Перевод с итальянского Оксаны Рогозы

Москва 2025

На белой доломитовой скале — огромные квадраты знаков. Инспектор Стуки с трудом оторвал взгляд от полуобнаженной китайской сопрано, стоявшей с ним рядом, и спросил сам себя: откуда в затерянном уголке Доломитовых Альп могла оказаться универсальная схема решения всех проблем?

Это правда: он слишком устал от мира с таким количеством вопросов, на которые не находилось ответов. Но, проследив взглядом путь, обозначенный стрелками, Cтуки вдруг осознал, что кричит: «Я не согласен! Это только для того, чтобы переложить на нас ответственность…»

— Инспектор, скорее, сюда! Спускайтесь же, вам говорят! Она бешеная!

— Антимама! — простонал Стуки, отчаянно пытаясь впечатать в память подробности наскального изображения, которое стремительно таяло. Он резко распахнул глаза и свирепо уставился на окно.

— Инспектор Стуки! Инспектор Стуки!

Со двора доносилась оглушительная какофония звуков. Какой контраст с голосами оперных певцов, которые вчера вечером услаждали его слух в сопровождении переливов бессмертной музыки Моцарта.

Инспектор отбросил одеяло.

«Антимама! Обязательно так орать? — с раздражением подумал Стуки. — Дайте мне несколько минут, чтобы спокойно проснуться, и еще — на пару-тройку отжиманий, пока на кухне варится кофе. Позвольте мне взглянуть на себя в зеркало, перед тем как начать бриться. Я хочу иметь возможность насладиться мыслью о том, что и эту ночь мы тоже пережили. Ведь это уже немало, в наше-то время, когда ни в чем нельзя быть уверенным наверняка».

Стуки запахнул халат и выглянул в окно, щурясь от яркого света. Окутанная аурой мистической визуальной неопределенности, внизу волновалась группа из пяти или шести человек. В гомоне соседей он расслышал голоса сестер из переулка Дотти. Они были возбуждены больше всех.

— Спускайтесь, инспектор!

— Мне на работу только после обеда. Я собирался побаловать себя сытным завтраком, потому что решил снова вернуться к вечерним пробежкам.

— Именно сегодня?

— Да, сегодня вечером.

— Мы нуждаемся в сильной руке закона… — заверещала младшая из сестер.

— А я здесь при чем?

— …представителем которого вы являетесь! Или в нашем переулке живут и другие полицейские? Скорее, не теряйте времени!

Стуки потер глаза, пытаясь прогнать остатки сна. Моцарт. Это все его вина. Чертов гений.

Соседи не переставали кипятиться, показывая пальцами на что-то, маячащее в другом конце переулка. Инспектору не удалось разглядеть из окна, что конкретно, но было ясно, что именно оно вызывало у присутствующих панический страх.

— Где ваш пистолет? — крикнул один из соседей.

— Зачем он вам?

— Придите сюда и исполните свой долг! У собаки синьора Баттистона бешенство.

— Что?

— Эта псина попыталась укусить мальчика, который шел в школу.

— Мальчишка, должно быть, ее дразнил?

— Поторопитесь! Наши жизни в опасности! — завопили сестры Сандра и Вероника.

Они были напуганы, но самое главное — гараж, в котором стоял их красный «мини», находился как раз в той стороне. Полицейский только фыркнул в ответ.

Когда инспектор Стуки вышел на улицу, толпа соседей бросилась к нему и в мгновение ока оказалась за его спиной. Примерно в тридцати метрах от подъезда Стуки разглядел стоящее посреди улицы испуганное мохнатое существо с ошейником, от которого по земле тянулся кожаный поводок. В этом ходячем недоразумении инспектор узнал пса синьора Баттистона.

— Я слышал, что на северо-востоке страны было выявлено несколько случаев бешенства среди домашних животных, — вполголоса проговорил кто-то из соседей.

— Наши города захлестнула эпидемия! — вскричала Сандра. — Все владельцы собак обязаны делать своим питомцам прививку от бешенства. К сожалению, многие этим пренебрегают, пытаясь сэкономить несколько евро.

— А где жертва нападения? Где мальчик? — стал оглядываться по сторонам Стуки.

— В школе, — ответила Вероника. — Он пошел исполнять свой долг.

— Антимама! — воскликнул Стуки. — Если на собаке ошейник с поводком, то куда девался синьор Баттистон?

Инспектор бросился бежать, ловко перепрыгнув через светлый меховой комок, и исчез за углом.

Синьор Баттистон лежал рядом с мусорным баком. Скорее всего, старику стало плохо, когда он прогуливался со своей дворняжкой по кличке Арго, направляясь к старинным городским стенам Тревизо. Стуки пощупал пульс: жив! «Крепкий старикан, — подумал инспектор. — В конце концов, альпийский стрелок[2] старой закалки не может умереть в тот момент, когда ведет свою собаку опорожнить кишечник».

— Вызовите скорую! — закричал полицейский, обернувшись к сбившимся в кучу соседям, которые с опаской приближались к месту происшествия.

«Никакой он не бешеный», — подумал Стуки. Пес, по всей вероятности, попытался привлечь внимание школьника. Мальчишка, наверное, отшвырнул его ногой, а Арго, недолго думая, тяпнул хулигана за пятку, это он умел.

— Вспышка бешенства на северо-востоке страны — это не выдумка, — с виноватым видом проговорил один из соседей, в то время как остальные в молчании провожали удивленными взглядами удаляющуюся машину скорой помощи.

Сандра и Вероника взглянули на инспектора как на святого Мартина — героя, которому ничто не может помешать совершать добрые дела.

— Сомневаться в Арго! — с упреком произнес инспектор Стуки. Этот пес в своей жизни и ящерицы не обидел.

Соседи стыдливо потупились. Всем им не раз приходилось видеть синьора Баттистона бредущим вдоль каштановой аллеи по направлению к городским стенам с этим самым псом на поводке.

— А этот ваш мальчик — отъявленный обалдуй, — добавил Стуки.

— Он сын нашей подруги. Бедняжка только что пережила довольно непростой развод, и сейчас у нее огромное множество проблем.

Нашли тему для разговоров — проблемы знакомых. Важны решения, в мире не хватает правильных решений, и весь вопрос в том, где их искать.

— И какие же у нее проблемы?

— Начальник — тиран, бывший муж не платит алименты, сын не хочет учиться и ведет себя отвратительно. В школе мальчика даже оставили на второй год.

— И, выбирая между верным псом и хулиганом, вы предпочли встать на сторону последнего? — сказал Стуки, обвиняющим жестом указывая на обеих сестер.

— Да что вы понимаете в подростках?

— И в жизни разведенных женщин.

«Начинается, — подумал Стуки, — добавьте еще: и в избирательном влиянии гиперопеки на процент неприспособленных к жизни в человеческом обществе индивидуумов». Инспектор даже не захотел слушать перечисление всех причин, по которым Микеланджело, сын подруги сестер из переулка Дотти, так бездарно распоряжался своей жизнью.

— Я быстро перевоспитаю этого вредителя, — сказал Стуки. — Вот пусть только явится из школы.

Микеланджело всегда ходил в школу одной и той же дорогой: до конца переулка Дотти, затем вдоль старинных стен и галопом до классического лицея[3]. Отправляясь утром на работу, инспектор уже несколько раз встречал подростка на своем пути.

Днем, когда ученики возвращались из школы, Микеланджело так и не появился. Стуки подумал, что тот, должно быть, догадался, какую поднял суматоху. Может быть, мальчишка и до школы-то сегодня не дошел, а сейчас где-то бродил по Тревизо, опьяненный радостью оттого, что отправил старого маразматика в преисподнюю, тем самым понизив средний возраст населения города. Старики только искажают статистику.

Стуки решил, что встретится с парнем завтра утром.

Инспектор позвонил в больницу, чтобы узнать, как чувствует себя синьор Баттистон. Ему ответили, что тот в реанимации в кардиологическом отделении.

— Угрозы для жизни нет, — добавил врач.

Конечно, доктор не мог этого знать, но старый вояка придерживался мнения, что жизнь в любой момент находится под угрозой, и поэтому уже давно перестал о чем-либо беспокоиться.

На воротах дома Стуки разглядел приклеенную скотчем записку сестер: «Собака Баттистона у доктора Анабанти. Позаботьтесь о ней».

— Я? — удивился Стуки. — А я-то тут при чем?

К сожалению, в их переулке все немного пользовались добротой инспектора. И на этот раз чувствительное сердце Стуки не позволило ему уклониться от поручения.

Инспектор Стуки направился к располагавшемуся неподалеку дому доктора Анабанти. По дороге инспектор стал подыскивать в уме доводы в пользу приобретения собачьего корма — того ужасного месива, приготовленного из остатков инопланетян, павших в неистовых полярных штормах. Соображений на этот счет у Стуки оказалось совсем немного.

Доктор Анабанти был довольно странным типом, и кто знает, подумал Стуки, сумел бы Арго приспособиться к его астральным ритмам и целебным снадобьям или нет. Вряд ли пес синьора Баттистона смог бы оценить по достоинству суп из крапивы или гранулы Arsenicum album от генитального зуда. У инспектора сжалось сердце, когда он представил себе собачку, подозрительно обнюхивающую кость из древесины бузины и печально взирающую на миску с овощным пюре.

Дверной звонок в квартире Анабанти представлял собой длинную веревку, дернув за которую посетитель обнаруживал, как из прорези в двери выезжает табличка: «Дамы и господа! Постарайтесь не беспокоить меня по пустякам». Нужно было потянуть за шнурок еще раз, чтобы преодолеть это препятствие и услышать звон колокольчика где-то в глубине квартиры. Если фитотерапевт был дома, он не спеша подходил к двери и открывал очень неохотно. Стуки уже привык к таким странностям синьора Анабанти.

Из квартиры раздавался звонкий лай Арго, который не показался Стуки таким уж несчастным. Открыв дверь, доктор Анабанти в течение нескольких секунд молча разглядывал инспектора, будто обдумывая диагноз.

— Вы все еще принимаете Silybum marianum? — наконец произнес гомеопат.

— Сейчас гораздо реже.

— Я так и думал! Это весьма заметно по цвету вашей кожи. Ваша печень…

— Моя печень работает нормально! — воскликнул Стуки, выходя из себя.

— Это пока. Но ваш образ жизни приведет вас к тому…

— Арго! Привет, малыш! Как твои дела?

Песик прошмыгнул между ног доктора Анабанти. У Арго были маленькие острые зубки, к белизне которых даже синьор Карузо, стоматолог, живущий по соседству, не смог бы придраться.

— Что мы с ним будем делать? — спросил Стуки, показывая на собачку.

— Что значит «мы»? Я завтра уезжаю в горы на пять дней, поэтому вам придется забрать его к себе.

— Мне?

— Да, вам. Как я смогу заботиться о собаке, если буду в горах?

— Доктор, — умоляюще проговорил Стуки, — вы ставите меня в очень затруднительное положение.

— Вот и отлично! Разделим наши с вами трудности пополам. Мне ведь тоже будет нелегко там, среди горных вершин, с моими-то коленными суставами.

— А зачем же вы тогда туда едете?

— Потому что я люблю горы и считаю, что невозможно понять, как устроен мир, оставаясь на равнине, как это делаете вы и вам подобные, — назидательно проговорил Анабанти и, чтобы закончить дискуссию, поправил ремень на брюках.

Инспектор Стуки с семенящим вслед за ним Арго медленно шел по переулку, размышляя, как лучше поступить. Его единственный родственник, продавец ковров дядя Сайрус, не испытывал особой любви к животным, и уже так случилось однажды, что вверенная ему на несколько дней собака сбежала и оказалась в собачьем приюте.

Между тем Арго совсем не было дела до затруднений инспектора: он весело семенил рядом со Стуки, виляя хвостиком.

Полицейский вспомнил, что у сестер из переулка Дотти, Сандры и Вероники, был богатый опыт в плане содержания домашних животных. В разное время у них жили кошки, черепахи, экзотические рыбки и даже индийский черный дрозд. Тем не менее, принимая во внимание качество их мебели, Стуки было трудно представить, чтобы соседки согласились приютить собаку с таким характером, как у Арго. При желании этот милый пушистик мог бы с успехом заменить дробилку для сахарного тростника где-нибудь на плантациях Карибского побережья.

— Арго, мне очень жаль, но я вряд ли смогу оставить тебя у себя. Наверное, мне придется хорошенько тебя упаковать и спрятать под кроватью твоего хозяина в реанимации.

Песик сильнее завилял хвостом. Интересно, что Арго хотел ему этим сказать?

Рабочий день инспектора Стуки, наполненный отчетами, телефонными звонками и беседами с агентом Ландрулли, выдался на редкость монотонным и скучным. Но вечер в компании с Арго прошел на удивление приятно. Когда Стуки вывел собаку во двор, из окна выглянули вездесущие Сандра и Вероника. Инспектор постарался проигнорировать их насмешки и колкие замечания. «Аргошка-толстозад» — так прозвали пса зловредные соседки, вероятно завидующие той неожиданной дружбе, которая завязалась между двумя мужчинами, пусть и разных биологических видов.

— Антамама! Дамы, что вы себе позволяете?

— Аргошка-толстозад! Аргошка-толстозад! — продолжали издеваться сестры.

— Он останется у меня до тех пор, пока не вернется синьор Баттистон, — уточнил полицейский, возмущенный этими эпитетами в адрес существа, которое смотрело на него обожающим взглядом.

— С вами? И чем вы будете его кормить? Крекерами?

Вот вредины!

— Я куплю мясо.

— О-о-о! Нежное филе для Аргошки-толстозада.

Вредные, злые и ревнивые.

Инспектор Стуки поджидал Микеланджело на углу переулка. Он посмотрел на часы: парень должен был появиться с минуты на минуту.

Микеланджело тащился, низко опустив голову, тяжелый рюкзак висел у него на одном плече. Стуки внимательнее пригляделся к подростку: довольно высокий, вид угрюмый, но лицо чистое, без прыщей и других проблем с кожей. Такой точно все держит в себе, вооружившись гормонами, как ручными гранатами. Штаны свободные и мешковатые, шнурки на кроссовках развязаны. Микеланджело не смотрел по сторонам и казался ужасно рассеянным. Стуки подумал, что вчера он мог просто случайно столкнуться с известным ворчуном Баттистоном, и из-за этого произошла ссора.

— Эй, молодежь!

Микеланджело прошел мимо, не удостоив инспектора даже взглядом.

— Молодой человек, — еще раз позвал инспектор, шагая рядом с мальчиком и положив руку ему на плечо.

— Руки прочь, а то мало не покажется! — крикнул подросток.

Слегка озадаченный Стуки не смог сдержать смех.

— И что ты мне сделаешь?

— Покалечу.

— Чем?

— Голыми руками.

— Какими? Этими? С твоими-то мускулами?

— Предупреждаю: я занимаюсь тай-чи.

— Неужели? И как долго?

— Целый месяц.

— Да ты что! И тебя уже научили калечить людей?

Микеланджело резко остановился и спросил:

— Вы тот полицейский, который живет в начале переулка Дотти?

— Инспектор Стуки.

— Между прочим, старик уже был без сознания, когда я там проходил. А эта псина на меня зарычала.

— И ты оставил пожилого человека лежать на земле, не оказав ему помощь?

— Тогда бы я точно опоздал в школу. И потом, у меня разрядился мобильник.

Стуки внимательно посмотрел на мальчишку. Микеланджело ответил ему решительным взглядом. «Бедные учителя, — подумал Стуки, — одного такого на класс вполне достаточно».

— Ну конечно, ты ведь никогда не опаздываешь в школу, да?

— Естественно.

— И старик, в конце концов, мог бы жить поосторожней, тогда бы у него и проблем было меньше, так?

— Вы просто читаете мои мысли.

— Слушай, Микеланджело, когда синьор Баттистон придет в себя, я с ним обязательно побеседую. И если окажется, что это ты виноват в случившемся, мало не покажется тебе. Я понятно изъясняюсь? Ты можешь быть хоть чемпионом мира по тай-чи, тайскому боксу или кунг-фу с острова Борнео, но я тебя все равно достану. Понимаешь, о чем я?

— Вы ошибаетесь, — коротко ответил мальчишка и отвернулся, как бы говоря, что разговор окончен. Стуки позволил Микеланджело уйти, иначе тот действительно рисковал заявиться в школу после звонка. Инспектор тоже терпеть не мог тех, кто опаздывал.

В полицейском управлении царила невероятная суматоха. На улице мимо инспектора Стуки промчалось несколько полицейских машин с включенными сиренами.

— Что происходит? — спросил Стуки дежурного.

— Ничего особенного, — ответил дежуривший полицейский. — Один выживший из ума старик угрожает поджечь дом престарелых. Под зданием обнаружили утечку дизельного топлива из подземных труб. Капля за каплей, причем течет уже неизвестно сколько. Когда старик об этом узнал, он каким-то образом сумел незаметно для всех вырыть во дворе яму, напихал туда своих пижам и сейчас угрожает поджечь все зажигалкой. Дед хочет вернуться к себе домой. По-моему, ничего он не подожжет. Вы как думаете, инспектор?

— Если вытекла целая лужа горючего, некоторый риск есть, — ответил Стуки.

— Тогда сегодня на ужин в доме престарелых будет фламбе, — сострил дежурный.

— Ландрулли тоже с ними?

— Нет, из наших только Спрейфико и Белладонна. Ландрулли на своем рабочем месте.

У себя в кабинете инспектор Стуки уселся в любимое кресло на колесиках. Честно говоря, кресло было совсем старое и невероятно скрипучее, но теперь не те времена, чтобы привередничать. Стуки немного поездил в кресле по комнате. Что-то такое витало в воздухе, инспектор это чувствовал. Он снова вспомнил о Микеланджело. Что могло сделать мальчика таким колючим? А как насчет него самого, инспектора Стуки? Каким подростком он был? Довольно проблемным, если быть откровенным.

«Интересно, каким в подростковом возрасте был Ландрулли?» — подумал Стуки, исподтишка наблюдая за подчиненным, который с невозмутимым видом листал сводку новостей.

— Нашел что-то стоящее?

— Одна ясновидящая предсказывает сильное наводнение, — ответил Ландрулли, склонившись над страницей местной хроники. Полицейский агент зачитал инспектору Стуки несколько строк из газетной статьи: журналист комментировал заявления вещуньи с осторожным скепсисом.

— Ну вот, — проворчал Стуки, — уже и гадалки рвутся в метеорологи. Ландрулли, когда именно на нас обрушится стихия?

— В ближайшие дни, инспектор.

— А что, если это будет новый Всемирный потоп? Грехов-то у всех нас, сам понимаешь… Кстати, Ландрулли, ты умеешь плавать?

— Умею, и довольно неплохо.

— На спине тоже?

Их болтовню прервал телефонный звонок.

— Спрейфико дал себя поджечь, как последний дурак! — прокричал в трубку взволнованный агент Белладонна.

Инспектор Стуки вскочил с кресла.

— Это невозможно! Спрейфико сделан из асбеста, он огнеупорный.

— Ничего подобного! Он схватил старика за руку в ту самую секунду, когда тот поджигал пижаму, пропитанную горючим. Они оба поджарились, как два початка кукурузы.

— Белладонна! Если это шутка…

Но Стуки знал, что агент Белладонна отличался патологической серьезностью и никогда не позволял себе шутить, особенно на работе. Чтобы вернуться домой, старик привел в исполнение свои угрозы, и лужайка перед домом престарелых превратилась в горящую саванну. Со Спрейфико в роли жареного дикобраза.

— В каком состоянии находится агент Спрейфико?

— У него ожог правой руки, части правого плеча и подбородка с правой стороны. Борода с той стороны тоже сгорела.

Спрейфико без его фирменной бородки? Зрелище не для слабонервных!

Стуки подумал о синьоре Баттистоне, который попал в реанимацию из-за сердечного приступа, о сумасшедшем старике из дома престарелых и об ожогах агента Спрейфико. Местным врачам в ближайшее время будет чем заняться.

Во время обеденного перерыва инспектор Стуки вернулся домой, чтобы покормить и выгулять своего нового подопечного. Из больницы не было никаких новостей. Синьор Баттистон по-прежнему находился в реанимации. Это все, что ему смогли сообщить.

— Вы ведь ему не родственник?

— Нет, у синьора Баттистона нет родных.

— Вот именно.

— Что — вот именно?

Впрочем, самое главное, что синьор Баттистон был жив, и врачи обещали поставить его на ноги. Так что скоро соседи опять увидят старика на прогулке со своим четвероногим другом.

Стуки посмотрел на Арго, задорно грызущего сухой собачий корм, сделанный, судя по цене, не иначе как из ламантина. Или, на худой конец, из северного оленя. Такая гадость, намешано неизвестно что. Инспектор ощутил легкие угрызения совести и протянул псу кусочек сыра Азиаго. Арго улыбнулся. Антимама! Собака, которая умеет улыбаться! Всеми семьюдесятью двумя зубами, как голливудские актеры в ретрофильмах.

«А он знай себе улыбается», — подумал Стуки и снова вспомнил про синьора Баттистона. А вдруг… В конце концов, с нашим-то здравоохранением… Ведь может произойти все что угодно: врачебная ошибка, нежелательные побочные эффекты лекарственных препаратов или просто такая судьба. Тогда Стуки придется — с большим сожалением, конечно — оставить пса себе.

Стуки пристегнул поводок и повел собаку к городским стенам.

В таком случае, у него просто не останется другого выбора. И ему наплевать, что об этом скажут сестры из переулка Дотти.

Антимама…

Старый вояка Баттистон выздоравливал. Инспектор посчитал своим долгом навестить соседа в больнице, а заодно и своими глазами увидеть, есть ли у него шанс стать хозяином Арго.

Просьбу инспектора Стуки перемолвиться парой слов с синьором Баттистоном врачи приняли без энтузиазма. В конечном счете они дали полицейскому несколько минут при условии, что пациент будет отвечать лишь отдельными словами. Такой уговор был для Стуки вполне приемлем: ему было достаточно даже кивка головы, чтобы понять, был ли Микеланджело причастен к несчастному случаю или нет. И пусть только окажется, что виной всему — соседский мальчишка, тогда уж Стуки ему задаст! Никакая мама не поможет, как и заступничество соседок, потому что молодежь необходимо воспитывать, прежде чем выпускать на улицу без намордника.

На все вопросы Стуки синьор Баттистон издавал только слабый хрип, который по звучанию отдаленно напоминал слово «собака».

Антимама.

— С вашей собакой все в порядке, — заверил старика Стуки.

Сосед вздохнул, взгляд его увлажнился.

— Она сейчас у меня. Не волнуйтесь, я не забываю с ней гулять, — добавил полицейский. — Ваш пес в отличной форме.

По щеке старого альпийского стрелка покатилась скупая мужская слеза.

— Скажите, в том, что с вами произошло, виноват Микеланджело?

Синьор Баттистон отрицательно замотал головой.

— Вы уверены?

На этот раз пациент энергично закивал.

На выходе из больницы инспектора Стуки ожидал Ландрулли с коробкой шоколадных конфет для пострадавшего Спрейфико. Он и Баттистон — двое потерпевших, не сдающихся под натиском жизненных бурь. Если задуматься, это весьма важное качество в наши дни. Полицейские зашагали по лабиринту коридоров, следуя указателям и забредя сначала в какую-то кладовую, а потом приехав на лифте не на тот этаж. В конце концов в одной из палат они обнаружили сидящего на кровати Спрейфико с забинтованной рукой и половиной бороды, отчего его лицо выглядело незавершенным, будто фраза без глагола.

— У меня боевое ранение, инспектор.

— Ты сильно обжегся?

— Это потому, что я такой волосатый, а от волос на теле загорелась и рубашка.

— Тебя же скоро выпишут? Дня два-три полежишь, подлечишься… Так?

— Ко мне приходил комиссар Леонарди, он сказал, что я не должен ни о чем беспокоиться. Меня заменит агент Сперелли.

— Сперелли? — опешил Стуки. — Но в этом нет никакой необходимости!

Агент Ландрулли безмятежно взирал на инспектора Стуки.

— Если вдруг вам понадобится помощь, на это есть Сперелли.

Антимама.

«Этот Сперелли проводит больше времени в спортзале, чем на работе. Тоже мне, король бодибилдинга. У него же бицепсы вместо мозгов, — подумал Стуки. — Чем он может мне помочь? Разве что поделиться информацией, как накачать брюшной пресс».

Глаза у агента Спрейфико заблестели: очень уж его веселило замешательство начальника.

— Бог знает когда меня еще отсюда выпишут, инспектор, — подлил он масла в огонь.

— Да ты ведь не так сильно и обжегся. Подпалил несколько волосков на руке, только и всего. Неделя, дней десять максимум, и ты снова сможешь приступить к работе. Я тебя подожду, Спрейфико.

— А если в это время произойдет какое-нибудь убийство? Все-таки, инспектор, я думаю, что агент Сперелли может вам понадобиться.

— Да не будет у нас никакого убийства за десять дней, — проворчал Стуки.

Приглашения на ужин от сестер из переулка Дотти инспектор Стуки получал довольно регулярно. Тем не менее на этот раз оно застало полицейского врасплох. Никакого особого повода, как сказали ему Сандра и Вероника, так, одна малюсенькая просьба, небольшая проблема, к решению которой нужно подойти со всей деликатностью. Соседки настаивали на том, что это дело можно обсуждать только сидя за столом, не на пустой желудок, конечно же, и желательно выпив по капельке хорошего вина.

По такому случаю инспектор купил две бутылки: одну — красного, другую — белого, потому что вкусы у сестер на этот счет не совпадали.

Стуки бросил взгляд на изысканно накрытый стол. Даже слишком, подумал инспектор: вышитые салфетки ручной работы, букет тепличной сирени в дорогой керамической вазе, оригинальная солонка и прочие безделушки, найденные на антикварных рынках.

— О чем вы хотели со мной поговорить? — спросил Стуки еще до того, как передал соседкам вино.

— Сперва вымойте руки! Кто знает, к каким только трупам вы сегодня прикасались! — ответила Сандра.

Вероника, не проронив ни слова, внимательно наблюдала за инспектором, будто просвечивая его рентгеном в поисках глубоко спрятанных эмоций и размышлений. Женщина поджала губы и прищурилась, анализируя полученную информацию. Казалось, она обладала способностью одной силой мысли определять даже уровень холестерина в крови, а также состояние атланта, первого шейного позвонка, и находящегося с ним рядом эпистрофея.

Стуки уселся за стол и вдруг понял, что предметом разговора и последующей просьбы будет соседский мальчишка. Об этом свидетельствовали величие ростбифа и инженерная точность, с какой на белоснежной скатерти были размещены столовые приборы.

«Ну естественно, — подумал Стуки, — что же еще можно обсуждать в эти дни?»

Не говорить же о старом Баттистоне, которого сестры в его возрасте в упор не замечали. И, конечно же, не о его верном четвероногом друге, которого соседки несправедливо обвинили в распространении бешенства.

— Шесть или семь ломтиков, инспектор? Добавить вам соуса? — роль гостеприимной хозяйки пришлась Сандре весьма по душе.

Стуки открыл бутылку каберне.

— Вы хотите поговорить со мной о Микеланджело?

— Мальчику нужна поддержка, — вздохнула Сандра, накладывая гостю запеченую в духовке картошку и луковый гратен.

— Ему нужен опытный наставник, — добавила Вероника.

— В то утро, когда эта развалина Баттистон попал в больницу, бедный мальчик сильно перенервничал.

— Бедненький, — съязвил Стуки.

— Так и есть! И потом, повсюду эти старики, требующие к себе слишком много внимания. Не может же весь мир остановиться, только чтобы ублажать тех, кто и так уже одной ногой в могиле. Дорогу молодым, им принадлежит будущее!

— Значит, вы утверждаете, что этот хулиган перенервничал?

— В среду, за день до происшествия, у ребенка случился конфликт с учительницей. Этот вопрос даже обсуждался в школе на педсовете.

— Какой кошмар! Я уже должен прослезиться?

Сестры сделали вид, что не заметили сарказма.

— А вчера днем маме Микеланджело сообщили, что мальчика отстраняют от занятий. На четырнадцать дней, начиная со следующего вторника.

— Антимама! Что такого он натворил? Изнасиловал школьную доску?

— Он назвал учительницу…

— Как?

— …старой шлюхой.

— Настоящий джентльмен, как я посмотрю.

Стуки сидел за столом, скрестив руки на груди.

— Расслабьтесь, инспектор, вам нет необходимости защищаться, — сладко промолвила Сандра.

Стуки действительно чувствовал себя немного напряженно. Ведь можно бы было вежливо улыбнуться, непринужденно разрезая ростбиф, и, спокойно и отчетливо выговаривая каждое слово, сказать: «Я тоже считаю, что мальчику необходим наставник или старший товарищ, который мог бы служить ему примером для подражания. Сам я, к сожалению, не могу вам в этом помочь по причине большой занятости на работе».

Скрещенные на груди руки, миг затуманенных мыслей, задумчивый взгляд — все это указывало на то, что судьба Микеланджело неизвестно по какой причине была Стуки небезразлична. Сестры мастерски уловили его настроение.

— Совершенно не обязательно проводить с ним каждый день, — начала Сандра.

— Хватит двух, максимум трех раз в неделю, — вступила в атаку Вероника.

— Вы бы могли, допустим, когда-нибудь взять мальчика с собой на работу.

— Будто бы это такая школьная практика. Например, научить парня снимать отпечатки пальцев.

— Или можно посадить Микеланджело за коммутатор, чтобы он принимал телефонные звонки от граждан. Ведь это принесет двойную пользу!

— Вы сейчас серьезно?

— Абсолютно! Это значительно улучшит качество обслуживания населения, не обременяя при этом налогоплательщиков.

— Интересное решение проблемы.

Соседки молча наблюдали за Стуки. За многие годы сестры довольно хорошо его изучили. Этот на первый взгляд брутальный полицейский имел сердце мягкое и отзывчивое, которое всегда откликалось на зов о помощи. Естественно, нужно было умело бросить ему вызов, ловко заманив туда, где Стуки разглядел бы проблему для решения и ощутил блеск славы. А еще на руку сыграет возможность обнаружить следы подлинной человеческой ДНК и, конечно же, превосходный пирог с ревенем и грецкими орехами в качестве награды.

На втором куске пирога инспектор стал выказывать признаки согласия.

— На самом деле, такая возможность есть, — сказал Стуки. — Я позвоню директору школы и предложу ему совместить временное исключение Микеланджело из школы с общественно-полезной работой в полицейском участке. Сейчас мне пришло на ум, что в результате внештатной ситуации у нашего нового агента Сперелли, возможно, будет немного свободного времени. Пока он сам будет включаться в работу, сможет вовлечь в нее и подростка. Вместе они могут разбирать бумаги, составлять картотеку, классифицировать…

— Вы еще скажите «вытирать пыль», — произнесла Сандра с легкой ироничной улыбкой на губах. — Будьте серьезнее, инспектор!

— Помогите нам разорвать цепь несчастий! — воскликнули сестры в унисон.

Тема была для Стуки довольно чувствительной. Наверное, даже слишком. Сестры из переулка Дотти знали его как свои пять пальцев.

Дождь лил, не переставая. Не обычный, моросящий, на который никто не обращает внимания. Эта падающая с неба вода, казалось, пропитала собой все вокруг с вездесущностью налогового инспектора. Дождь барабанил по крышам и мостовым, заливал асфальтированные автомобильные стоянки и забитые мусором канализационные люки. Вода стекала по берегам рек, о которых уже давно никто не заботился, и наполняла каналы, обслуживание которых в наши дни обходится слишком дорого. «Да поможет нам Бог!» — с такими словами в церквях большей части региона Венето священники все чаще стали обращаться к своим прихожанам.

Инспектор Стуки нашел зонтик, притаившийся на верхней полке шкафа в прихожей. Старый, со сломанной спицей, из-за которой вода с одной стороны лилась водопадом. Стуки постоянно забывал его починить или выбросить. У инспектора не было никакой особой причины хранить эту вещь, он просто к ней привык.

Микеланджело жил за рыночной площадью. Они с мамой занимали небольшую часть дома, выходившего на тихую и неприметную улицу неподалеку от ворот Фра Джокондо. Был почти полдень, когда Стуки позвонил в домофон. В ответ он услышал адский грохот рок-музыки и через несколько секунд — голос подростка, объявившего, что никого нет дома.

— Тогда и меня у твоей двери нет, — ответил ему инспектор. — Так что если тебя нет дома, ты спокойно можешь мне открыть, потому что я, которого здесь тоже нет, не войду.

Еще немного подумав, Микеланджело все-таки решил открыть полицейскому. Он появился перед Стуки в шортах и майке и вопросительно посмотрел на инспектора.

— Я позвонил директору школы и взял тебя на поруки. Имей в виду, ты под строжайшим наблюдением.

— Директор не отвечает на телефонные звонки в воскресенье.

— Нам все отвечают. Завтра ровно в пятнадцать ноль-ноль я жду тебя в полицейском участке.

— Но завтра же праздничный День Всех Святых, выходной.

— У полиции не бывает выходных, да и ты не святой.

Мальчишка, похоже, не особо удивился такой новости. Сестры из переулка Дотти, конечно же, сразу доложили матери Микеланджело об их договоренности со Стуки, а та все передала сыну.

— Я не виноват, — сказал Микеланджело.

— В чем?

— В том, в чем меня обвиняют.

— Ты считаешь, что невиновность — это преимущество?

Парнишка с любопытством взглянул на инспектора.

— Хотя, если честно, я не так уж невиновен.

— Что ты такого натворил? Не травку же продавал?

Микеланджело фыркнул:

— Травка для слабаков. Я такого не одобряю.

— А что тогда?

— Подворовывал, так, по мелочи, — ответил мальчишка с пренебрежением, которая возмутила инспектора.

— То есть ты всего-навсего мелкий воришка?

— Ничего подобного! Я — дестабилизатор!

— Антимама! Это еще что такое?

Микеланджело ухмыльнулся. Да, он воровал, но это не имело никакого отношения к посягательству на частную собственность, желанию обладать вещами или присвоением себе чужого. Все это в наши дни среди молодежи цветет пышным цветом. Нет, у Микеланджело была особая миссия: лишать обыденность ее нормальности.

— Чудесно! Но с какой целью?

— Чтобы управлять человеческой тревожностью, зачем же еще?

Парень уносил с собой мелкие предметы и разные бытовые мелочи: шурупы и болты, садовые флюгеры, почтовые ящики и дверные номера. Он ловко проникал в неохраняемые дворы, чтобы стащить пару очков, оставленных на скамейке, открытую книгу или зарядное устройство для сотового телефона. Предметы, не обладающие особой экономической ценностью, но отсутствие которых не остается незамеченным: «Дорогая, ты не знаешь, куда я подевал свои очки? — Понятия не имею. — Странно, мне казалось, что я оставил их в саду…»

— А это дело моих рук! — восторженно говорил Микеланджело. — Я внедряюсь в ткань бытия и вытягиваю из нее одно волокно за другим.

— Волокно реальности! Антимама, как интересно!

— Я хочу железно убедить всех нормальных, что кто-то в состоянии пересекать их пространство и может воздействовать на них, когда и как ему этого захочется.

— Гениально! — воскликнул Стуки. — Так жертвы твоих краж будут представлять себе невидимые порталы…

— Да, именно!

— Ночных крылатых существ и разные другие фантазии. Сущностей, прибывающих из далеких миров, действующих на земные пространство и время, чтобы поколебать нашу уверенность, а с ними и наш мир.

— Молодец, центурион, соображаешь!

«Я тебе покажу „центуриона“», — подумал инспектор.

— Чушь собачья! — уверенно заявил Стуки.

Но все то, о чем рассказывал Микеланджело, заставило полицейского призадуматься.

— После второй пропажи люди начинают думать, что это дело рук дьявола или шутки инопланетян, — продолжал развивать свою мысль школьник. — И будут жить в тревоге.

— Из-за мысли о дьяволе?

— В том числе.

— Почему бы им не подумать на такого идиота, как ты?

— Слишком сложно. Люди предпочитают дьявола. Так им подсказывает интуиция. Если некий предмет тебе нравился или облегчал жизнь, значит, тот, кто у тебя его отнял, действует на стороне зла. Все очень просто.

— То есть ты провоцируешь у людей страх перед дьявольщиной.

— Плевать я хотел на дьявола! Я дестабилизирую человеческий разум.

— Вот это поворот! Таким образом, — добавил инспектор, — те десятки обращений граждан, которые наводнили полицейское управление за последний год, — твоя работа?

— Моя и таких, как я. Нас много, да будет вам известно.

«Да, таких же чокнутых, — подумал Стуки. — Если, конечно, все, что ты здесь наплел, — правда».

— Завтра жду тебя на работе, — сказал полицейский, завершая дискуссию.

Арго ожидал инспектора, сидя на коврике. Увидев Стуки, пес радостно заулыбался.

«Кто знает, едят ли собаки мясо лосося?» — подумал полицейский, открывая баночку собачьих консервов. Он все еще не доверял собачьему сухому корму. Консервы для собак тоже не внушали Стуки особого доверия: ему даже не хотелось думать о том, что могло быть намешано в этих одинаковых кусочках, приправленных морковкой и горошком из непроданных упаковок с просроченными замороженными овощами.

Арго до отвала наелся лосося, как какой-нибудь норвежский медведь.

Инспектор Стуки вышел из дома, ведя на поводке собаку синьора Баттистона. Двое под потрепанным зонтом со сломанной спицей. Арго не имел ничего против того, чтобы полицейский отвел его в участок. Там он надеялся обнюхать все углы, покрытые криминальной пылью, и, может быть, даже обнаружить следы преступников. Стуки понимал, что это не самое подходящее место для собаки, но другого выхода у него не было. Он и так делал все что мог и в этой ситуации решил чередовать: один день Арго остается дома, в другой Стуки берет его с собой на работу.

Инспектор устроил пса в своем кабинете. Ландрулли бросил на Арго рассеянный взгляд, продолжая листать газету. Полицейский агент всегда с удовольствием читал местную хронику: ему нравилось быть в курсе всех городских новостей. Самые увлекательные из них Ландрулли потом вслух зачитывал коллегам.

У инспектора Стуки намечался не самый приятный день. Вместе с агентом Сперелли ему предстояло патрулировать территорию вокруг выезда с автомагистрали, в то время как дождь продолжал лить как из ведра.

— Агент Сперелли по вашему приказанию прибыл.

— По какому моему приказанию? — спросил Стуки, разглядывая полицейского.

Сперелли был на десять сантиметров ниже Ландрулли и имел бицепсы размером с тыкву.

— Это я к тому, инспектор, что я готов выполнять ваши распоряжения.

— Что-то я в этом сомневаюсь, — проворчал про себя Стуки.

Агент Сперелли служил в полицейском управлении Тревизо уже почти год. О нем отзывались как о весьма решительном парне и как о полицейском современных взглядов. Ничего общего с поколением, которое привыкло взвешивать все за и против и приводить к общему знаменателю законность и человечность: два понятия, которые совсем не обязательно противопоставлять друг другу. Сперелли отличался атлетическим телосложением и стремительностью в движениях; другими словами, он очень подходил к работе в системе безопасности, особенно с нелегальными мигрантами.

— На сегодня нет ничего интересного, — сказал Стуки. — Мы будем кататься на патрульной машине.

Сперелли водил автомобиль умело, лучше агента Ландрулли, имевшего за рулем вид не умеющего переходить дорогу маленького мальчика, которого оставили одного у пешеходного перехода. Стуки краем глаза наблюдал за своим напарником, делая вид, что контролирует выезд со скоростной магистрали. Он бросил рассеянный взгляд на разросшиеся вокруг магазины и торговые центры.

— Это не-места, — невозмутимо проговорил агент Сперелли.

— Что? — повернулся к нему Стуки.

— Искусственно созданные сооружения, которые через некоторое время потеряют свою значимость.

«Не-места», «потеряют значимость» — все это звучало довольно странно в устах атлетически сложенного агента Сперелли. «Так значит, этот клоун-силач, прежде чем начать со мной работать, поспрашивал у коллег, о чем можно и о чем нельзя говорить „с этим чудаковатым инспектором“», — подумал Стуки, развесилившись. Действительно, у Сперелли были такие стальные мускулы, что ему ничего не стоило сказать: «Какие классные все эти супермаркеты, и плевать я хотел на тех, кому они не нравятся», давая таким образом понять, что, когда у тебя достаточно мышечной массы, тебе может нравиться все что угодно и ты никому ничего не должен объяснять. Ведь только одним ударом кулака полицейский агент мог бы вогнать Стуки в землю сантиметров на двадцать. Но нет! Вместо этого Сперелли пытался рассуждать о не-местах.

Антимама! Безусловно, в том, чтобы именовать торговые центры в честь художников или давать им названия цветов, должна быть некая доля садизма. Видимо, для привлечения мотыльков-покупателей. Или, может быть, потребители думают, что мастера живописи на том свете радуются, видя себя в окружении моющих средств и томатного соуса?

Впрочем, подумал Стуки, эти рассуждения совершенно бесполезны. Кому какое дело до названия супермаркета?

— Инспектор, заедем на автомойку? Машина вся в грязи.

— Подожди-ка, который сейчас час?

— Почти три.

— Я сам этим займусь, Сперелли. Возвращаемся на базу.

— Микеланджело, во сколько мы должны были встретиться?

— В три.

— И сколько сейчас на твоих часах?

— А у меня их нет.

— На моих уже пятнадцать минут четвертого.

— Может быть.

— Послушай, парень, давай поступим следующим образом. Ты сохранишь у себя в мобильнике мой номер телефона и в те дни, когда мы должны встречаться, будешь звонить мне ровно в семь тридцать утра и повторять: я должен быть сегодня в полицейском участке в такое-то время. Договорились?

— Если вы настаиваете.

— Давай быстро, я тебя жду. Сегодня мы будет мыть полицейские машины. Это чрезвычайно важная работа.

— Чистить коповозки? — обрадовался Микеланджело. — Я мигом!

Стуки думал насолить этим мальчишке, но получилось наоборот: поручение явно пришлось ему по вкусу.

Инспектор Стуки спросил агента Пасетти, не сможет ли он присмотреть за подростком. К примеру, они с Микеланджело могли бы вместе провести тест-драйв автомобиля, который полицейские оставили на автомойке для проверки. Агент Пасетти считался в округе величайшим механиком всех времен. Кончики его пальцев были чувствительнее, чем у ювелира, а машины, к которым он прикасался, превращались в настоящие сокровища. «С Пасетти ты летаешь», — так говорили между собой полицейские. Само собой, не слишком быстро, зато безопасно.

Стуки проводил Микеланджело на автомойку, которая обслуживала полицейские машины. Механики поначалу были против: не положено. Стуки им ответил, что они совершенно правы, но, может быть, только на этот раз у них найдется какая-нибудь машина, которая нуждается в воде и мыле.

Микеланджело оказался довольно прилежным. Он тщательно надраил полицейский автомобиль и, будто этого не достаточно, дотошно описал Стуки все дефекты машины, многое повидавшей на своем веку и изрядно изношенной, со множеством царапин, указывающих на невнимательность или усталость, и каких-то насекомых в зазорах радиатора, которые напоминали о патрулированиях за городом.

Инспектор Стуки помрачнел: у мальчишки обнаружился неожиданный потенциал.

— Хорошо, Микеланджело, на сегодня все. Увидимся в среду, ровно в восемь часов.

— Почему не завтра?

— Завтра мы заняты.

— Чем?

— Исполнением своего профессионального долга.

— Какого?

— Арестовывать преступников, составлять рапорты, не бросать на ветер деньги граждан и вызывать в них чувство защищенности.

— И все это в каком порядке?

Невыносимо!

Стуки счел себя обязанным рассказать сестрам из переулка Дотти о своем первом дне с Микеланджело. Инспектор решил сделать ответное приглашение на ужин и, что было бы неплохо, приготовить какое-нибудь блюдо иранской кухни. Конечно, не без помощи дяди Сайруса, которого Стуки попросил освежить его память в плане рецепта. Он пошел в ковровую лавку дяди Сайруса и нашел старика, как и всегда, сидящим на кипе ковров. Дядя был одет в праздничные одежды.

— Если мне суждено умереть сегодня, — сказал старый иранец, — я хочу, чтобы смерть застала меня в одежде моей родины. Любой другой наряд был бы неуместен.

— Но, дядя, тебе ведь не обязательно умирать именно сегодня и именно здесь.

— Я предпочел бы умереть в моей лавке.

— Почему?

— Здесь я счастлив. А умереть счастливым — это большое дело.

— Без сомнения. Кстати, дядя, мне нужен рецепт одного иранского блюда. Такого, чтобы произвело впечатление.

Сайрус предложил племяннику приготовить горме-сабзи из риса, говядины, фасоли и огромного количества трав, которые дяде присылали из Ирана. Стуки мысленно рассчитал необходимое на это время: часа два, а может быть, и три. Ничего не поделаешь: приготовление блюд иранской кухни требует много времени. Сложно, но он должен успеть. Между тем дядя Сайрус рассказывал Стуки, как в Иране готовят горме-сабзи: рис промывают, чтобы удалить часть крахмала, и медленно доводят до готовности в кастрюле, на дне которой выложены ломтики картофеля, которые не позволяют рису прилипать ко дну посуды и в процессе приготовления становятся золотистыми и хрустящими. Отдельно на слабом огне тушится мясо с фасолью и с измельченной пассерованной зеленью.

Стуки вспомнил, как его мама Парванех готовила это блюдо. Оно издавало восхитительный пряный аромат, «запах высоких нагорий», как называла его мама, вдыхая который маленький Стуки начинал воображать восточный город, которого никогда не видел, с такими узкими улочками, что по ним можно было двигаться только гуськом…

Дядя Сайрус вручил племяннику бумажные пакетики с травами и специями, которые бережно насыпал из емкостей, хранившихся у него в морозилке. Внезапно о чем-то вспомнив, старый иранец вернулся в кладовку. Как оказалось, дядя пошел на поиски стеклянной банки, внутри которой лежало множество каких-то темных шариков. Инспектор не сразу догадался, что это такое.

— Сушеные лимоны, — ответил на его вопросительный взгляд дядя Сайрус.

— Естественно, как же без них, — улыбнулся Стуки.

Лимоны пустыни, высушенные на солнце и превратившиеся в маленькие комочки неправильной формы.

— Их нужно варить вместе с мясом, — пояснил дядя Сайрус.

Сушеные лимоны придавали блюду тот необычный кисловатый вкус, который так нравился инспектору. Истинное наслаждение для вкусовых рецепторов!

Сандра и Вероника оценили ужин довольно сдержанно: фасоль не входила в число их любимых блюд. Зато им очень понравилась картофельная корочка со дна кастрюли.

Иранская еда оказалась легкой и питательной.

— Будто мы ничего и не ели, — сказали гостьи, прихлебывая коньяк, предложенный им Стуки.

— Как вы думаете, инспектор, мы сможем помочь мальчику? — сменила тему разговора Сандра.

— В чем? — спросил инспектор.

— Обрести спокойствие и без потерь пережить переходный возраст.

— Не сомневайтесь, — уверил женщину Стуки.

— Когда вы снова с ним встречаетесь? — поинтересовалась Вероника.

— В среду.

— Так поздно? — ахнули сестры. — Может, вы решили его бросить, инспектор? Кстати, что вы вообще думаете о Микеланджело?

— На первый взгляд — мальчишка сырой, как недопеченное тесто.

— А на второй?

— По-моему, в нем что-то есть.

Стуки посмотрел на Арго, дремавшего на ковре. Наверное, сестры навевали на пса скуку. «Это потому, что ты их плохо знаешь», — подумал инспектор, мысленно обращаясь к своему четвероногому другу.

— Нет, Ландрулли, я не смотрел вечерние новости, — ответил на входящий звонок инспектор Стуки.

— Вода поднимается! — возбужденно сообщил подчиненный.

— И что с того?

— Разве вы забыли, инспектор?

— Что я должен помнить?

— Статья в газете, я вам читал. Ясновидящая, которая предсказала наводнение.

— А, гадалка! Что ж, в МЧС она бы сделала карьеру.

— Это точно! — хмыкнул Ландрулли.

На самом деле, пока Стуки готовил горме-сабзи, он как раз смотрел телевизионный репортаж с места событий. Сцены разбушевавшейся водной стихии произвели на инспектора впечатление и рассердили его. Стуки находил невыносимыми всю эту болтовню о необходимости защиты территории, о связи со своей землей и декламирование поэм о реках. Пустые слова. В реальности же имелись захламленные водные артерии, новые ежегодные обещания и закатанные в асфальт благие намерения. Канавы засыпались так, будто там хоронили жертв чумы, а о реках забывали, словно о престарелых родственниках. И все потому, что те, кто занимаются организацией восстановительных работ, попросту заинтересованы в катастрофах. На людских проблемах растут карьеры, и это совсем не сложно, когда контроль поручен экспертам, анализ — бездушной аппаратуре, а интерпретация результатов утопает в вязких дебрях политики.

Даже пушистый комок по кличке Арго был рассержен до крайней степени. Он вцепился зубами в персидский ковер, нанеся ему непоправимый вред: ближе к центру образовалась дыра диаметром с дыню. Какая печальная судьба для великолепного ширазского ковра ручной работы. Дядя Сайрус умрет от горя, если узнает. Впрочем, он и так со дня на день собирался умереть. Старик переживал трудный период, погружаясь в воспоминания о былой любви и борясь со страхом смерти. Несколько вечеров назад Сайрус рассказал племяннику одну историю из своей жизни. Стуки казалось, будто он смотрит фильм прошлых лет в старом кинотеатре: черно-белое изображение и жесткий звук, напоминающий жужжание ткацких станков в Тегеране.

…Молодой Сайрус Мадани в седле своего скутера ждет на углу одной из улиц Тегерана. Из-за угла появляется прекрасная девушка. Глаза молодого человека сверкают, он выпячивает грудь с видом настоящего покорителя сердец. Лаская взглядом нежную волну девичьих волос, которая мягко колышется при каждом ее шаге и с ароматным шорохом падает на девичьи плечи, Сайрус ощущает, как сердце помимо его воли начинает биться сильнее.

— И тогда я приблизился к ней и спросил: могу ли я любить тебя?

Инспектор Стуки так и подпрыгнул на стуле, пораженный внезапным поворотом событий.

— Так и сказал? Но это же совсем не по-ирански.

— Ты прав, это больше подходит жителям Запада.

— Дядя Сайрус, что ты имеешь в виду?

— Прямолинейность и дерзость. А в любви не бывает прямых линий.

Стуки поудобнее уселся на стуле, словно призывая дядю Сайруса продолжать свой рассказ. Инспектору нравились такие мемуары. Сайрус вздохнул.

…Этот дивный цветок обитал в районе Хиябун Шива, в нескольких кварталах от моего. В последующие дни я постарался выяснить, кем был и где именно жил этот ангел. Тут я мог рассчитывать на помощь верных друзей. Так я узнал, что девушку звали Сюзанна-Лилия. Не потому, что она была чиста как этот цветок, а из-за ее красоты. Я горячо желал встретиться с нею. И вот однажды я увидел Сюзанну на скамейке в большом парке. Она сидела там со своей подругой. Я встал неподалеку, притворяясь, что мне нет до них никакого дела. Девушки стали бросать на меня быстрые взгляды. Они тихо переговаривались и смеялись, словно две ласточки. Я принял правила игры. Я был молод, но мне было известно, как это делается: поднять глаза к облакам, обвести взглядом все вокруг, пристально посмотреть в глаза твоей красавице и потом снова на небо. По опыту я уже знал, что это работает. Подруга Сюзанны поднялась со скамейки и приблизилась ко мне. Они принесла мне послание от Сюзанны-Лилии. Мое сердце было готово выпрыгнуть из груди, но я притворился слегка отстраненным. «Я знаю, кто такая Сюзанна», — сказал я и назвал адрес, полученный от моих информаторов. Я бахвалился этими своими знакомыми, играл роль умудренного опытом мужчины. С запиской в руках я продолжал наблюдать за девушкой, неподвижный, как тысячелетняя скала в горах Альборз.

— А дальше? Чем все закончилось? — спросил Стуки, которому не терпелось узнать окончание этой восточной сказки.

Дядя встал и стал бродить по лавке в поисках щетки для расчесывания ковровой бахромы.

— Чем закончилось, чем закончилось, — проворчал старый иранец. — Как все истории большой любви в Иране.

— А как заканчивается большая иранская любовь? — спросил Стуки. — Что было написано в той записке?

Дядя Сайрус был тронут искренним интересом племянника.

— В записке было сказано: да, ты можешь меня любить.

— Но это же чудесно! — воскликнул инспектор Стуки. У него возникло желание обнять старого последователя господина Моссадека[4].

— Вот только с того дня я больше никогда ее не видел, — произнес дядя Сайрус. — Я искал мою Сюзанну, но так и не нашел.

— Что случилось, дядя?

…Ты знаешь, что я покинул страну, когда к власти пришел шах. Я смог вернуться в Тегеран только после его падения, через несколько лет и на очень короткое время. Я пошел в мой район и, стоя в дверях своего старого дома, увидел приближающуюся ко мне женщину. Она была в чадре и поприветствовала меня с изяществом и элегантностью. Женщина спросила, не я ли синьор Сайрус Мадани. На мой утвердительный ответ она сообщила, что ее зовут Симин и что она подруга бедной Сюзанны. Я побледнел, сделавшись белее мела. Я спросил ее, почему она так сказала: бедная Сюзанна. В ответ женщина объяснила мне, где на Мессгарабадском кладбище искать могилу ее подруги. «Если ты захочешь ее навестить», — добавила она.

Еще Симин рассказала, что за несколько часов до несчастного случая, который унес ее в могилу, Сюзанна вспоминала обо мне. «Какой хороший человек Сайрус, я счастлива, что познакомилась с ним», — так она сказала.

Стоя у ее могилы, я вслух спросил Сюзанну, могу ли я еще ее любить. Слезы текли по моим щекам, словно вода в реке Дарбанд. На могильной плите было высечено: «Если ты придешь навестить меня, приходи с любовью». Я упал на колени рядом с могилой, потрясенный этой фразой. У меня было такое чувство, будто я заблудился в темном лесу. Я потерял ощущение времени, и только лилово-красные, шумящие на ветру клены напомнили мне, что весна давно прошла и что наступила осень. В усыпальнице, где нашла последнее пристанище Сюзанна-Лилия, я оставил букет прекрасных белых лилий.

Стуки даже прослезился, слушая эту историю. Он спросил дядю, была ли в его рассказе мораль. Сайрус вернул себе ясный взгляд, хитро улыбнулся и произнес: бывают дни, когда ты наполовину жив, а наполовину — мертв.

Логова лисиц и норы сомов превратили берега рек в подобие швейцарского сыра, а нашествие множества нутрий, числом более, чем количество работников в китайских швейных мастерских, лишь усугубило этот процесс.

Власти не знали, что еще можно сказать по поводу причин наводнения. А ведь было бы достаточно после двух дней непрекращающегося ливня просто прогуляться по полям, чтобы увидеть, как реки вышли из берегов и вода стремительно прибывает в города. Казалось, она сбилась с пути и устремилась к людям за помощью, вопрошая: «В какой стороне море?»

Стуки выключил телевизор. С гримасой отвращения он покосился на банку варенья. Ничего не поделаешь, сегодня утром у него все валится из рук. Инспектор выглянул в окно и увидел приближающегося к дому доктора Анабанти. Тот наверняка пришел забрать Арго.

— Я вернулся и готов приступить к своим обязанностям, — сказал фитотерапевт.

Он выглядел отдохнувшим. Впрочем, Стуки не помнил, чтобы Анабанти когда-нибудь перенапрягался.

— Как прошла ваша поездка, доктор?

— Мне пришлось возвращаться из Доломитов на пароме. Никогда в жизни не видел столько воды. Если так и дальше пойдет, вместе с ледниками растают сами горы.

— Будем надеяться, что нет.

— Я знал, что нас ждет весьма непростое время. Этот год был не из лучших для Humulus lupulus.

— Для дикого хмеля?

— Да, я собираю его весной в оврагах. И если бы это хоть иногда проделывали наши политики, они бы научились сопоставлять информацию о росте дикого хмеля с данными о валовом внутреннем продукте. И тогда бы они лучше понимали, что творится в стране.

— Согласен, очень серьезная теория. Но вы, как я понимаю, здесь из-за собаки? Я должен вернуть Арго?

— Естественно! — снисходительно улыбнулся фитотерапевт. — Речь идет о пространственно-временной когерентности. Я принял собаку раньше вас и должен вернуть ее синьору Баттистону. Кстати, как он там?

— Идет на поправку, — вздохнул Стуки.

Все это время Арго прятался за инспектором, что не ускользнуло от внимания Анабанти.

— Вижу, вам удалось завоевать сердце животного. Поздравляю!

— Ну что вы, — засмущался Стуки.

— Данный факт отменяет необходимость пространственно-временной когерентности. Эмоциональная связь — явление более высокого порядка, которому я не могу противиться.

— Это означает, что Арго может остаться у меня? — спросил Стуки, и сердце его радостно забилось.

Фитотерапевт рассеянно кивнул головой. Он уже погрузился в свои размышления, лавируя среди астральных сил и эфирных сущностей.

— Ах да, продолжайте принимать Silybum marianum для печени.

Возможно, его вывело из задумчивости это слово, а может быть, что-то еще. Взгляд Анабанти упал на пса, свернувшегося клубочком возле кресла. Арго выглядел каким-то слишком спокойным.

— Почему собака такая заторможенная?

Инспектор это тоже заметил.

— Если честно, я не знаю. До вчерашнего дня она скакала, как кенгуру.

— Чем вы ее кормили?

Стуки с трудом попытался восстановить меню Арго.

— Лосось, печень кролика.

— Что еще? Наверняка было что-то еще.

— Арго немного пожевал персидский ковер.

— Безнравственный вы человек! — воскликнул Анабанти. — Персидские ковры чрезвычайно вредны для домашних собак. У бедняги непроходимость кишечника.

— Вы в этом уверены?

Доктор Анабанти деликатно и умело пальпировал живот Арго. Собака выглядела так, словно была сделана из поролона.

— Окклюзия! — поставил диагноз Анабанти.

— Антимама! И что теперь делать? — спросил Стуки, начиная всерьез волноваться.

— Вазелин! Срочно!

— В каком смысле?

— Десять миллилитров внутрь натощак, каждые двенадцать часов. И контролировать опорожняемость кишечника.

В полицейском управлении агенты Сперелли и Ландрулли обсуждали местную прессу. Целых полстраницы газеты было посвящено молодой девушке, которая утверждала, что к ней явилась Дева Мария, чтобы предупредить о наводнении. Вначале общественность, в том числе и верующие, скептически восприняли оба заявления. Однако с течением времени все большее количество граждан склонялось к мнению, что А. З. (таковы были инициалы девушки) могла действительно иметь особый канал связи с небесной канцелярией или, по крайней мере, обладать особой чувствительностью — и это подтверждалось обширными территориями, залитыми водой. В газете была даже небольшая фотография окруженной деревьями лужайки, где, по утверждению ясновидящей, к ней явилась Мадонна.

— Что вы, ребята, на это скажете?

— Тайна, — произнес Ландрулли.

— В смысле?

— Тайна веры. Но, инспектор, вы что, уже уходите?

Стуки показал полицейским агентам баночку вазелина, купленную в аптеке по дороге на работу.

— У меня проблемы, — произнес Стуки, не отдавая себе отчет в двусмысленности ситуации, но сразу же поправился: — То есть у собаки, за которой я сейчас присматриваю, похоже, имеются кое-какие неприятности с кишечником. Я зашел вас предупредить, что вернусь домой, чтобы хорошенько провазелинить моего четвероного друга.

— А, понятно, — ответили полицейские, — а то мы уже бог знает что подумали.

— Я быстро: одна нога здесь, другая там. У нас есть что-то срочное?

— Ничего такого, что могло бы сравниться по срочности с вашим делом, инспектор, — заверил начальника Ландрулли.

В эту самую секунду в кабинет ворвался комиссар Леонарди и возбужденно провозгласил:

— Скелет! Нашелся скелет!

— Где?

— В земле.

— Это понятно, комиссар, где именно его нашли? В каком месте?

— В Моргано, — понизив голос, произнес Леонарди, называя городок, в окрестностях которого были найдены человеческие останки. — Там, где влажные земли пропитаны туманными парами и подземные воды поднимаются на поверхность, словно кроты.

Стуки немного опустил стекло автомобиля и тут же громко произнес:

— Соус из баклажанов! Курочка-гриль с шалфеем и розмарином!

Но было бесполезно выискивать в памяти ароматы, способные противостоять действительности: разносящийся на всю округу смрад свинарника ощущался слишком сильно. Какой странный запах: сладковатый, прогорклый и маслянистый, он оставлял в памяти только одну мысль: никогда больше здесь не проезжать. Каждый день по этой местности перевозили тонны муки, сухого хлеба и перуанских кормов. «Свиная кишка» — так в народе прозвали эту дорогу. Звучит как оскорбление, но на самом деле это был самый короткий путь к свежему воздуху.

Рано утром хозяин свиной фермы вышел осмотреть свой участок, граничащий с небольшой речушкой. Сильные дожди превратили ее в бурный поток, который слизал голый, без единого деревца берег. Податливая земля обрушилась, и многие метры берега и самого участка просто исчезли. Уровень воды снизился примерно на метр, и размеры образовавшейся пропасти фермера просто ошеломили. Впрочем, не больше, чем видневшиеся из земли кости.

Свинарь, знавший толк в костях, сразу понял, что это точно не коровий или собачий скелет. Он разглядел человеческий череп и подумал, что нужно звонить не ветеринару, а в полицию. Полицейские не заставили себя долго ждать, включенными сиренами оповестив о своем приближении всю округу.

Одна полицейская машина осталась на окружной дороге. Другие автомобили с прибывшими в них судмедэкспертами и магистратом остановились во дворе заброшенного дома. Все присутствующие были заметно возбуждены. Место, где был обнаружен скелет, оцепили, и начались работы по извлечению останков. На это требовалось время, так как приходилось работать по колено в грязи и под вновь начавшимся дождем. То тут то там замелькали зонты и дождевики.

Стуки поздоровался с магистратом, которую он прозвал «Стальная леди». Вместе с Ландрулли и Сперелли инспектор с интересом наблюдал за медленной и кропотливой работой своих коллег. Каждое их движение было чрезвычайно деликатным и тщательно фотографировалось.

Свинарь, одетый в синий рабочий комбинезон, с важностью отвечал на вопросы полицейских. Ему нечего было скрывать, он так сразу и заявил об этом: мне нечего скрывать!

— Даже секретные ингредиенты смеси для откорма свиней? — спросил, подходя к нему, Стуки.

Мужчина взглянул на инспектора и прищурился, будто пытаясь на глаз определить его вес. Примерно семьдесят восемь килограммов. Что такой мог понимать в технологии откорма?

— У нас все натуральное.

— Ваши свиньи того же мнения?

— В каком смысле?

— Каждое утро, когда вы, синьор…

— Франко.

— …когда вы, синьор Франко, наполняете завтраком корыта ваших подопечных, они тоже восклицают: «Какая натуральная еда!»? Что они вам говорят?

— Они довольно хрюкают.

— Это понятно, свиньи всегда довольны. Они ведь и не догадываются о существовании сосисок.

Стуки оставил мужчину с полицейскими агентами. Промышленные животноводы его раздражали, и инспектор ничего не мог с этим поделать. Хотя, возможно, всему виной был запах.

В задумчивости почесывая затылок, Стуки пошел обратно к заброшенному дому. Он прикинул в уме, что тот находится примерно в сотне метров от места обнаружения скелета, по течению реки. Инспектор измерил расстояние, шагая под зонтом и считая вслух: девяносто шесть шагов. Остальные полицейские смотрели на него с немного снисходительными улыбками: «Стуки, как всегда, в своем репертуаре. Ему бы фасоль выращивать, а не в полиции работать», — так, наверное, они о нем думали.

Инспектор Стуки покинул огороженную территорию и пошел вдоль длинных свинарников, время от времени заглядывая внутрь. Все-таки странный взгляд у свиньи. Кажется, глаза у них чуть блестят. Кое-кто утверждает, что свиньи чуют ночь, как и волки, и что, находясь еще в своих клетках, они за несколько дней начинают предчувствовать электрическое жужжание шипа, который в итоге их оглушит. «Потому что этим все и закончится, — подумал Стуки. — Ударом электрического тока. После большого количества натурального корма».

Инспектор присел на прицеп. Тело, зарытое в поле. Кто знает, сколько оно там пролежало?

— Как давно вы разводите свиней? — крикнул он приближающемуся хозяину свинофермы, сопровождаемому агентом Ландрулли.

— Лет пятнадцать, — ответил мужчина.

— А этот дом… он давно необитаем?

— Больше двадцати лет точно.

— Участок принадлежит вам?

— Я его арендую, — ответил мужчина и добавил, что наследники все никак не могли между собой договориться, иначе он давно бы эту землю выкупил и, может быть, стал бы разводить кур.

— Ландрулли, выспроси у него все хорошенько! — снова крикнул инспектор Стуки и задумался, сидя на прицепе с сеном. Или соломой? В руках инспектор по-прежнему держал зонт.

Дома Арго даже облизал шприц, так ему понравился вазелин. Ах, какое началось движение!

Любовь растворяется в воде. Как соль или сахар. Я это сразу говорю, чтобы в будущем избежать недоразумений.

Я сказала то же самое и агенту по недвижимости. У него были длинные руки, черные глаза, выпирающий пупок и вальгусная деформация большого пальца ноги. Он мне напоминал прекрасный экземпляр самца богомола. Это очень приятные насекомые: вздрагивающая грудь, длинные и тонкие верхние конечности, заостренные плечи, полупрозрачный хитиновый покров. Если смотреть на него против света, богомол напоминает ангела.

Агент по недвижимости тоже походил на ангела. Одежда пастельных тонов, элегантное светло-серое пальто. На мизинце левой руки кольцо с ярким бриллиантом. К сожалению, у него был небольшой тик: плечи время от времени вздрагивали, совсем как у самца богомола. Кто знает, что было тому виной: вопросы земельного кадастра, невыплата арендной платы, проблемы со строителями из-за канализации или неровных дверных проемов? Или, может быть, эта дрожь была связана с его личной жизнью? Наверное, так, учитывая, что самцы богомола до самого конца так и не осознают своей любовной судьбы.

Каждый, кому доведется быть приглашенным на свадебную церемонию богомолов, сразу заметит, что единственная присутствующая мужская особь — это жених. У любого обладающего здравым смыслом мужчины возникли бы подозрения и вопросы. Со смесью любопытства и беспокойства он бы спросил себя: почему среди присутствующих родственников нет ни тестя, ни зятя, ни какого-нибудь двоюродного дедушки или дяди невесты? Он стал бы кричать, окруженный толпой гостей женского пола: почему я здесь один?

Самцу богомола это просто не приходит в голову. По правде говоря, его даже не интересует тот факт, что клуб холостяков-богомолов — это чрезвычайно секретная организация. Настолько секретная, что никто не знает ни ее местонахождения, ни кто входит в ее состав, и нет никаких письменных или других материальных свидетельств ее существования.

И, если уж говорить откровенно, самец богомола даже не пытается понять, почему его страхование жизни становится непомерно дорогим после первого признания в любви и даже после первой романтической встречи. Не говоря уже о том моменте, когда он заявляет, что хочет завести потомство.

Страховой агент, который обычно тоже богомол, деликатно пытается его образумить: мальчик мой, ты, случайно, не влюблен? Ты хочешь на ней жениться? Тебе известно, насколько увеличится твой страховой взнос?

Нет, он даже вопросом не задается. Потому что по натуре самец богомола слишком миролюбив, доверчив и мягок. С самого раннего детства его окружают и чрезвычайно балуют самки богомола, включая соседок. Все носятся с ним, как с принцем. Ему шепчут: «Как ты вырос! Ты такой сладкий! Так бы тебя и съела, и крошечки бы не оставила». А тот знай себе смеется, как удовлетворенный нарцисс.

Смейся, смейся.

Агент по недвижимости тем не менее был необычным богомолом. Наделенный живым умом, он был в состоянии без фатального риска для себя добиваться расположения поедательниц мужчин, применяя эффективные меры предосторожности. А именно — предварительно накормив их досыта, потому что всем известно, что насытившаяся самка богомола не испытывает побуждения сожрать своего партнера.

Агент по недвижимости дарил женщинам, с которыми встречался, всевозможные подарки: украшения, ужины в дорогих ресторанах, стильную одежду, путешествия. Иногда даже квартиры, когда угроза была действительно велика и в опасной близости от горла ему виделись мощные зубчатые челюсти-мандибулы самки.

Конечно же, не все самки богомола одинаковы, в отличие от самцов, которые похожи друг на друга, как братья-близнецы. Я, например, никогда не насыщаюсь. Точнее, я бы сказала, что у меня никогда не бывает аппетита. Когда агент по недвижимости предложил мне в дар небольшую квартирку в районе Сан-Леонардо, чтобы без проблем закончить наши отношения, я отказалась. Квартиры я нахожу неудобоваримыми. Мне больше нравится мороженое, но только не промышленного производства. Самое лучшее, какое я пробовала, — в лавке мороженщика на Соборной площади: натуральные красители и насыщенный вкус вам гарантированы.

Именно там я однажды встретила своего нежного самца богомола и его супругу. Я не смогла удержаться и шепнула синьоре, которая в этот момент лакомилась шоколадным мороженым, что женщине всегда следует ожидать предательства. И что склонение мужчины к измене иногда может расцениваться как акт солидарности: одна самка богомола, как дегустатор, может уберечь других от последующего мучительного отравления.

Синьора поняла с полуслова и очень любезно предложила угостить меня мороженым из йогурта. Агент по недвижимости заплатил, не проронив ни звука.

Обожаю йогуртовое мороженое!

Аличе.

Средства массовой информации в эти неспокойные дни действовали словно на передовой. Журналисты постоянно направлялись в затопленные районы, чтобы показать в своих обзорах смытые речные берега, городские улицы, покрытые водой и мешками с песком, усталые лица людей и предметы быта, унесенные наводнением и всплывшие в самых невероятных местах. Кое-где вышел на поверхность зарытый в землю мусор — забытые тайные свалки, неожиданно оказавшиеся у всех на виду. К счастью, вода пощадила кладбища, и кости дорогих покойников не валялись по побережьям с риском в следующем сезоне превратиться в сувениры для туристов.

Вероятно, чтобы держать под контролем нарастающую людскую тревогу, обнаруженному скелету местная пресса уделила довольно много внимания. Локальное телевидение показало репортаж, снятый на ферме, вблизи которой были найдены человеческие останки. Даже региональные новости, впечатленные связью между наводнением и показавшимися из-под земли костями, посвятили этой истории несколько секунд.

Все чувствовали, что полиция оказалась на пороге пугающего открытия. Особенно это стало очевидно, когда один из журналистов, сумевший добиться от снимаемого крупным планом свиновода лишь фразы «я ничего не знаю», не смог справиться с дрожью, от которой его микрофон ходил ходуном. В этот самый момент он посвящал зрителей в тайну заброшенного дома: около двадцати лет назад это место стало свидетелем семейной трагедии, когда один из сыновей по неясным причинам убил свою младшую сестру.

Начальник полицейского управления, импозантный мужчина, отлично смотревшийся на экране телевизора, прокомментировал находку всего несколькими словами. Тем не менее выражение его лица ясно дало понять гражданам, что это дело не останется нераскрытым. Газеты и телевидение, со своей стороны, не могли предложить публике никаких версий, за исключением сатанизма.

Начальник полиции крайне не любил решать важные дела до обеда. Однако на этот раз, идя вразрез со своими привычками, он созвал следственную команду у себя в кабинете уже рано утром. Ровно в восемь ноль-ноль к окошку дежурного приблизился Микеланджело. Дежурившему полицейскому ничего не оставалось, как позвонить инспектору Стуки. Застигнутый врасплох посреди важного заседания, Стуки не мог сходу придумать, чем занять подростка. Выйдя на минуту в коридор, инспектор решил довериться внезапному вдохновению.

— Сегодня ты будешь поднимать боевой дух стражей порядка. Садись на стул возле кофейного автомата, того, что напротив миграционного отдела. Твоя задача — решать возникающие проблемы.

— Какие проблемы?

— Бывает, что автомат не выдает пластиковую палочку для размешивания сахара, в другой раз машина может его вообще не насыпать. Возможно, кому-нибудь из служащих захочется капельку молока в кофе, у кого-то может упасть стаканчик. Ты будешь решать все эти вопросы. Я доверяю тебе коробку с пакетиками сахара, пластиковые чайные ложки и пачку молока длительного хранения: в конце концов, полицейским не обязательно пить свежее молоко. Ты меня понял?

— И вы вот так впускаете меня в полицейский участок. А вдруг я из Аль-Каиды[5]?

— Действительно, в твоих штанах может поместиться северокорейский корвет. Ты хоть знаешь, что такое Аль-Каида?

— Это же основа основ.

— Основа? Тогда я — высота. Что такое высота помноженная на основание?

— И разделить пополам?

— Естественно. Так что это?

— Я знал… я сейчас вспомню. Вы что, мне не верите?

— Ладно, ты вспоминай, а мне нужно идти. Да, кстати, запомни: чайные ложки должны храниться в стакане.

В ходе встречи с подчиненными начальник полиции дал несколько очевидных рекомендаций, а затем передал слово комиссару Леонарди. Тот не стал ходить вокруг да около и сразу посвятил коллег в подробности дела. У скелета отсутствовали обе ступни, а в теменной области черепа было обнаружено отверстие. Нельзя исключать, что речь шла об огнестрельном оружии. Комиссар вздохнул: это могло быть ритуальное убийство. Он показал присутствующим отчет двухлетней давности о небольшой группе сатанистов, собиравшихся как раз неподалеку от места, где были найдены останки. Это запросто могло быть их рук дело, на эту мысль наводило отсутствие у скелета ступней. Естественно, нужно было дождаться более точной информации от судебного антрополога.

— Инспектор Стуки, как вы, готовы взять на себя сатанистов? — спросил Леонарди.

— Если это необходимо. Как вы мне посоветуете себя с ними вести: нежно или решительно?

— Очень нежно, мы же еще не разобрались, с чем мы столкнулись. Может быть, многие из них за эти годы уже удалились на покой, а мы своими разговорами, сами того не желая, разбудим их дьявольский аппетит.

«Антимама», — подумал Стуки и бросил быстрый взгляд на агента Сперелли, который в этот самый момент сосредоточенно напрягал бицепсы, будто прямо сейчас собирался вступить в схватку с демонами.

— Мы совсем не планируем воевать с приверженцами Сатаны, — сказал агенту инспектор Стуки в машине. — Мы только проверим, живы ли они еще, не скучно ли им, как и нам, на этом свете и сохранилась ли у них привычка встречаться при свете свечей, стоящих в подсвечниках из собачьих черепов.

Среди лиц, упомянутых в отчете Леонарди, были менеджер по газоснабжению и совсем молоденький монтажник газовых котлов. Пометки комиссара в отчете ничего не разъясняли конкретно, но все же давали понять, что речь шла о некоем пролетарском сатанизме. Все члены группы были далеки от клики нотариусов, банкиров или врачей частной практики, которым больше не достаточно их земной власти и они хотят расширить ее какой-то темной абракадаброй с единственной целью: чтобы денежные поступления на их счета продолжали расти и становились более существенными.

«Конечно, — подумал Стуки, — если среди сатанистов с яхтами вдруг оказался бы какой-нибудь высокопоставленный руководитель электросетей, нынешних носителей света, это дало бы повод задуматься о последовательности в поведении человеческих существ».

— Инспектор, давайте допросим тех двоих и узнаем, насколько их затянула вся эта дьявольщина.

Стуки взглянул на агента Сперелли.

— Естественно, мы так и поступим. Кстати, спроси у них заодно, в какое время принимает Сатана, потому что у меня побаливает плечо и думаю, мне могли бы помочь горячие ванны.

— Тогда как?

— Достаточно будет поговорить с соседями этих ненормальных. Желательно пожилыми.

— Да тут же все держат рот на замке.

— А ты найди подходящего собеседника и задай правильные вопросы. В этом наше с тобой искусство. Или нет?

Пожилой приходской священник был похож на старого огромного морщинистого морского льва. Он сидел на крепком деревянном стуле, и его тело свешивалось через края. Пастор с удивлением взглянул на полицейских, затем коснулся распятия, висевшего на его широкой, обтянутой темным свитером груди.

— Сатанисты? Как вы думаете, что могут говорить об этом в городе? Демоны — дело серьезное.

— А те двое? — спросил Стуки, стоя посреди кабинета пастора.

— Заблудшие овечки. Потерянные души.

— Кем потерянные?

— Мной, конечно же, — очень спокойно ответил святой отец. — Мы, служители церкви, первыми несем ответственность за верующих. Нам не удалось донести до них истину, и их души, лишенные божественных указаний, блуждают во тьме.

— То есть в темноте? Я слышал, в городе поговаривают, что кое-какие из ваших сограждан встречаются ночами на кладбище.

— Уж я точно не собираюсь подниматься посреди ночи с постели, чтобы это проверить. Я знаю, что в той стороне есть заброшенный фруктовый сад, в нескольких сотнях метров от кладбищенской ограды. Кажется, иногда там шастают какие-то личности. Сатанизм? Может быть, эти люди просто имеют привычку засиживаться допоздна в тавернах.

— Другими словами, вас это не беспокоит?

— Меня больше беспокоит телевидение. Есть некоторые передачи…

— Они вреднее, чем сатанисты? — недоверчиво спросил Стуки.

— Гораздо вреднее. Для Сатаны души бедных пенсионеров не столь привлекательны, как те, которые он может затуманить при помощи телевидения.

— Все зависит от телевизионного рейтинга.

— Да, это так.

Микеланджело подошел к заданию ответственно. Время от времени к кофейному автомату подходили полицейские, в том числе работающие и на других этажах. «Наверное, здесь кофе вкуснее», — подумал подросток. Приходил и начальник полиции, которого Микеланджело узнал по его элегантности. Начальнику нравился кофе с большим количеством кипятка и сахара. Мальчика совсем не смущали все эти мужчины и женщины в полицейской форме, а тем более в гражданской одежде. Но ему было понятно, что все они заняты чрезвычайно важным делом.

Парнишка с успехом разрешил некоторые небольшие недоразумения, прежде всего — отсутствие пластиковых палочек. Взамен он предлагал полицейским ложечки, которые держал в стакане, как посоветовал ему инспектор Стуки. Еще Микеланджело выдал несколько пакетиков сахара. «Сахароза, дисахарид», — освежил в памяти информацию лицеист. По неведомой причине на каждые семь стаканчиков кофе приходился один без сахара. Вот такая кофейно-сахарная математика. Инспектор Стуки, прежде чем уехать с агентом Сперелли, тоже выпил кофе. Обычный эспрессо. До того как сделать первый глоток, инспектор почему-то долго разглядывал содержимое пластикового стаканчика. Микеланджело внимательно прислушивался к тому, о чем переговаривались между собой полицейские. Подросток догадался, что тот, который стоял рядом с инспектором Стуки, был комиссар Леонарди. Он пил кофе без кофеина, который ради солидарности взял для себя и агент Ландрулли. Уныло скривившись, помощник инспектора глотал эту темную, обманчиво крепкую жидкость, будто хлебал помои.

Выращивание киви было прекращено несколько лет назад. Стуки подумал, что, наверное, этот фрукт просто вышел из моды. Не так давно вы могли купить киви везде и их использовали повсюду, в том числе пускали на сок и дольками подавали к аперитиву. Ящики с киви на местных рынках и вдоль дорог продавались напрямую от производителей. Тысячи матерей и отцов возвращались домой к своим детям, неся в руках коробку с бархатистыми коричнево-зелеными фруктами. Находились даже такие, которые ели киви вместе с кожурой. Все были убеждены, что потребляют концентрат витамина С, тонизирующий и очищающий кишечник экзотический фрукт. В те времена нередко случалось общаться с друзьями и замечать черные семена киви, застрявшие у них между зубами. Однако гастрономические тренды, как и любые другие, постоянно меняются, оставляя позади себя когда-то незаменимые, а теперь позабытые продукты, среди которых и киви.

Сад киви без регулярной обрезки превратился в густые и темные джунгли. Градозащитные сетки удерживали растения в клетках, и разросшиеся побеги, словно руки, давили на них изнутри, будто пытаясь вырваться на свободу. На ветвях висело множество плодов, которые никто и не думал собирать. «Какое расточительство», — подумал Стуки, увлекая за собой Сперелли к дыре в заборе. С деревьев капала вода, будто с потолка глубокой карстовой пещеры.

Полицейские нашли место, где собирались предполагаемые сатанисты. Здесь стояло несколько расшатанных стульев, на низких деревянных столбах были различимы оплывшие огарки свечей.

— Знаешь, что мы с тобой сделаем? — обратился Стуки к агенту Сперелли.

— Что, инспектор?

Стуки в раздумье почесал лоб.

— А вот увидишь.

Полицейские вернулись к машине, оставленной на стоянке, прилегающей к кладбищу.

Стуки думал о записывающих устройствах и микрофонах. Что толку обсуждать это со Сперелли, здесь был нужен агент Спрейфико, но тот прохлаждался на больничном.

— Спрейфико, ты должен как можно скорее вернуться к работе! Обратись к целителям, смотайся в Лурд[6], в общем, делай что хочешь, но ты мне срочно нужен.

Дом Спрейфико находился недалеко от стадиона: крохотная квартирка, которую он делил со своей подругой.

— Это просто подруга, инспектор, ничего такого, — уточнил полицейский агент. — Она работает официанткой в ночном баре — в заведении для вампиров и алкоголиков-лунатиков.

Спрейфико откупорил бутылку холодного пива и неуклюже пытался открыть одной рукой пакетик с орешками. Инспектор бросил взгляд на подбородок агента, на правой стороне которого уже начинала пробиваться щетина. «Хороший знак!» — подумал Стуки. К сожалению, обширная повязка на правой руке подчиненного не оставляла никаких надежд на его скорое выздоровление.

— Если только… — воскликнул Стуки, вспомнив о докторе Анабанти и его магических снадобьях. — Я отведу тебя к врачу, который творит чудеса.

— Я, инспектор, в чудеса не верю.

— Антимама, ну тебе трудно, что ли? Может быть, у него есть какая-нибудь чудодейственная мазь, которая вырастит тебе новую кожу за двадцать четыре часа. Ты приступишь к работе, Ландрулли сможет вздохнуть свободнее, Сперелли вернется к своему патрулированию, и мне наконец удастся сконцентрироваться.

— На чем?

Хороший вопрос!

— На истории о скелете.

И Стуки рассказал своему подчиненному все, что было известно на данный момент.

— Может быть, это застреленная проститутка? — предположил Спрейфико. — Вот увидите, инспектор, это дело вы быстро раскроете.

— Не знаю… В любом случае, ты мне нужен.

Спрейфико в задумчивости пососал щеку, поглаживая отрастающую бороду, которая с правой стороны была еще в зачаточном состоянии, но уже казалась более густой, чем прежде, как это случается с эвкалиптовыми лесами после пожаров.

— Я выздоравливаю, инспектор.

— Я смотрю на тебя, Спрейфико, и вижу тебя уже здоровым, — сказал Стуки, всем своим видом выражая крайнюю нужду, словно просящий милостыню нищий монах.

Полицейский агент молча кивнул головой.

— Кстати, Спрейфико, хотел спросить. У тебя сохранились те микрофоны, с помощью которых ты прослушивал уроки пения пары, живущей над твоей квартирой?

— Я никогда не был замечен в подобных преступлениях, инспектор.

— Бесполезно отпираться, агент Спрейфико! Твоя подруга мне призналась, что у тебя есть микрофоны с усилителем, цифровые диктофоны и другие гаджеты.

— Надо будет порыться в шкафу, возможно, я кое-что забыл вынести на свалку.

— Я хочу установить микрофоны на кладбище.

— Где?

— Точнее, в заброшенном фруктовом саду возле кладбища. Ты знал, что если деревья киви не обрезать, они начинают расти, как лианы из фильма ужасов?

Инспектор Стуки рассказал своему подчиненному об отчете Леонарди, о поклонниках дьявола и о слухах, какие ходили о них в городе. Кое-кто из жителей полагал, что так называемые сатанисты могли быть замешаны в темных делах вроде этого, с найденным человеческим скелетом.

— Ты установишь микрофоны, и, когда они опять соберутся вместе, откупорят бутылки с пивом или граппой, мы услышим все вплоть до движения жидкости по их пищеводам. Так, Спрейфико?

— Нужно будет устанавливать аппаратуру в темное время суток, так я понимаю?

— Разве это может нас остановить? Ты и я, в темноте, в джунглях киви рядом с кладбищем. Конечно, нужно быть настороже, чтобы не попасться на глаза волку с семенами киви в зубах. Ты любишь киви, агент Спрейфико?

— Не очень. Вы что, хотите сделать это уже сегодня вечером?

— А чего тянуть, Спрейфико? Давай все быстро сделаем, пока дождь опять не зарядил. Нам нужно найти какую-нибудь зацепку, которая бы исключила версию с сатанистами. Я убежден, что она ошибочна, но необходимо это доказать, поэтому, Спрейфико, помоги по-дружески.

— А если там, среди деревьев киви, нас будут поджидать сатанисты?

— Я захвачу с собой святой воды.

— Может быть, лучше пистолет?

— А смысл? Сатана же бессмертен. Иначе на кого люди будут сваливать вину за все свои беды?

Микеланджело стоял в нескольких шагах от светофора на обочине дороги, огибавшей городские стены. Наступил вечер, и автомобилисты включили фары. Мальчишка развлекался тем, что жестом правой руки подавал знак водителям, оповещая их о том, что фары не работают. Стискивая губы в попытке сдержать улыбку, подросток с удовольствием наблюдал за изумленными лицами автовладельцев и их судорожными попытками включить и выключить свет.

Микеланджело дестабилизировал. Он начинал с мелочей, вроде того чтобы подкинуть оставшиеся с Масленицы замороженные блинчики, которые мама хранила в морозилке, на чей-то порог в канун Рождества или рождественский пирог — на Пасху.

А все потому, что он не хотел быть похожим на всех остальных молодых людей северо-востока страны, одержимых приобретением вещей и поиском высокооплачиваемой работы. На тех, которые смотрят соревнования по мотокроссу и заезды «Формулы-1» по субботам, играют с друзьями в футболи пьют спритц[7]. Он не желал бездарно тратить свою жизнь на то, чтобы казаться достаточно стильным и ощущать себя частью группы. Короче говоря, он, Микеланджело, никогда не станет делать что-либо только потому, что так принято проводить время у молодежи на северо-востоке Италии. Или на северо-западе, если бы он там родился.

Микеланджело дестабилизировал, и это было его персональной войной против обыденности. Той заскорузлой и серой нормальности, напоминающей кучу гравия, скользящую вниз по склону. Жизнь — парнишка был в этом уверен — подобна сходу камней в горах: все давят друг на друга и сдерживают один другого. Если не хочешь быть задавленным, ты должен освободиться ото всех и спуститься в долину гигантскими скачками, смеясь в лицо жизненным трудностям. Передвигаться, катясь и падая, со скоростью валунов, без боли, без страха, возможно теряя несколько капель крови. Но это не страшно, вид собственной крови всего лишь напоминает нам о том, что все мы по большей части сделаны из жидкости и рано или поздно испаримся.

Микеланджело позабавило выражение лица автомобилиста, которому он сделал знак рукой включить фары. Водитель сбавил скорость, убедился в том, что все исправно и послал мальчишке ответный жест, чтобы тот убирался к чертям.

Возможно, подумал Микеланджело, он так и сделает.

Любовь растворяется в воде. Как водорастворимые соль и сахар, которые бесследно исчезают в жидкости простым движением руки, не нарушая ее девственной красоты.

Управляющий банком тоже не был лишен красоты. Длинные ресницы, изящные руки, ухоженные ногти на ногах и самый подходящий рост: не средний, как процентная ставка накопительного счета, но и не чрезмерный, как доходность турецких государственных облигаций.

Банкир напоминал мне махаона — великолепную бабочку с широкими заостренными крыльями. Это же подтверждали и его детские фотографии: бабочка махаон получается из яркой разноцветной гусеницы, а будущий банкир в детстве и отрочестве был жизнерадостным и улыбчивым. Созерцание такой легкой и неопределенной красоты примиряет с жизнью.

В любви же банкир, наоборот, был очень конкретен. Он рассматривал любовные отношения как инвестиции с растущей отдачей. «Любовь между нами, юная леди, будет расти на три процента годовых в первые шесть месяцев, а затем удвоится». Вот оно, очарование количества и роста прибыли.

«Наша любовь бы только возросла, если бы у нас был ребенок», — говорил мне банкир. Он был единственным мужчиной, которому я позволила подвергнуть испытанию мои яйцеклетки: я надеялась, что он сможет позаботиться о них так же, как о сбережениях своих клиентов.

Для управляющего банком ребенок был бы самым лучшим капиталовложением. Лучше, если мальчик. А это, мой дорогой банкир, если ты не знаешь, зависит уже не от меня. Я повторила ему это тысячу раз: у меня есть только Х-хромосомы, все одинаковые. И если ты хочешь сына, ты должен постараться и предоставить мне Y-хромосому. У тебя такая наверняка найдется, со всеми теми финансовыми ценными бумагами, с которыми ты работаешь. Потому что Y-хромосома — это зависимая переменная, и зависит она только от тебя. Женщины имеют набор хромосом ХХ, а мужчины — ХY. Из этого следует, что женщины обладают большей генетической информацией по сравнению с мужчинами, поскольку Y-хромосома, как известно, — это своего рода полочка, на которой хранится банальная ерунда.

Мы провели больше ночей, разговаривая о генетике, чем о любви. Как ни странно, банкир с удовольствием обсуждал хромосомы, гены и наследственные признаки. Он был очарован возможностью женщин быть здоровыми носителями, то есть иметь в своем хромосомном наборе гены болезни, но не проявлять их. Он принимался фантазировать: «Банкиры тоже здоровые носители: они продают ценные бумаги, не подозревая об их внутренней злокачественности. Значит, теоретически они ни в чем не виновны».

Я же имела в виду ум: мы, женщины, можем быть умны или же глупы, будучи носителями определяющего этот аспект гена. Другими словами, мы, женщины, все обладаем умом, просто он не всегда проявляется. Однако мы в состоянии передать этот ум потомству. Если подумать, это большое преимущество: в те времена или в тех ситуациях, когда демонстрировать свой ум нежелательно или неуместно, было бы полезно и, я бы даже сказала, необходимо сохранить его до лучших времен в виде гена, надеясь, что в будущем это может помочь нашим детям.

К сожалению, красота банкира-махаона сочеталась с аномалией спермы: в ней не было ни Х, ни Y-хромосом, чтобы сконструировать будущего ребенка. Эта новость банкира буквально подкосила. Сначала он замкнулся в себе, а потом озлобился на весь мир. Нехорошо давать возможности тем, кто не может ими воспользоваться.

А для меня это стало жизненным уроком. Мы сказали друг другу последнее «прости» в одном из самых красивых ресторанов города. Он был в черном, как на похоронах, а я в желтом, как на скачках. Я сделала ставку на банкира, поспорив, что он проиграет. И я желала обналичить свой выигрыш.

Аличе.

Даже в темноте агент Спрейфико ловко справился с задачей.

— Ты уверен, что их не нужно устанавливать поближе? — прошептал Стуки.

— Этот микрофон улавливает шелест крыльев ангела на расстоянии ста пятидесяти ярдов.

— Как ты сказал? Ярдов?

— Да.

— А это сколько?

— Откуда мне знать, инспектор? Думаю, примерно как у нас тут.

— Послушай, Спрейфико, у меня есть идея, — сказал Стуки. — Когда мы соберем доказательства, давай не будем сразу убирать микрофоны, а еще немного послушаем, о чем они говорят. Мало ли, вдруг они будут обсуждать акции электроэнергетического сектора, эта информация может быть нам с тобой полезна.

— А что, так можно?

Спрейфико что-то настраивал, прикреплял, тестировал, время от времени кивая головой в знак одобрения.

— Инспектор, кто знает как, тот сделает, — важно промолвил полицейский агент.

— Антимама, сатанисты! — вырвалось у Стуки, когда он услышал голоса в наушниках, переданных ему Спрейфико.

Стуки показалось, что он различает слабое мерцание свечей между деревьями.

— Вы читали в газетах? Ту историю про кости?

— А как же!

— Чуть что, сразу виноваты сатанисты!

— Не говори! Может, это сделали негры или марокканцы. Или каннибалы.

— Ага, и кости — остатки их обеда.

— Точно.

Дз-з-з, скрип-скрип, шмяк.

— А я говорю, что у дьявола преимущество.

Чпок, бульк-бульк-хлоп.

— Перед кем?

— Перед чужеземцами.

Щ-щ-щ, глот-глот-глот.

— А разве чужаки — не порождение дьявола?

Дз-з-з.

— Нет, иностранцы против дьявола.

— Как это? Значит, они на стороне добра?

Хлоп-хлоп, тр-р-р.

— Нет, они зло, но это зло против дьявола.

— Тогда я совсем ничего не понимаю.

Чпок, дз-з-з, щ-щ-щ.

— Что тут понимать? Нужно действовать!

— Точно!

— А как?

— Подавая пример. Скажем, как та марокканка, которая говорит, что видела Мадонну.

Чпок, бульк-бульк, глот.

— И что?

— Можно одним выстрелом убить двух зайцев.

— В смысле?

— Мы изгоним из нее Мадонну.

Тр-р-р, дз-з-з, ток, ток.

— Отличная идея!

— Передай граппу.

Чпок, бульк, глот.

Дежурный полицейский сообщил Стуки, что его спрашивал мальчик по имени Микеланджело. Мальчишка смотрел на инспектора вызывающе, как бы предупреждая, что нет такой работы, которая могла бы его испугать.

— Что ж, я думаю, ты уже готов, — прошептал Стуки с таким видом, словно раскрывал самую сокровенную из тайн полицейского участка. — Сегодня я отведу тебя в архив удостоверений личности.

Это было сказано таким тоном, что Микеланджело, который даже не понял, о чем речь, воскликнул:

— Нет, только не это!

Дело о найденном во время наводнения скелете жители города приняли близко к сердцу: было немыслимо оставить его без имени или хотя бы без какой-нибудь зацепки по поводу того, кому он принадлежит. Десятки граждан почувствовали себя обязанными оказать помощь в расследовании, в итоге на полицейский коммутатор обрушилась лавина телефонных звонков.

«Хорошо, синьор, я понял: это кости старого альпийского стрелка, который вернулся с Русского фронта и был убит своей неверной женой. Как? Украинский солдат? Прибывший с немцами и убитый партизанами за то, что приставал ко всем особям женского пола в радиусе двадцати километров, включая болотных черепах? Да, синьора, я записал». Создавалось такое впечатление, что вся равнина кишела останками «славных воинов».

«Ах вот оно что! Скелет пастуха, убитого в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году неизвестными». Далее следовало перечисление имен и фамилий, а также кличек всех коров пород фризская и cимменталь, мясо которых продавалось на местном рынке. «Вы точно уверены, что это тунисский официант, замешанный в гомосексуальных связях? Останки двух наркоторговцев? Спасибо, синьора, я все записал».

Кроме этого, было бесчисленное множество костей тещ, зятьев, управляющих железных дорог, водителей автобусов и даже домработницы пастора из города Фельтре, бог знает как оказавшей в этих землях.

Дежурный по отделению тщательно записал все сообщения, некоторые из которых были анонимными. Затем он с некоторым удивлением выслушал просьбу одной синьоры срочно поговорить с начальником полиции о найденном скелете. По тону ее голоса полицейский понял, что та намеревалась сообщить что-то важное.

Начальник внимательно выслушал женщину и несколько минут находился в задумчивости. Потом он вызвал к себе комиссара Леонарди.

— Вы знаете, кто такая Аличе Бельтраме? — спросил он протягивающего ему для приветствия руку комиссара.

Леонарди вздрогнул, ударившись коленом о край письменного стола.

— Бель…

— Бельтраме, Аличе, — резко повторил начальник.

На что Леонарди пробормотал жалкое «это невозможно».

Они разговаривали не менее получаса. В итоге было решено немедленно собрать всех сотрудников на срочное совещание, что до крайности взволновало отдел по расследованию убийств.

— Аличе Бельтраме, — медленно произнес начальник полиции, пытаясь понять по выражению лиц полицейских, помнит ли кто-нибудь это имя.

Никто не проронил ни звука.

— Я говорю, что найденный скелет может принадлежать некой Аличе Бельтраме. Господа, вспоминайте! Дело женщины из Тревизо, бесследно исчезнувшей в августе двухтысячного года.

Раздался гул голосов, но никто не задал ни одного вопроса. Только удивленный Стуки смог произнести:

— Как вы об этом узнали? Не от ясновидящей ли?

Начальник полиции колебался.

— Я что, похож на человека, который прибегает к подобным методам? Некоторое время назад позвонила одна синьора по фамилии Фортуна и заявила, что скелет на самом деле принадлежит пропавшей Аличе Бельтраме.

— На каком основании она это утверждает?

— Она сказала, что у нее есть надежный источник информации, но ничего не стала объяснять. Она настаивает на том, чтобы мы приехали к ней домой. Что ж, мы поедем и все проверим. Немедленно!

— И чтобы ни одно слово не просочилось в прессу, — предупредил коллег комиссар Леонарди.

На протяжении всего совещания он не сводил глаз с начальника полиции, то краснея, то бледнея, будто камбала, переползающая с одного места на морском дне на другое.

Поговорить с синьорой Фортуной было поручено инспектору Стуки.

— Ты со мной, Ландрулли?

— Если бы! Комиссар Леонарди дал мне задание найти все, что касается дела Бельтраме. Инспектор, агент Сперелли свободен, если что.

«Сперелли, Сперелли! Он почему-то всегда оказывается свободным. Наверное, потому, что его никто не хочет в напарники», — подумал Стуки, в очередной раз сожалея об агенте Спрейфико, который мог бы справиться с заданием Леонарди гораздо лучше, чем Ландрулли.

Полицейские сели в машину, Сперелли на место водителя. Агент вел автомобиль молча, время от времени бросая взгляд на профиль задумавшегося инспектора.

Городок, в котором жила синьора Фортуна, находился примерно в пятнадцати километрах от Тревизо. Ее дом прятался в конце такой узкой улочки, что, казалось, она могла бы пройти сквозь игольное ушко. Сквозь ограду на дорогу уныло смотрел крохотный садик с полусухой ивой и единственной клумбой, превращенной в грядку, на которой росли радиккьо и капуста. У Стуки дрогнули руки, когда он увидел нарисованное на стене лицо Мадонны — похоже, рисунок был сделан цветными мелками. Тот, кто это нарисовал, не был опытным художником, но ему удалось превосходно передать деликатную нежность лица Девы Марии. Почти лазурный цвет ее глаз напоминал прозрачность чистых родников, теплые слезы и детское изумление.

Инспектор приблизился к входной двери и постучал. Ему открыла пожилая женщина. Рядом с ней стояла девушка, возраст которой Стуки не смог точно определить. Лет пятнадцать, наверное. Небольшого роста, худенькая, темные ресницы обрамляют глубоко посаженные, слегка воспаленные глаза. Девушка обнимала женщину за талию.

— Инспектор Стуки.

— Антония Фортуна, — представилась синьора. — А это Аиша. Это она мне сказала. — добавила женщина скороговоркой, будто хотела поскорее сбросить с себя тяжелую ношу.

Они все еще стояли у дверей.

— От кого ты все узнала? — спросил девушку Стуки, вынужденный сразу перейти к делу.

— От Девы Марии.

Инспектор застыл в изумлении: этого еще не хватало! Так значит, это о ней писали все местные газеты и говорили даже сатанисты, хотя Аиша уж точно не была дочерью шведской принцессы. Стуки предположил, что у девушки могли быть кое-какие проблемы с головой.

— Погодите-ка, — сказал инспектор Стуки, обращаясь к синьоре Фортуне, — это та самая провидица, которая предсказала наводнение?

Женщина с удовлетворенным видом кивнула головой.

— Ее и в тот раз предупредила Мадонна. Но Аише никто не поверил, и в газетах этому посвятили всего несколько строк. Вы видите, как мы все за это наказаны? Какая катастрофа! Если бы власти сразу приняли информацию к сведению, они бы смогли предотвратить…

Стуки почувствовал себя не в своей тарелке.

— Я бы хотел кое-что уточнить у Аиши по довольно деликатному вопросу, — сказал он.

— Я понимаю, — произнесла женщина, впуская полицейских в дом.

Cтуки жестом пригласил Сперелли следовать за собой. Синьора Фортуна провела полицейских на кухню и усадила за стол. Сама она осталась стоять у дверей. Инспектор окинул взглядом выцветшие стены с развешанными на них старинными фотографиями.

— Хотите кофе? — предложила синьора и, не дожидаясь ответа, обратилась к девушке: — Аиша, приготовь, пожалуйста, кофе. Покрепче.

Женщина повернулась к полицейским.

— У меня стали трястись руки, — добавила она, подняв их на уровне лица.

Действительно, кисти ее рук немного подрагивали.

Инспектор Стуки молча наблюдал за женщиной и девушкой. Он пришел к выводу, что между ними царило определенное согласие. Аиша достала из шкафчика кофеварку, аккуратно насыпала в нее молотый кофе и деликатно придавила его ложечкой. Когда марокканка, приблизившись к нему с сахарницей, спросила, сколько ложек сахара он предпочитает, инспектор решил, что пришла пора задать несколько вопросов.

— Итак, Аиша, ты утверждаешь, что найденный скелет принадлежит Аличе Бельтраме?

— Да.

«Какой необычный у нее голос», — подумал Стуки, но так и не смог определить, чем именно.

— А ты знаешь, кто это?

— Нет.

— А как ты узнала ее имя?

Аиша посмотрела на синьору Антонию. Потом на Стуки. Казалось, взгляд ее темных глаз спрашивал: «Как ты можешь мне не верить?»

— Ты знала о найденном скелете? Может быть, ты читала об этом в газетах?

— Нет.

— И тебе было сообщено, что это скелет незнакомой тебе женщины, которую зовут Аличе Бельтраме, так?

— Да.

«Временами создается впечатление, что этот голос принадлежит взрослой женщине», — мелькнуло в голове у Стуки.

— Хорошо, мы проверим, — сказал Стуки, обращаясь к синьоре Фортуне.

— Это не нужно, — сказала Аиша. — Матерь Божья никогда не ошибается.

Девушка выглядела довольно уверенной в себе. «Даже слишком», — подумал инспектор.

Полицейские молча пили кофе, рассматривая старую мебель, треснутые чашки, слегка пожелтевшие стены и большое распятие, висевшее на стене рядом с холодильником.

— Синьора, я бы хотел поговорить с вами наедине, — проговорил Стуки и сделал знак Сперелли оставаться с Аишей.

— Можно же провести анализ ДНК, — сказал инспектору в машине агент Сперелли. — Давайте заедем к родственникам этой Бельтраме, сделаем, что полагается, а затем сравним ДНК их и скелета. Так мы сразу возьмем быка за рога.

— Слушай, Сперелли, ты веришь в явления?

— Я нет. А вы, инспектор?

— Жизнь полна самых разных явлений. Полярное сияние, атомные частицы, сны, видения в тумане. Все эти феномены являются частью нашего бытия. Они есть, но их сущность обычно от нас скрыта. До тех пор, пока по таинственным причинам они вдруг нам не откроются.

— Может быть. Но ведь она не говорит, что к ней явился, к примеру, Элвис Пресли. Почему именно Мадонна?

— Аиша даже нарисовала ее на стене. Ты обратил внимание?

— Да. Хорошо рисует девчонка, нечего сказать.

— А в Мадонну ты веришь, Сперелли?

— В общем, да.

— Ландрулли верит.

— Что вы заладили: Ландрулли, Ландрулли…

— Да уж. Слушай, Сперелли, у меня такое ощущение, что ты считаешь, будто девушка лжет. А если бы ее звали не Аиша, а, например, Джузеппа? Ты бы ей поверил?

— Может быть.

— Приходской священник тоже сомневается. И из верующих ей почти никто не верит.

— Меня это не удивляет.

— В этом мне призналась синьора Фортуна. Я не хотел спрашивать при Аише, чтобы не смущать ее. Уже несколько месяцев, как девушка рассказывает, что к ней явилась Мадонна, но очень немногие приняли ее слова на веру. Именно поэтому синьора сразу сообщила в газеты, когда марокканка предсказала наводнение. Но это тоже не сильно помогло.

— Инспектор, как такое вообще возможно, чтобы Мадонна являлась мусульманке? Это неправдоподобно.

— Сперелли, ты думаешь, что Дева Мария является только тем, кто в нее горячо верит?

— По-моему, да.

— То есть, по-твоему, болельщик «Интера» не может поспорить, что матч выиграет «Ювентус»? Не знаю, понятен ли мой пример.

— Не совсем.

Инспектор Стуки погрузился в молчание. Полицейский вспомнил, что, когда он спросил синьору Фортуну, слышала ли та когда-нибудь о Аличе Бельтраме, в лице женщины что-то дрогнуло, но она ответила:

— Нет, я никогда не слыхала это имя.

— Сперелли, как тебе удалось накачать такие бицепсы?

— Я тренируюсь в свободное время, инспектор, — ответил агент, наконец-то улыбаясь.

Стуки тоже немного расслабился. Как и комиссар Леонарди, после того как выслушал их отчет о разговоре с Аишей и синьорой Фортуной.

— Стуки, над тобой просто подшутили, — усмехнулся он. — Мадонна как источник информации! Как можно верить в подобную чепуху?

Успокоенный комиссар Леонарди даже стал вести себя гораздо вежливее со своими подчиненными. «Мадонна? Прекрасно! Это означает, что нет никакой серьезной причины предполагать связь между найденным скелетом и пропавшей Аличе Бельтраме. Просто отлично! Почти чудесно!» Да и как могло быть иначе — ведь он в свое время поработал над этим делом очень усердно. Их полицейское управление провело весьма тщательное расследование. Повеселевший Леонарди взял на себя смелость лично проинформировать начальника полиции, заверив его в том, что заявления синьоры Антонии Фортуны повели бы их по ложному следу.

— К большому сожалению, — добавил комиссар Леонарди и улыбнулся от своей шутки.

Комиссар все еще улыбался, когда ему вручили отчет судебного антрополога. Настроение Леонарди резко испортилось. В отчете значились: все зубы в прекрасном состоянии, если не считать трех маленьких пломб, возраст, судя по морфометрическим данным, от тридцати пяти до сорока пяти лет, рост около метра семидесяти сантиметров. Несомненно, скелет принадлежал женщине. На нем сохранились остатки одежды: скорее всего, белая хлопчатобумажная рубашка и темные брюки. Никаких следов носков, обуви или украшений. Ступней у скелета тоже не было.

Возраст соответствовал возрасту Аличе Бельтраме, которой на момент исчезновения было тридцать семь лет. Таким образом, пока нельзя было с точностью утверждать, что Аиша ошибалась.

Синьорина Аличе Бельтраме вышла из дома 14 августа 2000 года, чтобы отправиться на прогулку в горы. Она собрала рюкзак и надела подходящую к случаю одежду и обувь. Аличе вела активный образ жизни и регулярно ходила в горы, иногда  в компании, но чаще в одиночестве. Ее сестра Беатриче Бельтраме утверждала, что Аличе вышла из дома около пяти утра. Женщина могла сказать это с точностью, потому что в то время не спала, так как уже много лет страдала бессонницей и вставала очень рано. Кроме того, в то утро она и сама собиралась уехать на море. Беатриче сварила кофе для себя и для сестры. Аличе в тот день была одета в черные хлопчатобумажные брюки, кроссовки, белую рубашку поло и свитер цвета морской волны. На запястье у нее были старые часы «Омега», принадлежавшие их отцу, на безымянном пальце правой руки двойное обручальное кольцо из белого и желтого золота. Аличе планировала возвратиться вечером 15 августа, но домой она так и не вернулась. Семья, обеспокоенная невозможностью связаться с Аличе, заявила о ее исчезновении только утром 16 августа.

Комиссар Леонарди зачитывал вслух документы из объемистой папки, собранной им десять лет назад. Он занимался этим делом вместе с двумя коллегами, которые уже вышли на пенсию и коротали время за шахматами и визитами к окулисту. В тот раз они так ничего и не нашли. «Полное фиаско!» — подумал Стуки, понимая причину смущения Леонарди. Речь шла о молодой женщине из превосходной семьи: солидное состояние, накопленное за счет многочисленных магазинов и квартир, оставленных им в наследство отцом. Доход от них Аличе делила с матерью и старшей сестрой, но управляла этим бизнесом сама, получив на это благословение от главы семейства перед его смертью.

Помимо этого, Аличе Бельтраме открыла собственное дело — туристическое агентство с интригующим названием «Аличе и страны чудес».

— Деловая женщина, — прокомментировал Леонарди. — И к тому же довольно свободных взглядов, — добавил он, подмигнув.

Автомобиль синьоры Аличе Бельтраме был обнаружен несколько дней спустя в районе железнодорожного вокзала Тревизо. Скорее всего, до гор женщина не добралась, хотя полностью исключить этого не удалось. Ее рюкзак так никогда и не нашли.

— И кто знает, действительно ли в нем была одежда для прогулок в горах или что-то другое, — в задумчивости добавил Леонарди.

— Правильно ли я вас понял, комиссар? Вы полагаете невозможным, что человек, исчезнувший таким образом, будет вдруг случайно обнаружен зарытым в землю с дыркой в голове в нескольких десятках метров от свинарника?

— Стуки, ради бога! Сейчас я еще ничего не полагаю. Но мы не будем тревожить ее родственников до тех пор, пока не получим более точную информацию о найденных останках.

— Антрополог кое-что нам уже сообщил. Не могли бы мы начать, действуя чрезвычайно деликатно, разумеется?

— Нам потребуются доказательства, которых у нас пока нет.

— Типа ДНК? — спросил Сперелли.

— Если это будет необходимо.

Стуки фыркнул.

— Он еще и фыркает! — возмутился Леонарди.

— Нельзя даже нанести визит вежливости? — поинтересовался Стуки.

Комиссар Леонарди устало вздохнул.

— Ладно, Стуки, идите, если вам так хочется. Но ваше посещение должно быть настолько деликатным, чтобы мать и сестра обратили на вас не больше внимания, чем на монаха-францисканца, собирающего пожертвования для бедных сироток.

Любовь растворяется в воде. Иногда как соль, в другой раз — как сахар. Доктор был сладок, как сахар. Возможно, потому, что был похож на фазмиду, насекомое-призрак. Что может быть слаще мужчины-призрака?

Фазмиды — очень красивые насекомые. Они обладают исключительными способностями к миметизму. Похожие на листики или тоненькие веточки, в природе они крепятся к ветвям деревьев и выглядят как орнамент или тонкая вышивка, украшающая просветы, оставленные некоей ботанической небрежностью.

В человеческом обществе есть те, которые вооружаются навыком миметизма ради выживания: кто-то это делает из тщеславия, другие — из хитрости. Худшие из человеческих фазмид лежат плашмя на какой-нибудь плоской поверхности — стене, двери, письменном столе или автокресле. Эти фазмиды любят поддержку и обожают устраивать засады. Это именно они вскакивают, чтобы открыть перед вами дверь, и бросаются поддержать вас, если вы споткнулись. Они всегда помогут донести ваш чемодан до станции и отдадут бутылку воды в спортзале. Они рассчитывают воспользоваться какой-либо вашей потребностью, чтобы привязать вас к себе. Впрочем, это именно те мужчины, которые позже оставляют беременными своих подруг и, в случае если они все-таки признают свой вклад в это дело, недоумевают: как такое могло произойти. Наверное, они думали, что вы стерильны, потому что для этого типа мужчин все женщины бесплодны.

Лучшие фазмиды, однако, те, которые являются мастерами мимикрии: лежа вечером на диване, они сливаются с кожей, которой тот обтянут. На них можно сесть и не услышать при этом ни одной жалобы. В конце концов, они не из тех, кто жалуется.

Когда они стоят рядом с посудомоечной машиной, то кажутся капсулой моющего средства, а на гладильной доске вы не сможете отличить их от утюга. Иногда они сливаются со светильником или музыкальной колонкой, с книжной полкой или дверцей шкафа. Постепенно они становятся частью интерьера.

Мне довелось как-то сушить волосы в доме у моего доктора: в какой-то момент я поняла, что у меня в руках не фен, а Г. В другой раз я чистила зубы, а с зубной щетки мне подмигивали маленькие улыбающиеся глазки, и это были глаза Г. Даже блендер на кухне был Г., а еще им был ершик для унитаза.

Само собой, что вы осознаете все уловки мужчин-фазмид, когда их самих уже нет рядом. Однажды доктор просто куда-то исчез, и меня сразу перестали мучить мигрени, боли в желудке и тошнота. Осталось только небольшое снижение сахара в крови, которое нужно держать под контролем, если сразу само не пройдет. Больше я не почувствовала ничего. Даже облегчения. Оно бы меня глубоко ранило. Потому что вы не выбираете себе мужчину-фазмиду, чтобы потом, после расставания, испытывать облегчение. Это было бы доказательством невнимательности или, что еще хуже, неспособности правильно оценить ситуацию. Если вы сознательно выбираете фазмиду, в совершенстве владеющего мимикрией, то делаете это потому, что вас привлекает непостоянная любовь и желеобразное сердце. Мужчину-фазмиду ценят за то, что он прекрасно вписывается в улыбку без улыбки, в поцелуй без поцелуев, в фаллос, никого не раздражая и никому не навязываясь. Он знает, как стать тем, кем вы хотите его видеть, даже в том случае, если вы сами не знаете, чего на самом деле ищете.

Аличе

«Ромовая Куба». Вместительные кубики с волнистыми и слегка вызывающими гранями из превосходного шоколада с большим количеством ямайского рома внутри. Их продавала синьора Мария в магазинчике рядом с площадью Синьории. Стуки запасался этим лакомством лишь тогда, когда чувствовал, что его начинает обволакивать некий внутренний холод, вызванный множеством мыслей и забот. Эти шоколадные конфеты нравились Стуки не только за их вкус: завернутые в алую шелестящую обертку, они ласкали взгляд.

Услышав от стоявшего у ее прилавка Стуки, что тот хочет купить целых тридцать штук — вдвое больше, чем обычно, — синьора Мария поняла, что их ожидают не самые лучшие времена.

Все дело было в том, что сегодня рано утром Стуки резко проснулся в тот самый момент, когда пытался уклониться от острого лезвия ножа, приближающегося к его горлу. Во сне он инстинктивно наклонил голову. «Сначала тебе придется отрезать мне подбородок!» — закричал он.

Стуки, весь в поту, боролся с простыней. Ужасное ощущение, когда вам во сне перерезают горло. Антимама, даже твои собственные сны больше тебя не уважают.

Стуки поискал глазами будильник: почти шесть. Он побрел на кухню, сварил себе крепчайший кофе, достал из ящика стола чайную ложку и выругался при виде ножей. Инспектор открыл крышку кофеварки и стал вдыхать аромат кофе, как вдыхает пар от горячей картошки человек с простудой. Внезапно Стуки понял, что ему необходимо навестить родственников Аличе Бельтраме. Но не раньше, чем он съест парочку ромовых кубиков…

На момент исчезновения сестры Беатриче Бельтраме было сорок восемь лет. Всю свою жизнь она проработала учительницей и собиралась вскоре выйти на пенсию.

— В конце этого учебного года я навсегда закрою школьный журнал и похороню в недрах своей памяти звук школьного звонка.

— Вы хотите сказать, что не можете дождаться выхода на пенсию? — спросил Стуки элегантную синьору, наливавшую ему кофе.

В свою чашечку женщина долила немного граппы.

— Понимаю, что это больше пристало старым альпийским стрелкам или железнодорожным рабочим, — сказала она, поймав на себе удивленный взгляд инспектора, — но, уверяю вас, в каждой благородной даме есть немного от грубоватого мужчины. Не терпится ли мне уйти из школы? Вполне возможно. В наше время попадаются совершенно невыносимые подростки. Я уж не говорю о родителях.

Беатриче наблюдала за инспектором Стуки поверх очков, висящих на позолоченной цепочке. Возможно, своим приходом он отвлек ее от чтения.

— Я проверяла тетради, сегодня у меня свободный день. На самом деле, вам повезло, что вы застали меня дома.

— Что правда, то правда.

— По телефону вы сказали, что хотели бы поговорить о моей сестре Аличе. Должна вам признаться, я удивлена. Честно говоря, после стольких лет я уже не ожидаю ничего нового.

— Время от времени мы пересматриваем старые нерешенные дела, надеясь, что что-то всплывет, — солгал инспектор.

— И как, всплыло?

За слабой улыбкой и нарочито рассеянным взглядом женщины Cтуки ощутил острый интерес. Беатриче взглянула на ботинки полицейского, а затем стала внимательно рассматривать его руки, следуя взглядом за пальцами и исследуя их один за другим, будто каждый из них жил своей собственной жизнью.

— Вас еще мучает мысль о том, что произошло?

— Вы спрашиваете меня, можно ли с таким смириться?

— Да.

— Иногда мне кажется, что Аличе здесь, рядом, и что она зовет меня, — сказала синьорина Бельтраме и грустно вздохнула. — Воспоминания нанизываются одно на другое, даже отрывки из воспоминаний. Они обрываются, перемешиваются и снова соединяются между собой. Для моей матери все гораздо хуже. Для нее будто не прошло и дня: она все еще ждет возвращения дочери.

— Каким человеком была ваша сестра?

— Я думаю, многое вы уже и сами поняли, от полиции ведь ничего не скроешь.

— Сейчас меня интересует ваше мнение. После стольких лет ожидания.

— Странно.

— Почему?

— Вы думаете, что со временем Аличе как бы отдалилась от нас и теперь предстает перед нами в ином свете? Или я ошибаюсь?

— Я убежден, что по прошествии времени воспоминания видоизменяются, как облака: растворяются, а затем из ничего слагаются снова. Они словно переписываются заново, и в результате может случиться, что наш взгляд на кого-то меняется.

— Она была… очень сильной женщиной. Сильной и…

— И?

— Как оказалось, очень раскованной. Но вы это и без меня знаете, вы ведь наверняка изучили дело моей сестры. Полиция проверила всех ее… друзей. Возможно, слишком деликатно, — добавила Беатриче.

— В каком смысле?

— Нельзя сказать, что полицейские проявили особое усердие в работе над этим делом. Я понимаю: стоял август, время отпусков. Если с вами случится беда в августе, это действительно большая проблема.

Синьорина Бельтраме внимательно следила за выражением лица Стуки.

— Впрочем, к чему я все это вам рассказываю? Так вы говорите, в деле Аличе есть что-то новое?

— Да, ранее неизвестная информация. Но позвольте мне пока не вдаваться в подробности. И, наверное, вы правы: в свое время в ходе расследования полиция не проявила должной настойчивости.

— Если и вы так считаете…

Как ни странно, но у Стуки больше не осталось аргументов. Он решил импровизировать.

— А ваша сестра не могла куда-то уехать, чтобы начать новую жизнь в другом месте?

— Нет! — резко ответила Беатриче.

— Как по-вашему, что произошло?

— Трагическое событие.

— Убийство?

— Какое-то насилие, боюсь, что так.

— Вы сразу об этом подумали, когда Аличе не вернулась домой?

— Моя мать так сразу и сказала, что с ней случилось что-то плохое.

— Откуда подобные подозрения? Кто-нибудь ненавидел вашу сестру?

— Убивают ведь не только из ненависти. Я бы сказала, даже наоборот.

— Из-за любви?

— Не мне вам объяснять, что некоторые виды любви действуют словно яд. А Аличе умела быть довольно язвительной, особенно с мужчинами, и могла сильно кого-то раздражать.

Стуки надолго замолчал, пристально наблюдая за женщиной.

— Инспектор, если вы полагаете, что я ревновала к своей сестре, то вы правы. Перед Беатриче Бельтраме, то есть мной, мужчины никогда роем не кружили. Аличе же была красивая, как Бриджит Бардо. Но, несмотря на вполне понятную ревность, меня действительно не особо волновало то, чем занималась она. Мужчины, в конце концов, не так уж интересны сами по себе, и их отсутствие можно с успехом заменить, используя некоторые стратегии приспособления.

— Я с вами полностью согласен, — произнес Стуки.

— Вы сообщите нам, если появится что-то важное? — спросила Беатриче, помолчав.

— Конечно, синьора, — ответил инспектор, прощаясь и выходя из дома на улицу.

В газетном киоске на площади Синьории инспектор Стуки купил по номеру всех местных газет. На первой полосе каждой из них была одна и та же новость. «Есть ли имя у скелета?» — вопрошали заголовки. Инспектор пролистал хронику и нашел статью, посвященную найденным останкам. Имя там действительно было: Аличе Бельтраме, черным по белому. Кроме того, журналист в подробностях описал неудавшееся расследование по делу о ее исчезновении, проведенное десятью годами ранее.

Неужели кто-то из полицейского управления слил информацию в газеты? Вряд ли, слишком быстро. Это ни к чему бы не привело, а только взбудоражило бы жителей города.

Владелец газетного киоска прокомментировал новость такими словами:

— Вы не поверите, но с того самого момента, когда обнаружили скелет, у меня было предчувствие, что он мог принадлежать пропавшей Аличе Бельтраме.

— Как вы сказали? Предчувствие?

— Ощущения. Я ведь знал ее, бедняжку. Иногда Аличе покупала у меня утреннюю газету.

— Антимама! Здесь все что-то чувствуют. Не город, а обитель экстрасенсов, — вполголоса пробормотал Стуки.

— Инспектор! Инспектор! Вы можете это подтвердить? Скелет действительно принадлежит синьорине Бельтраме? — закричал газетчик вслед удаляющемуся Стуки.

— А не пошли бы вы… — огрызнулся полицейский, отходя от киоска и пытаясь себе представить, что подумает о нем Беатриче Бельтраме, когда откроет газету.

Ему не хотелось допускать мысли, что женщина уже все знала и хладнокровно играла с ним роль. Что ж, она решит, что он — человек с чувствительностью разбитого термометра, мужчина с лицом из комка соды, и достаточно ложки уксуса, чтобы оно растаяло. Чтобы немного успокоиться, Стуки достал из кармана шоколадный кубик с ромом.

В полицейском управлении все, начиная с начальника и заканчивая самым молодым и неопытным агентом, метались как угорелые. Полицейские единодушно сходились в одном: кто бы такое ни сделал, с его стороны это было крайне непредусмотрительно, потому что могло привести к самым неожиданным последствиям. Для средств массовой информации эти бедные кости стали своего рода символом наводнения. Они сложились в идеальный образ: вот тайна, которую нужно разгадать, преступление, которое необходимо раскрыть, справедливость, дождавшаяся своего часа. Что-то в конечном счете простое и понятное. Причины наводнения и его последствия свелись в итоге к вопросу о костях. Гениальное решение проблемы!

Опрошенный журналист был достаточно немногословен и отвечал довольно расплывчато. Сначала он отнекивался, ссылаясь на конфиденциальность источников, но потом все-таки признался, что в понедельник утром в редакцию поступил анонимный звонок.

Начальник полицейского управления и комиссар Леонарди посинели, как куст гортензии, щедро удобренный солями железа.

— Это сделал доктор Панцуто, точно говорю! — воскликнул Леонарди.

Он имел в виду судмедэксперта, с которым сотрудничало их полицейское управление, когда приходилось работать с костями с более или менее свежим мясом. Могло ли такое случиться?

— Уверен, — продолжал комиссар. — Этот журналист — его племянник. Он о чем-то проговорился, сам того не желая, бедняга, — добавил Леонарди, пытаясь смягчить свои слова.

— Как он мог узнать имя той, кому принадлежит скелет, изучив только кости и уверившись в отсутствии ступней? — спросил Стуки.

— А разве мы не поручили это дело нашему антропологу, доктору Салмази? — прорычал начальник полиции.

— Да, но Панцуто тоже взглянул, «одним глазком», как он выразился, — очень любопытный старик. Салмази же перфекционист. Он дал нам пока только кое-какие указания и предоставил самую общую информацию. Никаких полетов фантазии: он подготовит для нас полный отчет в течение недели, — сообщил Леонарди.

— Перфекционист? А что он собрался делать так долго? Мы ведь его не просим сообщить нам длину аппендикса покойной.

Начальник полиции все никак не мог успокоиться. Потом, будто пораженный какой-то мыслью, он произес:

— А что, если та синьора сама сообщила в газеты? Она мне первому назвала имя Аличе Бельтраме. Да, могу поспорить, что так оно и есть!

— Стуки, вы с ней разговаривали, как думаете — такое возможно? — спросил Леонарди.

— Боюсь, что на самом деле синьора желает прославить девушку, которая живет у нее в доме.

— В каком смысле?

— Комиссар, вы знаете о том, что имя Бельтраме синьоре Фортуне поступило… сверху?

— О чем это вы? Это что еще за история?

Начальник заметно напрягся.

— Леонарди, что происходит? Вы меня заверили в том, что это была ложная информация! — заорал начальник полиции.

Его взгляд, обращенный к комиссару, метал громы и молнии. Леонарди побелел как полотно. Он сильно затряс головой, словно отгоняя любопытную летучую мышь.

«Печальная история», — подумал инспектор. Он знал, что пожилая женщина взяла к себе девушку-марокканку, потому что ее родители бедствуют: у них четверо детей, и вся семья живет на одну зарплату отца-каменщика.

— И от какого же важного лица поступило это сообщение? — грозно спросил начальник.

Стуки подумал, что он, скорее всего, недооценил ситуацию. Вначале все показалось ему глупым недоразумением. И, возможно, глупым оно было, но инспектор больше не был уверен в том, что проиходящее можно было назвать недоразумением.

— Довольно важная личность, — медленно произнес Стуки, — Дева Мария собственной персоной.

В кабинете воцарилась настороженная тишина. Казалось, можно было наблюдать, как постепенно высыхает на воздухе роговица слишком широко распахнутых глаз начальника управления. Комиссар Леонарди поднес руку к сердцу в попытке предотвратить приступ стенокардии, как это с ним случалось только в самые трудные моменты его карьеры.

— При чем здесь Дева Мария? — робко спросил кто-то.

— Синьора Фортуна, — начал терпеливо объяснять Стуки, — взяла к себе из одной марокканской семьи девочку по имени Аиша. Эта малолетка утверждает, что с ней разговаривает Мадонна и что в одно из своих посещений она назвала имя женщины, скелет которой мы нашли. Я с Аишей побеседовал, но эта история меня не убедила.

— Хорошо, — раздраженно проговорил начальник, — допустим, девчонка — мифоманка, и все это ей внушила старуха, которая помнит о деле Бельтраме. Заварить такую кашу, чтобы только нас запутать! Это же надо додуматься!

— В конце концов… — вздохнув, начал инспектор, но остановился, пораженный какой-то внезапной мыслью.

— Продолжайте, Стуки. Что вы хотели нам сказать? Ну же, напрягите свои мозги. Иначе со всеми этими исчезновениями нам, служителям порядка, придется признаться перед гражданами, что мы верим во все эти явления.

— Явления? — переспросил Стуки.

— Да, инспектор. Мы так им и скажем: «Да здравствуют явления!»

Начальник произнес это таким тоном, будто выдал самый удачный лозунг последнего десятилетия. По крайней мере, для полицейского управления Тревизо.

Жилище марокканца Набиля Заири, отца Аиши, занимало половину старого деревенского дома. Всего несколько километров отделяли его от того места, где их дочь Аиша жила в компании синьоры Антонии. Вокруг дома было множество заросших деревьями оврагов: здесь выращивали тополя для производства бумаги. Влажные, когда-то болотистые земли идеально подходили для этой цели. В этих местах водились рыбы, амфибии, птицы и браконьеры с их охотничьими собаками.

Полицейская машина со Стуки и Сперелли на борту медленно приблизилась к дому. Окинув взглядом двор, инспектор заметил все признаки бедной жизни: белье, вывешенное на веревке, натянутой между двумя деревьями, старые поломанные игрушки, брошенные во дворе, найденный на свалке велосипед. В углу двора высилась куча хвороста для растопки, который семья собирала в оврагах и тополиных рощах в субботу днем и в воскресенье утром.

На синьоре Заири был старый выцветший фартук. Женщина ответила полицейским, что мужа нет дома. Она рассказала, что отцу Аиши пока удавалось найти кое-какие небольшие подработки, но в январе они собираются возвращаться в Марокко, потому что работы на всех не хватает. В Италии останется только их старший сын, который работает на стройке.

— Аиша не хочет уезжать, я не знаю, что с ней делать, — посетовала женщина.

Отец семейства хотел увезти на родину семью целиком. Десять лет назад он решил, что все они переезжают в Италию, а теперь все должны были вернуться в Марокко.

— Все домой, — развела руками синьора Заири.

Стуки спросил ее, сколько Аише лет. Женщина сообщила, что той уже исполнилось шестнадцать.

— По ней не скажешь, — удивленно произнес Стуки.

— Ей именно столько, — серьезно ответила женщина

— Сперелли, — сказал инспектор Стуки уже в машине, — ты, молодой и красивый, побеседуй с Аишей. Пусть она расскажет тебе все поподробнее: где, когда и сколько раз к ней являлась Мадонна, что она говорила девушке, и что та ей отвечала. А я возьму на себя синьору.

Однако дома никого не оказалось. Инспектор несколько раз позвонил в дверь, но безрезультатно. Заглянув сквозь оконные занавески, они убедились, что дом пуст. Возможно, синьора Антония с Аишей отправились в город за покупками.

— Может быть, девчонка ходит в школу? — предположил агент Сперелли.

Полицейские нашли их в маленькой пекарне на центральной площади. Синьора, казалось, даже не удивилась, когда увидела перед собой полицейских. Аиша же, наоборот, ахнула от неожиданности и прижала к себе сумку с покупками.

— Ты не ходишь в школу? — спросил девочку агент Сперелли.

— Я уже закончила восемь классов.

— Я хотела записать ее в школу туризма, но возникли кое-какие трудности, — вмешалась в разговор синьора Антония.

— С ее семьей, не так ли?

— Что вы можете знать о семье Аиши? — раздраженно ответила женщина.

Ничего. Он действительно ничего о ней не знал.

«Нет, с ней надо по-другому», — сказал себе Стуки. Затем, увидев, что Сперелли заговорил с Аишей, инспектор Стуки повернулся к пожилой синьоре.

— Скажите, это вы рассказали журналистам о том, что найденный скелет может принадлежать Аличе Бельтраме?

Женщина вызывающе кивнула. Ее глаза, казавшиеся Стуки почти желтыми, неестественно блестели.

— Так вы намеревались привлечь внимание к Аише? Реклама — надеюсь, это слово вас не оскорбит?

— Вы можете наконец понять или нет? Это была Мадонна. Аиша обладает даром чувствительности и такой чистотой, которую вы даже представить себе не можете, — сейчас женщина почти кричала.

— Реклама, — сухо повторил Стуки.

Голова синьоры Антонии еле заметно дрожала.

— Да перестаньте! Девочка, которая разговаривает с Мадонной? Серьезно? — не удержался Стуки.

Его собственный вопрос показался инспектору довольно глупым. Они молча смотрели друг на друга. Ведь нельзя же выкручивать руки пожилой синьоре, чтобы заставить ее сказать правду.

Ладно, Стуки, проехали.

— В прошлый раз вы мне сказали, что Аиша помогает вам по дому и что семья Заири согласилась, чтобы девочка жила у вас в обмен на жилье и еду. Все это якобы потому, что они в такой ситуации, когда на один рот меньше — это уже большая помощь. Аиша с вами почти два года, правильно?

— Да.

— Вы даете какую-нибудь денежную компенсацию семье Заири?

— Нет.

— Совсем ничего за всю ту помощь, которую девочка оказывает вам по дому?

— Аиша не прислуга. Она мне как дочь! — всерьез рассердилась женщина.

«Ее крики, наверное, слышны и в соседнем городе», — подумал инспектор.

— И вы так поступаете с дочерью? Заманиваете ее в это осиное гнездо? Сообщаете о девушке в газеты, чтобы все вокруг узнали о ее видениях? Зачем вы это делаете, синьора Фортуна?

На этот раз ему не удалось быть менее прямолинейным, как это принято у иранцев. Ситуация представлялась ему следующим образом: он, Стуки, настойчиво колотил в дверь синьоры, а она запиралась от него на все засовы. Стуки словно видел эту толстую и прочную дверь. По тону голоса Аиша поняла, в каком направлении развивался разговор, и смотрела на них с беспокойством…

— Ты поинтересовался у девушки, где именно к ней являлась Мадонна? — спросил инспектор агента Сперелли, когда они возвращались в полицейский участок.

— Она мне объяснила, как туда добраться. Это недалеко от их дома, возле речки под названием Силе. Девчонка сказала, что это место непорочно и там она разговаривает с Мадонной.

Непорочное место, антимама!

Вернувшись в полицейское управление, инспектор Стуки узнал от Ландрулли, что кто-то прислал им несколько заслуживающих внимание фотокопий.

— Фотокопий чего?

Ландрулли судорожно сглотнул.

— Комиссар считает, что это могут быть листки из записной книжки Аличе Бельтраме.

Любовь растворяется в воде. Как соль и сахар. Но ведь ни соль, ни сахар не безвредны. Все зависит от пропорций между тем, кто растворяет, и тем, кто хочет быть растворенным.

Инженера я бы растворила с большим удовольствием. Если честно, он понравился мне с первого взгляда: его практичность произвела на меня впечатление. Инженер обладал удивительной способностью ловко устранять лишние переменные, когда что-то не складывалось.

Тем не менее для меня это завоевание было не из легких. Со всеми своими расчетами, колонками цифр, грудами матриц и производных инженер был настолько защищен от волнений чувств, что казался мне маленьким линкором, миниатюрным танком. Но еще больше он напоминал мне жука-навозника.

Навозные жуки с их крепкими туловищами на самом деле очень симпатичные насекомые. Их еще называют священными скарабеями — название, ко многому обязывающее. На первый взгляд, работа, которой они занимаются, может у кого-то вызывать отвращение. На самом деле, катание навозных шариков — не самое плохое времяпрепровождение. Оно предполагает определенную склонность к совершенству: в любом сферическом объекте есть свое очарование, которое невозможно не заметить. Толкать впереди себя куски навоза было бы весьма утомительно. Придавать ему форму сферы оказалось действительно гениальным решением.

Я так и представляю себе предков навозных жуков, которые толкают ошметки навоза и из-за действия силы трения потеют и выбиваются из сил. Должно быть, они спросили себя: есть ли менее глупый способ таскать дерьмо? И вот уже готово инженерное решение проблемы: сфера, позволяющая использовать преимущества качения.

Для толкания навозных шариков требуется массивное и мощное тело. Но при этом весьма важны и правильные пропорции. Это как раз тот случай, когда функция моделирует форму. Туловище навозного жука не имеет острых углов и ломаных линий. Оно закругленное, приятно волнистое и весьма простое в употреблении. Компактность тела говорит о твердости характера и неудержимой стремительности в достижении поставленных целей. Тот, кому посчастливилось наблюдать за поведением этого чудесного насекомого, не может не восхищаться упорством, с которым тот толкает, за гранью всех разумных усилий и преодолевая любые препятствия, эти шарики будущего питания.

Даже древние египтяне были очарованы навозными жуками. Они представляли себе, что именно скарабей каждый день катит солнце по небу — с востока на запад, от рассвета и до заката. Навоз как свет. Навоз как деньги. Даже если эта фраза может кому-то показаться избитой. В нашем случае именно деньги стали проблемой. Навозный жук не оправдал моих ожиданий. Согласитесь, не стоит приглашать даму в Кортину[8], чтобы питаться там одной пиццей, а потом предлагать поделить счет в отеле пополам. Честно говоря, я думала, что великие инженеры зарабатывают побольше.

Аличе

— Слушай сюда! Эти кости — не Бельтраме.

Стуки держал телефон на расстоянии от уха, но затем хриплый голос звонившего его заинтриговал. Казалось, он доносился из маленькой, темной, прокуренной комнаты, словно говорили в микрофон самой большой радиостанции мира под названием «Радио Правда».

— Кто вам дал мой номер телефона?

— Это неважно. Тебя должно волновать только, кому принадлежат кости.

— Как вы узнали мой номер?

— Ты уже знаешь, кто покойник, или пока только предполагаешь?

— Я повторяю: откуда у вас мой телефон?

— Слышь, Стуки, я давно слежу за твоими подвигами. Инспектор-полукровка, всегда готовый бороться за справедливость.

— Кто дал тебе мой домашний номер? — прорычал Стуки.

— Все можно найти, если хорошо поискать. Рано или поздно все выходит на поверхность, даже закопанный скелет.

Стуки хотелось спросить имя у звонившего. Но он знал, что это бесполезно.

— Это останки Аличе Бельтраме, — механически проговорил инспектор, — как об этом сообщили в газетах.

— Ты в этом уверен, Стуки?

Инспектор молчал.

— Так, значит, и у тебя кое-что не сходится?

— А у тебя?

— У меня все всегда сходится. Поэтому-то я уверен, что это не ее скелет.

— Ты кто?

— Зови меня Герпес.

— Зостер?[9]

— Естестественно, как же иначе? Симплекс[10] звучит недостаточно агрессивно. Могу тебе сообщить, чтобы ты немного успокоился, что я живу в районе Монфумо. Знаешь, где это?

— Да.

— Я читаю газеты и смотрю телевизор. Но я привык думать собственной головой.

— И что же ты надумал?

— На этот раз дело действительно запутанное. Оно тебе не по зубам, Стуки. Я поспорил, что ты его не раскроешь.

— Что значит поспорил? Ставку сделал?

— Естественно. А ты не знал? Нас не так уж мало — тех, кто делает ставки на раскрытие полицией преступлений. На этот раз я поставил против тебя.

— Ты правильно поступил, Герпес. Очень правильно.

— Тебе что, не нравится побеждать?

— Не особенно.

— А что тебе нравится?

Стуки повесил трубку.

Кости не Бельтраме: трепло! «Здесь все всё знают, — подумал Стуки, — начиная от гадалок и заканчивая вирусами». У этого типа была тысяча способов узнать номер телефона: от сестер из переулка Дотти, у доктора Анабанти, зубного врача или даже того мальчишки, Микеланджело. Да это и не важно, Стуки волновало другое. Его весьма напрягало, если, конечно, это было правдой, существование подпольного букмекерского бизнеса. Граждане, делающие ставки на эффективность закона или на безнаказанность преступников, — разве это нормально?

Стуки чувствовал, как от этих мыслей у него повышается холестерин даже без сыра. Но стоило поторопиться: перед работой нужно еще проводить Микеланджело в архив удостоверений личности, пыльное полуподвальное помещение, заставленное картотечными шкафами и коробками с документами, которые предстояло разобрать и заархивировать. Согласно инструкции, муниципалитет каждого района направлял в главное полицейское управление белый бланк с фотографией и личными данными всех, кто запрашивал удостоверение личности. До некоторых пор процедура имела смысл. Со временем стало невозможно содержать в порядке все эти бумаги, которые только накапливались и покрывались тонким слоем пыли.

Первое впечатление Микеланджело от этого места, полученное два дня назад, было не из самых приятных. Стуки открыл ключом дверь архива, включил свет и, введя парня в пыльное помещение, объяснил, что нужно делать.

Микеланджело ненавидел пыль. В раздражении мальчишка пару раз пнул ногой один из ящиков так сильно, что его кроссовка, которую он носил незашнурованной, улетела в дальний темный угол комнаты. Однако, отыскав и надев ее, парнишка постепенно успокоился и стал один за другим открывать ящики картотеки. Он представил себя великим завоевателем: сотни местных жителей у его ног. Микеланджело вообразил, что он вдруг нашел страну изобилия, и внезапно это место наполнилось для него очарованием. Мальчик даже засмеялся от удовольствия, вытаскивая из картотеки слегка помятые и пожелтевшие бланки. Он принялся рассматривать фотографии горожан, увековеченных с глупым выражением лица. Все еще улыбаясь, Микеланджело разложил на полу дюжину карточек, составив нечто вроде футбольной команды Тревизо.

Привлекательные и не очень, лысые, усатые, старые, молодые, а также очень красивые девушки. По мановению руки Микеланджело карточки оживали, и жители начинали разговаривать между собой, выбирая себе собеседников в соответствии со своими странностями. Некоторые из них безбожно ругались, в то время как другие жаловались на жизнь. Подросток прикинул, что уже давно так не веселился.

Инспектор спешил, у него была масса незразрешенных дел. Он наскоро попрощался с Микеланджело и оставил его в помещении одного.

— Ты ведь знаешь, что делать? — спросил Стуки, прежде чем закрыть за собой дверь.

— Прекрасно знаю, — ответил Микеланджело.

Он возбужденно прошелся вдоль длинных шкафов с документами. Карточки были расположены в алфавитном порядке в соответствии с фамилиями. Мальчик поискал букву «Б». Граждан с фамилией Бельтраме, которые подавали заявки на продление удостоверения личности, было несколько. Подросток обнаружил среди них свою учительницу — ненавистную Беатриче Бельтраме. Целых пять бланков с пятью разными фотографиями. По ним было понятно, что уже с молодости женщина обладала изяществом носорога — не то чтобы уродливая, но симпатии она не вызывала, это уж точно. Еще была какая-то Бельтраме Аличе: рост метр семьдесят два, волосы светлые, глаза голубые, профессия — туроператор. Она выглядела как настоящая телезвезда, еще круче Мартины, председателя школьного комитета, а та была просто сногсшибательная. Микеланджело обратил внимание, что эта Бельтраме родилась 7 мая, в день почитания Девы Марии. Эту дату он хорошо запомнил, потому что его негодяй-отец тоже родился в этот день, но в случае последнего ни о каком почитании не могло быть и речи.

В обеденное время местные телеканалы показали репортаж о юной провидице, которая могла бы помочь раскрыть тайну найденного скелета. Перед видеокамерой Аиша Заири выглядела одновременно испуганной и вызывающей. Она говорила медленно, отчетливо выговаривая слова.

— Дева Мария явилась мне, — сказала девушка, твердо глядя прямо в объектив, — чтобы эта душа наконец обрела покой.

Тут уж пришло время секретарю епископа позвонить в полицейское управление. От имени своего начальства он попросил проявить осторожность и не связывать спорные заявления предполагаемой провидицы с таким деликатным делом, как случай с обнаружением человеческого скелета. Начальник полиции лично заверил монсеньора в том, что никто в этом деле не сумеет действовать более предусмотрительно и осторожно, чем вверенное ему учреждение.

— Осторожно, но под сильнейшим давлением, — ворчал Леонарди. — Вы понимаете, Стуки, что произойдет, если эта девчонка вдруг окажется права? Это вам не наводнения предсказывать. Тогда нас накроет настоящее цунами. Что мы знаем о женщине, у которой живет Аиша?

Агент Ландрулли поискал о ней информацию и высказал предположение, что, судя по всему, синьора Антония Фортуна была далеко не мелкой рыбешкой. Она стала своего рода представительницей жителей района, в котором жила. Женщина много лет проработала на почте, превратившись в эксперта в области марок, почтовых штемпелей и заказных писем. К тому же она была специалистом по почтовым облигациям еще в те времена, когда их выпускали под двузначные проценты. Выйдя на пенсию, синьора Антония решила, что еще многое может сделать для своих сограждан. Так она перешла от заказных писем к рекомендательным.

Синьора Фортуна за умеренное и спонтанное вознаграждение помогала жителям района с оформлением пенсий, получением водительских прав и разного рода лицензий, добывала для них всевозможные справки и разрешения — то есть всячески способствовала своим согражданам в преодолении насущной проблемы крючкотворства государственных учреждений, которой всегда хватает с избытком. Все в округе знали, что синьора Антония обладает талантом стучаться в нужные двери и ожидать, не всегда терпеливо, у дверей необходимых кабинетов. Другими словами, она на несколько десятилетий опередила появление ассоциаций по защите прав граждан.

Синьора Антония Фортуна, в девичестве Бальдо, даже представить себе не могла судьбу, которая ожидала ее семью. Много лет ей пришлось ухаживать за мужем-инвалидом и за сыном, который вел жизнь не совсем умеренную, пока оба не оставили ее, преждевременно отправившись на тот свет. Муж — поскользнувшись в ванной, сын — не справившись с управлением на крутом повороте во время одной из своих ночных автомобильных гонок. Страшная трагедия!

Знакомые синьоры Фортуны, замечая ее потухший взгляд, сошлись во мнении, что пережить можно одну потерю, но не две. Второй траур сразил женщину. Ее дни проходили в постоянных молитвах и посещениях кладбища. У людей сжималось сердце при виде синьоры Антонии, некогда яркой и остроумной женщины, которая теперь полностью замкнулась в себе и отстранилась от активной жизни.

— А потом она привела к себе домой марокканскую девушку, — сказал Стуки, взглянув на комиссара Леонарди.

— Да, Аишу Заири. Ей нужна было помощь по дому.

— Ей нужно было о ком-то заботиться.

— Послушайте, я подумал еще вот о чем.

— О чем?

— О тех листках из записной книжки.

— Ах да, записная книжка, — произнес Леонарди, делая вид, что совсем об этом забыл.

— Ландрулли сказал мне по секрету, что в участке только об этом и говорят. Ходят разговоры, что…

— …эта записная книжка может принадлежать Аличе Бельтраме. Это я навел их на такую мысль.

— На каком основании вы можете это утверждать? У нас есть образец почерка синьорины Бельтраме?

— Скорее всего, нам нужно будет провести графологическую экспертизу. Но, согласитесь, подпись «Аличе» уже наводит на мысль.

— Там есть подпись?

— Да. Но и это еще не все. В текстах упоминаются представители определенных профессий, — произнес комиссар, но тут же спохватился.

— И что с того?

— Скорее всего, речь идет об очень известных в городе гражданах.

— И это значит…

— …что нам следует действовать очень осторожно.

— Комиссар! — взорвался Стуки. — Не хотите ли вы сказать, что перспектива нарушить покой важных городских мужей вас пугает?

— Это не страх. Скорее, я бы назвал это осмотрительностью. Вы же не хотите, чтобы мы подняли шум на пустом месте? Сначала необходимо во всем разобраться.

— Мы хотя бы имеем представление о том, кто прислал нам эти опусы?

— Нет. Ажиотаж вокруг имени Бельтраме растет, и вполне естественно, что кто-то хочет этим воспользоваться. Или вы думаете, что записная книжка все это время находилась в руках родственников, но только сейчас, по прошествии десяти лет, они решили вытащить ее на свет?

— Разве ничего из этого не всплыло десять лет назад?

Леонарди надолго погрузился в молчании.

— Практически ничего. Ох, если бы эти листки попались мне в руки в то время, когда мы расследовали исчезновение Аличе Бельтраме!

— То есть вы считаете, что записная книжка до самого конца находилась у Аличе? По-вашему, ею мог завладеть убийца?

— Я этого не исключаю.

— И он обнародует эти материалы только сейчас? Но с какой целью?

— Скорее всего, чтобы сбить нас со следа, расширив список подозреваемых.

— Вы уже все прочитали, комиссар?

— Конечно.

— И как вам? Там что-то пикантное?

— Мне кажется… даже не знаю, как назвать… Что-то едкое, жалящее, вскрывающее тайные пороки лиц, которых все привыкли уважать.

— Все они были любовниками Аличе Бельтраме?

— Возможно.

— Можно мне почитать? — спросил Стуки.

— Хорошо, я приготовлю для вас фотокопии. Ах да, доктор Салмази изволил сообщить мне из своей антропологической пещеры, что ему нужно еще пару дней и потом он всех нас просветит.

Стуки понимал, что совсем забросил Арго, резко уменьшив количество и время прогулок, и что попросту избавился от Микеланджело, отправив его в архив удостоверений личности.

Надышавшись тоннами пыли, во второй половине дня парнишка появился в кабинете инспектора Стуки, чтобы услышать, что тот очень занят.

— Чем? — спросил Микеланджело.

На что этот наглый полицейский с красивыми темными глазами нахмурился и сказал, что ничего не знает и ничего не скажет.

Подобное невнимание к нуждам ребенка вскоре дошло до ушей сестер из переулка Дотти, которые не упустили возможности устроить инспектору выволочку. Не успел Стуки вставить ключ в замочную скважину двери подъезда, как услышал раздавшийся с балкона приторно-сладкий дуэт голосов. «У меня проблемы», — подумал инспектор.

Из квартиры инспектора Стуки доносился радостный собачий визг. Полицейский поспешил к себе, надел на собаку поводок и отправился с ней на прогулку. Пес носился по двору, словно ракета, но, заслышав голоса сестер, остановился как вкопанный.

— Вы уже бросили его на произвол судьбы? — раздался голос старшей сестры.

— Кого? — инспектор сделал вид, что не понимает.

— Мальчика, кого же еще?

— А, Микеланджело…

— Вы знаете, его мама нам звонила, потому что она переживает.

— И что же ее так взволновало?

— Не стоит иронизировать, инспектор. Мы посоветовали нашей подруге прийти и лично поговорить с вами.

— Со мной?

— Мы дали ей ваш номер телефона. Она вам позвонит.

Антимама, что это значит? Стуки в замешательстве уставился на смеющегося пса.

— Нет ничего смешного, псина, — проговорил полицейский. — Ты еще не знаешь человеческих мам. Они опаснее любой водородной бомбы.

— Пойду приготовлю себе что-нибудь на ужин, — сказал Стуки, обращаясь к Сандре и Веронике.

— Идите, идите, — откликнулись соседки, — мама Микеланджело сама с вами свяжется, не беспокойтесь.

Стуки включил телевизор, чтобы узнать последние новости. Инспектор немного пощелкал пультом, выбирая между национальными программами и местными сетями, пока не наткнулся на передачу одной молодой, но уже довольно известной тележурналистки. Сегодня она брала интервью у синьоры Бельтраме, матери пропавшей Аличе. Стуки никогда раньше не встречал эту женщину и постарался как следует запомнить ее лицо. Синьора Бельтраме отвечала на вопросы журналистки довольно монотонно и односложно. Да, они слышали о найденном скелете. Нет, никто из представителей властей с ними не связывался. Да, у них есть доверенный адвокат, который поможет им в этом деле. Глядя прямо в камеру затуманенными глазами, мать Аличе высказала надежду на то, что правда наконец выйдет наружу и правосудие победит. Всем своим видом женщина выражала немного боли и много беспокойства.

Стуки достал из холодильника сыр, отрезал кусок хлеба и открыл бутылку темного пива. Он вынул из духовки остававшийся там со вчерашнего дня кусок соленого пирога и откусил его, предварительно сделав большой глоток пенящегося напитка. Он все еще жевал пирог, поэтому подождал, прежде чем ответить на телефонный звонок. «И если это опять Герпес Зостер, — подумал инспектор, — я отвечу ему, выпустив на свободу струю газа, которая одиноко бродит в моих внутренностях. Потому что это уже ни в какие ворота…»

— Синьор Стуки?

— Да, это я.

— Меня зовут Елена, я мама Микеланджело. Вы не могли бы уделить мне десять минут вашего драгоценного времени? Я бы хотела поделиться с вами кое-какими своими соображениями по поводу моего сына.

— Если честно…

— Если, конечно, это возможно. Я не хочу вам мешать.

— Когда?

— Я нахожусь недалеко от вашего дома.

Антимама!

Дверной звонок прозвенел очень деликатно. Женщина, представшая перед инспектором, оказалась замечательным образчиком генотипа ХХ. Она, как на глаз прикинул Стуки, сменила за свою жизнь тридцать шесть календарей, может, тридцать восемь. Нет, скорее тридцать шесть. Стуки так и остался стоять с недонесенным до открытого рта куском сыра азиаго. Опомнившись, он быстро спрятал его за спину, немного стыдясь: сыр, холестерин, закупорка артерий. Этот логический ряд можно было продолжить многими видами будущей гипофункции. Не самая хорошая реклама для его мужественности.

— Приятно познакомиться, Елена. Я — мама Микеланджело.

Ну, понеслось.

— Да, он немного обиделся, но ведь это так естественно: мальчик сразу к вам привязался. И это невероятно: после того как его отец нас бросил, во всех взрослых мужчинах Микеланджело видит врагов. Однако могу себе представить, что человек с вашим опытом, тот, который знает, что такое жизнь и какой важной она может быть… как не привязаться?

— Синьора…

— Вы же понимаете, как для подростка важна мужская фигура, пример для подражания, пусть даже временный. Поверьте, я вполне отдаю себе отчет, что не могу претендовать на то, что вы все свое время посвятите Микеланджело. Я это знаю и понимаю вас. Но ваши соседки, Сандра и Вероника…

— Синьора…

— Да, именно они вселили в меня надежду, что задача вам под силу, потому что вы прежде всего обладаете достаточной чувствительностью и уделяете внимание ближним. Вы харизматичны и умеете расположить к себе. Когда я рассказала подругам о моих проблемах с моим Микеланджело, с моим сыном, у которого такой бунтарский характер, что ни одна мать не справится, Сандра и Вероника вспомнили о вас, и мы вместе решили, что, возможно…

— Стоп!

— Что, простите?

— Вы вместе решили? Что именно, синьора?

— Что вы сможете вытащить мальчика из той ямы, в которой он оказался. Его оставили на второй год, он постоянно раздражен, ненавидит весь мир и не умеет общаться.

— Я? За несколько часов, проведенных с ним в полицейском участке?

Синьора Елена застыла на полуслове, пораженная тоном полицейского. Сейчас Стуки напоминал ей матроса, собирающегося отплыть к дальним берегам, не помня ни о своих привязанностях, ни об обещаниях. Глаза женщины заблестели.

— Нет, я хочу сказать, — пошел на попятную Стуки, — что за эти пару дней с Микеланджело я только прозондировал почву, чтобы понять, что он за человек. И сейчас я обдумываю стратегию. Я собираюсь поручить ему дело, которое бы заставило парня почувствовать себя действительно нужным. Вот почему я не давал о себе знать. Кроме того, в эти дни я слишком занят. Мы работаем над довольно деликатным расследованием.

— И вы вовлечете в эту работу Микеланджело? — теперь глаза женщины сверкали, словно радужные крылья бабочки.

— Привлекать его к расследованию мы, конечно, не можем, но, возможно, какая-нибудь важная для нас вспомогательная работа для мальчика найдется.

Они расстались, испытывая облегчение. Стуки ощущал себя подавленным великодушием материнского сердца, женской красотой и видом деликатных нежных рук. Она, в свою очередь, убедилась, что этот надежный и полный обаяния полицейский в состоянии хоть немного поднять настроение ее сыну. Ведь было бы достаточно подтянуть его всего на несколько сантиметров, чтобы тот смог наконец выбраться из ямы.

Любовь растворяется в воде. Как сахар, как соль. Бывает, ты растворяешься сам, но чаще тебя растворяют.

Мэр города решил баллотироваться на второй срок, но потерпел неудачу: один раз его избрали, а второй — уже нет. Его обошли с минимальным отрывом, но порой и этого бывает достаточно. Несмотря на то, что человек, привыкший к политике, должен знать все течения в мельчайших деталях, именно я посоветовала мэру следить за едва уловимыми движениями воздуха. Все светящиеся личинки это знают. Они не расставляют свои шелковистые ловушки на пути ветра. Липкие нити, спускающиеся из их гнезд, запутаются, если будет дуть слишком сильно. Эти ловушки смертельно опасны только в темной, тихой тиши укромных уголков. Личинки сами излучают свет: сияет задняя часть их тела. Все знают, что задница личинки грибного комара сверкает, как звезда на небосводе.

Мэра все считали пусть не красавцем, но, несомненно, элегантным мужчиной. Он не мог соперничать с красотой: его губы иногда забывали держаться рядом, цвет глаз был абсолютно невзрачным, а нос доминировал над другими чертами лица, возвышаясь, как могильный курган над степной равниной. Мэр компенсировал все это элегантностью, которая иногда сама по себе — уже половина красоты. А еще ее можно купить со скидкой, как признавался он мне в самые интимные минуты: галстук за полцены, обувь, уцененная на двадцать процентов, и пиджак, купленный на распродаже.

В некоторых вопросах мэр был кальвинистом. Он считал недостойным тратить слишком много денег на то, чтобы прихорашиваться и окружать себя представительницами прекрасного пола, к которым природа была щедра и благосклонна. Он говорил «природа», потому что был человеком верующим и никогда бы не стал вовлекать высший разум в мирские дела с их пылью, ссорами, сезонными скидками и номерами отелей.

Со мной, как и со всеми остальными, мэр встречался в скромной гостинице, единственной достойной упоминания характеристикой которой были вечные строительные леса для обновления фасада и вход, укрытый от нескромных взглядов олеандрами и банановыми деревьями. Мэр предпочитал встречи перед ужином, убежденный в том, что темнота поздних ночей предназначена для шлюх и нимфоманок. Он терпеть не мог путан и, естественно, считал себя игривым джентльменом, первооткрывателем островов, перышком колибри, радостно порхающим по воле ветра.

Именно его любовь к ветру и страх темноты говорили о том, что он не осознавал своей истинной природы. Мэр не понимал, что был не чем иным, как личинкой с флуоресцирующей задницей. Ведь любой его успех напрямую зависел от этого обманчивого свечения, которое он излучал как маяк во мраке, а его жертвы были попросту обмануты и ослеплены. Такой свет привлекал заблудших, а не мореплавателей. Впрочем, иногда, прежде чем найти свою дорогу в жизни, случается чувствовать себя потерянным.

Однажды вечером мэр ожидал меня в гостинице со строительными лесами, и я пришла, но не одна. Я предложила другим его подругам поучительную экскурсию, попросив их принести с собой фонарики. Мэр, как всегда, уже лежал в постели, стоявшая в углу лампа излучала тусклый свет. Я вошла и пригласила войти других. Все мы осветили его нашими фонариками. Залитая светом, эта комариная личинка утратила всякую тайну. Сделавшись видимым, мэр исчез. Чего только он не наобещал нам тогда. Что он возродится, что победит на будущих выборах. Что станет членом правительства. «Член со светящейся задницей», — запели мы хором, за считанные мгновения превратившись для него в шелковую ловушку, колеблющуюся на ветру из наших голосов.

Нам было очень весело.

Аличе

— Слушай сюда, вы должны все отрицать.

Хриплый голос. Герпес. Зостер.

— И вам здравствуйте! Отрицать что?

— Девчонка, которая утверждает, что разговаривает с Мадонной, врет. Тот скелет — не Бельтраме. Слышь, Стуки, не теряй времени на эту ерунду.

— Если ты в этом уверен…

— Ты мне не веришь? Это очень плохо. Слушай, я много чего знаю.

— Например?

— Что Бельтраме не умерла. Она живет где-то за границей.

— Серьезно?

— Ты мне не доверяешь?

Действительно. Антимама, тип, который нашел номер телефона полицейского, следит за ходом расследования и пытается повлиять на его результат, наверняка что-то знает.

— Герпес, назови мне число, которое я загадал.

Хриплый голос умолк.

— Вот видишь! У тебя нет никаких особых способностей, и никакой правды ты нам открыть не можешь.

Стуки отключился. Он не собирался тратить время на анонимных, возможно, уже вышедших на пенсию хрипунов.

Стуки встал под обжигающе горячий душ. Это не помогло ему полностью расслабиться, и когда некоторое время спустя инспектор позвонил в домофон сестер, он сделал это даже слишком решительно.

— Хорошо, я согласен, — сказал Стуки выглянувшим из окна соседкам. — Я буду возиться с мальчишкой, но в обмен на одну услугу с вашей стороны. И еще мне нужен совет.

Женщины пришли в восторг.

— Я не могу брать с собой на работу Арго, потому что, боюсь, мне придется часто отлучаться из управления и есть риск, что его прикуют наручниками к батарее.

«Главным образом потому, что пес имеет раздражающую всех привычку грызть ножки письменных столов», — подумал Стуки.

— Бедняжка! — заохали Сандра и Вероника.

— Не могли бы вы уделить ему немного вашего времени? Собаку нужно будет покормить, вывести во двор и еще желательно иногда его гладить. Арго, конечно же, будет оставаться в моей квартире. Я прошу вас об этом от всего сердца, — добавил инспектор.

— Тогда давайте показывайте! — воскликнули соседки.

— Что? — опешил Стуки.

— Где вы храните собачий корм. А вы о чем подумали?

Стуки сделал вид, что не расслышал.

— Еще вы хотели спросить у нас совета, — напомнили сестры.

— Об этом мы поговорим сегодня вечером.

Инспектор попрощался с Арго, вручая его соседкам.

— Будь мужчиной! — прошептал Стуки на ухо псу, и ему показалось, что тот его понял.

«Кто знает, что думает доктор Анабанти по поводу чудесных явлений Девы Марии?» — размышлял Стуки. Сам инспектор таким заявлениям никогда не верил, и было совершенно бесполезно пытаться его переубедить. Но у его соседа, скорее всего, найдется какое-нибудь оригинальное объяснение.

Инспектор дернул за длинную веревку дверного звонка, и появилась уже знакомая ему надпись: «Дамы и господа! Постарайтесь не беспокоить меня по пустякам». Стуки потянул за шнур второй раз. Раздался звук колокольчика, и немного погодя послышалось шарканье тапочек по полу и бесконечная серия щелчков многочисленных дверных задвижек и замков. Доктор Анабанти высунул нос на улицу, поднял глаза к небу и предсказал, что в ближайшие дни их ожидают сильные грозы и бури.

— Ну, это не страшно. Мы пережили настоящий библейский потоп, — ответил Стуки.

— При чем тут это? Проходите.

— Я займу у вас совсем немного времени. Мне бы хотелось услышать ваше мнение по одному вопросу, — сказал Стуки.

Инспектор чуть было не добавил, что кофе он уже выпил, но фитотерапевт опередил его, сообщив, что только что приготовил очищающий травяной чай.

— Это очень поможет вашей печени, — сказал Анабанти.

— В чем?

— Избавиться от всего, чем она перегружена.

Анабанти проводил инспектора на кухню — небольшую комнатку довольно спартанского вида, оборудованную лишь самым необходимым: доктор был не из тех, кто приглашает гостей на ужин. Сосед нацедил для инспектора чашку темной жидкости. Стуки улыбнулся. Надо улыбаться доктору Анабанти, когда тот потчует отварами и настоями.

— Чем я могу быть вам полезен? — спросил Анабанти.

— Я хотел узнать ваше мнение по поводу возможности бесед с Девой Марией.

Фитотерапевт сделал глоток травяного чая и прополоскал им горло.

— Постарайтесь точнее сформулировать ваш вопрос.

— На ваш взгляд, все ясновидящие попросту не дружат с головой или же они в самом деле являются проводниками в потусторонние миры?

— Стуки, позвольте мне начать издалека. Видите ли, мы все рождены, чтобы верить. Мы не можем избежать стремления воспринимать мир как нечто целое, состоящее из серии намеренных замыслов. Это — процесс нашего умственного развития. Вера в сверхъестественное приходит легко и интуитивно. Человеческий разум в своем обычном и естественном функционировании избегает напряженной работы, ведущей к усталости от размышлений, и оставляет большую часть нейронов в покое, как деньги на депозитном счете. К примеру, мысль о том, что раз существуют сложные организмы, то кто-то должен был их спроектировать и создать, проста в понимании и интуитивна.

— Да, да, хорошо. Но при чем здесь Мадонна?

— Потерпите немного, мы к этому придем. Сотворение мира единой высшей сущностью вынудило бы разум избрать серый путь асексуального размножения, по крайней мере, в долгосрочной перспективе.

— Как вы сказали? Асексуальный?

— Да, Стуки, тот, которым размножаются, например, бактерии, если для вас так будет понятнее. Сама по себе эта форма репродукции интересна, но эволюционно примитивна. Если бы все организмы размножались таким образом, мир стал бы слишком однородным.

— Я не совсем понимаю.

— Уж не думаете ли вы, что мы можем еще две тысячи лет верить, будто добрый Господь лично вдыхает свою душу в каждого новорожденного ребенка? Эдакий регулировщик, организующий передвижение душ с неба на землю и с земли на небо?

— Это не так?

— Не проще ли решить, что он однажды вдохнул душу во всю материю, сделал ею матерью и что так на Земле зародилось все живое? Жизнь — это творение, а материя — это утроба. И именно почитание символа матери приводит нас к Деве Марии.

— Я так понимаю, сегодня вы верующий.

— Если вам так угодно.

— Куда делось все ваше научное высокомерие? Вы забыли, как советовали мне спросить у креационистов[11], почему их Бог оставил на груди у мужчин соски?

— Послушайте, Стуки, чтобы иметь возможность восхищаться соборами и слушать григорианские песнопения, нам как биологическому виду пришлось заплатить кое-какую цену.

— Перевести рациональность в креативность, вы это имеете в виду? Иначе мы были бы простыми обезьянами без шерсти, но с кариесом?

— Таковы законы энергии: она может только трансформироваться.

— И это действительно работает?

— Стуки, не будьте циником.

— Не понимаю, что в этом циничного?

— Это работает, Стуки, — должно работать. Невероятное искусственное оплодотворение, первое в истории, дало невообразимый толчок креативности, породив чрезвычайно сложные религиозные верования, которые существуют уже тысячи лет. И на данном этапе они необходимы, потому что без них человек ужасен. В процессе эволюции человечество сможет избавиться от верований, которыми оно напиталось. Только тогда мы будем вынуждены изменить то, что казалось нам незыблемым. Мы эволюционируем, понимаете? Очень медленно, но непрерывно.

— Хорошо, но как же ясновидящие?

— Человеческий мозг видит то, что хочет и что может увидеть. Вы поняли, Стуки?

«Он считает их больными на всю голову», — подумал инспектор.

— Однако, — сказал доктор Анабанти, — по-моему, вопрос о Мадонне проще. Всем нам нужна абсолютная любовь, потому что земная любовь всегда относительна. Небесные отец и мать — это эликсир любви.

Инспектору Стуки нравились такие разговоры с доктором Анабанти, даже пусть он никогда не знал наперед, куда рассуждения фитотерапевта могут завести. Уже завтра тот мог запросто объявить себя агностиком, атеистом, а может, и тем и другим одновременно. Сегодня ветер дул в сторону веры, и доктор Анабанти поплыл в этом направлении.

Стуки подошел к дому Микеланджело и позвонил в домофон. Подросток вышел на балкон со своим обычным недовольным видом.

— Поторопись! — приказал ему инспектор, показывая мальчику зонт и жестом давая понять, что они опаздывают.

Елена открыла входную дверь. Стуки отпрянул: с сонным видом и в этой мужской рубашке она была так же опасна, как инъекция антибиотика при температуре тела в тридцать шесть градусов. Максимум в тридцать шесть и два.

Микеланджело обратил внимание, что эти двое слишком неподвижно смотрели друг на друга. Парнишка был в толстовке и кепке, и Елена посоветовала ему одеться потеплее: на улице шел сильный дождь. Не слушая маминых советов, Микеланджело выскочил из дома и зашагал рядом с инспектором, которому ничего не оставалось, как предложить подростку защиту своего зонта со сломанной спицей.

Инспектор Стуки торопливо попрощался с Еленой, в то время как мальчик с интересом рассматривал большую сумку, которую держал при себе инспектор.

— Оружие?

— Что-то вроде того, — кивнул головой Стуки. — Здесь инструменты, которые тебе понадобятся для работы.

— Но сегодня же воскресенье!

— Эту работу можно выполнять только в воскресенье.

Микеланджело стиснул челюсти.

— Я знаю, что твой отец вас бросил, — произнес Стуки, помолчав.

— Это вам рассказали те две сплетницы из вашего подъезда?

— Не совсем. Я спрашиваю не потому, что хочу вмешиваться в твою жизнь.

— А я ничего и не скрываю. Этот потаскун испарился с румынской шлюхой.

— Эй, малыш, выбирай выражения! — возмутился инспектор.

— И умудрился выродить такую же идиотку, как он сам.

— В смысле? У него есть дочь?

— Сейчас ей уже шесть, она на одиннадцать лет меня младше. Если я ее встречу — придушу. Все равно мы оба еще несовершеннолетние.

— Придушишь? Твоими могучими руками? Так я тебе и поверил.

— Вы меня еще не знаете. Ну так что за работа?

— Тебе у нас в управлении скучно?

— Мне вообще не бывает скучно.

— Это хорошо, но все-таки немного развлечения не повредит. Хотя бы в воскресенье и только сегодня утром. Я хочу, чтобы ты занялся культурной деятельностью.

— Что я должен делать? Петь?

Инспектор передал подростку сумку. Внутри были наждачная бумага, кисти и растворитель. Культурная миссия заключалась в том, чтобы убрать несколько надписей на стенах в окрестностях школы.

— Я не собираюсь это делать, — заявил Микеланджело.

— А придется.

— Я ненавижу чистить стены.

— А писать на них?

— Мне плевать на эти каракули.

— Значит, ты сможешь с легкостью от них избавиться. Раз тебе на них плевать, значит, и симпатии они у тебя не вызывают. Вот и отлично!

Стуки посмотрел вслед удаляющемуся Микеланджело. Края его брюк промокли, и мальчишка волочил ноги, словно тянул за собой гири.

— Может быть, тебе будет удобнее в нормальных брюках? — крикнул ему Стуки.

— Узкие брюки придумало ваше поколение, чтобы уменьшить нашу способность продуцировать сперматозоиды, — ответил Микеланджело, не оборачиваясь.

«А ведь в этом что-то есть», — подумал Стуки.

Послеобеденное время лениво скользило на подшипниках скуки. Поступающих в отделение телефонных звонков было на удивление мало. Возможно, магнитные бури на Солнце утратили свою интенсивность или пояса Ван Аллена[12] снова заработали, не позволяя высокоэнергетическим частицам добраться до Земли, чтобы возбуждать буйнопомешанных, изгонять домашних мышей, приумножать количество гениев и, главное, порождать лавину всяких «я вроде бы что-то видел», когда любая тень, каждый скрип, шорох и даже самая обычная отвертка принимают формы многочисленных, разнообразных и неминуемых опасностей. Все мы знаем, что преступления и магнитные силы идут рука об руку.

Стуки еле сдерживал зевоту, когда в его кабинет ворвался Ландрулли и объявил, что в городе нашли еще фотокопии.

— Другие фотокопии из записной книжки Аличе Бельтраме?

Антимама!

— Где и кто их обнаружил?

— Сегодня утром официант одного из баров увидел листки на уличных столиках. Похожие на те, какие он нашел пару дней назад. На всякий случай мужчина решил отнести их в полицию.

— Антимама! Фотокопии уже на столе Леонарди?

— Естественно.

Стуки ожидало очередное патрулирование с агентом Сперелли.

— Сегодня вести машину буду я, — сказал инспектор, — а ты держи связь с полицейским участком.

Он сразу же погрузился в задумчивое молчание. Стуки представлял себе, как искры объективных доказательств и интуиции соединялись в его сознании мимолетными нейронными мостиками, которые тут же распадались и в мгновение ока складывались в новые комбинации. Притихший Сперелли не смел беспокоить своего начальника.

Отвлекшись, Стуки принялся размышлять над тем, не использовали ли сестры из переулка Дотти Микеланджело в качестве приманки, чтобы поймать его самого на живца. Они что, действительно думают, что он не в состоянии понять всех их хитростей и, как дурак, попадется на удочку Елены Разведенной, Елены Нуждающейся в помощи, Елены Матери, исполненной чувства долга? Неужели он, взрослый и состоявшийся мужчина, станет выбирать себе эмоциональные страдания, руководствуясь рекламными акциями, скидками, распродажами и другими уловками, словно в дискаунтере? Елена…

— Стуки хочет знать, где вы сейчас находитесь и как продвигается работа.

Разговаривая по телефону со сослуживцами, Сперелли напускал на себя вид крутого парня, который имел право оказывать на них давление. При этом полицейский агент исподтишка поглядывал на инспектора Стуки.

— Мы делаем свое дело, — сухо ответил агент Ландрулли.

— Поторопитесь!

Ландрулли пробормотал несколько слов на своем родном неаполитанском наречии, которых Сперелли не понял. Затем Ландрулли сообщил ему промежуточные результаты расследования.

— Что говорят в управлении? — спросил Стуки агента Сперелли, очнувшись от своих размышлений.

— Обсуждают новый элемент, который раскопали наши парни: один из наследников земельного участка, где нашли человеческие кости, числится последним официальным кавалером Аличе Бельтраме. Десять лет назад он проходил по делу в качестве свидетеля.

— И это значит, что…

— …он знал жертву и скелет был найден на его земле.

— Интересный поворот. Нужно будет проверить, закопал ли он ее на своем участке или вторгся на чужую территорию. Если так, то положение подозреваемого значительно ухудшается. Ты со мной согласен, Сперелли?

— Мы все проверим, — отчеканил полицейский агент.

В полицейском управлении комиссар Леонарди и агент Ландрулли продолжали рыться в бумагах.

— Да здравствуют явления! — время от времени повторял Леонарди, копируя начальника полиции.

Было очевидно, что комиссару неприятно перечитывать свои старые рапорты. Он предпочел бы, чтобы нынешняя рабочая гипотеза оказалась ошибочной. Ведь если окажется, что кости действительно принадлежат Бельтраме, тогда всем станет ясно, что десять лет назад он что-то упустил. В тот раз и сам Леонарди, и его коллеги склонялись к мысли, что исчезновение Аличе Бельтраме было бегством экстравагантной натуры. Кто знает — может быть, она отправилась в Индию, ничего не сказав ни строгой матери, ни высокомерной старшей сестре. Такой представлялась ему эта семья: замкнутый женский мирок, богатый и буржуазный, где единственной женщиной, умеющей держать все под контролем, была самая молодая и энергичная из них, мечтавшая о побегах — и не только романтических. Вокруг нее вертелось множество случайных знакомых, бойфрендов и любовников, большей частью посредственных и лишенных глубины. Работая над делом Бельтраме в прошлом, комиссар Леонарди был убежден: рано или поздно мать и сестра ему позвонят и скажут, что расследование можно закрывать, потому что они получили письмо, которое все прояснило. И что тогда он сможет наконец расслабиться и позабыть об этом деле, ведь целых пять месяцев Леонарди имел довольно тесные отношения с призраком синьорины Аличе Бельтраме. Но шли дни за днями, и вскоре комиссар в очередной раз убедился, что жизнь никогда не останавливается и что, сойдя с любого движущегося средства, включая саму жизнь, ты просто растворяешься во тьме.

У вошедшего в кабинет к Стуки комиссара Леонарди был мутный взгляд и темные круги под глазами.

— О каком новом элементе идет речь? — спросил инспектор.

— Джакомо Бенвенью. Врач. Впрочем, «элемент» не такой уж и новый: я уже встречался с ним сразу после исчезновения синьорины Бельтраме. Не думаю, что его стоит рассматривать как одну из версий.

Стуки ничего не ответил.

— Как же это все меня бесит! — воскликнул Леонарди, выходя из комнаты.

Сестры из переулка Дотти были убеждены, что инспектор, уже ставший жертвой прекрасных глаз Елены, просто нуждался в небольшом утешении — дружеской беседе, которая развеяла бы его сомнения по поводу чувств женщины. Ох уж эти мужчины! Их страхи всегда приходится устранять женщинам, а иначе они наотрез отказываются строить любые отношения.

Чтобы хоть немного скрасить сырость вечера, соседки приняли Стуки с большой теплотой. Каково же было удивление сестер, когда вместо того, чтобы всплакнуть на их дружеском плече, полицейский начал расспрашивать о некой Аличе Бельтраме.

— А это еще кто? — воскликнули разочарованные Сандра с Вероникой.

— Женщина из Тревизо, бесследно исчезнувшая около десяти лет назад.

Сандра как будто что-то такое припоминала.

— Может быть, вы читали об этом в газетах или видели репортаж по телевизору? На днях был найден скелет, который мог бы принадлежать синьорине Бельтраме.

— Инспектор, мы не тратим свое время на телевизор. Жизнь проносится, словно один миг.

Стуки попытался обобщить основные факты этого дела. Затем он рассказал сестрам о страницах дневника. Вчера вечером инспектор прочитал их все несколько раз, даже вслух, пытаясь представить, каким тоном могла бы это сказать Аличе. Ироничным? Горьким? Жестоким? Стуки не мог ответить на этот вопрос. Если говорить откровенно, кое-где полицейский даже улыбнулся. Мужчины, что тут можно добавить? Сестры широко раскрыли глаза от удивления, услышав, насколько свободны были нравы Аличе Бельтраме. Вот это да! Есть чему поучиться!

— Вы действительно ничего о ней не слышали?

Вероника ответила, что десять лет назад она была моложе и наивнее, чем теперь.

— Сандра, у вас ведь столько знакомых.

Сандра заметила, что и она десять лет назад была моложе.

— Понимаю, — произнес Стуки и показал соседкам копии листов из записной книжки Аличе, которые, как предполагалось, были связаны с ее исчезновением.

— Надеюсь, что вы поможете мне установить личности мужчин, основываясь на их, скажем так, не совсем обычных описаниях.

— Сколько у нас на это времени?

— Я оставлю вам фотокопии, и мы все обсудим завтра вечером, — ответил Стуки.

Инспектор посмотрел на Арго, пережившего первый день забот соседок. Собака улыбалась, но поменьше.

Любовь растворяется в воде. Как соль и сахар. О, адвокат был совсем с этим не согласен. Он говорил, что любовь лишена материальных свойств, какие есть у сахара и соли. Любовь — это эссенция души, так он выражался. Отличная отговорка, чтобы прыгать из одних отношений в другие, словно кузнечик, ведь у любви природа духовная, эфирная, неосязаемая, ее невозможно захватить и удержать.

У адвоката были замечательные очки, слишком красивые для такого кузнечика, как он. Они казались рамкой картины, оправы было больше, чем глаз. Впрочем, форма очков идеально подходила к его длинноногой фигуре. «Длинноногий» — это, конечно же, не оскорбительная характеристика, даже наоборот. Если вы, допустим, пойдете к портному, чтобы сшить себе брюки, и тот вам скажет: «Вы, синьор, такой длинноногий», — радуйтесь, потому что вам досталась хорошая наследственность. Было бы гораздо хуже, если бы вы унаследовали бедренную кость длиной десять сантиметров, вот тогда это слово звучало бы как издевательство.

Конечно, если бы кто-то заявил, что у адвоката длинноногий интеллект, то это не было бы комплиментом, но, к счастью, пока никто не пришел к такому заключению, даже его жена-оса. Бедняжка, ее собственный интеллект был довольно плоским, но не она в этом виновата. Оса слишком усердствовала с низкокалорийными диетами, чтобы сохранять свою осиную талию, которая так нравилась кузнечику, и от этого, к сожалению, страдал ее мозг. Она подвергала себя такому количеству физических упражнений, что из-за удлинения мышечных волокон нейроны отдалялись друг от друга и вынуждены были перекликаться, будто горцы между двумя альпийскими долинами. Так в ее речи рождались долгие паузы, которые иногда могут служить для артистического усиления в диалоге, но превращаются в болезненные пустоты, когда, например, нужно ответить на простой вопрос: Сколько сейчас времени? Ты купила то, что я просил? Ты разожгла камин? Как я ее понимаю, бедную осу. Ведь жить рядом с кузнечиком — сверхчеловеческий подвиг. Он дни напролет только и делает, что жует и прыгает, прыгает и жует. Это весьма нервирует.

Создавалось впечатление, что у адвоката имелось множество отличных идей. Он отпускал острые замечания и блестяще владел речью. Но я-то знала, что достаточно схватить его за кончики его красивых, сложенных вместе и похожих на хвост крыльев и держать его так, дрожащего, но неподвижного, чтобы кузнечик показал себя таким, какой он есть на самом деле. Увы! Он был всего-навсего пребывающим в постоянном страхе насекомым. Подобно кузнечику, который прыгает, как только его заметят, так и адвокат подскакивал от испуга по малейшему поводу: внезапная встреча, слишком откровенный телефонный разговор, дерзкая эротическая просьба.

О, он умел защищаться, он знал, как за себя постоять. Ведь в суде он был защитником, а не прокурором. Он разыгрывал театральные представления, произносил бесконечные речи в свою защиту перед жизнью, находил экзистенциальные оправдания, сыпал двусмысленными проклятиями. Все эти уловки ему были необходимы, чтобы в нужное время сорваться с места и сбежать. И как же весело мне было его преследовать, догонять и убеждать снова и снова. Я умела пригвоздить к себе адвоката привычкой, постелью, тайными свиданиями.

Бедная оса! Подписываясь именем Летиция, сколько писем я ей написала! И все для того, чтобы вынудить ее воспользоваться своим жалом. Она должна была пронзить им кузнечика и смотреть, как тот страдает. Обездвиженный, адвокат показал бы наконец свою истинную сущность: жалкий господин с острыми коленками, слегка выпирающими лопатками и торчащим животом. Интересный объект для рисования. Но точно не для того, чтобы вместе состариться.

Аличе

Доктор Салмази, известный также как Барбаросса из-за своих вьющихся волос и как Висельник из-за длинной и тонкой шеи, после обстоятельного доклада мировому судье и самому комиссару полиции наконец встретился со следователями, занимавшимися делом Бельтраме. Судмедэксперт подготовил для них подробный отчет и теперь хотел эффектно его презентовать. Опершись о письменный стол комиссара Леонарди, он терпеливо ждал, пока сотрудники отдела по расследованию убийств опустят на стулья свои ягодицы. Вместо того чтобы заговорить о костях, доктор Салмази вдруг начал спрашивать полицейских, видели ли они ту или иную картину Перуджино, Рафаэля и Боттичелли[13]. Собравшиеся стали недоуменно переглядываться.

— Эти драгоценные полотна объединяет одна деталь, — как ни в чем не бывало продолжал судмедэксперт. — На них изображены персонажи с небольшими, но очевидными анатомическими аномалиями рук и ног.

— При чем тут это? — фыркнул Леонарди, хорошо знакомый со странностями доктора Салмази.

Вместо ответа Барбаросса поднял открытую ладонь левой руки и добавил сразу после мизинца указательный палец правой.

— Шесть пальцев, — торжественно объявил он, — но только на нижних конечностях.

Стуки заметил, что еще раньше и доктор Панцуто, их патологоанатом, предвидел кое-какие странности в связи с отсутствием у скелета ступней.

— Молодец Панцуто, — проговорил Салмази, все еще блаженно улыбаясь.

В полицейском управлении все терпеть не могли, когда он так улыбался — пророк костей, эксперт по челюстям и реберным дугам.

— В соответствии с инструкциями, которые были направлены вашему покорному слуге компетентными органами, для поиска соответствия между характеристиками найденного скелета и субъекта женского пола, идентифицированного как Аличе Бельтраме, семь-ноль-пять — шестьдесят три, я должен был получить доступ к приватной информации, и в частности к медицинской карте, хранящейся в архиве хирургического отделения больницы.

Салмази на секунду остановился, оглядывая полицейских одного за другим.

— В медкарте пациентки Аличе Бельтраме с диагнозом гексадактилия[14] зафиксировано, что она перенесла хирургическую операцию, которая была проведена…

— Когда?

— Шестого апреля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, то есть в возрасте трех лет.

— О-о-о-о!

— Кроме того, гексадактилия была…

— Что? Что? — раздался хор голосов.

— Ну, вы поняли.

— Не тяните кота за хвост, Салмази! — взорвался Леонарди, который смотрел на всех блуждающим взглядом и был чрезвычайно возбужден, так как впервые слышал об этих анатомических подробностях Аличе Бельтраме.

— На обеих ногах, как этого и следовало ожидать.

У всех, включая Стуки, вырвалось невольное «ах!».

— При гексадактилии, разновидности полидактилии, — между тем продолжал судмедэксперт, — недостаточно избавиться от лишних пальцев. При этой аномалии могут наблюдаться различные сопутствующие дефекты костей, а также неврологические патологии, которые тоже необходимо учитывать.

— Такие были? — спросил Стуки.

— Я пока не могу этого исключить, — ответил Салмази. — Хирургическая операция была проведена на обеих стопах, но у скелета, который вы мне предоставили, отсутствуют эти части тела, начиная от щиколоток и ниже, если вам так будет понятнее. Кроме того — и это, на мой взгляд, весьма странно, — кости, которые я исследовал, оказались, скажем так, слишком уж чистыми.

— Этого не может быть! — единогласно заявили сотрудники убойного отдела.

— По моим оценкам, учитывая минерализацию, природный состав почвы, ее влажность и другие параметры, которыми я не хочу вас утомлять, кости пролежали в этой земле не более…

— Сколько? Говорите! — не выдержал Леонарди.

— …трех или четырех лет, плюс-минус месяц.

— Но это невозможно!

— То есть вы хотите сказать, что, если бы это был скелет Бельтраме, он сначала находился где-то в другом месте, а может, и не в одном, в течение примерно семи лет, — спросил Стуки, который начинал кое-что понимать.

— О-ля-ля, инспектор! — доктор Салмази улыбнулся, как игуанодон, решивший позавтракать.

— Они переместили тело из одного места, которое показалось им ненадежным, в другое, которое посчитали более подходящим. И во время этого переселения скелет потерял ступни, — предположил Леонарди.

— Мы продолжаем детально изучать скелет, в том числе и для того, чтобы ответить на этот вопрос, — заверил всех доктор Салмази.

— Однако, — продолжал судмедэксперт, — еще более странным оказалось отверстие в черепе рядом с венечным швом, которое мы первоначально приняли за пулевое.

— А разве это не так? — раздался голос одного из полицейских агентов.

— Мы совершенно уверены, что отверстие было просверлено в черепе при помощи самой обычной дрели. Кроме того, его расширяли постепенно, с каждым разом используя насадки все большего диаметра.

— Какой ужас! — вскричал Ландрулли, и лицо его позеленело от подступающей к горлу тошноты.

— Мучительная пытка? — спросил Леонарди, дышавший как кузнечные мехи.

— К счастью, ничего подобного, — успокоил всех доктор Салмази. — Череп продырявили уже post mortem[15].

Все посмотрели друг на друга в замешательстве.

— Таким образом, отсутствие ступней не позволяет нам на данный момент установить, действительно ли этот скелет принадлежит синьорине Бельтраме. Даже если многие характеристики костей совпадают, как, впрочем, и одежда, остатки которой были обнаружены на скелете, — она соответствует той, которую описали члены семьи, — подвел итог Леонарди.

— Необходимо учитывать, — прервал его Салмази, — что на волокнах найденной одежды не было обнаружено следов органического материала, а некоторые вещи вообще отсутствовали, как тот же голубой свитер и обувь. Так было отмечено в полученном мной отчете.

— Вот тебе и родственнички! — возмутился Леонарди, рассерженный тем, что ни мать, ни сестра пропавшей Аличе ни словом не обмолвились о гексадактилии.

— Нет, вы только подумайте! — добавил он, — Воровство костей! Как будто кто-то взял себе на память жуткий сувенир. Никто из местных на такое не способен. Мы не такие, правда, Стуки? Скажите — вы, повидавший на своем веку немало убийц.

— Действительно.

— Действительно что, Стуки?

— Но ведь кто-то же это сделал, — произнес инспектор.

В душе Леонарди бушевала буря. Детали, которые сообщил им доктор Салмази, фотокопии листков из записной книжки, ходившие по городу, эти отсутствующие ступни: у комиссара было такое ощущение, будто десять лет назад он потратил свое время впустую. А все потому, что семья Бельтраме выдала им только минимум информации, которая была лишь надводной частью айсберга. Комиссар Леонарди ощутил на себе невыносимую тяжесть. Всю эту шумиху вокруг дела Бельтраме нельзя было игнорировать. «Пора заканчивать и выходить на пенсию», — с горечью подумал следователь.

Поднявшись со стула, он крикнул присутствующим:

— Начинаем снова с семьи!

Все понимали, что Леонарди отчаянно храбрился.

— Сперелли, садись сюда ко мне.

Стуки смотрел на полицейского агента, который сидел в баре на площади Синьории через несколько столиков от него.

— Не сяду, инспектор. Я понял, что я вам не нравлюсь.

Надо же, какой обидчивый!

— Сперелли, мы сюда не жениться пришли. Выпьем вместе кофе и снова пойдем работать.

— Нет, я буду пить мой кофе здесь, один.

— Ну, как знаешь. Скажи, что ты думаешь о ходе расследования?

— Скелету отрубили ноги, чтобы было труднее его опознать. Если мы найдем ступни и они будут со следами шестипалости, тогда мы можем быть уверены, что это скелет синьорины Бельтраме.

Стуки взял свою чашку кофе и приблизился к столику Сперелли.

— А если они не найдутся?

— Тогда у нас не будет такой уверенности.

— Как ты считаешь, кто-то сделал это, чтобы усложнить нам работу в случае, если бы труп был найден?

— Конечно.

Стуки вернулся за свой столик.

— Ты читал листки из дневника Аличе, которые дал Леонарди?

— Естественно, в полицейском участке все их читали. В них море ненависти к мужчинам, вот что.

— Тебе это показалось ненавистью?

— Еще бы! Она терпеть не могла мужчин.

— Всех?

— Без исключения.

— Может быть, в чем-то мы это заслуживаем?

— Нет.

— И как тогда можно объяснить эту всеобъемлющую ненависть к мужчинам у Аличе Бельтраме?

— Сумасшедшая. В мире полно сумасшедших.

— Ну приехали.

Инспектор Стуки пристально рассматривал остатки кофе на дне чашки. Так он пытался дистанцироваться, чтобы представить себе женщину в полном расцвете своей красоты и женственности, которая рано утром отправляется на прогулку в горы и встречает на пути собственного убийцу. Где-то там начинается мучительный процесс выхода из жизни, сопровождаемый страхом, растерянностью, возможно, болью. Глаза женщины закрываются навсегда, не давая ей возможности проститься со своим миром. Молекулы тела, постепенно отдающие тепло окружающей среде. И кто-то, отрезающий женщине ступни ног.

«Отрежьте ей ноги!»

Стуки обнаружил, что его кофе совсем остыл. Холодный кофе отвратителен.

Комиссар Леонарди вместе с агентом Ландрулли встретились с матерью и сестрой Аличе Бельтраме, чтобы сообщить им о возобновлении расследования. Комиссар спросил их согласия провести анализ ДНК, который бы развеял любые сомнения. Он также попросил у родственников образец почерка пропавшей Аличе. Мать развела руками: у нее не осталось практически ничего, что было написано рукой младшей дочери. Школьные тетрадки и университетские конспекты в свое время выбросила сама Аличе. Пытаясь вспомнить, женщина ушла в другую комнату и вернулась оттуда, неся в руках открытку, которую Аличе подписала для мамы в день ее день рождения.

Комиссар Леонарди прочитал текст поздравления и пристально взглянул на женщин. Он чувствовал себя обязанным задать им этот вопрос, даже если это было совсем не просто.

— Синьоры, почему вы ничего не сказали мне по поводу… врожденного дефекта синьорины Аличе.

— Какого дефекта? — откликнулись мать и сестра.

— Шестипалости на ногах, — чрезвычайно вежливо произнес Леонарди.

— Гексадактилии, — прошептала Беатриче.

— Мы не думали, что это настолько важно. В конце концов, хирургическая операция все исправила, — ответила мать Аличе, слегка дрожа.

— Не настолько важно? — переспросил Леонарди, изо всех сил пытаясь сдержать себя.

— Для человека, пропавшего без вести. Если бы вы нашли тело, тогда мы бы вам сказали, — сухо произнесла мать.

Комиссар не нашелся с ответом. Он показал женщинам листки записной книжки и дал почитать. Читая, мать и сестра качали головами, вздыхали и даже несколько раз охнули. В определенный момент они отказались читать дальше и на вопрос Леонарди ответили, что ничего не знали о существовании такого дневника и не могли себе представить, откуда взялись эти фотокопии.

— Это унизительно, — прошептала мать Аличе.

— Я вас понимаю, — ответил ей Леонарди.

Из того, что помнила Беатриче, Аличе никогда не вела дневник. Тем не менее она подтвердила, что это почерк ее сестры. Старшая синьора Бельтраме сидела в кресле молча, поникшая и немного отстраненная: седые волосы аккуратно уложены, губы слегка подведены. Она накрыла ноги синим пледом, сказав, что чувствует себя неважно. Впрочем, ей уже много лет нездоровилось.

— Аличе ведь была моей дочерью, — добавила женщина.

«Это так понятно», — подумал Леонарди, воспринявший эти слова как прощание. У двери он шепнул синьорине Бельтраме, надеясь, что мать не услышит и не расстроится, что в ближайшие дни он вызовет ее в полицейский участок, чтобы вместе просмотреть записи, сделанные десятью годами ранее, и дополнить их в свете новых событий.

Агенту Ландрулли не терпелось поскорее выйти из этого мрачного дома, заваленного всяким хламом и пропитанного запахом лекарств. Казалось, хозяйки хранили абсолютно все, не решаясь что-либо выбросить, — возможно, в глубине души надеясь, что рано или поздно все исчезнет само собой и останутся только голые белые стены.

— Мне не нравится это расследование, — сказал Ландрулли комиссару, когда они отошли от дома.

— Расследования не обязаны нам нравиться.

— Но тогда, как мне кажется, мы бы работали лучше, — проговорил полицейский агент.

Задумавшись, инспектор Стуки долго смотрел на заброшенный дом. В руках он держал выписку о регистрации земельного участка, на котором были найдены человеческие кости.

На этот раз Стуки удалось отделаться от агента Сперелли. Тот спросил:

— Хотите, я пойду с вами, инспектор?

— Нет-нет, Сперелли, не беспокойся. Я только прогуляюсь по участку, где был похоронен скелет, и взгляну на дом семьи Бенвенью.

Cтуки попытался вообразить, как выглядел этот дом шестьдесят или семьдесят лет назад. Наверное, в этом месте располагался колодец, теперь исчезнувший. Был и фруктовый сад со старыми деревьями, и, возможно, маленький виноградник, от которого в наше время не осталось и следа. А здесь должен был расти орех, ведь перед крестьянскими домами всегда растут величественные ореховые деревья. Все это из раза в раз повторяется, и ничего из этого нельзя было бы назвать эстетически банальным. Такая организация отвечает конкретным потребностям: фрукты, вино, масличные культуры, птичий двор. Сообщество живых существ, крепко связанных друг с другом потребностью в пище и небольшом доходе.

Инспектор узнал, что раньше эта местность принадлежала крупной сельскохозяйственной компании, прекратившей свое существование много лет назад. Земля была продана и поделена между несколькими владельцами и арендаторами, среди которых был уже знакомый Стуки свинарь. Соседний участок земли достался семье Бенвенью. Обычная семья: отец, мать и пятеро детей. Жаль только, что второй сын, обезумевший, как бочка с вином, превратившимся в уксус, убил свою младшую сестру. Ему в ту пору было двадцать пять лет, ей — шестнадцать. Без ненависти, просто сильный удар по голове. Никто такого и представить себе не мог. Парня нашли сидящим на кровати, а его сестра лежала на полу мертвой.

Вполне понятно, что родители больше не захотели оставаться в этом доме. Через несколько месяцев все уехали. Впоследствии семья разделилась: мать и отец поселились недалеко от учреждения, куда поместили их сына-убийцу, двое других детей разъехались по миру. Старший сын оказался в Канаде, третий ребенок — дочь — вышла замуж и уехала к родственникам в Австралию, в Квинсленд. В Италию они больше никогда не возвращались. Установив расстояние между собой и смертью, они словно заткнули уши ватой от воспоминаний. Четвертый ребенок в семье Бенвенью, Джакомо, жил в Италии. В то время, когда исчезла Аличе Бельтраме, он заканчивал медицинский университет и числился среди тех, кто часто навещал ее в последние месяцы перед исчезновением.

«И однажды, благодаря наводнению и хозяину свинофермы, скелет вышел на поверхность, — подумал Стуки. — А вот, кстати, и он сам. Антимама».

Свинарь шел навстречу инспектору, ведро с комбикормом в его руке раскачивалось, словно маятник. Узнав Стуки, мужчина остановился.

— Когда вы здесь поселились, дом Бенвенью уже пустовал? — спросил его Стуки, не теряя времени на приветствия.

— Опять вы? Вообще-то, я работаю, мне некогда время терять.

— Ничего страшного, вашим свиньям не повредит немного нагулять аппетит, пока вы будете беседовать со мной.

— Но я уже рассказал все, что знал. Какой смысл повторять одно и то же? — проворчал свинарь. — Как я уже сказал полицейским в прошлый раз, я купил здесь шесть участков земли за несколько лет до той трагедии и засадил их кукурузой и свеклой.

— Правильно ли я вас понял: вы работали на своих полях, а там, неподалеку от вас, жила семья Бенвенью?

— Ну да! Пару лет мы были соседями. Потом случилось то, что случилось.

— Вы бы не могли напомнить?

— Сумасшедший сын убил свою сестру. Поэтому они и бросили дом.

— Вы были не против приобрести их землю, правильно говорю?

— Да, я им так и сказал. Но Бенвенью не были заинтересованы в сделке. Впрочем, это трудно было назвать выгодным предложением: за те деньги они вряд ли смогли бы возместить свои убытки.

— Как по-вашему, какой была семья Бенвенью?

— Их отец был фермером, как и я.

— То есть простые люди, у которых в доме сумасшедший, вы это хотите сказать?

— Более или менее.

— Они выращивали овощи, как и вы?

— Я прежде всего животновод.

— За эти годы кто-нибудь из них сюда возвращался?

— Ни единая душа.

— Тем не менее кто-то здесь побывал, раз в этом поле было погребено тело.

— В газетах писали, что она была женщиной из хорошей семьи.

— Вы читаете газеты?

— То, что пишут об этом деле, — да.

«О, чувствительный свинарь!» — подумал Стуки, выслушивая предположения фермера о том, как кому-то удалось пройти незамеченным мимо свинарника и его дома, чтобы закопать тело.

— За домом Бенвенью начинается проселочная дорога с небольшим мостиком через ручей, которая выходит на шоссе. Они пришли оттуда, уверен.

— Я схожу проверю, — сказал Стуки.

Свинарь с интересом взглянул на инспектора.

— Мне бы кого-то с вашими мускулами. Двое индийцев, которые мне помогают, с трудом держаться на ногах. У них меньше сил, чем у новорожденного поросенка.

Через несколько минут Стуки вернулся. Все было точно так, как описал фермер.

— Таким образом, за последние два года вы не видели никого, кто бы проходил мимо вашего дома с большим мешком на плечах? Вы думаете, что это случилось раньше и что они пришли со стороны проселочной дороги. Правильно я вас понял?

— Вы полицейский, вы знаете, что говорите. Могу сказать только за себя: лично я никого не видел. Знаю только, что еще осенью пять лет назад там, где нашли скелет, была посадка из ольхи и кленов. Я выкорчевал их бульдозером. Значит скелет похоронили позже. Им даже, можно сказать, повезло, потому что земля была уже мягкой.

— Естественно, они не могли похоронить тело посреди поля, иначе вы бы вытащили его плугом, когда готовили землю под кукурузу.

— Понятное дело.

— Поэтому тело закопали у самого берега, чтобы вы его не потревожили.

— Видите, как вы начинаете понимать?

— Однако ноги найденного скелета, плюс-минус сантиметр, находились на возделываемой территории. Как вы думаете, вы не могли случайно отрезать ступни скелета плугом?

— Я никогда не замечал ничего такого на поверхности земли.

— Это точно?

— Клянусь своими лучшими свиноматками.

В тот вечер, открыв холодильник, инспектор заглянул в контейнер с сыром, чтобы убедиться, что тот был полон. Это его успокоило. По правде говоря, нельзя было сказать, что холодильник Стуки выглядит типично по-холостяцки, когда на полках царит пустота и можно палить из пистолета, не рискуя во что-нибудь попасть. Он был наполнен умеренно, с адекватной долей утешающих продуктов. Другими словами, еды не слишком много, что было бы неразумно, потому что на горизонте не предвидится голода, но и не слишком мало, иначе его желудочные соки оказались бы в одиночестве, которое Стуки считал одним из самых труднопереносимых. Вопреки тому, что думали о нем сестры, в его тележке в супермаркете можно было увидеть не только несколько баночек йогурта, лезвия для бритья и три бутылки темного пива, одна упаковка за раз. Там были еще сливочное масло, сливки, белое вино, радиккьо и кусок ветчины.

Прислонившись к открытой дверце холодильника, Стуки вдруг вспомнил о скелете с врожденной шестипалостью и отсутствующими ступнями. И, будто этого было недостаточно, ему пришла на ум Аиша. Инспектор откупорил бутылку пива, потом еще одну. Сегодня ему это было просто необходимо. Ясновидящая, антимама.

Вероника с Сандрой несколько раз перечитали фотокопии предполагаемой записной книжки Аличе Бельтраме, но так ничего и не вспомнили. Пока ничего. Возможно, речь шла о слишком важных мужчинах, недоступных для сестер из переулка Дотти, даже если им, как Стуки точно знал, в свое время приходилось вращаться в определенных кругах. Соседки пообещали, что наведут справки, и это обнадеживало. Впрочем, десять лет в мире любви и привязанностей — весьма большой срок. Даже воспоминания о невероятно красивых женщинах и мужчинах со временем тускнеют.

Еще инспектор Стуки спросил сестер, что, по их мнению, может означать фраза «любовь растворяется в воде».

— Любовь есть любовь! — ответили женщины хором.

Ну и как это понимать? Антимама.

Стуки достал из кухонного шкафа пачку спагетти. Подумав немного, он вытащил из нее одну спагеттину и раскрасил ее красным фломастером. В сопровождении верного Арго полицейский направился в спальню, положил тонкую красную палочку на середину прикроватной тумбочки и высыпал на нее все оставшиеся в пачке спагетти.

«Вот так задачка!» — сказал себе инспектор. Он посмотрел на пса, который, как показалось Стуки, улыбнулся ему в ответ.

— Арго, как ты считаешь, это скелет Бельтраме?

Инспектор ясно увидел, что собака смеялась.

Любовь растворяется в воде. Как сахар, как соль. В отличие от нитей пауков и тутовых шелкопрядов. Шелковая нить мне нравится больше. Паутина становится смертельной ловушкой для любого, кто верит, что может ходить по ней или использовать ее в качестве качелей. Тутовый шелкопряд из шелковых нитей плетет свои коконы: шершавые крохотные кабинки, в которых куколка может раздеться, не привлекая нескромных взглядов, и облачиться в одежду бабочки. Это своего рода матка, окутывающая метаморфозу. Возможно, поэтому пластический хирург казался мне похожим на личинку тутового шелкопряда.

Об этом говорили его изумительно красивые губы. Природный дар, как утверждал хирург. И действительно, его собственные губы не казались надутыми и застывшими, как те, которые он без устали накачивал в клинике пластической хирургии. Я представляла себе, что он действует не руками, а губами, как личинка тутового шелкопряда, выпускающая изо рта шелковистую слюну, когда трудится над созданием места своего возрождения.

Не утруждая себя излишней деликатностью, он предложил подправить мои губы, вероятно полагая, что каждый должен кусать или сосать мир губами, упругими как клубника. Я же считаю, что достаточно иметь две розовые поверхности — главное, чтобы они были живыми и подвижными, с линиями разломов, которые напоминают трещины земли и выражают жизнь эмоций и дрожь страстей.

— Не вижу в этом необходимости, — ответила я, целуя его так, чтобы он смог почувствовать разницу между живыми губами и силиконовыми контейнерами.

Казалось, хирург лишился последних сил, настолько широко он распахнул глаза, задрожал и воскликнул испуганно:

— И что теперь?

— Я заберу тебя с собой, — прошептала я, имея в виду постель, встречу, любой угол, где он мог бы отложить в сторону скальпель, не опасаясь, что изъяны мира возьмут над ним вверх.

Признаюсь, что этот мой опыт оказался не очень удачным, несмотря на то, что от эксперта по эстетике можно было многого ожидать. В ту единственную ночь, когда мы спали вместе, я не сомкнула глаз. И не только потому, что он страдал бруксизмом и скрипел зубами, доказав этим, что недостаточно иметь красивые губы, чтобы издавать прекрасные звуки. Я чувствовала в нем какой-то разлад. Его природа тутового шелкопряда предстала предо мной в зловещем свете, когда хирург признался, что предпочитает мужчин женщинам. Конечно же, любой личный выбор достоин уважения, но только не в его случае.

Я поняла это, пока он засыпал, скрипя зубами и щелкая челюстью. Пластический хирург занимался не исправлением недостатков женской внешности в обмен на «презренный металл», что было бы понятной слабостью. Своей работой он сознательно принижал женщин. Он делал их настолько неестественными, чтобы они стали неудобоваримыми, отвратительными и раздражающими. Пластический хирург множил копии одного и того же рисунка, копии других копий, как фальшивомонетчик или торговец поддельным товаром на местном рынке.

Я пришла к выводу, что он проделывал это для себя, в надежде, что на каждую фальсифицированную им женщину придется освобожденный мужчина. Хирург был уверен, что, заменив целую женскую вселенную копиями, он вызовет крах рынка и в наступившем хаосе сможет захватить себе лучшие экземпляры мужской фауны.

Не думаю, что пластический хирург был в восторге, когда я познакомила его со своим хорошим приятелем — мужчиной крепким и брутальным. Но тутовый шелкопряд должен помнить, что, несмотря на его мечты о возрождении, рано или поздно все коконы оказываются в кастрюле с горячей водой. Любой тутовый шелкопряд отлично знает цену, которую необходимо заплатить, чтобы получить шелк…

Аличе

Агент Ландрулли прошмыгнул в кабинет инспектора Стуки, как саламандра по раскаленному песку. Он был порядком возбужден. Полицейскому понадобилось несколько секунд, чтобы отдышаться, затем он протянул Стуки свежие газеты.

Газетные заголовки были весьма красноречивы: «Таинственная записная книжка Аличе Бельтраме!», «Адвокат, мэр, агент по недвижимости: кто из них на самом деле причастен к исчезновению Аличе?»

— Антимама! Получается, что фотокопии разослали и в редакции газет.

— Леонарди совсем потерял голову. Он увяз в своем старом расследовании и никак из него не выберется.

Стуки лично наблюдал, как комиссар Леонарди перечитывал отчеты по делу Бельтраме, восхищаясь собственной методичностью и способностью не отвлекаться на второстепенные предположения.

— На самом деле, отвлекаться просто необходимо.

— Вы правы, инспектор, — ответил Ландрулли.

— Леонарди не способен дать задний ход, это все знают. Комиссар идет только вперед.

— Вот увидите, Леонарди в конце концов сбросит на вас все расследование.

— Главное, Ландрулли, чтобы мы это дело раскрыли.

— Будто бы это так легко сделать, — проворчал полицейский агент.

— Совсем не легко, наоборот. Каждое новое расследование — та еще головоломка. Кстати, Ландрулли, а ты сам как думаешь? Это скелет Бельтраме?

— Инспектор, я думаю так же, как вы.

— Тогда порядок! Есть что-то новое об агенте Спрейфико?

— Он все еще на больничном.

— Сколько можно? Мы здесь все больные — так что нам теперь, всем дома сидеть?

Стуки схватил листок бумаги и нарисовал на нем ступню с шестью пальцами. Он стал лихорадочно обводить красным стержнем лишний мизинец.

Что сказал доктор Салмази? Полидактилией страдают только 0,1%, максимум 0,2% населения планеты. Немного? На первый взгляд, да. Но когда дело касается больших чисел, это не так уж мало. Из шестидесятимиллионного населения Италии это по крайней мере шестьдесят тысяч человек. Из восьмидесяти тысяч жителей Тревизо — около восьмидесяти. Конечно, при условии, что этот алгоритм работает именно так и что в данном случае можно использовать статистику.

— Ландрулли, ты в своей жизни видел кого-нибудь с шестью пальцами?

— Нет, только с четырьмя сосками, инспектор.

— Мы сейчас о другом. Мне тоже никогда не приходилось встречать кого-то с полидактилией.

Стуки стал записывать на листке бумаги: для Спрейфико это был скелет застреленной проститутки, для Сперелли — Аличе Бельтраме, как и для Аиши с ее Мадонной. Для Герпеса Зостера — категоричное «нет», а Леонарди вообще желал бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте. Ландрулли думал так же, как он, Стуки. А у него самого были на этот счет две-три пока еще довольно расплывчатые идеи.

Учительница Бельтраме катила на велосипеде с нахмуренным видом военачальника, в корзинке перед велосипедным рулем лежала стопка ученических тетрадей. Спрятавшийся за углом Микеланджело потерял дар речи, когда увидел, как она мчится в школу на велосипеде. Этим утром подросток решил незаметно проследить за учительницей, чтобы изучить ее привычки. Ведь должна же быть у этой женщины какая-нибудь рутина: остановиться у газетного киоска, чтобы купить утреннюю газету, выпить чашечку кофе в баре, бросить беглый взгляд на витрины магазинов, поздороваться с кем-то из знакомых. Он изучит каждую деталь, а потом тщательно подготовит свою месть. Так для себя решил Микеланджело: он за себя отомстит. Но что может заставить страдать эту злыдню? Поджечь ее любимый бар? Или замуровать в киоске продавца газет? Впрочем, зная Беатриче Бельтраме, вряд ли ее что-либо тронет: она будет спокойно наблюдать за умирающим газетчиком и агонизирующим барменом тем же строгим и полным вызова взглядом, которым обводит класс во время контрольной.

Калитка дома Бельтраме снова открылась, и оттуда неуверенной походкой вышла пожилая синьора в темно-бежевом плаще с пухлой черной сумкой в руках.

«Это, должно быть, родственница Бельтраме», — подумал мальчик.

«Следить за старухой слишком легко», — сказал себе Микеланджело, которому пришлось замедлить шаг, чтобы оставаться в тени колонн и не быть замеченным. Тем более что в удобных брюках и с завязанными шнурками он двигался гораздо свободнее и даже мог без труда перебегать с одной стороны улицы на другую.

Между тем пожилая женщина продолжала свой путь, не отвлекаясь на витрины баров и магазинов и не оглядываясь по сторонам. Когда она прошла мимо одного из известных в Тревизо клубов для зажиточных пенсионеров, Микеланджело задумался. Он удивленно смотрел на спину в бежевом плаще, которая казалась ему заряженной неестественной энергией. Походка женщины была нетвердой, это правда, но темп — словно у бегуна. В ее черной сумке, должно быть, лежали вещи поважнее, чем ободранный кошелек с несколькими монетами для случайных подаяний. Если задуматься, он никогда не видел, чтобы остеопорозные старухи носили такие толстые сумки. В голове у Микеланджело вертелся вихрь из предположений о ее содержимом. Ведь обычно выходят с пустой сумкой, чтобы потом наполнить ее покупками. Если только… ну конечно! У старухи там корм для кошек! Парнишка рассмеялся: он следил за одной из тех выживших из ума старушенций, которым нечего делать, кроме как подкармливать котов и кошек всего района. Подросток презрительно поджал губы. Таким, как она, и в голову не приходит, сколько ни в чем не повинных животных, например кенгуру и им подобных, убивают каждый год с благородной целью изготовления кошачьих консервов.

Поглощенный этими мыслями, мальчик не заметил, как потерял старушку из виду. Он видел, как родственница Бельтраме вышла на площадь Синьории, но потом словно сквозь землю провалилась. Напрасно Микеланджело искал ее взглядом: такое впечатление, что старуха знала тайные подземные ходы. Подросток ускорил шаг и стал переходить площадь, внимательно оглядываясь вокруг. Наконец вдалеке он заметил женщину, которая, озираясь по сторонам, разбрасывала какие-то листки под окнами домов, опускала их в почтовые ящики и даже оставила несколько возле банкомата. И все это рядом с площадью Синьории, в самом сердце города.

Микеланджело понял: он следил за женщиной, которая принадлежала к подпольному комитету стариков. А в листовках они могли требовать для себя, например, бесплатные вставные челюсти.

Пока старушка продолжала свою таинственное занятие, мальчик подобрал один листок и увидел, что тот представлял собой фотокопию рукописной страницы.

— Какие глупости! — воскликнул Микеланджело, прочитав несколько строк.

Стуки поджидал учительницу Бельтраме на выходе из школы. Инспектор предложил проводить ее до дома, и женщина согласилась. Беатриче шла рядом с ним, молча ведя свой велосипед и почти не глядя на полицейского.

— Надеюсь, вы на меня не в обиде, — проговорил Стуки. — Когда мы виделись в прошлый раз, я не мог вам всего рассказать по причине конфиденциальности расследования, вы ведь понимаете.

Неподвижно стоя на тротуаре в ожидании зеленого света светофора, синьорина Бельтраме сказала, что они с матерью были крайне разочарованы поведением полиции.

— Вижу, вы, полицейские, никак не можете распрощаться с вашими дурными привычками, — язвительно произнесла женщина.

— Какими именно? — спросил Стуки.

— Избегать решительных действий, например.

— Я согласен, что со стороны это может выглядеть именно так.

— Сомневаюсь, что вы бы удосужились сообщить нам, что из-за найденного скелета возобновили дело Аличе, если бы не эти разбросанные по городу листки.

Беатриче взглянула на инспектора с откровенной враждебностью.

— На самом деле, мы ждали выводов антрополога, но, к сожалению, они пока не окончательные. Несмотря на это, мы решили возобновить расследование.

— И на том спасибо. У вас есть какие-нибудь новости?

— Кое-что. Послушайте, вы действительно ничего не знали об этом своего рода реестре романтических связей Аличе?

— Нет. Я уже говорила об этом вашим коллегам.

— Я знаю. Но мне подумалось, что в присутствии вашей матери, из уважения к ней, вы, возможно, не хотели посвящать нас в подробности сентиментальной жизни вашей сестры.

— У меня нет секретов от мамы.

— Эти записи, которые, как вы сами подтвердили, были сделаны рукой Аличе, представляют собой своего рода любовный дневник?

— Мне он больше напоминает журнал учета погрузки и разгрузки какого-нибудь склада.

— Вы были знакомы с кем-либо из тех, кто встречался с вашей сестрой?

— У Аличе не было привычки представлять родственникам свою коллекцию мужчин.

— Таким образом, те заметки могут быть о, как бы это выразиться…

— О случайных любовниках.

— Джакомо Бенвенью, он тоже подпадал под эту категорию?

— Он…

— Вы знали его, не так ли?

— В то время я проходила курс лечения, и Аличе возила меня в клинику. Моя сестра познакомилась с Бенвенью, он там работал. Они встречались несколько месяцев, пару раз Бенвенью заезжал за ней к нам домой. Наша мать терпеть его не могла.

Учительница и инспектор посмотрели друг на друга. Стуки чувствовал, что между ними что-то идет не так, как бы ему хотелось.

— У вашей сестры красивый почерк, — произнес полицейский.

— Инспектор…

— Стуки.

— Хорошо. Да, у моей сестры был прекрасный почерк. Когда она в чем-либо проявляла усердие, ее нелегко было превзойти.

— А это часто случалось?

— Дома — нет. Лично со мной она перестала соревноваться еще со школьных времен, когда я помогала ей учить латынь. Вы видите, как вся эта история возвращает нас в прошлое? Скажите, есть ли надежда?

— Узнать, кому принадлежит скелет, и избавить вас от сомнений?

— Да.

— Я думаю, есть, — чересчур поспешно ответил инспектор.

— Заходите, заходите, Стуки.

Леонарди сел, но сразу же резко вскочил, чтобы проверить, плотно ли закрыта дверь.

— Ну что? Вы теперь поняли, что дело Бельтраме было запутанным с самого начала?

Инспектор и комиссар пристально взглянули друг на друга.

— Хорошо. К чему скрывать? Эта история мне не нравится и никогда не нравилась. Семья Бельтраме меня раздражает. Это их высокомерие…

— В нашей работе такое случается.

— Стуки, иногда я размышляю о том, влияют ли на нас преступления, над раскрытием которых мы работаем. А еще задаю себе вопрос: в состоянии ли мы при этом полностью избавиться от наших человеческих симпатий и антипатий?

— Иногда нет.

— И все же, клянусь вам, Стуки, мы трудились не покладая рук. Нами самым тщательным образом были опрошены все, с кем общалась Аличе Бельтраме. Десятки людей. И должен вам сказать, что семья, по крайней мере в начале, не слишком-то стремилась с нами сотрудничать.

— Как же так, комиссар?

— Я думаю, все дело в матери Аличе. По-моему, она так и не смогла принять того, что произошло. Конечно, они были вынуждены сообщить нам имена нескольких, назовем их так, друзей дочери. С некоторых смущением, это понятно. И почти сразу же на нас обрушилась их критика и посыпались недовольные замечания. И когда эти два генерала, мать и сестра, пришли к заключению, что мы вряд ли раскроем дело, как будто все это можно было решить за несколько недель, они буквально захлопнули перед нами двери. Представьте себе, они даже обратились к частному детективу, вот так они доверяли полиции. И потом, у Аличе Бельтраме была та болезнь, психическое расстройство с пугающим названием.

— Да, я прочитал в бумагах: нарциссическое расстройство личности.

— Вы знаете, что это значит? Существует такое нарушение психики, и у Бельтраме были все его признаки. В связи с этим Аличе даже ходила к психотерапевту. Мы с ним побеседовали и собрали свидетельства о ее высокомерии, эгоцентризме, ненасыщаемой потребности в восхищении и отсутствии сострадательной чувствительности по отношению к другим людям.

— То есть эмпатии, — задумчиво произнес Стуки.

— Так объяснил нам психолог, который консультировал нас в первые месяцы работы.

— Другими словами, вы хотите сказать, что нарцисс, когда решает исчезнуть, чаще всего делает это для того, чтобы привлечь к себе внимание, и устраивает все так, чтобы не сходить со сцены хотя бы… десять лет? И рано или поздно он вернется, чтобы всех поразить?

— Вот! Я именно так и подумал. Вы ведь помните, что Аличе Бельтраме организовывала разные путешествия? Она вполне могла подготовить одно и для себя. Стуки, поверьте мне: я был уверен, что она появится снова, смеясь над всеми нами. И прежде всего — надо мной.

Стуки молча наблюдал за комиссаром. Леонарди больше не сдерживался.

— Вы слыхали, как прозвали Аличе ее мужчины?

— Нет.

— Самка богомола. И это о многом говорит.

— А вы знаете, комиссар, что самка богомола — это единственное насекомое, которое может поворачивать голову на сто восемьдесят градусов? Может быть, Бельтраме называли так потому, что эта женщина была в состоянии замечать все вокруг?

Леонарди умолк.

— Вам удалось что-нибудь обнаружить о Джакомо Бенвенью? — спросил Стуки.

— А, последний кавалер. Что, по-вашему, здесь можно найти? Когда все произошло, он был на отдыхе в одной из туристических деревень Тосканы. Естественно, мы проверили. В том числе и потому, что нам прислали три анонимных письма, в которых утверждалось, что Бенвенью был причастен к исчезновению Аличе Бельтраме.

— Вы им не поверили?

— Знаете, в письмах эта уверенность основывалась на том, что Бенвенью происходил из семьи, отмеченной преступлением. Естественно, полиция не может потворствовать подобным предрассудкам: сумасшедшая семья — значит, все сумасшедшие!

— Нет конечно.

— Джакомо Бенвенью — еще молодой, но знающий свое дело доктор. Открою вам секрет: моя жена несколько лет спустя стала его пациенткой. Знали бы вы, как успешно Бенвенью лечит иглоукалыванием некоторые виды женской астении!

— Он такой хороший иглотерапевт?

— Замечательный!

— Комиссар, знаете, что я подумал? Возможно, и мне была бы полезна пара сеансов иглоукалывания. Однако вам не кажется это подозрительным, что скелет пропавшей женщины обнаружили в земле, принадлежавшей ее последнему бойфренду?

— Это проклятое место. Вы лучше меня знаете, сколько странных личностей тянутся к подобным местам. Поэтому-то я и послал вас проверить сатанистов.

Комиссар вздохнул и развел руками.

— Как бы мне хотелось доказать, что Аличе Бельтраме сбежала по собственной воле! Я был бы просто счастлив.

Леонарди тяжко вздохнул.

— Стуки, я хочу передать вам все материалы — все, что я до сих пор обнаружил, — сказал комиссар, опускаясь в кресло. — Возможно, нам стоит взглянуть на это дело с другой стороны.

Инспектор Стуки слегка кивнул.

— Послушайте, комиссар, лично вам нравится то, что пишет Бельтраме? — спросил он прежде, чем вернуться в свой кабинет.

— Нет, у меня это вызывает отвращение. А у вас?

— Я для себя пока не понял.

В своем кабинете Стуки порылся в шкафу с документами, а затем бегло просмотрел папку, в которую Леонарди складывал вырезки из газет о деле Бельтраме и другие разрозненные материалы. Инспектор задержал взгляд на одной из фотографий Аличе: красивая женщина с волнистыми пепельно-русыми волосами до плеч смотрит вдаль, будто различает там какую-то тень и размышляет, сможет ли та до нее добраться. Не грустная, не веселая — нежная и чуть задумчивая. Стуки попытался прочитать что-то в больших светлых глазах Аличе, прикрыв на фотографии рукой ее рот и нос, но взгляд женщины оставался непроницаемым.

Инспектор Стуки открыл рекламный проспект туристического агентства «Аличе и страны чудес». Он постарался представить, каково это — заниматься любимым делом, не заботясь о деньгах, которых в семье Бельтраме было в достатке благодаря сдаваемым в аренду квартирам. В свое время Леонарди и его коллеги тщательно проверили турагентство: постоянных клиентов, наиболее частые маршруты, банковские операции. Суммы, с которыми имела дело Аличе, были довольно внушительными. Эта женщина обладала поистине множеством достоинств. За это-то, как пришел к убеждению Стуки, Леонарди ее и невзлюбил с самого начала расследования, а поведение родственников Аличе только усугубило ситуацию. Комиссару были больше по душе обычные жертвы и хрестоматийные злодеи, от которых знаешь, чего ожидать. Белое или черное человечество, такое простое и понятное.

По правде говоря, Стуки тоже предпочел бы, чтобы все было предельно ясно. Точнее, к этому нужно было стремиться, потому что — инспектор был в этом уверен — мир, белый или черный, серый, голубой или любой другой, надо прежде всего понять. Именно в этом заключается главная трудность.

Стуки пришел на площадь Дель Грано. Конечно же, он не рассчитывал найти здесь туристическую фирму Аличе, ведь прошло уже десять лет после исчезновения ее владелицы. И действительно, по этому адресу теперь располагался магазин интимной одежды. Это выражение Стуки всегда находил довольно нелепым: что может быть интимного в нижнем белье? Что уж тогда говорить об аптеке, где можно купить слабительное. Или антидепрессанты. Лично он считал, что самые интимные, в полном смысле этого слова, места — это аптека и церковь.

Хозяин бара рядом с магазином прекрасно помнил синьорину Бельтраме. Ее агентство было открыто для клиентов только три дня в неделю: в понедельник и в среду — после обеда, в субботу — утром и днем.

— Какой была Аличе Бельтраме? — спросил мужчину инспектор Стуки.

— Она была неординарной женщиной.

— В смысле экстравагантной?

— На работе — не думаю. Даже если она организовывала довольно необычные путешествия.

— Какие, например?

— За несколько месяцев до своего исчезновения синьорина Бельтраме предложила эксклюзивный тур.

Бариста кивнул головой на изображение Девы Марии, висевшее на входе в его заведение.

— И в чем же была его особенность?

— Аличе трудилась над организацией тура по местам явлений.

— Каких явлений?

— Явлений Мадонны. Только в Венето их было девять. Вы ведь слышали об этом, не так ли?

— Так, кое-что, — уклонился от ответа Стуки.

— Синьорина Бельтраме разрабатывала маршрут, который включал в себя все девять святых мест, договаривалась с гостиницами, ресторанами и даже музеями и концертными залами.

— Антимама.

— Кроме того, она занималась созданием индивидуального пешеходного тура, такого как Путь Сантьяго-де-Компостела[16]. Или автобусного, в зависимости от пожеланий клиентов.

— А вы сами ездили в такое путешествие?

— Я — нет. Собирался поехать со всей семьей, но не успел: синьорина Бельтраме пропала раньше.

— Вы сказали «пропала». Как вы думаете, Аличе сейчас живет где-то в другом месте или, к сожалению, ее уже нет в живых?

— Я думаю, последнее.

— Лично вы отправились бы в пешее паломничество по Венето?

Владелец бара вышел из-за барной стойки и показал Стуки свою правую ногу.

— У меня одна нога короче другой. Это не мешает мне ходить на почту, чтобы оплачивать счета, но пешеходный маршрут — не для меня.

— Вы слышали, чтобы кто-нибудь интересовался именно пешим туром?

— По словам самой синьорины Бельтраме — сотни человек. «Они накинутся на меня, чтобы отправиться в такое путешествие. Я заткну за пояс Компостелу и даже Меджугорье[17]», — так она говорила.

— И Меджугорье тоже?

— Конечно! Впрочем, сам я там никогда не был.

— Почему?

— В том месте, ну, вы меня понимаете…

— Не совсем.

— Там, мне кажется, поклонение какое-то… слишком уж чрезмерное. Это как добавить слишком много алкоголя в коктейль. Легко переборщить.

Стуки заказал себе кофе.

Чрезмерное поклонение, кто бы мог подумать.

— У турагентства Бельтраме было много клиентов? — уже выходя из бара, спросил инспектор.

— Достаточно. Особенно мужчин. Сами понимаете, как нам, мужчинам, нравится путешествовать, — подмигнул бариста.

— Еще как понимаю! — ответил Стуки.

Инспектор Стуки пошел в сторону центра города, радуясь тому, что у него, по крайней мере, с ногами все в порядке. Возможно, когда-нибудь он пройдет весь Путь Сантьяго-де-Компостела, и пусть все верующие узнают, что хорошая физическая форма тоже может творить чудеса.

Стуки прилег на кровать. Арго спал с ним рядом на покрывале. Инспектор открыл толстую папку и достал рекламный проспект турагентства «Аличе и страны чудес». Его лозунг гласил: «Я увезу вас дальние края». Стуки понравилось: коротко и ясно. Инспектор стал водить пальцем по рекламным предложениям: маленькие городки в Коста-Рике, Бразилии, Боливии, Португалии и Намибии. Кто мог выдержать два-три месяца в таких затерянных местах? Стуки сам не заметил, как уснул, и ему приснились крошечные высокогорные деревушки, затерянные среди облаков.

— Что?

Еще до того, как попытаться осмыслить слова агента Сперелли, сказанные по телефону, Стуки бросил взгляд на часы. Была почти полночь.

— В него стреляли. Полчаса назад.

— В кого?

— В синьора Джампаоло Масьеро, агента по недвижимости.

«Первый в записной книжке Бельтраме», — мелькнуло в голове у Стуки.

— Убит?

— Нет, даже не ранен. Пуля его не задела, но сильно напугала.

— Попытка ограбления? — с надеждой спросил Стуки.

— Вряд ли, — ответил агент Сперелли.

— Вы сделали все, что полагается в таких случаях?

— Конечно. Спокойной ночи, инспектор.

— До завтра, Сперелли.

Стуки откинулся на подушку. Он спросил себя, так ли это необходимо, ведь время позднее, но затем все-таки позвонил сестрам.

— Это не у вас была подруга, которая занималась религиозным туризмом?

Вероника, удивленная таким поздним звонком инспектора и самим вопросом, не знала, что ответить.

— Вы что, хотите, чтобы мы вас и с ней познакомили?

— Мне нужна кое-какая информация.

— Это так срочно? Вообще-то, мы уже спали.

Но соседки все-таки сообщили Стуки имя подруги и дали ее номер телефона.

— И еще. Вы подумали обо всей этой истории про любовь, растворяющуюся в воде? — Стуки решил воспользоваться моментом, раз уж он позвонил.

— Что тут думать? Любовь есть любовь, — ответила Вероника за обеих.

— Ну уж нет. Я к вам сейчас поднимусь, и мы поговорим.

Любовь растворяется в воде. Как соль и сахар, которые, впрочем, не растворяются в растительном масле. Чуть лучше — в спирте. Вообще, алкоголь — это растворитель, который нельзя недооценивать. Так мне говорил художник. Это был красивый мужчина с великим прошлым, ведь все златоглазки очаровательны и за свою жизнь претерпевают весьма интересную трансформацию. Уже само название этих насекомых говорит об их красоте.

На голове златоглазки имеются две антенны, длина которых почти равна длине тела. Ее крылья такие прозрачные, что им может позавидовать любая хрустальная ваза. Иногда златоглазка складывает крылья над головой, и тогда кажется, что насекомое окружено ореолом. Тельце златоглазки окрашено в бледно-зеленый цвет. У художника были зеленые глаза и романтическая бледность лица — если только он не страдал анемией. Согласно статистике, у художников часто наблюдается дефицит железа в крови, следовательно, бледность их кожных покровов может быть связана не с творческими терзаниями, а с нехваткой гемоглобина.

Было время, когда златоглазка искал себя в писательстве и встречал рассветы в худших кабаках города. Теперь он пишет картины и вращается в высшем свете — по крайней мере, в том, что от него осталось. Это так естественно: благородство заметнее на закате, в сумерках. Златоглазке весьма по душе мерцающий в темноте свет: его влекут к себе зажженные свечи и камины с потрескивающими в них поленьями дуба или каштана.

Я начала встречаться с художником, полагая, что смогу вернуть его славное прошлое. В молодости, то есть еще в стадии личинки, златоглазка выказывал сангвинический темперамент, и паттерны его поведения были весьма каннибалистическими. Движимый подлинным вдохновением, он мастерски выражал это на бумаге. Со страниц его книг капала кровь, желчь и слизь художника.

На протяжении многих лет я почти каждый вечер перечитывала первые страницы его дебютного романа — шедевра под названием «Протеины высокой биологической ценности».

«Я привяжу ее к кровати этим проклятым электрическим шнуром от фена. Я свяжу ее левую руку и правую ногу, чтобы оставить ей ограниченную свободу движений. Но она не посмеет шелохнуться, мучаясь сомнениями, что это — единственная эротическая игра, которую я знаю, или первый шаг объявленной агонии. Я свяжу ее обнаженной, и электрический шнур оставит глубокую борозду на ее коже. Нагота не убережет ее от удара веревки, к которой привязана маленькая остроконечная книга.

Я развяжу ее на мгновение, чтобы затем сразу же связать ей руки за спиной. Так я смогу не видеть ее невыносимого выражения лица: вероятно, она поражена тем, что мне удалось найти самую непристойную страницу книги, которой я ее мучаю. Она обнажена и повернута ко мне спиной. Она звучит словно эхо, но тут же умолкает. Возможно, из-за страха потерять даже одну-единственную каплю своей красной жидкости. Она ведь всегда так аккуратна в свои женские дни, высеченные на страницах календаря словно вечные менгиры[18], обещающие абсолютно нормальное гормональное будущее…»

В течение многих лет я мечтала приготовить для автора этих строк мясо с кровью и купить целый ящик бордо. Мне казалось, что жить рядом с мастером такого калибра — все равно что приручить поток густой и раскаленной вулканической лавы.

Я встретилась с ним на выставке картин и в первый момент даже не обратила внимания на стакан минеральной воды, который он держал в руке. На мой взгляд, ему бы больше подошел бокал золотистого треббьяно[19]. Тогда я не поняла, как должна была, что его шелковый шарф, обмотанный вокруг шеи, был не артистической причудой и обещанием запретных игр, а скорее признаком слабости горла и приближающейся простуды. Он шептал, как шепчут лошадям, и больше не кричал в мегафон, как лидер, ведущий за собой толпу. Плотоядная личинка превратилась во взрослую златоглазку, любительницу пыльцы, нектара и медвяной росы. Вероятно, поэтому художник весьма прилежно сосал и лизал мельчайшие детали, легкий, как нерожденный ветер. Но не было абсолютно никакой возможности возродить в нем былую ярость: он больше напоминал косметическую маску из глины или очищающий чай на травах. Этот мужчина больше не дарил женщинам огромных букетов красных роз, потому что опасался шипов, и брился только с кремом для бритья. Он забыл, как пользоваться зубочисткой и, едва заканчивая трапезу, сразу бежал чистить зубы и полоскать рот антисептиком.

На той самой выставке мне следовало бы уделить больше внимания его картинам. По правде говоря, он писал довольно неплохие акварели. Впрочем, это не совсем подходящее название. Всегда остается небольшое наследие прошлого, и плотоядная личинка никогда не исчезает бесследно. Художник писал акварели, но при этом никогда не использовал воду. Было бы логичнее называть их алкорели или граппорели, а еще коньякорели. Красота картин от этого не пострадала бы, а художественная ценность, несомненно, только бы возросла.

Аличе

Инспектор Стуки и сестры из переулка Дотти не сомкнули глаз почти до утра. Были выпиты литры обязательного в таких случаях травяного чая с боярышником и пассифлорой, чтобы хоть немного успокоить нервы. Но как ни старались они понять, о ком писала Аличе в своем дневнике, результата так и не добились.

Сандра и Вероника попытались воспротивиться такому ночному времяпрепровождению. Что толку ломать голову в поисках тайного смысла фразы «любовь растворяется в воде»? Соседки хотели говорить о другом. Например, о Елене. Вероника и Сандра несколько раз пробовали перевести разговор на эту тему.

— Как она вам показалась, инспектор?

— Только не говорите, что мама Микеланджело вам не понравилась! Мы уверены, что дела обстоят как раз наоборот, — подмигивали друг другу сестры.

Но Стуки не позволил сбить себя с толку. Инспектор попытался проанализировать постоянно повторяющуюся фразу из записной книжки синьорины Бельтраме с научной точки зрения.

— В нашем случае вода выступает в роли растворителя, а любовь — вещества, которое в ней растворяется. Поскольку вода — это полярный растворитель, значит, и любовь должна обладать электрическим зарядом. Другими словами, она тоже полярна и заряжена противоположно, а иначе она бы в воде не растворялась.

— Растворенное в воде вещество мы больше не видим, можно сказать, что оно исчезает, его больше нет, — заметила Вероника.

— То есть, чтобы раствориться, нужно исчезнуть, — продолжила Сандра.

— Тем не менее растворенное вещество изменяет свойства того, в чем растворяется. Обе субстанции трансформируются, становятся не такими, как прежде, — рассуждал Стуки.

— Как вы думаете, кто в нашем случае вода? — проговорила Вероника, с трудом сдерживая зевоту.

— И все же любовь остается любовью — ее невозможно объяснить логически, — подвела итог Сандра, давая понять инспектору, что разговор пора заканчивать.

— Эта Аличе Бельтраме, кажется, слишком уж увлекалась психоанализом, и это мешало ей просто наслаждаться любовью, — заключили сестры.

— Ясно. Потому что любовь есть любовь, — смиренно ответил Стуки.

Он решил предпринять последнюю попытку:

— А вдруг в этих словах вообще нет никакого смысла? Что, если это всего лишь детский стишок, мантра, намек на надвигающееся безумие?

Инспектор перевел взгляд на сестер: те, тесно прижавшись друг к другу, мирно спали на диване.

Синьор Масьеро уверял, что ему никто не угрожал и врагов у него тоже не было. Он напрягал свою память, но никак не мог представить себе причины этого выстрела, даже весьма отдаленные. Агент по недвижимости надеялся — или нет, он был практически уверен, — что его просто с кем-то перепутали.

Полицейские поинтересовались у Масьеро, не было ли среди жильцов его дома людей, которым кто-то мог мстить или стремиться их наказать. Без всякой задней мысли агент по недвижимости стал перечислять имена своих соседей — нотариусов, юристов и предпринимателей. По его мнению, все они с большим уважением относились к закону и этическим нормам.

Стуки медленно читал рапорт. Инспектору с трудом удавалось держать глаза открытыми. Строчки текста изгибались, подобно пространству под воздействием силы гравитации.

Масьеро заявил, что вышел из агентства по недвижимости на улице Буранелли в двадцать два часа тридцать минут. Закрывая ворота арки, он услышал позади себя глухой звук выстрела. Инстинктивно мужчина бросился на землю. Нет, он никого не заметил и звука удаляющихся шагов тоже не слышал. Масьеро сообщил, что остался лежать на земле в течение многих минут, ошеломленный и, возможно, на некоторое время потерявший сознание. Мужчина был очень напуган.

— Масьеро, Масьеро, — повторял Стуки, читая бумаги, собранные его коллегами.

Крупные сделки с недвижимостью, обширные владения, наполняющие мир торговыми точками, дисконтными магазинами и конференц-центрами. Естественно, последних было намного больше, чем проводимых в них конференций.

«Скорее всего, господин Масьеро перешел кому-то дорогу, — подумал Стуки. — Хотя, возможно, и нет». А что, если этот факт был как-то связан с гуляющими по городу листками из записной книжки Аличе Бельтраме? Неужели кто-то узнал его по описаниям и показал на него пистолетом закону и общественному мнению?

Инспектор Стуки решил лично осмотреть место происшествия. Он отправился в центр города пешком. Входная дверь агентства по недвижимости располагалась почти в самом конце великолепной арки. Стуки сделал вид, что вставляет ключ в замочную скважину и обернулся. Оглядевшись вокруг, он решил, что, если бы стреляли из-за колонн, пуля должна была попасть в точку недалеко от ворот. Только в том случае, если бы стрельба велась из центра арки, пуля могла затеряться по другую сторону — во дворе агентства. Пулю пока не нашли, поэтому есть вероятность, что злоумышленник стрелял холостыми.

Углубленный в размышления Стуки продолжил свой путь. Недалеко от площади Синьории он зашел в бар выпить кофе и разговорился с официанткой. Они принялись обсуждать передовицы газет, разложенных рядом с кассовым аппаратом. Все заголовки статей были посвящены необычному дневнику любви Аличе Бельтраме. Официантка сказала, что она тоже видела эти листки, которые уже несколько дней подряд появлялись в городе словно ниоткуда.

— Но только я их не брала в руки, инспектор.

— Почему? Разве вам не было любопытно?

— Очень! Но откуда я знаю, вдруг их чем-то обработали?

— Чем?

— Туберкулезной палочкой, например.

Стуки достал из кармана одну из фотокопий, развернул ее и, пытаясь подобрать подходящий тон голоса, прочитал: «Я сказала это и агенту по недвижимости. У него были длинные руки, черные глаза, выпирающий пупок и вальгусная деформация большого пальца ноги. Он мне напоминал прекрасный экземпляр самца богомола. Это очень приятные насекомые: взрагивающая грудь, длинные и тонкие верхние конечности, заостренные плечи…»

Официантка засмеялась:

— Браво, инспектор! Бедные мужчины Тревизо!

— Вы узнали этого агента по недвижимости?

— Если честно, нет.

— Не так-то легко, правда?

— По правде говоря, не очень.

— Вы уверены, что он вам никого не напоминает? Например, господина Джампаоло Масьеро?

— Прочтите еще раз, инспектор, — попросила официантка.

Стуки перечитал описание мужчины-богомола.

— Синьор Масьеро — один из наших постоянных клиентов. Весьма элегантный мужчина. Его жена — женщина определенного типа. И по-моему, я узнаю́ ее по описанию…

Подумав еще немного, официантка уверенно кивнула головой.

— По-моему, это о ней…

Инспектор Стуки перешел мост Мальвазии, дошел до моста Сан-Франческо и, побродив немного, направился к рыночной площади. На большом пустыре, служившем жителям города автомобильной стоянкой, полицейский слегка замедлил шаг, а затем решительно двинулся в сторону ворот Фра Джокондо. В нескольких сотнях метрах отсюда жил этот чудной Микеланджело. «Почему бы не стянуть с мальчишки одеяло и не сбросить его с кровати?» — подумал Стуки.

Ему открыла дверь Елена. Волосы повязаны косынкой, в руке — флакон моющего средства.

— О-о-о! — воскликнула она. — Прошу прощения за мой внешний вид. Я занимаюсь уничтожением микробов, обитающих в душевой кабинке. Это наш домашний Вьетнам, но мы не такие кровожадные, какими нас, домохозяек, изображает реклама.

Стуки, сделавший вид, что совсем не обратил внимания на то, как выглядела женщина, протянул ей руку и спросил про Микеланджело.

— Спит еще, — ответила Елена. — Сегодня ночью он вернулся домой довольно поздно. Обычно только в субботу я не могу уложить его спать в приличное время. С каждым днем мне все труднее с ним справляться, — пожаловалась женщина и вздохнула.

Визит инспектора застал ее врасплох, однозначно. Елена переминалась с ноги на ногу и, вероятно, задавалась вопросом, не слишком ли старомоден ее длинный свитер. Хорошо, что хоть косынка немного скрывала ее неуложенные волосы.

— Он что-то натворил? — спросила Елена.

— Нет, ничего такого.

— Хоть это радует, — сказала мама Микеланджело и улыбнулась. — Хотите войти?

— Если я не помешаю…

— Нет конечно.

Стуки оказался в гостиной, заставленной темными кожаными диванами и красными креслами. На окнах висели белые вышитые занавески ручной работы. На стене выделялась большая вертикальная картина — букет красных роз в серой вазе.

— Какое необычное изображение, — заметил Стуки, приблизившись, — листья роз рельефные.

— Ничего особенного. Бумага, краска, — ответила Елена. — Хотите кофе?

В углу комнаты, у окна, стоял деревянный стеллаж, заставленный горшками с кактусами.

— Мясистые растеньица. Вот вроде и питаются скромно, а все равно толстые, — сказала Елена, проследив за взглядом инспектора.

— Ну да, — сказал слегка смущенный Стуки.

— Совсем как я.

— Но вы ни капельки не толстая! — воскликнул полицейский.

— Это вы еще не присмотрелись ко мне повнимательнее. Есть жирок, есть, — засмеялась Елена.

— Послушать вас, женщин, вы бы уничтожили все жиры мира. Только представьте: жить без сливочного масла и сыра. Кошмар!

— О да! А заодно я бы избавила мир и от углеводов. Это же предатели! Ты и не замечаешь: одна конфетка здесь, печенька там. А потом весы тихо сходят с ума.

— Бедные весы!

— А как вам удается с ними справляться?

— Мне?

— Я вижу, вы в отличной физической форме. Никаких излишков.

— В каком смысле?

— Жировых отложений, я имею в виду.

— А, это. Щитовидка сжигает все, как доменная печь.

Стуки как бы невзначай бросил этот огненный намек, пытаясь понять, была ли перед ним деликатная натура, избегающая всякого упоминания о пламени, горении, кипении, полыхании и любых других аспектах термодинамики любви.

Любви, Стуки? О чем ты думаешь?

Мужчина глубоко вздохнул. Елена это заметила.

— Ах да, кофе! Вам нравится кофе с женьшенем?

— Не знаю, но я всегда готов к экспериментам, — ответил Стуки и почему-то почувствовал неловкость.

Инспектор слышал, как она звенела ложками на кухне. Очень тихо звенела. Стены в доме были тонкими, и, наверное, Елена не хотела, чтобы Микеланджело их услышал. Впрочем, возможно, она на самом деле была деликатным человеком.

Стуки пристально изучал комнату, словно выискивая подсказки. Вернувшаяся с кухни Елена заметила, что он продолжает рассматривать уголок с кактусами.

— Вы когда-нибудь видели, как цветут кактусы? — спросила мама Микеланджело, протягивая инспектору довольно большую чашку. Стуки осторожно понюхал: от напитка исходил странный сладковатый аромат.

— Конечно!

— И даже те из них, чье цветение длится несколько часов, максимум день?

— А вот такого не припомню.

— Обычно они цветут летом. Но в этом году кактусы, вероятно, забыли.

— Жаль, — произнес Стуки и сделал маленький глоток кофе с женьшенем.

— Если вдруг они все-таки решат зацвести, я обязательно приглашу вас посмотреть. Завораживающее зрелище.

— Буду рад.

— Вы не любите кофе с женьшенем, правда?

Стуки сделал последний глоток.

— Не нравится?

— Что, простите?

— Женьшень.

Ловушка. Инспектор решил, что в этой ситуации он должен действовать как иранец. Разумеется, он не получил настоящего персидского воспитания. Для Стуки оно ограничилось лишь несколькими историями, рассказанными его мамой Парванех. Стуки не хватало влияния восточных мужчин, и для этого было недостаточно романтических повествований его дяди Сайруса Мадани. Впрочем, они тоже бывали полезны.

«Бывают дни, когда и медвежья шкура — сувенир», — вспомнил Стуки старинную персидскую пословицу

— Бывают дни, когда кофе с женьшенем просто великолепен, — произнес Стуки, сопроводив это высказывание одной из своих самых обаятельных улыбок.

Елена рассмеялась. И сразу же они оба подумали, что на этот раз Микеланджело точно про снется.

— Да, говори, Ландрулли.

Стуки пожалел, что взял с собой телефон.

— Хозяину свинофермы проломили голову.

— Что-о-о?

— Вчера, около полуночи. Какой-то неизвестный нашел его и вызвал скорую.

— Антимама! Увидимся на месте.

— Если кактусы зацветут, я обязательно приду на них взглянуть, — пообещал Стуки на прощание.

Двое индийских рабочих держались поближе к свинарнику и ни за что не хотели приближаться к дому.

«Если бы свинарь нормально им платил, — подумал инспектор, — они не были бы такими тщедушными. То, что удавалось сэкономить на заработной плате, хозяин свинофермы терял в плане производительности труда, это факт».

— Думаете, фермера наказали за то что нашел скелет? — спросил инспектора агент Ландрулли.

— Все возможно. Ему сильно досталось?

— Резкий удар по голове, ну и …

— Спасибо, Ландрулли, можешь не продолжать. Когда это произошло?

— Сегодня ночью. Кто-то позвонил в скорую, сказал, что нашел тело мужчины, и назвал адрес.

— Это не могли быть индийцы?

— Они говорят, что ни при чем. Еще они рассказали, что вчера поздно вечером приезжала какая-то машина, а через некоторое время они услышали сирену скорой помощи.

— Понятно. Врачи оказали ему медицинскую помощь, а потом известили полицию. Наши коллеги и судмедэксперты уже предоставили свои заключения?

— Все сделано, инспектор.

— Чем ему проломили голову?

— Судя по всему, лопатой.

— Нашли?

— Нет. Впрочем, что свинаря ударили по голове лопатой — это версия врачей скорой помощи.

— Уже и врачи записались в следователи! — проворчал Стуки, пристально наблюдая за индийцами. Странно, что они, такие худые, не трясутся от холода.

Двое рабочих на ломаном итальянском сообщили, что не видели подъехавшую к дому машину, а только слышали звук мотора. Они спят внутри склада, который находится за свинарником. Заслышав сирену скорой помощи, они выбежали на улицу и обнаружили за рядами поддонов лежавшее на земле тело хозяина фермы.

— Машина была поздно ночью, — сказал один из индийцев.

— Во сколько?

— В половине двенадцатого.

— Как долго она здесь пробыла?

— Наверное, мало. Но мы точно не знаем, мы спали.

— И часто к хозяину приезжали по ночам машины? — спросил Стуки.

— Иногда бывали гости.

— Ландрулли, продолжай ты. Я схожу навестить хрюшек.

Внутри свинарника Стуки не заметил ничего необычного. Он бросил взгляд на свиней: животные уже были накормлены и лениво подремывали. В какой-то момент инспектору показалась, что поросячьи пятачки искривляются в сардоническую улыбку, словно говоря: «И поделом ему!»

Инспектор вышел через заднюю дверь. «Если бы со мной был Сперелли, — подумал Стуки, — я бы послал его осмотреть проселочную дорогу, выходящую на шоссе. Мне она представляется весьма криминальной». Однако агента Сперелли с ним не было, и Стуки пришлось идти самому. Несмотря на то, что земля была достаточно влажной, отчетливых следов обуви инспектор не нашел. Точнее, он не нашел вообще никаких следов.

— Вопрос о религиозных турах невозможно раскрыть в двух словах, тем более по телефону.

Женщина говорила весьма сдержанно, словно ей поручили составить список чудесных явлений на ближайшие двадцать лет.

«Чертовы сестры! — подумал Стуки. — С какими странными типами мне приходится общаться по их вине».

Синьорина Марини вместе со своими деловыми партнерами занималась логистикой духовности. Специализированный сегмент крупного туристического агентства, работающего по всему миру. Они перемещали верующих из Патагонии до Сант-Антонио в Падуе[20], из Валь-д’Аосты[21] к Падре Пио в Апулии[22] и оттуда прямиком в Лурд. Другими словами, даешь каждому верующему свое святое место, где он мог бы засвидетельствовать силу собственной веры.

Инспектору Стуки пришлось пойти в турагенство, дождаться своей очереди, устроившись в удобном кресле напротив большого фикуса в кадке, а затем с улыбкой усесться перед миниатюрной блондинкой с острым носом и в очках как у гинеколога.

— Вы ведь понимаете, что мы организуем туры в десятки религиозных и молитвенных мест и перевозим тысячи и тысячи людей, — начала она.

Как выяснилось, верующие чаще предпочитают путешествовать на автомобильном транспорте и гораздо реже — по железной дороге. «Оказывается, религиозное поклонение — дело не такое уж экологичное», — подумал Стуки.

— А есть ли у вас…

— Пешие туры? — опередила инспектора туроператор.

— Да.

— Есть, конечно. Путь Сантьяго-де-Компостела, Дорога францисканцев[23]… Или у вас на примете что-то особенное?

— Меня интересует пешеходный маршрут по святым местам региона Венето. У вас есть что-нибудь подобное?

— Мы как раз над этим работаем.

— А другие турагентства уже предлагали что-то похожее?

— Нет, насколько мне известно.

— Но такие идеи у кого-то уже были?

— Не уверена. Впрочем, одних идей недостаточно, важно уметь их продвигать, а для этого необходимо иметь нужные связи.

— Связи?

— Ну да, контакты с определенными религиозными структурами.

— Скажите, а что произойдет, если одно гипотетическое турагентство похитит перспективную идею у конкурентов? Есть ли риск, что на это последует бурная реакция или даже месть?

— Вы шутите? Наша сфера, в целом, мирная.

— Вы сказали «в целом». Понимаю. Посмотрим, сможете ли вы мне помочь еще вот в чем. На ваш взгляд, есть ли среди святых мест Венето что-то действительно значимое, такое, что могло бы побудить верующих преодолеть свою лень и отправиться в долгое пешее путешествие?

— Ничего сравнимого с Сантьяго-де-Компостела.

— А какая-то особая святыня, которая может потрясти душу?

— Вы к чему ведете? — спросила синьора Марини.

— Я имею в виду такое место, посетив которое неверующий человек мог бы прийти к вере.

— Даже не знаю. Может быть, храм Мадонны Караваджо[24].

— Чем он отличается от других?

— Туда со всей Италии везут одержимых и бесноватых. Там совершенно особенная атмо сфера.

Ну вот, только особенной атмосферы им и не хватало! Инспектор записал адрес храма на брошюрке о маршруте Тревизо—Фатима[25].

Храм не отличался ни впечатляющими размерами, ни особым великолепием. Молчаливо возвышаясь над окружающим ландшафтом, он одиноко стоял у древней дороги, извилистой, словно река. Единственным напоминанием о современном мире были автомобильные парковки, расположенные по обеим сторонам дороги.

У подножия широкой лестницы храма инспектор Стуки на мгновение заколебался. У него не было опыта посещения подобных мест. Полицейский не был уверен, что сумеет проникнуться атмосферой. Стуки остановился на пороге церкви. Изнутри доносился ритмичный приглушенный шум.

Инспектор Стуки медленно вошел в церковь и вдруг заметил, что шагает осторожно, почти на цыпочках. Он увидел сидящих на скамьях или молящихся на коленях людей, в основном пожилых мужчин и женщин. Одна прихожанка стояла перед алтарем и называла по очереди имена святых, а остальные повторяли за ней хором: «Молись за нас!» У Стуки возникло странное ощущение, будто эти люди находятся не в церкви, а плывут на плоту среди бушующих волн океана. А может быть, это был взвод солдат, стоящих на страже городских ворот и не позволяющих врагу прорваться в город? Ему было ясно одно: там, снаружи, был переменчивый мир, а здесь, внутри церкви, царило совершенно особое состояние души. Там — опасности и страдания. Здесь — исцеление.

Стуки присел на скамью в последнем ряду и украдкой стал рассматривать сидящего рядом с ним маленького человечка с четками в руках. Дыхание незнакомца было сбивчивым, а лицо раскраснелось, словно от напряжения. Стуки предположил, что этот человек шел по жизни, получая от нее пинки и затрещины, и, возможно, явился сюда попросить у жизни пощады.

— …молись за нас.

— Извините, — прошептал Стуки.

— …молись за нас.

— Вы часто сюда приходите?

— …молись за нас.

— Вы здесь, чтобы о чем-то попросить?

— …молись за нас.

В глазах человечка с четками стояли слезы.

Любовь растворяется в воде, как сахар и соль. Лично я предпочитаю сахар. Кристаллы соли удивляют своей идеальной формой. Они сверкают, словно драгоценные камни. Дизайнер интерьера обожал соль. Он утверждал, что «белая смерть» ему не страшна, ведь он не страдает повышенным давлением. Дизайнер добавлял соль в любую еду. В ресторане он первым делом искал солонку и, если не находил ее на столе, немедленно звал официанта, только бы не испытывать нехватки хлорида натрия. Эта любовь дизайнера к соли была, по меньшей мере, странной. А может быть, и нет. Тот, кто проникает в чужое пространство, чтобы смоделировать и наполнить предметами по своему вкусу, должен иметь кое-какие недостатки. Необходимость советовать — по работе — форму унитаза или ширину шкафа не обходится без последствий.

Дизайнер гордился своими важными клиентами, особенно детьми промышленников с их великолепными виллами, удаленными от скоростных дорог, которые строили их отцы. Больше всего на свете мой знакомый предпочитал обставлять спальные комнаты молодоженов и кухни. Наверное, поэтому его тело напоминало мне таракана — насекомое чрезвычайно интересное и не лишенное очарования. Откровенно говоря, таракан оказался ничего себе: высокий, стройный, с темными волосами и слегка жирной кожей, особенно в коленных впадинах. Подобно таракану, дизайнер был быстрым, хитрым, способным в самых непростых ситуациях оставаться на месте и бежать при малейших признаках опасности.

Дизайнер вел ночной образ жизни, так ему было привычнее: ночью вся мебель выглядит одинаково, да и женщины тоже, а у таракана на этот счет вкусы были довольно простые. Он посещал заведения определенного типа и был своим среди уцелевших после того, как любовная лодка разбилась о быт, потому что виртуозно умел бросать спасательные круги. Какая женщина могла устоять перед его советами о том, как выбрать лучшую кухонную вытяжку или какие марки стильных встраиваемых холодильников престижнее. Он называл по памяти десятки способов заставить кондиционер работать тише, даже если самым эффективным из всех был совет вообще его не включать. Но все это, конечно же, было только предлогом. Дизайнер интерьера по работе общался со сливками общества, а в свободное от работы время посвящал себя ловле сардин и другой мелкой рыбешки.

Соблазнить таракана оказалось несложно. Одно время я часто бывала в местах, к которым прибивало шлюпки с «Титаника», управляемые капитанами Я-буду-любить-тебя-вечно. Я обожала наблюдать гладиаторские бои с демонстрацией высоченных каблуков и визуально увеличивающих грудь бюстгальтеров. Совершенно случайно дизайнер интерьера оказался за соседним столиком, без всякого умысла я спросила у него, который час, и совсем неожиданно он пригласил меня к себе посмотреть его коллекцию бабочек.

«Странно, — подумала я, — тараканы-дизайнеры не коллекционируют бабочек; скорее, их должны интересовать водопроводные или канализационные трубы».

Впрочем, должна заметить, что никто не умел так захватывающе рассказывать о женской вселенной, как таракан. В такие моменты мне всегда казалось, что он — не дизайнер интерьера, а режиссер: любительская видеокамера, несколько софитов для освещения широкой кровати, микрофон, чувствительный к вздохам, а также нейлоновые чулки, бюстгальтеры, растрепанные кудри и покрасневшие щеки. Коллекционер кратковременной близости — такой, скорее всего, была его концепция дизайна.

Мне было любопытно узнать, правда ли то, что рассказывают о тараканах: если тронуть их ботинком, они сначала замирают, притворяясь мертвыми. И если продолжить медленно на них давить, можно услышать, как трескается хитиновый покров, словно скорлупа арахиса. Но с дизайнером такого не произошло: некоторые тараканы просто сбегают, едва ты пытаешься их раздавить.

Аличе

Пистолет в одной руке и лопата в другой. Пистолет и лопата: были ли они связаны? Комиссар Леонарди поочередно изображал то выстрел из пистолета, то удар лопатой. Он смотрел на своих людей, ожидая ответов. Комиссар пробормотал про себя, что синьор Масьеро как пить дать вляпался в какую-то историю, ведь в его работе легко оступиться и принять неосмотрительное решение, которое могло кому-то очень не понравиться. На рынке недвижимости в настоящий момент столько проблем — неудивительно, что нервы у всех на пределе.

Стуки особо не прислушивался к разговорам Леонарди. Сидя за своим письменным столом, инспектор читал вслух информацию, добытую для него агентом Ландрулли.

«Многие медицинские синдромы, такие как синдром Эллиса — ван Кревельда, синдром Барде — Бидля, трисомия по тринадцатой паре хромосом, синдром Дауна, могут включать в себя в качестве одного из симптомов полидактилию. У пятнадцати процентов детей, родившихся с лишними пальцами, выявляются и другие аномалии. Рождение ребенка с полидактилией должно насторожить врачей, так как существует реальная возможность возникновения проблем со здоровьем, которые могут проявляться на протяжении всей жизни».

— Что ты обо всем этом думаешь, Сперелли?

— Вряд ли это случай синьорины Бельтраме.

— Наверное, нет.

— Хотя, может быть, этим можно объяснить ее странности.

— Ты имеешь в виду побег из семьи? А не ты ли совсем недавно утверждал, что Аличе не скрылась по собственной воле, а была убита?

— Сначала она сбежала, а потом ее убили.

Антимама.

У Стуки перед глазами все еще стояла комната хозяина свинофермы, вся обклеенная плакатами с женскими грудями самых разных размеров. Вполне возможно, что мужчину в тот вечер посетила фея любви. На этот раз желанной гостье не повезло: она увидела перед собой не клиента с зашкаливающими гормонами, а лежащее перед домом тело. Скорее всего, после недолгих размышлений о том, как быть дальше, ночная утешительница из чувства лояльности к клиенту решила все-таки позвонить в скорую помощь.

Состояние потерпевшего стабильное, как сказали врачи, но дела у него идут не очень хорошо, это факт. Если свинарь и выживет, кто знает, как у него будет работать голова и можно ли надеяться, что он вспомнит того, кто на него напал. Потому что, как им сообщили судмедэксперты, фермер, скорее всего, видел нападавшего в лицо: удар был нанесен спереди, целились в висок.

Лопата с коротким черенком, размышлял Стуки. Чтобы такой воспользоваться, после того как целый вечер просидел в засаде у свинарника, совсем не обязательно иметь размах рук баскетболиста или весить как регбист — достаточно быть ловким, быстрым и решительным.

Агент Ландрулли передал инспектору список входящих и исходящих звонков из мобильного телефона владельца свинофермы. Стуки обнаружил, что свинарь несколько раз звонил семье Бельтраме.

— Какое отношение имеет к этому Беатриче Бельтраме? — воскликнул Сперелли, двигаясь по кабинету зигзагами, словно кобра. — А! Понял! — воскликнул полицейский агент. — Синьорина думает, что свинарь может быть как-то связан со смертью ее сестры, и она захотела его наказать.

— Ты думаешь, Бельтраме считает его сообщником?

— Да!

— Ландрулли, а ты как думаешь?

— Если бы свинарь был в этом замешан, зачем ему было заявлять о нахождении скелета?

— Действительно, зачем, Сперелли?

— Зачем-зачем... Угрызения совести, вот зачем! Наводнение размыло все вокруг, и фермер понял всю несправедливость преступления, которое совершил. И совесть его не выдержала. Теперь понятно?

— Сомневаюсь, — вполголоса произнес Ландрулли.

— По-твоему, Сперелли, хозяин фермы прекрасно знал, что там, под землей, спрятан скелет?

— Да.

— И как все это может быть связано с синьором Масьеро? — вклинился в разговор Леонарди.

— Понятия не имею, — ответил Стуки.

Инспектор дал задание агентам Ландрулли и Сперелли еще раз встретиться с матерью и сестрой Аличе Бельтраме. Он строго-настрого приказал им вести себя с женщинами осторожно и предусмотрительно, потому что полиции обязательно нужно было выяснить, почему фермер им звонил. Прежде всего необходимо было получить ответ на этот вопрос.

Микеланджело узнал двух полицейских, стоящих у ворот дома Бельтраме. Его пробрала радостная дрожь. Последние несколько дней парнишка приходил сюда, чтобы убедиться, что старая Бельтраме и на этот раз отправится разбрасывать по городу листовки. Ему пришлось признать, что с этим заданием старушенция справлялась довольно умело. Она даже приобрела определенное уважение в глазах Микеланджело. Подросток решил, что если однажды они встретятся — он за рулем автомобиля, а старая Бельтраме на пешеходном переходе, — то, пожалуй, он ее пощадит.

Наблюдая за домом, Микеланджело вообразил, что ненавистная училка, Беатриче Бельтраме, что-то натворила в школе и родители учеников за ее жестокость заявили на учительницу в полицию. И теперь полицейские агенты приехали арестовать ее и заковать в наручники. Микеланджело приготовил свой мобильник: он увековечит эту сцену и отправит ее путешествовать по Всемирной паутине. «Полиция в доме у Бельтраме: учителя тоже нарушают закон!» — так он прокомментирует это видео.

Подросток был весьма разочарован, когда менее чем через час полицейские покинули дом Бельтраме. Они казались довольно задумчивыми, но даже не подумали вывести с собой преступницу с педагогическим образованием. Телефон в руках Микеланджело застыл в воздухе. К тому же только сейчас он понял, что страшно опаздывает. Инспектор Стуки ждал его в управлении ровно в пятнадцать ноль-ноль, а было уже полчетвертого. Микеланджело подумал пропустить сегодняшнюю встречу с полицейским, но мальчику не хотелось, чтобы у Стуки создалось впечатление, будто он не в состоянии ни учиться, ни выполнять те глупые задания, которые ему поручали.

Ведь если задуматься, он только впустую растрачивал свою молодость на массу бессмысленных дел. Ничего общего с тем, что могло бы обогатить его внутренний мир — как, например, путешествие в Гималаи, поездка в Касабланку, переход через пустыню в Намибии и все те замечательные приключения, которые он каждый день видел в фильмах на коммерческом канале. Неповторимый и манящий мир был так близко — стоило только протянуть руку, а вместо этого он должен был ходить в школу, а теперь еще и терпеть присутствие грубоватого инспектора-всезнайки.

Паренек вздрогнул, увидев выходящую из ворот дома Беатриче Бельтраме. Похоже, она торопилась, потому что довольно резко захлопнула калитку. Следить за учительницей оказалось гораздо труднее, чем за ее матерью. Женщина двигалась уверенно, но настороженно и часто оглядывалась по сторонам, поэтому Микеланджело пришлось держаться далеко позади. Следуя за ней по пятам, он дошел до самой больницы и даже решил зайти следом. Но было действительно слишком поздно, и Микеланджело подумал, что рискует тем, что инспектор Стуки, чего доброго, заставит его чистить ботинки всем агентам мобильного отряда, работавшим в вечернюю смену.

На вопрос Микеланджело, на месте ли инспеткор, дежурный ответил утвердительно, но его взгляд не предвещал ничего хорошего: в полицейском управлении все уже знали о подростке и его школьных неприятностях, а также о том, как инспектор Стуки относился к опозданиям.

Было почти четыре часа, когда Микеланджело постучал в дверь кабинета Стуки.

— Это невозможно! — воскликнул инспектор.

Он был не в духе, потому что результаты длиннейшего отчета антропологов о найденных костях его совсем не радовали.

— Все-таки не зря тебя исключили из школы, — не удержавшись, злорадно произнес инспектор. — На месте твоих учителей я бы вообще отправил тебя на целый месяц работать на рудники.

— Даже так? — ухмыльнулся школьник. — Отличный пример ответственного взрослого. Когда налицо столкновение идеологий и у вас заканчиваются аргументы, вы прибегаете к деспотизму.

— Антимама! Что ты такое городишь?

— Да-да, совсем, как та училка, из-за которой меня отстранили от занятий.

— У нее точно были причины. Кстати, что такого ты натворил?

— Ничего особенного. Очевидное злоупотребление властью.

— А мне сказали, что ты ее оскорбил.

— Я всего лишь сказал правду.

— Тебя отстранили на целых четырнадцать дней!

— Совершенно несправедливо!

— Как зовут эту учительницу?

— Беатриче Бельтраме.

Стуки застыл на месте.

— Бельтраме?

— Ну да. Коза еще та! Вы должны были ее…

— Мы?

— Арестовать! Но ваши коллеги ушли, поджав хвосты.

— Ушли откуда?

— Из ее дома.

— Ребенок, ты что творишь?

Микеланджело молчал, что-то обдумывая.

— Я кое-что знаю про Бельтраме, — наконец выпалил он.

— Что именно ты знаешь? — медленно произнес Стуки.

— Я вам скажу, — после недолгого молчания ответил подросток, — но только если вы пообещаете не заводить шашни с моей мамой.

Антимама!

— У меня такого и в мыслях не было.

— Ни сейчас, ни в будущем, понятно?

— Не бойся, такой опасности нет. Выкладывай, что ты знаешь про Бельтраме?

— Поклянитесь!

— Не буду я клясться! Этого еще не хватало!

— Значит, вы врете!

Стуки с удовольствием дал бы этому юнцу пинка под зад. У инспектора было желание оставить его здесь одного, со всеми его прыщавыми подростковыми секретами, даже если у Микеланджело не было никаких прыщей. Но Стуки понимал, что им необходима информация. Он пробормотал что-то о том, что в данный момент был не готов вкладываться в отношения, поэтому ни в коей мере не претендует на сердце Елены. Микеланджело продолжал недоверчиво качать головой, все еще сомневаясь. Но тем не менее он рассказал инспектору, что видел: как старая Бельтраме разбрасывала по городу листки с написанными в них глупостями про мужчин.

Стуки посмотрел на мальчика в замешательстве: это еще что за история?

— Честное слово! — с жаром выпалил подросток.

Антимама, как такое было возможно?

Инспектор попытался дозвониться до Ландрулли, тот как раз возвращался в полицейский участок вместе с агентом Сперелли. Разговор с Беатриче Бельтраме дал результат: женщина сообщила, что хозяин свинофермы звонил ей, чтобы выразить соболезнования на случай, если выяснится, что найденные на его участке кости принадлежат их родственнице.

— Этот факт вам не кажется странным? — спросили учительницу полицейские агенты.

— Всего лишь трагическое совпадение, — ответила Бельтраме.

По словам Ландрулли, она, казалось, была не особо поражена тем, что случилось с фермером, скорее, удивлена.

— Как ты думаешь, ее удивление было искренним? — несколько раз переспросил полицейского агента инспектор.

Прежде чем уйти, они немного постояли у дома Бельтраме. Как объяснил инспектору Ландрулли — чтобы увидеть, как Беатриче Бельтраме на это отреагирует. Чуть позже агенты увидели, как она вышла из дома и направилась в больницу. Она собиралась навестить хозяина свинофермы, но к нему не пустили врачи.

— Вы не заметили поблизости мальчика? Того, вы его знаете, Микеланджело, с которым мне приходится возиться, чтобы защитить его от не самых лучших проявлений подросткового возраста.

Нет, полицейские агенты его не видели.

Антимама. Значит, Микеланджело все выдумал?

Это был один из тех редких вечеров, когда перед ужином ему требовалось немного коньяка на донышке бокала и шоколадный кубик с ромом. Подумать только: синьора Бельтраме распространяет по городу фотокопии листков из дневника своей дочери. Если, конечно, Микеланджело не насочинял. «От такого всего можно ожидать, — сказал себе Стуки. — В любом случае, завтра стоит послать Сперелли проследить за старой Бельтраме».

Инспектор вздохнул и бросил взгляд на дремавшего на ковре Арго. Соседи поговаривали, что старый Баттистон на днях вернется из больницы домой. Кто-то уже навел порядок в его квартире, и, кажется, старику наняли сиделку-молдаванку, которая будет ухаживать за ним в период реабилитации. «А эта псина спит как ни в чем не бывало», — подумал Стуки. Он понюхал остатки коньяка в бокале и взял сотовый. Инспектор решил позвонить Елене. Что такого она могла сказать своему сыну, чтобы тот отважился предложить ему подобный обмен?

— Алло, Елена…

— Инспектор! Вы знаете, а я как раз собиралась вам звонить. На кактусах появились крохотные бутоны. Так что до цветения осталось совсем чуть-чуть. Вы придете, если я вас приглашу?

— Я? Даже не знаю… Мы сейчас очень заняты с одним расследованием… которое никак не хочет раскрывать нам свои секреты.

— Нет такого расследования, которое смогло бы устоять перед вами, — проговорила Елена.

— Вы мне льстите, — ответил Стуки и одним глотком допил коньяк.

— Ой, какая я глупая! Это же вы мне позвонили! Должно быть, вы хотите сказать мне кое-что по поводу Микеланджело?

— Это так.

— Говорите, я вас слушаю.

Инспектору было неловко об этом спрашивать, но для себя он решил прояснить ситуацию до конца.

— Скажите, вам приходилось говорить обо мне с вашим сыном как-то необычно? — попытался сформулировать свой вопрос Стуки.

— Простите, в каком смысле?

— Ну, не знаю, что-то вроде «Какой милый этот инспектор!»

— Если честно, я вас таким не считаю.

Получай, Стуки! Сам напросился!

— Тогда, может быть, вы говорили каким-то особым тоном?

— Это как?

— «Ты виделся сегодня с инспектором?» — произнес Стуки, растягивая слова и пытаясь скопировать манеру Елены.

— У меня нет привычки разговаривать как влюбленная дурочка.

— Тогда все в порядке. Ваш сын сам все понял.

— Что понял, инспектор? — спросила мама мальчика, но Стуки сделал вид, что не расслышал.

— Очень проницательный мальчишка, нечего сказать.

— Если завтра кактусы зацветут, придете на них взглянуть?

Любовь растворяется в воде. Как сахар и соль. Мы все немного соленые и немного сладкие. Внутри, в глубине. По крайней мере, так говорил мой психоаналитик. А уж он-то считал себя специалистом по душевным глубинам.

Я прозвала его солитером. Это такой ленточный червь, который паразитирует в кишечнике человека. Конечно, вряд ли у кого-то черви вызывают симпатию, а глисты тем более. С гусеницами уже дела обстоят по-другому, потому что мы знаем, что однажды они превратятся в прекрасных бабочек.

Моя первоначальная неприязнь к солитеру была связана с его гонораром: мне бы хотелось, чтобы интеллигентный на вид господин в дымчатых очках находил в беседе с красивой девушкой удовольствие, а не источник дохода. Впрочем, моя антипатия к нему скоро испарилась.

Поначалу солитер слушал меня с некоторым чувством стыда, сидя в кресле за кушеткой, на которой я полулежала. Но вскоре мы стали разговаривать, глядя друг другу в глаза, чтобы потом обсуждать это снова на кушетке, но уже лежа вдвоем.

Ленточный червь представляет собой не что иное, как большую голову и длинный кишечник. И нет никаких сомнений в том, что психоаналитик обладал и тем, и другим. Я бы сказала даже, что его кишечник был просто замечательным, раз он с успехом справлялся с перевариванием всех этих историй, которые поглощались им ртом и сразу же разлагались на составляющие.

Рот, кишечник, квитанция об оплате. Таково было печальное существование ленточного червя до того, как я стала его пациенткой. И таким оно опять сделалось после. Но в течение месяцев интенсивной терапии со мной солитер был счастлив, как никогда. Он ложился на кушетку, зажимал в зубах дорогую сигару, закрывал глаза, и все начинало течь в обратном направлении: от кишечника ко рту.

А я писала и писала черным стержнем в его записной книжке в красной кожаной обложке, переворачивая страницу за страницей и описывая значимые для него женские фигуры: матери, бабушки, сестер и одноклассницы, которая ранила его в самое сердце, не позволив себя поцеловать после того, как пригласила на свой день рождения. Психоаналитик часто говорил о своей матери. Он описывал в мельчайших деталях сцену, повторявшуюся каждое утро: мать медленно спускалась по лестнице дома, будто королева, не обращая ни малейшего внимания на мальчика, словно тот был глупым королевским шутом. Еще психоаналитик рассказывал мне о своей первой любви и о том, что он почувствовал, когда она, поцеловав его на прощание, сообщила, что завтра выходит замуж, и призналась, что всегда лгала ему, потому что взрослая женщина не может быть по-настоящему привязана к восемнадцатилетнему парню. «Так и есть, — заметила я. — Твоя знакомая была права». Но, как считал сам солитер, он всегда слишком верил женщинам, давая им власть над самим собой, и за это дорого поплатился. Потому что нет на свете женщины, которая уважала бы тебя, если ты уважаешь ее. «Бедный ленточный червь, — сказала я. — Тебе попадались только мужчины в женском обличье, а с ними так легко ошибиться».

Психоаналитик курил сигары и носил кожаные подтяжки и дорогие ботинки. Говоря мне все эти вещи, он опорожнял свой кишечник, цвет его лица улучшался, и солитер начинал вспоминать о радостных событиях в его жизни. Он рассказал мне о дне защиты диплома, когда ему пришлось психоанализировать сначала инспектора дорожной полиции, а затем пуделя. Психоаналитик признался, что тот сеанс психоанализа с собакой оказался самым значимым в его карьере: смотреть в преданные собачьи глаза и наблюдать, как пес встряхивал головой и вилял хвостом, оказалось для солитера самой большой и яркой возможностью близости с другим живым существом, которую он никогда не испытывал ни до, ни после. В тот момент новоиспеченный психоаналитик понял, что было бы лучше выучиться на ветеринара. Именно тогда он осознал, что по своей природе предпочитал простых существ вроде собак, кошек и хомячков. И что сложные системы со слишком большим количеством переменных, такие как люди, к которым нужно было добавить переменную переменных, то есть ложь, вызывали у него тошноту.

Э, нет, дорогой солитер! Если есть что-то, что запрещается паразитам, — это испытывать чувство тошноты. Боже упаси! Ленточный червь с угрызениями совести и чувством вины: до чего мы так дойдем?

Аличе.

Осеннее солнце поддалось внезапной усталости, и на горные вершины опустились снег и холод.

Стуки открыл створки шкафа, отыскивая теплую куртку. Инспектор никогда не перекладывал в шкафу сезонную одежду. На полках хаотично и бессистемно громоздились самые разные вещи, будто пытаясь предугадать капризы погоды и внезапные изменения климата. Стуки отодвинул несколько льняных пиджаков и старое, довольно потертое пальто, которое он любил как ценную книгу. В ту самую секунду, когда мужчина обнаружил то, что искал, в его уме мелькнула мысль: «С какой стати мне подписывать своим именем то, что я записываю в личной записной книжке? Ведь я и так знаю, что текст написан мной».

Инспектор вспомнил слова Микеланджело о Бельтраме. Этот малолетка додумался прятаться за их домом, чтобы следить за женщинами, и это еще раз подтверждало, что причины его ненависти к учительнице были глубоки. У самого Микеланджело, скорее всего, были не все дома, и Стуки не мог исключать, что подросток банально нафантазировал, чтобы хоть как-то навредить ненавистной училке. Доверять во всем, без сомнения, подростку было нельзя. Надо сегодня обязательно послать агента Сперелли, чтобы тот разобрался в ситуации.

Была пятница — день, когда у учительницы Бельтраме не было уроков. Инспектор решил воспользоваться этим обстоятельством и сходить в школу. Он хотел поговорить кое с кем и понаблюдать — разумеется, весьма деликатно, ведь такие места сами по себе довольно непросты. Нужно суметь найти подходящего человека и задать правильные вопросы, чтобы получить нужные ответы.

Стуки подождал, когда прозвенит звонок на перемену. Во время перемены всегда царит хаос, и он мог бы сойти за рабочего, загружающего в торговые автоматы пакетики с чипсами, или, на худой конец, за недовольного родителя.

Оглядевшись по сторонам, инспектор решил, что техничка, демонстрирующая свое властное присутствие в школьном коридоре, была именно тем человеком, которого он искал. Стуки дождался, когда прозвенел звонок на урок и ученики и учителя вернулись в классы, и приступил к делу. Для начала он, совсем как в американских фильмах, показал женщине свое полицейское удостоверение.

— Наркотики? — деловито спросила техничка.

— В следующий раз, — строго отчеканил Стуки.

— Значит, до вас все-таки дошли наши сигналы о странностях с туалетной бумагой, — радостно воскликнула женщина.

— О чем вы говорите?

— Каждое утро я лично разношу туалетную бумагу во все туалеты в школе, а на следующее утро ее уже нет. У меня имеются кое-какие соображения на этот счет, — произнесла техничка, настороженно осматриваясь вокруг.

— Вы кого-то подозреваете?

— Несомненно! Это проделки подсобного рабочего, который убирается в школе днем. Либо у него проблемы с кишечником, либо он перепродает туалетную бумагу, одно из двух.

— Или вы покупаете ее слишком мало, — предположил инспектор.

Техничка заметно сникла.

— Впрочем, я здесь по другому делу, — продолжил Стуки. — Мне нужно задать вам несколько вопросов об одной учительнице. Сами понимаете, это дело конфиденциальное и разглашению не подлежит.

Женщина подняла на Стуки честные глаза и прошептала, что она всегда умела хранить секреты, особенно те, которые могли повлечь за собой отставку министра просвещения.

— Очень хорошо, — ответил инспектор.

Они разговаривали минут десять, стоя возле кофейного автомата. Как отметил про себя Стуки, кофе здесь был намного хуже, чем у них в полицейском управлении. Ландрулли от такого просто упал бы в обморок.

Для начала Стуки попросил техничку рассказать ему подробнее о сути конфликта между Микеланджело и учительницей Бельтраме.

— В школе было организовано воспитательное мероприятие на тему СПИДа, — начала женщина. — Совсем молоденькая докторша вела с подростками медицинские разговоры про секс и средства предохранения, ну, вы понимаете. Она принесла с собой презервативы, некоторые из них были разноцветные. Мальчишки на перемене стали их надувать и разбрасывать по классу. Докторша рассердилась и послала за классным руководителем.

— То есть за Беатриче Бельтраме.

— Та в ярости врывается в класс…

— А этот дурачок Микеланджело?

— Сначала он запихал весь мел в синий презерватив, сказав, чтобы они не писали на доске всякую чушь. Потом стал скакать по партам, играя с тем, что он называл воздушными шарами любви. Весь класс, разумеется, ему буквально аплодировал.

— Представляю, как рассердилась Бельтраме.

— Да, и накричала на всех, а особенно на Микеланджело. А тот ей ответил что-то вроде того, — техничка церемонно потупила глазки, — что таким старым шлюхам, как она, вообще не место в школе.

Последние слова женщина произнесла с нескрываемой радостью.

«Вот хулиганище!» — подумал Стуки о Микеланджело.

Техничка заверила инспектора, что Беатриче Бельтраме очень уважаема своими коллегами и что со своими учениками она строга, да, но справедлива.

— Единственное, что я заметила, — продолжила техничка, чувствуя непреодолимую потребность исполнить свой долг, — что учительница Бельтраме делает слишком много фотокопий, за счет школы между прочим. Что же касается ее прямых профессиональных обязанностей — лично я ничего плохого о ней сказать не могу, ведь с современными подростками не так-то просто общаться. Думаю, что синьорина Бельтраме ждет не дождется, когда сможет выйти на пенсию.

— Инспектор! Они цветут! То есть… почти. Приходите! Вы сможете?

Елена. Стуки задержал дыхание.

— Когда?

— Сегодня? Или вы заняты?

— Хорошо, я приду, — сказал Стуки.

Что ему еще оставалось делать?

Едва он отключился, как сотовый телефон снова зазвонил.

«Что еще она забыла?» — подумал Стуки, взволнованный полученным приглашением.

— Микеланджело? Конечно же, я жду тебя в управлении. Ты хочешь продолжать работу в архиве? Хорошо, договорились.

Все-таки ему тогда пришла в голову потрясающая идея. «Очарование удостоверений личности и на него подействовало», — подумал Стуки. Когда инспектор только-только начинал свою карьеру в полиции, он с удовольствием ходил в архив, выискивая среди множества копий удостоверений личности фотографии подозреваемых в совершении преступлений. Стуки казалось, что он имел доступ к бог знает каким секретам, хотя речь шла о вполне открытой информации. Тем не менее система, связывающая лицо человека с его данными, вызывала у Стуки восторг. Ему казалось, что он проникал в самую суть людей: кто они, какие у них лица, где они живут и чем занимаются.

Недалеко от полицейского управления Стуки заметил Микеланджело. Вид у подростка был довольно унылый. Инспектор вспомнил, что через несколько дней мальчику предстояло вернуться в школу и, должно быть, эта мысль не доставляла ему никакого удовольствия.

— Мне рассказали, какой спектакль ты устроил в школе, — сказал мальчишке Стуки. — Бьюсь об заклад, что в тот момент ты чувствовал себя героем: вывести из себя старую деву из хорошей семьи, саму сдержанность и поджатые губы. Как смело!

— В школе нас пичкают бесполезной информацией, как гусей грецкими орехами. Чтобы защититься от метеоритного дождя, нам предлагают зонтик. Я не могу с этим смириться! — сегодня утром Микеланджело явно был в ударе.

— Я заживо замурую тебя в архиве, — прошипел Стуки.

— По-любому лучше, чем в школе.

Микеланджело подозрительно взглянул на инспектора.

— А вы чем будете заниматься этим утром?

Стуки на секунду заколебался. Он понял подоплеку этого вопроса.

— Я буду работать.

— Моя старушка сегодня утром была вся на нервах, — как бы между прочим заметил мальчик.

— Серьезно?

— Я подозреваю, что она ждет кого-то в гости.

— Послушай, Микеланджело, не то чтобы для меня это было так уж важно…

— Что?

— Кем работает твоя мама?

— А вам зачем?

— Чтобы точнее оценить твой культурный уровень. Чтобы узнать тебя получше.

— Ага, чтобы быстрее съесть тебя, Красная Шапочка!

— Вот дурак!

— Она сажает деревья или что-то в этом роде.

«Мне это не так уж важно…» Ложь!

Стуки позвонил в дверь дома Елены, радуясь, что вовремя отправил Микеланджело в архив. Да, пожалуй, радость — подходящее слово, чтобы описать то, что он сейчас чувствовал.

Елена через дверь попросила инспектора подождать пару минут. Она озабоченно взглянула на кактусы, цветки которых почти распустились, и понюхала воздух, стараясь уловить их аромат. Что-то такое чувствовалось, хотя и довольно неопределенное. Но ведь все не может быть идеально. Поправив локоны, Елена открыла инспектору дверь.

Стуки стоял на пороге, засунув руки в карманы кожаной куртки. Казалось, он сейчас достанет ключи от рая или, на худой конец, от своего старого мотоцикла «Морини». Мужчина был заметно смущен. Инспектор совсем не разбирался в ботанике, и ему не так часто доводилось вести разговоры, сидя напротив горшков с кактусами. Растения показались Стуки покрупнее, чем они были несколько дней назад. Полицейский присмотрелся получше: заметно крупнее, если уж на то пошло.

— Кажется, они немного подросли, — произнес Стуки.

— Это эффект цветения: растения выглядят более эффектно. Вы заметили, какие нежные у них цветки?

Без сомнения, цветы были просто великолепны, но инспектор продолжал оценивать размеры четырех кактусов, красовавшихся перед этой странной парой двуногих существ.

— Простите, но я вынужден настаивать. Эти кактусы намного больше тех, которые я видел в прошлый раз. Тот же вид, это правда…

Елена широко раскрыла глаза, делая вид, что очень удивлена, но тут же расхохоталась.

— Я их специально заказала. Если бы я ждала, когда зацветут мои кактусы, тогда бы вы… тогда бы я…

— Тогда что?

— Я бы еще целый год прождала, — ответила Елена, разглаживая рукав свитера. — Мне и так пришлось ожидать несколько дней, потому что такие кактусы не очень легко найти, они довольно редкие.

Ну и дела! Стуки потерял дар речи.

— Какие «такие»? — только и сумел вымолвить инспектор

— С бутонами. Мне пришлось хорошо постараться. К счастью, с моей профессией…

— Ты работаешь в питомнике? — спросил Елену Стуки, на замечая, что перешел на «ты».

Елена рассмеялась.

— Если бы! Я бедный инженер и работаю в компании, которая занимается вопросами экологии.

— Микеланджело сказал мне, что ты сажаешь деревья.

— Для него все, что касается окружающей среды, имеет отношение к деревьям. Конечно, мне приходится иметь дело со многими компаниями, работающими в этой сфере.

— Но даже тебе было нелегко найти кактусы с бутонами.

— Да, особенно этого вида.

Со Стуки это не так часто случалось — даже, можно сказать, никогда такого не было, чтобы женщина пригласила его посмотреть цветение кактусов. У его мамы Парванех много лет жил в доме кактус перуанского происхождения под названием эспостоа. Это было довольно экстравагантное растение, похожее на большой, мохнатый, ощетинившийся шипами кокон, выросшее намного больше, чем предсказывали продавцы. «Синьора, не беспокойтесь! Поставьте его в угол комнаты, кактус не вырастет больше метра в высоту». На самом деле, он вымахал чуть ли не под два метра и почти касался потолка.

— Чем именно занимается инженер-эколог? — спросил Стуки.

— Я пытаюсь сделать так, чтобы мир не стал хуже.

— И получается?

— О да! Даже если тех, кто ему вредит, гораздо больше, чем тех, кто о нем заботится.

— То есть, можно сказать, что твоя работа не решает проблемы.

— Так же, как и твоя работа следователя. Найти убийцу не лишит его стремления убивать.

— Согласен.

— Кофе?

Стуки слышал, как Елена открывала и закрывала ящики на кухне.

— Сфотографируешь для меня цветущие кактусы? — крикнула она ему.

— Мне нечем фотографировать.

— А сотовый?

— Мой? Он у меня допотопный.

— Это ты еще моего не видел, — отозвалась Елена.

Женщина вышла из кухни, неся на миниатюрном подносе кофейник, две чашечки и сахарницу.

— Послушай, я хотел тебя спросить, — проговорил Стуки. — Почему ты не пригласила меня посмотреть на цветы вечером? Так сказать, в свете вечерней зари.

— Вечером Микеланджело дома.

Такая близость их лиц, такое мягкое касание теплых, податливых губ со вкусом кофе…

Это был поцелуй, стремительно распахнувший заржавевшие врата памяти, читающий дневник первой любви, теплый и уютный, как старое, одно на двоих, бабушкино одеяло, интимный, как общее дыхание, ароматный, как только что распустившийся цветок, и бесконечный, как безбрежная гладь океана.

Это всего лишь поцелуй, Стуки!

Несколько секунд они не шевелились.

«Завтра возьму выходной на весь день», — решил инспектор.

Комиссар Леонарди не поверил своим ушам. Что? Они в самом разгаре такого сложного расследования, а он, Стуки, вздумал отдыхать?

— Всего один день, — настаивал инспектор Стуки.

— И какие же у вас неотложные дела? — язвительно спросил Леонарди, зная наперед, что ответа он не получит.

Шагая по коридору, Стуки блаженно улыбался. Он встретился взглядом с агентом Сперелли, который поднял вверх большой палец: все окей!

— Так, значит, это старая Бельтраме распространяет фотокопии по всему городу? — спросил Стуки.

— Нет, — ответил Сперелли, — она вышла из дома вместе с дочерью, но вскоре они расстались, и мать пошла одна в продуктовую лавку за покупками.

— Вы не подумали проследить и за учительницей тоже?

— Вы нам не сказали…

«В таком случае, ты это заслужил, — подумал инспектор. — Вы все это заслужили: чтобы я сел в кресло и больше пальцем не пошевелил. Ну и получайте!»

Любовь растворяется в воде, как соль и сахар, которые нет никакого смысла смешивать вместе. «Никогда не исключайте ни одной комбинации», — так любил повторять фармацевт. Он был весьма привлекательным мужчиной, гибким, как сороконожка. Эксперт по водным и спиртовым растворам, порошкам и микстурам.

Он владел лучшей аптекой в городе. Старинный прилавок восемнадцатого века из мореного дуба, стеклянные витрины с аптечными банками, наполненными лекарствами и украшенными этикетками с готическими надписями: они были в состоянии излечивать больных уже одним своим видом. Казалось, что продавцы аптеки скользили на воздушных подушках, изящно предлагая клиентам сироп от кашля или мазь от геморроя и улыбаясь даже тогда, когда ваш экспресс-тест на уровень глюкозы в крови кричал от боли.

Та же серафическая невозмутимость олицетворяла философию владельца аптеки — довольно приятной сороконожки. Он был глубоко убежден, что раз его заведение держится на боли, то оно не предназначено для полного избавления от нее человека, а лишь для ее смягчения. «Ведь если мы полностью излечим все болезни, отпадет необходимость в аптеках, — говорил фармацевт. — Мы разбавляем боль, аптека сама по себе — отличный растворитель».

— Значит, она растворяет и любовь? — спрашивала я его каждый раз, когда он брал меня собой в Триест, стремительно несясь по скоростной дороге, словно горизонтально запущенная ракета.

— Кто знает, — отвечал он, двигая множеством рук, которые позволяли ему одновременно вести машину, звонить по телефону и нежно касаться моего колена, мочки уха или волос, которые он обожал.

Как и всякая сороконожка, фармацевт казался истинным гимном движению. Было что-то глубоко чувственное в этом координированном перемещении рук. Я следила взглядом за плавными движениями его пальцев и кистей, и это приводило меня в неистовый экстаз. Казалось, он был жидким и неуловимым, словно ртуть, но способным при этом с неожиданной скоростью захватить все что угодно. И прежде всего — несметное количество синих таблеток, которыми он торговал из-под полы среди своих клиентов-мужчин, соединяя тем самым некие подпольные лаборатории Восточной Европы с «дисфункциями местного разлива», спровоцированными слишком строгой субординацией на рабочем месте и законами гравитации.

Сороконожка уверял меня, что сам он никогда не пользовался этими препаратами. «Я их продаю, но не одобряю», — говорил он. Кто знает, было ли это правдой? А как доказать обратное? Антидопинг? Это один из тех случаев в жизни, когда нужно мыслить прагматично.

Фармацевт не лгал. По крайней мере, не во всем. И стоит отдать должное его чувству юмора, которое не часто встретишь среди представителей его профессии. Он вел подробный реестр клиентов, которым продавал ярко-синие таблетки надежды. С фамилиями, адресами и телефонами. Исключив наиболее пожилых из них, в отдельный список он записывал мужчин, чьих жен сам регулярно навещал. В то время как фармацевт способствовал походам мужей налево, продавая поддельное лекарство с букетом самых разнообразных побочных эффектов, он лично утешал их жен. Кстати, любовью он занимался как это делают только сороконожки. Не снимая обуви.

Аличе

— Дядя, что ты мне посоветуешь приготовить? Из иранской кухни.

Сайрус посмотрел на племянника с подозрением: он сразу все понял.

— Особый повод?

— Обычный гость, дядя.

— Такого всегда знаешь, чем угостить. Ты ждешь в гости женщину?

— Ладно, ты угадал. Так что я могу приготовить?

— Чтобы полностью завоевать ее расположение, — сказал дядя Сайрус, — ты должен умело сочетать горячую и холодную пищу. Помни: вкусная еда способна сломить любое сопротивление в любви.

— Тогда что? Мясо?

— Почти все холодное, как и огурцы.

— Хорошо. Что еще? Рис?

— Горячий. Как и баранина.

— Не думаю, что она любит баранину.

— Каштаны и рис горячие.

— Отлично! Значит, рис с мясом, и на десерт глазированные каштаны.

Стуки задумался, все ли необходимые продукты были у него в доме. На всякий случай по дороге с работы лучше заглянуть в продуктовую лавку. Он воспользуется оказией и зайдет навестить вернувшегося из больницы старика Баттистона, а заодно и выяснит, пора ли ему с Арго готовиться к расставанию.

На балкон квартиры Баттистона вышла полная сиделка-молдаванка. Она посмотрела на Стуки не очень приветливо. Инспектор попытался объяснить женщине цель своего посещения, но та ничего не захотела слушать. Жестом она велела Стуки убираться, будто тот был назойливым, ходящим по домам страховым агентом.

— Синьора, я ничего не продаю. Господин Баттистон желает получить свою собаку обратно?

— Ничего не знаю. Уходите.

— Значит, мне можно пока держать Арго у себя?

— Идите, я сказала, мне некогда с вами разговаривать.

— Понятно. Ну, смотрите, если что — пес у меня. Я Стуки.

Агенты Ландрулли и Сперелли удивленно уставились друг на друга. Они только что прочитали газетную статью под заголовком: «Сенсация! Найденный скелет не принадлежит Аличе Бельтраме!». Так утверждала другая предсказательница, довольно известная в определенных кругах. О том, что все — газеты, полиция и первая ясновидящая — ошибаются, ей, как оказалось, тоже шепнула Мадонна.

Ландрулли что-то невнятно пробормотал. Сперелли чертыхнулся.

— Именно сегодня, когда нет Стуки, — проворчал Ландрулли.

— У инспектора какие-то проблемы?— спросил Сперелли.

— Нет, насколько мне известно. Он просто решил отдохнуть.

— Что мы будем делать?

Оба понимали, что необходимо что-то предпринять. Может быть, позвонить агенту Спрейфико, ведь он уже завтра выходит на работу. А еще в больницу, чтобы узнать, не очнулся ли владелец свинофермы.

Спрейфико ответил им, что чувствует себя как новенький и готов приступить к своим обязанностям, но не раньше завтрашнего утра. Врачи не сообщили полицейским ничего обнадеживающего. Никто пока не мог с точностью сказать, будет ли фермер в состоянии разговаривать, когда выйдет из комы.

Ландрулли вздохнул и предложил Леонарди отправить кого-нибудь навестить и эту прорицательницу, чьи заявления противоречили словам первой.

— Отличная идея! — поддержал его комиссар. — Вот сам этим и займись. И агента Сперелли с собой захвати.

Конечно, как же без Сперелли! Прежде чем уехать, полицейские попросили своего коллегу — агента Пасетти — проверить их служебную машину.

Ландрулли вел автомобиль спокойно и неспешно, в то время как агент Сперелли чуть ли не грыз от нетерпения автомобильное сиденье. Наконец полицейские выехали за город, и машина начала медленно подниматься по извилистой горной дороге. Буквально на глазах окружавшие их облака превращались в грозовые тучи, и уже через несколько минут хлынул дождь, а порывистый ветер подхватил и закружил по дороге опавшие листья.

Крутой подъем довольно сильно напрягал Ландрулли, которому на каждом повороте мерещилось, что колеса машины теряют сцепление с дорогой и что они вот-вот сорвутся в пропасть. Отчаявшийся Сперелли заставил напарника остановиться, едва дорога стала шире.

— Поменяемся местами, — сказал он, решив, что теперь сам поведет автомобиль.

Ландрулли заглушил мотор, отодвинул сиденье и выбрался из машины, чтобы сесть с другой стороны. За эти несколько секунд, обходя автомобиль, полицейский агент промок до нитки. Ландрулли сел в машину, проклиная всех и вся, в том числе и своего спутника. Не обращая на напарника особого внимания, Сперелли повернул ключ зажигания. Мотор продолжал громко рычать, но не заводился. Ни к чему не привели и все последующие попытки, словно какой-то автомобильный демон выпил аккумуляторную жидкость со всей ее серной кислотой.

— И кому пришла в голову эта гениальная идея ехать именно сегодня? — рявкнул Сперелли.

Не ответив, Ландрулли достал из-под сиденья запасной дождевик и стал разворачивать его медленно и методично. Он кое-как натянул на себя помятый плащ, а затем протянул своему коллеге маленький карманный зонт.

Как отступающий из русской деревни вражеский патруль, они мрачно брели под проливным дождем и сильными порывами ветра, вырывающими зонтик из рук Сперелли. Дождевик Ландрулли мог защитить его разве что от утренней росы. Его напарник истерично засмеялся, увидев, как тот напрасно пытается натянуть на голову капюшон.

К тому моменту, как полицейские добрались до дома ясновидящей, они выглядели как два уставших морских льва. Открывшая им женщина взглянула на агентов полиции без тени удивления. В полном молчании они провела их через коридор, где молились, ожидая своей очереди, несколько старушек.

— Через несколько минут она вас примет, — сказала женщина слегка хрипловатым, как у известной радиоведущей, голосом. — И не трудитесь показывать провидице свои удостоверения, она прекрасно знает, кто вы, — добавила женщина, оставив полицейских в полном замешательстве.

Мужчины провожали ее взглядом, пока женщина возвращалась на свое рабочее место у входной двери. Сев за стол, она продолжила принимать телефонные звонки, отвечая тем же невероятно привлекательным тембром.

Когда из-за закрытой двери раздалось громкое «Входите!», агенты Ландрулли и Сперелли вздрогнули от неожиданности. Полицейские переглянулись, словно решая, кто из них должен идти первым. Наконец, вспомнив о силе своих бицепсов и о том, что он в состоянии поднимать двадцатикилограммовые гири значительное количество раз, агент Сперелли попытался встать. Однако его колени предательски задрожали, так, что даже Ландрулли это заметил.

Комната ясновидящей оказалась почти пустой. Ожидая перед дверью, полицейские представляли себе гигантские изображения Мадонны и освещенные толстыми свечами алтари. Но из обстановки в кабинете были только простой письменный стол и скромное изображение Девы Марии у окна, с несколькими зажженными свечками и висящими на стене четками.

И, конечно, в комнате находилась она — женщина средних лет, с розовым и свежим лицом, невысокого роста, с коротенькими, сложенными на груди ручками и с умиротворенным и чуть снисходительным взглядом. Ее тело оставалось на удивление неподвижным. У входящих создавалось странное впечатление, что за ними наблюдали издалека, будто женщина была лишь вместилищем взгляда, исходящего от звезд. Ландрулли мог поклясться, что ощущает паривший в воздухе святой дух Мадонны. Полицейскому привиделось, что от глаз ясновидящей струится странный свет. Он чувствовал себя так, будто через этот взгляд все его грехи, недостатки и просчеты отправлялись в края абсолютного прощения. Даже тот случай, когда он переборщил с лимончелло[26]. Слишком переборщил, а потом ехал на машине домой с легкостью человека, одержимого пляской святого Витта[27].

— Располагайтесь, — произнесла женщина, едва заметно шевеля пальцами.

Свободный стул был только один, и агент Сперелли остался стоять у стола по стойке смирно.

— Так, значит, ты, — указала она на Ландрулли, — веришь в Мадонну, а твой друг нет?

— Я тоже верю! — запротестовал Сперелли, но женщина не обратила на него ни малейшего внимания, полностью сосредоточившись на Ландрулли.

— Сынок, я знаю, что ты здесь по поводу найденного скелета. — Провидица подождала, пока полицейский агент кивнул головой. — Он не принадлежит той женщине, о которой все говорят. Это не ее скелет. Сынок, — задушевно добавила она, — Мадонна никогда не лжет.

— К сожалению, синьора, — попытался возразить ей ошарашенный Ландрулли, кое-кто утверждает, что имя Аличе Бельтраме назвала как раз Дева Мария.

— Сынок, Мадонна не может говорить вещи, которые взаимоисключают друг друга.

— Почему мы должны верить именно вам? — вклинился в разговор Сперелли.

Предсказательница и на этот раз его проигнорировала, продолжая обращаться исключительно к Ландрулли.

— Сынок, твоя мама тебе когда-нибудь лгала? Например, когда она говорила, что высокая температура спадет и тебе станет лучше, неужели она тебя обманывала?

— Нет, синьора, — тихо произнес Ландрулли.

— А когда ты решил перевестись в Парму, не она ли тебе сказала, что ты больше не вернешься работать в Неаполь? Разве в этом она тебе солгала?

Ландрулли судорожно сглотнул. Как она могла узнать? Откуда ей известно, что раньше он служил в полицейском отделении Пармы и что на самом деле, когда он уезжал из Неаполя, его мать сказала, что ему больше никогда не придется работать в этом портовом городе?

— Тогда… чей это скелет?

— Этого Мадонна не захотела мне сообщить. Но я продолжаю терпеливо ждать, когда она решит меня просветить.

Выходя из комнаты, агент Ландрулли перекрестился.

Пока полицейские разговаривали с ясновидящей, тучи рассеялись и ветер развеял дождевую влагу. Не обращая внимания на еще мокрую одежду, Сперелли и Ландрулли бодро зашагали к машине, и дело было не только в том, что дорога шла под гору. В какой-то момент агенту Ландрулли пришла в голову невероятная мысль, и на его губах заиграла улыбка. Когда его напарник снова попытался завести мотор служебного автомобиля, на этот раз это удалось ему без труда.

— Я так и знал! — воскликнул Ландрулли. — Я так и думал, что на этот раз машина заведется.

— Ты уверена? — тихо спросила Вероника у сестры, шпионившей за кем-то с балкона.

— Полной уверенности у меня нет. Но мне так показалось. Сейчас свет выключен, даже тот, что у входа. Он делает так, когда хочет всех уверить, что в квартире никого нет.

— А ты точно видела, что он вошел, Сандра?

— Я видела, как за ним закрылась дверь.

— И тебе показалось, что он был не один, а с женщиной?

— Да, я хорошо рассмотрела светлую юбку. Насколько я знаю, инспектор Стуки юбок не носит.

— У Елены полно светлых юбок.

— Знаю.

— То есть ты хочешь сказать, что он наконец-то решился?

— Давно пора!

— Такой хороший человек этого заслуживает.

— Кто? Инспектор?

— Нет, Елена. Она, бедняжка, достойна того, чтобы иметь с собой рядом порядочного мужчину.

Ландрулли в растерянности посмотрел на агента Сперелли.

— Он даже на звонки не отвечает. Мы его потеряли.

— Я же тебе говорил, что у инспектора проблемы…

Любовь растворяется в воде. Как соль и сахар. Но в определенных пропорциях. В противном случае образуется осадок, то есть избыток. У М. всего было в избытке. Как, впрочем, у всех поденок. Это удивительные насекомые, их взрослые особи прекрасны. Но, как известно, любая красота недолговечна. Взрослая поденка, в отличие от личинки, живет очень недолго. Можно сказать, что организм этого насекомого существует в двух проявлениях и имеет длинное прошлое, короткое настоящее и никакого будущего. Разве это не восхитительно? Ведь, если задуматься, будущего попросту не существует. Нет, конечно, рано или поздно оно наступит, но вряд ли будет таким, каким мы его себе представляли. Говоря о будущем, мы вступаем в царство вероятного, на земли завораживающих туманов.

Когда вы чувствуете необходимость в концентрате жизни — это подходящий момент полюбить мужчину-поденку. Отдайтесь чему-то незавершенному: неуловимому вздоху, дуализму частицы-волны. Такой мужчина вызывает к себе чувство длительностью с остановку поезда в метро. Оно превосходно, чтобы проживать любовь без обязательств и лишних слов. Но не стоит просить своего мужчину-поденку, к примеру, подписаться с вами на театральный сезон. Он будет утверждать, будто не знает, что такое сезон. Вы даже не сможете запланировать романтические выходные, ведь он скажет, что не может посвятить вам так много своего времени. И не вздумайте прийти на свидание с поденкой с небольшим опозданием, как это было бы уместно для уважающей себя дамы. Вы рискуете тем, что он уже успел найти вам замену, убежденный в том, что за этот огромный промежуток времени вы страшно постарели или напрочь о нем позабыли.

Впрочем, забыть мужчину-поденку невозможно. Это кажется невероятным, потому что он или совсем не умеет давать обещаний, или обещает бесконечность, то есть ничего. М. никогда не говорил правды, потому что правда требует времени. Тем не менее я не могу сказать, чтобы этот мужчина осознанно лгал, ведь он просто не имел возможности воспользоваться результатами своей лжи. И все же не было никого ярче и фантасмагоричнее, чем он. Каждое его действие было рассчитано таким образом, чтобы не длиться во времени, каждое его слово должно было умереть по пути от его уст к уху возлюбленной. Он заговаривался, словно в бреду, молниеносно сочинял стихи, разыгрывал драматичные сцены и вел себя так, как это делают те, кто ясно предчувствует конец.

Еще необходимо добавить, что мужчины-поденки не любят работать и вообще не желают напрягаться. Так, М. было вполне достаточно пенсии своих престарелых родителей: мамы-учительницы и папы-железнодорожника. Поденки умеют довольствоваться малым, так они о себе говорят. Некоторые из них живут на улицах, площадях и в парках на скамейках. Сидят с полузакрытыми глазами под вековыми деревьями в скверах, запустив руки в густую шевелюру и размышляя о быстротечности жизни.

Вся жизнь М. держалась на тонкой ниточке, привязанной к его безумному сердцу, которое могло остановиться в любую минуту: пока он любовался картиной эпохи Возрождения, прогуливался по набережной Силе, пил красное вино или целовался. Его поцелуи действовали на меня опьяняюще: это было как вызов смерти, как настоящее, которое уже закончилось, и будущее, которое вряд ли наступит.

Жаль только, что я была знакома с кардиологом, который хорошо знал М. Точнее, его сердечную мышцу. «Крепкая, как титан, — так ответил мне врач, — он мог бы горы ворочать».

Конечно, поденке не удалось разбить мое сердце. Если вы живете настоящим, то должны понимать, что даже поденки теперь не те, что раньше. Сейчас все, включая поденок, стремятся жить долго и никогда не умирать.

Аличе

Микеланджело проснулся слишком рано и с ощущением пустоты в животе. Он еще немного полежал в кровати, напряженно прислушиваясь. В доме царила абсолютная тишина. Мальчик поискал сотовый телефон, который ночью держал под подушкой. Половина восьмого, а его мама еще не встала. Не было слышно привычных утренних звуков: стука щетки по плинтусу, звона вымытой и расставляемой по шкафам посуды и фонового шума телевизора, включенного на канале утренних новостей.

Заложив руки за голову, Микеланджело широко открыл глаза, вглядываясь в полумрак. Время неумолимо двигалось вперед, и уже завтра он должен вернуться в тюрьму под названием «школа», где придется лицезреть эту мерзкую Бельтраме. Впрочем, в их семейке все такие! Он расскажет полиции, что видел в комнате у училки. Обязательно расскажет! Но в обмен он потребует, чтобы ему разрешили не возвращаться в школу. В конце концов, это можно оформить как временную подработку. Он мог бы навести порядок у них в архиве — за определенную плату, конечно же. Пусть только дадут ему возможность, он из архива конфетку сделает. Они еще повесят на дверь благодарственную табличку в его честь.

Микеланджело улыбнулся, вспоминая свою игру с бланками удостоверений личности. Ему показалась забавной идея переписать адреса и выкрасть несколько старых фотографий, чтобы затем подбросить их в почтовые ящики ничего не подозревающих граждан. Мальчишка живо представил себе их изумление, когда, открыв почтовые ящики, чтобы забрать письма и газеты и выбросить рекламные проспекты, они найдут на дне собственный портрет в паспортном формате — с улыбкой двадцатилетней давности, с волосами, возможно, иного цвета, с другим макияжем и выражением лица. Они подумают, что одна комета, сотканная из времени, коснулась их домов и необъяснимым образом сделала их моложе. И тогда они побегут в дом, чтобы посмотреть на себя в зеркало, и заплачут от разочарования.

— Инспектор?

Стуки кашлянул, прочищая горло.

— Да?

— Вы уже проснулись?

— Почти.

— Вы хотя бы в состоянии рассуждать здраво?

— Слушай, Микеланджело… что ты хотел?

— Разве не вы мне говорили звонить вам каждый раз, когда я должен прийти в полицейское отделение?

— Ты прав, эта великолепная идея принадлежит мне.

— Но я звоню вам не только поэтому. Вы хотите узнать другие подробности о семье Бельтраме? Вас это еще интересует?

— Только, пожалуйста, никаких фантазий.

— Ну вот, я так и знал! Вы мне не поверили, когда я рассказал, что старая Бельтраме разбрасывала по городу фотокопии. А это правда.

— Ты хоть одну из них подобрал?

— Конечно. И я их даже прочитал. В них написана всякая ерунда о мужчинах. Вот послушайте: «Любовь растворяется в воде. Как соль и сахар. Но в определенных пропорциях. В противном случае образуется осадок, то есть избыток. У М. всего было в избытке. Как, впрочем, у всех поденок. Это удивительные насекомые, во взрослом состоянии они прекрасны. Но, как известно, любая красота недолговечна».

Стуки вскочил из-за кухонного стола, за которым сидел, ожидая, когда сварится кофе.

— Это что еще за шутки?

— Кофе без сахара, — крикнула Елена из ванной.

Стуки попытался скрыть ее голос кашлем, но Микеланджело все-таки его услышал.

— Вы не один, инспектор?

— Тебе какое дело?

— Я услышал женский голос.

— Не иначе, Девы Марии. Где ты нашел эту фотокопию?

— Этот голос…

— Ты, кажется, что-то говорил о Бельтраме?

— Мне показалось, что это голос…

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть доказательства того, что эта старая Бельтраме разбрасывает по городу фотокопии страниц из записной книжки ее дочери?

— Я пробрался в дом Бельтраме.

— Ты ненормальный? — воскликнул Стуки. — И что ты там нашел? — спросил он несколько секунд спустя.

— Невероятные вещи. Но я не могу обсуждать это по телефону.

— Антимама! Прямо сейчас я не могу, я приду к тебе домой через час. Все, пока.

«Вот это поворот!» — подумал Стуки.

— Тебе звонили с работы?

— А? Да, что-то в этом роде. Я должен идти.

— Но мне еще нужно одеться.

— Не торопись, делай все спокойно, будто ты сидишь на берегу океана и наблюдаешь за играющими в воде дельфинами. Когда будешь уходить, просто захлопни за собой дверь.

— Мы увидимся завтра?

Стуки застыл на месте. Выражение глаз Елены было непередаваемым.

Озабоченный инспектор Стуки прибыл в полицейский участок и обнаружил, что агенты Ландрулли и Сперелли были взволнованы не меньше, чем он.

— Наконец-то вы вернулись! — воскликнули подчиненные.

— Антимама, парни! Я всего лишь взял выходной! Один-единственный! Я ведь не отправился в кругосветное путешествие.

Только Спрейфико выглядел так, будто его только что вынули из подарочной упаковки. Казалось, он даже прибавил в весе на домашних харчах и лицо его приобрело нежно-розовый оттенок. Живот полицейского заметно округлился, скорее всего в результате напряженных тренировок с пультом от телевизора, лежа на диване.

— Вы не представляете, что вчера с нами произошло! — ринулся с места в карьер Ланрулли. — Ясновидящая, дождь, заглохший мотор — проклятие какое-то. Эта предсказательница знала все обо мне и моей матери. Еще она сказала, что это не скелет Бельтраме и горе тому, кто думает иначе! А потом, как по волшебству, машина снова завелась.

— Подожди, Ландрулли. Расскажи все по порядку.

— Инспектор, мотор служебной машины завелся сам по себе, без всякого вмешательства! Это чудо! — не мог успокоиться полицейский агент.

— Чудо или электрические контакты?

— Чудо! — уверенно провозгласил Ландрулли, тараща на инспектора свои темно-карие глаза, блестящие, как у ребенка во время первого причастия.

— Сперелли, а ты как думаешь? Электрические контакты, не правда ли?

— Кто может знать наверняка, инспектор?

— Вы что, с ума здесь все посходили? — рассердился Стуки. — Тайны, чудеса. Давайте лучше займемся делом. Я только что разговаривал по телефону с доктором Салмази. Я хочу с ним встретиться и высказать судмедэксперту мою догадку: этот скелет мог быть куплен и закопан на участке Бенвенью несколько лет назад. Скорее всего, он не принадлежит Аличе Бельтраме.

— Вот видите, инспектор! И вы согласны с тем, что через ясновидящую сообщила Мадонна.

— Антимама, Ландрулли! Что ты такое говоришь?

— А что? Эта предсказательница уже и раньше заявляла в прессе, что этот скелет не имеет отношения к Бельтраме, и вчера она подтвердила это мне и агенту Сперелли.

— Ну если так… — только и смог вымолвить инспектор Стуки.

— Вы поняли?

— Что?

— Что Дева Мария никогда не лжет?

— Ладно, оставим это. А еще я подозреваю, что это мать Бельтраме разбрасывает по городу фотокопии листков из записной книжки младшей дочери.

— Апперкот![28] — присвистнул Спрейфико.

— Но как ей такое могло взбрести в голову? — удивился Сперелли.

— Эти женщины наврали нам с три короба, — пробормотал Стуки, усаживаясь за свой письменный стол, вокруг которого разместились полицейские агенты.

— Мы их арестуем? — с надеждой спросили Спрейфико и Сперелли.

— За что? — отозвался Стуки. — Что мы можем им предъявить?

— Тогда что же нам делать?

Коллеги инспектора заметно приуныли. Стуки вышел из кабинета, не произнеся ни слова.

У доктора Салмази не было особого желания встречаться с инспектором Стуки. Все-таки было воскресенье, а он в выходные привык вставать не раньше одиннадцати. Но Стуки так настаивал, что антрополог был вынужден согласиться, потребовав в обмен на встречу обильный завтрак в баре на площади Синьории.

Как заметил Стуки, Салмази стал отращивать бороду. Курчавые волосы морковного цвета на щеках придавали его лицу странную округлость и огненную яркость, когда на них падал солнечный свет.

— Вам нужен человеческий скелет, Стуки? Я правильно понял?

— Да. Я поискал в интернете, но нашел только пластиковые модели. Если нельзя получить весь скелет, дайте хотя бы позвоночник.

— Я могу подарить вам два позвонка: у меня есть несколько образцов первого и второго шейных позвонков. Те, знаете, которые чаще всего создают людям проблемы.

— Атлант и эпистрофей, правильно?

— Точно! Когда мой собственный череп вынужден вертеться, как стрелка компаса, я при первых же болезненных ощущениях втыкаю в них иголки.

— И помогает?

— Незамедлительно. Стуки, зачем вам человеческий скелет?

— Просто из любопытства.

— Странно, а мне кажется, что у вас есть на это и другие причины.

— Доктор, скажите, легко ли найти скелет женщины определенного возраста, перенесшей операцию по удалению лишних пальцев на обеих стопах?

— Это довольно трудно.

— Но возможно?

— Вероятно, да. Но, боюсь, на это потребуется много времени.

— Даже годы?

— Запросто.

— Лично вы в какие двери посоветовали бы стучаться?

— Прежде всего, в исследовательские учебные центры. Потом, существует подпольный рынок. Вы не представляете себе, сколько людей увлечены коллекционированием человеческих костей, особенно если в них есть что-то необычное.

Стуки не отрывал взгляда от бороды доктора Салмази.

— Доктор, я не хочу напрягать вас деталями расследования, но ответьте мне, пожалуйста, на такой вопрос: вы думаете, наш скелет, который вам пришлось досконально изучить, сначала спрятали в одном месте, а потом перенесли в другое?

— Я еще не полностью закончил анализировать материал, поэтому думать я буду после. Впрочем, моя интуиция, к которой я никогда не прислушиваюсь, отвечает мне, что нет, этот скелет был похоронен только там, где мы его нашли.

Стуки кивнул.

— Когда вы все тщательно проанализируете, вы удивитесь, если вдруг окажется, что этот скелет не принадлежит Аличе Бельтраме?

— Не думаю, что меня бы это удивило. Совсем наоборот: многие детали указывают именно на такой поворот.

— И вы бы не удивились, если бы этот скелет оказался купленным, например, в даркнете?

— Совсем нет.

— Если можно, я еще раз воспользуюсь вашим удивлением. Как вы думаете, кто-то мог приобрести человеческий скелет, в общих чертах похожий на скелет Аличе Бельтраме, и потом дрелью просверлить в черепе дырку, чтобы навести нас на мысль, что жертву застрелили? Это похоже на правду?

— Так, как вы рассказываете, — да.

— Доктор, вам очень идет борода…

В дверь квартиры, где жил Микеланджело, позвонили. Увидев инспектора, Елена не смогла скрыть удивления.

— Уже настало завтра? — спросил она.

— Я должен кое о чем переговорить с твоим сыном, — ответил Стуки.

Инстинктивно Елена загородила собой дверной проем.

— Я предчувствовала, что это не продлится долго, — печально произнесла она.

— Что?

— Дружба между взрослым и подростком.

— Не бери в голову, Елена, все гораздо проще. Микеланджело должен мне кое-что сообщить, важное, как он сказал.

Вышедшему из своей комнаты подростку инспектор Стуки сказал почти дружески:

— Пойдем прогуляемся, заодно и поговорим.

— Вы знаете, пробраться в дом Бельтраме было совсем не трудно, — сообщил мальчик, когда они со Стуки оказались на улице.

— Да что ты говоришь!

— В пятницу утром старуха вышла из дома вместе с училкой. Эти дурынды забыли закрыть дверь на веранду. Я предполагал, что вы мне не поверите по поводу разбросанных по городу фотокопий, поэтому решил добыть доказательства. Я забрался к ним во двор со стороны соседнего дома. Всего-то нужно было перелезть через невысокий забор. Для такой обезьяны, как я, дело секундное.

— Да, ты действительно ловкий, как макака, особенно сейчас, когда на тебе нормальные штаны.

— Я обошел весь дом. И знаете, что я нашел в комнате у училки?

— Откуда мне знать?

— Кучу бумаг на ее письменном столе. Десятки исписанных страниц с одним-единственным словом. Эта ведьма тренировалась подделывать чью-то подпись. Семья мошенников!

— Подожди! Объясни все по порядку и в мельчайших подробностях.

— Значит так: я вхожу с веранды, прохожу через кухню, мельком осматриваю гостиную, а затем поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Там уже я обследую все внимательно — я же пришел, чтобы найти на них компромат. Еще я хотел кое-что переставить, передвинуть, унести с собой какую-то мелочь, к примеру рулон туалетной бумаги или кофейную чашку, ну, я вам рассказывал зачем. Захожу в комнату училки. Я понял, что это ее комната, потому что там полно книг. Я сажусь за ее письменный стол и вижу перед собой эти листки, на которых написано: Аличе-Аличе-Аличе…

— Антимама! Постой, ты ничего не перепутал? На всех листах было только одно слово «Аличе»?

— Что я, читать не умею, что ли? Еще на столе лежала записная книжка.

— Ты и в нее заглянул?

— Так, пролистал. Там было полно рисунков каких-то странных существ, похожих на насекомых, и подписи к ним. Все насекомые были с огромным…

— Чем?

— Членом, инспектор.

— То есть рисунки были вульгарными?

— Не знаю. Член вульгарный?

— Это смотря как изобразить. Однако на листках, которые кто-то разбрасывает по городу, нет никаких рисунков.

— Нет.

— Надеюсь, на письменном столе ты оставил все как было?

— Естественно.

— Слава богу.

— Вы что, думаете, я шныряю по домам, чтобы красть у людей записные книжки со всякой ерундой?

— Нет, такой, как ты, этого никогда не сделает.

— Зато такой, как я, взял вот это! — сказал Микеланджело, доставая из кармана лист бумаги, на котором было множество строчек с одним словом: Аличе.

У следователей был только один образец почерка пропавшей женщины — подписанная рукой Аличе поздравительная открытка, которую дала полицейским ее мать. В материалах первого расследования Стуки тоже ничего не обнаружил. Инспектор знал, что по окончании учебы в классическом лицее Аличе Бельтраме поступила в университет на факультет естественных наук, но высшее образование так и не получила. Стуки пришло на ум, что в университетских архивах должны быть какие-то бумаги, подписанные Аличе Бельтраме. Кроме того, чтобы открыть собственное туристическое агентство, ей наверняка пришлось оформить множество бумаг для предоставления в торговую палату. Завтра он поручит Сперелли проверить свою догадку.

Еще инспектор Стуки вспомнил, что подпись Аличе должна быть на бланках выдачи удостоверений личности в архиве полицейского управления. Он спустился в архив и поискал в картотеке под буквой «Б», но не нашел ничего, относящегося к семье Бельтраме. «Ну и как это понимать?» — удивился Стуки.

— Инспектор?

— Я ищу копии удостоверений личности Аличе Бельтраме.

Микеланджело молчал.

— Зачем они вам? — наконец произнес подросток.

— Уж точно не для моей персональной коллекции.

— Вам пригодились добытые мной доказательства?

— Вообще-то, да. Но сейчас мне нужны карточки Бельтраме. Признавайся!

— Я их уже выбросил.

— Ты хочешь, чтобы я тебя отлупил? — заорал Стуки. — Ты в своем уме? Красть документы из полицейского отделения! Что ты собирался с ними делать? Продать русской мафии?

— Зачем они нужны русской мафии?

— Это я к слову, — попытался успокоиться инспектор. — Срочно отыщи бланки, а не то…

— Ладно. Я просуну их вам под дверь, как только смогу.

— Арго, ты хочешь вернуться к дедушке Баттистону?

Пес ничего не ответил. Он смеялся.

Взгляд Микеланджело был прикован к окнам в поисках невидимой лестницы, которая увела бы его далеко отсюда, в архив удостоверений личности в полицейском управлении. Он сидел в классе за последней партой и чувствовал себя явно не в своей тарелке. Ведь ему приходилось прозябать среди этих ничтожных, инфантильных подростков, которые позволяли собой манипулировать и свято верили, что их персональное личностное взросление должно обязательно пройти через исторические хроники, алгоритмы, формулы и правила грамматики. Для Микеланджело слова учителей были не больше чем раздражающим фоновым шумом.

Мальчик с затаенным беспокойством ожидал звонка. Следующим был урок Бельтраме. Наконец он решился и вежливо попросил разрешения выйти в туалет. Учительница итальянского недовольно поджала губы, но ученик сделал вид, что дело не терпит отлагательств.

В туалете Микеланджело открыл окно и вылез наружу. С той стороны двора забор был довольно высоким, но это его не испугало. Он больше ни за что не вернется в этот сумасшедший дом. Ни за что и никогда!

Парнишка не нашел в себе смелости явиться в полицейский участок к инспектору Стуки: тот наверняка бы не оценил его очередной выходки. Микеланджело отправился бродить по городу, который оставался равнодушным к его проблемам и в это утро понедельника жил своей привычной жизнью: оживленные бары, переполненные тротуары и неизменная толпа туристов на площади Синьории. Сам не зная как, Микеланджело оказался у дома Бельтраме. Поддавшись внезапному порыву, он проверил почтовый ящик, толкнул железную калитку и, убедившись, что та заперта, не долго думая, позвонил в домофон. И вдруг, как сумасшедший, стал лихорадочно нажимать на кнопку звонка.

Появившаяся в дверях синьора Бельтраме не произнесла ни слова. Прищурив глаза, она рассматривала подростка, словно пытаясь его узнать.

— Ты принес покупки?

— Да, — произнес удивленный Микеланджело.

— И сыр тоже?

— Нет, сыра у меня нет.

— А ведь я его заказывала.

— Мне не дали.

Женщина на мгновение задумалась.

— Может быть, это я забыла заказать, — произнесла Бельтраме и жестом пригласила мальчика войти.

Микеланджело поднял свой рюкзак над головой, словно хотел показать, что покупки в нем. «Дестабилизировать, — напомнил себе подросток. — Сейчас я ее как следует дестабилизирую».

Синьора Бельтраме впустила мальчика в дом и, показав рукой, в каком направлении идти, велела ему оставить покупки в кухне на столе.

— Ты новенький?

— Да.

— Тебе платят?

— Мало.

Микеланджело поставил рюкзак на кухонный стол и стал медленно открывать его. Принюхавшись, он ощутил затхлый запах старых вещей и другой, смутно ему знакомый. Боли? Мальчик выложил на стол свои учебники.

— Латынь, — произнес он.

— Но она совершенно несъедобна, — ответила женщина, качая головой и пристально вглядываясь в Микеланджело.

— История?

— Я ее не перевариваю.

— И я тоже.

— Я заказывала молоко, хлеб, рис, оливковое масло и стиральный порошок. А еще сыр, хотя, наверное, я ошиблась. Мне не нужно ни латинского языка, ни истории. Мальчик мой, что-то не так?

Микеланджело не ожидал, что старая Бельтраме окажется такой: деликатной и ранимой, с нежной морщинистой кожей и взглядом влажным, но не злым. От нее даже не исходило дурного запаха, как от большинства стариков.

— Да! Все не так! — выпалил подросток.

Он понял, что с ней не нужно говорить об учительнице, ее дочери, потому что пожилые родители не всегда виноваты в том, какими становятся их взрослые дети. Или, может быть, потому что на самом деле его мучило совсем другое, а не то, что произошло в школе. Те самые отвратительные экзистенциальные вопросы, которыми терзаются эти паршивые философы.

— Хочешь чаю?

— Лучше мартини.

— Ты прав, это намного лучше.

«Классная старушенция!»— в восхищении подумал Микеланджело.

Они приготовили для себя два мартини и пили их, сидя на диване. Она рассказала ему, что переживает трудный период. Микеланджело мрачно кивал головой, словно ветеран войны во Вьетнаме. В какой-то момент синьора Бельтраме сказала, что и это пройдет, потому что все всегда проходит.

— Запомни это! — добавила женщина.

Микеланджело не совсем понял, что именно она хотела этим сказать. Он посмотрел на синьору, пожав плечами.

— Я потеряла дочь, но постепенно обретаю душевный покой, — проговорила Бельтраме и налила еще мартини себе и Микеланджело.

Подросток рассказал ей о своем решении больше не возвращаться в школу, потому что, откровенно говоря, она не дала ему ничего, там он лишь продолжает терять время.

— А какое время ты уже потерял? — поинтересовалась синьора Бельтраме.

— То, которое унес с собой мой отец, когда бросил нас с мамой.

Микеланджело сам удивился тому, что сказал.

— Ты прав, — согласилась женщина, — есть люди, которые, уходя, крадут твое время. Время идет вперед, но уже без тебя. А ты всего лишь наблюдаешь жизнь со стороны.

— Правда! — воскликнул Микеланджело и, сам от себя этого не ожидая, вдруг спросил синьору, чем он может ей помочь. — Не с покупками, — уточнил он.

— На самом деле, есть кое-что, — задумчиво произнесла мать Бельтраме. — Моя старшая дочь отказывается это сделать. У меня есть старый пистолет, остался от моего покойного мужа. Я хочу, чтобы ты выстрелил в одного человека. После ты можешь оставить пистолет себе, чтобы выстрелить в твоего отца. Если, конечно, захочешь, — добавила пожилая женщина.

Микеланджело застыл с бокалом мартини в руках и открытым от удивления ртом. «Во дает бабулька!» — подумал он.

— Между предсказательницами началась настоящая война, — Ландрулли с презрением швырнул газету на стол.

В эту самую секунду дверь распахнулась.

— Он пришел в себя! — громогласно объявил Спрейфико. — Врачи говорят, что фермер в состоянии отвечать на вопросы полиции.

На одной служебной машине полицейские помчались в больницу. Прежде чем впустить их в палату господина Палаццоло, двое молодых врачей предупредили, что беседа должна быть короткой, вежливой и спокойной, чтобы не тревожить больного.

— Всего лишь несколько минут, — добавили врачи.

— Заходите вы, Стуки, — сказал инспектору комиссар Леонарди. — И помните о вежливости.

— Не волнуйтесь, комиссар, я это умею — я все-таки наполовину иранец.

Агенты Спрейфико и Ландрулли согласились, что никто в полицейском участке не был столь вежлив, как инспектор Стуки.

На голове у мистера Палаццоло красовалась внушительных размеров повязка. От фермера во все стороны тянулись многочисленные трубочки. Он взглянул на инспектора, явно не узнавая. Стуки это не удивило: как пояснили врачи, зрение фермера, особенно того глаза, со стороны которого пришелся удар, значительно ухудшилось. Этот глаз был синим и опухшим.

Стуки взял стул, стоявший в углу палаты, и сел возле кровати больного.

— Вас ударили лопатой? — спросил инспектор шепотом.

Свинарь кивнул.

— Это сделали ваши индийцы?

Фермер отрицательно покачал головой.

— Только не говорите, что это сделали свиньи.

Услышав это слово, свинарь вздрогнул и попытался приподняться в кровати. Стуки поправил ему подушку.

— Это был…

— Кто?

— Мои работники… их капо[29].

— Тоже индиец?

— Да. Он пришел сказать мне, что я не забочусь о его земляках, и потребовал больше денег, — медленно проговорил фермер.

— Еще бы, ваши свиньи жиреют, а работники еле держатся на ногах.

— Они не зарабатывают даже на хлеб, который едят. Разве вы не видите, что происходит с теми из них, кто жиреет? Я держу индийцев на диете для их же блага.

— Вы и с капо повздорили?

— Скелет, полиция — все только отвлекали меня от работы. А тут еще этот стал наезжать. У меня в тот вечер была назначена галантная встреча. Я хотел привести себя в порядок…

— Вы хотели подготовиться ко встрече с путаной?

— Я ударил его по лицу.

— А он вам ответил лопатой.

— Вы и моих работников теперь арестуете?

— Увидим.

— Прошу вас, подождите, пока меня не выпишут из больницы. А иначе кто будет кормить моих свиней? Без еды они сожрут друг друга.

— Посмотрим, что можно будет сделать.

— Если вы мне в этом поможете… я вам кое-что скажу.

— Что?

— Пообещайте мне, что вы спасете моих свиней.

— Хорошо, обещаю.

— Я не знаю, кто закопал этот скелет. Это правда. Но года четыре назад, рано утром, на участке Бенвенью я видел одного светловолосого мужчину.

— И это вам показалось странным? Почему?

— Дело было в январе, никто не ходит на поля зимой. Я видел, как он долго бродил по участку.

— Вы сказали, у него были светлые волосы?

— Да, на вид лет тридцать, рост высокий. Одет был шикарно. А потом, в мае, когда я пахал, приблизившись к берегу, на котором больше не было деревьев… честно говоря, кое-какие кости вышли наружу.

— Так вот куда делись ноги! Сатанисты ни при чем!

Выйдя из палаты после разговора с фермером, Стуки не удостоил своих коллег даже взглядом, и ни у кого не хватило смелости его о чем-нибудь спросить. Все молча двинулись к автомобильной стоянке. Усевшись в машину, полицейские с нетерпением ждали, когда инспектор Стуки им обо всем расскажет. Но тот молчал. Инспектор расположился на заднем сидении возле Спрейфико, Ландрулли за рулем и комиссар Леонарди с ним рядом. Первым не выдержал Леонарди.

— И чего нам теперь ожидать? — проговорил он, пристегивая ремень безопасности.

— История такова, — начал Стуки. — Аличе Бельтраме, молодая женщина из Тревизо, не вернулась домой из поездки в горы. Она была особой довольно ветреной, славилась свободой взглядов и вертела своими многочисленными поклонниками, как хотела. Неудивительно, что поначалу никто, — в этом месте Стуки бросил быстрый взгляд в сторону комиссара Леонарди, — никто не придал этому факту должного значения. Потом, по прошествии некоторого времени, женщину стали считать пропавшей без вести. Вы следите за ходом моей мысли?

В ответ Стуки услышал лишь неразборчивое мычание.

— Одно из сотен исчезновений, тысячи в масштабах всего континента. Далее происходит вот что. Однажды, благодаря случившемуся в этих местах наводнению, выходит на поверхность похороненный три или четыре года назад скелет. Его нашли на участке, принадлежавшем одному, предположительно последнему, бойфренду синьорины Бельтраме.

— Все это нам уже известно, — не выдержал комиссар Леонарди. — Расскажите, что нового вы узнали.

— Я предполагаю, что кто-то, подозревающий связь между исчезновением Бельтраме и владельцем земельного участка Джакомо Бенвенью, где-то добыл скелет, похожий по своим анатомическим особенностям на скелет Аличе Бельтраме, и закопал его на поле, которое принадлежит ее последнему поклоннику. Нужно сказать, что найти похожий скелет — дело не из легких, и на это потребовалось довольно много времени.

— И кто же этот «кто-то»? — язвительно спросил Леонарди.

— Хозяин свинофермы рассказал, что видел одного блондина, бродившего по полю. Дело было в январе, и это показалось ему подозрительным.

— Это означает, что свинарь не при делах? — воскликнул Спрейфико.

— Похоже на то. Его оглушил лопатой капо индийских работников за то, что владелец свинофермы недостаточно хорошо обращался с его соотечественниками. А еще добавлю, что фотокопии страниц из записной книжки разбрасывала по городу мать Бельтраме, а подписывала их именем Аличе ее сестра, Беатриче Бельтраме.

Полицейские загалдели, переговариваясь между собой.

— А вот это, Стуки, большой шаг вперед, — удовлетворенно заметил Леонарди. — Хвалю! Кстати, откуда вы все это знаете?

— У меня имеются личные источники информации.

Стуки снова подумал о том, что рассказал ему Микеланджело: о записной книжке с непристойными рисунками насекомых, но решил пока об этом не упоминать.

Леонарди покачал головой.

— Почему Бельтраме сразу не показали нам эту записную книжку?

— Единственное объяснение, которое мне приходит на ум, — это то, что во время первого расследования тетради у них еще не было. Скорее всего, она попала к ним в руки несколько лет спустя. Вы следите за ходом моей мысли?

— Конечно, инспектор.

— Однако мне кажется, — произнес Стуки, как бы рассуждая сам с собой, — что существует больше одной записной книжки.

— Судя по вашим словам, — заметил комиссар Леонарди, — можно подумать, что вся эта махинация была организована матерью и сестрой Аличе Бельтраме.

— И это они наняли кого-то, чтобы тот закопал скелет? — недоверчиво произнес Ландрулли?

— Так или иначе, они могли поместить скелет в землю и терпеливо ждать, что там он дойдет до кондиции, чтобы потом судмедэксперты хорошо поломали над этим голову, — не слишком уверенно проговорил Стуки.

— Значит, они порядочно над нами поиздевались, — мрачно произнес Леонарди, — а мы не можем даже с точностью установить, жива ли еще Аличе Бельтраме.

— Как кот Шрёдингера, — пробормотал Стуки.

— При чем здесь кот мэра Берлина[30]? — вскипел Леонарди.

Комиссар вспомнил о мужчинах, в которых стреляли.

— А выстрелы? Они тоже не имеют никакого отношения к делу?

Никто не знал ответа на этот вопрос.

— Инспектор, как вы думаете, обе ясновидящие в сговоре с семьей Бельтраме? — спросил Ландрулли.

— Этого я еще не знаю, — ответил Стуки.

— Он не знает, — фыркнул комиссар Леонарди.

— Да, многие вещи мне еще неизвестны. Пока.

— Послушайте, Стуки, в газетах пишут, что между двумя провидицами вспыхнул спор о том, чей это скелет. Если я вас правильно понял, вы считаете, что марокканка ошибается?

— Вероятно, мать и сестра Бельтраме ей заплатили, — предположил Спрейфико.

— Все может быть, — рассеянно ответил Стуки. — Тогда откуда у старшей ясновидящей такая уверенность, что молодая ошибается? — стал рассуждать вслух инспектор.

— Потому что у нее есть канал связи с божественным миром! — уверенно заявил Ландрулли, которому нелегко было забыть тайну автомобильного двигателя, который сначала заглох, а потом снова завелся.

— Ну раз ты так считаешь…

— Что мы будем делать, комиссар? — спросил агент Ландрулли, обращаясь к Леонарди.

— Лично я вызвал бы в полицейский участок Беатриче Бельтраме и как следует ее допросил. Что вы на это скажете, Стуки?

— Давайте пока возьмем под наблюдение их дом — разрешение судьи на это мы без труда получим. И, по-моему, стоит немного прижать Джакомо Бенвенью. За это время, я надеюсь, нам удастся собрать больше информации — все, что можно еще накопать по делу Бельтраме, в том числе и до исчезновения Аличе.

По выражению лица комиссара Леонарди было ясно, что он все еще сомневается.

— А вы сами как собираетесь действовать?

— Я займусь таинственным, блуждающим по полям блондином. А еще завтра я переговорю со старшей ясновидящей.

Ландрулли вздрогнул, Сперелли заметно заволновался.

— К ней я пойду один, — уточнил Стуки.

— Ты не голодна? Давай поужинаем вместе. Если, конечно, Микеланджело нам позволит.

Стуки тут же пожалел о том, что сказал, и рассердился на себя за это. «Как это неэлегантно!» — подумал инспектор.

— Естественно, я пошутил, — поспешил исправить ситуацию Стуки. — Но твой сын в самом деле ревнует, как панда к своим любимым бамбуковым побегам. Он подожжет мой мотоцикл, если узнает, что мы с тобой встречаемся.

— По-моему, он знает, — немного подумав, сказала Елена.

— Не уверен.

— Точно знает. А если нет, то я ему скажу.

— Это не очень хорошая идея. Давай еще немного подождем.

— Как всегда, мужчины предпочитают ждать какого-то счастливого стечения обстоятельств.

— Тебе не стоит ни о чем беспокоиться, я сам ему скажу в свое время.

Елена говорила с инспектором Стуки по телефону, но тому казалось, будто она находилась с ним рядом. Вот что его особенно в ней поразило. Ее красота — да, конечно. Но было что-то еще, некий уникальный талант, который Стуки мог бы назвать способностью быть близкой. Эта женщина умела находиться рядом с мужчиной. И дело было совсем не в том, чтобы делить пополам тяготы жизни. Рано или поздно все проблемы решаются. Ее умение было совсем другого свойства. Стуки пришел на ум вопрос комплементарности, когда две части разной формы соединяются вместе, образуя единое целое. Кому-то это могло показаться абстрактной моделью, одной из тех вещей, о которых говорят, не понимая смысла. Но для Стуки было очевидно, что мужчина и женщина всегда имеют определенную степень комплементарности. И между ним и Еленой эта степень была высока, инспектор это чувствовал.

«Стуки, — сказал он себе, — мужчины никогда не спускаются слишком глубоко в недра чувств. В шахтах они добывают уголь, золото и алмазы, но редко стремятся искать любовь в глубоких безднах или, наоборот, в высоких сферах, если только не на словах. И ты, Стуки, точно такой же».

Они договорились встретиться у главного собора. Инспектор стер пыль со своего «Морини» и нашел запасной шлем для Елены.

Она села на мотоцикл не без колебаний:

— Ты хорошо водишь?

— Отлично! Как экстремальный гонщик, — ответил ей Стуки, подмигнув и нажав на газ.

Отъезд был стремительным. Человек, сидящий на ступеньках церкви, доброжелательно улыбнулся им вслед. Елена прижалась к инспектору, крепко, но в то же время мягко обняв его сзади. Если бы Стуки мог закрыть глаза и позволить своему старому железному другу самому мчаться по знакомым улочкам, ему бы удалось снова увидеть тело Елены. Он бы проследил за всеми изгибами и впадинками — сначала глазами, а потом кончиками пальцев…

Они ужинали в старинной таверне, выходящей на площадь со сказочно красивой баркессой[31].

— Иногда я приезжаю сюда, чтобы полюбоваться закатом. Сажусь за столик на улице и провожаю взглядом садящуюся за дома звезду.

— М-м-м… Не Солнце, а именно звезду. Да ты романтик! — выдохнула Елена.

Еще он любил затеряться среди холмов на берегах Силе, отдыхая на старых усталых скамейках в излучинах реки. Стуки признался, что ему нравится всматриваться в речное дно, позволяя воде запечатлеть на своей поверхности изображение маленького человечка, который подзаряжается от нее энергией.

— Маленький человечек… — эхом повторила женщина.

Их бокалы коснулись друг друга. Прежде чем поставить на стол свой бокал и не дожидаясь, пока Стуки спросит сам, Елена вдруг сказала, что все закончилось по вине кружевных женских трусиков.

— Что? — ошарашенно спросил Стуки.

— Мне было двадцать девять лет, нашему с ним ребенку восемь.

— Антимама! Так, значит, тебе не тридцать шесть, а тридцать восемь, — притворно ужаснулся Стуки.

— Почти тридцать девять. Он ушел от меня, потому что, собираясь на прогулку с подругами, я надела кружевные стринги, которые он сам мне подарил, — сказала Елена. — Такое впечатление, что некоторые мужчины думают, будто стринги обладают особой энергетикой, что в них у женщины мгновенно повышается либидо и она сразу становится голодной, как саранча или прожорливая куница. И что каждый мужчина, попадающий в поле зрения такой женщины, автоматически превращается в ее добычу, крохотную мушку, комара, мышонка для удава.

Елена отвела взгляд.

— Да уж… — только и смог вымолвить Стуки.

— Конечно же, трусики были только предлогом, — добавила Елена.

— Он использовал свою ревность словно дубинку.

— Да, наверное. Мы поженились, когда нам было по двадцать. Два глупых студента, которые считали себя взрослыми.

— Думаю, дело не только в этом.

— Ты знаешь, почему заканчивается любовь?

— Миллионы людей во всем мире задаются этим вопросом, но никто еще не нашел ответа.

— А что думаешь лично ты, Стуки? Почему любовь уходит?

Никогда не отвечайте на подобные вопросы. Никогда!

«Удивительно, как стало сложно ужинать с предпринимателями, — рассуждал сам с собой директор банка Фердинандо Каберлотто. — Каждый из них начинает просить для себя какого-нибудь одолжения. А одолжения в наши дни оказывать нелегко. Самая лучшая еда от таких просьб становится неудобоваримой». При этой мысли Каберлотто приложил руку к животу, как бы ища облегчения: подобные ужины он переваривал с трудом.

Пистолетный выстрел раздался у банкира за спиной. Господин Каберлотто инстинктивно обернулся. На своем веку директор банка перевидал столько минусовых балансов и слез банкротов, что теперь его едва ли можно было чем-либо смутить. Банкиру показалось, что на противоположной стороне улицы мелькнула фигура, быстро исчезнувшая за углом. Каберлотто застыл, пытаясь обрести ясность мысли. Его трясло, но он постарался успокоиться: в конце концов, они даже не попали в стеклянное окно у входа в дом.

Стуки просматривал газеты, хотя это было совсем неуместно, и даже комиссар Леонарди делал инспектору знаки, чтобы тот сосредоточился на деле. Директор банка, господин Каберлотто, заслуживал всего полагающегося ему внимания со стороны полиции, куда он обратился накануне вечером, сразу после случившегося. Дежурный полицейский тщательно собрал все показания и предложил банкиру дождаться утра в помещении полицейского управления. Однако Каберлотто решил переночевать в гостинице неподалеку. В восемь утра он уже сидел в кабинете комиссара полиции.

Стуки, казалось, был загипнотизирован дорогими часами банкира — элегантными и, конечно же, из чистого золота, а также его очками в великолепной массивной оправе. Инспектор обратил внимание на светлый плащ Каберлотто, который он, Стуки, был бы в состоянии приобрести, только отдав две свои тринадцатые зарплаты.

Полицейские агенты говорили о том, что, должно быть, злоумышленник плохо прицелился и, вообще, стрелял не слишком хорошо, раз постоянно промахивался. Как и в прошлый раз, гильз от пуль найти не удалось.

— Вы знакомы с господином Масьеро? — спросил Стуки.

Комиссар бросил на него негодующий взгляд. Директор банка слегка кивнул.

— Вы его близко знаете или по работе пересекались?

— И то и другое, — ответил Каберлотто своим типичным голосом ипотечного кредитора с переменной процентной ставкой. — Почему вы меня об этом спрашиваете, агент…

Банкир замялся и взглянул на Леонарди, которого, очевидно, знал.

— Инспектор Стуки, — откликнулся полицейский. — Не могли бы вы уточнить, о какой именно работе идет речь?

— Финансирование и капиталовложения, — коротко ответил банкир.

Было заметно, что эти вопросы не только раздражали управляющего банком, но и усиливали его подозрительность. Каберлотто не мог знать, что такое же несчастье постигло синьора Масьеро, поскольку следователи действовали с максимальной осмотрительностью и не сообщали эту новость в газеты. Сам Масьеро предпочел не привлекать излишнего внимания к произошедшему инциденту. В конце концов, это могло оказаться всего лишь чьей-то глупой шуткой.

Фамилия Масьеро вызвала в голове у директора банка кое-какие ассоциации, что было заметно по его лицу. Каберлотто явно занервничал. Он крутил на руке часы, а положенная одна на другую нога дрожала, будто парус во время морского шторма.

— Вам что-нибудь известно о фотокопиях, которые кто-то разбрасывает по городу?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Стуки показал банкиру стопку фотокопий страниц из записной книжки Аличе Бельтраме. Инспектор вытащил из нее один листок.

— Прочтите, пожалуйста, вот эту, о директоре банка. Вам это никого не напоминает?

Продолжая читать, Каберлотто снял часы, сверил время и стал крутить крохотные золотые колесики.

— Весьма отдаленно и если задействовать воображение… да, это мог бы быть я, — неуверенно пробормотал он.

— Вы были знакомы с синьориной Аличе Бельтраме? — спросил комиссар Леонарди, который больше не мог оставаться в стороне.

— Да. Некоторое время мы встречались.

Директор выглядел смущенным, но не так сильно, как при упоминании синьора Масьеро.

— Ваши отношения можно было назвать стабильными?

— Я думаю, инспектор Стуки, что синьорина Бельтраме не была ни с кем в подобных отношениях.

— Да, она же была самкой богомола.

— Простите, как вы сказали?

— Вы не знали, что ее так называли?

— Кое-что я об этом слышал, сейчас припоминаю.

— Вы знали об этой, так сказать, книге любви Аличе Бельтраме?

— Нет. Впрочем, ее существование меня не удивляет: с некоторыми эмансипированными дамами определенный риск есть всегда.

Продолжая беседу с директором банка, полицейские смогли получить некоторые дополнительные сведения об Аличе Бельтраме, не имеющие, впрочем, особого значения для расследования, а также узнать кое-что о его деловых отношениях с агентом по недвижимости, господином Масьеро. Леонарди посоветовал Каберлотто остаться еще на несколько дней в отеле, где тот ночевал, пока полицейские не организуют скрытое наблюдение за его домом, как это уже было сделано с агентством по недвижимости господина Масьеро.

Когда директор банка ушел, полицейские молча взглянули друг на друга. Леонарди пальцем переворачивал страницы газеты. Ладрулли молчал, Сперелли тоже. Вся команда не знала, что и думать. Стуки поднялся с места и объявил, что едет к старшей ясновидящей. Ландрулли, осознав, куда именно тот собирался отправиться, заметно заволновался.

— Инспектор, будьте осторожны, — предупредил начальника агент Сперелли.

Прочитав прогноз погоды, он посоветовал Стуки взять с собой теплый плащ из тех, которые были у них в участке, а также зонт.

— И положите в багажник запасной аккумулятор, — настаивал Ландрулли, — хотите, я сам отнесу его в машину?

— Спокойно, парни, я ведь не в Ирак уезжаю.

— Это были бы цветочки! — проворчал Ландрулли.

— У вас что, совсем крыша поехала? — не выдержал Стуки. — Что там может быть такого опасного? Ведунья?

Инспектор Стуки вышел из кабинета, не взяв ни одного из предложенных ему защитных средств. Он отказался даже от медальона с изображением Девы Марии, который ему — на самый крайний случай — попытался вручить агент Ландрулли.

— Вам придется подняться высоко в горы, — закричал он, выбежав за Стуки в коридор.

— Как высоко, Ландрулли?

— Очень высоко, почти в небо, инспектор.

В воздухе ощущалось приближение зимы. Холодный ветер гнал по небу тяжелые сизые тучи. Трогаясь с места, служебный автомобиль закашлялся. Перед выходом из полицейского управления Стуки попытался позвонить предсказательнице, чтобы предупредить ее о своем визите, но так и не дозвонился.

Инспектор выехал за город и стал подниматься по горной дороге. Как рассказывали старожилы, во время последней войны в этих местах шли ожесточенные партизанские бои. «Странно, — подумал Стуки, — что Мадонна явилась в таком кровавом месте».

Стуки с осторожностью преодолевал крутые повороты, время от времени обгоняя редких, столь же осмотрительных водителей. Дорога оставляла желать лучшего. Два автомобиля, движущиеся в противоположных направлениях, при встрече едва не касались друг друга. Услышав звук клаксона, предупреждающий о приближении другой машины, Стуки остановился на небольшом расширении дороги. Мотор полицейского автомобиля заглох и больше не заводился.

Стуки вышел из машины, осмотрел место стоянки и взглянул на небо, казавшееся плотным, как пудинг. Грозовые облака в вышине уже тянули короткую соломинку, решая, какое из них выльет на землю первое ведро воды. Или, возможно, они уже давно все решили, учитывая, что капле воды требуется четверть часа, чтобы долететь до земли с высоты тысячи метров. Может быть, кто-то еще думает, что дождя не будет, но кубометр капель уже мчится к нему, как рой шершней.

Самая быстрая из них попала инспектору прямо в глаз. «Капля-спринтер», — подумал Стуки. Он понял, что дорога к дому ясновидящей будет длинной и мокрой, поскольку, вопреки тому что подсказывала ему память, в машине не было даже тени зонта. «Ни тени зонта… Как это странно звучит!» — принялся рассуждать Стуки. Инспектор застегнул куртку на шее и засунул руки в карманы. Частые капли дождя кололи его в лицо. «Вот же скотство! — простонал Стуки. — Был бы у меня с собой портативный фен, я бы всем показал!» Подняв голову, инспектор увидел в небе стаю ворон. Сильный порыв ветра швырнул брызги ледяной воды ему в лицо. Стуки постарался взять себя в руки. Он подумал, что при такой температуре и влажности в его мускулах образуется столько молочной кислоты, что мышечные волокна превратятся в мраморную крошку. Инспектор представил себе, как порыв ветра, словно легкий вздох ведуньи, сталкивает его вниз по склону и грибы-редуценты разлагают его тело в течение нескольких минут. Мужчина почувствовал, как мышцы его ног напряглись…

Обитель ясновидящей представляла собой простой одноэтажный дом, выкрашенный в бледно-желтый цвет. У входной двери была оборудована стеклянная веранда с множеством растений в больших горшках. Перед домом, со стороны горы, находилась небольшая парковка, на которой могло разместиться около десятка автомобилей. Даже в такую ненастную погоду сюда уже добрались с полдюжины истинно верующих.

Стуки, промокший до нитки, как курица без защитного слоя жира, поднялся на веранду и приоткрыл дверь. Он увидел длинный коридор со стоящими вдоль стен стульями и сидящими на них молчаливыми пожилыми людьми, которые терпеливо ожидали, когда ясновидящая их примет. Маленькая женщина за столом спросила инспектора, была ли ему назначена встреча.

Глаза Стуки расширились: ему был знаком этот хриплый голос. Герпес Зостер? Полицейский не удержался и чихнул. Женщина строго взглянула на Стуки.

— Вам была назначена встреча? — повторила она свой вопрос.

— Если честно, нет.

Ассистентка предсказательницы продолжала смотреть на инспектора не слишком дружелюбно.

— Вам не было назначено…

— Нет.

— Хотите, я вас запишу?

— Мне нужно поговорить с синьорой.

— Только по предварительной записи.

— Тогда запишите меня прямо сейчас. Это очень срочно.

— Я спрошу, сможет ли она вас принять.

— Скажите ей, что я инспектор Стуки.

Вероятно, в этом не было необходимости. Назвав себя, инспектор хотел избежать неприятного сюрприза: «А, это вы, инспектор Стуки, тот, который наполовину иранец. Вашу маму звали Парванех, а папа был геологом…» Нет, он не хотел так рисковать. Стуки сел на свободный стул среди старушек, шепотом читавших молитвы. Полицейский закрыл глаза, поддавшись внезапной усталости…

Немного погодя женщины, сидевшие рядом, заметно оживились. Они поднялись со своих стульев неожиданно синхронно. Некоторые из них поспешили к двери, другие стали закрывать окна. Стол и стулья были мгновенно придвинуты к двери, чтобы забаррикадировать вход. Одна старушка задрала свитер и вытащила большой американский револьвер. Две другие открыли встроенный в стену шкаф, доставая охотничьи ружья и заряжая их картечью, предназначенной для охоты на кабанов. Вокруг раздавались крики:

— Атеисты идут!

Маленькая женщина с хриплым голосом отдавала приказы и раздавала большие ручные гранаты. Из щелей окон можно было видеть, как наступали вооруженные до зубов рационалисты, разведенные, математики, скептики, атеисты, логики и продавцы земного счастья. Старушки стали палить из ружей и револьверов, устроив настоящую бойню.

— Входите!

От неожиданности Стуки подскочил на стуле и распахнул глаза. Фраза была произнесена таким тоном, что полицейский сразу понял: приглашение было адресовано именно ему.

Женщина, которая приняла Стуки в этой почти пустой комнате, смотрела на него доброжелательно и чуть заметно улыбалась.

— Инспектор Стуки, из полицейского управления Тревизо, наполовину иранец. Мою маму звали Парванех, — выпалил полицейский на одном дыхании.

— Я знаю, инспектор, что вы пытались до меня дозвониться. К сожалению, мой телефон был почти все время занят. Я вижу, ваше дело не терпит отлагательств.

— Синьора, я бы хотел кое-что прояснить по поводу найденного пару недель назад скелета.

— Меня, конечно, не удивил ваш визит, но я уже все рассказала вашим коллегам.

— Я знаю. Вы сделали вполне определенное заявление, и проведенный нами анализ биологического материала подтверждает его достоверность. Тем не менее мы задаемся вопросом, каким образом вы пришли к такому заключению. Вы ведь наверняка проинформированы, что была сформулирована и другая гипотеза.

Женщина, продолжая улыбаться, слегка кивнула.

— Другая и ошибочная.

— Если, как вы обе хотите нас уверить, источник информации у вас был один и тот же, тогда кое-что не сходится.

Улыбка на лице женщины стала еще лучезарнее.

— Не каждый в состоянии иметь подлинный канал связи с божественным.

— То есть у вас он есть, а у Аиши, другой предсказательницы, его нет. Вы это хотите сказать? Что Аиша лжет?

— Я не знакома с этой девушкой лично.

— Не думаю, что можно полностью исключить вероятность того, что Мадонна общается и с ней тоже.

— Вы правы. Дева Мария является многим верующим. Однако, божественные послания необходимо уметь интерпретировать. Скорее всего, девушка что-то неправильно поняла.

— Тогда как получается, что в вашем случае информация о скелете была четкой и неопровержимой.

— Информация? Думаю, это слово в данном контексте не слишком уместно. Речь идет о неких звуковых волнах со смыслом, которые под божественным руководством складываются в моем сознании в слова.

— Правильно ли я вас понял? До вас доносятся лишь некоторые звуки, которые в вашей голове составляются в предложение: «Найденный скелет не Аличе Бельтраме». Так?

— Примерно так.

— Вы были лично знакомы с синьориной Бельтраме?

Предсказательница едва заметно напряглась. Взгляд Стуки стал пронизывающим, казалось, что через глаза женщины он проникал в ее мозг и сердце.

— Ей как-то понадобилась моя помощь. Всего один раз.

— Вы говорили с Аличе?

— Только однажды, повторяю вам это. По духовному вопросу.

— В чем была его суть?

— Женщина искала свой путь, а я всего лишь подсказала ей несколько возможных направлений. Больше я ничего не могу вам сказать.

— Когда именно Аличе была у вас?

— В начале лета, я это хорошо запомнила.

— Еще один вопрос. Как ваша версия событий попала в газеты?

— Журналисты сами меня спросили. Если бы я знала, что имеется противоположное мнение другой ясновидящей… Как ее зовут, Аиша?

— Да.

— Я бы никогда не стала публично ее опровергать. Я желала донести людям только то послание, которое пришло ко мне.

— Понимаю.

— Это воля нашей госпожи.

«Что-то ваша госпожа слишком увлеклась расследованием», — подумал Стуки, но не осмелился произнести это вслух.

— Обладая скромным даром проницательности, — продолжила провидица. — я чувствую в вас страх перед любовью. Не сопротивляйтесь, инспектор, позвольте ей овладеть вами.

Губы предсказательницы сложились в тонкую ниточку. Стуки посмотрел на часы и стал прощаться. Женщина протянула ему свою необычайно мягкую и теплую руку, и на мгновение это действительно напомнило инспектору прикосновение его мамы Парванех. Стуки попытался на глаз определить возраст ясновидящей, но это оказалось не так просто.

За дверью инспектора ожидала ассистентка с хриплым голосом. Она проводила полицейского до выхода.

— Герпес Зостер, — прошептал Стуки, но женщина, похоже, его не поняла.

Скорее всего, это была не она. Ее голос был выше, и в нем не было тех командирских ноток, как в том, другом. Женщина продолжала хмуро смотреть вслед инспектору, пока тот не исчез из виду, скрытый завесой дождя.

Только когда Стуки спустился на несколько сотен метров, он вспомнил о заглохшем автомобиле, и у него вырвалось проклятие. Ноги инспектора замерзли. «Так же, как и мои нейроны», — подумал Стуки, у которого зуб на зуб не попадал. Однако, как это случилось с агентами Сперелли и Ландрулли, машина ожила, как только инспектор повернул ключ зажигания. Он несколько раз нажал на педаль газа и стал спускаться по направлению к Тревизо.

— Один поцелуй, всего один.

— Нет, Елена, пожалуйста, не сегодня. Только что у меня на работе случился очередной бардак, и моя голова дымится, как самовар.

Поспешный поцелуй напротив Порта Санти Кваранта.

В ночной тишине раздались два выстрела. В Джакомо Бенвенью выстрелили дважды, когда он садился в машину на стоянке возле своего частного кабинета иглотерапии. Было темно, но Бенвенью мог бы поклясться, что видел мелькнувшую перед ним фигуру в плаще и с пистолетом в руках. Услышав первый выстрел, иглотерапевт оцепенел от страха, а затем упал на землю, когда раздался второй. Еще лежа на асфальте, Бенвенью вызвал полицию. Полицейские нашли мужчину в сильном возбуждении в его кабинете и доставили в участок, где их уже ждали следователи. Комиссар Леонарди принял иглотерапевта весьма любезно.

Джакомо Бенвенью был высоким, как фонарный столб. Стуки посмотрел на врача снизу вверх, разглядывая его щеки с трехдневной щетиной цвета соли с перцем. Ноги мужчины были на удивление длинными, так же, как и руки. Длинные пальцы рук казались такими тонкими, что инспектор боялся их сломать, когда пожимал иглотерапевту руку. Кто знает, была ли такая деликатность необходима для того, чтобы умело вводить иглы в тела пациентов?

Джакомо Бенвенью, словно полноводная река, выплеснул на окружающих свое удивление этим, на его взгляд, необъяснимым жестом. Ведь у него не было врагов — напротив, многие люди ценили иглотерапевта за профессионализм. С членами своей семьи Бенвенью тоже не имел никаких трений. Врач эмоционально всплеснул руками, издав приглушенный всхлип: он совершенно ничего не понимал!

— Вы, наверное, помните, — начал Леонарди, — исчезновение женщины по имени Аличе Бельтраме. И, конечно же, вы уже слышали об обнаружении скелета, личность которого до сих пор выясняется, на участке земли, принадлежащем вашей семье.

— Я узнал об этом из газет и телевидения. Знаете, я до сих пор не могу спокойно смотреть на этот дом: трагедия, поразившая мою семью много лет назад, оставила глубокий след в моей душе.

— Понимаю, — проговорил комиссар. — Кстати, как нам стало известно, вы были последним, кто состоял в отношениях с синьориной Бель траме.

— Вы считаете, что в меня могли стрелять по этой причине?

— Я только говорю, что может существовать связь между скелетом, захороненным на вашей земле, отношениями с пропавшей женщиной и событиями прошлой ночи.

Бенвенью молчал, напряженно сжимая руки.

— Вы знакомы с господами Масьеро и Каберлотто?

— Я знаю их как профессионалов своего дела.

— И только?

— У обоих были отношения с Аличе Бельтраме, — нехотя признался Бенвенью.

— А вы откуда это знаете? — вмешался в разговор Стуки.

— Аличе не стеснялась рассказывать мне о своих любовниках. Как-то она проговорилась, что делает заметки о разных типах мужчин, которых категорически следует избегать.

— И о вас тоже?

— Надеюсь, что нет.

— Но вы не рассказывали нам ничего подобного десять лет назад, — возмутился Леонарди.

Длинные ноги мужчины чуть заметно дрогнули.

— Тогда мы все были в полной растерянности. Думаю, что и для вас тоже это расследование было не из легких.

— А сейчас все прояснилось? — спросил Стуки.

Инспектор пристально взглянул на Джакомо Бенвенью и увидел его во фруктовом саду под вишневым деревом, где тот срывал ягоду за ягодой. Такой вот любитель вишен. У Стуки от любопытства зачесался нос.

— Могу ли я спросить вас, господин Бенвенью, как долго продлились ваши отношения с Аличе Бельтраме?

— Мы встречались восемь месяцев и расстались примерно месяца за три до ее исчезновения.

— Это было решением синьорины Бельтраме?

Бенвенью едва заметно вздохнул и кивнул головой.

— Без явной причины?

— Любовь растворяется в воде жизни. Так часто повторяла Аличе.

— Вы думаете, что вода для Бельтраме была жизнью? — спросил Леонарди, проявляя неожиданный интерес.

— Связь с Аличе Бельтраме заставила вас страдать? — вклинился в разговор Стуки.

— Я всегда знал, что у нее были одновременно и другие романы.

— Понимаю.

— После нашего разрыва она почти сразу же стала встречаться с одним из моих друзей.

— А вы ведь и этого нам не сообщили десять лет назад.

— Нет.

— Почему?

— Я не думал, что мой друг имел какое-то отношение к исчезновению Аличе, и не хотел вводить в заблуждение следователей. Я могу отвечать только за себя.

— Ах вот оно что! А теперь вы, значит, думаете, что ваш друг как-то может быть к этому причастен? За десять лет вы пришли к противоположному заключению, правильно я говорю?

— Да. Боюсь, что Витторио что-то знал. И, может быть, даже больше, чем «что-то».

— Витторио?

— Витторио Фортуна. К сожалению, он умер около четырех лет назад. Погиб в автомобильной катастрофе.

— Антимама! Виновник уже наказан судьбой. Универсальная справедливость жизни.

— Я прошу вас мне поверить. Я много думал о том, как изменился Витторио после исчезновения Аличе.

— Вы продолжали с ним общаться даже после того, как женщина предпочла его вам?

— Мы виделись несколько раз.

— И вы смогли так хорошо разглядеть все эти изменения?

— Так это происходило у всех на виду. Витторио начал пить и даже хуже. Казалось, будто он терзался угрызениями совести или носил в душе тяжкое бремя вины. В конце концов мы потеряли друг друга из виду.

— А этот Витторио Фортуна, — спросил Стуки, — как получилось, что вы стали такими близкими друзьями?

— Он был неплохим человеком, очень сердечным. Витторио привел в мой частный кабинет множество клиентов — определенного уровня. Он был знаком со многими важными людьми в городе и вращался в их среде. Не стану от вас скрывать, что частенько мы с ним ходили играть в казино.

«Такими пальцами, — подумал Стуки, — вероятно, легко поймать удачу за хвост и обогатиться. Или, наоборот, напропалую швырять деньгами налево и направо».

— Если я вас правильно понял, — подытожил комиссар Леонарди, — резкие изменения в поведении вашего друга вы объясняете тем, что он совершил преступление. И вы сообщаете нам это только сейчас, после того, как в вас стреляли?

— Я отдаю себе отчет, что со стороны это может выглядеть именно так.

На несколько мгновений наступила тишина. Полицейские обменялись быстрыми взглядами.

— Последний вопрос, — произнес Стуки. — Синьор Бенвенью, для вас Аличе Бельтраме тоже была самкой богомола?

Мужчина ответил, не задумываясь:

— Нет, только не для меня!

— Послушайте, — спросил Леонарди, вплотную приближаясь к Бенвенью, — попытайтесь ответить откровенно: кто мог в вас стрелять?

«Международные фармацевтические компании, специализирующиеся на производстве обезболивающих препаратов», — подумал Стуки.

— Без сомнения, какой-то ненормальный. Я убежден, что у меня нет врагов. Могу вам с уверенностью сказать, что, шагая по жизни, я был очень осторожен, чтобы не нажить их себе.

— То, что с вами произошло, не должно выйти за пределы этих стен, — предупредил иглотерапевта Леонарди.

— Мне нечего скрывать! — возмутился Бенвенью.

— Не нужно ничего скрывать, но и давать интервью газетчикам тоже не стоит. Прошу вас от этого воздержаться, — сказал Стуки.

Агент Сперелли проводил синьора Бенвенью домой и остался дежурить у его дома. Полицейские уже убедились, что все выстрелы были холостыми, поэтому ни Масьеро, ни Каберлотто не подвергались реальной опасности. Угрозы для жизни Бенвенью тоже не было. А был кто-то, кто хотел напугать этих мужчин и, возможно, напомнить им о чем-то важном.

— Вы поняли? — спросил коллег Стуки. — Этот Витторио — сын синьоры Фортуны.

Инспектор распорядился, чтобы назавтра ему предоставили об этом молодом человеке всю информацию, которую удастся найти, включая его собственные отчеты о беседах с синьорой Антонией Фортуной. Сам Стуки собирался еще раз побеседовать с Беатриче Бельтраме, на этот раз весьма откровенно. Инспектор чувствовал, что время для этого настало. Но сначала ему нужно было переговорить с агентом Пасетти.

Инспектор Стуки пошел разыскивать агента Пасетти. «Кто бы мог подумать, — размышлял он, — что у одного из наших агентов был дядя, которого церковь причислила к лику блаженных».

Стуки подождал, пока полицейский агент вымоет грязные руки. Пасетти по праву считался магом моторов, однако он никогда не отказывался и от мелкого ремонта автопарка полицейского участка: залить машинное масло, проверить аккумулятор или систему зажигания, заменить лампочки в фарах.

Стуки решил начать издалека.

— Твой дядя был монахом-францисканцем, добрым человеком, который молился Богу и вырезал из дерева статуи. Но это еще не все. Он обладал даром исцелять людей, и за эти чудесные исцеления церковь причислила его к лику блаженных. Все любили твоего дядю. Я даже слышал, что после его смерти началась небольшая смута: люди церкви спорили, где должны находиться мощи блаженного. Говорят даже, что однажды ночью монахи из его ордена выкрали тело с кладбища, где твой дядя был похоронен, чтобы он всегда оставался рядом с ними.

— Откуда вы все это знаете, инспектор? — спросил Пасетти дрогнувшим голосом.

— Люди рассказали.

— И почему вас так заинтересовал мой дядя?

— При нашей работе очень важно быть в курсе всех деталей, ты ведь это понимаешь, правда?

Агент Пасетти молчал.

— Блаженный дядя — дело, безусловно, необычное. Но и разговаривать по телефону с известной провидицей тоже не входит в список повседневных дел, верно? Лично ей позвонить, чтобы предупредить о приезде полиции. В этом, конечно, нет ничего криминального, Пасетти.

— Ландрулли и Сперелли сами ко мне пришли перед отъездом, чтобы я проверил их служебный автомобиль. Лично я считал, что посещение предсказательницы — не самая удачная идея, я им так и сказал.

— Значит, по-твоему, затея была не очень?

— Да. Преступления не имеют отношения к благочестивым людям.

— Поэтому ты ее предупредил.

— Конечно. Я знаком с синьорой, потому что иногда обращаюсь к ней за утешением.

— Понимаю. И ты подробно объяснил предсказательнице, кто именно к ней едет.

— Она сама меня спросила.

— Слушай, Пасетти, как считаешь: ты правильно поступил, заблокировав машину твоих коллег?

— Это была просто шутка! Небольшое устройство, которое, как только машина остановится, выводит из строя мотор на четверть часа. Но затем автомобиль снова заводится без проблем.

— Молодец, Пасетти! А моя машина? Опять твои шуточки?

— С вашей я ничего не делал, инспектор, клянусь!

— Клянешься могилой твоего блаженного дяди?

— Даже им самим, если хотите.

Сидя за столиком в баре неподалеку от того места, где раньше находилось туристическое агентство Аличе Бельтраме, Стуки удовлетворенно улыбался. Он частично разгадал тайну внезапно заглохших моторов. Точнее, только одного. Инспектору хотелось верить, что Пасетти был с ним не до конца откровенным. Оставалась еще нерешенной загадка записных книжек Аличе Бельтраме. Стуки с раздражением отметил, что эти страницы ускользали от него, словно разлетающийся по городу вирус гриппа.

Если хорошо присмотреться, Беатриче Бельтраме была не так уж некрасива. Взглянув на нее внезапно, прежде чем она, словно защищаясь, придавала своему лицу высокомерное выражение и причудливо наклоняла голову, избегая взгляда собеседника, можно было уловить в ее чертах проблески наследственной красоты. Стуки смотрел на Беатриче, которая вышла из ворот лицея с высоко поднятой головой, уверенно ведя свой велосипед. Инспектор жестом попросил учительницу подождать, заметив, что она на секунду заколебалась и велосипед накренился, как будто собирался выскользнуть из ее рук.

— Мне нужно задать вам еще несколько вопросов, — сказал Стуки и предложил повести ее велосипед.

Бельтраме отказалась, крепко сжав пальцами руль.

— Это не такое трудное дело, чтобы замедлять работу мозга, — сухо ответила женщина.

Стуки принялся делиться с ней некоторыми своими умозаключениями, а также рассказывать о результатах расследования — по крайней мере, о тех, которые касались непосредственно семьи Бельтраме.

— Нам известно, что фотокопии страниц записной книжки по городу распространяете вы, — уверенно заявил инспектор.

Выражение лица Беатриче не изменилось. Было понятно, что она не из тех, кого легко запугать.

— Вы с вашей матерью препятствовали расследованию, пытаясь повлиять на его ход. Вами были оклеветаны невинные граждане.

— А, эти… — рассеянно проговорила синьорина Бельтраме.

— Мы пришли к выводу, что вы во всем замешаны.

— В чем именно?

— Кстати, почему вы не делали фотокопий непристойных рисунков? Это было недостойно семьи Бельтраме?

— Откуда вы знаете о рисунках Аличе?

Стуки не ответил.

— Пойдемте перекусим, — предложил мужчина.

Инспектор Стуки и синьорина Бельтраме зашли в небольшое кафе со шведским столом, укрывшееся под городскими арками. Все уличные столики были заняты большой компанией: молодые люди держали в руках бокалы с вином, наслаждаясь аперитивом. Однако внутри заведения оставалось немало свободных мест. Они расположились в самом уединенном углу зала. Стуки, ничего не сказав своей спутнице, пошел со своей тарелкой к шведскому столу и наполнил ее ризотто с мясом и радиккьо. Затем он попросил бармена открыть бутылку красного вина из тех, что были выставлены на витрине. Учительница Бельтраме сидела за столом, держа спину чрезвычайно прямо, и молча наблюдала за действиями полицейского. Наконец, демонстративно пожав плечами, она поднялась и подошла к столу с разнообразными блюдами. Вернувшись, Беатриче поставила перед собой тарелку с зеленым салатом и куском сыра. Инспектор Стуки принес два стакана и налил в них вина. Мужчина поднял свой стакан.

— За Аличе!

Не ожидавшая этих слова синьорина Бельтраме вздрогнула всем телом.

— Где она? — тихо спросил учительницу Стуки.

Женщина не отвечала.

Инспектор стал с аппетитом есть рис.

— Вы знаете, я уже давно не чувствовала себя такой живой, как в эти последние дни, — произнесла Бельтраме.

Стуки кивнул головой, тем самым давая понять, что он предполагал нечто подобное.

— Два года ждать хоть какого-нибудь знака. Любого. Два нескончаемых года с матерью, которая постепенно теряет связь с реальностью. Если бы и я продолжала надеяться, это бы не закончилось никогда.

Женщина отложила в сторону нож и вилку.

— А потом мы отправились забрать вещи из агентства Аличе, почти уверенные в том, что она уже никогда не вернется, и нашли ее записную книжку. И, представьте себе, до этого полиция там все перевернула вверх дном. Тетрадь лежала на дне коробки со старыми рекламными проспектами. Ее не обнаружил даже частный детектив, который был с нами в течение почти двух лет — моя мать не доверяла полиции. Синьор Валлезани помог нам многое понять об Аличе.

— Подождите! Но это не та записная книжка, фотокопии которой разошлись по городу.

Бельтраме вздохнула.

— Ту, о которой вы говорите, прислали нам по почте много месяцев спустя. В ней были заметки о мужчинах, которые и вы тоже читали.

— Это написала ваша сестра?

— А кто же еще? Когда моя мать увидела первую записную книжку со всеми этими вульгарными рисунками, она была потрясена до глубины души. Потом она прочитала записки из второй тетради и поняла, что ее девочка потеряла разум из-за мужчин, которые ее только использовали. Неудивительно, что Аличе принялась высмеивать их своими рисунками и язвительными заметками. Моя мать от горя совсем помешалась.

— Таким образом, у Аличе было два любовных дневника: в одном были рисунки, а в другом — слова. Верно?

— Да.

Стуки медленно покачал головой.

— Нет, синьорина Бельтраме, что-то тут не складывается. Две такие разные тетради никак не могли бы ужиться вместе. Если только они не принадлежат двум разным людям. Вы уверены в том, что заметки в тетради, которую вам прислали по почте, писала именно ваша сестра? Кто мог вам ее прислать?

— Убийца.

— Кто он?

Учительница Бельтраме судорожно сглотнула.

— А теперь, Беатриче, попытайтесь сказать мне правду, — тихо произнес инспектор.

Казалось, у женщины больше не было сил сопротивляться. Бельтраме до боли сжимала руки. Ее застывший на уровне груди инспектора взгляд медленно скользнул по линии его плеча и остановился на шее.

— Вы знаете, что значит провести собственную жизнь с матерью, которая то впадает в безумие, то выходит из него? Каждый прожитый день ни на миг не отдалял нас от трагедии. Это был изнурительный путь к цели, но мы знали, что никогда ее не достигнем. Тогда я сказала себе: должно быть решение! И мне удалось его найти. Более того, я смогла убедить в этом свою мать. Используя рисунки Аличе, мы превратили их в список обвинений против того мерзкого мира мужчин, с которыми моей сестре пришлось иметь дело.

— И что вы планировали делать с этим, как вы выражаетесь, списком обвинений?

— Не знаю, мы с мамой подумывали отправить это в газеты. У нас не было четкого плана. Что-то действительно изменилось, когда я начала писать, используя материал Аличе. Мне хотелось подражать сестре во всем, даже ее почерку, чтобы глубже проникнуть в ее мир. Наконец-то я почувствовала облегчение. Мне не стыдно в этом признаться: я наслаждалась, когда писала. Да, мне нравилось, и чем больше я писала, тем больше мне хотелось продолжать. Это бессмысленное занятие стало для меня возможностью не думать ни о чем другом. Шансом проработать свое горе. Так я надеялась занять свой ум до выхода на пенсию. А моя мать, думала я, рано или поздно смирится с тем, что произошло, и проведет остаток дней, сидя в кресле перед телевизором.

— А идея со скелетом? Она тоже принадлежит вам?

— Какая идея со скелетом?

— К найденному скелету ваша сестра не имеет никакого отношения.

Стуки скрестил руки на груди и молча смотрел на женщину, пытаясь угадать, что в тот момент проносилось в голове у Бельтраме.

— Это невозможно, — заикаясь, проговорила она.

— То есть это сделали не вы? А я уже было подумал, что это был элегантный способ подставить Джакомо Бенвенью.

— Что вы такое несете? — возмутилась Бельтраме. — Вы думаете, что мы были бы в состоянии хладнокровно разыскивать скелет, похожий на скелет моей сестры, но принадлежащий другой умершей женщине? Вы можете представить меня и мою мать закапывающими в землю человеческий скелет? Ночью…

— Конечно, ночью, иначе бы вас заметили, — проговорил инспектор. — Появление скелета стало для вас неприятным сюрпризом, не так ли?

— Кошмарным! Проклятое наводнение.

— Вот уж точно!

— За пренебрежительное отношение к кому или чему бы то ни было приходится расплачиваться. Всегда.

— И появление этого скелета подтолкнуло вас к тому, чтобы распространять по городу фотокопии записок, которые на самом деле писали вы, подражая почерку сестры. И добавив подпись «Аличе».

— Мне никак не удавалось подделать ее подпись. Вы видели, какая она странная? Задача оказалась довольно сложной. Однако повторяю вам: к обнаруженному скелету мы с матерью не имеем никакого отношения.

Беатриче Бельтраме пристально посмотрела на Стуки. Инспектор вдруг ощутил нараставшее в нем раздражение.

— Вы хотели вынудить полицию возобновить расследование или просто возбудить любопытство жителей города? Прочитав записки, лично я узнал Масьеро и Каберлотто.

Бельтраме не ответила.

— А может быть, после того, как вы сделали это, вам захотелось пойти дальше? Возможно, вам было недостаточно того чувства облегчения, в котором вы сейчас признались. Вы захотели большего?

— Моя мать поверила, что это скелет Аличе. И решила, что по прошествии стольких лет настало время действовать. Я не смогла ее отговорить. Это было невозможно.

— Как вам удалось убедить синьору Фортуну назвать имя Аличе?

— Какую еще синьору Фортуну?

— Ту, у которой живет юная предсказательница-марокканка по имени Аиша.

Бельтраме отрицательно покачала головой. Да, она читала об этом в газетах, но подумала, что речь шла о какой-нибудь мифоманке, даже если заявления девушки в тот момент играли им на руку. Они с матерью стали распространять по городу фотокопии и послали их в газеты, чтобы у горожан сложилось впечатление, что вместе со скелетом на поверхность вышла правда.

— Вы слышали, что произошло с Масьеро, Каберлотто и Бенвенью?

Бельтраме не ответила.

— Вы понимаете, что своими записками вы могли спровоцировать преступника?

— Если бы не я, моя мать собственноручно бы застрелила Бенвенью.

— Чем?

— Это я так, к слову. Мама была уверена, что если бы ее муж, мой отец, был жив, он непременно бы это сделал. Она меня не знаю сколько раз просила избавиться от Бенвенью.

— Одна только ваша мать считала, что виноват Джакомо Бенвенью?

— Да, она всегда была в этом уверена.

Стуки задумался. Он налил себе красного вина и поднес стакан к губам.

— Когда мы с вами встретились впервые, вы сказали, что не верите, будто ваша сестра исчезла по собственной воле. Вы предполагали, что с ней произошла какая-то трагедия. И все же я убежден, что Аличе хотела уехать далеко отсюда. Или я ошибаюсь?

— Это не секрет. Она ненавидела окружающую ее обстановку и, скорее всего, семью тоже. Наверное, Аличе считала себя выше нас и хотела изменить свою жизнь.

— Ваша сестра говорила вам о своем намерении уехать?

— У нее не было привычки делиться со мной планами.

— Тогда что же она говорила? — воскликнул Стуки, хватая учительницу за руку.

Бельтраме бросила на него испепеляющий взгляд, и инспектор сразу же раскаялся в своей импульсивности.

— Попытайтесь вспомнить, синьорина. Возможно, утром того дня, когда Аличе пропала, она сказала вам что-то важное?

— Нет, ничего. Она со мной даже не попрощалась.

— Вы рассказали об этом комиссару Леонарди десять лет назад?

— Я много чего ему рассказала.

Инспектор замолчал.

— Вы нас теперь арестуете? — спросила женщина.

У Стуки пропало желание ей отвечать. Он понял, что не хочет вообще никого видеть.

Инспектор Стуки отклонил приглашение Елены на ужин. Он молча слушал доклад агента Ландрулли о том, что удалось раскопать о Витторио Фортуне. Прежде всего, выяснилось, что никто из окружения мужчины толком не знал, чем тот занимался на самом деле. Кое-кто утверждал, что Витторио был водителем, но полицейские так и не узнали, где и на кого он работал. Синьора Фортуна заявила, что ее сын не был знаком с Аличе Бельтраме. И что она сама впервые услышала ее имя только от Аиши, а той его сообщила Мадонна.

Беатриче проснулась посреди ночи. Легкий сон улетучивался постепенно, и когда часовая стрелка приблизились к цифре пять, женщина уже лежала в постели с широко открытыми глазами. Она бесшумно встала, открыла ящик комода и достала пневматический пистолет, из тех, какие используются для отпугивания бродячих собак и диких животных. Бельтраме решила, что избавится от него по дороге в школу. В нем больше не было необходимости. Шума она наделала, на кого-то из любовников сестры нагнала страху. Беатриче была удовлетворена. Особенно ей понравилось видеть их распростертыми на земле. Такие важные мужчины — и хватило одного лишь звука выстрела, чтобы у них подкосились ноги.

Учительница положила пистолет в сумку с книгами и задумалась, о чем она может поговорить сегодня со своими учениками. Беатриче хотелось рассказать о себе, о том, как неудержимо меняется ее жизнь. Женщина чувствовала необходимость поделиться с кем-то тем, как много нитей наконец оказалось у нее в руках и как они складываются на ее глазах в узор, не лишенный своеобразной красоты.

Синьорина Бельтраме подумала, что сегодняшний урок она с удовольствием посвятила бы Лукрецию[32]. Настроение было вполне подходящим. Лукреций, почему бы и нет? Он был любимым автором Аличе, когда та училась в лицее.

«У инспектора Стуки в руках много разных зацепок, — подумала женщина, — но нет ничего действительно важного. Как, впрочем, и у того, другого, — Леонарди. Они думают, что достаточно надеть полицейскую форму и получишь в дар волшебную подзорную трубу, которая позволяет смотреть в даль и в глубину. Но это не так. Жизнь — штука сложная, дорогие мои. Уж кому-кому, а мне это хорошо известно».

Она спустилась в кухню сварить себе кофе. Ее мать спала. Беатриче всегда завидовала матери из-за ее способности ни при каких обстоятельствах не терять сна, как будто игнорируя любые страдания и мировые проблемы. Могло произойти все что угодно, а мать Бельтраме по ночам спала.

Отец Беатриче был совсем другим. Удачливый предприниматель, наживший солидный капитал, он всегда был занят — даже слишком, по мнению жены и дочерей. Но таков бизнес: либо слишком много, либо ничего. Здесь бесполезно ожидать нужных пропорций. Отец Бельтраме считал себя человеком из стали. И, скорее всего, таким он и был. Отцу не хватало гибкости, потому-то он и сломался. Его смерть стала для всех большой неожиданностью.

Нет, у полицейских на нее ничего не было. Беатриче добавила в кофе несколько крупинок сахара. Ничего по-настоящему значимого.

Конечно, если бы Витторио Фортуна был еще жив, ситуация была бы очень запутанной. И опасной. Потому что он обладал взрывным характером, который с трудом сдерживал. И когда плотину прорывало (а время от времени такое случалось), чего только он не вытворял. Но мужчина погиб, и лично для нее это было большой удачей. Ей, можно сказать, повезло. Синьорина Бельтраме вспомнила, как Витторио пришел к ним домой через несколько месяцев после исчезновения Аличе. Он показался Беатриче невероятно красивым, и на мгновение она с привычным чувством тонкой и меланхоличной зависти подумала о еще одном мужском сердце, разбитом ее сестрой. В тот раз Витторио намеками дал им понять, что считал исчезновение Аличе чем-то ужасным, возможно криминальным.

«Криминал», — прошептала Беатриче, поставив кофейную чашку в мойку. Утром ее вымоет мать Бельтраме. Не дай бог лишить ее этих маленьких повседневных обязанностей. Подумать только: когда-то она была энергичной и уверенной в себе женщиной с сильным характером.

«Да уж, — подумала Беатриче, — в нашей семье у всех сильный характер». И у Витторио Фортуны он тоже был не слабым. «Я считаю, что ваша сестра стала жертвой преступления, и догадываюсь, кто преступник», — так он ей сказал.

Беатриче могла поклясться чем угодно, что в тот момент не испугалась: ее вообще было трудно чем-либо испугать. Услышав эти слова, она ощутила себя так, будто ее ударили кулаком в живот, и инстинктивно погладила себя в области желудка.

Синьорине Бельтраме показалось, что она снова слышит этот голос и видит горящий взгляд Витторио, его волнение, напряженные мускулы и сжатые кулаки.

Беатриче понимала, что должна его спросить. Она не могла сделать вид, что ей не интересно. Ее матери, к счастью, в тот момент не было дома: она пошла куда-то со своими подругами.

— И кто же, по-вашему?

— Джакомо Бенвенью, — воскликнул мужчина, — иглотерапевт и любовник вашей сестры.

— Как вы можете такое утверждать?

— Я знаю, я знаю, — повторял Витторио, почти задыхаясь.

— Если вы так уверены, сообщите в полицию, — холодно произнесла Беатриче.

— У меня нет доказательств, — ответил мужчина, — и, боюсь, они мне не поверят. Я не из тех, кто вызывает доверие. Сделайте это вы, семья. Назовите следователям это имя, и его арестуют.

Беатриче взглянула на мужчину почти ласково, как на того, кто бредит. Бедный Витторио Фортуна, надо же, какое воображение! На мгновение ей показалось, что Витторио владеет какой-то тайной, которую не решается высказать. Он попытался объяснить, сумбурно и многословно, что многие люди сами желают исчезнуть, по разным причинам. И вдруг, словно решив, что больше не может этого скрывать, Витторио объявил, что Аличе поручила ему сопровождать ее за границу, в место, неизвестное никому.

Беатриче бросило в жар. Женщине показалось, что ее сердце как будто растворилось. Чтобы немного прийти в себя, она стала прислушиваться к слабым звукам, доносившимся с улицы: к шуму мусоровозов, первых автомобилей.

О, Витторио оказался весьма изобретательным! Когда мужчина понял, что семья Бельтраме, ссылаясь на отсутствие доказательств, не предпримет никаких действий, он проявил инициативу и отправил в полицию три анонимных письма. Убедившись, что и это не произвело должного эффекта, Витторио снова пришел в дом Бельтраме. На этот раз чтобы сообщить, что у него есть гениальный план, как вывести на чистую воду Бенвенью.

— Я ничего не хочу знать, мне это не интересно, — ответила ему Беатриче. — Я собираюсь держаться подальше от всего этого. Наша семья желает только одного: забыть все и позволить времени наконец нас исцелить. Витторио, поверьте мне, время нас излечит.

— Ничего подобного! — крикнул он в ответ. — Времени не существует, есть лишь только наши поступки.

Бельтраме улыбнулась: сейчас она была уверена в том, что этот белокурый красавчик довел свой план до конца. Беатриче посмотрела на часы: было почти шесть. Женщина вернулась в свою комнату и начала одеваться. Завтра она отнесет записную книжку в полицейский участок. Конечно, ей было жаль с ней расставаться, но порой жертвы неизбежны.

«Странный мужчина этот Стуки». Елена посмотрела на себя в зеркало. Она слегка повернула голову, воображая, что на кончике ее носа есть невидимая кисточка, и стала рисовать ею в воздухе восьмерки — сначала вертикальные, а затем горизонтальные.

— Скорее всего, я в своей жизни никогда не встречала нормальных мужчин, — произнесла Елена вслух.

По словам ее подруг, Сандры и Вероники, Стуки был своего рода мужским парадоксом: он любил женщин, как мужчина, и завидовал им, как на это способна только женщина. Будто бы он действительно в них что-то понимал! «Мужчин, которые понимают женщин, в природе не существует, — сказала себе Елена. — Это нонсенс!» Взять, к примеру, Сильвио, ее бывшего мужа. Он имел смелость утверждать, что никто не в состоянии понять женскую душу лучше, чем он. Именно так и говорил! Сильвио был театральным актером, а еще он писал пьесы, в которых сам играл, сам себе аплодировал и сам же себя критиковал. Он имел привычку корректировать пьесы прямо по ходу спектакля, перекраивая свои реплики в уверенности, что придумал другие, еще более гениальные.

Инспектора Стуки никому и в голову бы не пришло назвать комедиантом. Он часто выглядел рассеянным, и нельзя было сказать, чтобы он придерживался какого-нибудь сценария. Создавалось впечатление, что инспектор размышляет о нескольких вещах одновременно и задает вопросы, которые, на первый взгляд, совсем не относятся к делу. Иногда Елене казалось, что Стуки ее совсем не слушает. Было очевидно, что он не верил словам, точнее, тому, что истина может передаваться лишь звуками. Стуки кружил вокруг объекта, искал подтверждений, чтобы докопаться до сути, но делал это не как полицейский, а, скорее, как человек благоразумный, возможно, немного застенчивый. Тот, который пытается избегать ошибок или хочет помешать другим поддаться утонченному обаянию тщеславного обмана.

Елена вздохнула. Она ощущала в Стуки некую упругую энергию. Инспектор оказался намного сильнее, чем ей это показалось вначале. Не только физически, но характером. Он деформировался, растягивался, закручивался, но затем высвобождал энергию и добирался туда, куда нужно, достигал того, что ему было необходимо. Эту энергию особенно ярко выражали его руки. Для Елены такие ощущения были абсолютно новыми. Никогда раньше ей не приходилось задумываться о притягательной силе рук. У всех людей имеются свои сильные стороны. Однако Елене никогда не приходило в голову, что красивые руки могут оказывать такое же воздействие, как роскошные волосы, пристальный взгляд или чувственные губы…

Елена первой взяла Стуки за руку. Ну хорошо, допустим. Каждая женщина прекрасно знает, что прикоснуться к руке мужчины — это как попросить его перевести спутницу через бурную реку по шаткому мостику. Но в тот момент со Стуки она почувствовала себя так, будто находится в теплом гнездышке. Звучит немного глупо и по-детски, но ощущение было именно таким: уютное гнездышко. Крохотное, подвешенное в воздухе защищенное пространство, находясь в котором можно улыбаться и не бояться быть самой собой.

Странный мужчина этот Стуки. С такими крупными коленями и ступнями, с бицепсами как у уличного пацана, тренирующегося с боксерской грушей в гараже. В одежде, которая явно ему не подходит, с дырявыми носками и потрескавшимся от старости ремнем. И это выражение — «Антимама!» Интересно, что на самом деле оно означает?

Вот уж действительно странный! Прежде всего — потому что ему, как никому другому, удавалось ее рассмешить. Они с инспектором часто смеялись. Елена подумала, что с таким мужчиной, как Стуки, стоит просто наслаждаться моментом, не строя никаких планов, будто каждый раз покупаешь билет просто до ближайшей остановки, а потом — до следующей.

Женщина заправила волосы за уши и, улыбнувшись, похлопала себя по щекам. «Елена, Елена, мужчины — не такая уж необходимость, — сказала она себе. — Впрочем, одиночество тоже не единственный вариант».

Стуки оглядел кушетку, а затем перевел взгляд на длинный белый халат доктора Бенвенью. По телефону инспектор пожаловался на ноющую боль в правой ноге, и иглотерапевт согласился провести для Стуки экстренный сеанс иглоукалывания.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я пользуюсь случаем, — произнес Стуки, ложась на кушетку. — Просто о вас все так хорошо отзываются, даже комиссар Леонарди, поэтому я и решился… Я как-то стараюсь избегать лекарств.

Джакомо Бенвенью молча кивнул, продолжая что-то сосредоточенно искать в контейнерах с иглами.

— Как давно болит?

— Три или четыре дня.

— Когда я приходил к вам в управление, она вас уже беспокоила?

— Еще как!

— Покажите, в каком месте боль наиболее сильная?

Стуки провел пальцем вдоль правого бедра до колена.

Бенвенью сжал губы.

Инспектор исподтишка наблюдал за его удивительно длинными и тонкими пальцами.

— С вами абсолютно все в порядке, — проговорил Бенвенью.

— Как вы можете такое утверждать?

— Я понял по тону вашего голоса.

— Вы настолько чувствительны?

— Работа такая.

— Это потому, что вы должны уметь воспринимать тонкие энергии, правильно?

— Более или менее.

— Знаете, в ту ночь, когда в вас стреляли, я был удивлен, как хорошо вы справились с паникой. Если бы это случилось со мной, я бы гораздо дольше приходил в себя.

— У вас очень нервная работа. У меня — нет.

— Лечить людей и быть ответственным за чье-то здоровье ненамного легче, чем быть полицейским.

Бенвенью не ответил.

— Сейчас я введу несколько игл, чтобы уменьшить вашу тревожность, — предупредил пациента иглотерапевт.

— Хорошо, — пробормотал инспектор, — очено хорошо.

В приоткрытое окно дома в переулке Дотти вливался тот полный свежести воздух, который рождается из сочетания солнца в долинах и первого снега на вершинах гор. Стуки выглянул в окно — в этот час на улице было безлюдно. Еще не до конца проснувшись, инспектор побрел на кухню, чтобы приготовить себе кофе. Он насыпал в кофеварку ароматный коричневый порошок и в тот самый момент, когда собирался зажечь газ, услышал звонок домашнего телефона. «Елена», — подумал Стуки. Немного помедлив с ответом, инспектор снял трубку. На другом конце провода раздался голос агента Сперелли.

— Мы едем домой к синьоре Фортуне. Нам только что позвонила живущая с ней марокканка и сообщила, что синьора умерла. Кажется, упала с лестницы, мы не смогли всего разобрать. Вы с нами, инспектор?

«Антимама! Светопреставление какое-то!» — пронеслось в голове у Стуки. Инспектор чувствовал, как все вокруг него стремительно ускоряется, словно химическая реакция с добавлением катализатора.

— Еще приходила синьорина Бельтраме и принесла вам записную книжку. Что мне с ней делать?

— Оставь тетрадь на моем письменном столе, Сперелли.

Стуки в два глотка проглотил горячий кофе, но ощущение холода его не покидало.

Накрытое простыней тело женщины лежало на тротуаре как раз под нарисованной на стене Мадонной. Рядом с домом стояла машина скорой помощи, окруженная небольшой толпой зевак.

Агенты Сперелли и Спрейфико находились уже на месте. Комиссар Леонарди и агент Ландрулли, которые сегодня не дежурили, тоже были предупреждены.

-— Хотите взглянуть? — сросил инспектора Спрейфико. — Голова раскололась, как арбуз.

— Нет уж, спасибо, — ответил Стуки.

Чтобы избавиться от всплывшей в воображении картинки, инспектор перевел взгляд на рисунок Мадонны на стене. Он заметил длинную толстую царапину, под которой проглядывала штукатурка. Полоса начиналась с правой стороны лба и перечеркивала все лицо Девы Марии, доходя до ее левого плеча.

— Что говорит девушка? — спросил Стуки.

— Мы не можем ее нигде найти, инспектор. В доме сейчас находится священник.

— Ясно. Вы хорошо все вокруг обыскали?

— Лучше некуда.

— И к ее родителям сходили?

— Пока нет.

— Так чего вы ждете? Второго пришествия?

Уже знакомый Стуки приходской священник уныло сидел в кухне на стуле. Он был глубоко потрясен. Патер одним из первых прибыл на место происшествия — это он вызвал полицию. Тело синьоры Фортуны обнаружила супружеская пара, которая возвращалась с утреннего богослужения. Они проезжали мимо на своем старом выцветшем автомобиле — из тех, которые никогда не удается объехать. Женщина, бросив рассеянный взгляд в сторону дома, заметила распростертую на земле фигуру. Машина резко развернулась и помчалась к дому священника, чтобы поднять тревогу.

— Какая трагедия! — время от времени неутешно повторял патер. — Бедная женщина, она сделала людям столько добра, а в жизни видела только несчастья: сначала осталась вдовой, затем погиб в аварии ее единственный сын. — Священник показал пальцем на висевшую на стене фотографию молодого мужчины. — Его звали Витторио, — проговорил патер.

— Витторио Фортуна, — прошептал Стуки, ощущая, как его неумолимо затягивает водоворот событий.

— Вы его знали? — удивленно спросил инспектора священник.

— Нет, но я много о нем наслышан. Он был… довольно неспокойным парнем.

— Да, наверное.

— В смысле жизнь, которую он вел, нельзя было назвать праведной.

Патер вздохнул, пытаясь собраться мыслями.

— Вы правы. Ангелом он уж точно не был. Скорее, дьяволенком.

— Святой отец, что вы думаете о случившейся трагедии?

— Ума не приложу, кто мог такое совершить. В каком мире нам приходится жить? — запричитал патер.

— Прошу вас, не разбавляйте мои вопросы еще более сложными. Вы хотите сказать, что никак не могли такого ожидать?

— Конечно нет. Синьору Антонию все очень любили.

— Даже после заявлений жившей у нее марокканки?

— Что вы имеет в виду?

— Возможно, кто-то посчитал их обеих шарлатанками и захотел наказать.

— Господь с вами!

— Или все-таки попытка ограбления? Из дома ничего не пропало?

— Я не знаю. Синьора Фортуна жила очень скромно. Не думаю…

— Послушайте, не исключено, что это преступление имеет причины, уходящие корнями далеко в прошлое. Больше я пока ничего не могу вам сказать. А, еще! Скажите, что вы подумали, когда впервые услышали обо всех этих видениях Мадонны, которые, по словам Аиши, были у нее уже много месяцев?

— Что, по-вашему, я мог подумать?

— Например, что ей никто не поверит, потому что Аиша мусульманка.

— При чем здесь это?

— То есть Мадонна может явиться кому захочет? Или я ошибаюсь?

Было заметно, что священнику не нравится этот разговор. Стуки понял это по тому, как патер то и дело крепко скрещивал под сутаной ноги, будто хотел раздавить ими голову приближающегося зверя.

— Видите ли, — заговорил он неохотно и словно надеясь, что инспектор его не услышит, — Аиша уже и в прошлом выказывала некоторые… как их назвать… странности. Почти год назад, примерно в это же время, через синьору Фортуну в нашем приходе распространилась весть о том, что девочка по особому запаху, исходящему от тела человека, может определить, куда он попадет после смерти — в рай или в ад. Представляете? Такая детская глупость, что я на нее даже внимания не обратил — с оглядкой на постоянные выходки молодежи, о которых мы слышим каждый день. Впрочем, нашлись и такие, которые стали приходить в дом синьоры Антонии, чтобы девочка их понюхала. Но и в этом я не увидел ничего страшного. Потом эти люди стали задавать девочке вопрос: сколько времени мне осталось до того, как я попаду в рай или ад? Понимаете? Многие верующие моего прихода и не только стали приходить в дом синьоры Фортуны, чтобы узнать, когда настанет их последний час. В основном старики, но попадались и вполне здоровые молодые люди. И они раздули такой такой ажиотаж, что я посчитал своим долгом публично вмешаться.

— Произнеся проповедь с кафедры?

— Да.

— Помогло?

— Пятерым-шестерым, не больше.

— Что ж, статистически приемлемо. И что потом?

— Постепенно все сошло на нет. А в мае этого года Аиша стала утверждать, что разговаривала с Мадонной. И не где-нибудь, а у истока реки Силе.

— Вы в это, естественно, не поверили.

— Во что именно?

— В то, что Мадонна явилась мусульманке.

Священник умолк.

— Или вы априори не верите всем тем, которые называют себя ясновидящими и утверждают, будто имеют канал связи с божественным миром? В самом деле, слишком много развелось людей, которые видят ангелов и Деву Марию. Вы не находите, что от этого религия становится как-то уж слишком горизонтальной, чрезмерно демократичной? Лично я убежден, что вера должна оставаться вертикальной, а иначе Церковь уподобится сети супермаркетов.

Священник поспешил закончить разговор:

— Все не так просто, инспектор. Эта земля с давних пор считалась загадочной: слишком много подземных вод, бьющих из-под земли родников и непроглядных туманов. Чего только не происходило в этих местах и… не вынуждайте меня говорить больше, — сказал священник и перекрестился.

Вошедший в дом агент Спрейфико сообщил, что Аиша к родителям не возвращалась и те были крайне встревожены.

— А если ее похитили? — спросил взволнованный патер.

Стуки фыркнул.

— Спрейфико, сходи посмотри, здесь ли ее велосипед.

— Велосипеда нет, инспектор! — закричал Спрейфико.

— Сперелли! — в свою очередь крикнул Стуки, — ты помнишь, что рассказывала девчонка: где именно ей являлась Мадонна?

— Я вам объясню, — поспешно сказал священник, который больше не мог выносить всего этого хаоса.

Река на равнине не бросает свои воды через валуны и не крушит берега. Она не рождается высоко в горах, под самым небом, чтобы затем стремительно кинуться вниз, словно мальчишка, рискнувший бегом спуститься с откоса — сверкая пятками и задыхаясь от быстрого бега. Равнинная река — это жидкий крот, который скрытно движется в толще земли, среди гравия. Ее воды распадаются на слои и собираются вновь — тихо, чтобы услышать звуки наверху: дороги, поля, тракторы и шаги, скрип цепей и ворот. И только когда река чувствует, что достаточно поняла мир, она выходит на поверхность, обнаруживая свои прозрачные воды и прося нас почитать ее источники как священные.

Инспектор Стуки припарковал служебную машину рядом со знаком «Въезд запрещен». Перед ним простирались истоки реки Силе. Выйдя из автомобиля, полицейский огляделся. Он представил себе Аишу, едущую на велосипеде по этой узкой дороге с вековыми тополями по обеим сторонам. Ночью. Могло ли такое случиться? Должно быть, лежа в своей постели, девушка услышала шум, вышла из комнаты и обнаружила тело синьоры Фортуны. Аиша в страхе присела, но, увидев, что ничего не происходит, вскочила на велосипед и помчалась в единственное место, где, по ее мнению, она будет в безопасности. Это был не ее старый дом, где она когда-то жила с родителями, братьями и сестрами, а поляна, на которой она разговаривала с Мадонной. Антимама…

К источникам вела тропинка, обрамленная дубами и ольхой. В этом месте царила неотразимая поэзия, написанная красками заката, приглушенным шорохом листьев в верхушках деревьев, криками птиц, кваканьем лягушек и осознанием того, что сквозь наши тела беспрепятственно пролетают нейтрино[33] Вселенной, делая нас чуть прозрачными и немного беззащитными.

Инспектор надеялся услышать родники — бурление выходящей на поверхность воды, как звук свободы. Возможно, много лет назад вода в этих местах неукротимо вырывалась из-под земли, как весна. Теперь же оставались лишь робкие лужицы с едва заметными пузырьками: источники реки Силе существовали скорее на указателях, чем в реальности.

И тут он увидел дерево — величественный дуб, из тех, какие редко встретишь свободно растущими на равнинах: они обычно живут лишь как заключенные, в парках. Пройдя под развесистой кроной, Стуки вышел на другую тропинку, которая, пробиваясь сквозь терновник и заросли ежевики, вела к лугу, не знавшему плуга уже лет пятьдесят, а может, сто, а то и вовсе никогда. В дальней части луга обнаружился маленький алтарь с мерцающими свечами, букетами цветов и горшочками с растениями у подножия статуи. «У юной провидицы, похоже, есть свои приверженцы», — подумал Стуки. Из-за обильной росы на лужайке отчетливо виднелась длинная полоса — след от колес велосипеда. Значит Аиша была здесь этим утром. Судя по всему, она отошла от импровизированного алтаря и теперь блуждала где-то среди деревьев и оврагов.

Стуки вернулся по своим следам, размышляя об увиденном. Вдруг, в тот самый момент, когда полицейский проходил под гигантским дубом, ему на голову упал с высоты огромный сук. Удар был настолько силен, что инспектор, словно подкошенный, рухнул на мягкую, темную болотистую землю. Свет в его глазах померк.

«Всего хорошего, Стуки!» — захихикал какой-то из его нейронов.

— Он здесь! — закричали Ландрулли и Сперелли, бросившись наперегонки к старому дубу.

Очнувшийся инспектор тяжело дышал и тихо стонал:

— Антимама, антимама…

— Что случилось? — спросил Ландрулли, опускаясь перед Стуки на колени.

— Кто… кто… кто вы?

— Как, инспектор, вы нас не узнаете?

— Инспектор? Разве я не комиссар?

— Нет, комиссар — Леонарди.

— А ты кто?

— Издеваетесь? — проговорил, задыхаясь от быстрого бега, Сперелли, румяный, как спелая хурма.

— Какой удар, парни! Бедная моя голова!

Инспектор Стуки взглянул наверх, стараясь рассмотреть что-то среди ветвей и понять причину случившегося — что именно вызвало импульс, отключивший его мозолистое тело. Впрочем, Стуки не был уверен, что правильно помнил названия анатомических структур мозга.

Инспектор, поддерживаемый агентом Ландрулли, медленно сел.

— Вызвать подкрепление? Или, может, машину скорой помощи?

— Дайте мне лучше бинокль, — ответил Стуки, потирая выскочившую на голове шишку, — потому что девчонка где-то здесь. Не знаю, как ей удалось взобраться на дерево, должно быть, она проворная, как белка. Когда я проходил под деревом, Аиша на меня что-то сбросила, а потом сбежала. Наверное, она приняла меня за преступника и решила, что тот выследил ее и пришел закончить дело. Сперелли, посмотри там, со стороны нижних ветвей, нет ли признаков того, что кто-то спускался с дерева?

— Да, инспектор, есть следы на земле, и валяется толстый сук.

Сперелли отошел подальше, осматривая заросли ежевики, и через несколько десятков метров заметил узкий проход, ведущий на небольшую поляну, где лежал брошенный велосипед.

— Я нашел велосипед! — закричал полицейский агент.

— Молодец, Сперелли! Теперь даже в Больцано знают, что он нашелся, — пробормотал инспектор.

Он прошептал находившемуся рядом с ним агенту Ландрулли:

— Аиша где-то рядом, я чувствую.

Стуки попытался подняться, и после нескольких неудачных попыток это ему удалось. Шишка на голове инспектора росла буквально на глазах.

— Вы что, думаете, она вас действительно не узнала? — прошептал ему Ландрулли так тихо, что Стуки начал переживать, не повредился ли у него слуховой нерв.

— Что мы теперь будем делать? — спросил подошедший к ним агент Сперелли, держа в руках велосипед Аиши.

— Велосипед мы пока оставим здесь, прямо под этим деревом. А ты, Сперелли, раздобудь себе бинокль и спрячься вблизи алтаря. Она вернется, вот увидишь.

— Хорошо, инспектор, но все-таки тут что-то не так, — с сомнением в голосе произнес Ландрулли. — Если девчонка не виновата и если она кого-то боится, то почему не выходит к нам? Ведь только мы можем ей помочь.

— Ландрулли, ты забыл о Мадонне.

— По-вашему, Аиша что-то знает о преступлении?

— Голову даю на отсечение, — сказал Стуки и задумчиво потер макушку. — Однако я думаю, она сначала хочет понять, что может произойти в ближайшие несколько часов.

— И она придет спросить об этом у Мадонны?

— Что-то мне подсказывает, что именно так и произойдет.

Полицейские медленно двинулись к машинам, замыкающим шел Сперелли.

Сам того не желая, инспектор вдруг осознал, что это место словно создано для тихого и искреннего поклонения Деве Марии. Все вокруг — от умиротворяющей тишины до особого дыхания природы — не только побуждало к мольбам, но и наполняло души чувством святости. Ведь жаловаться на жизнь мы все умеем, а вот изумляться ее мудрости способны немногие.

Тело синьоры Фортуны уже увезли. У ее дома собралась большая толпа. Соседи и знакомые погибшей держались на почтительном расстоянии, охваченные одновременно любопытством и страхом. Их совсем не успокаивало присутствие полицейских, продолжавших методично осматривать место происшествия. Стуки знал по опыту, что большая часть собранных материалов позже окажется на столах их отдела, лишь усилив хаос, царивший сейчас в его голове.

Инспектор Стуки снова вошел в дом, чтобы подробнее изучить кое-какие детали. Он задержал взгляд на фотографии сына синьоры Фортуны, Витторио — светловолосого красавца, похожего на ее покойного мужа. Стуки забрал с собой два снимка. Затем инспектор открыл шкафы в спальне и начал просматривать одежду, вещь за вещью. На прикроватной тумбочке женщины лежало с десяток листов с молитвами к Деве Марии.

Стуки вышел на улицу. Его взгляд упал на ухоженные огородные грядки. Неожиданно для него самого сердце инспектора сжалось от жалости.

«Сильный удар по голове тупым предметом, вероятно металлической трубой», — услышал полицейский голоса судмедэкспертов. Они говорили между собой сдержанным и профессиональным тоном, как люди, привыкшие к таким вещам. «Ко всему можно притерпеться, — подумал Стуки, — к любой работе. Привыкаешь настолько, что все в конце концов становится привычным. Это и есть адаптация. Результат эволюции. Чертова эволюция среди этих скрипучих калиток, парковок, огородных грядок и прочего барахла…»

— Елена, я чувствую, что мне необходимо на время закрыться в доме. Я буду выжимать все, что смогу из своих нейронов.

— Тогда я тоже приду. Мы закроемся в квартире вдвоем. Я как раз взяла работу на дом: мне нужно закончить довольно сложный проект. Ты будешь думать, как поймать преступников, а я — как улучшить работу водопроводных сетей.

— Говорю тебе, это была она! На этот раз я ее точно увидела, — объявила сестре Вероника.

— Все идет по плану, — проговорила Сандра и прилегла на диван. У нее ныли плечи от напряжения, а ноги — от долгого стояния за занавеской. Вероника достала из холодильника бутылку шампанского. В конце концов им удалось пристроить этого меланхоличного и нерешительного полицейского.

— Наконец-то! — прошептала Сандра с легким оттенком сожаления.

Что это была за ночь!

Елена с распущенными волосами сидела в кровати с ноутбуком и комментировала вслух свои расчеты по орошаемым территориям, потребностям полей в воде, объемам полива и недостаткам проточного орошения, сопровождая все это массой инженерных терминов. Она усердно работала над завершением предварительного исследования по вопросам экономии воды с использованием подземной ирригации. Стуки, лежа на спине, свесил ногу с кровати, словно загорал на палубе парусника, лавирующего среди океанских островов. Инспектор перебирал в уме скелеты, пистолеты, предсказательниц и массу услышанной им за эти дни лжи. Мужчина закрыл глаза, прислушиваясь к невнятному бормотанию Елены. Внезапно перед его внутренним взором возник пронизывающий взгляд Аличе Бельтраме.

Елена встала с кровати и стала рассматривать рассыпанные на тумбочке спагетти. У Стуки внутри что-то дрогнуло: он знал, как далеко могут завести женщину ее мысли. Сейчас Елена обязательно задастся вопросом, что делает на тумбочке у полицейского красная спагеттина? Потом она возьмет ее кончиками пальцев: в конце концов, в этом действии нет ничего необычного, и Стуки подумал, что ему нечего будет на это возразить. Но вместо этого Елена внимательно изучила положение тонкой красной палочки, затем собрала все остальные спагетти и бросила их обратно на тумбочку. Теперь нужно было постараться, чтобы извлечь из-под них красную спагетину.

Оставшись один, Стуки принялся считать минуты, не сводя глаз с светящегося циферблата часов. Странные все-таки создания эти минуты: они держатся за руки, как молекулы воды, и одна тянет за собой другую. И так без конца.

Стуки не смыкал глаз уже много часов подряд, полностью поглощенный непростым делом Бельтраме. Инспектору удалось распутать несколько сложных узлов, но некоторые вопросы все еще оставались нерешенными, ожидая своего часа. Стуки включил настольную лампу и посмотрел на спагетти, лежавшие на тумбочке: совсем другая история! И все же чего-то тут явно не хватало…

Зазвонил телефон.

— Нет, только не синьора Фортуна! — послышался в трубке хриплый голос.

— Герпес?

— Мать Витторио! Ты, Стуки, должен был это предвидеть.

— Так, значит, Витторио работал на тебя?

Витторио, блондин: именно его хозяин свинофермы заметил на участке Бенвенью. Тот, который приводил клиентов к иглотерапевту и ходил с ним играть в казино. Витторио, последний кавалер Аличе Бельтраме. Далеко не ангел, скорее, дьяволенок, как выразился о нем патер.

Стуки резко прервал причитания звонившего.

— Аличе Бельтраме приняла решение навсегда исчезнуть и обратилась за этим к тебе, верно? Она не хотела, чтобы ее нашли, и ей на помощь ты послал Витторио.

На другом конце провода раздавалось прерывистое дыхание.

— Витторио много чего для меня делал.

— Например, помогал некоторым людям испариться?

— В этом людям нужно немного помочь, если они не хотят, чтобы их обнаружили.

— В том числе и Бельтраме?

— Ты даже не представляешь, сколько людей хотят что-то сделать незаметно для окружающих. К примеру, доставить на другой конец света ценную картину, отправиться в путешествие, не привлекая внимания, или тайно встретиться с кем-то, чтобы об этом никто не узнал.

— Таким людям помогал Витторио?

— Я! Витторио был только исполнителем. Впрочем, должен признать, что он всегда действовал весьма осторожно и умело. Однажды его помощь понадобилась кое-каким клиентам агентства Бельтраме.

— Вы помогали преступникам или порядочным гражданам?

— Слышь, Стуки, за кого ты меня принимаешь? Преступники сами могут о себе позаботиться. Мы помогаем хорошим людям.

— Исчезнуть?

— И что в этом такого? Разве мы не имеем права жить где и как нам хочется? Однако все нужно делать правильно, иначе спецслужбы и частные сыскные агентства тебя сразу вычислят и приведут домой на коленях.

— А сейчас ты меня послушай, Герпес. Вот что на самом деле произошло. Четырнадцатого августа в пять часов утра всем нам известная женщина выходит из дома. Она паркует свою машину возле железнодорожного вокзала, часть дороги проходит пешком и чуть дальше, в условленном месте, встречается с Витторио, который отвозит ее в тайное убежище, где она переодевается и избавляется от личных вещей, по которым ее могут опознать. Витторио вручает ей поддельные документы и отвозит ее к границе. По крайней мере, так должно было произойти. Но в тот раз случилось непредвиденное.

— Проезжая по скоростной дороге, Витторио заметил, что за ними следует какой-то автомобиль, — продолжил хриплый голос. — Как он мне потом рассказал, машина была черного цвета, но было еще темно, и Витторио не смог ее хорошо разглядеть. Автомобиль держался на определенном расстоянии, и когда Витторио притормозил, то же самое сделал и водитель другой машины. Ситуация была весьма деликатной.

— Витторио знал, как справляться с нестандартными ситуациями, не так ли? — проговорил Стуки.

— О, если бы это касалось только его, он бы вытащил замаскированного преследователя из машины и разобрался с ним.

— Замаскированного, говоришь?

— Витторио заметил, что на голове водителя была шляпа с широкими полями, полностью скрывавшая лицо.

— Продолжай.

— Аличе Бельтраме пришла в неописуемое волнение. Весь план мог провалиться, если бы выяснилось, что за ними едет кто-то из ее знакомых. Она настояла на том, чтобы Витторио свернул на заправку.

— И темная машина повернула за ними.

— Витторио не смог унять женщину. В конце концов ему как-то удалось убедить ее незаметно покинуть машину. Витторио хотел отвлечь преследователя и увести его за собой, чтобы затем в уединенном месте решить проблему по-мужски. Он опустил переднее сиденье, чтобы казалось, будто пассажир спит.

— Это было ошибкой!

— Слушай дальше. По словам Витторио, они с Бельтраме договорились, что она дождется его возвращения. Однако по глупости и вопреки процедуре Витторио сообщил Бельтраме место, куда он должен был ее отвезти, и оставил номер телефона для контакта. Так он хотел ее успокоить. Эта оплошность стала для них роковой.

— Туда Аличе так и не попала, верно?

— А ты как думаешь?

— Молодцы, нечего сказать! Отличная работа!

— Давай только без сарказма!

— Кто бы говорил! — ответил Стуки.

— Как бы то ни было, Витторио уехал, оставив Бельтраме на заправке. Ему показалось, что машина двинулась за ним, но это было не так. Тогда на первом же выезде с дороги Витторио повернул обратно и вернулся назад, но женщину так и не нашел. Через несколько дней в новостях он услышал об исчезновении Аличе, но в полицию, естественно, не пошел.

— Еще бы!

— Витторио надеялся, что с той работой, которой она занималась, ей как-то удалось самой организоваться.

— Ты думаешь, Витторио рассказал тебе правду?

— Бельтраме была уверена, что за ней ехал кто-то, кто ее знал. Она попыталась замести свои следы, и кто знает, куда ее занесло. Слышь, Стуки, она хотела исчезнуть навсегда. Я думаю, что в конце концов она сама все устроила. Это не первый раз, у нас такое уже случалось. Конечно, происшествие сильно потрясло Витторио. С того дня он очень изменился и никогда уже не стал прежним.

— А теперь ты меня послушай, Герпес: если Витторио стал другим, вполне возможно, что он совершил преступление.

— Ты о чем?

— Тем августовским утром он увидел перед собой обнаженной самую красивую женщину в своей жизни, и у него возникли определенные желания.

— Нет! Нет!

— Сначала он попытался по-хорошему, но Аличе было не до него. Тогда он взял ее силой: их ведь все равно никто не мог услышать в этом тайном месте. Между ними что-то произошло, и Витторио ее убил. Что ты на это скажешь, Герпес, могло такое случиться?

Стуки почти кричал, и сердце его бешено колотилось.

— Ты был уверен в том, что эти кости не Бельтраме, с того самого момента, когда впервые мне позвонил. Знаешь почему? Потому что этот идиот Витторио именно тебя и попросил найти ему подходящий скелет. И дал тебе все размеры: грудь — бедра — талия. Скажешь, нет?

Герпес молчал.

— Сам знаешь, что хорошему подчиненному начальник всегда поможет, — наконец произнес он. — Витторио понадобился скелет белой женщины определенного роста, максимум сорока лет.

— Что ты сказал? Повтори!

— Зачем я буду тебе повторять? В точности такого скелета, как хотел Витторио, не было.

— А он ничего тебе не говорил об особенностях строения ступней Аличе? О пороке развития?

— Только этого еще не хватало! Витторио и так задал мне задачку! Он прождал довольно долго, и ему пришлось довольствоваться тем, что мне удалось найти.

«То есть Витторио ничего не знал о полидактилии Аличе Бельтраме», — мелькнуло в голове у Стуки.

— Значит, ты помогаешь людям, да, Герпес?

Антимама…

Не сдержавшись, инспектор отшвырнул в сторону телефонную трубку.

Стуки решил не идти сегодня в полицейское управление. Там все под контролем: Сперелли сидит с биноклем в засаде возле дуба, Ландрулли занимается останками несчастной синьоры Антонии, агент Спрейфико и комиссар Леонарди допрашивают семью Заири, которые вполне могли обвинять пожилую женщину в том, что их дочь Аиша не хотела жить с ними.

Стуки почувствовал сильный голод. Моцареллы, вот чего ему сейчас хотелось! Но только не той, которую продают в супермаркетах.

Стуки прошел несколько километров пешком, чтобы купить моцареллу из молока буйволиц, разводимых в долине реки По. От соседей он узнал об одной местной ферме, где держали несколько экземпляров этих мощных черных животных с изогнутыми рогами, производительниц питательного и жирного молока. Из него фермеры изготовляли замечательно вкусный сыр, который буквально таял во рту. Магазинчик при ферме открывался в полдевятого утра. К тому времени у дверей магазина образовывалась внушительная толпа пенсионеров и домохозяек, приехавших сюда даже из провинций Тренто и Беллуно. Все они терпеливо ждали в очереди, чтобы купить несколько белых волокнистых шариков неправильной формы. Стуки стал прислушиваться к разговорам. Среди ожидавших открытия магазина были не только те, кто брал моцареллу для себя, но и кто покупал ее для соседей, для праздничного стола, чтобы угостить друзей и даже для встречи людей, родившихся в 1970 году[34].

— Неплохой год, — кивнул Стуки организатору ужина.

Пока инспектор расплачивался, держа в руках свой пакетик с сыром, погруженным в сыворотку, словно плод в амниотическую жидкость, ему пришло в голову несколько идей. Одна из них показалась полицейскому особенно значимой…

Стуки словно дрозд притаился среди ветвей дуба на высоте двух метров над землей. Все его тело занемело. Шелест сухих листьев над головой производил на мужчину странное впечатление. Инспектор сомневался, что сможет уловить легкие шаги Аиши — его слух был не настолько острым. Он лишь надеялся, что, чувствуя себя в безопасности, девушка решит пройти к алтарю по проторенной дорожке.

Инспектор пришел сюда ближе к вечеру, ступая на цыпочках, будто Аиша могла услышать шум его шагов, как маленький индеец, прижав ухо к земле. Сперелли выяснил, что этой ночью девушка ночевала в одном из разбросанных по округе сараев, предназначенных для хранения инструментов. Она устроилась рядом со старыми граблями и лопатами под железным навесом, обнесенным ржавой проволочной сеткой. На самом деле, это было не так уж далеко от импровизированного алтаря Мадонны, но нужно знать, как туда добраться, шагая по затерянным в лесу тропинкам, перепрыгивая через рвы и обходя заросли колючих кустарников.

Инспектор уловил внизу быстрое движение, и через несколько секунд он увидел Аишу. О ее приближении возвестили крики птиц, Стуки не смог различить каких. Мужчина подождал, пока девушка пройдет под дубом и направится в сторону алтаря. Теперь Стуки видел ее со спины. Не теряя времени, полицейский стремительно спустился с дерева и громко крикнул:

— Я инспектор Стуки!

Девушка не застыла в неподвижности, как рассчитывал инспектор. Она пустилась бежать, и Стуки, выругавшись, сказал себе: «Вот сейчас мы и проверим, сможет ли молочная кислота взять верх над моими мощными мышцами».

Аиша двигалась настолько легко, что казалась почти невесомой, даже если инспектору как-то удавалось делать так, чтобы дистанция между ними не увеличивалась. По крайней мере, до тех пор, пока, подвернув ногу, Стуки не споткнулся и не рухнул на траву.

Пробежав еще несколько метров, марокканка остановилось.

— Это знак Мадонны, — крикнула она.

— В том, что я упал? — спросил Стуки.

— Так она сообщила, что вы не можете причинить мне зла.

— Еще как могу! Я ведь полицейский.

— Прежде всего вы человек.

— Синьору Фортуну столкнул с лестницы тоже человек? Мужчина?

— Да.

— Ты могла бы его опознать?

— Я не успела его рассмотреть. Я увидела только спину, когда он убегал по улице.

— Мужчина был высокий?

— Средний.

— Ты в этом уверена?

— Да.

— Синьора была с ним знакома?

— Я не знаю.

Аиша подошла ближе.

— Очень больно?

— Ничего страшного, — ответил Стуки, вставая и пытаясь идти. Он сделал несколько быстрых шагов, притворяясь, что с ним все в порядке. — Я всего лишь поскользнулся.

— Нет, это была Мадонна.

— Ну, как знаешь, — не стал спорить с ней Стуки.

Они стояли лицом друг к другу. Солнце садилось. Вокруг темнели очертания деревьев. Вездесущая влага выползала из своего логова и проникала глубоко в тело, пробирая до костей. Огни импровизированного алтаря зыбко дрожали. Стуки и Аиша смотрели на них, словно завороженные.

— Я отвезу тебя в полицейское управление, — очнувшись, проговорил Стуки.

Он хотел добавить, что это безопасное место, но Аиша энергично замотала головой — она боялась полиции.

— Они отправят меня домой к родителям! — воскликнула девушка.

— Разве ты не вернешься с ними в Марокко в январе? — спросил Стуки.

— Я не хочу уезжать. Я не знаю, что меня там ждет.

— А ты уверена в том, что тебя ожидает здесь?

— Синьора Фортуна меня любила, — печально проговорила девушка.

Антимама. Полицейский подумал, что ему во что бы то ни стало нужно забрать ее с собой в участок. Видимо, Аиша это почувствовала. Она заволновалась, лихорадочно оглядываясь в поисках пути к отступлению. Стуки крепко схватил марокканку за руку. Девушка сдалась и сникла.

— Если вы пообещаете меня отпустить, я дам вам то, что вам нужно, — тихо проговорила Аиша.

Стуки почувствовал себя неуютно: кто знает, что было у нее на уме. Мужчина огляделся по сторонам. Марокканка вынула из кармана маленький тканевый мешочек и достала из него ключ. Девушка немного осмелела.

— Если вы не заберете меня в полицию, я дам вам это, — сказала Аиша, показывая ключ инспектору.

— Зачем он мне?

— Это ключ от почтового ящика синьоры Антонии, в котором она хранила свои секреты. Она сама мне об этом сказала.

Стуки сглотнул. Он подождал несколько мгновений, прежде чем взять ключ.

Инспектор решил заехать в ближайший городок, чтобы накормить Аишу. Они остановились в нескольких километрах от истоков реки, на той самой площади с баркессой, которая так нравилась Стуки.

Сидя за деревянным столом и наблюдая, как Аиша доедает свой бутерброд и допивает апельсиновый сок, инспектор представлял себе, что на этой круглой площади скрыты все фрагменты, составляющие решение. Даже так: решение уже было готово и парило в воздухе, а ему оставалось лишь вдохнуть его.

Со стаканом пива в руке инспектор Стуки вышел из таверны, остановился у двери и, глубоко вдыхая вечернюю прохладу, стал думать обо всем, что рассказала ему марокканка. Он в красках представил себе ссору посреди ночи, когда синьора Фортуна, вероятно услышав какой-то шум, вышла из дома. Мысленным взором Стуки увидел мужчину, рассекающего ножом лицо Мадонны на стене и скрывающегося в темноте ночи. А еще ключ, который пожилая синьора всегда хранила под подушкой и который Аиша, убегая, забрала с собой.

— Зачем ты взяла ключ?

— Мне подсказала Мадонна, — восторженно произнесла девушка.

Инспектор старался плохо о ней не думать, но это давалось ему нелегко. А что, если Аиша, как только ей представилась такая возможность, попросту украла ключ, чтобы заполучить содержимое почтового ящика? И никакая она не ясновидящая!

Должно быть, эти мысли отразились на лице инспектора, потому что взгляд Аиши потемнел. Девушка сжала кулаки и сказала, что ей холодно, очень холодно. Полицейский прислушался к ее голосу. «Девчонка, без сомнения, умная, — подумал инспектор, — с этими ее лисьими глазками. Впрочем, здесь кроется нечто большее», — сказал себе Стуки.

Инспектор знал, что с Аишей им прибавится хлопот, ведь девушка была несовершеннолетней, а он хотел избежать осложнений. Тем не менее Стуки чувствовал, что марокканка может быть им весьма полезной.

«Я отвезу ее в участок, — мысленно повторял себе инспектор Стуки по дороге в Тревизо. — Я сдам ее в полицию. Ясновидящая, как бы не так!»

Однако при въезде в город инспектор поймал себя на мысли о том, что задается вопросом, согласятся ли соседки Сандра и Вероника приютить у себя Аишу хотя бы на пару ночей. В тот момент Стуки сам не мог объяснить себе причины своих поступков.

Почти все воскресенье Стуки и Елена провели за городом. Проезжая по тихим холодным долинам реки Пьяве, они добрались до города Фельтре. Сидя на главной площади под лучами бледного солнца, мужчина и женщина наслаждались живописными видами. Затем пара отправилась бродить по узким улочкам в направлении городка Азоло. Стуки не покидало ощущение, что он приближается к концу своей одиссеи. Инспектор решил, что по такому случаю нужен изысканный ужин с хорошим вином и особенной атмосферой.

В восхитительном ресторанчике с видом на старинную церковь Стуки сообщил Елене, что теперь все встало на свои места. «Почти», — уточнил он после третьего бокала красного вина, столь же ароматного, сколь и коварного…

Заметив инспектора у ворот дома, сестры из переулка Дотти приуныли. На их лицах читалось неподдельное разочарование. Сандра открыла полицейскому дверь и покачала из стороны в сторону указательным пальцем, выражая свое несогласие. Аиша так пришлась соседкам по душе, что они ни за что не хотели с ней расставаться. Еще бы! Менее чем за сорок восемь часов, которые девушка провела с ними, она угадала, что одна из сестер по знаку зодиака Скорпион, а другая — Стрелец. Кроме того, Аиша каким-то образом узнала, что Вероника в своей жизни не выкурила ни одной сигареты и что обе соседки сидели на диете. Но главное, что заинтриговало Сандру и Веронику, — это ее вдохновляющие предсказания об их будущем: они выйдут замуж в один и тот же день за очень известных мужчин и что самое невероятное — за братьев.

— Вы приведете ее к нам сегодня вечером? — в один голос спросили сестры.

— Не думаю, — коротко ответил инспектор.

— Совершенно особенная девочка, — сказала Вероника.

— Я тоже так считаю, — согласился с ней Стуки.

Ключ, который Аиша дала инспектору, открывал ячейку в почтовом отделении, где синьора Фортуна проработала много лет. «Полиция!» — объявил Стуки. Две сотрудницы испуганно кивнули. Они с беспокойством наблюдали, как инспектор открывал ключом дверцу ячейки. Девушки тихо переговаривались между собой: они знали, кому она принадлежала, и весь город был наслышан о трагической гибели синьоры Антонии.

Внутри ячейки Стуки обнаружил три маленькие коробочки. В одной из них были золотые часы «Омега» с выгравированной на обратной стороне корпуса надписью: «Анджело Бельтраме, 1926 — Аличе Бельтраме, 1963». Во второй коробочке лежало кольцо, сделанное из двух обручальных — одного из желтого и другого из белого золота. Из последней коробки Стуки достал несколько фотографий какой-то автозаправочной станции, сделанных с разных ракурсов.

Инспектор протер глаза. Антимама.

Аиша ждала его в одной из прилегающих к площади улочек, рядом с припаркованным автомобилем. Стуки показал девушке часы синьорины Бельтраме. Марокканка осторожно взяла их в руки и стала внимательно рассматривать.

— Теперь ты убедилась, что синьора Фортуна ее знала?

Аиша слегка пожала плечами.

— Ей было хорошо известно, кто такая Аличе Бельтраме, — повторил Стуки.

— Лично я ее никогда не видела.

— Это синьора Антония попросила тебя сказать, что скелет принадлежит Аличе?

Аиша отвернулась к окну, не желая отвечать. Она все еще держала в руках золотые часы.

— У нее были светлые глаза и полная голова мыслей, — произнесла марокканка.

— Антимама, баста! — вышел из себя полицейский.

— Мысли, полные красок, как у человека, который любил жизнь, — ничуть не смутившись, продолжила Аиша. — Аличе нравилось жить.

Инспектор внезапно успокоился. Именно так: женщине нравилось жить.

— Мы возвращаемся на площадь с баркессой. Мне срочно нужно выпить кофе.

Они сидели за столиком под арками, молча наблюдая за начавшимся легким дождем. Аиша ела круассан, откусывая от него большие куски.

— Инспектор! К нам поступил анонимный звонок. Кто-то сообщил, что за домом семьи Заири валяется окровавленная железная труба. Мы едем туда.

— Точно труба, Ландрулли?

— Да, и это может быть тот самый тупой предмет, каким ударили синьору Фортуну.

Стуки взглянул на Аишу.

— Какая у тебя семья? — спросил он.

Девушка пожала плечами.

— Нормальная.

— Ландрулли, — сказал инспектор, четко произнося слова, — проверьте все, что касается трубы, но пусть Спрейфико еще раз побеседует с сатанистами, с теми, с которыми мы уже знакомы. А ты проверь, было ли у кого-то из семьи Бельтраме разрешение на использование оружия, а затем приходите ко мне со Сперелли. Принесите мне папку со всеми документами по делу, которые собрал Леонарди, другую — с протоколами заявлений членов семьи Бельтраме, она лежит на моем столе. И захватите с собой записную книжку, которую принесла в полицию Беатриче Бельтраме.

— А вы сейчас где?

— Ландрулли, — ответил Стуки, — мы на площади с баркессой. Я уверен, что ответы на все вопросы где-то здесь, они незримо парят в воздухе.

«Они решат, что у меня поехала крыша, — подумал инспектор, — что я сошел с ума в этом мире неистовых безумцев, как те лемминги, мчащиеся к обрыву, словно поезда». Время от времени перед броском в пустоту у некоторых из этих крохотных зверьков случается видение: они мысленно поднимаются над своим существованием и видят его сверху: всю жизнь, движущуюся как по рельсам. И тогда они радикально решают ее изменить.

Аличе Бельтраме пришла в голову блестящая мысль: подзаработать на религиозном туризме, эксплуатируя искреннюю душу верующих. С присущим ей прагматизмом Бельтраме тщательно изучает места паломничества, оценивает возможности и подсчитывает предполагаемую прибыль. Но однажды она оказывается в небольшой церквушке — месте слез и очищения души. Возможно, Аличе даже удалось увидеть какого-нибудь одержимого или просто больного эпилептика, которому пытались помочь. Суть в том, что среди всего этого смятения ее вдруг накрывает волна благодати. Вся жизнь женщины разворачивается перед ее мысленным взором, и Аличе начинает видеть обратную сторону вещей. Хотя, возможно, она всегда ее чувствовала: экстравагантность, поиски смысла, умение видеть сущность мужчин и попытка их классифицировать — все это могло быть проявлением того самого чувства, доступного лишь тому, кто пытается понять себя и жизнь.

Вот почему Аличе захотела исчезнуть. Навсегда разорвать связь с этим навязанным ей миром и отыскать другие места и других людей. Она упорно ищет и находит возможность, как это можно осуществить. Но кто-то очень не хотел, чтобы она уезжала.

Еще были синьора Фортуна с Аишей. Конечно же, женщина солгала ему, когда сказала, что не была знакома с Аличе Бельтраме. Золотые часы, которые хранила синьора Антония, остались ей от сына, а тот, в свою очередь, получил их от Аличе в тот момент, когда она избавлялась от вещей, по которым ее могли опознать.

Стуки увидел пытавшихся припарковаться Ландрулли и Сперелли. За рулем сидел Ландрулли, поэтому все маневры были медленными и выверенными до миллиметра. Как только они остановились, Сперелли выпрыгнул из машины, отыскивая взглядом инспектора.

— Мы нашли трубу! — возбужденно объявил агент и стал рассказывать начальнику об обыске в доме Заири.

— Говори тише! — шикнул на него Стуки, украдкой взглянув на Аишу, чтобы понять, слышала ли она что-нибудь.

Трубу нашли за домом, рядом со старым бидоном с керосином. Криминалисты уже принялись за работу.

— Что семья?

— Мы с ними побеседовали.

— Что они говорят?

— Родители Аиши не смогли сказать ничего определенного, но выглядели весьма напуганными. Впрочем, это понятно: если окажется, что на трубе кровь синьоры Фортуны, у них намечаются большие проблемы. На всякий случай мы установили за ними наблюдение.

— А как дела у Спрейфико с сатанистами? — спросил Стуки у подошедшего с толстой папкой под мышкой Ландрулли.

— Он сказал, что вы приказали ему оставить на месте несколько микрофонов и записывающих устройств. В настоящий момент Спрейфико сидит за своим компьютером и слушает записи.

— Хорошо. Пусть слушает внимательно. Ты выяснил, было ли у кого-то из семейства Бельтраме разрешение на ношение оружия?

— Как сказал комиссар Леонарди, у их отца, Анджело Бельтраме была лицензия на пистолет «Беретта».

— Ясно. Значит, теперь нам нужен ордер на обыск в доме Бельтраме. Будем искать пистолет, пневматику, шумовой отпугиватель собак и все в этом роде. И еще возьмем записную книжку Аличе, ту, что с рисунками.

— Наконец-то! — воскликнул Ландрулли.

— Мы готовы, — сказал Стуки, взяв папки с документами и направляясь с Аишей обратно в таверну.

— Вы что, останетесь здесь? — одновременно спросили оба агента.

— Естественно, — ответил инспектор Стуки.

— Вы будете работать посреди площади?

— Конечно, а что тут такого?

В таверне инспектор нашел спокойный уголок и уселся за деревянный стол. В который раз он принялся перечитывать документы комиссара Леонарди. Время от времени Стуки бросал быстрый взгляд на Аишу, разговорившуюся с каким-то стариком, явно завсегдатаем заведения. Один из посетителей узнал в девушке «ту самую ясновидящую-марокканку». Присутствующие начали спрашивать Аишу, как получилось, что Мадонна для передачи своего послания выбрала именно ее, мусульманку? Было очевидно, что девушке не особо верили и почти все были настроены скептически. Впрочем, люди беседовали с ней добродушно, и Аиша прекрасно держала лицо. Кто-то спросил, знала ли она молитвы, и Аиша ответила утвердительно. Инспектор заметил, что посетители таверны слушали девушку с интересом, и это его порадовало.

— Мы почти у цели, — время от времени повторял про себя Стуки.

Инспектор надеялся, что ничего не ускользнуло от его внимания, а еще — что он ничего не притягивал за уши. «Ты не можешь знать все в этой жизни, даже если ты полицейский», — сказал себе Стуки.

Он как раз заказал себе бокал вина, когда ему позвонил радостный Спрейфико. В аудиозаписях были найдены явные указания на причастность к делу сатанистов. Эти разбойники решили пойти ночью и стереть со стены изображение Девы Марии, созданное Аишей, но что-то пошло не так. Спрейфико с агентом Белладонной навестили этих типов и нашли одного из них с поцарапанным лицом, что само по себе выглядело как признание. Их только что доставили в полицейский участок для допроса. Голос докладывавшего обо всем этом агента Спрейфико вибрировал от радости.

— Инспектор, мы выжмем из них признание, вот увидите!

— Спрейфико, не забудь: не стоит упоминать аудиозаписи. Ты понимаешь, о чем я?

— Инспектор, не беспокойтесь, я прекрасно знаю, что нельзя шпионить за гражданами.

— Вот именно. Добивайтесь чистосердечного признания.

— Будет сделано, инспектор.

С наполненным наполовину бокалом вина и увесистой папкой в руках Стуки подошел к столику, за которым сидела задумавшаяся о чем-то Аиша. Инспектор сел рядом с девушкой. Он достал из папки фотографию Витторио Фортуны, а из своего бумажника — фотокопию удостоверения личности Беатриче Бельтраме, полученную от Микеланджело. Стуки положил их перед Аишей.

— Как по-твоему, эти люди знали друг друга?

Аиша взяла в руки две фотографии и повернулась к окну, чтобы рассмотреть их получше.

— Они много раз разговаривали друг с другом.

— Ты в этом уверена?

— Да.

— Имя женщины тебе назвала синьора Фортуна?

— Нет.

— Если ты еще раз скажешь, что это была Мадонна, знай, что я тебе не верю.

— Мне сказал синьор Витторио.

Антимама!

— Ты шутишь?

Девушка равнодушно пожала плечами.

Слегка озадаченный и с легким чувством раздражения Стуки заплатил за сэндвич для Аиши и, выйдя из таверны, стал прохаживаться под арками, что-то бормоча себе под нос. В этот момент зазвонил его сотовый телефон.

— Инспектор! В доме мы нашли только записную книжку. Никакого пистолета, — услышал он голос Ландрулли.

— Даже пневматического?

— Нет. Мать Бельтраме сказала, что ее муж сам избавился от пистолета перед смертью, много лет назад.

— Великолепно! Как они на это отреагировали?

— Старая Бельтраме обвинила нас в том, что мы покрываем этого убийцу Бенвенью. Как она нас только не называла! Она кричала, что в этой стране нет справедливости.

— Ну еще бы! А Беатриче? Как она себя вела?

— Она сказала, что нам должно быть стыдно. Больше ничего.

— Она нервничала?

— Не очень. Мне даже показалось, что наш приход ее не особо удивил.

— Хорошо. Теперь отправьте агента Сперелли на помощь Спрейфико, разбираться с сатанистами. Скажи ему, что я в него верю. Записную книжку Аличе оставь на моем письменном столе, а сам сходи к Бенвенью. Попытайся подробно разобраться в его отношениях с Витторио Фортуной после исчезновения синьорины Бельтраме. Намекни ему, что в него стреляла учительница Бельтраме, и как бы между прочим поинтересуйся, собирается ли он на нее заявить. А еще постарайся выяснить, были ли знакомы Витторио Фортуна и Беатриче Бельтраме. Спроси у Леонарди, известно ли нам, какая машина была у сестры Аличе десять лет назад. И не забудь сказать Бенвенью…

И Стуки что-то прошептал полицейскому агенту на ухо.

— Ты все запомнил?

— Инспектор, можете на меня рассчитывать.

Сатанисты капитулировали к вечеру. Во многом это была заслуга агента Сперелли, который так яростно стучал кулаком по столу, что тряслись стены, а также его привычке по поводу и без повода упоминать анализы ДНК. Первым он загнал в угол мастера по ремонту газовых котлов, того, у которого было расцарапано лицо. Сперелли заявил, что анализ ДНК биологического материала, обнаруженного под ногтями жертвы, станет неопровержимым доказательством его вины, и посоветовал сотрудничать со следствием. Тогда, возможно, получится рассмотреть версию о непредумышленном убийстве. Ведь понятно, что они не хотели убивать синьору Фортуну. Мужчина вспомнил о своих клиентах, прикинул, через сколько лет он сможет вернуться к работе, и согласился с доводами полицейского.

В ночном выпуске новостей уже полным ходом рассказывали о блестящем раскрытии жестокого убийства. Хвалебные речи в адрес следователей, заявления комиссара Леонарди, и на этом — всем спокойной ночи.

Стуки выключил телевизор. Сразу после ужина инспектор отвез Аишу к ее родителям. «Хотя бы на несколько дней, — как сказал себе Стуки. — С полицейской охраной у дома она там точно будет в безопасности». От Ландрулли новостей пока не было. Стуки лег на кровать и открыл дневник Аличе.

Рисунки женщины были довольно остроумны и весьма красноречивы: насекомые с человеческими чертами, в одежде и без, с физическими недостатками, обнажающими уродства души изображенных мужчин. Под каждым рисунком Стуки заметил непонятные сочетания букв или цифр. Инспектор предположил, что некоторые числа могли быть датами начала или окончания отношений, а аббревиатуры представляли собой какой-то загадочный код, и, вероятно, ни мать, ни сестра Аличе так и не смогли его расшифровать. Изображения были забавными, язвительными, злыми, но в то же время в них чувствовалось сострадание. Многие мужчины обладали неоспоримыми недостатками, космическими пустотами, глубиной, измеряемой в нанометрах. Стуки поймал себя на мысли, что начинает понимать, как эти наблюдения Аличе смогли настолько увлечь ее сестру, что та затерялась в этом мире карикатурных мужчин и в океане воды, растворяющем поддельную любовь, как написала Аличе под своими рисунками.

Елена пригласила Стуки на ужин, но он попросил ее прийти к нему домой. Услышав на лестнице легкие женские шаги, инспектор подождал, пока Елена позвонит в дверь. Стуки помедлил еще несколько секунд, надеясь, что соседки на этот раз все хорошо рассмотрят и прекратят за ними шпионить хотя бы на время. Все они нуждались в спокойствии и возможности расслабиться. «Всем нам сейчас необходимо немного тишины», — подумал Стуки.

Елена рассказала инспектору, что уже несколько дней Микеланджело был просто неуправляемым. Все ему было не так. Мальчик постоянно заводил разговор о своем отце, об украденном времени и о других странных вещах.

— Помню, в университете мы решали невероятно сложные задачи Сен-Венана[35] с девятью переменными. Интересно, а сколько переменных в жизни? Наверное, так много, что не имеется даже решений.

— Микеланджело немного странный, — шепнул ей на ухо Стуки.

Ему хотелось, чтобы Елена продолжала говорить — инспектору нравилось, когда она рассказывала ему о сыне. Стуки лег на диван — мужской вариант спасательной шлюпки.

Ландрулли сидел с Джакомо Бенвенью до полуночи, пока тот все ему не рассказал. Как Стуки и предполагал, известие, что в него стреляла, пусть даже холостыми, лично синьорина Бельтраме, а не какой-нибудь нанятый за несколько евро косовар, сильно встревожило иглотерапевта. Мужчина внезапно и с болезненной ясностью осознал то, о чем раньше лишь смутно догадывался: мать и сестра Бельтраме испытывали к нему жестокую и непреходящую ненависть. Бенвенью понял, что все эти годы он пребывал в иллюзии, полагая, что их неприязнь со временем исчезнет, как затухающий условный рефлекс или та самая игра в козла отпущения, которая так популярна и никогда не выходит из моды. На деле иглотерапевт столкнулся с чувствами сложными, как множественные переломы, и плотными, словно застарелые грыжи. Именно поэтому Джакомо Бенвенью и решился рассказать все вплоть до последней запятой этому полицейскому-неаполитанцу — слегка неуклюжему, но настойчивому и методичному. После этого Бенвенью ощутил невероятную легкость — так, наверное, чувствовали себя его пациенты, когда он втыкал длинные иглы в узлы их энергетических меридианов, направляя потоки позитивной энергии.

Ландрулли несколько раз перечитал свои записи. Полицейский агент представил, как инспектор Стуки будет слушать его, впитывая информацию, словно морская губка воду, и отфильтровывая каждую деталь. Если инспектор сказал «мы почти у цели!», значит, действительно оставалось совсем чуть-чуть и, кто-знает, может быть, то немногое, чего не хватало, и было сейчас в его записях. Ландрулли блаженно улыбнулся.

Они договорились встретиться на площади Синьории, на углу улицы Кальмаджоре. С этого места открывался замечательный вид на всю площадь. Стуки пришел на встречу первым. Он жевал жареные каштаны, что было показателем вполне понятной нервозности. Ландрулли позвонил начальнику, сообщив, что ему наконец-то удалось припарковаться и что он направляется к месту встречи. Стуки прождал подчиненного довольно долго и не сказать чтобы терпеливо.

— Ну что? — сразу приступил к делу инспектор.

— Я все изучил как под микроскопом.

— И что ты обнаружил?

— Очень интересные вещи.

Они сели за столик в баре. В попытке избежать очередного разочарования в кофе, который готовят на севере Италии, Ландрулли заказал большую чашку ячменного напитка. Стуки округлил глаза, но промолчал.

— Первая интересная вещь, — начал полицейский агент, — заключается в том, что синьорина Бельтраме испытывала определенную симпатию по отношению к доктору Бенвенью. Можно представить, что́ она почувствовала, когда ее сестра, лишь однажды появившись в кабинете иглотерапевта, сразу же завладела его сердцем.

— Так уж и сразу.

— Кажется, синьорина Бельтраме завоевывала мужские сердца быстрее, чем продвигались войска Наполеона. Бенвенью признался, что перед Аличе было невозможно устоять. Она была словно вулкан, извергающий жизненную энергию и сметающий любое сопротивление на своем пути. По словам иглотерапевта, он никогда не питал иллюзий, что их связь перерастет во что-то большее, — наоборот, ожидал, что Аличе может бросить его в любой момент.

— Хорошо. Что дальше?

— Бенвенью утверждает, что не слишком дорожил этими отношениями и не особо в них вкладывался. Поэтому, когда Бельтраме с легким кокетством попросила познакомить ее с красивым блондином Витторио Фортуной, который иногда заходил к иглотерапевту, Бенвенью понял, что их с Аличе роман подходит к концу.

— Аличе и Витторио стали встречаться?

— Бенвенью считает, что да. Но он не смог сообщить никаких деталей, которые могли бы это подтвердить. Иглотерапевт точно знает, что они иногда виделись. Однажды он видел, как они ужинали вместе.

— А на самом деле Витторио был нужен Аличе по причинам, далеким от любви. Кстати, как насчет секретного вопроса, который ты должен был задать Бенвенью? Я так понимаю, к тому моменту ты еще этого не сделал?

— Нет, инспектор.

— Продолжай.

Ландрулли заглянул в свою записную книжку.

— Затем Аличе Бельтраме исчезла, и это вызвало настоящий переполох. Все были в замешательстве и недоумении. Началось расследование, в ходе которого полиция допросила и Бенвенью, но имя Витторио Фортуны тогда не всплыло. Как сказал иглотерапевт, сам Витторио повел себя довольно странно: через несколько месяцев после исчезновения Аличе он стал расспрашивать Бенвенью, где он был и что делал в тот роковой день. Витторио обвинял друга в том, что тот всегда чрезмерно ревновал и все контролировал.

— Другими словами, он связал Бенвенью с исчезнованием Аличе.

— Витторио высказывал это иглотерапевту не один раз.

— Без причины?

— Бенвенью, хоть и неохотно, признал, что характер у него сложный и что любовные отношения вселяют в него страх и изрядную дозу неуверенности в себе. Понятно, что связь с такой женщиной, как Аличе Бельтраме, не излечивает от подобных напастей. Бенвенью, однако, утверждает, что он достаточно зрелый человек и был таким десять лет назад, чтобы понимать, что с Аличе невозможно было построить прочные и долгосрочные отношения. По крайней мере, нормальным мужчинам это было не под силу.

— Нормальным, говоришь?

— Так он выразился.

— Что дальше?

— Бенвенью сказал, что Витторио Фортуна вел себя с ним весьма агрессивно. В конце концов иглотерапевт начал его избегать, уверенный в том, что Витторио стал злоупотреблять алкоголем и принимать наркотики. По словам Джакомо Бенвенью, все это почти наверняка и было настоящей причиной трагической смерти Витторио. Бенвенью рассказал об их последней встрече спустя примерно два года после исчезновения Аличе. Иглотерапевт случайно заметил Витторио недалеко от своего места работы, и у него сложилось впечатление, что бывший друг за ним шпионил. В тот момент Бенвенью пришло на ум, что ему уже и раньше случалось испытывать ощущение, будто за ним кто-то следит.

— В тот раз Витторио что-то ему сказал?

— Только одну фразу: «Ты из той семьи!»

— Вот оно что! Брат сумасшедшего убийцы. Получается, по мнению Витторио Фортуны, виноват был Бенвенью.

— Может, и так. Затем я кое о чем его спросил.

— Ты задал ему секретный вопрос?

— Это потом, инспектор.

— А, ты, наверное, поинтересовался, был ли Витторио знаком с Беатриче Бельтраме?

— Бенвенью не сомневается, что Витторио был в их доме после исчезновения Аличе. Он точно не знает, с какой целью, но предполагает, что, возможно, его друг ходил к матери и сестре синьорины Аличе, чтобы выразить им свои соболезнования.

— Интересно, почему Бенвенью был так в этом уверен?

— Потому что фразу «ты из той семьи» иглотерапевту каждый раз бросала в лицо мать Бельтраме, когда он пару раз нашел в себе смелость к ним пойти.

— Антимама! Эта же фраза была и в анонимных письмах. «Ты из той самой семьи, семьи сумасшедших!» Ландрулли, ты мне наконец скажешь, как отреагировал Бенвенью на секретный вопрос?

— Теперь скажу.

— Давай!

— Я спросил у него: «Простите, синьор Бенвенью, — так, как это сделали бы вы, инспектор, — когда именно Витторио Фортуна признался вам, что Аличе решила бросить все и уехать?»

— Так и спросил?

— Точно так. Бенвенью побледнел и, заикаясь, ответил, что это случилось однажды вечером, когда его друг был явно под кайфом. «Твоя бывшая пассия собирается сделать ноги и оставить нас всех в дерьме», — сказал Витторио Фортуна.

— Так и сказал?

— Дословно.

— Бенвенью совсем не это говорил нам раньше: он утверждал, что почувствовал, как изменился его друг после исчезновения Аличе Бельтраме. Джакомо Бенвенью тогда сразу понял, что произошло что-то серьезное, и хотел оставаться в стороне, опасаясь быть замешанным или заподозренным.

— Отлично, Ландрулли, — сказал Стуки.

Им овладело необъяснимое чувство горечи.

— Мы у цели, инспектор?

— Почти. Нужно увязать кое-какие детали, и будем передавать дело в прокуратуру. Тогда мы наконец-то сможем вздохнуть свободно.

Стуки достал из бумажника три фотографии, найденные в почтовой ячейке синьоры Фортуны.

— Передай их Сперелли, пусть поищет эту станцию техобслуживания. По-моему, она должна находится где-то в районе Падуи. Прокатитесь к тому месту, потом мне расскажешь. — Инспектор посмотрел на часы, — Ландрулли, где ты сегодня обедаешь?

— В пиццерии с друзьями, — ответил полицейский агент.

Не так давно Ландрулли познакомился с группой неаполитанцев, которые регулярно ходили есть пиццу в разные пиццерии Тревизо. Правда, только в те из них, в которых официанта называют не иначе как дон Рафаэле, а все официантки быстрые и пышнотелые. Выходцев из Неаполя можно узнать по их совершенно особому говору, цвету кожи, круглым лицам, а также по тому, как они медленно жуют, заметно наслаждаясь едой, по большей части жареной: овощи, пирожки, картошка и даже пицца. Неаполитанцы поджарили бы и пиво, если бы это было возможно.

— А вы, инспектор? — спросил Ландрулли.

— Еще не знаю. Сначала я должен выгулять собаку.

— Она еще с вами?

— Я же не могу оставить Арго с больным восьмидесятилетним стариком. Кем бы я был после этого?

Скрестив ноги, Стуки сидел на каменной ограде и наблюдал за псом, который носился вокруг, словно кварк в женевском ускорителе частиц[36]. «А что, если именно собаки поняли все в этой жизни? — размышлял инспектор. — Может быть, это их жизнь настоящая, а наша — всего лишь театральное представление».

Инспектор Стуки ощутил, как в кармане куртки, будто маленький лягушонок, забарахтался сотовый телефон. Он позволил лягушонку немного поплавать в этом маленьком теплом пруду.

— Слушаю.

— Ты должен срочно приехать!

— Елена?

— Это катастрофа! Микеланджело сказал, что видел в ресторане своего отца с новой женой и их дочерью и что его отец держал женщину за руку.

— Рано или поздно это должно было случиться.

— Он вернулся домой за пистолетом!

— Каким пистолетом?

— Он сказал, что у него есть пистолет!

— Вот идиот! Антимама! Но… откуда у него может быть пистолет?

— Микеланджело настаивает, что у него есть оружие. Мне удалось запереть его в комнате, и я побежала звонить тебе. Но он пробрался через террасу и спрыгнул на крышу гаража.

— Где находится этот ресторан?

— Есть одна неаполитанская пиццерия… в сотне метров от полицейского участка.

«Антимама! — мелькнуло в голове у Стуки, — та самая, где сегодня обедает Ландрулли. Этот малолетний дурак сначала выстрелит в отца, а потом и в полицейского агента, который, ничего не подозревая, лакомится там изысками своей родины».

— Последний вопрос, Елена. Какие штаны сегодня на твоем сыне? Обычные или те, которые как будто вот-вот с него свалятся?

— Откуда я знаю? — закричала женщина, и в ее голосе послышались истерические нотки. — Кто вообще смотрит на штаны в такие моменты?

— Арго, я отправляюсь на спецзадание, — сказал Стуки, — а ты оставайся здесь и охраняй территорию от продавцов травки и проституток.

Инспектор показал пальцем на привязанную к столбу собаку проходившей мимо семейной паре и, не говоря ни слова, бросился бежать. Он понял, что не успеет добраться до пиццерии раньше подогреваемого гормонами подростка. Стуки попытался остановить пару автомобилей, но безуспешно. В третьей попавшейся ему машине сидел довольно энергичный молодой человек, который невероятно обрадовался возможности подвезти полицейского. С выражением счастья на лице он то и дело резко нажимал на газ, словно участвовал в ралли.

— Полегче, — раз за разом повторял ему Стуки.

— Разве мы не торопимся?

— Да, но…

— Тогда для нас не существует ограничений скорости!

Через несколько минут инспектор Стуки оказался у пиццерии. Микеланджело нигде не было видно. Инспектор представил себе, как парень шагает, чеканя шаг, по каменной мостовой, словно легионер на марше. Кто знает, какие мысли проносятся у него в голове?

Инспектор спрятался за углом. Оттуда хорошо просматривался вход в пиццерию.

— Вот он! — мысленно воскликнул Стуки. — Вы только посмотрите на этого мстителя: штаны волочатся по асфальту, того и гляди спадут.

Инспектор преградил мальчишке дорогу.

— Мне сказали, что у тебя в кармане пистолет.

Микеланджело бросил на полицейского мрачный взгляд и решительно кивнул.

— Где ты взял оружие?

— Мне дала его та сумасшедшая Бельтраме.

— Видно, она нашла еще одного ненормального.

— А хотя бы и так!

— Ну, допустим, ты временно сошел с ума. Однако я всегда считал тебя человеком слова. Это что же получается: на словах ты полмира убиваешь-душишь голыми руками, а как касается дела — так сразу переходишь к огнестрельному оружию?

— А что такого?

— Я только хочу сказать, что ты казался мне рыцарем, мушкетером, защищающим честь женщины. А ты, оказывается, всего лишь обыкновенный бандит с большой дороги. Тот, который стреляет из-за угла.

— Ничего подобного! Я приставлю ему пистолет ко лбу и выстрелю.

— У-у-ух! Он выстрелит! И навсегда окрасишь свои руки кровью? Ты же называл себя дестабилизатором, а на самом деле ты всего лишь тот, кто палит в ворон. Еще один герой, пытающийся избавиться от проблем при помощи оружия.

— Я дестабилизирую его навсегда!

— И это ты называешь «дестабилизировать»? Истинный дестабилизатор выше этого. Он добивается всего сам, своими нервами и интеллектом, а не с помощью кусочка свинца. Впрочем, я не уверен, что ты на такое способен.

Микеланджело что-то передвигал в кармане куртки.

— Вот если бы ты достиг в чем-то реальных высот — это да, это дестабилизация! Однозначно выбил бы отца из колеи! Тогда он действительно пожалеет, что тебя оставил! К примеру, ты откроешь молекулу счастья и тебе дадут Нобелевскую премию, а он подумает: «Какого сына я упустил!» Да он будет просто бредить и не спать ночами, начнет пить…

— Правда? Вообще-то, он и так пьет…

— Антимама! Тем более! А потом вообще сопьется с горя, начнет видеть игуан в унитазе и кричать, что в его теле кишат африканские черви.

— Те, которые выходят из кишечника по ноге?

— Те самые!

— Круто!

— Сумей выразить свою гениальность, сделай это прежде всего для самого себя, тогда и мир вокруг тебя расцветет, и это точно взорвет твоему отцу мозг.

Мальчик задумался.

— Дай мне пистолет, Микеланджело.

— Только если вы перестанете встречаться с моей матерью.

— Антимама! Опять ты с этой историей! Между мной и Еленой ничего нет.

— Не рассказывайте мне сказок. Я знаю, что между вами любовь.

— Что? — опешил инспектор.

— Думаете, я совсем ничего не вижу, да?

— Ты забываешь, что я наполовину иранец, — произнес Стуки.

— И что это меняет?

— А то, что мы, иранцы, очень серьезно относимся к любви.

— Вы все врете!

— Тогда я расскажу тебе историю одной иранской любви. Дай мне пистолет!

Микеланджело вынул руку из кармана.

— Нет никакого пистолета. Я оставил его дома.

— Так ты не собирался стрелять в твоего отца?

— Не знаю. По крайней мере, не сегодня.

— Послушай, Микеланджело, что мы, иранцы, думаем о любви. Это случилось с моим дядей Сайрусом, когда он был молодым и жил в Тегеране…

И инспектор рассказал мальчику историю любви юного иранца к девушке по имени Сюзанна-Лилия.

— То есть вы, иранцы, толком не встречаетесь?

— Это метафора, Микеланджело.

— Я вам не верю.

— Твое право.

Инспектор проводил мальчика до дома. Полицейский решил унести с собой старый пистолет, «беретту», магазин которого оказался пустым. Выходя из квартиры, Стуки с театральной осторожностью положил пистолет в карман.

Инспектор Стуки поспешил к городским стенам, чтобы забрать Арго. Собаки нигде не было.

Стуки помчался в переулок Дотти. Он так энергично дернул за веревочку звонка у дома доктора Анабанти, что надпись «Дамы и господа! Постарайтесь не беспокоить меня по пустякам» застряла, а сам шнурок оборвался.

Фитотерапевт решительно открыл дверь, готовый противостоять хулиганам тройной порцией настоя из лопуха и артишоков.

— Это вы?

— Арго похитили!

Увидев инспектора, доктор Анабанти мгновенно расслабился и с усмешкой спросил:

— И кто, по-вашему, это мог сделать? Повар китайского ресторана?

— А я откуда знаю?

— Но вы же полицейский!

— Помогите мне его отыскать, — взмолился Стуки.

Вдвоем они направились к месту выгула собак, но их поиски не увенчались успехом. Пес как сквозь землю провалился. Стуки казалось, что его молчаливый смех эхом разносится по городу.

— Ты спас моего сына!

— На самом деле, это не совсем так.

Стуки посмотрел на бутылку, которую Елена вложила ему в руки.

— Нет, правда, шампанское по такому поводу…

— Кстати, Микеланджело попросил тебе передать, что не хочет видеть тебя в качестве своего отца.

— Я с ним полностью согласен.

— Он говорит, что ты старый холостяк, и считает, что такие, как ты, не могут ужиться в семье.

— В чем-то он прав.

— Еще мой сын сказал, что, если бы вы подрались, он бы тебе показал.

Ну уж нет! Есть вещи, с которыми мужчина никак не может согласиться!

— Он? Мне?

— Конечно!

Стуки засмеялся, но почти сразу стал серьезным.

— Имей в виду, что за Микеланджело еще нужно присматривать. Сейчас он как лодка, плывущая по воле волн. Мы должны быть начеку.

Елена кивнула, с удовлетворением отметив про себя это «мы».

— А как твои дела? — сменила она тему разговора. — Ты закончил расследование?

— Можно сказать — да. И если уж откровенно, одну блестящую идею подсказала мне именно ты.

— Я?

Голос женщина звенел от счастья.

Агенты Ландрулли и Спрейфико прибыли в дом Бельтраме и вежливо попросили Беатриче поехать с ними в участок, чтобы прояснить некоторые вопросы. Женщина заметно колебалась, явно стараясь выиграть время и понять, о чем идет речь. Полицейские ответили, что ей все объяснит комиссар Леонарди. На самом деле, так было задумано, чтобы дать Стуки возможность поговорить с матерью Бельтраме наедине. Инспектора весьма заинтересовал тот факт, что, как сообщил ему комиссар Леонарди, десять лет назад у Беатриче был черный «Гольф».

Инспектор Стуки позвонил в дверь. Ему пришлось ждать довольно долго. Синьора Бельтраме сначала выглянула на улицу через полуоткрытую ставню на втором этаже, а затем через занавески на первом. Накрапывал мелкий дождик и, чтобы не намочить документы Леонарди, Стуки держал увесистую папку под курткой, карман которой оттягивала старая «беретта». Инспектор позвонил снова. Пожилая женщина наконец открыла дверь и застыла на пороге, настороженно глядя на полицейского.

— Мне необходимо с вами поговорить.

Молчание.

— Не через дверь, — продолжил инспектор, делая шаг вперед. — Синьора Бельтраме…

— Я не хочу слышать ничего плохого о своих дочерях.

— Я не собираюсь говорить о них плохо. Мне только нужно кое-что у вас спросить.

Женщина впустила полицейского в дом и повела его по коридору. Ее сгорбленная спина перед ним словно говорила: ну-ка, попробуй ударь меня, трус!

Синьора Бельтраме заставила Стуки сесть в кресло, а сама осталась стоять у двери. Мужчина чувствовал себя немного смущенным, но только до тех пор, пока не положил на стоящий перед ним журнальный столик пистолет.

— Это пистолет вашего мужа. Вы дали его подростку, — с упреком сказал полицейский.

Бельтраме тяжко вздохнула. Она понимала, что отпираться бесполезно.

— И не важно, что пистолет был разряжен, — добавил Стуки.

Женщина ответила не сразу.

— Это невозможно. Мой муж держал пистолет всегда заряженным, и после его смерти к оружию никто не прикасался.

— В отчетах комиссара Леонарди, написанных десять лет назад, — слегка прочистил голос Стуки, — имеются ваши показания с первого дня расследования. Однако синьорину Беатриче опросили только семнадцатого августа во второй половине дня. Почему?

— Она была на море. Аличе уехала в горы, а Беатриче — на морское побережье. Моя старшая дочь позвонила мне из гостиницы вечером пятнадцатого августа и сказала, что вернется восемнадцатого числа. Шестнадцатого августа, когда Аличе не вернулась домой, я позвонила Беатриче. Она убедила меня пойти в полицию, а сама вернулась домой той же ночью.

— В отчетах указано, что ваша дочь Беатриче в то утро попрощалась с сестрой, которая вышла из дома и больше не вернулась.

— Да, Беатриче всегда встает очень рано. А потом она отправилась на море.

— Вы видели, как Беатриче уезжала?

— Когда я встала, ее уже не было.

— Вы забеспокоились, когда Аличе не вернулась в обещанный срок, потому что она всегда была пунктуальной?

— Если честно, нет.

— Тогда почему?

— У меня было неспокойно на душе.

— На это были причины?

— Аличе тогда переживала трудный период.

— Понимаю. А пистолет? Вы отдали его мальчику, не проверив, заряжен ли он?

Мать Бельтраме закатила глаза. Стуки почувствовал, как что-то внутри нее дрогнуло и стало медленно распадаться на куски. Инспектор понял, что почти достиг своей цели. Он взял пистолет и положил обратно в карман куртки. Затем полицейский показал синьоре фотографию Витторио Фортуны.

— Вы когда-нибудь видели этого мужчину?

— Он пришел к нам домой, представился другом Аличе и стал расспрашивать, получили ли мы от нее известия и были ли какие-нибудь новости в расследовании.

— Но никаких новостей не было.

— Нет. Потом он еще раз приходил, но и в тот раз не было ничего нового.

— На днях я должен буду еще раз с вами побеседовать, — сказал женщине Стуки и попытался пожать ей руку.

Тем временем в полицейском управлении комиссар Леонарди пытался добиться признания от Беатриче Бельтраме. Он настойчиво требовал объяснить, зачем, по ее мнению, кто-то стрелял холостыми патронами в предполагаемых любовников Аличе. В частности, в Джакомо Бенвенью. Бельтраме не сообщила полицейским ничего нового. Она лишь признала, что фотокопии рукописных листков, распространяемые по Тревизо, были делом ее рук и старшей Бельтраме. Беатриче продолжала настаивать, что делали они это исключительно для того, чтобы подтолкнуть полицию к действию и выявить новые детали, которые могли бы ускорить расследование. Комиссар продолжал давить на Бельтраме с одной-единственной целью: подготовить почву для вопроса о черном «Гольфе» — машине, принадлежавшей Беатриче в то время, когда пропала без вести ее сестра.

— Скажите, а почему вы продали вашу машину, которой было всего два года, причем только через месяц после исчезновения Аличе? — перешел в наступление Леонарди.

Бельтраме заметно растерялась.

— Разве это запрещено? — удивленно спросила она.

— Нет, конечно.

— Мне машина была не нужна: я пересела на велосипед задолго до этого события.

— А не потому ли, что автомобиль слишком о многом вам напоминал?

Под пристальным взглядом комиссара полиции женщина чуть заметно задрожала. Похоже, она была не готова к подобным вопросам.

— Не понимаю, почему я должна реагировать на ваши нелепые умозаключения?

Стуки бесшумно вошел в кабинет комиссара Леонарди. В коридоре инспектора встретил агент Спрейфико и ввел его в курс дела. Сидевший рядом с Леонарди агент Ландрулли наблюдал за возрастающей тревогой женщины с выражением жалости на лице. Стуки наполнил стакан водой и протянул его Беатриче Бельтраме.

— Я расскажу вам, как все было на самом деле, — спокойно произнес инспектор.

И он начал рассказывать всем присутствующим, как в тот злополучный день Беатриче Бельтраме, вместо того чтобы отправиться на море, последовала за Аличе на своей машине, проследив за ней до автозаправки. Она не поддалась на обман с отъездом автомобиля, выследила сестру и заставила ее сесть в автомобиль.

— Боюсь, единственным человеком, перед которым Аличе трепетала, были вы.

Беатриче Бельтраме закрыла глаза.

— Проехав несколько километров, вы съехали со скоростной дороги, — как ни в чем не бывало продолжал Стуки. — Синьорина Бельтраме, вы попытались убедить Аличе вернуться домой или хотели сопровождать ее в то тайное место, куда она направлялась?

Ответа не последовало.

— Однако Аличе так никогда и не попала ни домой, ни в тайное убежище, — между тем продолжал инспектор. — Началось мучительное для вашей семьи расследование: грубые полицейские, копавшиеся в грязном белье, и масса других неприятностей. Но вы знали, что, если терпеливо ждать, все это рано или поздно закончится. Так бы и случилось, если бы не один молодой человек, красивый блондин, которого вы тем памятным утром увидели за рулем автомобиля, увозившего Аличе. Мужчина просто потерял покой. Он признался вам, что был знаком с вашей сестрой, и стал утверждать, что в ее исчезновении виноват человек, которого Аличе хорошо знала. Представляю, как у вас в тот момент упало сердце. На миг вам показалось, что он вас узнал, несмотря на широкополую шляпу и темноту. Но уже через несколько мгновений стало понятно, что молодой человек попросту решил, что родным Аличе известно больше, чем следователям. Он хотел восстановить справедливость. Он и вам с матерью так говорил?

Беатриче Бельтраме не отвечала. Она выглядела отстраненной, будто спряталась от всего мира за опущенными веками.

— Витторио Фортуна приходил к вам в дом еще раз, не так ли?

Молчание.

— Прошло много месяцев. Эти некомпетентные полицейские все так же блуждали во тьме. Вам даже показалось, что они постепенно ослабили хватку и все меньше искали вашу сестру. Лицо Аличе Бельтраме превратилось в одну из множества фотографий пропавших без вести людей. Возможно, Витторио Фортуна был настолько наивен, что сам вам рассказал о своей роли в этом деле. Скорее всего, он кое в чем признался и своему другу, Джакомо Бенвенью.

В чем-чем, а в уме вам, Беатриче, трудно отказать. Вы сразу сообразили, что рано или поздно Фортуна сам себя погубит и что достаточно просто держаться от него подальше, чтобы не рисковать. Бедный Витторио изобретает своего рода троянского коня в виде скелета и закапывает его на участке Бенвенью. Кто знает, куда бы парня занесло с этой глупой выдумкой, если бы он не погиб в автомобильной катастрофе некоторое время спустя, в одну жаркую и насыщенную винными парами майскую ночь. Вот это удача! Все могло разрешиться само по себе, пропасть в никуда и закончиться ничем. Если бы не это проклятое наводнение. Какое разочарование!

— Знак! — вырвалось у Ландрулли, по телу которого невольно пробежала дрожь.

— Однако я хочу заметить, что такая умная женщина, как вы, должна была это предвидеть. Помните, у Фалеса[37]: «Вода — основа жизни, она внутри нас и ищет нас». Особенно в наших местах, где вода — это все. Иногда мне кажется, что Фалес, сам того не подозревая, был немного венецианцем. Так или иначе, но в ноябре бурлящая, полная гнева вода не только вынесла на поверхность скелет, но и стала связующим звеном, соединившим его с владельцем свинофермы, а того — с блондином Витторио Фортуной, который был связан с Бенвенью, хорошо знавшим вашу сестру Аличе. И уже через нее мы вышли на вас. Это было неизбежно, потому что, как известно, каждая капля воды всегда возвращается в море.

Стуки помолчал.

— Вы даже позволили себе роскошь четыре раза выстрелить в любовников вашей сестры, просто ради собственного удовлетворения.

Бельтраме вздрогнула и устремила взгляд на инспектора.

Стуки сел напротив: ему хотелось заглянуть в ее глаза. Лично он никогда не верил, что глаза — это зеркало души. Скорее, это страницы книги. Читая в глазах Беатриче Бельтраме, инспектор как будто увидел витрину парикмахерской в маленьком городке, с выцветшей старомодной вывеской и расклеенными по стенам рекламными плакатами. На одном из них Стуки прочитал надпись: омолаживающие кремы для мужчин и женщин. Инспектор разглядел за стеклом хозяйку салона — с морщинками на лице, этими следами времени, потраченного на многолетнее стояние за спинами клиентов и выслушивание их нескончаемой болтовни. Жизнь, написанная на чужой бумаге. «Есть вещи, которые нам неподвластны», — пронеслось в голове у Стуки.

— А где же тело? — вызывающе спросила Бельтраме. — Вы его нашли?

— Мы знаем, где его искать, — спокойно ответил Стуки, и все присутствующие полицейские открыли рты от изумления. Все, кроме Спрейфико, которому Стуки поручил поиск кое-какой информации, а полицейский агент добыл ее быстро и эффективно. Впрочем, осмотр места, проведенный Сперелли, оказался тоже весьма полезен, это нужно было отметить.

«Чрезвычайно полезен», — подумал инспектор.

Ближе к полудню Стуки пошел навестить семью Заири. Дверь была приоткрыта, и родители Аиши пригласили его войти в дом. Вся семья собралась у обеденного стола. Мать суетилась у плиты, отец устало сидел на стуле, а Аиша чистила картошку.

Стуки протянул отцу Аиши пакет с хлебом и сыром.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал инспектор, обращаясь к девушке.

Она положила на стол нож и изучающе взглянула на Стуки.

Какую роль во всем этом деле играла Аиша? Стуки размышлял об этом не один раз. Говоря по правде, ни во что сверхъестественное полицейский не верил. Мистика, оккультизм — все это было не для него. Однако инспектор не мог отрицать, что существуют вещи, недоступные нашему пониманию, которые некоторым образом встраиваются между пластами реального. Те, которые можно обнаружить только в инфракрасном или ультрафиолетовом диапазоне. А еще, возможно, глазами Аиши. Впрочем, умом инспектор понимал, что дорожка, на которую вели его эти рассуждения, была тоньше, чем нить для блефаропластики. Тем не менее, когда в уме у Стуки сформировалась эта идея, он не отбросил ее как нечто бесполезное и не стоящее внимания.

Инспектор знал, что Аличе Бельтраме вышла из дома около пяти утра. Еще ему было известно, что солнце в середине августа всходило примерно в шесть двадцать. Поэтому Витторио Фортуна не мог хорошо рассмотреть человека за рулем следующей за ними машины и едва различал ее цвет. Фотографии станции техобслуживания, которые хранила синьора Фортуна, позволили Стуки определить точное место на шоссе, где Витторио и Аличе остановились — примерно в двадцати километрах от города. Инспектор был уверен, что все случилось вскоре после этой остановки, всего в нескольких километрах от автозаправки.

— После обеда я бы хотел забрать Аишу с собой на несколько часов, — сказал Стуки родителям девушки.

Отец лишь развел руками, а мать опустилась на стул, не сводя глаз с полицейского.

— Аиша Заири! — произнес Стуки самым торжественным тоном, какой только смогли произвести его голосовые связки. — Возможно, ты самая обыкновенная лгунья и подрастающая мошенница. Может быть, ты и меня обманываешь, как уже обманула приходского священника, журналистов, что брали у тебя интервью, и верующих, которые тебе доверяли. Если это так, ты, скорее всего, попадешь в ад, мусульманский или христианский, я не знаю какой, но… антимама! Ведь Беатриче Бельтраме действительно виделась с этим несчастным Витторио, у меня есть неопровержимые доказательства, и ты не могла этого выдумать. Аиша Заири! В этот раз я готов тебе поверить. Каким-то образом, благодаря твоей необычайной чувствительности, ты видишь перхоть еще до того, как она образуется, и тебе под силу почувствовать волю к жизни умершего человека. И я почему-то уверен, что ты сможешь мне помочь.

Девушка посмотрела на Стуки очень серьезно.

— Я не умею чувствовать перхоть.

Инспектор Стуки молча вел машину, мысленно прокладывая маршрут от железнодорожного вокзала Тревизо до станции техобслуживания на скоростной дороге. Добравшись до цели, полицейский припарковал автомобиль на стоянке и достал фотографии. Внимательно сопоставив их с видом за окном, он отметил, что за десять лет здесь кое-что изменилось, но в целом все оставалось достаточно узнаваемым. Стуки снова продолжил путь и минут через двадцать съехал с автомагистрали, оказавшись среди полей, которые обычно тянутся вдоль главных дорог. За все это время Аиша ни разу не посмотрела в окно. Опершись на дверцу машины, она тихонько напевала.

— Сколько времени ты живешь в Италии? — спросил ее Стуки.

— Больше десяти лет.

— Ты хочешь здесь остаться?

— Да.

— В этой стране жить непросто. Чем бы ты хотела заниматься?

— Я хочу рисовать на стенах Мадонну. Можно жить, рисуя на стенах?

— Мадонну?

— Да.

— Не думаю.

— Почему?

Инспектор не знал ответа на этот вопрос. Внезапно Стуки почувствовал, что ему больше не хочется ни о чем ее расспрашивать. Аиша поняла, что так полицейский пытался сосредоточиться на мыслях, которые рождались у него в голове.

— Какое место мы ищем? — через некоторое время спросила Аиша.

Стуки крепко сжал руль. Все тщательно обдумав, он пришел к заключению, что преступление было совершено в салоне автомобиля. Долго ехать с находившимся рядом телом сестры было бы крайне трудно. Как и избавиться от трупа, не имея с собой хотя бы лопаты. Оставалось надеяться лишь на какое-нибудь укромное место поблизости или на удачу. На удачу в особенности.

Как доложил агент Сперелли, осмотр местности подтвердил предположения инспектора. И сейчас Стуки лично во всем убедился. Съехав с автомагистрали, они оказались среди однообразных плоских полей, где не было ни рек, ни других водоемов. Агент Спрейфико тщательно изучил информацию о водных ресурсах этой территории. Он обнаружил, что здесь проводились восстановительные работы: устаревшая оросительная система заменялась на более эффективную подземную ирригацию под давлением. Старые бетонные конструкции и длинные серпантины каналов, перемежающиеся резервуарами цилиндрической формы глубиной около трех метров и диаметром полтора метра, были отправлены на покой.

Стуки представил себе, как потрясенная и растерянная Беатриче Бельтраме ехала вдоль нескончаемых кукурузных полей. Наконец, свернув на одну из проселочных дорог, она остановилась, намереваясь избавиться от тела Аличе. В полном одиночестве, накануне Феррагосто[38], задыхаясь в густых, как тропические леса, зарослях кукурузы, женщина осмотрелась вокруг. Ее взгляд остановился на ирригационных сооружениях и бетонных каналах, заброшенных еще с весны. Пройдя несколько метров, Беатриче наткнулась на колодец-резервуар. Его отверстие располагалось на уровне канала, примерно в пятидесяти-шестидесяти сантиметрах над землей. Заглянув внутрь, Бельтраме увидела, что резервуар пуст.

Беатриче притащила сюда тело сестры и в приступе безумия сбросила его в колодец. Скорее всего, она попыталась засыпать отверстие землей, взятой с окружающих полей. Однако ей пришлось дождаться 16 августа, чтобы вернуться на это место с лопатой и другими инструментами и закончить начатое.

Стуки с Аишей двигались очень медленно. Мимо них, мигая фарами, проехали несколько машин. Марокканка молчала. На пути инспектора уже попалось несколько проселочных дорог, но он искал следы оросительных сооружений, которых пока не видел. До самого горизонта тянулись пустые и голые поля — кукурузу собрали еще в сентябре.

Инспектор посмотрел на Аишу, надеясь, что девушка подаст ему какой-либо знак. А что, если он ошибся и у марокканки не было никаких особых способностей? Вероятнее всего, она, как и многие другие, только бахвалилась. А слова, как известно, стоят дешево.

Стуки начал опасаться, что ирригационные сооружения были демонтированы спустя несколько лет после убийства, а колодцы просто засыпали песком, потому что извлекать их из земли обошлось бы слишком дорого. В таком случае никто бы не заметил, что внутри одного из резервуаров покоилось тело женщины, сначала присыпанное землей, а затем прикрытое ветками и мусором, которые день за днем приносила сюда дождевая вода.

Ни малейшего знака. Вероятно, ему стоило вернуться сюда с командой рабочих, но инспектор сомневался, что в администрации города прислушаются к его доводам, базирующимся только на умозаключениях.

Вдруг краем глаза Стуки заметил, как девушка вздрогнула и выпрямилась на сиденье. Аиша стала пристально вглядываться в окно, не сводя глаз с узкой тропинки, в самом начале которой росло дряхлое ореховое дерево, измученное возрастом и частой обрезкой. Тропинка тянулась через поле метров на триста, затем резко сворачивала налево и шла вдоль неглубокого рва, возле которого виднелись остатки опор ирригационных каналов.

Стуки резко затормозил. Аиша показала пальцем туда, где тропинка совершала крутой поворот.

— Там! — глухим голосом произнесла девушка.

Полицейский, будто чемпион по бегу, добежал до места за считанные секунды. Инспектор увидел верхний край колодца. С него сняли только первое, возвышающееся над землей цементное кольцо, остальная часть резервуара оставалась в почве.

— Там! — повторила Аиша, которая видела Мадонну, а возможно, и не только ее.

Стуки подождал, пока специалисты определили точное местоположение тела, а затем встал позади экскаватора, словно за катафалком. Машина снимет только верхний слой земли, потом наступит очередь команды копателей.

Когда экскаваторщик завершил свою часть работы, двое совсем молодых парней спустились в яму, двигаясь, как заметил Стуки, с чрезвычайной деликатностью. «Все-таки, среди молодежи иногда попадаются и нормальные люди», — подумал инспектор. Он наблюдал, как с лопат копателей падали комки земли, сначала светло-серые, а потом более темные. Комиссар Леонарди и агент Ландрулли молча стояли возле ямы.

Стуки знал, что тело Аличе уже видоизменилось, превратившись в прах. Таков круговорот веществ в природе: минеральные соли обогащают почву. Растворимые в воде, как самые обыкновенные соль и сахар.

Когда один из копателей закричал, что видны кости, и все бросились к яме, Стуки развернулся и медленно пошел прочь. Настало время Аличе наконец обрести покой. И ему, Стуки, тоже был необходим отдых.

Леонарди выслушал признание Беатриче Бельтраме. Твердым и ясным голосом женщина рассказала о том, как все произошло. О том, как она пыталась уговорить Аличе вернуться домой. О своем страхе навсегда остаться один на один с сумасшедшей матерью. И о двух нечаянных выстрелах из отцовского пистолета. Беатриче понятия не имела, что пистолет был заряжен, уверенная в том, что ее мать не держала бы в доме боевое оружие.

— Моя мать не должна была хранить в доме заряженный пистолет! — выкрикнула женщина в ярости.

Если у тебя осталась хоть капля любви ко мне… ты не выстрелишь.

Если у тебя осталась хоть капля любви ко мне… останься.

Если у тебя осталась хоть капля любви ко мне… ты позволишь мне уехать.

Если у тебя осталась хоть капля любви…

— Ее пальцы сами нажали на курок.

— Как это — сами, Ландрулли?

— Аличе боялась своей сестры больше, чем смерти. От этого Беатриче буквально потеряла разум. Это и есть сила зла, инспектор.

— Зла? Ты говоришь, зла? — не выдержал Стуки. — Зло — это пепел, оставшийся после того, как были сожжены все мосты. Оно создано из проблем, которые человек больше не в состоянии разрешить.

По словам Беатриче, причиной, по которой ее сестра хотела все бросить и начать жизнь заново, был совсем не экзистенциальный кризис и не какой-то мистический опыт. Аличе досконально изучила окружавших ее людей и решила, что хочет сама выбирать, с кем ей жить.

— Аличе Бельтраме не собиралась ни в Меджугорье, ни в другое святое место, как думали вы, инспектор.

— Нет?

— Кажется, она направлялась в крошечную деревушку во Франции, но я еще не выяснил, куда именно.

— Понимаю. Работая над подготовкой своих эксклюзивных религиозных туров, синьорина Бельтраме имела возможность поближе познакомиться с такими местечками, где люди жили просто и неторопливо.

— И как это им только удается, инспектор?

— Не знаю, Ландрулли. Однако получается, что Бельтраме стреляла в свою сестру, потому что та хотела жить без забот?

— Инспектор, вы ведь тоже слышали, как Беатриче произнесла такую фразу: если здоровые уедут, оставив сумасшедших одних, чем все это закончится?

— А правда, Ландрулли, чем это могло бы закончиться?

— Кто может знать, инспектор?

— Кстати, Ландрулли, как ты думаешь, почему Беатриче не избавилась от орудия преступления? Странно, что она его сохранила.

— Это был пистолет ее отца. Бельтраме ни за что бы с ним не рассталась.

Инспектор Стуки никогда не брился по вечерам, но сегодня был особый случай. Он встал перед зеркалом, намылил щеки и принялся искать бритву.

Инспектор решил, что завтра они со всей командой отметят успех. Он подумал, что будет рад увидеть даже агента Сперелли, у которого было много мускулов и мало мозгов, но, в конце концов, под хорошим руководством он тоже был неплох. А сегодня вечером Стуки пригласил в ресторан Елену и ее странного сыночка, если, конечно, тот согласится пойти с ними и наблюдать, как они с Еленой воркуют друг с другом, будто два влюбленных голубка. Стуки в этом сильно сомневался.

Чуть раньше, когда на часах было ровно девятнадцать ноль-ноль, в дверь его квартиры позвонил доктор Анабанти. Сначала фитотерапевт порассуждал о будущем планеты и других не менее важных вещах. Затем он перешел к делу, сообщив, что видел, как сиделка мистера Баттистона выгуливала собаку. Так вот куда делся Арго! Пес попросту вернулся домой.

Стуки наконец-то нашел бритвенный станок и тщательно, до последнего волоска, выбрил лицо. Затем он нанес на кожу увлажняющий крем и надел свежевыглаженную рубашку и элегантный пиджак. Инспектор был уверен, что произведет прекрасное впечатление. В конце концов, каждый мужчина знает, когда настает момент показать себя с лучшей стороны.

— Добрый вечер, синьор Баттистон. Я пришел узнать, как вы себя чувствуете, — проговорил инспектор Стуки, пытаясь обойти полную молдаванку, которая преграждала собой дверной проем.

Старый альпийский стрелок взглянул на Стуки, затем перевел взгляд на собаку, всем своим видом словно говоря: «Выкладывай все как есть».

— Вы пришли спросить об Арго? — спросил старик сиплым голосом.

— Я вот что хотел сказать, — Стуки прочистил горло. — Всем нам когда-нибудь придет время умирать. Я подумал… если что… не согласитесь ли вы оставить мне в наследство вашего пса? Сразу признаюсь: в эти дни мне было нелегко с ним справляться. И я отдаю себе отчет, что это создаст мне определенные трудности. Но обещаю вам, что смогу организоваться, — выпалил полицейский.

Синьор Баттистон продолжал с нежностью смотреть на свою собаку.

— Что скажете? — спросил его инспектор.

— Жаль все-таки умирать… — еле слышно ответил старик.

Фульвио Эрвас, 2018, источник: wikipedia.org

Фульвио Эрвас (1955 г. р.) — итальянский писатель, преподаватель. Родился в регионе Венето. Получил высшее образование по специальности «Сельскохозяйственные науки», защитил диссертацию на тему «Сохранение коров породы бурлина». Дебютировал как писатель в 1999 году. Популярный в Италии автор детективов (серии романов про полицейского инспектора Стуки) и социальной прозы. Много пишет на экологические темы. Лауреат премии Итало Кальвино. Романы Эрваса были экранизированы: фильмы «Венецианский детектив» (2017), «Вся моя безумная любовь» (2019), сериал «Стуки» (2024). Живет в провинции Тревизо со своей семьей и большим количеством домашних животных.

Fulvio Ervas

L’amore è idrosolubile

Questo libro è stato tradotto grazie a un contributo per la traduzione assegnato dal Ministero degli Affari Esteri e della Cooperazione Internazionale italiano.

Эта книга переведена благодаря финансовой поддержке, предоставленной Министерством иностранных дел и международного сотрудничества Италии.

Перевод с итальянского Оксаны Рогозы

Дизайн обложки Анастасии Ивановой

В оформлении обложки использованы материалы Rawpixel

УДК 82-3

ББК 84(4)

Э74

Эрвас, Фульвио.

Э74 Пока любовь растворяется в воде : [пер. с ит. О. Рогозы]. — Москва : Лайвбук, 2025. — 448 с.

ISBN 978-5-907784-52-9

УДК 82-3

ББК 84(4)

ISBN 978-5-907784-52-9

© Marcos y Marcos 2011

© Оксана Рогоза, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Livebook Publishing LTD, 2025

Фульвио Эрвас

Пока любовь растворяется в воде

Литературно-художественное издание

Редактор Дарья Ивановская

Корректор Валентина Матюшкина

Верстка Светланы Зорькиной

Подписано в печать 28.04.2025.

ООО «Издательство «Лайвбук» 117105, Москва, Варшавское шоссе, д. 1, стр. 1–2

По вопросам оптовых закупок обращайтесь по электронному адресу tatiana@livebooks.ru и тел. +7 (495)114-52-45

Все книги издательства можно приобрести в магазине редакции: Москва, ул. Большая Ордынка, д. 13/9, стр. 1, под. 2, оф. 9. Тел. +7 (495)114-52-45 и на сайте livebooks.ru

Ищите нас в социальных сетях: www.vk.com/livebookph и др., а также в Телеграме: https://t.me/livebooks

Джорджио Манганелли (1922–1990) — итальянский писатель, журналист, эссеист, переводчик и литературный критик, известен своим экспериментальным стилем и принадлежностью к движению авангардной литературы. — Здесь и далее примеч. пер.

Альпийский стрелок — солдат элитного подразделения итальянской армии, специализирующийся на ведении боевых действий в горной местности.

Классический лицей — один из самых престижных и традиционных типов учереждений итальянского среднего образования, специализирующийся на гуманитарных науках.

Моссаде́к — демократически избранный премьер-министр Ирана с 1951 по 1953 год, пытавшийся проводить реформы, в том числе национализацию нефте-газового сектора, за что был свергнут в результате переворота, организованного спецслужбами США и Великобритании.

Аль-Каида — террористическая организация; запрещена на территории Российской Федерации.

Лурд — небольшой город в юго-западной Франции, один из наиболее важных в Европе центров католического паломничества.

Спритц — венецианский коктейль на основе игристого вина, который обычно подается в качестве аперитива на северо-востоке Италии.

Кортина (итал. Cortina d’Ampezzo) — известный курортный город в Италии, расположенный в Доломитах, в регионе Венето. Он славится своими горнолыжными склонами и является популярным местом для зимних видов спорта.

Herpes zoster — опоясывающий лишай; заболевание вызывается вирусом ветряной оспы Varicella zoster, может проявляться в зрелом возрасте у людей, ранее переболевших ветряной оспой; сопровождается кожными высыпаниями и выраженным болевым синдромом.

Herpes simplex — простой герпес, вирусное заболевание с характерным высыпанием пузырьков на коже и слизистых оболочках (так называемая «простуда на губах»).

Креационист — человек, который придерживается теории креационизма, то есть верит в божественное происхождение жизни и Вселенной.

Пояса Ван Аллена — два основных радиационных пояса, которые окружают Землю и удерживаются ее магнитным полем.

Перуджино, Рафаэль и Боттичелли — три известных итальянских художника эпохи Возрождения.

Гексадактилия — шестипалость.

Посмертно (лат.).

Путь Сантьяго-де-Компостела — древний паломнический маршрут, ведущий в испанский город Сантьяго-де-Компостела, который считается местом погребения апостола Иакова.

Меджугорье — маленький населенный пункт в Боснии и Герцеговине, известный как центр паломничества католиков, поскольку считается местом явления Богородицы.

Менгиры — вертикально установленные каменные столбы, созданные людьми в эпоху неолита или бронзового века, предположительно для ритуальных, астрономических или памятных целей.

Треббья́но — белое вино из винограда одноименного сорта.

Сант-Антонио в Падуе — одна из наиболее известных и посещаемых церквей в Италии, посвящена святому Антонию Падуанскому.

Валь-д’Аоста — самый маленький регион Италии, расположен на северо-западе страны.

Падре Пио — один из наиболее почитаемых католических святых, а регион Апулия, особенно город Сан-Джованни-Ротондо, стал важнейшим местом паломничества благодаря его деятельности.

Дорога францисканцев — популярный паломнический маршрут, связанный с жизнью святого Франциска Ассизского.

Храм Мадонны Караваджо — место паломничества, посвященное Деве Марии, связанное с ее явлением в 1432 году в Караваджо, небольшом городке в Ломбардии.

Фатима — один из самых известных центров католического паломничества в мире, расположенный в Португалии.

Лимончелло — итальянский лимонный ликер.

Пляска святого Витта — термин, использующийся для описания неврологического расстройства, которое вызывает непроизвольные, судорожные движения и дрожь тела.

Апперкот — удар в боксе, который наносится снизу вверх.

Капо — лидер группы или управляющий рабочими в нелегальной среде.

Комиссар Леонарди не понял, что на самом деле инспектор Стуки имел в виду эксперимент, известный под названием «Кот Шрёдингера». Это мысленный эксперимент, предложенный австрийским физиком Эрвином Шрёдингером в 1935 году и задуманный для иллюстрации парадокса квантовой механики, связанного с суперпозицией состояний. Суть эксперимента заключается в том, что кот помещается в коробку, в которой находится радиоактивный атом, детектор частиц и сосуд с ядом. Если атом распадается, детектор срабатывает и яд выпускается, убив кота. Если атом не распадается, кот остается жив. Согласно принципам квантовой механики, до тех пор, пока не откроется коробка и не произойдет наблюдение, кот одновременно находится в двух состояниях: жив и мертв (суперпозиция). Это парадоксальное явление иллюстрирует странности и противоречия, возникающие при попытке применить квантовую механику к макроскопическим объектам.

Баркесса — старинное крытое сооружение с колоннами, характерное для сельской местности Италии, особенно в области Венето. В прошлом использовалось как хозяйственное помещение, в котором могли располагаться склады, сараи, конюшни или винные погреба. Сегодня многие баркессы восстановлены, и в них открыты музеи, гостиницы или рестораны.

Лукреций (Тит Лукреций Кар, 99–55 гг. до н. э.) — древнеримский философ и поэт, автор философской поэмы «О природе вещей», одной из самых значительных работ античной философии.

Нейтрино — элементарная частица, одна из самых легких и слабо взаимодействующих частиц в природе.

В Италии принято организовывать встречи не с одноклассниками, а с теми, кто родился в определенном году.

Сен-Венан — французский инженер, механик и математик, известный своими работами в области механики сплошных сред и теории упругости.

Кварки — элементарные частицы, которые входят в состав протонов и нейтронов. В Швейцарии, недалеко от Женевы, в Европейском центре ядерных исследований (CERN) находится крупнейший в мире ускоритель частиц — Большой адронный коллайдер (БАК).

Фалес из Милета (около 624–546 гг. до н. э.) — древнегреческий философ, математик и астроном, один из семи мудрецов Древней Греции.

Феррагосто — традиционный итальянский праздник, который отмечается 15 августа. В этот день итальянцы устраивают пикники, путешествуют к морю или в горы, проводят время с семьей и друзьями.