-то бредятину со скриншотами, в которой логики было – ноль целых ноль десятых, надеясь этим сбить всех с толку. По замыслу Шубина, одна часть улик должна была противоречить другой. Так и вышло, если честно. Только результат замысла оказался противоположным. Логика в отсутствии логики… Да уж, это точно.

Ну и так, по мелочи, с дворником не угадал, материалов группы Стекловой не предусмотрел, не сделал допуски на то, что среди полицейских попадется такой вот дотошный и упрямый Витя Вишняков, который звезд с неба не хватает, но привык упираться до последнего. Ну и Анастасию Павловну в расчет не взял. А зря.

– Мне нужен самый лучший! – громко и возбужденно говорил Фадеев, расхаживая с телефонной трубкой по кабинету в своем доме. – Такой, который не проигрывает! Ты меня понял? Я должен его вытащить, это мой личный помощник, моя правая рука!

Закончив разговор, он подошел к Инге, сел в кресло напротив.

– Не волнуйся, милая фрау, мы его не бросим, подключим лучшего адвоката. Через неделю максимум Тема вернется к тебе.

Она покачала головой.

– Виталий Аркадьевич, вы не понимаете… Мне не нужно, чтобы он возвращался. Он страшный человек, он задумал такое… У меня даже нет слов, чтобы передать… Пусть ответит за то, что сделал.

Фадеев недоуменно воззрился на нее.

– Ты пришла ко мне и рассказала, что Артема задержала полиция. Я со своей стороны стараюсь ему помочь. Что не так? Ты хочешь чего-то другого?

«Я – неблагодарная сволочь, – уже в который раз за последние часы подумала Инга Гесс. – Артем старался ради меня. Он уважал мое нежелание брать деньги у кого-то в виде одолжения или содержания, он считался с моим стремлением к независимости. Хотел помочь, облегчить жизнь. Получается, он меня любил? Неужели действительно любил, а я ничего не заметила, не поняла? Он никогда не говорил о своих чувствах, и я видела только то, что принимала за человеческую симпатию и физическое влечение, не более того. Мне казалось, что любовь – это то, что я испытывала и испытываю к Игорю, а все остальные варианты любовью не являются и должны называться как-то иначе. Артем меня по-настоящему любил… Как умел, конечно, в соответствии с его собственными представлениями. Но придумать и осуществить такое! Теперь мне придется жить с мыслью, что меня так сильно, так безудержно любило самое настоящее чудовище. А я не разглядела ни любви, ни этого чудовища. Я вцепилась в идею о финансовой независимости, как в спасательный круг, и проплыла мимо очевидного, трусливо зажмурив глаза. Нет мне прощения».

Инга вздохнула.

– Я хочу понимать, что со мной будет дальше. Если вы меня оставляете, я буду снимать квартиру, если увольняете – придется вернуться в больницу и жить дома, хотя там, по большому счету, повернуться негде. Но я должна видеть перспективу, чтобы планировать свое будущее.

– Ты обалдела, что ли, психованная фрау? С какого перепугу я должен тебя увольнять?

– Виталий Аркадьевич, я виновата. Я не рассмотрела в Артеме чудовище, притворщика, манипулятора. А должна была. Я жила с ним бок о бок и ничего не замечала, не понимала. В результате теперь и вы пострадаете, вас начнут таскать на допросы, это может плохо сказаться на вашей деловой репутации, на бизнесе…

Фадеев оглушительно расхохотался.

– Ты что, думаешь, меня допросами можно испугать? Ты хоть представляешь, сколько этих допросов было на моем веку? Да плюнь и разотри! Темку жалко терять, конечно, он отличный работник, дело делал, все успевал, все решал, а вот в людях не разбирался совсем, хотя уверен был, что разбирается лучше всех. Эх, надо было мне тебя предупредить, когда ты с ним начала… Но я ж подумал: умненькая фрау, сама разберется, если что, в обиду себя не даст, да и ты не жаловалась, когда я тебя спрашивал. А он, дурень, решил, что может тебя просчитать и тобой управлять. И ведь любил тебя, невооруженным глазом было видно. А замену ему я в три свистка найду. За такие деньги, которые я плачу, ко мне в помощники даже нобелевский лауреат с радостью прибежит. Не хочешь его вытаскивать? Не вопрос, пальцем не пошевелю. И насчет жилья не бери в голову, я же тебе с самого начала говорил: можешь жить в гостевом доме, бесплатно.

– Бесплатно я не умею, – слабо улыбнулась Инга. – Я привыкла за все платить сама, мне так проще. Мне важно знать, что я не должна.

– Ой-ой, какие мы независимые фрау! Хорошо, тысяча в месяц тебя устроит?

– Долларов? – вздрогнула она. – Или евро?

– Рублей, дурища!

– Это несерьезно, Виталий Аркадьевич, – твердо сказала Инга.

– А ты хочешь серьезно?

Он вскочил и сделал несколько шагов от кресла к окну и назад. Такой живой, подвижный… И в то же время опасный, непонятный, непредсказуемый.

– Ладно, серьезная фрау, тогда будешь моих баб подлечивать.

– Вы имеете в виду Снежану?

– Ну, курица моя – это само собой, это святое, входит, так сказать, в базовый оклад. А вот все остальные… У них ведь тоже то одно, то другое, то голова, то задница.

– И много их? – с облегчением спросила Инга, понимая, что все, кажется, налаживается.

– Не беспокойся, на твой век хватит. Ну что, по рукам?

Она вернулась в квартиру Артема, из которой его в наручниках увели полицейские. Собрала свои вещи, освободила холодильник, отключила воду и электричество. Обошла обе комнаты и кухню, все проверила. Повесила ключи на крючок в прихожей, вышла и захлопнула дверь.

В последний раз.

Виктор Вишняков сладко спал, обнимая свою пышнотелую Леру из кулинарного отдела. Вчера весь день его мучило ощущение чего-то недоделанного, незаконченного, но он долго не мог понять, что же его так терзает. Наконец понял: ему нужно встретиться с Матвеем Очеретиным. Извиниться. Объяснить, что произошло и почему. И поблагодарить за то, что Матвей не стал приглашать адвоката и дал тем самым следователю и оперативникам сработать быстро и четко, не отвлекаясь на посторонние мотивы.

Мысль показалась странной. Во всяком случае, ничего подобного прежде в голову ему не приходило. Надо бы посоветоваться, что ли… Но с кем? Среди тех друзей, которым он мог доверять, не было ни одного полицейского, который понял бы, о чем вообще идет речь. А среди полицейских, с которыми он работал в Восточном округе, не было таких, кому стоило бы доверять. Все они вроде Женьки Есакова, думают только о своих погонах и своем кармане.

Наверное, имеет смысл поговорить со Сташисом. Но Антон был занят на выезде, и телефон у него выключен. Ладно, тогда Дзюба, он тоже вроде ничего.

Роман выслушал Витю и понимающе кивнул:

– Я позвоню, узнаю, где твой Очеретин.

Через несколько минут Дзюба сообщил, что сегодня вся группа Стекловой работает на даче, и Матвей с ними. Виктор растерялся.

– Там они все, что ли? И Димура, и Лазаренко, и Гиндин, и Коля Абросимов?

– Ну да, все. А что тебя не устраивает?

– Так они же меня видели, когда мы с Анастасией Павловной… Ну, там, ученый совет и все такое. Как же я теперь…

– Да молча! – рассмеялся Роман. – Приедешь, представишься, извинишься, объяснишь, что оперативная работа и все такое. Они же юристы, поймут. Гиндин и вовсе при погонах. Скажешь Матвею спасибо за правильное поведение и за помощь следствию. Только про Каменскую не трепись, как была она тебе теткой – так пусть и остается, понял? Она в деле не участвовала. Если спросят про нее, скажи, что, мол, да, она юрист, и ты специально попросил ее пойти с тобой в университет, потому что тебе для работы нужно было, но для какой именно – она не в курсе. Ну, в таком роде. Выкрутишься. Не бойся, Витя, это нестрашно.

– Я понимаю, что нестрашно. Только не уверен, что правильно.

Дзюба посмотрел на него серьезно, но по-доброму.

– И я не знаю, Витя. Но пока не сделаешь – не узнаешь.

В общем, съездил Вишняков на ту дачу, сказал все, что собирался. Матвей сперва хмурился, смотрел на Виктора с вызовом и даже язвил, но хватило его ненадолго: ехидные реплики быстро перешли в подколы, а там и лед растаял. Извинения были приняты. Поржали с мужиками, выпили по чуть-чуть. Это оказалось действительно нестрашно. И, кажется, правильно. Во всяком случае, после отъезда с дачи Виктор чувствовал, что с плеч гора свалилась.

Он купил любимый Лерин тортик, бутылку хорошего вина и маленький букетик цветов, и они провели вдвоем чудесный вечер у нее дома.

А Снежане Фадеевой он так и не позвонил. Если совсем честно, то Виктор Вишняков о ней и не вспомнил.

– Бруно хороший мальчик, Бруно золотой, – приговаривала Настя Каменская, с умилением глядя, как псина уминает утреннюю пайку гречки с индейкой. – Сейчас мы пойдем гулять, будешь писать, какать, нюхать, познавать мир, а через несколько дней приедут твои хозяева и жизнь станет прежней.

Бруно дочиста вылизал миску и вопросительно посмотрел на Настю: «Это все? – читалось в его блестящих темных глазах. – Больше не дадут?»

– Это все, – ответила она на незаданный вопрос, вымыла миску, включила мультиварку, в которой будет готовиться очередная порция мяса, пока Настя и Бруно погуляют, и достала поводок.

День начался как обычно, и ничто не предвещало неожиданностей. Занятия по основам анализа статистики прошли без эксцессов, те, кто хотел получить знания, их получили, те, кто не хотел, занимались своими делами. Как всегда.

Настя уже ехала домой, когда позвонила соседка. В голосе паника и ужас. Муж и сын внезапно заболели. Муж в реанимации, его подключили к аппарату ИВЛ, сын тоже заболел, только пока непонятно, «этим страшным» или чем-то другим, обычным: кашляет, голова болит, нос заложен.

– Миша пока со мной, в отеле, врач сказал, что похоже на бронхит, но нужно наблюдать, и если начнет задыхаться, то его заберут в больницу и тоже… на аппарат…

Она разрыдалась.

– Настя, я не знаю, что делать! Врачи ничего не говорят, кроме того, что это грипп, но подозревают, что тот самый, как его… Корона. Я не представляю, сколько нам тут придется пробыть. Что в больнице творится – это ужас какой-то! Мест не хватает, врачи разрываются!

Настя растерялась. Что сказать? Чем помочь? Как успокоить? И нужно ли успокаивать? Ведь непонятно, что это за болезнь – новый, никому не известный грипп, о котором пишут в СМИ, но которого в России пока еще, кажется, в глаза не видели. Во всяком случае, медики пока не могут сказать, как он протекает и чем его лечить. Разве может Настя взять на себя смелость заверить рыдающую женщину, что все будет хорошо? Не может. Потому что непонятно, как оно будет на самом деле.

– Вы беспокоитесь о Бруно? – спросила она мягко. – Не волнуйтесь, с ним все в порядке, я за ним присматриваю.

– Я не знаю, когда мы сможем вернуться, – всхлипнула соседка. – Здесь говорят, что могут закрыть границу на карантин.

– Я присмотрю за Бруно, – повторила Настя.

Ну что ж, утренние и вечерние прогулки не закончатся через несколько дней. Настя искренне сочувствовала соседям, попавшим в сложную, даже опасную для жизни ситуацию, но перспектива еще какое-то время опекать добродушного прожорливого лабрадора ее радовала. Во всем есть положительные стороны!

Соседи рано или поздно вернутся, уже настанет весна, а за ней лето. Они с Чистяковым и братом Сашей устроят для друзей отличный праздник на природе, прекрасно проведут время, наговорятся всласть, насмеются!

Все будет хорошо!

Настя Каменская не знала и не могла знать тогда, во второй половине февраля 2020 года, что хорошо не будет. Не будет ни серебряной свадьбы, не шестидесятилетия, ни шашлыков на природе. Вместо них будут пандемия, карантин, болезни и смерти.

«Дорогая моя девочка, мне нечего оставить тебе, кроме этих записок. Ты знаешь мои обстоятельства: все накопленные деньги ушли на лечение, на бессмысленные попытки выжить. Когда деньги закончились, а жизнь, к сожалению, еще продолжалась, мне финансово помогала бывшая жена, вернее, ее новый муж. Спасибо им от всей души, они добрые и благородные люди, и я не могу уйти, не расплатившись с ними, поэтому квартиру я оставляю им. Ты, наверное, видела, как ко мне приходил нотариус, но у тебя хватило такта и выдержки не задавать вопросов. Милая моя девочка, ты так самоотверженно ухаживала за мной, ты делала больше, чем была обязана, ты всю душу вкладывала в то, чтобы облегчить мои физические страдания. Наверное, ты даже немножко любила меня, правда? Совсем чуточку. Совсем легонько…

Спасибо тебе за все, девочка моя. Спасибо за то, что была рядом весь этот ужасный последний год, за то, что улыбалась и была ласковой, держала меня за руку, тратила на меня время и силы вместо того, чтобы заниматься своими делами и своей жизнью. Ты такая молодая, красивая, умница, тебе нужно встречаться с мужчинами, любить, строить отношения, заводить семью, а не просиживать часами рядом с умирающим. Я очень ценю твою жертву и благодарен тебе.

Прощаться не умею, нужных слов не нахожу. Что сказать тебе? «До свидания»? Так в загробную жизнь не очень-то верю. «Прощай»? Звучит как-то слишком пафосно. К тому же, если вдуматься, получается требовательно, словно я велю тебе, приказываю непременно простить меня. В русском языке я не корифей, но в голове всплывают остатки школьных знаний, в частности, «повелительное наклонение». И от этого слово «прощай» кажется неуместным, каким-то лукавым. Кстати, с этих позиций слово «прощаться» мне тоже не сильно нравится, там же возвратная частица, и получается, что человек, если попрощался, то вроде как выбил у кого-то обязательство или обещание простить. Простился – простил себя?

Забавно: пишу на пороге смерти, а в голову лезут ненужные глупости из плохо освоенной когда-то школьной программы. Даже сейчас мой мозг старается убежать от реальности и готов продуцировать любые мысли, лишь бы не признавать очевидное: совсем скоро меня не станет.

В общем, не получается у меня сказать какие-то достойные и вышибающие слезу слова. Не мастер я по этому делу. Да и нет у меня желания заставить тебя плакать обо мне. Достаточно, если ты просто это прочитаешь.

Закончить письмо нейтральным «целую»? Ни разу не целовал тебя, и вряд ли имеет смысл на последнем этапе нарушать традицию.

Давай примем все как есть.

Твой И. В.»