Очерк этот заключает в себе результат произведенного нами в среде простого народа в Италии, личного опроса с целью хоть мельком заглянуть в тайники скрытого в нем мира. Для исполнения этой задачи мы обратились к определенному числу людей из неимущих классов, с предложением разъяснить нам значение целого ряда специально намеченных слов, характер понимания которых отражал бы в себе их внутреннюю душевную жизнь. Речь идет о 50-ти лицах — 25 мужчинах и 25 женщинах; из мужчин часть родом из Пиемонта, почти все присужденные к незначительным тюремным наказаниям, а часть свободные лигурийские крестьяне. Женщины — домашние хозяйки из Сардинии и крестьянки из Лигурии.

Почти половина этих людей была совершенно безграмотна, а вторая половина научилась грамоте, хотя с грехом пополам, в низших элементарных классах.

Вместо того, чтобы обратиться с нашими вопросами к многочисленному кругу совершенно чуждых нам людей, мы сочли более целесообразным ограничиться теми близко знакомыми нам людьми, от которых мы могли ожидать большого доверия к нам, а вместе с тем и более свободных и твердых ответов.

Выбор вопросов предрешался данными практической жизни, т. е. поставленные нами вопросы не выходили из круга понимания опрошенных лиц. Вопросы эти примыкают, как к области чистого разума, так и к области этических переживаний, так что в комплексе данных нам ответов раскрывается пред нами, конечно, только в известных рамках, наглядная картина народной психологии в ее основных чертах.

Прежде всего мы попытались раскрыть характер общих понятий, доступных этим лицам, и с этой целью поставили им вопросы о значении таких слов, как «астрономия, микроскоп, колония, эмиграция, университет, миссионер, суд, торговля, бережливость, туземный, несправедливый» и т. п.

Как и следовало ожидать, не у всех находился ответ на всякий вопрос, по большей части, затруднялись они в объяснении таких слов, понимание которых предполагает известный уровень духовного развития и которые совершенно изъяты из круга личного опыта и практического применения в жизни необразованных людей, как «астрономия, колония» и т. п.

Более ориентированными опрошенные лица оказались в понятиях «торговли, бережливости» и т. д.

В определении смысла этих терминов они почти никогда не оперируют абстракциями, а уясняют их себе путем материальных, образных представлений: они, например, не обозначают торговлю, как «обмен между продавцом и покупателем», а говорят, что торговля — это «лавка, где покупают хлеб, вино, одежду и т. д.». Точно таким же способом они определяют «бережливость»; не вдаваясь в абстракцию, они поясняют ее конкретными примерами: «бережлив тот, кто, имея 4 лиры, две из них откладывает на черный день вместо того, чтобы сразу истратить все». Или «бережливость проявляет моя теща, когда говорит мне: «покупай немного масла», а «несправедливой» оказывается «тетка, которая одному оставляет больше денег, чем другому».

Это своеобразное толкование посредством специфических примеров вместо краткого определения общего смысла заданных слов свидетельствует нам о недостатке образования и инертности мышления, как мы наблюдаем это у всех некультурных народов и у детей, которые сильно затрудняются в процессе абстрагирования и обобщения при помощи ассоциации идей и вследствие этого вынуждены прибегать к помощи примеров и образных представлений, передавая всегда свои мысли в той материальной оболочке, в какой они восприняли в себя внешние явления мира.

Подобно дикарям, детям и душевно-больным, они в процессе ассоциирования идей подпадают под влияние однородного созвучия слов: слово «universita» смешивается или со словами «diluvio universale» (потоп), а «microscopio» с «peronospora» (виноградная болезнь),

36-и лицам мы поставили вопрос о том, как часто в жизни они пользовались услугами почты и телеграфа. Десять из них были совершенно безграмотны, из остальных-же 26-и только шестеро входили с почтою в сношения, а почти половина никогда не имела надобности в почте; только двое воспользовались услугами телеграфа. Таким образом, грамотность этих людей оказывается для них не только неусовершенствованным, но и совершенно бесполезным орудием, в котором они едва ли нуждаются; они в своем ленивом прозябании столь-же непричастны к культурной жизни народов, как и совершенно безграмотные товарищи их.

Из 43-х лиц, сорок два совершали более или менее частые поездки по железной дороге. Это обстоятельство навело нас на мысль порасспросить у них об устройстве паровой машины и о характере той таинственной силы, услугами которой они пользуются в своем передвижении.

От многих получился однородный ответ, что поезд приводится в движение «огнем и углем», «водою и углем». Более разнообразные ответы давали женщины из Сардинии. «Пар в машине гонит ее вперед», высказалась одна; другая того мнения, что «машина приводится в движение огнем». Только одна из них обнаружила ясное представление о внутреннем ходе совершающегося процесса, утверждая, что «в сжатой воде содержится та сила, которая двигает машину, подобно горшку с водой на огне». Это указывает на известную долю наблюдательности, к сожалению, столь редкой, среди глубоко наивных и поверхностных ответов.

«Как велико, по вашему мнению, солнце, также луна и звезды?» — спросили мы дальше: «и в чем их значение»?

На эти вопросы мы получили ответы троякого рода. Одни указывают на специальные функции светил: «луна предназначена осветить нам тьму», «солнце — ускоряет произрастание полевых посевов» и т. д.; другие настроены теологически, указывают на сверхъестественные силы мироздания, на Господа Бога и св. деву, сотворившие небесные светила; одна женщина говорила нам: «звезды — огромной величины, хотя и кажутся нам такими маленькими, ибо Господь Бог творит так много чудес, что и это чудо создано им». Наконец, следуют ответы антропоморфического характера: солнце — это лик Господа Бога, луна — св. Марии, а звезды суть ангелы или огненные обломки, или горящие свечи». Из всех ответов только пять указывают на действительную огромную величину небесных светил.

Что касается пространственных отношений и наименований крупнейших городов, то они имеют о первых совершенно ложные представления, а вторые им известны в весьма ничтожном количестве. В их глазах, ослепленных безграничной любовью к родине, Италия самая значительная по величине страна в мире; сокрытое от горизонта их глаз считается ими ничтожным и незначительным. Так, сардинянки полагают, что «вся поверхность земного шара, быть может, в сто раз больше, чем город Каглиари, а «Рим — величайший в мире город, потому что там живут папа и король»; Америка — это страна, где люди спят в шатрах, а Индия населена карликами.

На расспросы наши об именах великих людей мы получили также не совсем удовлетворительные ответы: ни единым словом не упомянуто было ни о Верди, ни о Бисмарке, ни о Гладстоне, ни о Пастере, — все такие имена, которые по статистическим данным других стран знакомы в большинстве случаев простому народу. Повидимому, сардинянки думают, что только некоторые патриархи из библейской истории или некоторые пресловутые разбойники, да еще два-три национальных героя в Италии, как Гарибальди, Мадзини, — только эти имеют единственно бесспорное право на бессмертие. Круг доступной этим лицам литературы исчерпывается несколькими юмористическими листками, писаниями о житии святых, несколькими средневековыми романами рыцарских времен; впрочем, книги вообще пользуются у них уважением, ибо, по мнению их, они служат скрижалью «для записи правды» или источником «поучения чему-либо хорошему», а то — опять-таки, прибегая к помощи примера, «можно научиться в них, как сделаться акушеркой или учительницей». Некоторые ответы, однако, изобличают в их авторах чисто религиозную предубежденность против светских книг всякого содержания.

Из полученных нами ответов на расспросы наши о том, что представляет собою народный депутат, что такое налоги, конституция, король, что означает война и к чему ее ведут, — выяснилось, что из 43-х лиц пятнадцать, вообще, никакого понятия не имели о народном представителе, хотя круг деятельности последнего тесно связан с интересами низших слоев народа, и что многие другие составили себе о характере его социальной работы совершенно ложное представление.

Только незначительное меньшинство выказало более или менее ясное понимание задач народного депутата. Последний призван «защищать отечество», «представлять нацию», споспешествовать благосостоянию страны» и т. д; Замечательно, что всем им свойственно почти граничащее с суеверием почитание лиц, занимающих официальные должности, так сказать, врожденная вера в авторитет, непоколебимо противостоящая всяким разоблачениям лжи и бестолковости государственного управления.

По поводу налогов у них существуют довольно ясные представления, исходящие из близких их уму и сердцу предпосылок. Они терпеливо несут бремя налогов, как неизбежное зло, иной добродушно находит оправдание налогам в том, что они нужны государю «для прокормления своей родни». Один заявляет, что вынуждены платить налоги «лишь бы не угодить в тюрьму», другой высказывается более ясно, характеризуя взимание налогов, как «грабеж», а одна женщина предполагает, что «правящие классы, собираясь устраивать какое-либо великое торжество, за неимением средств, выколачивают их из бедняков, которые должны платить за всех».

Все исходят из детски наивной точки зрения, что налоги поступают прямо к королю. Король является для них источником всей политической жизни страны, его вмешательству обязаны все события в жизни, нации, его воля для них закон и откровение, как воля Божия в вопросах мироздания и морали.

Разнообразны и любопытны ответы на вопрос: «что такое король?»

«Король тот, кто заправляет всеми», «кто владычествует в мире», «кто служит опорой государству», человек, раздающий милостыню и делающий добро бедным», «добрый, храбрый, изящный человек — не слишком большого роста», «если-б он не был добр и умен, то наверное не был-бы королем» и тому подобные ответы.

Все эти мнения продиктованы чувством благоговения пред «царствующим», твердою верою в монархический принцип. О республике они и знать не хотят, потому что «при ней будут все повелевать», а это противоречит укоренившемуся в них духу дисциплины. У других закон пассивности выступает еще более резко, когда они утверждают, что «королю больше веры, потому что он существует спокон веков».

Так, говорят они, люди поступают в солдаты и идут воевать «по воле короля», «исполняя его приказания», а война возникает, когда «королю хочется земли, а другой отказывает ему в ней», когда «возникает спор между двумя королями». Одна женщина определила нам войну, как «драку двух королей с оружием в руках». Только более ориентированные в вопросах жизни крестьяне смотрят на войну, как на борьбу из-за обладания территориальными владениями, — вопрос, очень близкий сердцу труженика земледельца.

В заключение, бросим беглый взгляд на нравственно-религиозное миросозерцание этих людей, на этические основы их семейной жизни, которым и они придают большую ценность. Любопытно знать, как глубоко в душе этих людей отпечатлеваются горе и радость, что представляет собой их вера в Бога, как относятся они к вопросу о существовании бедных и богатых, как разбираются они в вопросах чести и бесчестия и как реагируют они на неправду и ложь.

Замужние женщины утверждают, что своих детей они любят больше всего на свете; зато мужчины чувствуют большую склонность к своим женам, к которым они привязаны не только узами любви, но, извлекая из них известную выгоду для себя, высоко ценят их, как работниц, исполняющих за своих мужей неудобные работы, мало обременяющих их вообще и стоящих им гораздо меньше, чем жены других классов. Незамужние привязаны больше к матери, отцу и братьям; молодые люди питают нежнейшие чувства к своим «возлюбленным», которым обязаны тончайшими движениями своей души.

В душе лигурийских и отчасти сардинских девушек живо сохранилось впечатление, произведенное на них первым причащением Св. Тайн — чисто мистической церемонией. Немного женщин вспоминают день своей свадьбы с хорошим чувством. «Радость и горе принесла мне свадьба», высказалась одна, «потому что действительность никогда не соответствует воображаемому», а другая прямо заявила нам, что считает день своей свадьбы самым несчастным в своей жизни. Женщины из Каглиари часто находили большое удовольствие в театральных зрелищах; одна говорила нам, что «самое изящное, что приходилось ей видеть в своей жизни, это ювелирные изделия».

Глубокой скорбью веет от воспоминаний их о смерти близких им людей: матери или детей.

Особенно отрадным событием в глазах мужчины является час его свадьбы; и действительно, у человека, лучшие годы своей жизни проводящего в тяжелом труде и мало избалованного вообще неприветливой судьбой, обладание любимым существом приобретает наивысший интерес и смысл.

Все опрошенные нами женщины выказывают крайне чуткое отношение к вопросу о чести: «честь — это все», «она лучшее украшение для сохранившего ее», «она наивысшее благо». Но понятие о чести у них носит сексуальный характер: «нравственная девушка остается честной, когда выходить' замуж, как приличествует быть». «Я потеряла свою честь, — заявляет одна девушка, — так как гуляла с мужчиной, который меня оставил». Зато мужчины шире смотрят на честь: против чести грешит тот, кто ведет вообще распутный образ жизни, кто тратится на женщин и нерасчетлив в игре, кто убивает и крадет. Однако, с этой грубо материалистической точки зрения клеймо бесчестия накладывается только на такие проступки, которые наносят ущерб материальным интересам. Соответственно этому взгляду, ложь считается дозволенной, поскольку она содействует достижению цели.

Для уяснения понятия безнравственности приводится в пример клевета и подавание дурных примеров, точно также «ведение при детях бесстыдных разговоров» и «произнесение хулы на Господа Бога» и т. д. Таким образом, в основе всех этих несовершенных понятий о благопристойности лежит поверхностно формальный взгляд, что только определенный круг чисто внешних действий заслуживает осуждения без всякого отношения к внутренним мотивам, моральное воздействие которых при известных обстоятельствах не может не быть учтено.

Что касается религиозных воззрений, то между фабричными рабочими и женщинами из деревни существенное различие в этом отношении; первые настроены весьма скептически, а вторые — более пассивный объект религиозного воспитания — цепко держатся за традиционную веру отцов. Последние имеют о Боге антропоморфическое представление, в чем сказывается влияние хромолитографических изображений; «Бог — красивый видный мужчина в женской одежде, окруженный ореолом света, ослепляющим нам глаза», «Бог восседает на золотом троне, и только в раю можно Его узреть», «Он царь небесный, Он дарит всем жизнь, здравие и блага». «Конечно, верю в Бога, — заявляет нам другая, — ведь не принадлежу же я к масонам!» То же равнодушие, проявляемое ими в политических вопросах и оправдывающее в их глазах все существующее, характеризует и отношение их к вопросу о неравномерном распределении богатств между людьми, рассматриваемом ими, как выражение воли Божией, как неотвратимый факт: «раз установилось так, то оно поведет к лучшему», «Бог заставляет нас жить в нужде, чтобы испытать нас». «Ибо, — и такой довод пришлось нам услышать от них, — если-б не было богатых, то где бы бедным зарабатывать кусок хлеба?»

Сопоставляя все эти высказанные взгляды и мнения, мы приходим к заключению, что характерной чертой простого народа является инертность мышления, не поддающаяся никаким влияниям, безучастное отношение к окружающему миру, к политике, религии, вообще, культурным запросам. Полное отсутствие критического анализа, полное атрофирование чувства возмущения против совершившегося. Ничто не говорить нам за то, что в течение лучших годов своей жизни, начиная с 20-ти летнего до 60-ти летнего возраста, эти люди прогрессируют в своих идеях, расширяют и просвещают свой кругозор; напротив, взрослые по летам, они остаются незрелыми по духу до самого конца своей жизни.

Нельзя сказать, что причины такого неутешительного, тяжелого положения вещей коренятся в недостатке способностей этих людей, наоборот, многие из опрошенных нами лиц выказали себя весьма интеллигентными, а зло, повидимому, кроется в неизменно однообразной среде, в которой протекает жизнь каждого из них, которая накладывает свой стереотипный отпечаток на все воспринимаемые ими впечатления, где одни и те же занятия, один и тот же обиход, одни и те же разговоры и события в отличие от быстрого течения жизни высших классов придают существованию этих людей монотонный, чрезвычайно скудный впечатлениями характер.