Холодное утро. Туман стелется над изуродованными шпалами и искореженными рельсами, словно сама земля пытается скрыть следы разрушений. Вагоны еще валялись вдоль полотна, но самое главное для нацистов — быстрее восстановить железнодорожное полотно. Надзиратели в серо-зеленой форме подгоняют прикладами группу узников, чьи силуэты сливаются с серым небом. Их руки, обмотанные тряпьем, цепляются за ломы и лопаты. Каждый шаг отзывается болью — от ран, голода, бесконечного страха. Но работа должна быть закончена: фашистам нужна железная дорога. И охрана свирепствует.

Офицер кричит что-то по-немецки, его голос рвет тишину как пулеметная очередь. Собаки с пеной на зубах рвутся с поводков, заходясь в злобном лае. Узники молча ковыряют землю, слежавшийся щебень, выравнивают шпалы, ставят на место рельсы. Металл звенит под ударами кувалд — ритм, похожий на погребальный марш. Кто-то из заключенных роняет кирку, и тут же в его сторону поворачивается ствол винтовки. «Schneller!» — рычит охранник.

Они работают, но их движения замедленны, будто нарочно. Как же хочется ослабить болты, подложить под шпалы щебень неровным слоем так, чтобы через неделю насыпь просела. Но за это смерть. Немцы будут проверять укладку шпал и рельсов, затяжку гаек. Они прогонят через этот участок дрезину. И если что-то заподозрят, то смерть будет страшной.

Могут тут же затравить насмерть собаками, могут положить на рельсы и проехать дрезиной. А могут устроить показательную казнь в лагере. Узники переглядываются. Разговаривать нельзя, но каждый из них понимает, что состав сошел с рельсов и свалился под откос не просто так. Это постарались партизаны, а значит, есть надежда на спасение.

К полудню ветер разгоняет туман, обнажая линию горизонта. Рельсы, будто змеи, снова тянутся вдаль, но их геометрия обманчива. Нацисты проверяют работу, и узники под конвоем возвращаются в бараки. Их спины сгорблены, но в глазах — не покорность, а надежда. Они знают: партизаны вернутся. А пока — пусть фашисты везут по этим путям свои эшелоны. Чем дальше, тем страшнее будет катастрофа.

После разговора с товарищами Александр Канунников под предлогом понаблюдать за железной дорогой ушел в лес. То, что немцы не обнаружили спрятанный в тайнике железный «башмак», с помощью которого партизаны устроили крушение поезда, было чудом. Может быть, собак сбил с толку запах металла, который был сильнее запаха человека, который держал его в руках. Но скорее всего, собак отвлекал другой запах. Запах изувеченного человеческого тела, запах крови. Там рядом лежал мертвый Франтишек. Поляк умирал, когда заместитель коменданта концентрационного лагеря Вагнер разрядил в него всю обойму своего пистолета. Немец был в бешенстве и из-за того, что случилось это крушение, и из-за того, что не удалось захватить ни одного партизана живым. А ведь с этим крушением рушились и его личные планы — попользоваться в корыстных целях медикаментами, которые прибывали с этим составом.

Железнодорожное полотно восстанавливали. Лейтенант стоял за стволом мощного раскидистого дуба, наблюдая за работой пригнанных для проведения ремонта заключенных из лагеря, и размышлял. Им повезло найти на месте крушения военного состава радиостанцию в исправном состоянии. Им удалось даже попасть на армейскую частоту и связаться со штабом какого-то советского подразделения. Может, полка или даже дивизии. Жаль, что связь пришлось прекратить из-за того, что поблизости появились немцы, и теперь повторить сеанс возможно. Теперь есть надежда на помощь своих, на помощь Родины!

Но все оказалось не так просто, и отношение товарищей к этой ситуации, отсутствие единодушия расстраивало Александра. Особист капитан Сорока однозначно был против всякой связи с советским командованием. Он почему-то был уверен, что «там» не поймут, не поверят. Если советские военнослужащие находятся возле фашистского концентрационного лагеря, то они обязательно предатели и находятся в сговоре с врагом. Нельзя вообще упоминать, где они были, если удастся отсюда выбраться. Почему он так считал, Александр не мог понять. Откуда у советского командира столько недоверия?

А Петр Васильевич молчал и вздыхал. А ведь для Александра как раз Романчук, капитан-пограничник, был примером, непререкаемым авторитетом. Даже больше — надеждой на спасение. А тот молчал и вздыхал. Петра Васильевича и его жену Елизавету понять было можно. Им удалось избежать плена, а вот их дочь Светлана оказалась в лагере Аушвиц. И они не хотят отсюда уходить, пока не освободят дочь. Конечно, мысль освободить всех советских военнопленных казалась заманчивой, но, сколько ни думал Саша Канунников, он никак не мог представить, как с такими силами совершить задуманное. Лагерь хорошо охранялся, он разрастался на глазах. Поляков усиленно отселяли и расширяли зону лагеря, строили новые бараки, используя и старые помещения предприятий.

Мы можем собрать большие силы, сплотить поляков, организовать других противников фашизма. Но сколько на это уйдет времени? Много. Не лучше ли пробраться к своим на восток, ведь Красная армия не разбита, Москва стоит. И там рассказать командирам, что здесь происходит, как в неволе томятся люди, предназначенные к умерщвлению. И тогда Красная армия ударит сюда и освободит и русских, и поляков. Мы сделаем все, чтобы найти и освободить Светлану Романчук, и отправимся на восток, решил молодой лейтенант. И тогда капитана ничего здесь удерживать не будет. Без него трудно справиться, потому что у Петра Васильевича больше опыта, и жизненного, и военного. С ним надежнее. Просто мы больше поможем товарищам, если приведем сюда армию, силу, а не будем сами тыкаться почти безоружные в колючую проволоку огромного лагеря. Но друзья, те, кто с ним сейчас, не все готовы уйти. Значит, и я должен пока остаться и помочь хотя бы тем, кто спас мне жизнь, кто помог мне.

Канунников смотрел из-за дерева на сутулые фигуры узников в полосатых робах, и сердце его снова наполнялось ненавистью. Кто дал вам право возноситься над миром, над человечеством, кто дал вам право убивать, мучить других людей только потому, что они говорят на другом языке, у них другая национальность? Сколько горя Сашка увидел здесь за эти дни. А сколько он успел вынести сам, побывав там, в лагере, выжив чудом. И не меньшим чудом был его побег, когда из десятков узников вырваться удалось ему одному. Но теперь он здесь, с друзьями, у них есть оружие и есть радиостанция — связь с Родиной!

…Когда Канунников вернулся в партизанский лагерь, там уже находился Якоб Аронович. Старый провизор был бледен от усталости и от волнения. Инженеры Николай Лещенко и Сеня Бурсак буквально на руках принесли его в лагерь. И сейчас, сидя в той самой пещере, в которой они изготавливали железный «башмак», все грелись у костра и ждали, когда в котелке закипит вода.

— А, Саша! — старый еврей развел руками, как будто хотел сказать что-то в оправдание, но потом только махнул рукой.

— Что удалось узнать, Якоб Аронович? — спросил Канунников, усаживаясь на край самодельной деревянной лавки.

— Новости у меня плохие, пасмурные, как погода на улице, — заговорил старик, глядя опустошенным взглядом на огонь. — Тело несчастного Франтишека они забрали. Похоронить его не удастся, а это значит — мучиться его душе теперь неизвестно сколько, пока бог не найдет его и не призовет к себе. Эти… не знаю, как их назвать даже… враги рода человеческого увезли его тело на территорию лагеря и повесили там за ноги перед бараками русских военнопленных. Для устрашения. Я не знаю, но мне кажется, что нацисты понимают, что пустить поезд под откос могли только русские.

— Я там сейчас на железной дороге видел узников, — вздохнув, стал рассказывать лейтенант. — Их заставили ремонтировать насыпь, менять шпалы и рельсы. Изможденные, у них совсем нет сил, а они таскают тяжелые рельсы, падают, еле везут тачки. А их заставляют еще и трамбовать откосы. И я подумал, товарищи… а ведь если бы не мы, они бы не уродовались там сейчас.

— Ты думаешь, что у немцев не нашлось бы другой работы для узников? — усмехнулся Лещенко. Помолчал и добавил: — Валентин плох. Вроде бы и воспаления нет, перелом зафиксировали, но самочувствие у него все такое же… не ахти! Мерзнет, а согреть его нечем. А скоро придут холода.

Зашуршали камни, и партизаны настороженно повернули головы. Это пришли Елизавета, жена капитана Романчука, и Зоя. Женщины принесли кружки для чая и кастрюльку с кашей, чтобы разогреть ее и накормить мужчин. Елизавета молчала, поджав губы. Она даже не стала ничего говорить, расспрашивать. Передала кастрюльку и сразу же ушла в шалаш. В тягостной тишине мужчины проводили ее взглядом.

— Игорь не вернулся, — кутаясь в старенькое, не по росту женское пальто, стала рассказывать девушка. — Если с ним что-то случится, она, боюсь, просто не переживет. Сначала дочь, потом сын.

— Не спеши, Зоя, — перебил девушку Саша. — Про дочь еще ничего не известно, Игорь паренек смышленый. Все будет хорошо, а волноваться она должна, она ведь мать… А где Сорока, где капитан?

— Сорока сидит с Никодимовым, а Петр Васильевич отправился навстречу сыну.

Пока все жадно ели горячую, с огня, кашу, Зоя Лунева сидела и смотрела на Сашу. Почему-то девушка больше всего верила во всем отряде именно ему. Может, она влюблена в меня, часто думал Канунников, но потом отгонял эту неуместную мысль. Фу, глупости какие! И тут же его мысли возвращались к Агнешке Дашевской, в прошлом ленинградской девушке Анне Кораблевой. Вот кому по-настоящему плохо. Одна в чужой стране, захваченной гитлеровцами. Муж умер, а ей приходится общаться с этим мерзким Карлом Вагнером…

Уставшие, замерзшие, Петр Васильевич с сыном добрались до партизанского лагеря только в сумерках. Оказалось, что Игорь промочил ноги, потому что ему пришлось прятаться на берегу от немцев, и отец, когда встретил его и понял, что случилось, заставил до самого лагеря бежать, чтобы не замерзнуть. Елизавета ворчала, заставляя парня снимать обувь, носки. Она усадила его у костра, в который Лещенко и Бурсак подбросили дров, заставила пить горячую воду, а потом и поесть. Когда ноги, протянутые к самому огню, согрелись, мать замотала их шарфом и не отходила от Игоря, пока он не поел. Романчук отвел Александра в сторону и стал рассказывать.

— Плохи наши дела, лейтенант. Немцы на станции снимают с поезда маршевый батальон, который следовал на фронт. Это уже второй. Вчерашний разместили в здании школы, выставили часовых. Солдат в город не отпускают. А на площади начинают собираться грузовики самого разного вида и принадлежности. Я видел даже два гражданских автобуса.

— Думаете, что немцы собираются усиливать гарнизон из-за наших активных действий?

— Не думаю, — капитан отрицательно покачал головой, сорвал засохший дубовый лист и, размяв его в пальцах, понюхал. — Зима скоро… Якоб Аронович тоже обеспокоен на этот счет. Он говорит, что планы у немцев так просто не меняются. Если запланировано, что в этом населенном пункте должен стоять гарнизон в сто человек, то так и будет. Изменить плановую численность можно только путем долгих запросов, объяснений и подтверждений.

— Значит, они готовят масштабное прочесывание местности? И это из-за нас.

— И вторая угроза — это приближающаяся зима. Здесь негде устроить такой лагерь, в котором мы могли бы пережить зиму.

— Да, здесь не такие леса, как у нас, хотя зима и явно теплее, — согласился Канунников. — Я тоже думал о том, как нам действовать, когда придут холода. А если немцы сейчас оставляют здесь такие силы, то они точно настроены отыскать нас. Они будут методично прочесывать всю местность в этом районе.

— Давай-ка, Саша, не будем ломать пока вдвоем голову. Соберем весь наш отряд в «пещере». Я попрошу, чтобы Лиза посидела с Никодимовым и Игорем. Мальчик все равно ничего не сможет нам посоветовать. Нет у него такого жизненного и военного опыта, как у нас. Пусть он лучше согреется и поспит. А то еще не хватало нам, чтобы кто-то простудился и заболел.

…Костер почти погас, когда вся группа собралась возле него в «пещере», как они теперь называли свою мастерскую, в которой готовили «башмак», с помощью которого устроили крушение железнодорожного состава. Романчук вошел в эту недавно расширенную естественную пещеру и аккуратно прикрыл за собой вход брезентом. Он с неудовольствием посмотрел на Зою Луневу, но промолчал. В конце концов, она полноправный член их группы. Но гораздо большее неудовольствие капитана вызвал Сорока. Олег Гаврилович сидел рядом с инженерами и что-то вполголоса старательно втолковывал бывшим узникам концлагеря. Зная мнение особиста, Романчук мог предполагать, что тот опять пытается убедить собеседников в том, что нужно удирать отсюда на восток и как можно быстрее. Только провизор Баум крутил головой и спокойно улыбался, как будто его позвали на скучное профсоюзное собрание, а не на совещание, результаты которого будут означать жить или умереть.

— Ну вот что, ребята, — капитан присел на самодельную лавку, подбросил в костер немного хвороста и несколько не очень толстых поленьев. — Нам надо обсудить один важный вопрос. Мы с лейтенантом, как люди военные, понимаем всю его важность и хотим поделиться с вами проблемой и подумать вместе, как ее решать.

— А я что, не военный? — подал голос Сорока и распахнул пальто пошире, чтобы были видны капитанские «шпалы» на его петлицах.

— Военный, — терпеливо ответил Романчук, — но твоя служба не связана с подчиненным личным составом, его размещением, устройством быта и организацией несения боевой службы. А проблема назревает как раз в этом. Отсюда мы ее ждем. Потому прошу, товарищи, сначала выслушать меня, потом будем обсуждать.

— И все равно, как равный по званию, я требую, чтобы мой голос имел одно из решающих значений, — в запале чуть ли не выкрикнул особист. — Я такой же военнослужащий и тоже в звании капитана.

Сашка физически ощутил, что Романчук вот-вот взорвется от негодования. Нервы у капитана и так в последнее время напряжены до предела, а тут еще приходится нянчиться с Сорокой. Но пограничник сдержался. Опустив голову, Романчук помолчал несколько секунд, а затем снова продолжил говорить спокойным, уверенным голосом.

— На станцию прибыл фашистский воинский эшелон. С него сняли около батальона пехоты со всем снаряжением и тыловым обеспечением и оставили в городе. Это уже второй батальон, который прибыл в город. Есть подозрение, что прибыли они по нашу душу. Эшелона под откосом немцы нам не простят, и рисковать они не будут, оставляя у себя в тылу, да еще рядом с концентрационным лагерем, такую эффективную группу партизан. Это первое, что нас с лейтенантом беспокоит. Второе — приближающиеся холода и отсутствие в Польше больших лесных массивов, которые могли бы надежно укрыть партизанский отряд. К тому же здесь преобладают сосны, вообще хвойные породы. Только на болотистых участках больше растет берез, осинников.

— Вот я и говорю, что двигаться надо на восток, к нашим. Там хоть леса, что в Белоруссии, что на Брянщине, — месяц пешком идти будешь и не встретишь ни жилья, ни дороги. А там, глядишь, и Красная армия нам навстречу ударит, освободит. Так и выживем!

— На этот счет мы уже все решили! — вмешался в разговор Канунников и даже вскочил с лавки, но потом опомнился и снова сел. — Кто хочет уйти, тот пусть уходит. А тот, кто хочет остаться с капитаном Романчуком, кто хочет помочь найти и освободить его дочь, те остаются. Речь сейчас ведется о том, что условия стали настолько сложными, что требуют общего участия, общего мнения тех, кто остается. Я закончил, Петр Васильевич.

— Ну, ты все и сказал, — грустно ответил Романчук. — В лесу здесь нам не выжить. Немцы не сегодня завтра начнут прочесывание, облавы, и нам не выдержать бой с ними. Нас мало, оружия почти нет. А если обойдется, то все равно нам не выжить на морозе и под снегом в шалашах.

— Да, дело серьезное, — заявил Лещенко. — Тут ведь как ни рассуждай, а неизвестно, получится или нет. Можно в землю зарыться, дождаться, когда проедут немцы, и выбраться наружу. Да только где и чем зарываться? Да и немец — человек серьезный. Он все делает обстоятельно. И если прочесывать начнет — так как гребенкой, и вдоль и попрек, чтобы ни одного гектара не пропустить.

— Собаки у них, — добавил Бурсак, — а у нас еще и раненый, и женщины.

— Я прошу прощения, пан инженер, — улыбнулся Баум. — Но вы так рассуждаете, как будто собаки особенно женский запах чуют. Собаки не различают запах мужчин и женщин. Но в чем вы правы, это наличие слабых: женщин, раненого и еще одного старика, который не выдержит и ночи сна под открытым небом во время снегопада. Простите, я не медведь, берлогу делать не умею.

Сорока открыл было рот, но в свете костра увидел глаза Романчука и промолчал. Оставаться со всеми в такой ситуации ему было страшно, а оставаться одному и пытаться двигаться на восток было еще страшнее. Сашка поморщился. Сорока его раздражал неимоверно, приходилось терпеть. Каким бы он ни был по характеру, но это был свой, советский, человек, и они находились вдали от Родины, в тылу у фашистов, и каждый должен был в меру своих сил помогать другому. Так Канунникова учили и в школе, и в армии. Да и вообще он был в этом убежден.

— Я считаю, что сейчас у нас выход только один, — снова заговорил Сашка. — Мы должны найти убежище теплое и безопасное. Такое, откуда мы могли бы выходить и куда могли бы возвращаться.

— Надо прятаться в городе, молодой человек! — кивнул провизор и развел руками так, как будто хотел сказать, что это была прописная истина. — Другого такого места вы не найдете. В лесу смерть, в лагере, я думаю, тоже смерть, учитывая наши «заслуги».

— И кто же нас спрячет в городе? — с надеждой в голосе спросила Зоя. — Неужели вы знаете таких людей, кто решился бы на это? Мы же для них чужие.

— Не чужие, — покачал Сашка головой. — Не для всех чужие. У нас есть в городе друг, наша советская девушка Анна Кораблева, коренная ленинградка. Которая к тому же ненавидит гитлеровцев и готова сделать все, чтобы уничтожать их.

Все удивленно посмотрели на лейтенанта, только Якоб Аронович загадочно улыбнулся и покивал. Старик потер седую щетину на щеке и сказал:

— Я знал, что она ваша советская девушка. Ее привез сюда еще до войны, как свою жену, Влад Дашевский. Любили они друг друга.

— Да, — подтвердил Сашка, — я имею в виду Агнешку Дашевскую. Надо с ней поговорить и придумать вместе с ней, как это сделать. Нас всего десять человек. Конечно, спрятать десятерых — это не то же, что спрятать одного или двух. Но все равно…

— Да, она единственный надежный человек в городе, кому мы можем довериться, — согласился Романчук. — Когда у вас с ней встреча? Агнешка обещала медикаменты для Никодимова. У него жар, наверное, он еще и простудился.

Неожиданно раздался звук торопливых шагов. Канунников, сидевший ближе всех к выходу, отодвинул край брезента и увидел, что к их «пещере» спешит Лиза. Он не успел даже ничего спросить, как женщина вошла внутрь за брезент и выдохнула:

— Ребята, с Валентином плохо. Совсем плохо.

— Что? — капитан схватил жену за плечи и повернул к себе лицом. — Что случилось?

— Он теряет сознание, — женщина замотала головой. — Это не простуда, жар у него не от простуды. Я посмотрела под повязкой, под шиной, которую мы наложили на место перелома, нога чернеет… Это гангрена. Я не знаю, что мне делать, я даже не знаю, можно ли остановить процесс некроза. Нужен врач, хирург. Может быть, ампутация… Я не знаю!

Последние слова Лиза почти выкрикнула и с отчаянием уткнулась в грудь мужу. Романчук поглаживал Лизу по голове и невнятно шептал: «Ничего, мы придумаем что-нибудь! Ничего…»

— Ну вот что! — Сашка решительно поднялся с лавки. — Ждать больше нельзя, думаю, все с этим согласны. Я сейчас же собираюсь и иду в город.

— Одному нельзя, — рядом с Канунниковым встал инженер Лещенко. — Я с тобой, лейтенант. Ты о встрече с Агнешкой договаривался на послезавтра. Значит, придется идти к ней домой, а в городе опасно.

— Хорошо, — Романчук посмотрел на Сашку и Николая. — Идете под утро, когда будет светать. Доберетесь до города и первым делом осмотритесь, обстановку разведайте. Если опасно, то дождитесь темноты. Найдите место, откуда можно наблюдать, и дождитесь темноты, дождитесь, когда Агнешка вернется домой. Убедитесь, что за ее домом нет наблюдения.

…Обойти городок вокруг несложно. Сашка, когда они с Николаем подошли к опушке, предложил пройти еще дальше на запад. Они часто пользовались этой дорогой, и Агнешка в том числе, когда ходила в лес на место встречи. Если за ней кто-то следит, то может быть засада. Партизаны решили сразу не подходить близко к городу, а выйти к железнодорожной станции и посмотреть, что там делают немцы. Пройдя около десяти километров, они поняли, что удаляются от городка. И тогда Сашка повел их маленькую группу напрямик через заросший кустарником участок довоенных лесных разработок. Они прошли краем леса и стали подниматься на небольшой холм, когда Лещенко схватил лейтенанта за рукав и заставил опуститься на землю. Они чуть было не нарвались на немцев! Пройди партизаны чуть раньше на каких-то полчаса, и они оказались бы на пути немецкой цепи, которая прочесывала местность. Значит, войска уже приступили к операции. А в лагере об этом не знают, капитан не знает об этом.

Сашка лежал в кустах, стараясь не дышать. Смерть была близко, он ощущал ее, как тогда, еще в лагере. Холодный ветер гнал по небу рваные тучи, окрашивая леса в серые тона, отчего одолевало чувство безысходности. Среди вековых сосен и осин, чьи листья рдели, будто пропитанные кровью, двигались силуэты фашистских солдат в стальных касках. Немецкий отряд, прочесывавший окрестности в поисках партизан, шел методично, как машина: приклады били по кустам, сапоги давили хрустящий валежник. Но вместо вооруженных узников, бежавших из концлагеря, они наткнулись на то, что для них было лишь «человеческим мусором», — группу польских беженцев, которых выгнали из их домов, расширяя зону лагерей. Это были люди, которые со своим скарбом пробирались куда-нибудь в южные районы, где можно было осесть. И сейчас эти люди: женщины с детьми, старики, прячущиеся от ветра под корнями поваленного бураном дуба, со страхом смотрели на немцев.

Их было около двадцати: женщины с младенцами, прижимавшимися к иссохшей груди; старики, чьи лица напоминали высохшую кору; подростки с глазами, полными животного ужаса. Они шли от родных домов, таща за собой узелки с чудом уцелевшим хлебом и иконками Богоматери. Самому младшему из детей было не больше трех лет. Мальчик, увидев солдат, спрятал лицо в юбку матери. Немцы молча окружили их. Лейтенант вермахта, щеголявший идеально выбритыми щеками, достал пистолет и без выражения спросил по-польски: «Где партизаны?» В ответ — тишина, прерванная всхлипом ребенка. Тогда офицер кивнул, и солдаты вскинули винтовки. Первыми упали мужчины, бросившиеся прикрыть свои семьи. Пули рвали тела, смешивая крики с треском выстрелов. Женщина с ребенком на руках побежала к чащобе — очередь из автомата прошила ее спину. Малыш, выпавший из ослабевших рук, заполз под куст, где его нашли через минуту: эсэсовец поднял ребенка за ногу и швырнул на валун. Звонкий хруст черепа отозвался эхом в лесу.

Старика, пытавшегося заговорить с убийцами на немецком, криками проклинавшего убийц, прикололи штыком к стволу сосны. Его предсмертный хрип слился с молитвой девушки в платке, которую два солдата прижали к земле, прежде чем пустить пулю в висок. Кровь стекала в ручей, окрашивая воду в ржавый цвет.

В пятидесяти шагах, за гнилым пнем, Александр вжался в землю, стараясь не дышать. Ледяной волной, охватившей его, сжало сердце, и оно вот-вот готово было остановиться. И сразу все вспомнилось, будто происходило вчера. И пытки в лагере, издевательства, угроза расстрела каждый день. А потом побег, гибель всех и чудом спасшийся он сам. И только потому, что сумел, собрал волю в кулак и лежал под ледяной водой, ожидая, пока уйдут фашисты. А потом он скрывался в лесах, питаясь ягодами и корой. И сейчас, вспоминая все это, ощущая снова всем телом, всеми внутренностями, лейтенант дрожал не от холода — от ярости.

— Сашка, — послышался рядом шепот Лещенко, — уходим…

— Молчи, — тихо простонал Канунников, — молчи…

Ногти впились в ладони до крови, зубы стиснуты так, что челюсть вот-вот треснет. Он видел, как мать прикрывала ребенка своим телом, как девочка-подросток молила о пощаде на ломаном немецком, как старик протягивал к солдатам дрожащие руки… И как все они стали просто грудами окровавленной плоти.

В голове пульсировало: «Двигайся! Сделай что-нибудь!» Но ноги будто вросли в землю. Вспомнил, как месяц назад эсэсовцы заставили его смотреть, как расстреливают пятерых заложников. Тогда он тоже стоял как статуя, а потом его вырвало желчью от стыда. Теперь же стыд жег сильнее — ведь он выжил, а эти…

Когда немцы ушли, забрав у убитых сапоги и нательные кресты, Сашка схватил Лещенко за воротник куртки, притянул к себе и зарычал с перекошенным от страдания лицом:

— Коля, в лагерь беги, беги к нашим и предупреди. Немцы начали облавы, они начали с прочесывания местности! Беги, Коля!

Канунников подполз к месту бойни. В воздухе стоял запах крови и пороха. Под кустом лежала кукла в нарядном белом платье с кружевами, забрызганными кровью. А та самая девочка, что молилась, теперь лежала на спине и смотрела в небо остекленевшими глазами. Саша накрыл ее лицо платком, но руки дрожали, а в голове мучительно билась мысль: «Я даже похоронить не смогу…»

На земле он нашел нательную иконку, оброненную старухой, — образ Казимира, покровителя Польши. Сжал ее в кулаке, словно пытаясь впитать чужую веру, чужую боль. «Простите…» — прошептал он, но ветер унес слова туда, где уже не было живых.

Он пошел к городу, спотыкаясь о корни деревьев, проваливаясь в холодную грязь, но в ушах стоял плач мальчика, которого он так и не защитил. Теперь Сашка знал, что его война — это не только война против фашистов. Она против собственного бессилия. Каждый шаг он мысленно повторял: «Не забыть, не забыть. Лагерь не забыть, убитых замученных узников не забыть. Детей в этом лесу не забыть». Закончить здесь и добраться до своих. Рассказать своим, рассказать русским, как умирала Польша осенью 1941-го. И как один советский лейтенант, сбежавший из ада, стал немым свидетелем чужого апокалипсиса. И этот ад нацисты несут дальше, несут советскому народу. Это не просто враг, не просто люди другой национальности… Нет! Это нелюди! И не будет простой войны. Будет война за выживание народов, и все народы должны объединиться в этой борьбе с нацизмом!

А в лесу, где ручей нес кровь невинных, ветер шелестел листьями, словно перелистывая страницы книги, страшной книги преступлений нацизма, которую миру предстояло прочесть. Два часа, пока Сашка добирался до окраины городка, просто исчезли из его жизни. Он помнил, как шел, как был внимателен, как обращал внимание на возможную опасность. Но в это время молодой лейтенант как будто отсутствовал в своем теле. Увиденная им хладнокровная бойня настолько потрясла его, что после этого трудно было жить и ощущать себя нормальным человеком. Не могло существовать в мире ничего подобного тому, что он недавно видел. Но оно существовало. «Или это другой мир, или я сплю, или я сошел с ума. Но я здесь, эта же земля, эти люди, это солнце, небо, тучи. Значит, это уже не я, это другой человек во мне. Тот, кто готов мстить и безжалостно уничтожать этих нелюдей».

На улице было не так уж и мало людей. Кто-то спешил на рынок или с рынка, рабочие катили тачки с песком, у магазинчика шумно спорили о том, привезут ли сегодня хлеб. Канунников понимал, что одет он не совсем так, как надо. Отличается он старым ношеным пальто, мятым и грязным. Да еще и с короткими не по росту рукавами. Кепка на голове с подпалиной от костра, воротник свитера вытянулся и висел не очень опрятно. И в то же время никого не было на улицах польского городка одетым празднично. Казалось, что люди специально достали из шкафов старую одежду, чтобы выглядеть неброско, не привлекать внимания. Серая, черная одежда, стоптанные башмаки. И когда в начале улицы показалась большая открытая машина с немцами, лейтенант поспешил присоединиться к очереди покупателей возле магазина. На него никто не оборачивался, он не привлекал ничьего внимания, и это было хорошо. Значит, он не выделяется среди местных и зря начал паниковать из-за своего внешнего вида.

Откуда появится пани Агнешка, с какой стороны? «Нет, никакая она не пани, не Агнешка, она просто русская Аня», — думал Канунников. Он ощущал какую-то странную теплоту к этой молодой женщине. Нет, это не было влюбленностью, да и Аня была старше Сашки. Просто ему казалось обидным, что красивая девушка в свое время решилась покинуть не просто Родину, а именно Ленинград, и уехать в чужую страну насовсем. Любовь? Так что, в Советском Союзе парней было мало? Сашка понимал, чувствовал, что в нем просто говорит какая-то ревность к своей стране. Он бы вот ни за какие коврижки не бросил бы страну из-за девчонки, какой бы она ни была красивой. Но, думая об Ане, он почему-то не мог ее презирать, осуждать.

Немецкий патруль лейтенант увидел издалека. Дылда офицер в сдвинутой чуть набок фуражке шел не торопясь и похлопывал себя по начищенному до блеска сапогу прутиком. Рядом и на полшага сзади шел ефрейтор, а следом еще два солдата. Ненависть всколыхнулась снова, и до такой степени, что горло схватило как клещами. Сашка вспомнил недавнюю бойню в лесу, он смотрел на этих властителей мира, которые шествуют по покоренному городу, смотрят на все взглядом пресытившегося хозяина, который не знает уже, чего ему и пожелать! «Дайте время, я еще буду вас убивать снова и снова», — мысленно пообещал Канунников и свернул на рынок.

Патруль на рынок заходить не стал. Да и вообще солдаты вели себя так, будто выполняли скучную повинность. Значит, они уверены в безопасности, отсутствии сопротивления в городке, послушании своей воле местного населения. Но расслабляться не стоило. Возможно, Канунников выглядел именно так, как немцы себе и представляли внешний вид партизана, беглого узника, подпольщика. Лейтенант побродил между дощатыми прилавками, на которых торговали всякой всячиной. Кажется, здесь он не вызывал ни у кого подозрений. И все же надо было искать Агнешку. И наверняка встретить ее можно у ее дома. Хоть Сашка и знал примерно, где находятся две из четырех аптек пани Дашевской, но ходить по городу и проверять все аптеки было опасно. Тем более не зная польского языка.

Анна увидела лейтенанта сразу, только бросив взгляд вдоль улицы у своего дома. Она вошла внутрь, оставив дверь неплотно закрытой, намекая тем самым, что Сашке можно войти. Канунников неторопливо прошелся по улице, поравнялся с домом Анны и, убедившись, что на него никто не обращает внимания, вошел и закрыл за собой дверь. Сердце стучало гулко, отдаваясь спазмами где-то у самого горла. Он рисковал, рисковала и Аня. За ее домом ведь могли следить! А лейтенант об этом не подумал. Хотя об этом наверняка думала Аня и знала, что слежки нет. Надежной защитой была дружба с Карлом Вагнером. Хотя именно он и мог организовать это наблюдение.

— Саша, иди скорее сюда! — раздался голос Агнешки, и Канунников заторопился.

Они вошли в дом, и женщина задержалась у окна, глядя на улицу, потом, схватив лейтенанта за рукав, увлекла его в комнату, где был люк, ведущий в подвал. Но открывать его она не стала, а лишь повернулась лицом к гостю и со страхом посмотрела ему в глаза.

— Сашенька, что случилось? Почему ты пришел сегодня? Мы ведь договаривались встретиться только послезавтра? Что случилось?

Аня говорила так быстро, с таким нетерпением и тревогой в голосе, что Саше невольно захотелось успокоить ее, сказать, что все хорошо, что… он просто соскучился. Но ситуация была настолько серьезной, что эти игривые эмоции сейчас казались излишними. И он, нахмурившись, ответил:

— Аня, плохи наши дела. Немцы стягивают в город дополнительные силы. Уже сняли с воинских эшелонов около двух батальонов и начали прочесывание местности. Они ищут нас. Совсем недавно фашистское подразделение обнаружило в лесу поляков-беженцев, которых выселила немецкая администрация. Они шли на юг, а их в лесу убили. Понимаешь, убили на всякий случай. Только потому, что они могли знать о партизанах. Или иметь к ним отношение. А там были женщины, маленькие дети!

Канунников опустил лицо, сдерживая эмоции. Еще немного, и из его глаз брызнут слезы. Нет, не слезы беспомощности или горя. А слезы бессильной злости, негодования и ненависти. Но сейчас главным было другое — не допустить гибели других людей, не допустить новых смертей. И лейтенант надеялся только на понимание, на храбрость этой молодой женщины, на ее желание помочь русским людям, ведь она не забыла, что тоже русская, что ее родной город — Ленинград, а ее Родину топчет своими сапогами враг.

— И вы сейчас там… — Агнешка покачала головой. — В лесах сейчас трудно спрятаться. И кустарники облетают, опадают листья, а в сосновых лесах вообще все на сотни метров просматривается. Если немцы вас ищут, они буду проверять все овраги, искать землянки и шалаши.

— Аня, — остановил женщину Канунников. — Когда наступят настоящие холода, мы там не выживем, тем более женщины. Мы сейчас не можем уйти, ты пойми! Петр Васильевич, Лиза, они не могут уйти и оставить дочь в концлагере. Мы должны спасти девушку. Не знаю как, но спасти. А для этого нам надо где-то укрыться. Понимаешь?

— Я поняла, Саша, — прошептала Анна и опустилась на стул у окна. — Конечно, меня ведь никто не станет обыскивать, проверять, пока возле крутится этот Карл Вагнер из лагеря. Якоб Аронович мог бы поговорить с еврейскими семьями, но они сами под постоянным страхом. К ним в любое время может вломиться немецкий патруль с проверкой. И тогда их самих никто не сможет спасти. А у меня искать не будут. Сашенька, нужно всех привести сюда. Я придумала! Я вас спрячу в двух подвалах: здесь, в этом доме и в аптеке на улице Вжосы. Там тоже никто обыски устраивать не будет, и там у меня два подвала. Один под товар, препараты, а другой маленький, бытовой, и я его почти не использую.

Осень… Еще одна осень оккупации — безрадостная, напряженная, бесконечная, как тоскливое пасмурное небо. Узкие улочки, вымощенные брусчаткой, петляют меж домов с заколоченными ставнями. Над ратушей, где когда-то висел герб города, теперь развевается флаг со свастикой, а на площади, прежде оживленной рынками, стоит виселица — в назидание тем, кто осмелится шептаться о сопротивлении.

Кругом царит страх. Он застыл в глазах местных жителей, спешащих по делам опустив головы. Даже дети, чьи смех и крики когда-то наполняли переулки, теперь молча жмутся к матерям, чувствуя, что играть на улице — дразнить смерть. К ночи жизнь замирает, и город становится похожим на кладбище. Каждый шаг эхом отдается в тишине: патрули в сапогах с железными подковами шагают по мостовой. Раз-два, раз-два — ритм, под который город замер в ожидании беды.

Ночью страх становится чуть ли не осязаемым. Тишину нарушают лай овчарок, сопровождающих солдат, и скрип фургона гестапо, увозящего тех, чьи имена кто-то назвал за лишнюю пайку хлеба. В домах не зажигают свет — лишь дрожащие свечи освещают лица женщин, молящихся перед образами, и стариков, вспоминающих времена, когда звон церковного колокола не заглушался ревом моторов. Даже часы на башне остановились в ту ночь, когда в город вошли первые танки, — стрелки замерли на 4:17, будто время само не решилось идти дальше.

Утро не приносит облегчения. На углах расклеены приказы на немецком языке: «За нарушение комендантского часа — расстрел», «Евреям появляться запрещено». В булочной, где пахнет суррогатным кофе, люди обмениваются короткими взглядами и тут же опускают глаза. Почти не слышно слов. В городе даже стены слышат слишком многое. Иногда раздается хлопок дверцы «черного ворона», крик на непонятном языке, выстрел где-то за мельницей… И страх незримо витает, как запах гари от сожженных домов в соседней деревне, доносящийся с ветром.

Городок больше не принадлежит тем, кто здесь родился. Он стал клеткой, где каждое дыхание выверено, каждое движение подсчитано. И даже когда ночные патрули под утро уходят в казармы, тревога не исчезает — кажется, она вбита в землю, в камни, в души. Она ждет, притаившись, зная, что война только началась.

За окном холодный осенний ветер шелестел опавшими листьями, цепляясь за камни мостовой. Сашка сидел в темноте, откинувшись на спинку большого дивана в доме Агнешки. У них все получилось: получилось уйти от немцев, прочесывающих леса, собраться на окраине городка и дождаться ночи. Они сидели в трубе в насыпи под железнодорожным полотном, прижимаясь друг к другу, согревая руки дыханием, и ждали, когда уснет городок, когда темные улицы погрузятся в тишину. На душе у всех было тяжко. Когда Канунников вернулся в лес, Лещенко уже успел всех предупредить о немцах, и партизаны собрались. Но Сашку ждал новый удар — умер Никодимов. Гангрена сделала свое дело. Другого выхода не было, и тело на скорую руку завернули в кусок брезента и присыпали землей. Сейчас хоронить товарища было некогда — нужно было спасать живых.

А потом темными переулками, прижимаясь к темным стенам домов, люди как тени пробирались, ежесекундно прислушиваясь к звукам. Петра Васильевича с женой и сыном и провизора Баума Агнешка спрятала в подвале своей аптеки. Самого Канунникова с Зоей Луневой, двумя инженерами и особистом Сорокой она спрятала в подвале своего дома. И теперь все с облегчением вздохнули. Получилось, у них получилось! Агнешка — какая же храбрая, мужественная женщина!

Немецкие патрули уже завернули за угол, их шаги смолкли в сыром сумраке, когда Агнешка приоткрыла дверь комнаты и вошла.

— Я дала старые одеяла и немного еды. Завтра еще что-нибудь придумаем, — тихо сказала она, присев на край дивана рядом с лейтенантом.

Его лицо, исхудавшее и бледное, напомнило ей волка из детской сказки, что выл на севере России, где снега глушили даже отчаянный голод. Саша, совсем еще мальчик, хотя уже и командир. Сколько же пришлось пережить этому простому русскому мальчику. Да и только ли ему!

— Тихо, — прошептала она по-русски, и Канунников вздрогнул, будто от прикосновения. Ее голос, такой теплый, даже нежный, обволакивал.

Сашка не ответил, только его пальцы сжали край покрывала. Он сейчас тоже думал об Ане, о том, что приходится испытывать ей. Ведь она русская, она помнит Ленинград, в котором родилась и выросла. Но вот полюбила поляка и уехала за ним, хотя сделать это было непросто. А потом ее муж умер, и она осталась одна в чужой стране. Наверное, ей здесь одиноко. Она ведь еще молодая. Насколько она старше меня? Лет на пять, на восемь?

А Агнешка думала о нем. Мальчик, ему ведь чуть больше двадцати. Ее муж Влад был старше, когда она выходила за него замуж. Старше, солиднее! Потом он умер, потом война, оккупация. Война перемалывает все — души, надежду. А этот мальчик Саша как будто вселяет надежду… Его глаза, серые, как небо над Невой, смотрели сквозь нее, будто она призрак.

— Ты устал? — спросила она, проведя рукой по небритой щеке лейтенанта.

— Это нельзя описать словами, — заговорил Сашка, помолчал, а потом стал рассказывать.

Не подробно, а отрывками, будто с болью выдергивал из памяти, из окровавленной души куски событий, ужаса, смертей. О том, что с военнопленными творили в концлагере, о том, как ему удалось бежать с большой группой товарищей и как немцы убили всех, а ему единственному удалось выжить. И не Агнешка, а русская женщина Аня невольно прижала ладонь к груди молоденького русского лейтенанта, и сквозь ткань свитера она почувствовала его дыхание, биение его сердца.

Ночь опустилась, принеся ледяной дождь. Они сидели в темноте, и Анна чувствовала дрожь молодого мужского тела. Ей было приятно волновать это тело, ощущать его реакцию. Она на миг вдруг забыла обо всем: о войне, о немцах, даже о Карле Вагнере. Она гладила Сашку по плечу, по груди, касалась его рук, проводила пальцами по его щеке, по губам, трогала его волосы и вдруг поняла: он никогда не целовал девушку. Страх и голод украли у него даже это. Ее пальцы замерли на его запястье.

Она не знала, да и не могла знать, что было в жизни Сашки Канунникова многое. И первая любовь, первые прикосновения. Была и непонятная разлука. И как он, поддавшись порыву, уехал в военное училище. Была в его жизни и женщина, правда только один раз. Его приятели как-то в увольнении устроили сюрприз, уговорив известную в округе распутницу Ларису. И эта тридцатипятилетняя опытная женщина расхохоталась и согласилась сделать мужчиной молоденького застенчивого курсанта. Она не знала, какую сложную бурю чувств пережил тогда Сашка. Как ему было стыдно и как он одновременно ощущал чувство восторга и полета, познав впервые близость с женщиной.

— Ты… — начала Анна, но он перебил, внезапно ожив.

— В лагере… мы мечтали не о еде. О том, как кто-нибудь посмотрит на нас… не как на скот. — Голос сорвался, и тогда она прикоснулась к его щеке, следуя за порывом, которого не ждала сама.

Ее губы коснулись его угловатого плеча — жест утешения, ставший чем-то большим. Он застыл, потом втянул воздух, будто ныряя в темную воду, и неумело обнял ее. Диван скрипнул под ними, дождь стучал по крыше, а где-то за стенами ревела война, которой не было места в этом углу, пахнущем прелыми яблоками и духами. Он не понимал того, что творилось с Анной, не догадывался, какая борьба происходила в ее душе. Она чувствовала себя грязной после немецкого офицера, она не хотела пачкать этого мужественного и чистого мальчика, но она бросилась, как с обрыва головой, в эту страсть. Главным желанием было оживить этого мальчика, вдохнуть в него желание жить, сражаться, любить и быть любимым. Война разведет их, скорее всего, навсегда, так пусть в его памяти, в его жизни, какой бы она короткой или длинной ни была, останется это, эти минуты!

— Я как будто домой вернулся, — прошептал Сашка в ее волосы, и Анна закрыла глаза.

В его словах не было любовной страсти — только детская жажда света. Она держала его, русскую землю в облике этого мальчишки, и плакала беззвучно, зная, что утро разлучит их. Но сейчас, в этой хрупкой тишине, они оба были свободны.

Несколько дней никто из подвалов не выходил. Это были тяжелые дни не только потому, что партизаны находились на голодном пайке, ведь Анна не могла так быстро и безопасно обеспечить всех едой. Больше тяготила неизвестность, тревога о том, что немцы могут узнать, что Агнешка Дашевская укрывает у себя беглецов. На второй день в город ушел Якоб Аронович, пообещав, что придумает что-нибудь с тем, как похоронить русского инженера. Три дня Агнешка носила под пальто своим подопечным еду. Она вместе с Зоей изготовила специальные небольшие мешки, которые под пальто вешали на шею, на плечи. В них можно было складывать хлеб, овощи, мясо или рыбу. Ей удавалось несколько раз выменять на медикаменты немецкое консервированное мясо.

— Саша, — уставшая Аня на третий день спустилась в подвал, где на нее с тревогой уставились русские. — Петр Васильевич хочет с тобой встретиться. Он говорит, что нужно провести разведку.

Через два часа Канунников со всеми предосторожностями шел по улице в сторону аптеки на улице Вжосы следом за Агнешкой. Он не приближался к ней, чтобы со стороны никто не понял, что они вместе или знакомы. Анна наблюдала за улицей, и Сашке, если бы он увидел поданный ею знак опасности, пришлось бы скрываться. Но все было спокойно. Со двора через второй выход из подвала, где размещался склад, он проник в дом и наконец-то увиделся с друзьями.

Петр Васильевич обнял лейтенанта, Елизавета прижала его к себе как сына, даже сильное рукопожатие Игоря заставило Сашку улыбнуться. Тихо, чтобы не выдать себя, лейтенант рассказал об увиденном в городе, когда шел за Агнешкой, передал привет от Зои, Сороки и инженеров.

— А что придумал Баум? — с тревогой спросил Канунников. — Зачем вы его отпустили?

— Ну, браток, он в этом городе ориентируется лучше нас с тобой, — усмехнулся капитан. — А нам с тобой не помешает информация о том, что там немцы поделывают. Закончили они прочесывание местности или придумали еще что-то. Может, город будут прочесывать. А это для нас неприятность. А если они эти батальоны снова погрузили в вагоны и отправили на фронт, тогда нам легче.

— Да, — грустно сказал лейтенант. — Нам бы еще Никодимова похоронить по-человечески. А еще, Петр Васильевич, может, нам на связь выйти, попробовать снова со своими связаться? Как вы думаете, наше сообщение важно для командования?

— Думаю, что важно, Саша, — согласился капитан. — Только здесь, в подвале, не получается с помощью рации установить связь. Нужно выйти на открытую местность, может быть проволочную антенну сделать. В прошлый раз мы легко установили связь, но это в сосновом лесу. А здесь я пробовал. Бесполезно!

Канунников посмотрел на рацию в кожаном ранце с крышкой и лямками для ношения за спиной. Это не фонарик, ее в кармане не спрячешь. Да и опасно выходить в эфир. А если немцы специально следят за эфиром, если их быстро запеленгуют? Надо что-то придумать, но для этого в любом случае нужно выбираться вместе с рацией из подвала.

— Какую-нибудь тачку приспособить, — начал вслух размышлять Романчук. — Накрыть брезентом, насыпать сверху песку. Вроде рабочий идет, ремонтировать что-то.

— А если немцы? — сказал лейтенант. — С тачкой не убежишь, бросать рацию жалко. Да и проверить легко любому солдату. Ткнул штыком в песок — и сразу все ясно! Можно Агнешку попросить рядом идти. Вроде ее должны знать в городке, немцы ее не тронут.

— А если попадется патруль, который про нее не знает? Из-за нас и она погибнет. Нет, Сашок, нам Агнешку беречь надо как зеницу ока. Без нее мы пропадем. Она наша надежда и гарантия, что не умрем от голода и холода в лесу. Нам бы лучше подумать, как ей помочь. Десять ртов кормить она всю зиму не сможет. Дело такое, лейтенант, рацию нужно вынести из дома и спрятать за пределами города. С ней таскаться нельзя. Посоветоваться надо и с самой Агнешкой, и с Баумом, когда вернется.

Старый провизор вернулся засветло. Грустные глаза старого еврея плохо вязались с его довольным потиранием рук. Романчук и Канунников поспешно усадили провизора на лавку у стены и принялись расспрашивать.

— Трудно было, но я их уговорил, — заявил Баум. — Вы ведь не знаете, что для еврея значит процедура ухода в мир иной и как важно соблюдать все правила. Да что я вам говорю, вы все равно не поймете!

— Якоб Аронович, о чем вы говорите? — нетерпеливо перебил еврея капитан.

— Разве не понятно? — Провизор широко раскрыл глаза в обрамлении большого количества морщин. — Хотя, конечно, вам и не должно быть понятно, вы же коммунист, атеист и даже нисколько не еврей. Так вот, я договорился, и еврейская община может нам помочь и похоронить Валентина на еврейском кладбище как еврея под чужим именем. Согласитесь, ведь предстанем перед Богом мы все равно без документов с фотографией, и судить нас будут по поступкам. А борьба со злом, которым и является немецкий нацизм, и есть добро, угодное Всевышнему. Так понятно я сказал?

— Якоб Аронович, вы совершили чудо! — восхитился Сашка. — Мы очень благодарны и вам, и вашим друзьям за это. Я уверен, что придет время — и мы вернемся в братскую свободную Польшу, положим цветы на могилу и на памятнике повесим новую табличку с настоящим именем и фамилией.

— Чтобы Польша стала свободной и чтобы положить цветы на могилу, нужно ведь использовать для начала вашу рацию, которую вы нашли возле поезда? — Баум снисходительно посмотрел на русских офицеров. — Это ведь так? И мы с вами, пан капитан, не одну ночь обсуждали, как с рацией выбраться из дома и не попасться немецкому патрулю. Так старый еврей придумал и это!

— Ну? — чуть ли не хором потребовали подробностей задумки провизора Романчук и Канунников.

— Тут недалеко на пути к кладбищу немецкий патруль два дня назад пристрелил двух бродячих собак. Честно говоря, они уже начали немного пахнуть, и кое-кто из моих знакомых решил оттащить трупы и закопать, но я убедил их не трогать и сказал, что сам сделаю это.

— Трупы собак? Не понял? — уставился на старика капитан.

— Это же очень просто, — снова снисходительно посмотрел на собеседников старый провизор. — Мы кладем в рабочую тачку вашу рацию, накрываем брезентом, а сверху кладем трупы собак и тоже накрываем каким-нибудь рваным мешком. Запах немного есть, трупы не видно. Вас останавливает патруль, а вы им говорите: «Пан офицер, я везу закопать это, потому что антисанитария». Немцы откидывают мешок, видят безобразных собак, ощущают трупную вонь и гонят вас пинками, чтобы вы быстрее убрались. Что вам и нужно. Вы согласны получить пару пинков и свободно с рацией выйти из города? Ну, не вы конкретно. Вы не слишком похожи на поляка или еврея.

Пришлось довериться Якобу Ароновичу, и на следующий день назначили операцию. Для этого Баум договорился с местным дворником — надежным человеком, искренне ненавидящим фашистов. Чтобы уменьшить риск попасться двоим фашистам, Романчук и Сашка должны будут выйти из города разными путями и встретиться только там, где поляк передаст им рацию и малую пехотную лопатку, чтобы можно было рацию прятать в лесу. Лейтенант вернулся в дом Агнешки, где его с нетерпением ждали товарищи. Канунников подробно рассказал о плане, хотя опасался, что капитан Сорока снова со своим нездоровым скепсисом станет зудеть, что это неоправданный риск, что они ставят под угрозу жизнь всех остальных. Но Олег Гаврилович промолчал, хотя видно было по лицу особиста, что он не одобряет этот план. А ведь он надеется, что они будут слушать эфир, свяжутся опять с командованием и услышат такое, что заставит принять план возвращения к своим, план пробираться на восток на соединение с Красной армией, а не торчать до бесконечности в Польше да еще рядом с немецким концентрационным лагерем.

Когда все улеглись спать по своим лавкам, к Канунникову подошла Зоя и присела рядом.

— Ты чего? — спросил встревоженный Сашка.

— Ничего, так просто, — девушка неопределенно пожала плечами. — Спросить хотела…

— Спрашивай, — ответил Канунников, почувствовав, что вопрос будет неудобным. Что-то с Зоей происходило странное.

— Саша, скажи, а у тебя с этой Агнешкой что-то есть?

— В каком это смысле что-то есть? — постарался ответить удивленным тоном Канунников, хотя прекрасно понял, о чем говорит девушка.

— В таком! — язвительно ответила Зоя. — Ты женишься на ней?

— Слушай, ты там чего-то себе вообразила, и вообще это не твое дело, — возмутился Сашка и тут же понял, что его понесло не в ту сторону и таким тоном говорить не стоит. — Зоя, ты забываешь, что я командир Красной армии. И на мою страну напал враг, идет война. Мой долг сейчас защищать страну, свой народ. Сейчас вообще не время для всяких там глупостей, для любви и прочего. Вот спасем Светлану, и будем возвращаться на Родину. И я снова приму командование подразделением и буду воевать в составе армии. Вот так!

— Ага, — тихо засмеялась Зоя. — Для тебя любовь, значит, это всякие там глупости и прочее? Хорош мужчина!

— Ну ты чего переиначиваешь? — начал сердиться Канунников. — Я вообще не это имел в виду и не то хотел сказать…

— Да ладно, перестань, Саша, — примирительно сказала девушка. — Это я так… потому что мне грустно и страшно.

— Страшно? — бодро переспросил лейтенант. — Ты же спортсменка, ты же бесстрашный человек, ты привыкла идти к победе, привыкла побеждать! Если тебя посылали на международные соревнования, значит, ты хорошая спортсменка, сильная. Слушай, а что такое пятиборье? Чем конкретно ты занимаешься?

— Пятиборье? — голос девушки прозвучал задумчиво. Она явно думала сейчас о чем-то другом, но стала рассказывать: — Раньше, еще в Древней Греции, когда люди только придумали Олимпийские игры, этот вид назывался пентатлон. Метали диски, копья. Кажется, еще бег и борьба входили в эти соревнования. А сейчас это очень сложный вид спорта.

— Много видов в него входят? — поддержал разговор Сашка.

— Ну, тут даже дело не в количестве, а в сложности. Стрельба из пистолета, верховая езда с препятствиями и фехтование — это красиво и полезно. Между прочим, я у нас в команде лучше всех стреляла.

— Ну что же тут сложного? — улыбнулся в темноте Канунников, представив себя на месте пятиборца. На лошади ездить он умел, как командир просто обязан хорошо стрелять, ну а фехтование он за вид спорта не считал. Не то время. Другое дело — штыковой бой, это важно для солдата во все времена.

— Сложно другое, — рассмеялась Зоя. — У нас дистанции нестандартные. И не стайерские, и не спринтерские, а между ними. Нагрузки знаешь какие на тренировках, ого! Я, когда вернемся, попрошусь в снайперы. Воевать буду!

— Снайперы, — усмехнулся Сашка. — Стрелять из пистолета — это не то что из «мосинки». Да и потаскаться, поползать тебе с ней придется, а «трехлинейка» весит четыре с половиной килограмма.

— А вот и меньше, — засмеялась Зоя. — Четыре с половиной — это с патронами, а винтовка Токарева весит меньше четырех. Вот так-то!

Даже в темноте Сашка увидел, как девушка, задорно тряхнув головой, показала ему язык и ушла спать на свою лавку. «Эх ты, — подумал молодой лейтенант, — вояка. Знала бы ты, что такое солдатская служба, что значит и в холод, и в грязь, и без еды, и без воды. А надо еще и сражаться. А снайперы, так они, вон, как рассказывали те, кто воевал на финской, сутками в снегу лежали, выслеживали цель. Ты хоть спортсменка, а после тренировки или соревнований домой, к маме. А в армии все иначе, тем более на войне».

И все же Сашка поймал себя на мысли, что он думает о Зое Луневой с теплотой. Чудом она попала в отряд, помог ей сбежать с фашистского поезда Франтишек. Хорошая девчонка, сильная, храбрая. Ну, еще и симпатичная, конечно. На этой мысли Канунников улыбнулся и закрыл глаза. Завтра тяжелый день.

Наутро старый дворник Тадеуш Врона появился на окраине городка, толкая перед собой старую тачку, прикрытую сверху рваной рогожей. На рогоже лежала лопата. Старик катил тачку не спеша. Прохожие отходили в сторону. Канунников шел по противоположной стороне улицы и часто оглядывался и с тревогой смотрел вперед — не покажутся ли немцы. И они все же появились. Офицер и двое солдат шли по проезжей части так, поглядывая по сторонам, будто они были хозяевами города. Хотя сейчас так и было на самом деле. Они могли остановить любого человека, потребовать от него предъявить документы. Могли тут же обыскать любого, вывалив прямо на землю, например, содержимое женской сумки. Видел Сашка и то, как немцы просто избивали какого-то несчастного поляка просто для удовольствия. И тот был рад, что его просто избили, а не застрелили.

Немецкий офицер сделал знак солдату, и тот, подбежав к старику, стволом винтовки откинул рогожку на тачке. Тут же зажав нос, немец отскочил назад, а офицер, стоявший поодаль, сразу замахал рукой, мол, пусть убирается! Врона, не особенно торопясь, поднял рогожку, прикрыл собачьи трупы и снова двинулся по улице в сторону леса. Немцы ушли, отплевываясь и смеясь какой-то шутке. «А ведь хитер Якоб Аронович, — подумал Сашка, выходя из подворотни, когда немцы ушли. — Хорошо придумал».

Старый дворник свалил собачьи останки у крайних деревьев и, оставив тачку, принялся копать яму. Он даже не повернул головы, когда русский лейтенант выбежал из леса, схватил ранец с рацией, маленькую лопатку и снова скрылся в лесу. Романчук, ждавший своего товарища в условленном месте уже около часа, облегченно вздохнул, помогая Канунникову снять с плеч лямки ранца и осторожно поставить рацию на землю.

— Ну что, Сашок, сделали мы дело! — улыбался капитан, явно волнуясь. Все-таки они сейчас могут услышать голос Родины, а это дорогого стоит.

Еще раз оглядевшись по сторонам и убедившись, что вокруг в осеннем лесу ни души, Романчук соединил раскладную антенну и включил рацию. Опасения не оправдались: заряда в батарее хватало, и оба партизана, прижав к уху один наушник, пытались уловить среди потрескивания эфира русскую речь. Покручивая верньер, капитан нашел частоту, на которой в прошлый раз они сумели установить связь с какой-то воинской частью. И тут случилось чудо: оба услышали монотонный усталый женский голос, который твердил одну и ту же фразу:

— Польша, Освенцим, советские пограничники, которые выходили на связь на этой частоте, мы слушаем вас, ждем связи. Говорите, говорите…

— Это мы! — сжав в руке микрофон, с жаром сказал Романчук. — Мы здесь, мы на связи! Мы пограничники, в польском Освенциме.

— Ребята, товарищи! — обрадовался женский голос. — Наконец-то! Слушайте меня, слушайте инструкцию! Чтобы вас не запеленговали, чтобы наши переговоры не расшифровали, слушайте инструкцию. Я буду спрашивать, а вы отвечайте коротко да или нет. Спрашиваю: «Вы находитесь в опасности?»

— Нет, — переглянувшись с Канунниковым, ответил капитан.

Времени на размышления не было, надо экономить заряд батареи. И если судить строго, то в настоящий момент критической ситуации не было, группа находилась в относительной безопасности. И не стоит объяснять, описывать. Правда такова, что отвечать надо именно словом «нет».

— Возможность заряжать батарею или поменять ее у вас есть?

— Нет!

— Командование просило передать вам, что заинтересовано, чтобы вы оставались на месте. И вам будет оказана помощь. Вы сможете выполнить приказ командования?

— Да! — твердо ответил Романчук и посмотрел на лейтенанта.

Сашка, соглашаясь, кивнул. Да и как он мог не согласиться, ведь это был приказ, а он командир Красной армии, как и капитан Романчук. И Родине они нужны здесь, а не на фронте. Значит, надо выполнять приказ. Тем более о них теперь знают и им окажут помощь. Тогда впереди борьба, тогда они снова в строю. Со всеми товарищами, вместе с армией, со всем народом!

— Вы сможете завтра слушать нас в это же время? Если нет, то каждый день в это же время.

— Да, сможем! Девушка, один вопрос! — торопливо проговорил Романчук, опасаясь, что не успеет узнать. — Как Москва?

— Стоит, товарищи! — ответил женский голос. — Не переживайте, мы Москву не отдадим! Конец связи.

— Стоит, понимаешь, стоит!

Глаза капитана горели огнем, он схватил Сашку за плечи и встряхнул несколько раз, восторженно повторяя: «Стоит! Стоит Москва!» Канунников улыбался и только кивал в ответ. Эти слова, услышанные только что в эфире, волновали, поднимали в душе бурю чувств. «И не отдадим!» Да за такие слова что угодно можно сделать. Вот прямо сейчас взять автомат и броситься на фашистов в городе, сражаться, убивать их. И погибнуть в бою, ощущая в душе счастье.

— Ну что, слышал теперь? — продолжая улыбаться, капитан наконец отпустил своего молодого товарища и уселся, прижавшись спиной к стволу высокой сосны. — Нам будет оказана помощь, командование заинтересовано, чтобы мы оставались на месте и собирали сведения. Если будет помощь, значит, будет и постоянная связь, будут одежда, питание, оружие, боеприпасы. Может быть, нас даже свяжут с другими подобными группами здесь, в Польше, с польским подпольем. Может быть, здесь есть еще наши товарищи, красноармейцы и командиры, которые по разным причинам оказались в тылу у немцев. Понимаешь, Сашок, мы же Светланку нашу сможем освободить, а может, собраться с силами и вообще напасть на концлагерь.

В тот же день удалось откопать тело Никодимова и перевезти в город. Согласился на это молодой поляк по имени Янош. Он владел грузовиком и нанимался привозить в концлагерь уголь со станции. Парень был жадный и хитрый. Умел втереться в доверие, умел поддерживать хорошие отношения со всеми, даже с гитлеровцами. То он доставал где-то хорошие сигареты, настоящий коньяк или шампанское. Всегда в его машине под сиденьем имелось что-то, что может помочь выкрутиться из любого сложного положения, поддерживать хорошие отношения с людьми, от которых приходилось зависеть.

И сегодня в городе, когда Янош ехал по улице, а под углем в кузове его машины лежало тело умершего русского инженера, его остановил немецкий патруль. Хмурый служака обер-лейтенант внимательно проверил документы поляка, потом приказал открыть задний борт машины. Если сейчас немцы заставят шофера взять лопату и разрыть кучу угля, то неизбежно покажутся ноги человека. Ведь умершего положили и засыпали углем у самого края кузова, чтобы его можно было легко и быстро достать. Положение спас немецкий майор из комендатуры города, проезжавший в этот момент мимо на машине.

— Эй, Янош! — крикнул майор и расхохотался. — Что ты опять натворил, мерзавец? Спрятал под кучей угля ящик дорогого краденого коньяка?

— О, герр майор! — поляк изобразил счастливую улыбку на лице. — Вы же знаете, что все мои поступки добрые, я люблю помогать людям. Помните, вы просили меня достать красивую блузку для вашей жены?

Майор нахмурился, пожалев, что остановился. Теперь этот обер-лейтенант и солдаты услышали слова поляка. Хотя плевать ему на их мнение. Ведь у майора достаточно рычагов для того, чтобы заткнуть рот любому недовольному или сплетнику. Можно ведь быстро поменять место службы в тихой Польше на восточный фронт где-нибудь под Смоленском.

— Несите службу, обер-лейтенант, — махнув перчаткой, приказал майор и вопросительно посмотрел на поляка, когда патруль удалился на недосягаемое для слуха расстояние.

Янош не стал торопиться закрывать борт кузова, решив, что опасность миновала. Он с показной поспешностью бросился к кабине своего грузовичка, поднял сиденье и достал оттуда бумажный пакет. Держа его на вытянутых руках, как величайшую драгоценность, он повернулся к майору.

— Вот, герр майор, это то, что обязательно подойдет вашей жене. Вы убедитесь в этом, когда пощупаете ткань, увидите фасон. Абсолютно новая вещь. Я берег ее как раз для вас, герр майор. Примите в подарок и поклон вашей уважаемой супруге!

Майор бросил равнодушный взгляд по сторонам, убеждаясь, что на него и польского шофера никто откровенно не пялится и поблизости нет других немецких офицеров. Затем он кивнул в сторону сиденья своей машины, куда Янош поспешно положил пакет. Канунников, наблюдавший за этой сценой из соседней подворотни, облегченно вздохнул. Патруль ушел, майор уехал, а шофер неторопливо закрыл задний борт и полез в кабину. Сашка прекрасно знал, что за эту «помощь» Якоб Аронович отдал Яношу перстень своей жены. Больше отдать было нечего, а бесплатно поляк ничего делать бы не стал. Все знали, что Янош занимался перепродажей вещей, алкоголя, которые ему удавалось приобретать за бесценок, а продавал он очень дорого или использовал для того, чтобы немецкие чины относились к нему лояльно. Он и наряд на доставку угля в концлагерь получил благодаря дружбе с некоторыми офицерами.

Подходить было нельзя, но запретить Лещенко и Бурсаку хоть издали попрощаться с товарищем, с которым они вместе попали в концлагерь, вместе выбрались из него, вместе участвовали в подготовке диверсии на железной дороге, никто не мог. Николай с Сенькой держались на кладбище в стороне и не сводили взглядов с похоронной процессии. Вот уже и прощание у могилы, вот и гроб стали опускать.

— Хоть так, — прошептал Лещенко, — по-человечески. Ведь рискуем же, все рискуем, а нельзя иначе с товарищем. Теперь хоть могила есть. Кто-то когда-то сможет приехать, цветы положить.

Сенька прикусил губу, глядя на то, как начали засыпать могилу. Он хотел ответить другу, но вспомнил, что капитан строго запретил разговаривать на кладбище, чтобы никто случайно не услышал русскую речь. А сказать хотелось многое. Например, о том, сколько погибших останутся без могил в результате этой войны, сколько будет без вести пропавших. И на полях боев, и в этом лагере. Да и сколько их еще существует уже, сколько гитлеровцы понастроили концлагерей для инакомыслящих, для военнопленных, для мирных граждан оккупированных стран!

Вот она, страшная сторона любой войны! Дело не в том, что армия одной страны сражается с армией другой страны. Есть и побочная ужасная сторона этих событий — разрушенные города, погибшие гражданские люди, муки людей, оставшихся без крова и пищи, замерзающих, умирающих от голода и болезней. Война — это катастрофа в любой местности, где она проходит. Это похуже цунами, землетрясения, эпидемии. Это как будто все перечисленное случается одновременно, вместе. И некому защитить, потому что в разрушенной стране некому прийти на помощь населению, и оно выживает как может. Чаще не может.

Янош, открыв капот грузовика, копался в моторе неподалеку от своего дома возле разрушенной автомастерской, где ему удалось отремонтировать небольшое помещение, которое он использовал как склад для инструментов и запчастей. Машина была старая, и следить за ней не очень просто, но надо. Она неплохо кормит Яноша, да и знакомства с немецкими офицерами делали его жизнь безопаснее. Хотя кто их знает, этих спесивых гитлеровцев, как они себя поведут завтра, в другой ситуации? Но что хорошо понял Янош — никто из них не против подзаработать, поиметь какую-то выгоду да и просто угодить начальству, чтобы не попасть на фронт. Куда как безопаснее служить в охране лагеря.

— Привет, Янош, — сказал по-русски Романчук, подойдя к машине, встав рядом с шофером и так же, как и поляк, уперев руки в капот. — Что смотришь, я же знаю, что ты понимаешь по-русски. Ты восемь лет жил у нас в Советском Союзе, пока твои родители не вернулись в Польшу перед войной.

— Знаешь? — наконец ответил тоже по-русски поляк. — Понимаю. Тебе Якоб Баум рассказал.

— Конечно. Он же с тобой договаривался привезти тело для похорон, по нашей просьбе договаривался, а мы должны были узнать о тебе побольше, ведь рисковал не только ты, но и мы с тобой вместе. Так что мы пришли тебя поблагодарить. Перстень жены Баума — вещь ценная, но и простое слово «спасибо» тоже чего-то стоит.

Поляк пожал плечами и покрутил головой, пытаясь убедиться, что за ним и этим русским никто не наблюдает. Хотя нет, наблюдает. На углу он увидел второго русского, худощавого высокого молодого человека, который помогал выкапывать тело и прятать его под углем. Ясно, он наблюдает за тем, нет ли поблизости посторонних, особенно немцев. Серьезные ребята. Непонятно только, почему они не уходят на восток к своим, чего они ждут здесь, в Польше?

— Вам еще что-то нужно? — проявил Янош догадливость. — Вы русские офицеры, я понял. Вы старшие среди этих русских, которые оказались здесь, в Освенциме.

— Освенцим, — повторил Романчук польское название города. — Звучит хорошо, звонко, по-польски. Но только немцы его называют Аушвиц, а это напоминает звук плети или пинок сапога. Лагерь разрастается. Он захватил уже территорию двух предприятий, уже появились Аушвиц-1 и Аушвиц-2. Целый город вырос, город рабства, смерти. Город, в котором бесправные узники работают, умирают, многих специально присылают сюда для уничтожения. Из железнодорожного вагона сразу в газовую камеру. Всех слабых, всех стариков, инвалидов, всех, кто представляет опасность для рейха.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — перебил капитана поляк. — Я часто бываю в лагере, я вожу туда уголь. Я все это вижу. Но мне нужно что-то есть и кормить семью. Армии нет, государства нет, и некому меня защитить. Поэтому я имею право выживать сам как могу. Разве не так?

— Семью? — удивился Романчук. — А Якоб Аронович сказал, что ты одинок.

— А незачем кому-то знать, где моя семья. Спрятал так, что не найти.

— Вот видишь, и у тебя есть семья, Янош, и тебе есть чем дорожить. А еще это твоя страна, а в ней хозяйничают немцы, которые поляков ни в грош не ставят. Они уже считают Польшу своей. Тебе и этого мало?

— Что вам от меня надо? — перебил поляк, хмуро вытирая руки ветошью.

— Чтобы ты еще помог нам. Мы расплатимся медикаментами, а они на черном рынке стоят недешево. Внакладе не останешься. А от тебя мы хотим вот чего. Ты там в лагере с кем-то общаешься, есть там у тебя знакомые, с кем ты встречаешься каждый раз, когда уголь привозишь. Постарайся узнать, где моя дочь. Мы хотим ее вызволить из этого ада.

— Дочь? — опешил Янош, уставившись на русского. — Там, в лагере? Русская?

Романчук молча кивнул, наблюдая за Яношем и пытаясь понять, как тот настроен: захочет помочь или нет, не рискнет. А поляк так сосредоточенно тер свои руки ветошью, как будто именно от этого зависела его жизнь, жизнь его страны. Наконец он уверенно посмотрел на капитана и заговорил:

— Хорошо, я помогу. Но только мне нужны не просто лекарства, а вполне конкретные. Я напишу список, чего и сколько нужно. Это не на продажу. Это для жены. И немного для подкупа людей там, в лагере. В основном лекарства, которые имеют некоторое наркотическое действие. Но в основном туда хорошо идет коньяк. У вас есть фотография дочери?

Когда на улице стемнело, все были уже в подвале. И в аптеке на улице Вжосы, и в подвале дома Агнешки партизаны заносили сведения о концлагере в специально подготовленные журналы. Там были и описания, и схема расположения зданий, примерное назначение каждого, насколько можно было разглядеть в бинокль издалека. Отдельно описание охраны, график смены постов. Прошел день, потом второй, но Романчуку вместе с лейтенантом никак не удавалось добраться до рации, спрятанной на опушке. На проходившей рядом проселочной дороге все время кто-то находился. Один раз немцы, два раза поляки. Но рисковать и показываться там даже при поляках было опасно. И партизаны решили дождаться удобного времени и перепрятать рацию в более надежное место, где не бывает людей. Оба понимали, что у них нет опыта в таких делах, что всему приходится учиться на ходу.

Капитан Сорока, воспользовавшись тем, что Канунников задержался, а скорее всего остался ночевать на улице Вжосы, снова затеял разговор с инженерами. Он осторожно прощупывал их настроение, расспрашивал, о чем они мечтают, какие планы строят на послевоенное время. Ведь невозможно же даже представить, что Германия может победить Советский Союз. Значит, рано или поздно война закончится разгромом немецкой армии и воцарится светлый мир! Очень хотелось особисту завербовать себе сторонников, с которыми можно было бы двинуться на восток к своим. Он уже понял, что с Канунниковым, а тем более с Романчуком и его женой не договориться. Они ни за что не уйдут отсюда, пока не освободят свою дочь. Но, скорее всего, у них не получится. Мыслимое ли дело из такого концлагеря вызволить человека, отбить с боем! Это означает, что капитан с женой и сыном не уйдут отсюда никогда. И эта мысль удручала Сороку. Нет, Олег Гаврилович не был трусом. Он скорее был крайне осторожным человеком и во всем пытался увидеть смысл, логику. По его логике, надо было уходить, смирившись с потерей близких. Надо сражаться с врагом, возвращаться в армию. Не время сейчас оплакивать близких. На это будет время после победы.

— Ребята, вы же взрослые люди, — увещевал бывших узников Сорока, — вы понимаете, что больше пользы мы принесем в рядах регулярной армии, а не в тылах, прячась по подвалам и лесам. Нас мало, у нас нет оружия, немцы в любой момент, как только мы проявим активность, начнут прочесывать местность, и нас рано или поздно всех перебьют. Вы понимаете, что это бессмысленная гибель?

— Слушай, капитан, — перебил особиста Бурсак. — Ты там не был, ты не знаешь, каково это — побывать в лагере смерти. А вот лейтенант побывал. Мы-то в рабочей команде находились, у нас содержание было еще сносное, а он в бараке военнопленных. Ты просто не представляешь, что наш Сашка пережил там. Им хотелось вырваться оттуда любой ценой, они даже жизнью рисковали, хотя шанс выжить был мизерный. Выжил только он! И они с капитаном нас освободили. Так ты что же, думаешь, что мы предадим их? Валя Никодимов жизнь в муках отдал за общее дело, а мы вот с Николаем и тобой бросим их и рванем домой? Спасибо, мол, вам, ребята, за спасение, а теперь мы домой пошли. А вы тут сами, как хотите. Дочь у тебя там в лагере, так нам это не важно, мы домой хотим. Без нас там кисель не ссядется, как говорила моя бабушка. Так нет, капитан! Вместе нас освободили, мы вместе и им поможем. А потом уж какой командир приказ отдаст, такому и подчинимся. Нам без дисциплины никак нельзя. Всем вместе нам нужно, иначе сдохнем!

Сорока сидел с открытым ртом, опешивший от такой неожиданной горячей речи инженера. Лещенко с уважением посмотрел на своего молодого товарища, а потом несколько раз негромко хлопнул в ладоши.

— Гляди-ка, какую речь ты толканул, Сенька. Прям красноречие у тебя, как у Демосфена.

Бурсак бросил недовольный взгляд на друга и отвернулся на своей лавке лицом к стене. Сорока попытался было найти единомышленника в лице Лещенко, но инженер поднял вверх палец со значительным выражением лица и заявил:

— Сенька у нас даже не Демосфен, Сенька у нас — Сенека. Ты, Олег Гаврилович, знаешь, кто такой Сенека? Нет? А я вот, будучи студентом, когда философию изучал в институте, очень увлекся древними философами и их представлением о мире. Сенька прав, тут ничего не попишешь. Как говорится, ни отнять ни добавить. А почему я его Сенекой назвал, так потому, что древний мыслитель Сенека был ярким представителем одного древнего интересного учения — стоицизм называется. Они ведь что проповедовали? Философия стоицизма учит тому, как с помощью своего разума быть счастливым в любых обстоятельствах, какими бы они ни были. Трудно, конечно, в наших условиях, в условиях, когда на твою Родину напал сильный и коварный враг, быть счастливым. Это так, чистой воды философия. А вот к чему призывали стоики, это интересно и нам очень подходит сейчас. Они считали, что не следует привязываться к внешним обстоятельствам, принимать то, что невозможно изменить, а сосредотачиваться на том, что находится в пределах нашей власти. Я не знаю, что будет завтра, но сегодня в моей власти, сегодня моя свободная воля говорит, чтобы я помогал тому, кому могу помочь, кому я обязан своим спасением. И говорить тут больше не о чем. Сенька-Сенека все уже красноречиво нам объяснил.

Лещенко тоже повернулся на бок, натянул на себя пальто и замолчал. Зоя лежала в своем углу и хорошо все расслышала, весь этот спор. Она удивлялась этим людям. Как вот капитан Красной армии не понимает того, что понимают другие, почему он уклоняется от борьбы, а хочет куда-то уходить. Ведь враг твоей Родины — он враг везде, в любой точке мира. И с ним нужно сражаться не только на своей земле. И потом, ведь родителям трудно пережить такое, они не смогут бросить родную дочь и уйти. Это же родители, надо понимать их. А вот инженеры ее не переставали удивлять. В общем-то невоенные люди, оказавшиеся в самом начале войны на территории Польши в командировке, очутились в концлагере и не сломались, не запаниковали. Они ждали, думали, надеялись, что удача повернется к ним и они смогут освободиться. И смогли, когда оказалось, что рядом партизаны. И теперь отдались борьбе с фашистами полностью. «Вон Никодимов даже погиб в этой борьбе. Нет, не знаю, что там у Сороки в голове, — думала девушка, — но это все как-то не по-советски. Нельзя так думать и поступать. Прав Романчук, и Саша Канунников прав. Вот с кем надо идти рядом. Точнее, за кем надо идти в бой!»

Другого выхода не было, и, когда весь отряд перед рассветом тайком покинул городок, отправившись занимать наблюдательные пункты, откуда можно видеть концлагерь, Канунников вместе с Романчуком отправились на опушку — извлекать из тайника рацию. Они присели за кустами неподалеку от тайника передохнуть и дождаться первых лучей солнца, чтобы найти замаскированный тайник. Сашка не удержался и заговорил о том, о чем думал все эти дни.

— Петр Васильевич, немцы вроде успокоились. Я думаю, что можно снова попробовать устроить диверсию на железной дороге. Наш «башмак» лежит без дела, а мог бы помочь…

— Нет, Саша, рано! — решительно ответил капитан. И ответил он так быстро, как будто читал мысли своего молодого помощника или сам думал о диверсии много раз.

— Почему рано? — удивился такому ответу лейтенант. — В каком это смысле?

— Саша, потому что мы наладили связь с командованием Красной армии и теперь как бы мы одно из его подразделений, хоть и в тылу врага. И нам надо выполнять приказ. А он был простым: наблюдать, собирать сведения и ждать связного. И только после этого мы сможем воевать как положено, выполняя приказы командования, а не так, как нам с тобой шлея под хвост попадет. Единое командование Красной армией — это понимать надо, ты же сам командир! На нас там, может, рассчитывают, а мы тут отсебятиной будем заниматься.

Канунников открыл было рот, но не произнес ни слова, сделав вид, что согласен со старшим по званию. Он, конечно, понял Романчука, тот говорил правильные вещи. Но от Сашки не ускользнуло и другое: он видел, как у капитана все внутри загорелось, когда приказ по радио совпал с его личными желаниями, с желанием остаться здесь и искать дочь. А если бы не совпало? А если бы по радио строгий генеральский голос приказал пробиваться любой ценой на восток, на соединение с частями Красной армии? Как бы тогда поступил капитан? Отказался бы выполнять приказ?

Сашка опустил голову, пряча хмурое лицо. Он понял, что Романчук сломался. Сейчас для капитана не существовало ничего больше, кроме близких, и ради них он готов был и приказ не выполнить. «А как бы ты сам на его месте поступил? — спросил себя Канунников. И он не смог ответить. — Но я им жизнью обязан, ребята тоже! Мы вместе столько всего пережили. И что, бросить товарища в беде? Своего советского человека вдали от Родины оставить, если прикажут? Нет, не прикажут, — понял Сашка. — Не смогут там приказать вот так. Понимают, что все не так просто. Могут предложить выбираться на восток, а могут… Ведь в училище преподаватели об этом тоже говорили, это же часть тактики — разведка в тылу врага, глубокая разведка… Как бы я сам поступил, если бы сидел в штабе? А я бы предложил бойцам за линией фронта: если можете, если чувствуете в себе силы, то оставайтесь там и ведите разведку, совершайте диверсии, громите врага в тылу, и этим вы окажете большую помощь армии».

— Петр Васильевич! — Сашка от волнения не справился с голосом, сжав локоть старшего товарища в предрассветных сумерках.

— Ты чего? — удивился капитан.

— Я хотел сказать, что рад воевать вместе с вами, с Елизаветой, Игорем, ребятами. У нас обязательно все получится, иначе… иначе и жить не стоит. Я хочу, чтобы вы знали, что я с вами, что мне вы можете доверять как командиру Красной армии.

— Ладно тебе, ты что! — рассмеялся Романчук, но Сашка почувствовал, что это горячее признание тронуло товарища до глубины души.

Наконец небо посветлело, и партизаны двинулись вперед. Теперь они безошибочно определили, где лежала завернутая в брезент рация, присыпанная песком и старой хвоей. Убравшись подальше в лес вместе со своим ценным грузом, партизаны перевели дух. В назначенное время они снова включили рацию и стали слушать эфир на нужной частоте. Монотонный женский голос без устали повторял, что командир отряда, который выйдет на связь, должен в указанное время передать в эфир, что они на месте, и слушать приказ. Никаких длинных переговоров, которые могли бы позволить немцам запеленговать выход в эфир рации в своем тылу. Немцы не знали частоты и времени выхода в эфир, поэтому не могли помешать контакту, не могли перехватить радиограмму. Командиру группы приказано было выйти навстречу со связным от подполья, которая состоится через три дня, во время обеденной службы в парке возле часовни святого Якова.

Янош остановил машину у родника за городом. Подняв капот, он стал деловито возиться с мотором, потом достал из кузова ведро и подошел к роднику.

— Ну что? — Романчук вышел из-за дерева и сделал знак Лещенко и Бурсаку, чтобы внимательнее последили за дорогой.

— Кое-что есть, — ответил поляк, поставив ведро так, чтобы в него набиралась родниковая вода. — Связался я с людьми из хозяйственного обслуживания. Они знают, кого и куда сортируют. Фотографию показал. Обещали поискать. Русских там мало, тем более женщин. А может, ваша дочь там не под своим именем. И такое бывает. Люди по-разному пытаются от смерти уйти.

Янош увидел помрачневшее лицо русского капитана и отвернулся. Полез в карман за сигаретами, закурил и выпустив струю дыма вверх.

— На фотографии моя дочь молодая и здоровая, — постарался держать себя в руках Романчук. — Как она изменилась внешне сейчас, трудно даже представить. Это не санаторий.

— Люди, с которыми я разговаривал, понимают это, — ответил поляк. — Они сами не имеют права выходить за пределы лагеря. И в любой момент могут оказаться совершенно в другом блоке. В блоке смерти. Но сейчас у них есть возможность по хозяйственным делам перемещаться почти по всей территории и Первой зоны, и Второй. Чтобы там выжить, им тоже кое-что нужно. Например, питаться лучше, чем всем остальным.

— Говори! — кивнул капитан. — Говори, мы достанем, что нужно.

— Вот список медикаментов. — Янош достал из кармана куртки мятый листок бумаги. — Если достанете, то, возможно, удастся получить сведения из канцелярии. У немцев там порядок. Кто попал, куда попал, имя, фамилия, национальность. Но просто так рисковать никто не будет. Поймите, можно запросто в печь угодить.

— Я понял, Янош, мы поторопимся, — забрав листок, ответил Романчук. — Встретимся через два дня на этом же месте в это же время.

— Хорошо. — Поляк наклонился, поднял ведро и пошел к машине — доливать в радиатор воду.

Вечером Сашка перебрался в подвал аптеки, где жили Романчук с семьей и провизор Баум. На столе при свете керосиновой лампы расстелили самодельную карту местности. На ней были нанесены очертания всего комплекса концентрационного лагеря. Романчук посмотрел на Канунникова и кивнул на карту.

— Ну, что скажешь, лейтенант? Твое мнение. Ты там был, тебе многое знакомо.

— Прямая атака на лагерь извне — вещь серьезная и очень непростая, — сразу же ответил Сашка, который уже давно начал прикидывать, как и что можно сделать, чтобы освободить узников или хотя бы Светлану Романчук. — В общей сложности охрана лагеря вместе со всеми службами должна насчитывать несколько тысяч человек. Я после наблюдения за лагерем могу сказать, что там тысяч пять или даже больше немцев. Внутри, как я понял, много разных служб. Ну, таких, которые отвечают за снабжение, финансы, какие-то административные нужды. А там ведь еще и производственные цеха, которые работают на немецкую промышленность, и сельскохозяйственный блок, который кормит весь лагерь. Внутри не только военные, там есть и гражданский наемный персонал. Есть внутри и свой автопарк, и арсенал. Внешняя охрана лагеря, кстати, не очень большая. Наверное, немцы не боятся нападения снаружи на лагерь. Там примерно батальон охраны. Эти охранники дежурят на сторожевых вышках и патрулируют периметр лагеря. В чрезвычайных ситуациях, таких как восстание заключенных, я думаю, что батальон охраны может быть задействован внутри лагеря. Батальон охраны организован по военному образцу. Это чисто армейское подразделение.

— Значит, прорвать периметр снаружи все-таки можно? Так считаешь? — спросил Романчук, внимательно слушая Сашку.

— Учитывая, что все силы охраны рассредоточены по периметру, а одновременно службу по охране несут человек сто, не больше, то в принципе можно. Фактор времени, Петр Васильевич, — как быстро батальон охраны поднимут по тревоге и бросят в бой на участке прорыва. Ну и техническая сторона подготовки. Столбы с колючей проволокой в два ряда. Потом еще каждый блок отделен от других таким же рядом столбов с колючей проволокой. Нужен просто план, выбор времени, и следует продумать, как прорвать периметр. То ли трактором проломить ограждение, то ли взрывать его на узком участке.

— А вы как бежали? — спросил Игорь, ерзая от нетерпения на лавке, сидя рядом с отцом.

— Там просто случай помог, — ответил Сашка и нахмурился, вспоминая весь ужас того дня. Мы напали на охрану изнутри, когда ворота были еще открыты. И тогда не было еще дополнительного внешнего периметра. Да и немцы не ожидали от нас такого. Многих узников перебили, конечно, при прорыве. Это потом уже в лесах остальных догоняли и убивали. Тогда у нас просто сил больше не было терпеть, и мы были готовы на все. Даже холодной осенью, не зная местности, не владея языком, не подготовив какого-то схрона, пищи, одежды. Это был порыв от отчаяния. Нам хотелось просто вырваться оттуда, а остальное казалось уже не важным. Умереть, но уже на свободе.

Все повернули головы и посмотрели на Агнешку. Молодая женщина сидела в сторонке и тихо плакала. Почти беззвучно. Она смотрела на мужчин, а из ее глаз текли слезы. Агнешка поспешно встала и вышла из подвала. Через несколько минут она вернулась с корзинкой, в которой находились овощи, хлеб, вареная курица. Но мужчины не набросились на еду, хотя все были голодны и голод этот не отпускал их очень давно. Канунников достал листок бумаги со списком, который составил Янош, и протянул Агнешке.

— Люди в лагере, которые готовы помочь и разыскать Светлану, сказали, что для подкупа нужны вот эти лекарства. Сможешь найти такие?

Женщина взяла список и подошла ближе к лампе. Нахмурившись, она пробегала по строкам глазами. Потом посмотрела на Сашку, на Романчука и медленно опустилась на лавку.

— Это нереально. Того, что они просят, и в таком количестве у меня нет. Можно достать, я даже знаю где, но для этого нужны деньги. Эти лекарства можно только купить.

— А если совершить нападение? — предложил Романчук.

— В Кракове? — сразу же вопросом на вопрос ответила женщина. — Купить можно в Кракове, но там много немцев, а вам туда еще как-то добраться нужно. Отсюда до Кракова, правда, не больше семидесяти километров, но все-таки.

— Да, это сложно, — согласился капитан. — Может быть, напасть на какой-нибудь немецкий госпиталь или колонну, в которой могут перевозить медикаменты? Но для этого нужна информация о том, что в колонне есть такой груз. А ее у нас не будет. Может быть, неподалеку есть и какая-то ячейка подпольщиков, местных патриотов, но мы о них ничего не знаем.

— Не хочется терять время, — согласился Канунников, — но, наверное, придется подождать связного. Может, с помощью него удастся что-то предпринять.

— Дорогие панове, товарищи, значит, — вдруг заговорил Баум, скромно сидевший в углу и не проронивший до сих пор ни слова. — Вы смотрите на ситуацию слишком однобоко. Прошу прощения, но старый еврей может вам подсказать кое-что полезное, что пригодится в вашей жизни.

Игорь рассмеялся и посмотрел на отца, ожидая его поддержки, но Романчук промолчал, внимательно глядя на старого провизора. Канунников тоже отнесся серьезно к предложению. И он успел убедиться, что Якоб Аронович обладал оригинальным по своей практичности мышлением. Он уже не раз помогал дельными советами и всегда умудрялся вытащить в любой ситуации самую важную ниточку и найти для нее подходящую иголку. Он умел выявить самое важное в ворохе просто важного, всегда хорошо видел причину, которая стояла перед следствием.

— Говорите, Якоб Аронович, — кивнул капитан. — Мы слушаем.

— У уважаемой пани Агнешки не так много денег, чтобы купить нужные лекарства, — сокрушенно покачал головой еврей. — Ей приходится еще и нас кормить, а это ой какие немаленькие расходы. Купить лекарства она не сможет, собрать сейчас деньги среди знакомых невозможно и опасно. А грабить банки вы не умеете. Да и охраняются банки хорошо. Про то, чтобы всем вместе отправиться в Краков, изучить обстановку и ограбить медицинский склад, даже думать не хочу. А хочу я думать о том, товарищи-панове, чтобы никуда не ездить так далеко, а найти деньги здесь. В городе есть пара приличных ресторанов. Но один с плохой кухней, и я его даже называть не хочу, потому что туда приличная публика не ходит. Я расскажу вам про ресторан под названием «Sowa leśna». «Лесной филин» по-русски. Там любят бывать немецкие офицеры с дамами, потому что в ресторане подают хорошие вина и хорошо приготовленную дичь. Видите ли, иметь оружие, даже охотничье, в наше время опасно и невозможно, но ловить можно и силками. И поверьте мне, кухня этого заведения всегда имеет в своем распоряжении свежую дичь.

— Так что вы предлагаете? — нетерпеливо перебил старика Канунников.

— Это же очевидно, Саша. Через два дня через наш городок проедет важный немецкий чиновник из управления лагерей. В его честь закатят банкет, и под утро в кассе ресторана образуется приличная сумма рейхсмарок. Учтите, что именно под утро, когда все устанут, все будут пьяны, а многие уже и разъедутся. Нужно просто зайти и забрать выручку, поблагодарив хозяйку. Кстати, национальные интересы Польши и поляков не пострадают, потому что хозяйка фольксдойче[1] Хедвиг Мельсбах.

— Ограбление? — хмуро осведомился Романчук.

— Нанесение финансового ущерба экономике вражеского государства, — развел руками Баум. — Мне кажется, это более приятная формулировка.

Канунников очень боялся, что из-за назначенного сеанса радиосвязи у них не получится напасть на ресторан. Вдруг Романчук посчитает, что информация о его дочери важнее связи с подпольем, с советским командованием? Он уговаривал себя, что это никак не может помешать, ведь новый сеанс и встречу можно назначить снова и на другой день, на другое время. И все же Сашке неприятно было бы узнать, что капитан-пограничник личное может поставить выше общего дела. Тяжелый выбор, страшный, который нельзя осуждать… И все же им повезло. Очередной сеанс связи и встреча со связником были назначены на следующий день после нападения на ресторан.

На операцию решили идти вчетвером. Спрятаться в парке, когда стемнеет, а потом, действуя по обстановке, провести акцию. Баум нарисовал схему внутренних помещений ресторана, и, поразмыслив над ней, Романчук предложил следующий вариант операции. Поскольку у ресторана есть второй выход на задний двор для доставки продуктов и для других хозяйственных дел, можно использовать эту дверь для проникновения в коридор, а из него — в крайнюю комнату, окно которой выходит на лес. Это кабинет управляющего, где стоит сейф и куда сдают деньги из кассы. Один человек проникает в коридор, из него в кабинет и запирает его изнутри, пригрозив оружием тому, кто там будет находиться. Затем он открывает окно, и в кабинет забираются остальные. Связывают управляющего, кассира. Забирают у них ключи от сейфа, опустошают его и скрываются, оставив кабинет закрытым изнутри.

— А потом утром передаем деньги Агнешке, и она едет в Краков! — с энтузиазмом предложил Бурсак.

— Нельзя, — вдруг возразил Сорока, и все с удивлением посмотрели на особиста.

— Почему? — Лещенко с недоверием покосился на Сороку. — Опять осторожничаешь?

— Это не просто осторожность, — отмахнулся Сорока. — Если кто-то узнает, что Агнешка именно в этот день, как раз после ночного нападения на ресторан, приедет в Краков с деньгами и будет приобретать лекарства, то этот кто-то может связать эти события. И тогда наша хозяйка попадет под подозрение, а значит, и нас тоже найдут у нее в подвалах, если за ней установят наблюдение. Это же все просто, азы разыскной работы!

— Так что, неделю выжидать, что ли? — стал горячиться Сенька. — Надо все делать быстро, пока фашисты не очухались.

— Нет, — покачал головой Сорока, — надо, чтобы Агнешка приехала в Краков раньше. Чтобы нападение произошло, когда она уже будет в Кракове. Надо ей привезти деньги туда. Быстро и незаметно.

— На чем? — безнадежно махнул рукой Канунников. — Дороги контролируются, машины проверяют. Бегом через лес, что ли?

— На мотоцикле не хотите попробовать? — вдруг предложил Баум. — Есть мотоцикл, но только его давно не заводили, но раньше он ездил прилично. Говорят, этот мотоцикл участвовал в спортивных гонках в Познани и Варшаве. Он стоит у моего соседа в сарае, а сам сосед пропал. Я думаю, что он не обидится, если мы почтим его память таким хорошим делом для Польши. Кто-нибудь из вас, панове, умеет обращаться с такой техникой?

— Ну, завести-то мы его заведем, если двигатель в порядке и бензин есть, — ответил Лещенко. — Свечу почистить, компрессию проверить, зажигание выставить. А вот насчет ехать ночью по лесу… Не знаю, я не гонщик.

— Я могу, — лейтенант смущенно улыбнулся. — У меня друг был до училища, мы в одном дворе жили, и у его отца был мотоцикл. Ему в виде премии его вручили. Как сейчас помню: черный такой, блестящий. «Красная заря» на баке написано. Л-300, кажется, модель называется. В Ленинграде собирали до войны. Ну так вот, на нем я пробовал ездить. Ну как пробовал? Гонял, конечно, по проселкам, по лесу. По очереди мы с дружком носились, а потом вместе мыли у реки мотоцикл.

— Хорошо, — Романчук кивнул инженерам, — посмотрите машину. Сообразите там с Якобом Ароновичем, как проверить у нее двигатель, не привлекая внимания соседей. А мы с лейтенантом покрутимся около ресторана, покумекаем там на месте, как и что.

— Может, я с вами? — осторожно спросил Сорока.

— Нет, Олег Гаврилович, — покачал головой пограничник. — Ты лучше возьми вон Игорька моего и Зою, подготовьте оружие, почистите, смажьте.

В группе после крушения поезда теперь имелось три немецких автомата и два пистолета. С патронами пока было не очень хорошо. Пистолеты: вальтер имел две полные обоймы, а вот парабеллум только пять патронов. Но к трем немецким автоматам партизаны имели восемь полных магазинов. Для боя маловато, но для операции по захвату сейфа в ресторане хватит. Потому что в случае если придется принимать бой, то партизанам придется срочно уходить. С таким арсеналом долгого боя им не выдержать…

Мотоцикл, который показал старый провизор, оказался даже более мощной моделью, чем предполагал Канунников. Это был польский «Лех-500» с 500-кубовым двигателем, причем именно в спортивной версии — с крупным протектором на покрышках. Инженеры принялись осматривать двухколесную машину.

— Бензин есть, но маловато.

Держа мотоцикл за руль, Бурсак покачал его из стороны в сторону. Стало слышно, как в бензобаке плещется горючее. Лещенко снял провод и выкрутил свечи зажигания. Перочинным ножиком он тщательно очистил контакты, проверил зазор. Наконец инженеры приступили к запуску двигателя. Подкачав горючее в карбюратор, Сенька несколько раз толкнул ногой рычаг вниз. Мотор отреагировал, но, чихнув несколько раз, замолчал. Наконец после нескольких попыток удалось выставить зажигание, и мотор заработал уверенно, послушно реагируя на поворот ручки газа…

Романчук вернулся в подвал вечером, когда аптека была уже закрыта. Лиза встретила мужа, узнала, что все прошло хорошо, и поднялась в дом приготовить ужин. В маленьком подсобном помещении аптеки имелись керосиновая плитка, водопровод и раковина. Игорь, оставив оружие, которое он чистил вместе с Сорокой и Зоей, сразу же поднялся навстречу отцу и тихо заговорил, вытирая руки, испачканные в ружейном масле.

— Отец, я уже взрослый, ты знаешь, что я не трус!

— Знаю, сынок, — согласился капитан. — Знаю и горжусь. И рад, что мы с тобой вместе в такой трудный период жизни нашей семьи и нашей страны.

— Я тоже рад, отец, но я хочу пойти с вами, я хочу сражаться вместе и приносить пользу наравне с другими мужчинами.

— Послушай меня, сын. — Романчук взял Игоря за руку и усадил рядом с собой на лавку подальше от стола, туда, где их разговор никто не расслышит. — Послушай меня и пойми. Для меня нет ничего ценнее и важнее на свете, чем моя семья, вы мои близкие люди. И, конечно, Родина. И чтобы сражаться с врагом за свою Родину, мы должны спасти Свету. Я верю каждому члену нашего отряда, все смелые и надежные люди, но только тебе я верю больше других, только тебе доверяю больше. И только тебе я могу доверить жизнь твоей мамы. Я хочу, чтобы ты остался и охранял ее, чтобы ты сделал все, чтобы спасти маму, если ей будет угрожать смертельная опасность. И я знаю, что ты сделаешь все возможное и невозможное. А еще, сынок, я оставляю на тебя нашу рацию. Это единственная вещь, с помощью которой можно связаться с Родиной. Я очень боюсь оставлять вас, но я знаю: пока ты здесь, ничего плохого не случится. Ты поможешь мне?

— Хорошо, отец, — с видом солидного человека кивнул паренек. — Ты можешь на меня положиться. Я солдат, как и ты, и я знаю, что такое приказ командира. А мой командир — это ты.

— Я горжусь тобой, сынок.

— Папа, я поднимусь к маме наверх, помогу ей, — странным голосом вдруг сказал Игорь, но, помолчав, объяснил: — Ты не видишь, мама скрывает от тебя, но она часто стала плакать. Она выглядит очень сильной женщиной, она такой и была все это время, пока мы не попали сюда. А потом, когда фашисты схватили Свету, когда мы стали здесь искать возможность спасти ее, мама стала сдавать. Она в отчаянии и, наверное, уже не верит, что может чем-то помочь дочери и жива ли Света вообще. Мне кажется, маме стыдно, что все остались здесь, рискуют ради того, чтобы она увидела свою дочь, а могли бы и не рисковать своими жизнями.

— Мама сильная, ты зря начал сомневаться в ней, — вздохнув, ответил Романчук. — Плачет? Женщины так устроены, что им становится легче, если они поплачут. Они в чем-то сильнее даже нас, мужчин. А насчет остальных ты даже не думай. Каждый остался добровольно. Просто мы все мужчины и понимаем, что дело не в том, чья Светлана дочь, а в том, что каждый мужчина, когда враг приходит в его дом, сражается и защищает всех слабых одинаково, всех женщин, стариков и детей. Не было бы нас, и тот же самый наш лейтенант, инженеры, они бы так же помогали другой семье, другим людям, как помогают нам с тобой. Они этим доказывают, что мы одно целое, что можем друг на друга полагаться и дальше. И мы будем сражаться, что бы ни произошло. За нашу Советскую Родину. Иди, сынок, иди к маме, побудь с ней рядом. Ей это очень нужно…

— Игорь, это ты? — Елизавета обернулась, и ее глаза сразу стали веселыми, взгляд потеплел.

Но юноша догадался, что мама просто старается не выдавать своей тревоги, не хочет, чтобы кто-то видел то, что ее беспокоит, страшит, а порой просто приводит в ужас. Даже близким людям она не хотела показывать свой страх. Елизавета считала, что своим спокойствием она помогает сохранять уверенность в своих силах, бодрое настроение и у других.

— Я хотел тебе помочь, — ответил Игорь, подойдя к матери.

— Да я уже почти все сделала, — грустно улыбнулась женщина. — Наш ужин довольно скудный, не требует много времени. Ты вон и то похудел, а что говорить о других мужчинах.

— Мама, я хотел тебе сказать, что и папа, и я, да и все остальные…

— Не надо, сынок, — Елизавета мокрой рукой закрыла рот сына. — Не надо об этом говорить. Разговоры ничего не изменят. Все изменится только тогда, когда мы спасем Свету. А пока мы все переживаем, волнуемся, боимся за нее. Я многого боюсь, но я мать и имею на это право. Боюсь, что, спасая нашу дочь, погибнет кто-то из мужчин, а может, и Зоя. Вот и Франтишек погиб, и Валя Никодимов. Боюсь, что в какой-то момент все повернутся и скажут, что все бесполезно, что они уходят. Тогда я просто умру. Потому что я тогда пойду одна прямо на колючую проволоку, и меня убьют фашисты. Я же не смогу жить.

— Никто не скажет, и никто не уйдет, — рассмеялся Игорь и пожалел об этом, потому что смех у него получился фальшивым. — Мама, люди сражаются с фашистами не из-за того, что жалеют лично тебя. Они так же сражались бы и за другого человека, за дочь другой женщины. Не думай об этом.

— Сорока подговаривает тайком инженеров и Зою уйти на восток.

— Мама, он не трус. Ты пойми, это просто такой человек, он просто думает иначе, это его мнение, а другие хотят остаться и ругают Сороку за его взгляды. Поверь, что, если понадобится, Олег Гаврилович будет сражаться так же мужественно, как и все мы, как все мужчины!

— Ты мой мужчина! — Елизавета потрепала сына по волосам. — Как ты повзрослел за это время, возмужал. Я горжусь тобой, сынок, и папа очень гордится.

…Инженеры вытирали руки и вопросительно смотрели на Баума. Старый провизор стоял возле мотоцикла и барабанил пальцами по крышке бензобака. Вопрос, где взять бензин для мотоцикла, стоял очень серьезно. Керосин можно было просто купить в городе. Поискать, но найти и купить, а вот с бензином проблема. Приехать на заправку прямо на мотоцикле рискованно, прийти с канистрой пешком тоже. Нет, появляться на заправке никому из партизан нельзя. Сразу возникнут вопросы. И сейчас инженеры с лейтенантом с надеждой смотрели на старого еврея. И тут Канунникова осенило.

— Слушайте, Якоб Аронович! — лейтенант рассмеялся, настолько простым ему показалось решение. — А ведь возле ресторана обязательно будут стоять легковые машины кого-то из немецких офицеров?

— Да, но… — провизор внимательно посмотрел на Канунникова. — Конечно, стоят машины, и довольно часто. Туда ведь ездят отдыхать люди с положением и в светском мире, и в военном. А люди с положением часто имеют личных шоферов, которые сидят в машинах.

— А шофер в машине поздним вечером или ночью — это проблема? — осведомился Бурсак и потер руки. — Разберемся втихаря с шофером. Проблема, я думаю, в другом. А как ты, лейтенант, в ночном лесу ориентироваться будешь? Ночь, темень непроглядная. Или по кругу будешь кататься, или выедешь где-нибудь на немцев. Может, все-таки попробовать по дороге?

Сашка рассмеялся. Он как раз в этом проблемы не видел. Потому что в военном училище курсантов учат многим вещам. И как боем руководить, и как командовать подразделением в различных условиях, тактике боя учат, но и всяким хитростям, которые обязан знать каждый командир и передавать эти хитрости подчиненным, учить личный состав премудростям военного дела. Например, как измерять расстояние без приборов, как ориентироваться на местности и по каким признакам.

— Ночи сейчас стоят ясные, холодные, — пояснил Канунников. — И я знаю, что Краков от Освенцима лежит не строго на восток, а, как говорят моряки, на северо-восток-восток. Это примерно семьдесят пять — восемьдесят градусов по компасу, а компас есть у Дяди Васи.

Сашка использовал появившийся теперь в их группе термин, название «Отряд Дяди Васи». Название стало приживаться с тех пор, как сам Сашка пошутил еще в самом начале их знакомства. «Петр Васильевич — Василич — Дядя Вася». Вполне для конспирации подойдет.

— А как ты в темноте будешь видеть, что там стрелка на компасе показывает? — засмеялся Сенька. — Вдруг она уже в другую сторону показывает, ты и будешь назад газовать!

— А ты на ночное небо давно глядел? — терпеливо спросил Сашка. Потом присел на корточки и, подобрав ржавый гвоздь, начертил на земле ковш. — Знакомое созвездие?

— Ну да! — рассмеялся Сенька. — Медведица вроде называется.

— Правильно, это созвездие Большой Медведицы. А выше его еще один ковш, поменьше, чуть повернутый ручкой вверх. Это созвездие Малой Медведицы. И вот эта звезда на конце ручки ковша Малой Медведицы называется Полярная звезда. А она всегда находится относительно наблюдателя на севере. Все просто, проверил с компасом нужное направление, убедился, где должна быть Полярная звезда при этом, что она, например, должна светить тебе постоянно в левый глаз, и газуй, как ты сам сказал. Сосновые леса, кроны сплошной нет. Очень часто видно небо.

— Ух ты! — восхитился Бурсак. — Это что же, всех командиров этому учат или ты сам догадался?

— Всех, Сенька! В обязательном порядке!

Десятилитровой канистры должно хватить, решили инженеры. У мотоцикла расход бензина не такой большой, как у машины, и на 120–140 километров полного бака должно хватить. Чтобы не привлекать в ночном городе внимание немцев громкими звуками мотоциклетного мотора, его откатили и спрятали на опушке, откуда Канунников и должен будет стартовать, когда партизаны захватят деньги.

К двенадцати часам ночи Романчук с Канунниковым и двумя инженерами собрались во дворе полуразрушенного дома рядом с рестораном. Частично во время боев дом пострадал от пожара и теперь стоял пустой, темный, с заколоченными дверными и оконными проемами. Отсюда хорошо было видно и здание ресторана, и его задний выход, где стояла какая-то повозка на больших колесах. В окне слева от входа горел свет, но за шторами видно не было, есть ли кто-то в комнате. Романчук поманил пальцем Баума, которого взяли с собой на случай, если придется общаться с поляками. Был риск, что операция пойдет совсем не по тому плану, который придумали партизаны. Сейчас он Канунникову, например, не казался таким уж безупречным. А если эта дверь, на которую так рассчитывала группа нападавших, вообще заперта изнутри?

— Сашка, мы с Якобом подойдем к двери и проверим, заперта она или нет, — тихо сказал Романчук. — Если возникнет опасность и во двор войдут вооруженные немцы, открываете огонь, и отходим, согласно нашему запасному плану. Если у нас произойдет стычка у двери, прикрываете наш отход до угла дома и уходите по своему маршруту. Ничего не забыл?

— Все помню, товарищ капитан, — машинально по-военному ответил Канунников.

— Хорошо, — кивнул пограничник. — Мы проверяем дверь и отходим. И тогда вы занимаетесь бензином. Все, пошли!

Но все пошло совсем не так, как планировали партизаны. Романчук со старым провизором не успели подойти к двери, как она неожиданно распахнулась и на пороге появился немолодой кельнер[2] в белом фартуке. Поляк поднес к лицу руку с сигаретой, с наслаждением затянулся и выпустил струю дыма в холодный осенний воздух. По всему было видно, что вечерок в ресторане еще тот и он устал обслуживать посетителей, бегать между столами и решил пару минут отдохнуть. Канунников с инженерами замерли на месте, не зная, что предпринять и как помочь командиру. Но Якоб Аронович быстро нашелся, что сказать.

— Хочу побеспокоить пана, — торопливо заговорил Баум. — Пан должен это увидеть! Для заведения важно, чтобы посетители чувствовали себя хорошо!

— Кто такие? — неприязненно отозвался кельнер, вглядываясь в фигуры двух мужчин, появившихся из темноты. — Чего вы тут шляетесь?

— Пан, там лежит офицер, — стал тыкать пальцем в сторону подворотни Баум. — Он совершенно пьяный, и мне не удалось его разбудить. Будет нехорошо, пан, если возле вашего заведения немецкий офицер проведет ночь на земле.

— Офицер? — кельнер схватился за голову. — Матерь Божья!

Видимо, кто-то из гостей на глазах кельнера все же покидал заведение недавно в состоянии, близком к беспамятству. Поляк сразу заволновался и бросился по ступеням вниз. Но тут стальной кулак пограничника врезался ему в солнечное сплетение, и у кельнера перехватило дыхание, второй удар сбоку за ухо заставил его растянуться на земле, Канунников сразу увидел перекошенное от злости лицо капитана и его отчаянный жест в сторону подворотни и машин.

— Прикрывай их, Коля! — бросил Сашка, и они вместе с Бурсаком побежали к подворотне, за которой на улице стояли три немецких легковых автомобиля.

Лещенко взял поудобнее автомат и стал наблюдать. Он видел, как Романчук подхватил под руки обмякшее тело кельнера, как Баум открыл дверь и оба исчезли за ней. Вот в комнате, слева от двери, мелькнула фигура человека, потом еще одна и… тишина. «Неужели обошлось? — подумал партизан. — Хорошо, что без стрельбы! Но стрельба могла раздаться и со стороны улицы. Что получится у лейтенанта и Сеньки? Это же авантюра, чистейшей воды авантюра».

Но Сашка и Бурсак сориентировались быстро. Стоя в подворотне, они хорошо видели три легковых автомобиля. Они стояли у тротуара на расстоянии метров десяти друг от друга. В первой машине была открыта водительская дверь, нога водителя в солдатском сапоге стояла на бордюрном камне. А над машиной вился в слабом свете уличного фонаря сигаретный дымок. Водитель какого-то немецкого офицера чувствовал себя вольготно и, развалившись на сиденье, курил. Во второй машине водителя вообще не было. Может быть, он ушел в ресторан по приказу своего начальника и вот-вот выведет его пьяного под руки, чтобы отвезти на квартиру? А может, солдат просто пошел за сигаретами в ресторанный буфет. В третьей, крайней, машине водитель сидел на своем месте, откинув голову на спинку сиденья. Кажется, он дремал или даже спал. И когда из ресторана вышел мужчина под руку с молодой симпатичной женщиной, то водитель даже не повернул голову в сторону проследовавшей мимо его машины пары. Спит, точно спит!

Решение пришло в голову мгновенно. Канунников прикинул расстояние до первой машины, оценил расслабленное состояние водителя в ней и то, что обзор несколько закрывает вторая машина. Теперь главное, чтобы не помешал кто-то из случайных прохожих или вышедший из ресторана посетитель. Лейтенант посмотрел вокруг себя и подобрал небольшой, размером чуть больше кулака, булыжник, вывернутый когда-то из мостовой. Расстегнув брезентовую рабочую куртку, Канунников поправил пистолет впереди за брючным ремнем. Хорошо, если он не понадобится. Если поднимется шум, то Сенька прикроет автоматным огнем, и тогда придется быстро покидать машину.

Канунников был убежден, что солдат в машине спит, но все же заднюю дверь он открывал так, будто со всеми предосторожностями разминировал бомбу. Поворот ручки медленный, плавный, чтобы тугой замок открылся без звука, без толчка в момент открытия. Еще немного — и дверь плавно приоткрылась, без малейшего звука. Солдат на переднем сиденье не шевелился. Подняв руку с камнем на уровень лица, Канунников поставил ногу на пол за передним сиденьем и стал медленно переносить тяжесть тела вперед. Мягкие рессоры машины отреагировали, и кузов шевельнулся, чуть проседая под тяжестью еще одного человека. Водитель почувствовал движение, встрепенулся, видимо испугавшись, что его начальник вернулся, а солдат спит. Он издал какой-то звук и возглас, но Сашка больше не стал ждать, и тем более ждать, что немец обернется. Резким сильным ударом он впечатал булыжник в висок солдата, ясно расслышав хруст сломанных костей. Голова немца дернулась, стукнулась о боковое стекло, и враг обмяк. Рука, схватившаяся было за руль, медленно упала мертвецу на колено.

Канунников вытер лоб тыльной стороной руки и неторопливо выбрался из машины. Бурсак уже все понял и с канистрой и резиновым шлангом подошел сзади к машине и принялся отвинчивать крышку горловины бензобака сзади возле багажника. Автомат, чтобы тот не бросался в глаза посторонним, Сенька положил на землю, чуть задвинув под машину. Канунников стоял в арке и посматривал по сторонам. Вот уже конец шланга оказался в бензобаке машины. Второй конец Сенька прижимал к губам и дул в него, чтобы почувствовать бульканье. Это будет означать, что шланг достал до бензина. Есть! Наконец-то бензин потек в канистру. Теперь ждать, ждать. Нацедить десять литров, это не так быстро.

Сзади раздались быстрые шаги. Лейтенант обернулся и увидел, что к нему спешит улыбающийся Лещенко. Он глянул на машину, на Сеньку, который сидел за ней на корточках и сливал бензин в канистру, потом бросил взгляд вдоль улицы. Следом подошли Романчук с Баумом.

— Как вы? — спросил капитан и с беспокойством посмотрел на Бурсака. — Пора уходить.

— Получилось? — Сашка с надеждой посмотрел пограничнику в глаза.

— Дурное дело не хитрое, — проворчал Романчук. — Сунул дуло в морду, за волосы подтащил к сейфу, и он уже все понял, сам открыл и трясущими руками выложил денежки. Главное — быть убедительным, чтобы поверили тебе, что на спусковой крючок нажать — для тебя пара пустяков. Связал обоих, но могут и хватиться их. Так что времени нет у нас.

Наконец Сенька стал завинчивать крышку на горловине канистры, и партизаны перебежали через пустынную улицу в сторону окраины городка. Бежать предстояло быстро, поэтому пришлось старого еврея отправить на базу и продолжать без него. Теперь знание польского языка уже не могло помочь ничем. Пока инженеры переливали бензин в бензобак мотоцикла, пока закрепляли канистру с остатками бензина на багажнике, Романчук инструктировал Канунникова.

— То, что ездить умеешь, это хорошо, это полезные навыки. Но только ты, Сашок, не горячись. По звездам, это ты хорошо придумал ориентироваться, но мотор машины не рви, держи ровную скорость, не торопись. Торопливость обычно на скорость не влияет, а вот к неприятностям приводит. С ровной скоростью надежнее и быстрее доберешься. И мотор не перегреешь, и расход бензина меньше. Держи вот пакет с деньгами. За пазуху, за пазуху лучше положи его. Так точно не потеряешь. Место хорошо запомнил?

— Да, хорошо. Как только увижу башню, то сразу сворачиваю на окраину и оставляю мотоцикл в овраге. До утра лежу в кустах. После окончания комендантского часа выхожу к сельскохозяйственному рынку, ищу будку мастера по ремонту обуви и жду Агнешку. К оврагу возвращаюсь другой дорогой, жду группу селян, пристраиваюсь и возле леса отстаю от них и исчезаю. Назад выезжаю только ночью. Все!

— Ну, вроде ничего не забыл, — похлопал молодого товарища по плечу Романчук. — Эх, с тобой бы поехать, да нельзя и не на чем. Не забудь, километров за пять в глухомани брось мотоцикл. Не тащись в город с таким шумом.

— Все будет хорошо, Петр Васильевич! — ободряюще улыбнулся Сашка.

Подождав, когда его товарищи уйдут подальше, лейтенант завел мотоцикл, уселся в седло и тронулся. Сашка не стал сразу включать фару, решив, пока есть возможность, ехать по редколесью в темноте, не привлекать внимание светом. Но через несколько минут лес стал гуще, и пришлось включить свет. Сашка старался не газовать сильно, как советовал Романчук. Он держал ровную скорость и думал сейчас только о том, чтобы ему удалось незаметно удалиться от города, поглубже забраться в лес и не потерять ориентир. Канунников пригнулся к рулю, вглядываясь в свет фары, который плясал на неровностях почвы и поворотах руля. Мотор мотоцикла работал глухо, будто подавляя собственный страх. Сашка заглушил на спуске двигатель, катясь по скользкой лесной дороге. Холодный ветер бил в лицо, пробираясь под брезентовую куртку, цеплялся за кожу ледяными когтями. Ветви, будто костлявые пальцы, хватали его за плечи, шепча: «Здесь тебя ждут». Сашка знал — немцы патрулируют эти дороги, может быть даже ночами. Значит, за каждым деревом может притаиться засада, а в каждой луже — мина. Он мысленно прокручивал карту: до Кракова оставалось тридцать километров. Тридцать километров между жизнью и гибелью.

Пальцы в грубых перчатках сжимали руль. В голове, как кинолента, мелькали обрывки видений: мать, оставшаяся на Алтае в далеком Славгороде; товарищ Венька Петров, накрывший собой гранату, когда они выбирались на восток через оккупированную Польшу. «Я должен, должен, — говорил себе мысленно Сашка и продолжал ехать, сверяясь по звездам с направлением. — Любой ценой должен это сделать. Это нужно нам всем и той девушке Светлане в лагере. Цена… — Она уже была слишком высока. Сашка стиснул зубы, гася дрожь в коленях. — Если не я, то кто?» — твердил он, и это помогало. Немного.

Луна пряталась за тучами. Тени обретали форму: вот будто каска мелькнула в кустах, вот слышен скрип сапог… Сашка глубже натянул на лоб старую кепку, проверяя пистолет в кобуре. Мотоцикл, предательски грохоча, выдавал его с головой. Он вспомнил, как учили курсантов: «Двигаться ночью — значит играть со смертью в жмурки». Но дело есть дело. Встреча в Кракове — завтра в первой половине дня. Агнешка… нет, Аня Кораблева должна получить деньги на закупку медикаментов, с помощью которых, возможно, удастся подкупить людей в лагере и найти там среди тысяч людей Светлану Романчук. Сейчас это самое главное, и больше не о чем думать.

На миг перед глазами встало теплое лето 1939-го: он, студент-химик, в саду лежит в гамаке и читает о средневековых крепостях. Тогда это было его увлечением. Теперь эти знания помогали читать ландшафт как карту: где укрыться, где ждать удара. Ирония. Война превратила мечтателя в солдата, в командира Красной армии, а теперь в партизана, человека, отрезанного от Родины с группой советских людей.

Резкий звук, похожий на недалекий взрыв, заставил Сашку заглушить мотор. Канунников замер, кровь стучала в висках. Тишина. Только вой ветра да треск сучьев. Потом — далекий лай собак. Немцы? Деревня? Он быстро сунул руку под куртку, нащупал рукоять пистолета. Спокойно, спокойно… Он подождал десять минут, прислушиваясь. Кажется, ничего. Мотор ожил, но время было упущено. Теперь придется гнать быстрее, рисковать.

Когда сквозь чащу блеснули огни города, Сашка не почувствовал облегчения. Здесь опаснее всего. На въездах — КПП, патрули с овчарками. Он выключил фару и медленно свернул на просеку, спрятал мотоцикл в кустах. Дальше — пешком. Найти этот овраг, в котором он должен спрятать мотоцикл. Так безопаснее. В лесу машину могут найти случайные люди или даже немецкие патрули. Овраг, кроме всего прочего, еще и ориентир, доказательство, что он подъехал к городу с нужной стороны. «Все получится», — говорил себе лейтенант, исчезая в ночи, где тревога и долг шли рука об руку.

Запахнув куртку, Канунников дождался рассвета, находясь в сыром овраге. Мысленно он повторял маршрут, который ему описала Анна. Озноб от холода не отпускал, и Сашка пытался согреваться, напрягая все тело и расслабляя, пытался работать мышцами. Согреваться получалось плохо, но это отвлекало от тревожных мыслей. Лейтенант еще раз вспоминал напутствие старого Баума и своего командира: избегать контактов с посторонними. Внимательно следить за окружающей обстановкой. Если ты понял, что тебя хотят окликнуть, обратиться к тебе с вопросом, просто с разговором, сделай вид, что не заметил этого, и сразу уходи. Местному населению выдать в тебе русского, просто не местного, может все. Кто знает, может, здесь так любят немцев и так ненавидят русских, что каждый второй готов выдать тебя гестапо? Оно, конечно, — дружба народов, братские народы и все такое, но времена сейчас сложные, и каждый пытается выжить, каждый хочет извлечь в тяжкий период личную выгоду.

Ну вот и все — на улицах стали появляться люди, открываться магазины. Значит, закончился комендантский час и можно идти в город. Сашка выбрался из оврага, отряхнул куртку, вытер ботинки травой и не спеша двинулся по крайней улице. Вот и главные ориентиры, о которых говорила Анна: справа магазин похоронных товаров, слева в конце улицы здание костела. Значит, через два перекрестка нужно повернуть направо, и он выйдет к рынку.

Стараясь не крутить головой, Сашка внимательно наблюдал за рынком. Не появятся ли фашисты, нет ли излишне любопытных людей, которые могут быть агентами гестапо. Хотя он, конечно, с трудом представлял, как могут вести себя агенты гестапо и что собой представляет эта гитлеровская структура, но все же вести себя старался незаметно для окружающих. Рынок жил своей жизнью. Кто-то торговал за прилавком, кто-то со своим товаром толкался среди людей. Продавали все, что имело хоть какую-то ценность. И продукты питания, и одежду, и всякую необходимую в быту мелочь — нитки, пуговицы, отрезы материи, плотницкий и слесарный инструмент. Даже живую птицу и свежую рыбу, выловленную в Висле или окрестных небольших прудах и озерах.

Сердце сжалось и наполнилось теплотой, когда Сашка увидел Агнешку — своего доброго ангела-спасителя Анну Кораблеву. Молодая женщина шла с большой сумкой, которая висела на ее руке, по рынку. Она приценилась к каким-то тряпкам, останавливалась у прилавка с хрусталем. Потом поторговалась и купила пару чулок у немолодой дамы в пальто с меховым, побитым молью воротником. Сашка посмотрел на навес обувщика. У мастера пока не было ни одного клиента, и он занимался починкой какой-то обуви, которую ему оставил хозяин. И вот Анна захромала, присела на корточки, потом выпрямилась, озираясь. Теперь она, чуть припадая на одну ногу, двинулась к навесу мастера. Канунников решил, что и ему пора тоже двигаться в том же направлении.

Ничего подозрительного не было. Вот уже и Анна поговорила с мастером, и тот усадил ее на стул под навесом, подставил под ногу низкую табуреточку и помог снять с ноги молодой женщины одну туфлю, стал осматривать каблук. Канунников положил руку себе на грудь, с волнением ощутив под курткой бумажный сверток с деньгами. Он шел не торопясь и смотрел на Анну. Ему было важно, чтобы она увидела его. Но молодая женщина не смотрела по сторонам. Она поставила сумку рядом с собой на второй стул и наклонилась к мастеру, показывая ему что-то на своей обуви. Тот кивал, соглашаясь. И в этот момент Сашка, проходя мимо навеса мастера, чуть присел и тут же опустил в женскую сумку пакет. Все, нужно уходить! И все же он не удержался и обернулся, когда отошел метров на двадцать. Анна снова сидела спокойно и ждала, когда мастер починит ее туфлю. Сумка снова стояла на ее коленях. Рынок жил своей жизнью, и никому здесь не было дела до того, что двумя людьми только что был сделан шаг на пути спасения из концлагеря дочери их друга.

Яноша знали почти все охранники. Многие из них служили здесь с самого основания лагеря. Все знали, что с поляком лучше дружить, потому что в город свободно могли выбраться в основном офицеры, а нижние чины сидели в лагере месяцами, не видя ничего, кроме узников и лиц таких же, как и они, охранников. А общительный поляк мог привезти и хорошие сигареты, и выпивку. Многие младшие офицеры в подразделениях обслуживания и охраны боялись вшей, которые, несмотря на проводимую обработку одежды узников и помещений, где они спят, все же появлялись. Часто офицеры, да и нижние чины старались приобрести шелковое нижнее белье, в котором вошь не могла жить. И снова обращались к Яношу, который мог достать все. Поссориться с Яношем было опаснее, чем попасть под горячую руку коменданта. Как-то один ефрейтор из батальона охраны решил досконально досмотреть машину поляка. Не понравилось ему положение некоторой зависимости от местного шофера. Решил, так сказать, показать свою власть. После этой выходки ефрейтору пришлось писать рапорт о переводе. Его же товарищи не простили ему такой выходки, ведь Янош сразу перестал привозить обещанное, замкнулся в себе, но вскоре отошел, когда ефрейтора убрали с поста у ворот.

Сегодня Янош рисковал особенно сильно. Если в его тайнике под сиденьем найдут сигареты, шнапс, непристойные картинки или даже пистолет, это будет неприятно, но все же не так страшно. А вот медикаменты, которые он сейчас ввозил на территорию лагеря Аушвиц, грозили ему камерой, допросами с пристрастием и в конечном итоге этим же лагерем. Возможно, и газовой камерой. И когда обмен произошел, когда, выгрузив уголь, Янош беспрепятственно под приветливые помахивания охраны руками снова выехал за пределы лагеря, он почувствовал, что спина у него мокрая. Янош остановился на дороге посреди поля и, уткнувшись лицом в рулевое колесо, сидел так минут десять, пока не прошла слабость. Он мог бы и не делать то, что сделал, но лекарства ему были нужны и самому, для больной жены.

Сегодня Янош снова ждал русских, снова, открыв капот машины, вооружившись ветошью, шприцем со смазкой, он старательно изображал, что проводит техническое обслуживание машины. Прошло уже полчаса, потом еще пятнадцать минут, а русские все не приходили. Янош присел на подножку машины, вытер руки тряпкой и закурил. Его руки заметно подрагивали. А если их арестовали, если русских нашли агенты гестапо? Они могут выдать и его. Что делать, что делать? Бежать или не паниковать? Русские могут его и не выдать, зачем им его выдавать?

— Янош, здравствуй! — вдруг раздался за спиной знакомый голос.

Поляк обернулся и увидел русского, того самого, чью дочь искали в лагере. Коренастый, с тяжелым взглядом, он стоял, прислонившись плечом к кузову машины, и держал руки в карманах. И все же в его глазах не было угрозы. Может, просто усталость, настороженность от такой жизни, когда даже во сне нельзя чувствовать себя спокойным, ни в каком доме или за его пределами.

— А, дядя Вася! — кивнул Янош, облегченно выдохнул сигаретный дым и, бросив окурок на землю, затоптал его. — Я уже думал, что ты не придешь.

— Я пришел, — как-то торопливо ответил русский. — Ну? Удалось что-то узнать? Ты передал медикаменты в лагерь?

Янош сам удивился тому, что медлил с ответом. Наверное, он боялся, что ему не поверят эти люди, ведь для них сведения о девушке очень многое значат. И проверить они не смогут. Им приходится рисковать собой и верить ему. Не хотелось поспешности, но…

— Ее нашли, дядя Вася, — ответил Янош и снова полез за сигаретами в карман кожаной куртки. — Она жива.

— Это точно, Янош?

— Точно, — кивнул поляк, закуривая. — Человек, которому я доверяю, он видел ее фото и разговаривал с ней. Светлана ничего о себе не рассказывает, она понимает, что, если немцы узнают, что ее отец командир Красной армии, ее отправят в газовую камеру. Она всем говорит, что сирота и ничего не помнит после контузии, которую получила во время бомбежки.

— Почему ты уверен, что это она? Только из-за фото? А если твой человек ошибся?

— Этот человек мне обязан, я спас его ребенка зимой из реки. Он из персонала лагеря, не узник. Он при твоей дочери стал рассказывать о другой девушке, но рассказывал историю твоей дочери. Она заплакала. Ты должен написать ей записку. А лучше в одной записке и ты напишешь, и ее мать, и брат. По несколько предложений, но чтобы она поняла, что пишете вы, и поверила.

— Где она сейчас, на какие работы ее гоняют? — стал спрашивать Романчук, и снова поляк испугался его взгляда. Столько боли было в глазах этого русского! Не хочешь, а поверишь, что ради дочери он способен на все.

— Она работает на складе в хозяйственном блоке. Там сортируют личные вещи тех, кто прибывает в лагерь. Тот человек, о котором я тебе говорил, пообещал, что переведет ее в сельскохозяйственный блок. Оттуда рабочих вывозят на овощные склады работать, на свиноферму, на индюшачью.

— Это за пределами лагеря? — ухватился за эту информацию пограничник.

— Нет, — покачал Янош головой. — Но это у крайнего ограждения. Там только высокий забор из проволоки и патрульный коридор, по которому ходят немцы.

— С собаками ходят?

— Нет, без собак, просто пеший патруль. Там много узников работает у проволоки, и собаки просто сходят с ума, рвутся с поводков. Командир батальона охраны разрешил патрулям ходить без собак.

Канунников ждал командира неподалеку. Его задачей было наблюдение за улицей, он должен был вовремя предупредить о возможной угрозе. Романчук подошел к Сашке и оперся спиной о кирпичную стену, даже глаза закрыл. Лейтенант ждал, не задавая вопросов. Кажется, все не так страшно. Неужели Янош смог что-то сделать, неужели получилось?

— Света жива, Сашок, — наконец открыл глаза Романчук и посмотрел на своего помощника. — Ее узнали по фотографии, которую я показывал, с ней разговаривали, намекнули, что мы рядом. Бедная девочка, она, говорят, так плакала, когда слушала!

— Где она, Петр Васильевич, в каком блоке?

— В сельскохозяйственном, с работницами, — ответил капитан. — Никто не знает, что она дочь командира, иначе бы она была уже в блоке «С», а оттуда не возвращаются.

— Я знаю, — мрачно согласился Канунников. — У рабочих на производстве и питание лучше, и медицинское обслуживание кое-какое есть. Военнопленным и не снилось такое обращение. А лагерь разрастается. Столько новых территорий огородили! Опять целую деревню отселили из зоны лагеря. Раньше только фабричные корпуса и старые польские и австрийские казармы огораживали, а теперь и деревянных бараков настроили для новых узников. Целый город построили — город Смерти!

Вечером, когда партизаны собрались в подвале у пани Агнешки, чтобы обсудить план спасения Светланы, послышался условный стук. Значит, надо замереть и не дышать. К хозяйке кто-то пришел. Неужели обыск? Мужчины сжали в руках оружие и с тревогой стали смотреть вверх и прислушиваться. Но это был не обыск. Открыв дверь, Анна увидела на пороге Карла Вагнера.

— Не ожидали, пани Агнешка? — сквозь зубы процедил немец, по-хозяйски вошел в дом и по пути властно провел рукой по бедру женщины. — Надеюсь, вы одна? Вы знаете, что я не потерплю измены!

— Карл, как можно? — игриво усмехнулась Анна. — Проходите! Конечно же, я вам рада. Хотите выпить?

Анна говорила, стараясь мило улыбаться, старясь скрыть подкатывающее к горлу омерзение. Там, внизу, люди, неужели он пришел проверить или просто снова ради того, чтобы уложить пани Агнешку в постель? Анна очень боялась, что ее сейчас начнет трясти от страха и брезгливости. Но молодая женщина понимала, что жизнь ее русских товарищей в ее руках, все зависит от нее, от ее поведения, от того, как она играет свою роль. Как же трудно сдерживаться, как же трудно держать себя в руках: не взять на кухне нож и не вонзить его в горло этого ненавистного эсэсовца или достать пистолет и застрелить его. Просто смотреть ему в глаза, смотреть на его гадкую похотливую улыбку и стрелять, стрелять! Видеть, как он падает, как кровь заливает полы, а тело перестает шевелиться.

— Налей мне «Duch Puszczy», — потребовал немец и сел на диван, вытянув длинные ноги в начищенных сапогах. — Устал я сегодня! Может, дух вашей пущи придаст мне силы.

— О, Карл, одну минуту! — засуетилась Анна и упорхнула на кухню.

И снова желание отравить, зарезать, но нет, надо терпеть, надо помогать своим товарищам. Там же Сашенька внизу, в подвале. Я должна быть сильной! Анна поставила на поднос графинчик «Духа пущи», как часто называют в ресторанах национальный пятидесятиградусный самогон. В народе его чаще называют «бимбер». Еще пара тонких кусочков ржаного хлеба, розетка с утиным паштетом и немного ветчины. Вагнер молча кивнул и сегодня даже не стал заставлять хозяйку пить с ним. Он сам налил себе в рюмку самогона и опрокинул его совсем не по-немецки. Закусывая, глядя на хозяйку слезящимися от крепкого напитка глазами, немец начал рассуждать:

— Все вы хотите жить, все. Так устроена природа, что каждый хочет жить. И немцы хотят, и я хочу. А что для этого надо? Пространство!

Карл снова выпил, а Анна смотрела на него, стараясь выглядеть как простая баба-дура, пропуская мимо ушей его философию, такую гнусную и грязную. Про пространство, которое нужно освобождать, про туземцев, которым все равно где жить, про их низкие духовные потребности. Много чего плел немец, и его лицо от выпитого становилось все краснее и краснее. И Анна больше всего боялась, что сейчас он, напившись, полезет к ней снова. Но Карл не полез, он посмотрел на часы, нахмурился, плотно сжав тонкие губы, и решительно поднялся с дивана.

— Мне пора, пани! Дела, дела…

Даже не поблагодарив, не сделав дежурного комплимента, как обычно, эсэсовец ушел. На улице его ждала машина. Анна еще какое-то время стояла у открытой двери, глядя вслед черной машине, а потом ноги перестали ее держать, и она еле удержалась, чтобы не опуститься на пол прямо здесь. Заперев дверь, она кое-как добралась до спальни, но вид кровати, на которой она несколько раз лежала с немцем, вызвал тошноту. Анна вспомнила, что нужно подать сигнал партизанам, что опасность миновала, и она пошла на кухню.

Ей хотелось плакать. Как в детстве, разрыдаться в голос, реветь и размазывать слезы по лицу. Но только детства больше не будет, и некому утешить, погладить по волосам, некому шептать успокаивающие слова, целовать мокрые глаза. Влад умер, последний человек, которого она любила, который мог ее защитить. Теперь она одна, и теперь она защищает своих, русских, которые оказались в беде…

Ночь прошла спокойно, еще два дня пролетели, прежде чем Янош наконец сообщил, что записку Светлане передали. На листке бумаги он нарисовал схему лагеря и окружающей местности и отметил, где находятся овощехранилища, а где свиноферма, а где птичьи фермы: там разводят кур и индейку. Там же на схеме он показал, где живут работницы этого блока и каким путем их водят на работу.

Сашка с ночи устроил себе удобное место в сосняке, наломав веток, чтобы не лежать на траве. Когда открылись ворота и из жилой части блока потянулась небольшая колонна женщин к фермам, он прижал к глазам бинокль. Кто же из них, кто здесь Светлана? А может, ее здесь нет, а может, фашисты нашли записку и… Канунников отогнал эти мысли. Оснований так думать у него не было. Светлана умная девушка, она знает, что опасно хранить такую записку. Но ведь она столько натерпелась, а записка для нее как глоток свежего воздуха, как маячок надежды после месяцев отчаяния.

Больше часа он наблюдал за работой женщин, разглядывал их толстые полосатые халаты, которые в холодную погоду узницы надевали как пальто. На голове у каждой полосатая косынка. И не только из-за одежды эти женщины казались одинаковыми, лишенными индивидуальности. Они двигались одинаково, у них были одинаковые жесты, походки, одинаково сгорбленные спины, которые в любой момент ожидали удара палки надзирательницы. Снова и снова Канунников водил биноклем, пытаясь разглядеть лица, хотя бы определить возраст, но ему опять казалось, что там по ферме ходят какие-то старушки в полосатой одежде, одни старушки. Недалеко по патрульному коридору прошли четверо немецких солдат. Двое остановились, что-то крикнули узницам, а потом все четверо заржали, довольные этой шуткой. Патруль двинулся дальше, а к колючей проволоке подошла одна из женщин. Здесь была просто колючая проволока, к ней не подведен электрический ток. Наверное, немцы беспокоились, что живность с этой фермы может погибнуть, коснувшись проволоки, и они понесут материальный ущерб. Женщина стояла у ограждения, глядя за пределы лагеря, глядя на лес. Канунникову даже казалось, что она смотрит прямо на него. И вот узница стащила с головы платок, обнажила коротко остриженную голову, и тогда Сашка сразу ее узнал. Светлана! Светлана Романчук! Лейтенант даже дернулся на своем ложе из веток, как будто хотел вскочить. Ему очень хотелось вскочить, помахать рукой советской девушке. Расстояние метров четыреста — увидит ли она его, разглядит, поймет ли, что машут именно ей? Нет, нельзя этого делать…

Вечером группа снова собралась вместе. Все с волнением слушали Канунникова, когда он рассказывал, что видел Светлану, видел, как она стояла без платка и смотрела на лес, туда, где свобода. Елизавета, которая до сих пор казалась всем сильной, просто железной женщиной, вдруг расплакалась, а когда муж принялся ее успокаивать, она встала и ушла в угол, упала на свою постель и молча осталась там лежать. Только видно было, как сотрясаются ее плечи, как вздрагивает все тело от с трудом сдерживаемых рыданий. Канунников вдруг хорошо понял, почувствовал, что мать держится из последних сил. Еще немного — и она возьмет автомат и пойдет одна, прямо на проволоку, к дочери. Сашка видел, как Игорь хотел было подойти к матери, но отец удержал его за руку. Романчук стиснул зубы так, что желваки волнами заходили на скулах.

— Итак, мы теперь знаем, где Светлана находится, и можем попробовать придумать план ее спасения из лагеря! — заговорил хриплым голосом пограничник.

— Самый просто способ — выкупить ее, — первым сказал Баум. — Я знаю, слышал о таком. Не у нас здесь, конечно, но случаи были. Но с кем наладить контакт, с кем начать говорить?

— С Карлом Вагнером? — со злостью бросил Сорока, и все обернулись в сторону особиста. — Ну пусть ваша дорогая Агнешка и попробует. У них ведь такие близкие отношения, она его уговорит, ублажит.

Канунникова будто окатило кипятком, жаром наполнилось все тело, в голове закипело, в глазах появился туман. Он не помнил, как вскочил, как его удержали руки двух инженеров. И только когда приступ ярости начал понемногу угасать, Сашка позволил усадить себя снова на лавку. Его трясло от негодования, в голове крутились фразы одна грубее другой, но горло не в состоянии было издать ни звука. Чудовищный спазм сдавил его.

— Не надо вскакивать, товарищ лейтенант! — высоким голос вдруг заговорил Сорока. — Нервы у вас… Мы тут не в детском саду, тут по-взрослому рассуждать надо!

— Нервы у него такие, какими они бывают у людей, побывавших в концлагере у фашистов и чудом оставшихся в живых, — напомнил Романчук. — А Агнешка, между прочим, старается ради нас. И ты, Олег Гаврилович, ее хлеб ешь и в тепле спишь благодаря ей.

— Ладно, всем несладко, — примирительно сказал Лещенко. — Мы тут прикинули с Сенькой, и у нас получилось вот что. Подкоп сделать можно. Проволока не под током, между вкопанными в землю столбами два метра. Ширина патрульной полосы два метра. Проволока на внутреннем ограждении скручена из трех. На наружном — одинарная, прибитая гвоздями к столбам.

— От леса до ограждения метров четыреста. Я измерял по сетке бинокля, — тихо возразил Сашка, начиная успокаиваться и беря себя в руки. Скорость проходки, вывоз земли…

— Незачем копать четыреста метров, — улыбнулся Бурсак. — С северо-западной стороны есть овражек. Метров пятьдесят от проволоки. Главная сложность в другом — как выдержать правильно направление под землей? А так-то пять метров за сутки мы, меняясь, пройдем. Всего-то десять дней работы. Землю можно разбрасывать в овраге. А если еще и раздобыть немецкую маскировочную сетку, то рыхлую землю можно этой сеткой накрывать, и тогда со стороны на нее никто внимания не обратит. Но сложность в другом. Тоннель может обвалиться. Черт его знает, какой тут грунт. Если очень сыпучий, если супесь, то опасно. Но мы тоже придумали. Если заготовить пару десятков деревянных опор. Ну, такие, знаете, буквой «п». И через метр ставить в тоннеле, тогда опасность обвала уменьшится. Такой вот план тихого спасения!

— Тихого? — Канунников помотал головой. — Тихого не получится. Нам ведь как-то надо умудриться передать Светлане, чтобы она в нужное время и в нужном месте оказалась, чтобы ее увести в подкоп. А незаметно она не сможет это сделать. А там надзирательницы. Тревога, преследование — это неизбежно.

— Мне тоже больше нравится идея с подкупом, — мрачно отозвался Романчук. — Если надежная договоренность, то хватятся ее не сразу, долго не хватятся. А может, за Светлану какую-то умершую женщину выдадут. А уж раздобыть деньги мы сумеем. Первый опыт ограблений у нас имеется.

— Папа… виноват… — Игорь смутился и поправился: — Товарищ командир, а если с боем?

— С боем? Против батальона охраны? У нас оружия на пятерых бойцов, а патронов так и вообще — только попугать кого-нибудь.

— Стрелять у нас умеют все, — вдруг заговорила Зоя, она встала со своего места и подошла к столу. — Оружие можно раздобыть. Если серьезно планировать нападение, то можно напасть на немцев километрах в пятидесяти отсюда, чтобы не подумали, что нас здесь искать надо. Я не беру в счет Якоба Ароновича, он и так много чем нам помог. Но, кроме него, у нас здесь три командира Красной армии, которые умеют держать оружие в руках. Николай с Сеней тоже умеют. Я из пистолета стреляю здесь лучше всех. Даже Елизавета с Игорем стрелять умеют. Восемь автоматов — это же сила!

— Вот так ввосьмером и пойдем в атаку?

— Нет, вы меня недослушали, — напомнил о себе Игорь. — Я не предлагал атаковать, как на поле боя… нет! Нужно или машину раздобыть помощнее, угнать, например, или, еще лучше, трактор. С одного удара проломить два ряда ограждения на деревянных столбах, проволоку! А потом всем прыгнуть в другую машину и удрать. Машину можно будет потом бросить, а самим уйти. Да хоть сюда опять вернуться. Пани Агнешку же не станут проверять.

— Ладно, на сегодня у нас три варианта, — заключил Романчук. — Будем думать, размышлять. Может быть, придет в голову еще что-то, а пока слушай приказ. Надо раздобыть пару лопат, но сделать это надо так, чтобы немцы не подняли тревогу. Первая же мысль у них будет о том, что лопаты нужны, чтобы копать землю. Лещенко и Бурсак пробуют копать из оврага тоннель. Задача — выяснить характер грунта, определить всю трудоемкость этого плана. Ребята, вынутую землю сразу прикрывайте дерном. Ни на минуту не оставляйте рыхлую землю на виду. Мало ли какому-нибудь солдату приспичит по нужде спуститься в овраг, а там такие красноречивые следы. И ограждение лагеря рядом.

— Надо с Яношем поговорить. У него в лагере деловые связи, — добавил Канунников.

— Я займусь этим, — кивнул капитан. — Сорока, пойдешь со мной. А вы, Саша с Игорем, посмотрите в округе, может, и правда где-то есть строительная техника. Я знаю, неподалеку стоит саперное подразделение. Немцы мосты приводят в порядок, причем такие, которые рассчитаны на прохождение бронетехники. Может, и нужен там бульдозер. Опять же самолеты, я слышу, где-то на востоке или северо-востоке садятся. Два раза садились вроде транспортники какие-то. Может, там полоса есть, может, ее готовят для самолетов и у них техника имеется.

— Есть, — ответил Канунников.

Сашка спорить не стал. Он хорошо понимал, что командир всех нагружает работой, хочет, чтобы все подумали головой. С Анной поговорить, конечно, надо обязательно. Но если бульдозер есть, то он находится километров за пять от лагеря. Да еще на строительной площадке. Оттуда его и угнать сложно, а доехать на глазах у всех до лагеря вообще невозможно. Раздобыть бульдозер поблизости от забора концлагеря маловероятно, значит, надо подумать о других вариантах. А если не бульдозер, а просто грузовик, помощнее? Трехтонный, например. Трос сзади с мощным крюком. Лейтенант уже мысленно представил, как они выжидают, когда пройдет патруль. Отмечают время, потому что следующий будет через тридцать пять минут. Как подгоняют к первому забору у патрульной дорожки грузовик, как крюком зацепляют два нижних ряда проволоки. Машина газует и одним рывком рвет проволоку, выворачивает столбы. Во внешнем периметре проход есть, а вот с внутренним сложнее. Там и брус мощнее вкопан, и ограждение на столбах скручено из двух или трех проволок. Такой столб только танком крушить, но вот проволоку попробовать порвать можно. Надо посоветоваться с инженерами, хотя уже понятно, что они скажут. Они скажут, что нужно в укромном месте создать имитацию ограждения и попробовать ее порвать. Еще проще взорвать один участок, но немцы сразу взрыв услышат и поднимут тревогу. А вот прорыв проволоки не сразу заметят. Хотя… Сашка снова вздохнул. Фантазер я. С любой вышки заметят эти манипуляции у забора, а есть еще надзиратели на ферме, которые следят за узниками. Они и поднимут шум.

Когда Канунников поднялся к Анне, то застал ее за приготовлением еды для партизан. Хозяйка готовила овощной суп, в который добавила немного мяса. От тех денег, которые ей передал Сашка, осталось немного на еду. Прокормить девять человек во время войны в оккупированном городе не просто. Анна повернула голову и сразу отвернулась. Но Сашка успел заметить, что у молодой женщины заплаканные глаза.

— Что с тобой? — спросил Канунников, подойдя к молодой женщине и не решившись обнять ее. — Что-то случилось, Аня?

— Саша, а какой Ленинград сейчас? — неожиданно спросила она. — Я скучаю по дому. Начала сильно скучать после того, как умер муж.

— Ну, какой… — пожал Сашка плечами. — Я даже не знаю, что тебе рассказать. Я был в Ленинграде всего один раз в жизни, и то до войны. Но я тебя понимаю. Я и свой городок часто вспоминаю. Я же родом с Алтая. Городок есть там такой. Называется Славгород.

— Ты пришел о чем-то спросить? — решила сменить тему Анна, поняв, что лейтенант не просто так пришел. Они там внизу до чего-то досовещались.

— Ну да, спросить, — кивнул Канунников. — Ты же давно здесь живешь, знаешь, что и где в округе. Тут поблизости есть аэродром? Пусть небольшой.

— Аэродром? В Кракове.

— В Кракове — это далеко. Я думал, что ближе есть. Петр Васильевич видел, как неподалеку на посадку заходил самолет.

— Самолет? — Анна задумалась. — Ну, не знаю, может быть, в Беруни или Бжеше. Честно говоря, я как-то с этим вопросом никогда не сталкивалась.

— А может, ты видела, когда ездила куда-то, строительную технику, ведение каких-то дорожных работ с применением большой техники? Ну, трактора, например, бульдозеры.

Они поговорили об этом, Анна пыталась вспомнить. Сашка слушал, запоминал, но думал еще и о другом. А что будет, когда они уйдут отсюда и когда Анна останется совсем одна? Нет, не совсем, конечно, у нее есть хорошие знакомые, друзья, наверное. Даже Якоб Аронович, и тот не уйдет с русскими, а останется в родном городе. Его жена в лагере, и здесь он хоть как-то будет рядом с ней. Так он говорил об этом. Но Сашка понимал и другое — Анна чувствует себя с русскими как дома, они ей ближе, чем все здесь, чем память о муже. Будь мирное время вокруг, тогда бы Сашка понял молодую женщину. Привычная жизнь, налаженный быт, уважение окружающих. С чем ей возвращаться назад? Все начинать сначала. Да и как ее примут там? Еще, может, и начнут называть капиталисткой, эксплуататором. У Анны ведь есть наемные работники, которым она платит зарплату, кто работает в ее аптеках. Но думать об Анне как об эксплуататоре и чуждом советскому человеку элементе он не мог, не получалось. Да и все в их отряде хорошо относились к Анне. И не только потому, что она давала им кров. Ну, может, только Сорока относился к ней с подозрением и неодобрением. Впрочем, от самой Анны он это скрывал.

…Лещенко и Бурсак обследовали окрестности и столкнулись с тем, что раздобыть лопату особенно-то и негде. Во дворах или в сараях местных жителей ее не украдешь. Во-первых, просто так инструмент здесь во дворе на виду у прохожих или других местных жителей сельских районов не оставляли. А сараи здесь запирали на замок, как и дома или городские квартиры. Купить лопату можно было и в магазине или у артельных мастеров, которые специализировались на изготовлении строительного или сельскохозяйственного инструмента. Но для этого были нужны деньги. А это значит, что снова надо просить их у Агнешки, которая и так с большим трудом могла прокормить такую ораву людей, приобретать им одежду, обувь.

— Слушай, — Лещенко вдруг схватил за плечо друга и заулыбался. — Мы с тобой уже столько времени потеряли на поиски инструмента, а ведь можно поступить проще.

— Как проще? — с недоумением ответил Сенька. — Мы даже украсть пытались, да только негде. Грабить, что ли, опять будем?

— Балда! Просто поищем и подберем, там, где они валяются, — снова рассмеялся инженер.

Бурсак подозрительно посмотрел на друга. В его взгляде читались сомнения в психическом здоровье собеседника и опасение, куда это все может их завести. Он осторожно высвободил локоть из пальцев напарника, но Лещенко махнул рукой на недогадливость друга и сжалился.

— Ладно, объясню, а то ты на меня смотришь как на… Ну не важно. Тут возле разрушенного моста старые позиции поляков. Наверное, какое-то подразделение охраняло стратегически важный мост, и поляков разбомбили немцы. Там остатки окопов, блиндажей, бревна всякие торчат из земли, обломки досок. Понимаешь, там и шанцевый инструмент должен быть. Просто обязан!

Вскоре инженеры добрались до разбитых польских позиций у моста. Время, проведенное в концлагере, и небольшой опыт партизанской жизни научили их многому. Прежде всего, быть предельно осторожными, когда вокруг враг, когда ты не знаешь, друг или враг тебе человек, который даже не одет в военную форму.

— Ползком, что ли? — предложил Бурсак, разглядывая перепаханный снарядами, а может и бомбами, пустырь и позиции у самого моста.

— Мало, что ползком, — с сомнением предложил Лещенко, снимая с плеча автомат. — Тут по одному надо. Давай так, я наблюдаю за окрестностями, а ты аккуратно, пригибаясь, а где и на карачках, от воронки до воронки. Вон до тех кустиков. Потом ты смотришь по сторонам, а я пробираюсь к тебе. Так по очереди и пройдем. Плохо, если нас прогуливающихся пешком кто-то застукает на самой середине позиций. И нам ни туда ни сюда не выбраться.

— Как скажешь, — пожал плечами Сенька, тоже снимая с плеча автомат. — Ты начальник.

Лещенко сидел за кустами и смотрел то по сторонам, то на своего напарника. Сенька быстро перебегал от воронки к воронке, низко пригибался и не спешил, действовал без суеты. В каждой воронке он оборачивался в сторону друга, дожидался, когда тот кивнет, что можно двигаться дальше, и снова бежал, падал, замирал и переползал, где было слишком открытое пространство. Добравшись до намеченного ориентира, он махнул рукой Николаю. Можно!

Потратив больше часа на передвижение по открытому полю, инженеры наконец добрались до первых окопов и ходов сообщения. Почти все траншеи были засыпаны песчаным грунтом. В некоторых местах, чтобы не маячить на поверхности, по ходам сообщений приходилось не идти, а переползать. Отовсюду торчали обломки досок, остатки расщепленных бревен. Иногда попадались пробитые армейские каски, потом попалась окровавленная польская офицерская фуражка.

— Не здесь, не здесь, Сенька, — помотал головой Лещенко и махнул рукой, чтобы друг полз за ним. — Вон там, в самых последних окопах, искать надо. Кто же шанцевый инструмент будет держать на передовых позициях? Там только малые пехотные лопатки можно найти. А нам…

— Машина! — подал сигнал Бурсак, и оба инженера тут же сползли в воронку и затаились, лежа на спине.

— Какая машина? — тихо спросил Лещенко.

— Там на дороге по краю леса грузовик ехал. Сейчас осторожно гляну. Главное, чтобы сюда не приехали. Чего им тут делать?

Звук автомобильного мотора постепенно начал удаляться, и Бурсак наконец высунул голову. Лещенко тоже приподнялся и осмотрелся. Кажется, никого. Инженеры снова поползли, и тут Лещенко тихо вскрикнул:

— Ах ты черт…

— Ты что? — сразу же замер на месте Сенька.

— Железка под колено попала, — ответил Лещенко. — Ничего, не до крови. Даже штаны не порвал.

Бурсак стал ждать, когда товарищ поползет дальше, но тот возился на чуть подмерзшей земле, что-то пытаясь откопать руками, а потом и куском доски. Сенька подполз поближе и с удивлением увидел, как Николай выдергивает из земли лопатку. Совершенно целую. И короткая рукоятка не расщеплена.

— Вот! — победно продемонстрировав инструмент, воскликнул инженер. — А что я тебе говорил! С почином!

— Хотел сказать, что у тебя просто нюх какой-то на лопаты, — рассмеялся Бурсак, подползая к товарищу и беря находку. — Но ты же не носом, а коленом нашел. Ну, что твое колено говорит тебе еще? Куда ползем?

— А вон, видишь остатки наката из бревен? Явно блиндаж. Поползли туда!

Ковыряться в развороченной взрывами, а затем подмерзшей земле с малой пехотной лопаткой было уже проще. Потом Сенька нашел обломок доски и стал отгребать землю в сторону с ее помощью. Дело пошло быстрее, но находки пока не очень радовали. Сначала показался конец бинта. Начав его вытягивать, инженеры убедились, что этот обрывок с какого-то раненного бойца или даже убитого. Сразу появились подозрения, что в блиндаже они наткнутся на погребенных бойцов. Вполне могли ведь раненых с передового окопа сносить сюда, в тыл, а потом…

Но трупов не было. Нашли расщепленный приклад винтовки, пустую пулеметную ленту и порванную солдатскую шинель. Потом попался изогнутый взрывом ствол от винтовки, несколько крупных осколков артиллерийского снаряда, а потом лопатка снова звякнула при соприкосновении с металлом.

— Стальная каска, наверное, — потыкав лопатой в землю и пытаясь найти границы своей находки, заявил Лещенко.

Он стал окапывать находку, подцепил и вывернул то, что они искали. Это была лопата! Правда, черенок был обломан и торчал куцым расщепленным концом, но это была настоящая лопата. Инженеры схватили ее, восторгаясь, они мешали друг другу, очищая лопату от земли. Отложив ценную находку в сторону, они с остервенением начали рыть землю, переходя с места на место. Оба радовались тому, что пришли в нужное место, как раз здесь и можно найти то, что им нужно. Прошло больше двух часов, но им больше ничего так и не удалось найти.

— Это называется просто везение, — заключил Бурсак, в изнеможении садясь на дно окопа и прижимаясь спиной к его стенке. Могли и этого не найти.

— Точно, — кивнул Лещенко. — Я думаю, хватит нам в землекопов играть. Одна есть, для второй черенок сами сделаем. Вон, осинку молодую срубим, очистим и будет настоящая лопата. Хорошо бы еще топор найти, но, видать, сегодня уже не судьба.

— Лопатку заточить, лопаткой и срубим, — похлопал рукой по находке Бурсак. — Нам толстый ствол и не нужен… Ну что? Будем выбираться отсюда?

Уже ближе к вечеру инженеры добрались до овражка недалеко от ограждения концлагеря, где располагались птичьи фермы и свинарники. Осмотревшись на месте, оба согласились, что нарубить дерн, чтобы скрыть свежевыброшенную из подкопа землю, можно только в лесу. Но таскать дерн на виду у немцев было опасно. Расстояние большое, несколько сотен метров. Патруль да и надзирательницы на ферме могут увидеть и поднять тревогу. В самом овраге подходящего дерна не было. Только сухая редкая трава и кустарник.

— Давай пробовать, — принял решение Лещенко. — Дерна нет, тогда наломаем сухого кустарника и замаскируем свежую землю. Нам же пока не целый грузовик земли нужно перекидать, а только попробовать, какой здесь грунт, поддается ли он вообще лопате.

Выбрав место, сверив общее направление на всякий случай так, чтобы начало подкопа можно было использовать и для всей операции, если командир ее одобрит, инженеры начали работать. Оконтурив профиль тоннеля высотой в полтора метра и шириной в метр, Бурсак начал копать, отваливая куски грунта с корнями травы. Но когда перестали попадаться корни, дело пошло быстрее. Не прошло и часа, как Сенька углубился в стенку оврага почти на метр. Лещенко с большой лопатой еле успевал отгребать землю в сторону. Передохнув, разглядывая результаты своей работы, инженеры с довольным видом обсуждали, что со скоростью метр в час они за сутки смогут пройти расстояние до забора и под забором тоже. Правда, скорость будет падать по мере углубления тоннеля, из которого надо вынимать рыхлую землю. Для этого нужен какой-то короб в виде тачки без колес. Или мешки, в которые придется набивать землю, вытаскивать и рассыпать снаружи.

— Знаешь, что меня настораживает, Сеня, — задумчиво произнес Лещенко. — Слой земли над тоннелем слишком тонкий получается. Чуть больше полуметра. Человека он, может, и выдержит, если тот пройдет сверху над нашим ходом, а вот если машина проедет…

— Можно уменьшить высоту тоннеля, — предложил Бурсак. — Оставить его метр на метр и по нему пробираться на четвереньках. Но копать будет сложнее и сложнее выгребать землю наружу. Овраг мелковат для таких решений. Может, на метр вниз углубимся, а потом начнем горизонтальную проходку? Сверху над тоннелем, по крайней мере, будет не меньше метра.

— Грунт скверный, Сеня. Супесь! Ладно, давай еще метр пройдем в горизонтальном направлении, а потом углубимся вниз. Сразу от входа вниз не стоит. Дождями заливать будет яму.

Теперь копать стал Лещенко, а Бурсак отгребал землю из тоннеля наружу, набрасывал к стенке оврага и замаскировывал ломаным кустарником. Они прошли чуть меньше метра, когда Сенька услышал, как его напарник вскрикнул, и одновременно послышался какой-то шум. Он тут же подошел к тоннелю и увидел, что обрушившийся свод завалил ноги Лещенко. Тот лежал на животе и по пояс под землей. Видать, пытался выскочить, когда почувствовал, что потолок осыпается. Бурсак схватил друга за руки и стал вытягивать из-под земли. Слой оказался не таким большим, и вытянуть Лещенко ему удалось быстро. Тот, плюясь и ругаясь, пошевелил ногами, сделал несколько наклонов.

— Сука, хорошо вовремя увидел, — ругался он. — Был бы тоннель ниже, я бы и дернуться не успел, как завалило.

Инженеры посмотрели в тоннель. На полметра его пол был завален землей — в верхней части отвалился приличный пласт. Теперь толщина потолка тоннеля составляла вообще меньше полуметра. Ни машину, ни человека не выдержит.

— Мышь пробежать не успеет, — констатировал Лещенко. — А у меня полны ботинки песку теперь. Давай, вытряхивать буду, а ты наломай еще кустарника. Придется еще и эту дыру замаскировывать.

— Лучше землю внутрь вернуть, накидать назад, — почесал Сенька в затылке. — Все коту под хвост. Сумерки скоро, а у нас результата никакого. Хотя отрицательный результат — тоже результат.

Еще около двух часов они забрасывали землю в тоннель, пытаясь сделать попытку подкопа менее заметной. Потом кустарником маскировали это место. Лопаты решили спрятать подальше в лесу. Все же инструмент может пригодиться. Может, в другом месте, может, и не для подкопа, а еще для чего-то. Все собранное и найденное отрядом с таким трудом становилось ценным.

— Кто это? — Романчук ткнул пальцем в двух мужчин в полувоенной одежде и с польскими фуражками на головах.

Баум стоял рядом и в пролом в кирпичной стене башни смотрел в бинокль. Сорока озирался по сторонам, чувствуя себя явно неуютно. По какому-то нелепому стечению обстоятельств это старое пожарное депо сгорело. Наверное, еще до войны. И эта вышка, построенная еще в начале века для наблюдения за населенным пунктом, устояла, но трещина в кирпичной кладке прорезала ее от самого фундамента до оконного проема на пятнадцатиметровой высоте. Здесь, на окраине городка с парком и прудом, наверняка до войны было место для отдыха, прогулок с детьми. А теперь неухоженный заросший парк, сгоревшее здание пожарной части, полуразрушенная каланча и разбитая гусеницами военной техники дорога. И там внизу, на дороге возле парка, остановилась легковая машина, из которой вышли трое и принялись осматривать большой грузовик с фургоном.

— Это синяя полиция, — мрачным голосом отозвался Якоб Аронович.

— Что за синяя такая? — спросил Сорока, глянув в окно. — Потому что форма синяя? Что-то мы таких тут не видели и о таких не слышали.

— Коллаборационисты. Их так в народе называют. Полиция, созданная немцами из поляков на оккупированных территориях Польши.

— А что же мы их раньше тут не видели? — удивился Романчук. — Откуда взялись?

— Ну как вам сказать, — пожал старый провизор плечами. — Немцы их создали как вспомогательную военизированную полицию для поддержания порядка на оккупированных территориях. Они же для поляков, а не для фольксдойче и не для немецких гарнизонов или городов, где стоят немецкие гарнизоны. Кто же их туда пустит? Сначала вроде использовалась исключительно как криминальная полиция, а теперь охраняют еврейские гетто. И ловят не столько уголовников, воров и грабителей, сколько сбежавших евреев.

— А эта машина нам бы подошла, — задумчиво сказал Романчук, разглядывая фургон. — Как считаешь?

— Поздно, вон гаврики пришли, сейчас оприходуют. Если бы бесхозная была, тогда можно еще посмотреть, в чем там неисправность. Видишь, завести не могут.

Партизаны молча наблюдали, как двое полицейских топтались вокруг машины, заглядывали под днище, открывали дверь фургона и смотрели туда. Мужчина в гражданской теплой куртке, которого полицейские привезли с собой, открыл капот, поковырялся в моторе, потом полез в кабину. Кажется, он пытался завести машину, но та не издала ни звука. Один из полицейских нашел прутик, вместе с водителем открыли бензобак и прутиком как щупом проверили уровень бензина. Судя по жестикуляции, бензина было много. Несколько минут водитель, а потом и полицейские по очереди пытались крутить ручку, чтобы завести двигатель принудительно, но машина пару раз чихнула и замолчала. Мужчина в куртке отошел от машины и безнадежно махнул рукой. Кажется, он стал показывать, что ее лучше на буксире оттащить в гараж и там разобраться с неисправностью.

— Может, Яноша попросить посмотреть машину, пока эти решают, пока они за буксиром ездят? — предложил Сорока. — Глядишь, что-то толковое и скажет. Что скажешь, Якоб, далеко у этих твоих полицейских какой-нибудь гараж, куда они могут оттащить эту машину? У них вообще есть какая-то техника?

— А кто их знает, что у них есть? — вздохнул еврей.

— А заманчиво бы завести эту бандуру да протаранить с ее помощью все ограждение. Дел на пять минут, а потом Светлану забрать и…

— И бегом в лес? — спросил Сорока. — Нужна еще одна машина, Петя! На которой потом быстро и далеко удрать. Потому что немцы тут такое следом устроят, наизнанку всю округу вывернут. Надо сразу отсюда уезжать, далеко уезжать. А они пусть тут ищут. Может, Янош бы и согласился нас увезти, да у него семья, жена больная. Не поедет.

— Можно захватить и ту машину, на которой полиция приедет эту на буксир брать! — Романчук явно загорелся этой идеей и говорил сейчас, чуть постукивая от нетерпения кулаком по кирпичной стене. Починить эту, а когда приедет вторая, захватить и вторую. А потом как по нотам. Удар — ограждение прорвано, в машину — и по газам! Уходим ребята, надо к себе возвращаться, посоветоваться, роли распределить…

— Понять, где потом бросить машину, на которой уезжать собрались, — подсказал Баум, — чтобы дальше пешком идти. Немцы же будут ее искать, дороги перекроют. А бросить бы надо, чтобы ее и не нашли даже. Утопить, например, в Висле.

Полицейские уехали, а партизаны осторожно спустились с башни. Романчук повернулся к своим товарищам.

— Так, ты, Сорока, — на базу! Канунников, когда вернется, пусть никуда не уходит. Все должны быть под руками. Ты, Якоб Аронович, найди шофера, поговори со своими, кому веришь. Может, Янош и не согласится, а нам до зарезу нужен шофер, нужен человек, который в машинах понимает. С Яношем я сам поговорю. Если его нет у себя дома, я буду ждать, хоть до утра. Так что из-за меня не волнуйтесь. Если меня нет, значит, жду Яноша. Все, разбежались, и разными путями!

Канунников долго наблюдал за этим кирпичным длинным зданием с широкими воротами. Нет, на гараж это не похоже, да и следов как-то нет от колес машин, которые должны въезжать, выезжать. Вообще этот кирпичный ангар, как его назвал Сашка, и рядом с ним другие деревянные и кирпичные здания были похожи на какой-то хозяйственный двор, на машинно-тракторный парк. Правда, все это в каком-то запустении. Какая-то организация, которая до войны тут работала, сгинула, поляки не использовали, немцы тоже. Небольшое двухэтажное здание вроде административного корпуса вообще стояло с выбитыми окнами. Еще два каких-то сарая даже не имели дверей. А вон то небольшое здание с железными дверями наверняка было трансформаторной будкой. Только проводов не видать, но кабель мог идти и под землей. Интересно, работает будка или нет?

Но когда стало темнеть и из ангара вышли несколько человек, Сашка понял, что света в нем нет. Если и было там днем светло, так только благодаря окнам, которые могли быть по бокам ангара, но со своего наблюдательного поста Сашка их не видел. Интересно, что же это такое? А вдруг и правда гараж и там внутри машины, может, трактор? И Сашка твердо решил, когда стемнеет, забраться в ангар и посмотреть. Он замерз, но продолжал сидеть не шевелясь под деревом и наблюдать. Ну, кажется, больше там внутри никого нет. И света нет. Оглянувшись по сторонам, лейтенант пошел к ангару. Несколько домов какого-то поселка и ограждение из колючей проволоки по периметру старого аэродрома. Никакого движения за время наблюдения на поле аэродрома Сашка не заметил. Тем более никаких взлетающих и садящихся самолетов. И все же два небольших гражданских самолета он видел в дальней части поля, на рулежной полосе возле аэродромных строений.

Сашка поднялся и пошел быстрым шагом к ангару, старясь идти так, чтобы ангар и другие строения закрывали его от взгляда возможного случайного наблюдателя со стороны поселка или аэродрома. Хотя в сумерках они оттуда вряд ли бы его заметили. Подойдя к ангару, Сашка прислушался. Ни звука, знакомого гудения трансформатора не слышно. Он потянул за ручку двери, но та оказалась заперта на большой висячий замок. Тогда он попытался открыть створку ворот. Все было заперто, видимо, изнутри. Пришлось обходить ангар по периметру и искать иные пути попасть внутрь.

На боковой стене он увидел длинный ряд узких окон, расположенных под самой крышей. Все же окна есть, но добраться до них нет возможности. Сашка пошел дальше, и с другой стороны ангара он увидел такой же ряд окон. Он прикинул высоту — метра три, не ниже. И как же туда забраться? Пришлось заглянуть в другие здания. Но ничего похожего на лестницу, на длинные доски или брусья тут не было. Зато попалась на глаза толстая льняная веревка, потрепанная, но довольно прочная. И тут Канунникова осенило — нужна «кошка», нужно что-то такое, что может зацепиться за окно, и тогда он поднимется по веревке и по ней же спустится назад. «Жалко, что рядом нет реки, — подумал Сашка. — Небольшой якорь от какого-нибудь катерочка или весельной лодки мне бы пригодился». И все же ему удалось найти хоть что-то, отдаленно напоминающее «кошку». Это была какая-то железная деталь непонятного назначения: две полосы железа, согнутые под прямым углом и имеющие перемычку, что в целом напоминало букву А.

Сашка вернулся к окну и примерился. Вес у железки был не очень большой, и забросить ее в окно на трехметровую высоту он сможет. Но зацепится ли она там за что-нибудь? Сашка и сам не понимал, что ему так втемяшилось в голову забраться в этот ангар. Наверное, интуиция подсказывала. Он привязал крюк к веревке, размахнулся и швырнул его вверх. Он попал туда, куда и хотел. Стекло на окне со звоном разлетелось, и осколки посыпались вниз. Сашка присел на корточки и достал из-под куртки пистолет. Привлечет шум кого-то или нет? Может, здесь есть какая-то охрана? Но тишину больше ничто не нарушало. И он решился продолжить свой эксперимент.

От удара о стекло крюк не пролетел дальше, а снова упал к его ногам. Но теперь уже было проще. Сашка снова бросил его вверх. Крюк исчез в оконном проеме, и Канунников начал осторожно вытягивать веревку. Он чувствовал, как крюк скользит по внутренней стене внутри здания, как скрежещет, цепляясь за кирпич. Еще немного и… Нет! Крюк выскользнул из оконной рамы и полетел вниз к ногам лейтенанта. Снова бросок, но теперь Канунников бросал так, чтобы веревка легла рядом с вертикальной стойкой оконной рамы. Он снова стал вытягивать веревку, стараясь не торопиться, останавливаясь и прислушиваясь к звукам в ночи. За таким занятием можно увлечься и проворонить врага, который к тебе может подкрасться.

Перебирая веревку, Сашка смотрел вверх и мысленно просил ее зацепиться. И наконец ему повезло. Крюк появился в оконном проеме, но одной стороной он зацепился за вертикальную перемычку оконной рамы. Канунников натянул веревку, подергал ее. Крюк держался, как ему показалось, надежно. Выдержала бы еще деревянная оконная рама! Ну ничего, не так высоко падать. Всего метра три. И Сашка начал взбираться, подтягивая тело. После лагеря сил у него стало побольше. Все-таки хоть и скудное, но все же более-менее приемлемое питание в отряде позволило вернуть прежние силы. А когда-то в спортзале Сашка по канату за секунды поднимался к самому потолку. Сейчас приходилось подниматься аккуратно, не делая рывков.

И вот оконный проем. Зацепившись локтями за оконную раму, Сашка на ощупь вытащил несколько осколков стекла, которые еще оставались в раме, и отбросил их в сторону. Теперь сесть верхом, вытянуть веревку наверх и привязать понадежнее. Вниз придется спускаться также по веревке, а потом еще подниматься по ней. Через несколько минут лейтенант уже стоял на полу в ангаре. Он зажег спичку и осмотрелся. Точно, это мастерская! Машин никаких нет, но инструмента полно, в основном слесарного. И тиски. Вот только света здесь нет, и сверлильный станок стоит накрытый чехлом. На одном из верстаков Сашка увидел керосиновую лампу с отражателем. Он зажег ее, убавил фитиль и пошел изучать инструмент.

Так, что нам нужно? Нам нужен инструмент, который позволит проделать проход в колючей проволоке. Кусачки какие-нибудь, пассатижи тоже подойдут. О! Сашка увидел ножовку по металлу. Тоже подойдет. Он сунул в карман кусачки, потом большие пассатижи и продолжал идти вдоль верстаков, вдоль стеллажа с инструментом. И тут ему на глаза попалось нечто с длинными ручками. Поставив лампу и отложив пока ножовку по металлу в сторону, Сашка снял со стены инструмент и восхитился. Это были большие усиленные кусачки для перекусывания металла, даже цепей, а может, и болтов! Вот что нам нужно! Хорошо бы еще одну такую штуку найти!

Через несколько минут Сашка уже поднимался снова к окну, повесив на плечо большую кожаную сумку, в которую он сложил найденный инструмент. Самым сложным было сбросить крюк, после того как лейтенант оказался на земле. Оставлять такие следы проникновения не стоит. Разбитое окно — это одно, а вот веревка на окне — это уже доказательство, что кто-то проникал внутрь. Наконец ему удалось сбросить крюк вниз. Теперь нужно вернуть веревку на то место, где она и лежала до этого, и подальше выбросить крюк, чтобы он никому не попался на глаза. Неизвестно, кто тут работает. Наверное, поляки, но, может быть, и немцы. Теперь Сашке не терпелось испробовать инструмент. И он решительно зашагал в ночи к забору из колючей проволоки, который тянулся вокруг аэродрома. Только подальше от ангаров и поближе к лесу, решил лейтенант, довольный своей находкой.

…Янош выслушал предложение Романчука молча. Капитан даже начал думать, что поляк его не понял или вообще оглох. Янош долго стоял молча у забора в темноте, засунув руки в карманы штанов. Романчук не выдержал и напомнил о своем присутствии.

— Так что ты скажешь, Янош?

— А что я могу тебе ответить, русский офицер? — наконец заговорил шофер. — Ты знаешь, что такое семья и как ею нужно дорожить, ты знаешь, что такое смерть близких, угроза смерти, риск. Ты знаешь, что такое рисковать близкими людьми. Об этом я тебе ничего не буду рассказывать. Я просто скажу тебе одну вещь. Это такая правда жизни. Ты готов рисковать всем — своей жизнью, своими товарищами, потому что ты спасаешь свою дочь, близкого человека. Она у тебя в смертельной опасности. И если ты ей не поможешь, то потеряешь ее навсегда. Я бы тоже так же рисковал бы и боролся, будь я на твоем месте. Однако моя семья рядом, она в безопасности. Но у меня больная жена и малолетняя дочь. Если я погибну, они умрут тоже. Поэтому я не имею права рисковать так сильно, потому что я ставлю под угрозу жизнь близких. Ты понимаешь меня?

— Хорошо, я понял тебя, — ответил пограничник. — Наверное, ты прав, я не должен ждать от тебя слишком многого, слишком большой помощи. Я и так благодарен тебе за то, что ты помогаешь спасать мою дочь, помогаешь бороться с нацистами. Но только не забывай о том, что в какой-то момент в критической ситуации тебе так же кто-то из товарищей откажет в помощи по такой же причине. Или похожей причине.

— Уже отказывали, — спокойно ответил поляк. — У нас тут каждый за себя. А все потому, что под боком слишком хорошее напоминание о том, что будет с теми, кто оказывает сопротивление германским властям, кто не одобряет оккупацию Польши. Может, где-то все иначе. Я слышал и про Армию Крайову и про Армию Людову. Но только они где-то, а мы здесь и каждый день видим, как дымят печи Аушвица.

— Значит, нет? — спросил еще раз Романчук.

— Я не отказываюсь помогать вам своими связями в лагере, я не отказываюсь передавать записки вашей дочери. Но здесь… Я могу только помочь завести эту чертову машину, которую вы нашли. Я ее заведу и потом уеду. Если за этим занятием меня застанут немцы или полиция, я просто скажу, что увидел бесхозную машину и решил проверить, ездит она или нет. Может, она никому не нужна. В этом нет преступления против оккупантов, за это мне мало что грозит. Да и знают меня здесь многие. Но дальше вы сами, а я уеду. У меня есть запасной полностью заряженный аккумулятор, запасные рабочие свечи. Можно попробовать завести машину.

К своему большому удивлению, Романчук встретил старого провизора на улице. Махнув капитану рукой, Баум отошел в сквер, где фонари не пробивались через густую крону платанов. Пограничник поспешил за ним, нащупывая рукоятку пистолета в кармане.

— Что случилось, Якоб Аронович? Немцы? — встревоженно начал он допытываться, но еврей только покачал головой.

— Нет, пан капитан, я нашел водителя, который поможет нам и машину завести, и совершить эту операцию. Но за большие деньги. Так он рисковать не будет. Мне его рекомендовали как негодяя, который за деньги родную мать продаст. Я пообещал ему…

— Ну, обещать — еще не значит выполнить обещание, — философски ответил пограничник. — Значит, согласен и в операции участвовать. А вы ему что рассказали? Надеюсь, не все?

— Боже, Петр, как я мог рассказать все негодяю, да еще за деньги! Нет, конечно, я ему выдал только часть легенды, что некто хочет провести нападение и нам нужны две машины. Одна есть, но ее надо завести, а потом после нападения скрыться на второй машине, бросив первую. Вот и все, что он знает.

— Черт, — проворчал Романчук, задумавшись. — А может, оно и к лучшему? Так мы не станем рисковать Яношем, потому что кроме как через него мы со Светланой не сможем связаться. А так вводим в операцию совсем постороннего человека, который не знает ни про отряд, ни про Агнешку… Ладно, пошли к твоему поляку. Попытаемся вдвоем переговорить, чтобы весь отряд не рисковал. Как его зовут?

— Марек Дуда.

Улица, на которую Баум привел Романчука, была в это время суток пустынна. До комендантского часа еще минут тридцать, но люди постарались закончить свои дела и убраться с улиц городка. Близость концлагеря многим говорила и том, что за малейшее нарушение режима и оккупационных порядков можно быстро оказаться там, за колючей проволокой. Баум остановился возле трехэтажного дома. Он подобрал валявшийся под ногами камешек и, отойдя на пару шагов от тротуара, бросил его в окно второго этажа. Через несколько секунд там показалось лицо мужчины. Он кивнул, сделал какой-то знак рукой и скрылся. Капитан стоял у подъезда, засунув руки в карманы пальто. Одна рука сжимала рукоятку пистолета с взведенным курком.

Романчук вдруг почувствовал, что все происходит не так, как должно. У него не было опыта партизанской борьбы, работы в подполье в оккупированном врагом городе. Он был пограничником, а это особая специфика. Но сейчас что-то подсказывало Романчуку, что он совершает неправильные действия, что так нельзя, опасно. Желание поскорее спасти дочь давило на нервы и психику, и отец чувствовал, что ради достижения этой цели может уже совершить и глупость. Он видел Светлану в бинокль там, на территории лагеря, на птичьей ферме, и хотел спасти дочь как можно быстрее. Но сейчас, придя к незнакомому поляку, который требовал денег за свою помощь, который знает, что какие-то люди хотят совершить какое-то нападение, они с Баумом смертельно рисковали. Этот Марек Дуда вполне может предполагать, что нападение будет совершено на немцев, но, скорее всего, он заподозрит, что они задумали ограбление, например, банка. И то, что он так быстро согласился, подозрительно.

Старый провизор торчал на тротуаре возле подъезда дома и выглядел довольно жалко. Худой, с опущенными плечами, невзрачный, в мятой пыльной одежде. Романчук прижал палец к губам, делая знак Бауму, и отступил за угол дома. «Зря, — подумал он, — уходить надо отсюда, бежать подальше». Но сказать об этом Бауму он не успел. Из подъезда вышел молодой мужчина в толстом свитере. Он подошел к провизору и что-то ему сказал. Романчук не понимал польского языка, улавливал лишь отдельные знакомые слова. Баум отрицательно помотал головой и повернулся, чтобы уйти, но мужчина схватил его за плечо и рывком остановил. И тут же вдоль дома метнулась еще одна тень, и к Бауму с другой стороны подошел еще один мужчина в черном пальто с поднятым воротником. Старик все понял, а может, понял и сразу, только не подавал виду. Но когда его обступили с двух сторон поляки да еще с недобрыми намерениями, он резко наклонился и бросился в сторону, на проезжую часть, крикнув одно слово: «Беги!»

Романчук не побежал. Он понял, что Баума сейчас застрелят. Мужчина в черном пальто вытянул руку с пистолетом и навел его на старика. Расстояние до поляков было чуть больше, чем нужно для уверенной стрельбы, и пограничник вышел из-за угла и быстрым шагом пошел к полякам. Человек в черном не успел выстрелить. Он даже чуть опустил руку, увидев незнакомца. Романчук, не вынимая руки из кармана, дважды выстрелил через пальто.

С расстояния метров в десять он вогнал две пули поляку в живот, и тот, согнувшись пополам, рухнул на мостовую. Марек Дуда, не ожидавший такого поворота событий, отпрянул назад, но уперся спиной в стену дома. Видимо, он был не вооружен, но значения это уже не имело. Рука с пистолетом вылетела из кармана, и Романчук со злостью еще дважды выстрелил в поляка. Дуда вскинул руки, как будто хотел закрыться от пуль, и рухнул на бок. Романчук бросился к Бауму, схватил его за локоть и потащил к противоположному дому, где виднелась арка, которая вела в проходной двор.

— Скорее, старик! Бежим!

Они остановились перевести дух только минут через пятнадцать в парке, откуда в такое время суток можно свернуть и уйти в любую часть городка. Но сейчас стоило осмотреться и понять, всполошили выстрелы немцев или нет. Может быть, в городке еще остались местные полицейские, которые откуда-то недавно прибыли, очевидно из Кракова, и непонятно с какой целью. Романчук знал теперь, что численность всей полиции, которую сформировали оккупанты из поляков, невелика. Может быть, всего тысяч десять сотрудников на всю оккупированную территорию.

— Что там произошло, рассказывай, Якоб! — потребовал капитан, вытирая потный лоб ладонью.

— Ох, я думал, уже конец старому еврею! Но как вы неожиданно, как в старой сказке про героев, выскочили и расправились с ними. Не могу жалеть этих людей, хоть они и поляки. Поверьте, поляки не все такие, есть среди них и патриоты…

— Якоб Аронович, — остановил рассуждения старого еврея Романчук, — негодяи и предатели есть у каждого народа. И герои есть у каждого. Так что не надо этих лирических отступлений. Ты просто расскажи, что там произошло, какой был разговор.

— Разговор был простой, — развел руками провизор. — Они решили, что раз я пришел и согласился, то, значит, принес деньги. Ведь Марек Дуда ставил условие, что деньги вперед. Но теперь уж я думаю, что он и не собирался помогать нам вовсе. Он сразу рассчитывал ограбить старого глупого еврея, а может, и убить.

— Конкретнее! — продолжал настаивать пограничник.

— А куда же конкретнее? Этот мерзавец спросил, принес ли я деньги. А я когда увидел второго, то понял сразу, что зря мы это затеяли, и подумал о том, как я вас подвел в своем желании помочь вашей девочке. Поверьте, когда я увидел…

— Что они говорили, какие слова произносили?

— Они потребовали отдать деньги и рассказать, где прячутся остальные. Честно скажу, что я больше не слушал, а думал, как дать вам понять, что вы в опасности, что надо скрыться. Ну и сделал так, как сделал. Даже не ожидал, что мы выберемся из этой заварушки.

Романчук похлопал старика по плечу и подумал, что опыта набираться нужно быстрее, мышление свое как-то менять. Тут ведь не под-разделением командовать надо в открытом бою, не границу удерживать и службу нести. Тут все по-другому, все сложнее. И быть надо хитрее, учиться понимать, кому можно верить, а кому нет. И пистолет этого поляка надо было подобрать, а не бежать как заяц. Лишний пистолет в отряде сейчас не помешал бы. И действовать в такой ситуации надо было хитрее, осторожнее. Например, подготовить группу для проведения этой встречи с Мареком Дудой, выбрать место, наладить наблюдение, а уж потом встречаться и разговаривать. Может быть, даже увезти этого поляка куда-то в безопасное место, если возникли подозрения, и потрясти его там, чтобы рассказал о своих подлых планах.

«Учиться нам надо, многому еще учиться, — с горечью думал пограничник. — И с подрывом поезда у нас не очень хорошо получилось. Идея была отличная, но вот двух человек мы потеряли. Жаль и Франтишека, и Никодимова. Вырвали человека из лагеря, жизнь спасли, и он погиб. А инженеров наших мы спасли чудом, буквально чудом. Везение помогло, а должна помогать хорошая, продуманная подготовка операции. Использовать надо на всю катушку наше преимущество! Враг ничего о нас не знает, а мы властители ночи и лесов. Любой наш шаг должен быть для врага неожиданным и непредсказуемым. Он нас должен бояться, потому что мы те люди, которые не спрятались от войны, не предали свою Родину, а нашли способ сражаться в любых условиях с врагом своего народа. Потому что мы лесная гвардия! Так Сашка нас недавно назвал. Он, конечно, фантазировал, но мы и должны стать настоящей лесной гвардией.

Сегодня повезло, но нельзя надеяться только на везение. Нужно умение. Кстати, так и Суворов в свое время говорил. Как там у него… как нам в училище преподаватели цитировали слова гениального полководца? “Раз везение, два везение! Помилуй, бог, надобно и умение!” А еще я отвечаю за весь отряд, потому что мне люди верят. И очень трудно без знания языка. Что мы сможем, случись неприятность с провизором? У нас ведь ни одного надежного человека больше нет со знанием польского, кто бы мог переводить. Агнешку нельзя привлекать для таких операций, Янош сам не согласится. Он может испугаться и вообще отказаться от контактов с нами. Надежда только на старика, а это шаткая надежда. Вот тебе и ответ на все вопросы, капитан, — думал пограничник. — Нет, все решено. Спасем Светланку — и на восток, к своим. А если не получится, всех отправлю, а сам останусь. Буду здесь, пока все не получится. Дочь не брошу!»

…Они отправились с Яношем впятером. Удивительно, что не столько трудно было уговорить сына остаться в подвале и охранять мать, сколько уговорить остаться Зою Луневу. Девчонка просто рвалась в бой. Опасаясь, что Лунева одна может что-то натворить, Романчук отправил ее к жене и сыну, чтобы в подвале аптеки они находились вместе. И оставил сыну один пистолет.

На пятерых один пистолет почти без патронов и три «шмайсера». Не ахти какое воинство, но, по сути, не предполагалось никакого боя, а скорее операция должна была пройти без шума и не привлечь немцев. Оставив пистолет себе и вооружив автоматами инженеров и Сороку, партизаны прибыли на место и затаились у старой пожарной каланчи. Сведений о Канунникове не было, и вся группа волновалась, не случилась ли с лейтенантом беда. И все же откладывать было нельзя. Сейчас без Сашки можно было обойтись. Тем более что группа не собиралась тотчас же после успешного спасения Светланы уходить на восток. Все равно пришлось бы отсиживаться, прятаться, пока немцы не закончат свои облавы и поиски.

Романчук отправил Лещенко в одну сторону наблюдать за дорогой, Бурсака — в противоположную. Баума он, естественно, оставил при себе как переводчика, чья помощь может пригодиться в любой момент. Сороку он тоже не рискнул отсылать в дозор. Пусть уж лучше здесь, возле машины, в качестве охраны побудет. Они помогли Яношу спустить из кузова тяжелый аккумулятор, а затем он отогнал машину за деревья, чтобы ее никто случайно не увидел. Затем поляк проверил лампочкой-переноской аккумулятор брошенной машины, которую нашли партизаны. Аккумулятор у нее был действительно разряжен. Сняв его и установив заряженный аккумулятор, Янош выкрутил свечи и на их место вкрутил свои прочищенные и надежные.

— Ну что, думаешь, заведется? — спросил Романчук.

— Не знаю. Если с двигателем проблем нет, то должна, — ответил поляк. — Бензонасос качает. Подай-ка ручку, проверим компрессию.

Вставив заводную ручку спереди в двигатель, он провернул ее несколько раз. Результат шофера обрадовал. Он сел на сиденье, втянул подсос и нажал на стартер. Мотор отозвался завываниями, а потом утробно взревел и стал работать ровно и спокойно. Заглушив его, Янош спрыгнул на землю и стал вытирать руки тряпкой.

— Нормально все с машиной, — сказал он. — Свечи загажены были, две свечи вообще не работали. Кто-то, кто плохо разбирается в машинах, гонял аккумулятор, пока не посадил его полностью, а машина все равно не завелась. Все, я уезжаю.

— Спасибо, Янош! — капитан протянул руку и ответил поляку крепким рукопожатием.

Полдела сделано. Осталось дождаться поляков, которые приедут забирать эту машину, и напасть на них. Действовать по обстоятельствам и лучше без стрельбы. Нужна вторая машина, на которой приедут польские полицейские. И тогда на двух машинах отправиться к лагерю, туда, где находятся птичьи фермы. Убедиться, что Светлана на ферме, пропустить патруль, зная, что следующий будет через тридцать пять минут, и тогда тараном проломить ограждение, и Света обо всем догадается сама. Ее даже звать не придется, несмотря на то что ее никто не предупредил запиской о планируемой операции. Романчук твердо решил, что он сам сядет на эту машину, которой будет проламывать ограждение. Дочь должна его увидеть и все понять. А потом на другой машине — в лес, подальше! «Я больше не буду рисковать своими людьми», — решил про себя пограничник. Он всех отправит к Агнешке прятаться в подвалах, а сам погонит машину подальше от города, он сумеет оторваться и спрятаться. Он обманет фашистов, обязательно обманет. Вот ведь как волнуется сердце, когда так близка цель!

Когда Янош уехал, капитан собрал всю группу возле машины. Все были довольны, что машина завелась, радостно переглядывались в темноте. Теперь надо было не ошибиться с новым этапом операции. В крайнем случае всегда можно отступить в лес, бросить эту машину. Главное все же — сохранить людей, не погибнуть самому, иначе Светлану спасать будет некому. Сейчас Петр Васильевич остро ощутил, что от его жизни зависит жизнь другого человека.

— Значит так, братцы! — заговорил пограничник. — Ждем поляков со второй машиной, которая должна оттащить эту в какое-то неизвестное нам место. Будем надеяться, что приедут забирать машину не взвод или рота автоматчиков, а всего несколько человек. Два, три, четыре. Работа простая — подцепить на трос и утащить машину в гараж. Наша задача — без шума захватить вторую машину, нейтрализовав врага. Дальше действуем по обстоятельствам. Или прячем обе машины в лесах, или отправляемся сразу к лагерю и там уже, если возникнет возможность, совершаем прорыв. Дальше возвращаемся к Агнешке и пережидаем активность фашистов в городе. Все понятно?

— Могу я дать совет панам командирам? — спросил старый провизор.

— Если только дельный совет, — проворчал Сорока.

— Якоб Аронович, — улыбнулся Романчук. — Мы всегда прислушивались к вашим советам, и они много раз выручали нас. Говорите, что вы хотели!

— Я хотел сказать одну не очень приятную вещь, но вы должны понять меня. Я не поляк, я еврей, но я всю жизнь прожил в Польше, прожил бок о бок с поляками. Это моя родина, но теперь она меня предала, лишила меня моей жены, упрятав ее в лагерь. И никто не знает, увижусь ли я еще когда-нибудь со своей женой, я даже не знаю, жива ли еще моя Руфь Давидовна. Но дело сейчас не в этом.

— Да говори же дело, старик, — нервно перебил провизора Сорока, но Романчук хмуро посмотрел на особиста, и тот замолчал.

— Враг рода человеческого, — продолжал говорить Баум, — всегда принимает разные обличья, но за ним всегда как хвост тянется зло. Сейчас оно заползло в Польшу, и многие люди перестали быть людьми, перестали быть поляками. Я не могу относиться как к людям к тем, кто уничтожает и свой народ, и народ еврейский. Да и вообще… Я хочу сказать, что если вам придется убивать, убивать даже поляков, которые служат нацистам, то вы меня не стесняйтесь, не стыдитесь, что задеваете мои патриотические чувства. Польше нужны другие люди, миру нужны другие люди. Кто служит в синей полиции? Те, кто присягнул нацистам, сатане. Я понимаю, что это война, а на войне врага убивают…

— Я понимаю тебя, Якоб Аронович. — Романчук обвел взглядом своих товарищей, убеждаясь, что все правильно поняли старика и согласны со своим командиром. — Мы все тебя понимаем. В любой нации есть и праведники, и негодяи. Я даже о предателях не говорю. В каждой стране бывали в ее истории такие периоды, когда брат шел на брата. Гражданские войны. А что уж говорить, когда пришел враг. Обязательно найдутся те, кто за кусок хлеба продадут всех близких и родных, страну продадут и в ноги кинутся захватчикам.

…Ночь прошла быстро. Партизаны, рассредоточившись вокруг заброшенной пожарной башни до опушки ближайшего леска, ждали приезда полиции. Каждый старался не думать о том, что никто не приедет, что на машину махнули рукой и другие дела захватили руководство полиции, не до машины стало полицейским. Но около девяти часов утра на дороге со стороны поселка показался грузовик. Романчук с сомнением смотрел на приближающийся грузовой «Фиат». Может, это не те люди едут. Все-таки тащить им на буксире придется трехтонную «Татру». И все же грузовик остановился возле машины, и из кабины выпрыгнули двое поляков. Один в гражданской кожаной куртке и кепке, второй в полицейской форме и с кобурой на ремне.

«Ну вот и все, — решил про себя Романчук. — Значит, только двое. И правильно, для чего здесь много народу собирать?» Сделав знак инженерам, засевшим неподалеку за деревьями, он быстро вышел из-за башни, перепрыгнул через небольшую канаву с водой, покрытой с ночи тонкой корочкой льда. Поляки обсуждали, как подцепить грузовик, потом один из них, в кожаной куртке, повернулся к своей машине и нос к носу столкнулся с неизвестным. Он удивленно посмотрел на мужчину, потом оглянулся на своего напарника полицейского и тут же все понял. Оказывается, его напарника уже разоружали двое мужчин с немецкими автоматами. Один приставил дуло к животу полицейского, второй расстегивал его ремень с кобурой. Шофер открыл было рот, чтобы задать хоть какой-то вопрос, но под подбородок ему уперся холодный ствол пистолета. Хороший и вполне понятный намек на то, что поднимать шум не следует.

— Как тебя зовут? — спросил Баум, когда они с Сорокой подошли к полякам.

— Казимеж, — пробормотал поляк и побледнел. — Кто вы такие, что вам от нас нужно?

— Нам нужна твоя машина, — ответил Романчук, когда Баум перевел ему вопрос шофера. — Ты кто, полицейский?

— Я нет… — начал торопливо объяснять поляк, косясь на своего напарника, которого обыскивали эти неизвестные, — да, но я просто служу шофером, я никак не связан с криминальной полицией, я просто шофер. Мне нужно кормить семью, я не лезу в политику.

— Да? — удивился Романчук. — Не лезешь в политику? По-твоему, служить оккупантам — это способ не лезть в политику?

— Нет, просто жить, дети, семья, пощадите! — залепетал поляк. — Вы же русские, мы братья, славяне…

Романчук выслушал перевод Баума, а сам стал смотреть на второго полицейского, тот стоял, с обреченностью смертника опустив голову. «Братья, — подумал пограничник, — тут ты прав, да только воюем мы с вами, братья, сколько мир существует. Не жилось вам никогда в составе России, когда были мир и дружба. И стоило вам вырваться и стать самостоятельными, как сразу начинаете вести себя как шакалы, мечтать вцепиться в ногу, порвать штаны. Дружба!» Но говорить об этом сейчас не стоило. Советский Союз спас почти половину Польши, выдвинув свои войска навстречу немцам и заняв позиции на старой границе, прикрыв всю Западную Украину и Западную Белоруссию. «А что, — подумал он, — может, вот с таким осознанием дружбы и получится у нас снова объединиться в одну семью? Ведь должен же простой народ в Польше понять, кто друг, а кто враг». Капитан вдруг почувствовал себя ответственным за будущие отношения двух стран, это было странное чувство, но решение уже принято.

— Слушай внимательно, Казимеж, — заговорил Романчук, давая возможность Бауму переводить его слова. — Если ты честный патриот Польши, тогда ты должен нам помочь. Мы здесь не для того, чтобы убивать поляков, наших братьев. Мы здесь, чтобы спасти своих друзей. У нас с тобой один враг — немцы, нацисты, которые истребляют твой народ и мой народ. Не забывай, что именно русские пришли на помощь полякам в тридцать девятом году. Мы приняли в свою семью часть Польши, часть поляков, и в отличие от фашистов мы не строим концентрационные лагеря для поляков, мы не строим еврейские гетто. У нас в стране все равны, все братья и все имеют равные права. Будешь нам помогать?

— Я сделаю все, что вы скажете, — кивнул поляк.

— Поможешь, и мы вас отпустим с миром, — пообещал Романчук.

Пограничник собрал своих бойцов и вполголоса изложил свой план. Кто-то из поляков мог знать русский язык, и говорить открыто при них Романчук опасался. Поэтому, держа полицейских под прицелом автоматов, он заговорил тихим голосом.

— Сейчас на двух машинах двинемся через лес к лагерю. Полицейских быстро не хватятся. Мало ли что там может помешать буксировке! У нас есть в любом случае часа два или три, чтобы убраться отсюда и спрятать машины в лесу. Там мы понаблюдаем за лагерем, и, если увидим, что Светлана сегодня в той группе, что работает на ферме, мы проведем прорыв. Понимаете, какой шанс нам подарила судьба? Машины еще не хватились, у нас как раз две машины, чтобы одной проломить ограждение, а на второй быстро покинуть этот район. Ну, решаемся на операцию?

Романчук чувствовал, что его начала бить нервная дрожь. И это не от предчувствия боя или атаки. Так близко к исполнению своего самого горячего желания он еще не был. Спасти дочь! Он сейчас сможет это сделать, он сможет вырвать ее из лап нацистов! Никто ни секунды не сомневался, все как один кивнули, соглашаясь с командиром.

— Вы все в первую машину, я один поведу вторую, таранную, — приказал Романчук. — Разворачиваемся — и на юго-запад, к лесу до просеки, по которой мы входили, когда подбирались к лагерю наблюдать за птицефермой. Поляков под охрану, а мы наблюдаем. Если увидим Светлану, то ждем ближайший патруль немцев, отсчитываем пятнадцать минут, и я тараном сношу проволоку и столбы. Жив я или нет, но вы хватаете мою дочь — и на второй машине в лес, бросаете ее, поляков и уходите в город на нашу базу.

— Есть, командир! — с задором ответили инженеры.

Сорока только молча кивнул, поправляя ремень автомата на плече. Пограничник остановил особиста и отвел его в сторону.

— Ты, Олег Гаврилович, садись в кабину и Баума с собой возьми. За руль сажай ихнего шофера, а полицейского — в кузов к инженерам. Через него, если что, общаться с поляком будешь, да и старик всегда подскажет, если его что-то будет настораживать. Пусть поляк видит, что ствол твоего автомата в него направлен. Кивал он и всячески свою преданность, конечно, демонстрировал, но не верю я ему. Обоим не верю. Все сделают как надо, ну и отпустим с богом, а если что не так, пощады никакой. От этого зависит наша жизнь, все наши планы.

— Он дороги здешние знает, — согласился Сорока. — Если под прицелом держать, я думаю, сделает все, шкуру свою ему жалко. Не волнуйся, Петр, у меня не забалует!

Развернувшись, машины тронулись к просеке, чтобы с нее уйти на малозаметную лесную дорогу. Романчук вел вторую машину с наслаждением, чувствуя, как урчит, как тянет сильный мотор грузовика, сколько в нем мощи. И весь вес машины с разгона ударит в колючую проволоку, сметет два ограждения. Уж он-то постарается сделать так, чтобы удар был как можно сильнее. Главное, между столбами направить машину, прорвать проволоку. Внутреннее ограждение из толстого бруса, машиной, может, и не удастся свалить. Там танк нужен… И тут он увидел немцев.

Сорока с Баумом сидели в тесной кабине рядом. Особист, положив на колени автомат, наблюдал и за дорогой, и за поляком, который вел машину. Наверняка немцы узнали машину полиции по номеру и даже не посмотрели в ее сторону. Их было человек двадцать, куривших и топтавшихся возле грузовика, под капотом которого колдовали водитель и еще один солдат.

— Спокойно, — то ли полякам, то ли себе самому произнес Сорока, положив указательный палец на спусковой крючок «шмайсера».

Машина поравнялась с немцами, несколько солдат в касках проводили машину равнодушными взглядами. Сорока уже готов был облегченно выдохнуть, как вдруг поляк резко открыл дверь и с истошными криками выпрыгнул из машины. Хоть капитан и не знал языка, но сразу догадался, что за слова выкрикивает поляк: что-то про партизан, про русских диверсантов. Решение пришло в голову само: одной рукой Сорока вытянул ручку подсоса, увеличив обороты двигателя, а пальцем другой руки тут же нажал на спусковой крючок. Поляк рухнул на землю как подкошенный и покатился в кювет.

Машина взревела на больших оборотах. Сорока, крикнув Бауму, чтобы тот лег на сиденье, одной рукой продолжал удерживать руль, чтобы машина ехала прямо и не сорвалась с дороги, а второй рукой поднял автомат на уровне головы. Он дал несколько очередей поверх головы провизора, успев понять, что двух солдат ранил или убил. Две пули прошили металл кабины, разлетелось лобовое стекло, но Сорока продолжал держать руль, ведя машину прямо. Он сразу подумал о Романчуке, который ехал следом. А пограничник уже все понял, когда только из кабины выскочил шофер в черной кожаной куртке и упал, сраженный очередью. Тут же в кузове переднего грузовика поднялись Лещенко и Бурсак. Воспользовавшись тем, что машина продолжала ехать, они стали бить короткими очередями по немецким солдатам. Немцы заметались, послышались ружейные выстрелы. Романчук понял, что немецкий водитель закрывает капот машины. Значит, будет преследование.

— А вот хрен вам! — крикнул пограничник сам себе и, вдавив педаль газа до самого пола, разгоняя машину, резко повернул руль вправо.

Он успел выскочить из кабины, покатился по траве у края грунтовой дороги, когда сбоку раздался страшный удар — треск, замкнула проводка, и воздух прорезал непрекращающийся звуковой сигнал, который выл и выл. Капитан успел выдернуть пистолет из кобуры, которую снял с польского полицейского, и, вскакивая, тут же выстрелил три раза, не целясь, в сторону немцев. Пуля взрыла землю у его ног, еще две пролетели с визгом возле самой головы. «Следующая моя», — успел подумать Романчук, но тут его буквально свалило с ног страшным ударом. Хлопок, с который взорвался бензобак машины, он услышал потом, уже когда катился по земле, в глазах мельтешили искры после сильной вспышки. Он вскочил, успел обернуться, поняв, что немцам не до него, и снова побежал напрямик к лесу. А возле полыхающей огнем груды металла бегали и кричали немецкие солдаты. Совсем немного, не столько, чтобы броситься в погоню за партизанами. Человек пять или семь уложили инженеры, отстреливаясь из кузова, несколько человек метались и корчились на земле, объятые огнем.

Мысль, что им чудом удалось прорваться, уйти, вдруг сменилась другой. Романчук осознал всю трагедию ситуации. Операция сорвалась, немцы видели захваченные машины, что-то расскажут поляки, если живы. И снова облавы, обыски! И теперь спасение дочери вновь откладывается. Так надолго откладывается, что захотелось упасть на траву и молотить по земле кулаками и кричать от отчаяния. Романчук шел, тяжело дыша. Нельзя падать, нельзя молотить и кричать. Ты сильный, ты командир. У тебя есть товарищи, которые пойдут за тобой, куда ты прикажешь, куда позовешь. А как близка была удача… Совсем рядом… Только протяни руку.

И все-таки Романчук упал. Просто уже не было сил бежать, идти, спотыкаться. Он рухнул лицом в осыпавшуюся хвою и застонал. Сжатый в кулак из боли и ярости, пограничник лежал и не чувствовал холода. Отчаяние охватывало и не отпускало. И он очень боялся этих ощущений, боялся, что отчаяние отойдет на второй план и на его место наползет ватной тишиной безразличие, смертельная усталость. Чувство, что ты устал так, что хочется просто умереть, и больше ничего.

Его дочь, Светлана, шестнадцатилетняя девчонка с косичками, которую он учил стрелять в тире под Смоленском, теперь гнила за колючкой концлагеря. Он помнил тот миг, когда они вырвались и пытались скрыться, но потом поняли с женой, что Светланы нет. А потом ее крик. Она кричала и просила о помощи, когда фашисты тащили ее к машине вместе с другими захваченными гражданскими. Семья капитана Романчука, отрезанная от своих после оккупации фашистами Польши, попала в отчаянное положение, но, не сговариваясь, и сам капитан-пограничник, и его жена Елизавета приняли решение: сделать возможное и невозможное, чтобы вырвать дочь из лап фашистов.

В чем только не клялся себе ночами Романчук, скрипя зубами. Он клялся сжечь весь этот ад дотла, клялся убивать каждого встреченного фашиста хоть голыми руками. Ненависть к фашистам грызла его изнутри как ржавчина. Чего только не довелось им с женой повидать за эти месяцы: они видел, как те расстреливали деревни, вешали стариков за «сопротивление», гнали в эшелонах женщин и детей. И каждый крик в его памяти разжигал в его груди еще большую жажду мести.

Так получилось, что здесь, недалеко от польского городка Освенцим, который немцы называли Аушвиц, капитану удалось собрать отряд в лесах, как собирают осколки разбитой стеклянной бутылки. К нему прибился бежавший из концлагеря лейтенант, потом удалось освободить трех гражданских инженеров, которых немцы выводили из лагеря чинить проводку на вышках железнодорожной станции. А потом в отряде оказались Зоя Лунева, Франтишек, старик-провизор Баум и добрая фея пани Агнешка, без помощи которой отряд просто погиб бы от голода и холода. О чем только не думал ночами Романчук! О том, как он будет учить вместе с лейтенантом Канунниковым своих бойцов минировать дороги, молча резать часовых. Но по ночам, когда все засыпали у костра, он доставал потрепанную фотокарточку Светланы и шептал сквозь зубы: «Я приду…»

И вот сегодня так близка была удача, так ощутим был миг долгожданной победы. Но беда пришла оттуда, откуда не ждали. «Это ведь случайность, что мы напоролись на немцев? Нет, не случайность, а ошибка, и ошибка моя как командира, — подумал Романчук и перевернулся на спину, глядя в серое, пасмурное, сумеречное небо. — Я понадеялся на удачу, бросился по непроверенному маршруту без разведки, меня опьянила возможность спасти Светлану сегодня, сейчас! А в результате? Кто же из ребят выбрался, кому же удалось выйти из леса?»

Пограничник закрыл глаза, вспоминая, как он мысленно подгонял себя и своих товарищей. «В лес!» — орал Романчук, стреляя навскидку, чувствуя, как пули свистят у виска. И он бежал, не зная, что с его товарищами, удалось им на машине уйти от погони, была ли погоня? Где они сейчас? Бежал, спотыкаясь о корни, падая в липкую грязь. Немцы не преследовали, но на звуки боя могли прибыть другие и начать прочесывание местности. Чаща поглощала звуки, словно жалея тех, кто еще мог бороться. «Мне удалось, — думал Романчук, — удалось хоть как-то прикрыть их отход». Он поднялся и снова пошел через лес, вспоминая, как стрелял, как стреляли ребята из кузова грузовика, как падали немцы, как другие стреляли вслед машине.

Колено горело от ушиба, но крови, кажется, не было, ноги подкашивались, но он шел, цепляясь за стволы сосен, повторяя как мантру: «Лиза, Светланка, девочки мои…» От голода сворачивало желудок, страшно хотелось пить. Несколько раз капитану казалось, что он слышит лай собак, но он продолжал ползти, как зверь, вырвавшийся из капкана. Не сразу к Агнешке, только сделав большой крюк, чтобы только не подвести ее. Ненависть гнала его вперед — не к абстрактному врагу, а к тем, кто смел тронуть его ребенка. К тем, чьи сапоги топтали теперь не только Польшу, но и его землю. В его груди, под старой одеждой, которую раздобыла Агнешка, все еще горел огонь. Он знал, что сегодняшняя неудача — это не конец. Пока фашисты дышат — его ненависть будет жить. А значит, и он тоже.

— Здесь? Пришли? — морщась от боли в ушибленном и натруженном колене, спросил Романчук, ввалившись в дом к Агнешке и буквально падая на пол в прихожей.

— Господи, что с вами? — Женщина заперла дверь и бросилась к пограничнику, осматривая его, ища кровь, признаки ранения. — Петр Васильевич, мы уже не знали, что и думать! Пришли, все добрались. Вчера еще пришли. И ребята, Николай с Семеном, и Якоб Аронович. Только вот Олег Гаврилович…

— Что?! Что с ним?! — Романчук взял из рук женщины большую кружку воды и жадно припал к ней губами.

— Ранен… рука у него… Там, внизу, сейчас ваша жена занимается его раной!

— А Саша? Лейтенант пришел? — с надеждой в голосе спросил Романчук, но Агнешка только опустила голову, спрятав глаза. Значит, нет…

Когда пограничник спустился в подвал, ему навстречу поднялась Лиза. В ее руках были окровавленные бинты, на полу стоял тазик с водой, а Зоя сидела рядом с Сорокой и поила его, как ребенка, из кружки. Женщина остановила мужа, не давая подойти к раненому, и отвела его в сторону.

— Ты-то как? Я думала, что с ума сойду. Ребята такие страсти рассказывали!

— Нормально все, — поморщился Романчук. — Удалось уйти. Крюк большой сделал, чтобы не подумали, что я сюда, в город, вернусь. Вроде не преследовал никто. Ты лучше про Сороку скажи: что там с ним, серьезно?

— Да как тебе сказать, — вздохнула женщина. — Я все-таки не хирург, я только медсестра. Пуля прошла через мягкие такни предплечья. Лучевая кость, как я поняла, не задета. В стационарных условиях при необходимой медицинской помощи рана не считалась бы серьезной, но здесь и сейчас… Я не знаю, как почистить рану, ведь туда могли попасть частички одежды, через которую прошла пуля. Может быть воспаление. Крови Олег потерял не очень много, догадался пережать плечевую артерию, но сейчас он в состоянии травматического шока. Его трясет в ознобе, обильное потоотделение. Нужны лекарства. Я сказала Агнешке какие, но не знаю… Для обеззараживания раны нужен хотя бы спирт. И срочно.

— Водка есть…

— Нет, водка имеет крепость всего 40 градусов, самогон у поляков 50 градусов, а здесь нужен спирт не менее 70 градусов.

Люк открылся, и в подвал спустилась Агнешка с небольшим пузырьком. Она подошла к Елизавете и ее мужу.

— Вот, нашла. Есть немного спирта. Чистый, медицинский. Граммов двести. Этого хватит?

— А он выдержит? — спросил Романчук, кивнув на раненого.

— А какой выход?

— Товарищи… — послышался голос Зои. — Лиза! Он сознание теряет, жар у него!

— Так, все! — начала командовать Лиза. — Анна, стерилизатор со шприцем и кипяток. Какое-нибудь средство для поддержания сердечного тонуса. Какую-нибудь резинку ему в зубы, чтобы эмаль не раскрошилась. Ты, Петя, будешь держать Олега, а ты, Зоя, будешь зажимать ему рот, если заорет. Ребята, Николай! Нужен свет, побольше света!

Сашка Канунников долго стоял на перекрестке, убеждаясь, что на улице ни души, потом, подняв воротник пальто и спрятав в него лицо, быстро прошел вдоль дома в самом темном месте и скрылся во дворе. Мешок с инструментом оттягивал плечо, но это была приятная тяжесть. Лейтенант уже представлял, как обрадует командира, как обрадуются все ребята в отряде. А особенно Елизавета. Сашка видел, как женщина сдала за эти тяжелые недели, как в ее глазах исчезает надежда, появляется отчаяние. Сейчас лейтенант шел к дому Агнешки и думал, что с Елизаветой нужно обязательно поговорить, серьезно поговорить. Без надежды, опустив руки, ничего добиться нельзя.

И вот он у окна. Короткий условный стук, пауза, и снова условный стук. Внутри в темноте окна он увидел, как чуть шелохнулась занавеска, двинулась тень. Сашка подошел к двери и обернулся в сторону улицы. Никого. Да и вход в дом Анны с улицы не виден. Дверь открылась, и уставший Сашка вошел в приятное, душистое тепло дома. У Ани пахло в доме немного аптекой, но больше всего сдобой, потому что она любила печь хлеб сама, а не покупать его. Дверь захлопнулась за его спиной, и сразу же молодой человек ощутил на лице дыхание и тепло нежных рук.

— Сашенька, наконец-то! Живой, живой! Ты пришел, милый мальчик! Как же я боялась за тебя…

— Ну ты что, — смущенно улыбаясь, попытался выбраться из женских объятий Канунников. — Да что со мной сделается, Аня… Ты лучше скажи, как у нас дела, ничего не случилось за время моего отсутствия, все живы и здоровы?

— У ребят что-то случилось. Возвращались поодиночке домой. Сорока ваш, этот, особист который, ранен в руку. Там внизу все.

Сашка обрадовался, что появилась возможность побыстрее спуститься в подвал. Нельзя сказать, что внимание и нежность Анны были ему так уж неприятны, но чувствовал он себя от внимания женщины очень неуютно. Он понимал, что их ничего не может связывать, что у их отношений, пойди он навстречу Анне, нет будущего. И все же отталкивать молодую женщину после близости, которая между ними произошла, было подло и некрасиво. Сашка не понимал, как себя вести, он даже не догадывался, что Анна его мучения видела, понимала их причину и старалась не докучать лейтенанту своими нежностями. Но иногда ей так хотелось повторить все, почувствовать себя нужной, почувствовать себя объектом нежности, а не похоти. Для нее Канунников был как глоток свежего воздуха, чем-то из ее собственной юности там, в Ленинграде.

Сашка спустился в подвал и сразу оказался в центре внимания. Его засыпали расспросами, и только потом, когда всем стало понятно, что ничего с лейтенантом не случилось, ему рассказали о событиях того злополучного дня, который вначале сулил успех и давал надежды.

Сашка присел на постели Сороки. Капитан был бледен, но все же бодрился. Расспросив, как у Сороки дела, выслушав его рассказ с ноткой юмора, как его тут мучили спиртом, Сашка перешел к своим рассказам. Он поднял с пола принесенный кожаный мешок, сел с ним на табурет перед командиром и стал рассказывать.

— Это какая-то мастерская недалеко от аэродрома. Кстати, поле там размыло дождями, и никто особенно не занимался починкой техники. Я видел всего два небольших гражданских самолета в начале рулежной полосы. Вот и все. Так что нет там никакой тяжелой техники, да теперь уже и опасно ее угонять. Немцы настороже, поймут сразу, что какие-то русские что-то замышляют с помощью машин или бульдозеров. Но я придумал штуку похитрее.

С этими словами Канунников стал вынимать из мешка пассатижи, ножовку по металлу и большие кусачки с длинными ручками и мощными режущими поверхностями. Все уставились на инструмент, а Сашка рассмеялся и стал рассказывать.

— Вот это хозяйство я там в мастерской и нашел. А потом воспользовался тем, что ночь и до утра никто инструмента не хватится, а может, не хватится и совсем, я отправился к летному полю и потренировался на заборе из колючей проволоки. С пассатижами перекусить проволоку, конечно, можно, но только канители много. Они скорее пригодились бы, чтобы проволоку сгибать, закреплять.

— Для чего? — удивился Романчук, но его перебил Лещенко.

— А я, кажется, понял, — заявил он, подходя к лейтенанту и беря из его рук большие кусачки. — С таким рычагом и усилий много прикладывать не надо.

— Точно, — кивнул Сашка. — Я хотел было попробовать и перекусить дужку навесного замка, но не стал рисковать. Не хотел режущую поверхность портить. Но думаю, что при необходимости перекусил бы. А вот это я там ночью приготовил.

И Сашка снова полез в мешок и с большой осторожностью извлек странно согнутые пучки колючей проволоки. Передав инженерам и командиру образцы, он добавил:

— Если проволоку ограждения лагеря перекусить внизу вот этим инструментом, то можно на какое-то время соединить вот этой заготовкой. Никому и в глаза не бросится, что проволока перекушена и вот этим крючком для вида целостности закреплена. Это просто для одинарной проволоки, а это для проволоки тройной, как на внутреннем ограждении птицефермы. Если ты патрульный и идешь по коридору между ограждениями и если ты не знаешь, где повреждена проволока, то, скорее всего, и внимания не обратишь на эту уловку!

— Молодец! — коротко констатировал Лещенко и повернулся к Бурсаку. — А мы с тобой и не доперли. Инженеры!

— Ну вот что! — прекратил восторженные восклицания Романчук. — Без подготовки никто никуда не пойдет. Нам нужно найти подходящий объект, желательно заброшенный, и потренироваться всем перекусывать проволоку и надставлять ее незаметными вставками с крючками, чтобы патруль не заметил нарушения ограждения. И еще, Саша, хорошо, что ты вернулся сегодня. Завтра у нас сеанс радиосвязи. Помнишь?

Романчуку не спалось, и они с Сашкой проговорили почти половину ночи. Капитан рассказывал во всех подробностях об операции с машинами, рассказывал, как поверил в успех, как он пошел на поводу у эмоций и без серьезной подготовки решился проводить эту операцию и едва не погубил людей.

— Вот так вот, Сашок, на войне бывает. Мы с тобой люди военные, но служба наша раньше проходила хоть и в армии, но в мирное время. Да, мы ждали войны, понимали, что сильный и коварный враг может напасть на нас. Но в настоящей войне мы ведь тогда с тобой не бывали. За ошибку на учениях, за плохо выполненный приказ могли пожурить, звание задержать, перевести с понижением в должности куда-то. А здесь и сейчас цена ошибки совсем другая, Саша. Здесь цена ошибки — человеческие жизни.

— Значит, будем учиться прямо на войне, — улыбнулся лейтенант. — Если судьба нам других условий не дала, будем исходить из данного. У нас ведь одна цель на всех — свобода нашей Родины и уничтожение врага, напавшего на нас. Если не получится вернуться и встать в ряды Красной армии, если Родина потребует от нас воевать на тех рубежах, которые нам отведут, значит, будем воевать на этих рубежах. Вы правильно сказали, Петр Васильевич, мы с вами люди военные, командиры Красной армии, но каждый советский человек сейчас — солдат, боец. От каждого требуется жертвовать всем во имя свободы и независимости нашей Родины. Что бы нам завтра ни сказало командование по радио, мы ответим, как положено. Есть! Приказ будет выполнен! Ведь у нас есть испытанный и мужественный «Отряд Дяди Васи».

…Ночь прошла спокойно, а к утру Елизавета сказала, что жар у Сороки уже спадает. И спал он этой ночью спокойно. И когда городок проснулся и снова начал жить своей жизнью, Канунников и Романчук разными путями отправились к лесу, где была спрятана радиостанция. Первым к месту встречи прибыл Сашка. Ему пришлось больше часа ждать командира. За это время лейтенант успел многое передумать. У него появились опасения, что командир может сломаться, у него исчезнет уверенность в себе как в командире. Гибель людей, которые доверились тебе, пошли за тобой, могла привести к излишней осторожности, патологической боязни поражения, неудачи, новых жертв. А может быть, наоборот, так и надо, может, это как раз настоящее поведение командира, когда для него важна жизнь каждого бойца. Сашка так и не нашел ответов на свои вопросы, когда наконец появился Романчук.

— Уф, — капитан опустился на траву рядом с Канунниковым и вытер пот со лба. — Торопился, думал, ты волноваться начнешь, что со мной что-то случилось. А там в поле, не доезжая до станции, остановили состав и выгружают военнопленных поляков. Видать, из какого-то лагеря военнопленных на западе переводят в Освенцим. Ты бы видел их, Сашка! Понурые, с опущенными головами, сломленные. И их можно понять, можно понять солдат, которые проиграли войну и отдали свою страну и свой народ в руки врага. После такого точно жить не захочешь.

Они достали из тайника рацию, Сашка забросил изготовленный инженерами тросик антенны на ветку дерева. Оба командира замерли, глядя на часы. Приближалось время сеанса связи. Теперь, когда с радистом командования они договорились о способах ведения переговоров, сеансы перестали казаться опасными. Большей частью партизаны лишь слушали, что им передавали в эфире. Отвечали коротко, так, чтобы немцы не успели запеленговать выход неизвестной рации в эфир. Тем более что командование обещало прислать радиста с кодами, и тогда переговоры будут вестись с помощью азбуки Морзе, а послания будут зашифрованными.

— Дядя Вася, Дядя Вася, я Пермь! — монотонно повторял женский голос в эфире.

На том конце беспроводной линии знали условное название отряда и приняли его. Романчук отозвался.

— Сообщение для Дяди Васи, — обрадованно заговорила девушка. — Слушать сообщение! Каждый четный день до конца недели встреча со связным подполья. Точно в полдень у начала сквера от костела Святого Юзефа. Мужчина в шляпе будет сидеть на лавке. Рядом на постеленной газете набитая, но не зажженная курительная трубка коричневого дерева. Вы подойдете с зажженной сигаретой в левом углу рта. Пароль: «Какая красивая у вас трубка. Вы позволите присесть рядом?» Отзыв: «Это подарок из Голландии. Садитесь, если у вас есть спички».

— Вас понял, Пермь!

— Еще, Дядя Вася. Вы перейдете в подчинение подполья, вы будете снабжаться продуктами питания, одеждой, оружием и боеприпасами. Удачи! Конец связи!

Романчук снял с головы наушники и с улыбкой посмотрел на молодого лейтенанта. Он выключил рацию, но оба еще некоторое время сидели молча, глядя на лес вокруг, на очистившееся как по заказу небо и выглянувшее солнце. Обоих переполняла радость. Родина приняла под свое крыло, под свое командование боевую единицу. Они снова часть армии, у них теперь есть командование. А значит, все будет хорошо, и не надо будет ставить под удар Агнешку, прятаться в подвалах. Наверняка у подпольщиков есть база, они получают продукты и вообще все необходимое. Но самое главное — есть оружие, боеприпасы и товарищи. Значит, здесь, на территории Польши, много советских людей, и командование объединяет их в партизанские отряды, чтобы действовать в тылу врага, вести разведку.

— Ну, вот так! — веско сказал пограничник и положил ладонь на крышку радиостанции. — Теперь у нас начнется другая жизнь, другая борьба, лейтенант Канунников! А встреча со связным у нас, получается, завтра в полдень. Я так мыслю, что надо туда прийти пораньше и осмотреться. А лучше прямо сегодня. Как там да что там, как подойти, как уйти. И вообще, безопасное ли место. Мы теперь не только собой рискуем, но еще и о подпольщиках думать должны. Как бы нам не напортачить.

— Петр Васильевич, — поддержал Канунников командира, — это получается, что мы можем объединить много людей вокруг себя, и наших, кто тут застрял в тылу, и польских патриотов. Ведь должны же они быть! Если подготовиться, раздобыть оружие, так мы же можем и целый лагерь освободить! А это сколько же людей вольется в наш отряд, мы же с боем можем к своим пробиться, как целая воинская часть, как полк!

Через два часа партизаны были уже на опушке, откуда хорошо была видна птицеферма за колючей проволокой. Романчук улегся на живот и приложил к глазам бинокль, пытаясь разглядеть среди узниц, работавших на птицеферме, свою дочь. Канунников, устроившись рядом, пытался прикинуть, в каком месте лучше всего прорезать проволоку, чтобы вывести Светлану из лагеря. Удобнее там, где задняя стена фермы почти граничит с проволокой ограждения. Между задней стеной и ограждением всего метра три, но девушка, если ее заранее предупредить, может незаметно зайти туда, а уж дальше все просто.

— Смотри, — капитан толкнул Сашку локтем. — Вот они!

В странной тишине, вдруг воцарившейся вокруг, слышно было только шарканье ног пленных солдат. Удивительно, но теплая солнечная погода как-то быстро успела смениться на холодную. Все вокруг стало серым, однотонным. Или советским командирам, наблюдавшим за этой колонной, так теперь казалось. Промозглая сырость стелилась по утоптанной дороге, ведущей к воротам концлагеря. Казалось, что туман цеплялся за колючую проволоку концлагеря. И на фоне этой тоскливой погоды колонна польских солдат, едва державшихся на ногах, приблизилась к воротам. На многих из них форма превратилась в лохмотья. Кто-то был в шинели, кто-то только в одном армейском кителе, на ногах у кого-то сапоги, у кого ботинки, а у некоторых ноги были просто обмотаны тряпьем. Иссохшие тела, лица почти у всех были изрезаны тенями от голода и безысходности. И только потом Канунников и Романчук поняли, что эти солдаты так и не сдались, хотя уже находились в плену, во власти врага, что в запавших глазах тлела искра — не надежды, а ярости обреченных, решивших умереть не на коленях.

Когда железные ворота завизжали, открываясь, один из пленных, бывший капрал со шрамом через щеку, крикнул что-то хрипло по-польски и бросился на ближайшего эсэсовца. Это был не боевой клич, а вопль загнанного зверя. Десятки тел ринулись за ним, скелеты в остатках воинской формы, внезапно ставшие ураганом. Руки, привыкшие к кандалам, впились в горла, вырывали винтовки, били камнями, зубами, ногтями. Один из конвоиров, оглушенный, упал, и его оружие на миг оказалось в руках седого майора, успевшего сделать два выстрела, прежде чем очередь из «шмайсера» срезала его.

Но неподготовленный бунт длился всего несколько минут. Пулеметы на вышках стали захлебываться свинцом, рассекая толпу. Те, кто рвался к арсеналу, падали, сраженные в спину. Юноша с перевязанной головой, успевший схватить гранату, взорвал себя и двух охранников — последний аккорд сопротивления. Когда смолкли выстрелы, земля у ворот была усеяна телами в рваных польских шинелях, а дым смешивался с туманом.

Осатаневшие эсэсовцы, перевязывая раны, добивали раненых выстрелами в затылок. Никто из поляков не просил пощады. Последним погиб тот самый капрал: истекая кровью, он дополз до обрывка красно-белого флага, валявшегося в грязи, сжал его в кулаке и держал так, пока офицер в черном мундире не наступил сапогом на его руку, прицелившись в висок. Никто из узников в лагере не знал, что это были за шум и отчаянная стрельба где-то неподалеку. Многие решили, что это был просто массовый расстрел узников. Только воронье, кружившее над воротами, знало, что здесь на миг вспыхнула и погасла ярость тех, кто предпочел короткую светлую свободу рабскому существованию.

Сашка со стоном опустил лицо на руки и лежал так. Романчук, стиснув зубы, продолжал смотреть на результаты побоища. Он прекрасно знал, что сейчас чувствовал его молодой друг, что творилось в душе у лейтенанта, который прошел через подобный ужас. Прошел и выжил, один из многих десятков людей, попробовавших вырваться на свободу. Только Канунников сейчас думал о советских военнопленных, оказавшихся в этом лагере, а его командир еще и о своей дочери. И сейчас ему страшно было оттого, что в бинокль он не видел среди женщин, работавших на птичьей ферме за проволокой, Светланы. Снова и снова он прикладывал бинокль к глазам, но все было тщетно. Светланы там не было.

А Светлана там и не могла быть. Еще утром у одной из женщин, спавшей неподалеку от Светланы, вдруг случился приступ. Ее стала бить дрожь, и женщины, в том числе и Светлана, оказавшиеся рядом, попытались укрыть несчастную, посчитав, что она заболела, что у нее озноб от температуры. Но дрожь быстро переросла в судороги, которые выгибали тело польской женщины, на ее губах появилась пена. Светлана, которая немного знала правила оказания первой медицинской помощи, многому научившаяся у своей матери, бросилась помогать. Она своей косынкой стала очищать рот несчастной, чтобы та не захлебнулась, попыталась вытащить западавший в горло язык.

Прибежавшие на шум надзирательницы-немки застали уже самый финал. Несчастная умерла, несмотря на все старания Светланы. Надзирательницы стали расспрашивать, что здесь произошло. Несколько женщин стали рассказывать и показывать на Светлану. Старшая надзирательница подошла к девушке и концом палки подняла за подбородок лицо узницы.

— Ты понимаешь в медицине? — спросила она по-польски. — Ты врач?

— Нет, — ответила Светлана, которая за эти месяцы немного научилась понимать по-польски и говорить. — Я работала в больнице. Видела.

— Иди за мной, — приказала надзирательница и повернулась к остальным женщинам. — А вы четверо возьмите тело и отнесите к воротам!

Внутри у девушки все сжалось. Она только что видела смерть, не сумела помочь женщине. Да не могла она ей помочь. И сколько смертей Светлана видела до этого! Не счесть. Здесь, в лагере, смерть ходит постоянно и за каждым узником. И сейчас саму Светлану куда-то повели. Все, конец? Ее ждет казнь, и не важно за что. Здесь все готовы к смерти, потому что отсюда нет выхода, отсюда не выходят. Только если через трубу крематория. И как больно оставлять родителей. Она же видела кого-то там, у леса. Она не могла ошибиться. Папа, папочка, прощай…

Ее привели в жилой блок. Светлана шла по брусчатке, топая большими, не по размеру, ботинками. И в такт ее шаркающим шагам билась мысль: все, все, конец, конец. Но надзирательница остановилась возле одного из старых довоенных зданий из красного кирпича, поднялась по ступеням. Светлана поднялась вместе с ней и очутилась в странном помещении, в котором пахло медикаментами. Из коридора двери вели в три комнаты. И надзирательница повела Светлану прямо. Девушка в школе учила немецкий язык, была отличницей, а здесь, в лагере, было много поляков, и интуитивно Светлана старалась скрыть, что она русская. Объясняться по-польски она могла, многое понимала, а чтобы скрыть пробелы в знании языка, решила выдавать себя за дурочку. Хотя надзирателям было наплевать на умственные способности узников, но здесь что-то было совершенно другое. В комнате у стола стояла женщина в белом халате и в очках с тонкой металлической оправой. За столом сидел немецкий офицер с эсэсовскими эмблемами на мундире. Он поднял холодный вопросительный взгляд на надзирательницу. Они были чем-то очень похожи: эта женщина и этот немецкий офицер. У обоих тонкие черты лица, холодный равнодушный взгляд, который тут же становился брезгливо-снисходительным, когда они смотрели на других людей. Впрочем, узников за людей они не считали, поэтому взгляд на Светлане даже не остановился. Оба немца только скользнули взглядом по ней и уставились на надзирательницу.

Все, что Светлана смогла понять из разговора на немецком языке, это то, что здесь расположен медпункт для рабочих, содержащихся в концлагере и использующихся на производстве. Рабочие часто травмируются, многие измождены. Для Германии дешевле обойдется все-таки хоть какая-то медицинская помощь узникам, чем доставка новых по железной дороге. Доходы от новых узников стали падать. Среди них почти нет тех, кто имел при себе драгоценности, у кого была приличная одежда, которая имела бы ценность и которую можно было бы выгодно продать. Светлана только сейчас оценила еще одну совершенно циничную сторону нацизма. Даже в таких условиях они пытаются заработать, все имеет ценность, все исчисляется в марках: каждая пара целых башмаков, снятая с человека, каждый килограмм состриженных волос.

Светлану грубо вытолкали в коридор, а потом в соседнюю комнату, где уже стояли у стены несколько женщин. Здесь было несколько столов, а за ними сидели одетые в белые медицинские халаты три женщины и один пожилой мужчина в очках. Узницам приказали раздеться догола. И Светлана, как и другие женщины, начала торопливо снимать с себя пропитанную потом и запахом птичника грязную одежду. Ей было страшно и стыдно стоять перед этими людьми без одежды, и она прикрылась ладонями. Это было жутко, неестественно. Надзирательницы подталкивали обнаженных женщин к столам, где проходил медосмотр. Узницам заглядывали в рот, ощупывали тело, рассматривали руки, половые органы, заставляли раздвигать ягодицы. Светлану трясло от унижения и страха, ей хотелось плакать, но слез не было. Все внутри было сжато в один тугой комок.

Наконец осмотр закончился. Одной женщине приказали одеться, и ее куда-то увели. Остальным велели обуть свои ботинки и, не разрешив одеться, вывели из здания на улицу. Женщины съежились от холода, но надзирательницы погнали их ударами палок и криками в соседнее здание. Здесь оказались душевые. Господи, какое же это было наслаждение: включить горячую воду, стоять под ее струями, а потом, взяв полученный маленький кусочек мыла, вымыть голову, тело, соскрести с себя грязь, ощутить, как снова стало дышать разогретое от горячей воды тело. И, что удивительно, никто женщин не торопил.

После мытья всех вывели в раздевалку, где женщин ждали не полосатые платья, а вполне приличные серые платья с матерчатыми поясками. Теперь женщины больше стали похожи не на узниц лагеря, а на заключенных какой-нибудь женской тюрьмы. Кроме платья и косынки им полагалось нижнее белье и чулки. Стираные, ношеные, но чистые и целые. И только теперь, после короткого инструктажа, Светлана наконец поняла, что их ждала работа в медпункте в качестве младшего медицинского персонала. В их задачу входило оказание первой помощи при травмах. Пострадавших будут приводить или привозить сюда. А также они должны были выдавать лекарства по предписанию врача. Жить женщины должны были в этом же здании, только вход в их помещение для сна находился с другой стороны.

Вся оставшаяся часть дня проходила в объяснениях и тренировках. Никто не жалел несчастных. Их нещадно били по лицу за каждую ошибку, за то, что кто-то не запомнил процедуру. Хотя Светлана догадалась, что здесь собрали всех, кто хоть что-то понимал в медицине. Наверняка многие в прошлом были медсестрами, санитарками в больницах.

Вечером, когда узниц заперли в спальном блоке, они стали негромко переговариваться, радуясь, что им повезло. Работа физически не очень тяжелая, в тепле, и питание здесь лучше, чем у рабочих на производстве. Светлана лежала на железной кровати на настоящем матраце, пусть на серых, пропахших карболкой, на настоящих простынях. Она была чистая и должна была бы радоваться, что у нее повысились шансы выжить, хотя она не знала, каким образом. Немцы вряд ли кого-то выпустят из лагеря. Она даже не слышала, что такое случалось. Все знали, что попасть сюда означало исчезнуть навеки. И выжить — означало прожить дольше других. Может, на год, может, на два. Хотя большинство узников не загадывали так далеко. Слишком тонка была грань между блоками, где узники использовались на производстве, и блоками смерти, куда переводили для того, чтобы уничтожить. Газовые камеры и печи крематория работали круглосуточно.

Светлана лежала и думала об отце, о маме, о своем братишке Игоре. Что с ними, как они там? Неужели все вместе с папой еще здесь, в Польше? Не важно, хоть бы они были в безопасности, хоть бы им ничего не угрожало. Как же хорошо было бы увидеть папу, знать, что он думает о ней, ищет ее. И потом записка, написанная рукой каждого из родных, и надежда всколыхнулась внутри. Но прошло время, и девушка поняла, что это всего лишь весточка из другого мира, а ей уже никогда не выбраться из этого ада. И она заплакала. Тихо, без звука. Просто у нее потекли слезы, лицо сводило судорогой от душевной боли, страха и безысходности. От самого страшного, просто жуткого слова «никогда» у нее все стонало внутри. Никогда не покинуть этот лагерь, никогда не выйти за колючую проволоку, никогда свободно не пройтись по обычной городской улице, никогда не увидеть и не обнять родных, свою семью. Страшно! Страшно осознавать, что ты умрешь здесь, в этих бараках, за этой проволокой и очень скоро. Что у тебя нет будущего, что для нацистов ты всего лишь мусор, который нужно убирать с улицы, из-под ног и ссыпать сюда. И пока мусор приносит пользу, он живет, а потом последняя польза — это пепел от твоего сожженного в печи тела, который пойдет на удобрение. Господи, как же страшно ждать, холодея внутри, этого! Ждать, что за тобой вдруг придут и отведут в блок смерти, и откроется дверь газовой камеры, и ты знаешь, что это твои последние шаги, что назад тебе не выйти уже никогда!

Капитан Романчук не находил себе места. Он так и не смог увидеть дочь среди узниц на птичьей ферме. Промолчать, скрыть это от жены он не мог, но Лиза отнеслась к такому известию мужественно. Она стала говорить то же самое, чем сам пограничник пытался успокоить себя. Ее временно перевели на другую ферму. Надо просто наблюдать в других местах. Может, на свинарник, а может, Свету отправили на овощехранилище. Надо ждать, надеяться и верить! Вон Саша какой молодец. Он нашел инструмент, он придумал, как проделывать проход в колючей проволоке, чтобы патруль немцев его не заметил, проходя вдоль охраняемой зоны.

— Завтра мы идем на встречу, ребята! — собрав всех в подвале, напомнил Романчук. — Рисковать нам нельзя, потому что шанс попасть в местное подполье, получить поддержку, помощь — это очень важно для нас. Мы не можем постоянно подвергать смертельной опасности Агнешку. В конце концов, с помощью местных подпольщиков, которые имеют связь с нашим командованием, мы можем сражаться с врагом, мы можем получать помощь Родины для этого — продукты, одежду, медикаменты, боеприпасы и оружие. В конечном итоге мы можем переправлять своему командованию сведения, которые получим здесь. Разведка — это тоже очень важно.

— Мы все это понимаем, командир! — за всех партизан ответил Лещенко. — С помощью подпольщиков у нас больше надежды освободить твою дочь из лагеря. Сейчас мы надеемся только на Яноша, но Янош ради нас рискует лишь малым. По-крупному он рисковать не стал. Вы все знаете. А у местного подполья могут быть в лагере свои люди. Так что важность этой связи переоценить сложно.

— Спасибо, — кивнул пограничник. — Я рад, что все это понимают. Теперь о завтрашнем дне. В подвале остается и ждет нас капитан Сорока, потому что он еще слаб из-за полученного ранения, а там, в городе, возможно всякое. И нам нужно будет рассчитывать только на свои силы. Так что, Олег Гаврилович, ты пока лечись, у нас еще много боев впереди. Женщины останутся с раненым. Не будем ими рисковать. Если с нами что-то случится, Агнешка позаботится о них, сможет их уберечь. Якоб Аронович идет с нами. Как бы мне ни хотелось избежать этого, старик, но ты нам можешь понадобиться как переводчик. Поэтому будешь в стороне на всякий случай, но в контакте участвовать тебе пока нельзя. Пароль нам передали по-русски, значит, связной знает русский язык или сам русский, а не поляк.

Дальше пришлось обсуждать, как группа должна подготовиться к встрече на месте. Всем было ясно, что прийти к парку возле костела нужно заранее и убедиться, что там не опасно, нет засады. Но мало кто знал, как понять, что нет засады, опасности, по каким признакам это определять. Романчук хмурился, но и он понимал, что опыта в такого рода делах у партизан еще нет. У немцев опыта намного больше.

— Я вот что предлагаю, — поднял руку Канунников. — У нас опыта нет, но такой опыт наверняка есть у подпольщиков. Все-таки у них организация, думаю, что есть люди, которые работали в подполье и до войны где-то в других странах. И вообще, если в городе есть антифашистская организация, то это уже доказательство, что у ее руководителей и членов что-то получается. А значит, есть опыт и умение. А что касается нашей с вами проверки, то я предлагаю просто походить вокруг, обращая внимание на подозрительных мужчин крепкого вида, которые непонятно что делают. Сидят, читают газеты, торчат в подворотнях, на перекрестках, бесцельно сидят в машинах, которые стоят на соседних улицах. Ну и людей, которые, так же как и мы, будут ходить и ко всему присматриваться. Как-то так я это вижу…

— Хорошо сказал, — кивнул пограничник. — Принимается. Теперь об оружии. Я считаю, что автоматы брать с собой нельзя. Долго мотаться по городу и пытаться прятать под одеждой автоматы не удастся. Они слишком заметны под одеждой. Можем только сделать хуже и привлечь к себе внимание немцев. А это значит — сорвать операцию. А она очень важна для нас. К тому же потеря автоматов делает нас безоружными в будущем. А раздобыть новые не так просто. Поэтому берем только три имеющихся у нас пистолета. Вооружаются лейтенант Канунников, Лещенко и Бурсак. Я иду на встречу со связным, не имея при себе оружия. Я не должен привлекать внимания, а ваша задача прикрывать меня, если что-то пойдет не так, если появятся немцы, если нас со связником попытаются схватить фашисты.

Утро следующего дня выдалось холодным, пасмурным и ветреным. Прохожие кутались в шарфы, в поднятые воротники. Небольшой стихийный рынок неподалеку от костела был сегодня не очень людным, но в продовольственном магазине собралось много покупателей. Выяснилось, что вчера вечером в магазин завезли молоко, и теперь тут образовалась очередь с банками, бидонами, крынками. Баум смешался с покупателями и поглядывал по сторонам, ожидая, когда его могут позвать на помощь товарищи. Он, как и его русские друзья, около двух часов прогуливался вокруг, по соседним с костелом улицам, пытаясь понять, есть ли там переодетые нацисты, которые могли узнать о предстоящей встрече подпольщиков и теперь хотят схватить их.

И все же случилась беда. Романчук хорошо видел связного и шел в его направлении, намереваясь достать сигарету из пачки, когда подойдет ближе к лавке, на которой сидел мужчина. Все на месте: и газета, и курительная трубка. Но что-то пограничнику не понравилось в поведении этого мужчины. Это произошло неуловимо. Вот только что мужчина сидел расслабленно на лавке, откинувшись на ее спинку и положив на нее руки, лениво посматривая по сторонам. А сейчас он уже подобрался, сидя прямо, и его руки лежали на коленях. И руки, и особенно взгляд мужчины стали напряженными. Эта трансформация не понравилась капитану, и он, не доходя метров пятидесяти до связника, тут же свернул в сторону и направился к киоску с газетами, в котором продавались и сигареты, и всякая полезная в быту мелочь.

Делая вид, что выбирает товар за стеклом киоска, Романчук боковым зрением следил за связником и тут же понял, что это провал. Из-за деревьев к мужчине подбежали двое неизвестных в гражданской одежде, открылась дверь киоска, и оттуда к мужчине бросился еще один человек. Прохожие шарахнулись в разные стороны, поняв, что происходит что-то ужасное и опасное для них. Мимо пробежала женщина с детской коляской. Романчук шагнул за киоск и обернулся еще раз. Он увидел, как трое незнакомцев накинулись на связника, как упала на землю курительная трубка, а ветерок понес в сторону газету. Гестаповцы, а это наверняка были они, пытались что-то вырвать из рук связника, может быть пистолет, но тут пограничник понял, что пытались вырвать немцы. Один немец вдруг отшатнулся и хотел убежать, но в этот момент раздался взрыв гранаты.

Со звоном разлетелось боковое стекло киоска, в который, видимо, попал осколок, аллею заволокло дымом, а сквозь дым виднелись лежавшие тела. У одного, в черных брюках и черных ботинках, подергивалась нога. Третий немец, который понял, что гранату выхватить у подпольщика не удается, убежать тоже не успел. Он лежал на боку, вытянув руку, и его пальцы царапали брусчатку, как будто хотели выковырять из нее камень. Где-то завывала приближающаяся сирена, люди стали разбегаться в разные стороны из парка. Прихожане покидали даже костел. Романчук снял берет и вытер им лицо — условный знак, что всем срочно нужно уходить. Убедившись, что инженеры и Канунников двинулись в разные стороны от места трагедии, он сам поспешил к реке, где по небольшому мостику бежали люди.

Сашка Канунников, прислушиваясь к завываниям сирен, посмотрел направо, налево и перебежал дорогу в сторону леса. Дорога пустынная, видимость на несколько километров, да и часть ее скрывают различные неровности рельефа. Отсюда до того места, где спрятана рация, идти дольше, но зато меньше риска. Ночью шел сухой снег, но к утру ветерком его размело по земле, и ноги не оставляли следов, чего очень опасался лейтенант. Мысль о том, что они все, вместе со связником подполья, могли попасться, угнетала. Снова нахлынули воспоминания о лагере, об ужасах пыток, нечеловеческих условиях. Во второй раз не вырваться, понимал лейтенант. «А я больше и не дамся им в руки. Надо обязательно раздобыть гранату и… как этот подпольщик — и себя, и врагов вместе с собой».

Но сейчас лучше думать о другом, старался отогнать от себя эти мысли Сашка. Думать надо о том, что необходимо сообщить командованию о провале связника, а может, и подполья. Где-то в этой цепи мог быть предатель, немецкий агент, и нашим это обязательно нужно узнать. Теперь обязательно нужно по рации установить связь. Условленное время уже скоро, и там, по ту сторону фронта, ждут сообщения.

Впереди в лесу треснула ветка, и лейтенант тут же остановился и опустился на одно колено. Рука машинально нырнула в карман пальто и достала оттуда пистолет. «Нет, показалось, — подумал Сашка. — А может, это просто сломанная ветром ветка упала на землю?» Лейтенант вздохнул и посмотрел вверх, на кроны деревьев. Да, тяжесть оккупации чувствуется везде, даже в безлюдных местах, даже здесь атмосфера давит на тебя. А может, это просто ощущение опасности, которое уже впиталось в тебя за эти месяцы? Или лес живой и он все чувствует, понимает?

Туман, словно серый саван, окутал лес. Воздух густой, пропитанный запахом смолы и гниющих под ногами иголок, со сладковатым запахом, но с горьким послевкусием, будто сама земля задыхается. Стволы сосен, обычно горделивые и прямые, будто согнулись под невидимым грузом. Их кора, изъеденная временем, теперь казалась покрытой шрамами — глубокими, как раны. Ветви, лишенные былой пышности, скрипели на ветру, словно шептали предостережения. Даже небо здесь не было просто небом: свинцовые тучи нависли низко, как потолок тюремной камеры, не пропуская ни одного луча.

Лес знал, он все чувствовал. Сашка почему-то был убежден в этом. Через корни, уходящие в холодную, влажную почву, лес ощущал тяжесть сапог, топот чужих шагов где-то за опушкой. Немецкие патрули, грузовики с пушками, лязг металла, военные колонны на дорогах — все это вибрировало в земле, словно подземный гул прорывался порой, обволакивая землю, воздух. Сосны, столетиями хранившие тишину, теперь сжимались, будто пытались стать незаметными. Их иглы, рыжеющие осенью, осыпались на землю как слезы. Даже белки и дятлы, обычно суетливые, затаились: звериный инстинкт улавливал страх, который исходил от леса, который всегда был их домом, надежным убежищем.

Ветра не было — лишь изредка порывы, резкие и колючие, проносились меж деревьев, разнося шепот: «Они близко». Ручей, что когда-то звенел, как стеклянные колокольчики, теперь тек тихо, приглушенно, его вода почернела от опавшей хвои. На берегу — следы: не оленьи, не волчьи, а глубокие, с четким узором подошв. Человеческие, но чужие. Лес помнил иные следы — польских лесников, детей, собиравших грибы, лесорубов, что разводили костры и пели. Теперь здесь царила тишина, прерываемая лишь далекими взрывами, звуками выстрелов. То ли гроза, то ли пушки. А может быть, это немецкие патрули расстреливают поляков, которые не успели вернуться в дома до начала комендантского часа, а может быть, патриоты схватились с врагом в смертельной схватке.

Сосны стояли как молчаливые стражи, их вершины упирались в тяжелое небо. Они помнили иные времена: когда в их тени смеялись, когда под их сенью прятались влюбленные, когда старые дубы на окраине леса слушали молитвы. Теперь они чувствовали, как их корни сжимает холод. Как земля, пропитанная вековой мудростью, дрожит от чужой ярости.

Но даже в этой тишине, в этом страхе, лес жил. Под слоем опавшей хвои, в темноте, пробивались упрямые ростки. Мох укутывал стволы, камни, будто пытаясь согреть своим зеленым плотным одеялом. В дуплах старых сосен прятались совы, их глаза — два желтых уголька — следили за тьмой. Лес не сдавался. Он дышал прерывисто, с болью, но дышал. И ждал. Как будто знал, что придет зима, заметет следы, укроет раны снегом. А весной — пусть не скоро, пусть через годы — первые почки пробьются сквозь пепел. Пока же он стоял, объятый туманом и горем, живой свидетель того, что даже деревья могут плакать.

Эти мысли переполняли Сашку Канунникова. Он думал и о поляках, и о лесе. А еще он думал о Зое Луневой. Вот сколько их собралось здесь, оторванных от дома. И у каждого своя беда, и каждый мечтает о Родине. Сашка готов был броситься на помощь каждому и ради каждого был готов рискнуть жизнью, ринуться в бой. Но Зою он хотел защитить по-особенному, закрыть собой, обнять так, чтобы она забыла обо всех страхах на земле, обо всех тревогах и только улыбалась бы свежим летним утром, выйдя на веранду дома где-нибудь… неважно где, например, на берегу озера Секачи или Ярового. Там, где озерный край, в котором осталась его мама. Там, где лесной край, в котором прошла юность Сашки Канунникова. Берега Оби, Новосибирск, техникум. Летние вечера на берегу, песни под гитару, первый поцелуй девушки. Большой, густой и очень добрый сибирский лес. Так теперь казалось лейтенанту.

Канунников подошел к тому месту, где была спрятана рация, и остановился. Тут же из-за дерева показался Романчук, и Сашка облегченно выдохнул. Наконец-то! Живой! Вырвался! Страшнее всего было сейчас думать, что ты останешься один. Какое же все-таки стадное существо — человек. Или, как говорят ученые, — социальное. Всем вместе не страшно и в атаку подниматься, и дорогу в тайге строить, да и много еще чего. А стоит тебе остаться одному, и тут же ты растерян, испуган. И нужно обладать великой силой воли, чтобы и в такой ситуации остаться борцом, быть сильным и побеждать. И природу, и врага!

— Как ребята, Петр Васильевич? — торопливо спросил Сашка.

— Все ушли. Там такая паника началась после взрыва, все стали разбегаться, ну и мы тоже смотались. Повезло. Да только вот местным не повезло, Сашок. Я потом с холма от ратуши обернулся и увидел, как подлетели машины с автоматчиками. Обе улицы перекрыли.

— И что? — У Канунникова сжалось сердце от нехорошего предчувствия.

— Страшно, Сашок, смотреть на такое, — пограничник отвел глаза и посмотрел куда-то вдаль между стволов сосен. — Люди начали метаться, за оцепление никого не пропускают. Там немцев человек тридцать приехало. Они мужчин стали хватать. Молодых и не очень старых. Человек пятнадцать отобрали, деловито так. Я думал, сейчас в машину посадят и увезут. Может, в виде заложников, а может, надеются, что среди этих подпольщики окажутся. Только хрен там, они никого не стали увозить. Поставили к стене дома полтора десятка мужчин, отошли на несколько шагов и почти в упор из автоматов всех расстреляли. Вот так вот отреагировали, сволочи!

— Вот так просто взяли и расстреляли ни в чем не повинных людей? — опешил лейтенант. — За что? Почему?

— А ты привыкай, партизан! — со злостью бросил капитан. — Привыкай к тому, что враги, когда сами не могут сражаться с подпольщиками, они могут и такими вот способами влиять на местное население. Вы убили немцев, а мы двадцать мирных поляков за это. В следующий раз тридцать убьем. И тогда мирное население, чтобы выжить, начнет предавать своих патриотов. Вот на что расчет: на страх, на желание выжить, пусть за счет других, но выжить. Ближний ближнего предаст ради спасения. Подло? Но действует, я думаю…

Сашка стоял, ошарашенный рассказом командира, невольно представляя эту картину и то, что испытали эти люди перед смертью. Ведь никто и подумать не мог, что все кончится такой вот расправой. Жуткой по своей жестокости и бессмысленности. Хотя это нормальный человек в таком поступке смысла не видит, а фашист, который хуже животного, любого зверя, видит смысл. Это зверь убивает, только когда ему нужна пища, когда голоден. А человек способен на зверства ради удовлетворения своей злости, ненависти. «Учтем, — думал Канунников, — тактику вырабатывать будем и учтем это. А также учтем, что вы не люди и убивать вас будем не как людей, а как взбесившихся зверей».

— Пошли! — махнул рукой Романчук.

Они подошли к нужному месту, где под слоем песка была спрятана лопатка. Разгребли слой песка, земли и сухой травы, и показался прорезиненный брезент, в который была укутана рация. Еще раз убедившись, что в пределах видимости никого нет, Канунников стал забрасывать тросик антенны на ветку дерева, а капитан включил рацию. Закончив свою часть работы, Сашка присел рядом с командиром и уставился на рацию. Она молчала…

— Что за чертовщина? — Романчук выключил и снова включил рацию, стал вращать верньеры настройки частоты, но рация молчала.

Он дул в микрофон, постукивал по нему пальцами, но все было безрезультатно. Сашка хмуро смотрел на все манипуляции командира и начинал понимать, что теперь связи с родной землей у них нет. Нет связи с подпольем, с командованием. И снова они сами по себе, брошенные и забытые всеми. Нет! — оборвал себя лейтенант и сжал голову руками. Не брошенные, не забытые. Просто идет война, а на войне случается всякое. И очень часто случается то, чего ты не хочешь, боишься. Например, выходит из строя рация, кончаются патроны. А еще бывает так на войне, что тебя убивают.

— Все, Василич, — тихо сказал Канунников, — не продолжай. Я думаю, что батареи окончательно сели.

— Сели? Почему? — стискивая зубы, прошипел Романчук. — Ведь работала же она, паскудина, ведь все было нормально!

— Не знаю, может, так и садятся, что сразу, а не постепенно. А может, мороз так влияет, что они быстрее сели. Вчера и позавчера было холодно. Что теперь говорить? Теперь что-то решать надо. Теперь мы снова сами решаем. Нет над нами командования.

— Эх, инженеры, — пробормотал пограничник. — Не могли подсказать. Тоже мне, инженеры.

— Ребята не виноваты, — возразил лейтенант. — Мы же им не сказали, что батареи садятся, мы же не советовались с ними, не спрашивали их. Не кипятись, Василич.

— Но их же как-то, может быть, можно зарядить или еще что-то сделать, — ворчал капитан, глядя на бесполезную рацию.

— Не знаю. Может быть, батареи вытащить, взять их с собой и показать Лещенко? Пусть ребята подумают, прикинут, что можно сделать. По крайней мере, мы будем знать, как выглядят батареи к нашей рации, может быть, удастся где-то у немцев забрать, нападение устроить.

…Вернуться в подвал дома Агнешки сразу не удалось. Возле дома стояла машина Карла Вагнера. Водитель в тонкой шинели прыгал возле машины, пытаясь согреться. Устав, он снова забрался в кабину и уселся там нахохлившись, как петух на шестке. Романчук выругался и кивнул в сторону реки. Сейчас там малолюдно и можно переждать, пока не уедет немец.

Вагнер приехал к пани Агнешке два часа назад. Он сообщил женщине по секрету, что открыл на территории лагеря медицинский пункт для рабочих, работающих на производстве. Руководство одобрило его действия, все-таки от рабочих должна быть отдача. Но большую часть этих медикаментов, судя по всему, Вагнер просто забирал и вывозил из лагеря, чтобы продать через аптеки Агнешки. Он привез ей целый чемодан медикаментов и дорогих лекарств, которые велел продавать через свои аптеки. Причем большую часть вырученных средств от продажи этих лекарств он намеревался оставить себе, Анна хорошо видела, как немец меняет свое отношение к ней. Первые дни знакомства он вел себя очень учтиво, говорил много комплиментов, пытался ухаживать как нормальный мужчина, привозил сладости, цветы, дорогое вино. Но после того, как ему удалось получить желаемое, после того, как он уложил прекрасную пани Агнешку в постель, вести себя немец начал все хуже и хуже. Стали пропадать уважение и учтивость. Все чаще сквозили снисходительность и пренебрежение. Анна все больше и больше чувствовала себя продажной женщиной. Но решилась она на эту связь из-за русских партизан. Чтобы помочь им, она сама позволила опуститься в глазах немцев так низко. Все знали, что пани Агнешка любовница Карла Вагнера, и никто не рисковал даже соваться к ней ни с любовными предложениями, ни с проверками по долгу службы. Она была неприкосновенна для всех, но зато Карлу Вагнеру пришлось разрешать делать все. И его пренебрежение проявлялось теперь и в деловой сфере. Он сам решил в приказном порядке, что оставляет Агнешке десять процентов от продажи его лекарств, а остальные деньги она должна передавать ему. Причем Карл установил еще и жесткие сроки.

Немец ушел. Анна, заперев за ним дверь, беспомощно опустилась прямо на пол в прихожей, она посмотрела на себя в зеркало, и ей стало так противно, что даже не хотелось прикасаться к своему телу, одежде. Ей было противно прикасаться к своему халату, чтобы застегнуть пуговицы. Все было как будто в грязи, мерзко пахло. Анна опустила лицо на сложенные руки и горько заплакала. Что будет дальше? Уйдут русские, и она останется одна. Или не уйдут, и их переловят немцы, и они погибнут, и она снова останется одна. И это никогда не кончится. А потом Вагнеру она надоест, и он просто отдаст ее другим офицерам, и красавица пани Агнешка превратится в обычную проститутку, которая будет принимать господ офицеров на дому. Или будет позволять вывозить ее на офицерские квартиры или на пикники.

— Мама, мамочка моя, — прошептала женщина, — это я — твоя доченька. Услышь же меня, пожалей меня, мамочка. Мой дорогой Ленинград, прости меня, что предала и тебя, предала Родину и уехала в чужую страну. Глупая девчонка Аня Кораблева думала, что любовь рушит все границы. Нет, чужой дом никогда не станет своим. Все чужое! Но ведь когда-то было иначе, но тогда был жив Влад Дашевский, ее муж, которого она безумно любила. А потом не стало мужа, а потом не стало и Польши. И ты сидишь на полу в прихожей грязная душой и телом, и нет выхода. Никакого…

И опять партизанам помог Янош. Во время очередной встречи он наконец сообщил, что нашел Светлану. Он стоял у стены дома и курил. Романчук, невидимый посторонним взглядам под аркой дома в темноте, слушал шофера, мысленно благодаря его.

— Я едва нашел ее, — рассказывал Янош. — Хорошо, что удалось поговорить с женщинами, которые работали с ней на птичьей ферме. Ее перевели в медицинский пункт к рабочим. Она там первую помощь им оказывает, лекарства выдает.

— Это не опасно? — сразу же спросил пограничник. — Там какие условия содержания?

— Да какие там условия! — со злостью бросил окурок поляк и закурил новую сигарету. — Та же баланда в тарелках, те же палки надзирателей. Ну, может, физически легче — не надо тяжести таскать на морозе и под дождем. Но она теперь в самом центре блока. В принципе, я могу туда пройти, но для этого нужна серьезная причина, правдоподобная.

— А как она туда попала, почему именно ее перевели с птичьей фермы в медицинский пункт?

— Я тоже спросил женщин, была такая возможность. Они рассказали, что у них в бараке женщина умирала, а ваша дочь ей помощь оказывала. Надзирательницы увидели, что она умеет медицинскую помощь оказывать, а им, видать, приказ дали найти медиков для работы в медицинском пункте. Ну вот и подошла им девушка. Она что, врач у вас?

— Нет, — грустно отозвался пограничник, — у нее мать медсестра, а Светлана просто многое узнала от матери, кое-какой опыт был, но она не медик.

— Янош, подумай, пожалуйста, как тебе это сделать. Это очень важно. Надо будет попытаться передать Светлане, чтобы она нашла любой способ вернуться на птичью ферму.

— Вы что, с ума сошли? — ответил поляк. — Вы думаете, что я по лагерю езжу и расхаживаю, как у себя дома? Куда хочу и когда хочу? Я уголь им привожу, как и другие шоферы. Привожу в котельную, которая отапливает помещения и дает горячую воду. Это одно место, только одно, куда меня пропускают, куда у меня есть пропуск и где меня знают.

— Янош, я не тороплю тебя, ты просто придумай, как это можно сделать! — снова стал уговаривать Романчук. — Тебе проще, чем кому-то из нас. Ты же как-то смог поговорить с женщинами, с которыми моя дочь работала на ферме!

— Это было случайность, — отмахнулся поляк. — Я просто кое-кого знаю в лицо, а в тот день три женщины с тачками приехали в котельную за опилками.

— Вот видишь, может, и еще как-то повезти, если все время думать об этом. Ты просто жди подходящего момента, а когда он подвернется, ты передай Светлане или тому, кому она доверяет, кого она знает. Передай, чтобы Светлана нашла любой способ вернуться из медицинского пункта снова на ферму. Только это. Чтобы она узнала, что это моя просьба.

— Не знаю, — раздраженно ответил Янош. — Я ничего не знаю и обещать ничего не буду. Если подвернется такой случай, если будет возможность шепнуть ей. Ничего не буду обещать!

Партизаны, когда Романчук вернулся в подвал, сразу бросились к нему с вопросами: что сказал Янош, как там Светлана, что произошло, куда она вдруг делась с фермы? Но капитан взял за рукав Канунникова и отвел в сторону.

— Ты знаешь, что Агнешка там плачет? Что-то случилось?

— Знаю, — нахмурился и опустил голову Сашка. — Все то же, Василич.

— Бедняга, вот ведь угораздило ее, — покачал головой пограничник. — Ладно, давай тогда о делах…

Романчук подробно рассказал о своем разговоре с Яношем. Особенно подчеркнув, что поляк ничего не может обещать. Да и правда, все теперь очень сложно, даже связаться со Светланой. Но все же возможности у шофера с ней поговорить есть. Ведь в прошлый раз он девушку нашел, через своих людей, кому доверяет, он ее нашел. Так что шанс ее спасти есть, а пока надо подумать о подготовке. Если Света вернется на ферму, тогда действовать придется очень быстро. Не будет времени на подготовку. И лучше ею заняться прямо сейчас.

— Но для начала у нас один важный вопрос — радиостанция! — напомнил пограничник.

— Ну что можно тут сделать? — пожал плечами Лещенко и посмотрел на друга. — Мы тут с Сенькой покумекали. Батареи сели, это точно. Есть очень простой способ проверки — два контакта на язык. А вот как зарядить? Для этого нужен сильный источник постоянного тока. Может быть, подошло бы оборудование, которое стоит в мастерской Яноша, но это опасно, мы считаем. Он не Агнешка, к нему немцы могут заявиться с проверкой в любой момент, а у него там на зарядке батареи от армейской радиостанции стоят. Могут быть вопросы, и дело может закончиться виселицей посреди площади. А без Яноша нам Светлану не освободить. Так что мы схему набросали, можно попробовать подобрать детали. Мы напишем список, а ты, командир, Яношу передай. Может, у него что-то валяется, может, достать сможет. Или подсказать, где мы сможем достать. Ну, если ночью, и не оставляя следов. Как вон лейтенант кусачки раздобыл! Сделаем зарядное устройство, может, и батареи восстановим. А может, такой же емкости поискать батареи, а уж как соединить с рацией — это пара пустяков. Придумаем!

— Рация — это хорошо, — добавил Канунников, — но нам сейчас нужнее оружие. Оружие для нас сейчас — это все! И безопасность, и гарантия успеха любой операции, и гарантия прорыва на восток, после того, как мы освободим Светлану из лагеря. В любой угрожающей, опасной ситуации оружие поможет выжить, отбиться от врага. Вы видели, как поступил связник? Нет ничего хуже, чем оказаться в лапах врага. Тем более такого. А если бы там возле костела на нас тоже бы напали агенты гестапо? А если бы у нас не было при себе оружия? Убегать? Драться кулаками? В городе далеко не убежишь, а драться можно с одним, с двумя, а когда на тебя несколько человек навалятся…

— А где же его взять? — загорелась Зоя, и инженеры тихо засмеялись. — Может, подкараулить и разоружить ночью фашистский патруль?

— Нет, это опасно, — покачал Сашка головой. — Патрули ходят ночами, они готовы к нападению. Они для этого и ходят, чтобы ловить партизан и других неугодных режиму людей. Скорее всего, все закончится если и успехом, то все равно со стрельбой. А в городе есть и другие патрули, наверняка подвижные группы, которые на шум могут очень быстро приехать на машинах. Нет, нам нужна продуманная операция, после которой будет возможность тихого скрытого отхода.

— У тебя есть предложения? — спросил Романчук, с интересом глядя на лейтенанта.

— Есть, но это только так, в целом. Главное — принцип, а уж объект нападения придется подобрать. Нам нужно небольшое немецкое подразделение, которое располагается за городом, в небольшом населенном пункте или в момент его передвижения вне населенных пунктов. Подразделение, на которое мы можем напасть, желательно ночью, и не бояться стрельбы, потому что рядом не должно быть других частей, и мы успеем убраться из этого района.

— Ну, это сказка, — усмехнулся Сорока, сидя у стены и поглаживая перебинтованную руку. — Слишком много условий. Такого в жизни не бывает.

— Ну почему? — вмешался в разговор рассудительный Лещенко. — А когда нас освобождали, там же тоже не было большого гарнизона. Давайте подойдем к этому вопросу с научной точки зрения, системно, так сказать. Итак, небольшие населенные пункты или объекты, охраняемые небольшим количеством солдат. Это первое условие, и оно нас сразу выводит за пределы города и определяет перечень охраняемых объектов.

Лещенко стал говорить, рассуждая и рисуя пальцем в воздухе схемы. Его смешливый друг Сенька Бурсак стал помогать, предлагая дополнительные варианты. В результате получилась неплохая схема. Склады с не очень ценным содержимым, которое не сильно востребовано или которое трудно украсть. Например, склад железнодорожных рельсов и шпал. Склад, на котором хранится запас вагонных колесных пар. Укради это, попробуй! А охранять все равно положено, потому что это стратегический запас. То же касается и охраны небольших железнодорожных станций, мостов, но к мостам лучше не соваться. Там можно напороться и на минное заграждение. Мосты — вещь особенная, стратегически важная.

— Я придумал, — рассмеялся Сенька и протянул руку. — Где моя шоколадка?

Романчук строго посмотрел на инженера, и тот сразу перестал смеяться, поняв, что не слишком уместно его веселье, когда речь идет об операции по спасению дочери командира. Он и так извелся весь, а на Елизавете просто лица нет, с тех пор как узнали, что Светлану перевели куда-то с птичьей фермы в другое место.

— Нет, я серьезно, — прижал Сенька для убедительности руку к груди. — Мы, когда в прошлый раз после неудачной встречи со связником из города разными путями уходили да по окрестностям петляли, я видел связистов. Они на велосипедах вдоль линии ехали, останавливались. По-моему, они проверяли состояние опор на предмет прокладки новой линии связи. Этих было трое, но я думаю, что группа, которую прислали для такой работы, все же немного больше. И ночевать они останавливаются в населенных пунктах не очень больших. Их же интересует состояние опор вне городской черты.

— А это мысль! — похвалил Романчук Сеньку. — А чем были вооружены связисты?

— У двоих за спиной карабины, а один с автоматом на шее, это точно.

— Карабины не подходят, — снова проворчал Сорока. — С карабином хорошо в окопе лежать и вражескую атаку отбивать, а нам автоматы нужны, чтобы поливать огнем и прорываться. Нам нужно оружие для ближнего боя.

— Стоп, Олег Гаврилович, — поднял руку пограничник. — Тут я уточню. В немецкой армии автоматами вооружаются иногда и целые подразделения. В основном же в стрелковых и иных частях стандартным вооружением считается винтовка. Автоматы положены младшим командирам, танкистам и еще некоторой категории военнослужащих. Так что если их там человек пятнадцать-двадцать, то пара-тройка автоматов в подразделении вполне может иметься. А нам для нашей операции на прорыв ограждения лагеря нужно четыре-шесть человек на случай столкновения с немцами или прикрытия отхода основной группы. Так что пара-тройка автоматов нам бы в радость была. Но самое главное — патроны к ним, вот что нужно. А в этом подразделении они должны быть, если есть автоматы. Вот и вся логика командирская!

— А еще один-два пистолета, — добавил Канунников. — К которым тоже неплохо бы патронов раздобыть. Я считаю, что Сеня у нас просто кладезь идей! Отлично придумано! А еще я хотел бы добавить, что надо всем учиться снимать часовых, раз уж пошел разговор о подготовке к нападению на немцев. С ножами у нас дело обстоит плохо, самодельные и кухонные ножи для этого мало подходят. Да и трудно ножом пробить шинель с кителем, чтобы убить человека наверняка. А раненый враг всегда успеет поднять шум, даже выстрелить. Остается только бить в горло, а этому надо научиться.

— Слушайте, — Лещенко серьезно посмотрел на своих товарищей, потом на женщин и с виноватым видом приложил руку к груди. — Извините, но у нас ситуация такая. Так вот, в лагере у нас был один уголовник. Ты помнишь его, Сеня, Мареный кличка у него была. Помнишь, что он все бежать готовился, оружие себе сделал, а ночами точил? Он и называл это «заточка»!

— Острый штырь из твердого металла? — спросил Сорока. — Знакомое изделие, слыхивал про такое. А это дело! Хорошо заточенный пруток что хочешь проколет и глубоко войдет.

— Ну, тогда слушай приказ, партизаны! — уверенно сказал Романчук. — Идем все вместе, потому что неизвестно, как повернется бой с немцами. Каждый человек на счету.

— И я? — обрадованно вскочила со своего места Зоя.

— Лунева, а кто у нас лучший стрелок из пистолета? — вскинул брови пограничник. — Ты же спортсменка. И бегаешь лучше всех, и плаваешь. Тебе бы дисциплинки еще добавить, цены бы тебе не было.

— Извините, товарищ командир, — опустила глаза девушка, но было видно, как от удовольствия порозовели ее щеки.

— В подвале остается раненый капитан Сорока, — продолжил Романчук. — С ним остается Елизавета. Тебе рисковать нельзя, Лиза, если вернемся с ранеными, тебе лечить и выхаживать их нужно будет. Тобой рисковать в бою никак нельзя. Да и Сороку на ноги еще предстоит поставить. Естественно, Баум остается.

Все занялись подготовкой, работа нашлась всем. Якоб Аронович с Агнешкой начали собирать продуктовые наборы для группы. Возможно, предстоит провести в лесах в поисках несколько дней. Зоя с Елизаветой готовили индивидуальные медицинские пакеты из перевязочных средств, которые принесла хозяйка. Инженеры ушли в город искать подходящий материал для заточек — «мушкетерских шпаг», как их назвал Сенька, хотя на шпаги заточки не были похожи ни по длине, ни по форме.

— Ну а вам особое задание, ребята, — Романчук отвел в сторону Канунникова и Игоря. — Вам найти этих связистов, узнать, где они базируются, в каком направлении и в каком количестве ходят. Все запоминайте, на все обращайте внимание. Нам придется ведь думать, как напасть на них так, чтобы шума все же поменьше было. Или вообще все тихо сделать. Ну а заодно вокруг посматривайте, может, еще какая хорошая цель вам попадется. Из оружия возьмете с собой только по пистолету. Нельзя вам в бой вступать. Это уж на всякий случай, чтобы отбиться, если придется. Вам ведь и днем на глазах у людей появляться нужно будет. Нельзя, чтобы кто-то заподозрил, что под пальто оружие. Нельзя нам всему населению доверять, не все тут ненавидят фашистов. Есть и такие, кто заработать готов, если выдаст своего ближнего. Есть такие, кто за кусок хлеба продаст мать родную. Без ваших сведений нам двигаться нельзя, вы разведка!

…Сашка с Игорем ушли в полночь. Погода была ветреная, пасмурная. Натянув шапки поглубже на уши, молодые люди долго пробирались по улицам города, избегая встреч с немецкими патрулями. Наконец они вышли за черту города, спустились в низинку и прошли по переливной трубе, проложенной под шоссе. Здесь было темно и сухо. Вода появлялась только весной, когда таял снег, или в период ливневых дождей. Но сейчас сюда не задувал ветер, и можно было присесть отдохнуть.

— Товарищ лейтенант! — позвал Игорь. Они сидели, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги.

— Да? Что? — отозвался Канунников, оторвавшись от своих мыслей.

— Скажите, а вам Зоя нравится?

— Зоя Лунева? — улыбнулся Канунников. — А почему ты спрашиваешь? Она хорошая девушка, честная и храбрая. Я ее уважаю как товарища.

— Да я не о том, — отмахнулся паренек. — Я к тому… ну, как девушка она вам нравится?

— Ты про любовь, что ли? — смутился в ответ лейтенант, у которого опыта обсуждения девушек да и вообще разговоров на эту тему практически не было.

— Ну, про любовь! — буркнул Игорь.

— Знаешь, — Канунников покачал головой, — сейчас не такое время, чтобы говорить о любви, чтобы думать о ней. Война, брат, и, пока она не закончится, думать об этом легкомысленно и глупо. Сейчас думать надо о войне, о том, как победить врага. А о всякой там любви, свадьбах после войны подумаем.

— А мне кажется, что настоящие, возвышенные, чувства — они, наоборот, делают человека сильнее. Вы вот вспомните историю, книги там всякие про героев. И у каждого была возлюбленная, и она помогала ему выжить, победить, остаться сильным и настоящим мужчиной.

— Ну я не знаю, — Канунников помолчал. — Может, книжки эти писали люди, которые хотели… Знаешь, не хочется мне об этом думать сейчас. Я понимаю, что у кого-то была девушка до войны, она и сейчас в его сердце. А у кого-то даже жена осталась там, в тылу. Ему иначе и нельзя, чтобы не думать о близком человеке. Но так вот чтобы, когда вокруг столько горя, смертей, и думать о девушке, о каких-то еще чувствах… не знаю…

Сашка неожиданно понял, что он врет. Просто-напросто выкручивается и врет, чтобы не говорить того, что у него на самом деле на душе. Стыдится, потому что… Потому что он постоянно думает об Агнешке, об Ане Кораблевой. Такой красивой и несчастной молодой женщине. Женщине, которая попала в беду, но спасла ему жизнь в свое время, а теперь помогает всем партизанам. Ее бы презирать нужно за отношения с эсэсовцем, всякими словами называть. А она, между прочим, пошла на это, чтобы спасти людей, спасти Канунникова и его товарищей. Между прочим, своих, русских, советских людей, хотя сама давно уже уехала из Советского Союза, выйдя замуж за поляка. Может быть, даже он сейчас скрывает свои чувства, потому что Анна была фактически его первой женщиной, ведь это случилось недавно здесь, в ее доме. И Сашка вроде как был теперь ответственен за нее. И в то же время этот случай как бы и не обязывал никого и ни к чему. Она сама так сказала, вроде как пожалела его. А вот смог бы лейтенант Канунников, вернувшись к своим, честно рассказать о том, что у него была связь здесь, в Польше, с бывшей советской гражданкой, у которой помимо него была еще связь с фашистским офицером? Рассказал бы политруку в своей части, командиру? Не рассказал бы, потому что понимал — осудят! Не поймут! Вот так и начинается нечестность. И как обо всем этом рассказать пареньку, сыну пограничника?

А Зоя Сашке, конечно, нравилась, но это было другое отношение. Можно сказать, что ему льстило ее внимание, он понимал, что Зоя Лунева в него, скорее всего, влюблена, но никогда и ни за что в этом не признается. Тем более первая. Она девушка с характером, спортсменка и комсорг спортивной команды. А вот Игорь в нее, кажется, влюбился. Мальчишка, что с него взять. И сейчас он пытается узнать: а может, у лейтенанта с Зоей любовь, а он тут со своими воздыханиями. «Вот этого мне еще только не хватало, — с горечью подумал Сашка. — Вот точно я прав, что не место на войне всяким там чувствам, всякой там любви!»

— А мне кажется, что она в вас влюблена, — угрюмо пробормотал Игорь.

— Наверное, это тебе только кажется, — с напускной веселостью Канунников похлопал паренька по коленке. — А если честно, то тут не спрашивать надо, а говорить. Нравится тебе девушка, так и скажи. И сразу все станет ясно.

— Она старше меня на шесть лет, — пробормотал Игорь и, смутившись, перевел разговор на другую тему. — Глупости все это, я вот что хотел вас спросить, товарищ лейтенант…

Посидев немного и почувствовав, что начинают понемногу замерзать, партизаны снова двинулись в путь. До леса они добрались без особых приключений, а вот до того района, где Лещенко и Бурсак видели немецких связистов, им идти придется еще километров двадцать. Когда рассвело, идти по открытой местности стало нельзя, и Сашка повел своего подчиненного глубже в лес. Когда солнце поднялось высоко, они снова присели отдохнуть и перекусить. И тут Игорь вдруг поднял палец вверх и стал прислушиваться.

— Слышите? Колеса скрипят. Телега едет!

— Телега? — Лейтенант прислушался, а потом вскочил. — А ну-ка оставь пока вещмешок, пошли глянем!

Торопливо, но стараясь не шуметь, они двинулись к опушке. Здесь в зарослях орешника можно было притаиться и наблюдать. И действительно, они увидели трех немецких солдат и телегу. В телегу были запряжены две лошади. На телеге лежали камни разной величины. Посмотрев на поле, Канунников догадался, что это за груз. Он увидел две ямы, выкопанные на расстоянии метров шестьдесят друг от друга. Возле каждой ямы лежало по бревну с «пасынком», прикрученным двумя рядами толстой стальной проволоки. Это же заготовленные столбы, понял он. А камни нужны для того, чтобы забивать ими вместе с землей яму вокруг столба, чтобы столб стоял ровно и от времени не покосился в рыхлой земле. Значит, старые столбы подгнили, и немецкие связисты некоторые столбы заменяют новыми для прокладки линии связи или электропередачи. Он быстро объяснил своему спутнику, что здесь происходит.

— Я думаю, что работы у них здесь, в этом районе, много, они где-то должны жить, мыться, питаться, ночевать.

— А откуда они камни возят?

— А черт их знает! — ответил Канунников. — Такие голыши просто так не найдешь. Давай-ка проследим за ними, куда они отправятся, когда сгрузят камни. Я думаю, что груза у них на две-три ямы. Пошли быстренько перекусим, как и собирались, а потом снова сюда. Проследим, где у них база, где они живут.

Прошло не менее трех часов, прежде чем опустевшая подвода повернула оглобли назад. Немецкие солдаты, беспечно побросав винтовки на телегу, завалились туда сами. И уставшие лошади потащились по грунтовой дороге, которая вилась между двумя небольшими холмами. Канунников и Игорь отошли подальше от опушки, лишь бы только немного видеть немцев, и двинулись параллельным курсом. Через полчаса показался какой-то хутор. Подвода остановилась возле большого навеса. Солдаты спрыгнули и, не разнуздывая лошадей, ушли в дом. Партизаны стали рассматривать окрестности.

От леса, где они сейчас прятались, хутор отделяли дорога и небольшое поле. Еще один участок вспаханной земли расстилался с другой стороны строений, а к навесу подходил лесной массив. Сам хутор был немаленький: приличный жилой дом на четыре окна, большой сенной сарай или конюшня, сзади еще один сарай, в котором, возможно, хранилась сельскохозяйственная техника. Ну и большой навес возле дома, под которым виднелись какие-то дрова, доски, еще одна телега, стоявшая почему-то на боку.

Лейтенанту показалось, что немцы не выставили постов охраны, но вскоре убедился, что часовой все же есть. Он вышел откуда-то сбоку от навеса, держа винтовку на плече, на ходу застегивая ширинку. Факт такого расхлябанного несения караульной службы говорил о многом. И другой факт, что солдаты возвращались, побросав винтовки на солому в телегу, тоже наводил на определенные мысли. Никто не держал оружие наготове во время возвращения назад. Никто здесь не ждал нападения и ничего не опасался. Ни во время проведения работ, ни стоя в карауле. Очень это непохоже на немцев, но, если уж немецкие солдаты так относятся к службе, значит, расслабились они не без оснований. Тихо тут, привыкли к покою, покорности местного населения.

— Слушай, Игорь, — тихо заговорил Канунников. — Нам нужно, во-первых, выяснить, сколько их тут человек квартирует. Во-вторых, есть ли еще караульные посты. Несколько строений и один часовой на их охрану — так не бывает. И, в-третьих, нужно обязательно понять, есть ли в доме гражданские люди, хозяева, у которых живут немцы, или они всех выгнали.

— Мне что делать, товарищ лейтенант? — с готовностью спросил паренек и полез в карман за пистолетом.

— Тихо, тихо, — схватил паренька за руку Сашка. — Ты тут с оружием не очень. Твоя задача — слиться с местностью, чтобы тебя не видно и не слышно было, понял? Наблюдать, считать врагов, определить, какое оружие, какая техника у них есть. Есть ли еще гужевой транспорт, кроме двух лошадей и повозки. И та, может быть, не ихняя, а приехавшая с кем-то. Понял? И не дышать!

— Так точно, понял, товарищ командир, — закивал Игорь. — А вы куда?

— А я обойду хутор с другой стороны и подберусь со стороны вон того леса к ним. Посмотреть надо, что там, есть ли еще пост. Да и вообще, как у них тут все устроено. Обходить далеко, километра три, но ты сиди тут. Без меня с места не двигайся. Правда, если опасность какая случится, то отходи незаметно, а если заметят тебя, то в бой не вступай. Просто убегай назад к нашим.

— Как не вступать? — удивился Игорь. — Они, значит, меня хватать будут, стрелять в меня, а мне не вступать?

— Только в самом крайнем случае, когда будет угроза твоей жизни, твоего пленения! — уточнил лейтенант. — Только в этом случае — и сразу уходи к нашим. Я услышу, что тут шум, и отреагирую.

Очень не хотелось Канунникову оставлять паренька одного, но ничего не поделаешь, их послали вдвоем в разведку, и сейчас Игорь такой же солдат, как и сам Канунников. Приходилось рисковать и оставлять его одного. И надеяться, что паренек не наделает глупостей по своей неопытности или по своей горячности. Можно было бы взять его с собой, но тогда вся эта часть дороги и хутора останется без внимания на несколько часов. И точной информации не получишь, ничего не увидев.

Лейтенант еще раз проинструктировал Игоря, постаравшись учесть все возможные ситуации. И отполз с опушки леса назад. Потом он поднялся, пошел вглубь леса и, когда деревья скрыли его окончательно, побежал. Бежать было приятно, Сашка чувствовал, что начал согреваться. Неудобные, не по размеру, ботинки мешали, но он старался не думать об этом. Пробежав не меньше километра, Канунников сбавил скорость и снова двинулся к опушке. «Да, вот они, эти два холма, между которыми проходит дорога. А я уже не тот, — с трудом восстанавливая дыхание, подумал Сашка. — Укатали меня крутые горки». Подобравшись к самой дороге и спрятавшись в кустах, он прикинул, где лучше перебежать дорогу и где можно будет быстро спрятаться, если на дороге появится машина или еще подвода. Обзор невелик, так что придется бегать быстро. Сашка снова приподнялся, прислушался и бросился вперед.

Прошло не меньше часа, прежде чем он наконец добрался до леса в таком месте, где его не видно ни с дороги, ни со стороны хутора. Ноги немного дрожали от усталости, и лейтенант повалился на сухую траву, чтобы отдохнуть. Отдохнув и снова восстановив дыхание до такой степени, что собственное сердцебиение не заглушало звуков леса, он пошел вперед, обходя хутор стороной. Теперь Канунников крутил головой во все стороны, часто останавливался и прислушивался. Иногда ему казалось, что он слышит чьи-то голоса. Нарваться сейчас на немцев было бы верхом глупости. Сашка вытащил пистолет. Точно, голоса, но они раздаются со стороны сарая. Он стал очень осторожно продвигаться к опушке и наконец остановился за крайними деревьями. Отсюда он хорошо видел часового с винтовкой на ремне, который стоял вытянувшись. А перед ним другой немец без шинели, но с автоматом на ремне что-то громко и важно ему втолковывал. Ясно, проверка постов. Начальник в чине капрала, или ефрейтора, или унтера отчитывает рядового.

С этой стороны хутора ничего интересного или примечательного не было. Часовой бродил вдоль задней стены сарая, вдоль забора огорода. Подобраться к нему можно было, только взяв левее, со стороны навеса. Туда солдат почти не смотрел, с тех пор как ушел его строгий командир. В сумерках от кустика к кустику можно подойти и снять его. Если он себя будет вести не настороженно. Наверное, не будет. Вон уселся на старую колоду, поставил винтовку между ног и полез в карман. Курить собрался? Нет, коробочку какую-то достал. Уж не леденцы ли?

Сколько их здесь? Что там Игорь увидит? В доме, судя по количеству окон, три комнаты и что-то вроде кухни. Или две комнаты, но одна большая. Кстати, с этой стороны сплошная разруха, и не выглядит это все крепким зажиточным хозяйством. Уловив звук подъезжающей машины, Сашка насторожился. Что это? Будем надеяться, что Игорь все увидит, поймет, кто там приехал, зачем и сколько их. С этой стороны все ясно, теперь назад.

Уставшие, замерзшие, голодные, они спустились в подвал и буквально упали на руки своих товарищей. Агнешка поспешила ставить греть воду, Елизавета, роняя слезы, стала раздевать сына. Романчук с инженерами и Баумом на время отсутствия Сашки и Игоря перебрались снова в подвал аптеки. Всем скопом жить опасно, а когда вернутся разведчики, было неизвестно. Сорока проснулся, слез со своей лавки и подсел поближе к Канунникову. Следом подошла заспанная Зоя, которая умудрилась начать расспрашивать лейтенанта быстрее особиста.

— Все расскажу, дайте передохнуть, — улыбаясь, попросил Канунников. — А еще дайте воды. Во рту — как в пустыне!

И только умывшись и сняв с себя промокшую от пота рубаху, он сел с горячей кружкой в руках и стал рассказывать о том, что они успели увидеть, наблюдая за хутором, на котором жили немецкие связисты.

— Если судить как по нашему уставу, то караульная смена — шесть человек. И какой-нибудь старший из ефрейторов. Думаю, что у них так же — караул два часа, потом отдых. Мы засекали время, так и оказалось. Там, может быть, человек двадцать немцев…

— Сколько? Человек двадцать? — удивился Сорока, а потом покачал головой. — Нет, это нам не подходит. Вшестером, в том числе с мальчишкой и девчонкой необстрелянными, атаковать два десятка солдат, которые воюют не первый год? Глупости!

Особист поднялся и ушел на свою лежанку. Канунников сдержал облегченный вздох. Спорить и убеждать Сороку не хотелось. Тем более что не он будет принимать решение, а Романчук, другие ребята. Да и сам Сашка мог доказать свою правоту. Но только не Сороке. Поев и согревшись, разведчики повалились спать и уснули мгновенно. Они проспали ночь и половину следующего дня. А когда наконец протерли глаза, то увидели, что в подвале собрался весь отряд. Агнешка утром сходила в аптеку и предупредила Романчука, что ребята благополучно вернулись.

— Ну а теперь рассказывайте со всеми подробностями, — велел пограничник, сначала молча выслушав несогласие Сороки.

— Это связисты или саперы, — начал говорить лейтенант. — Судя по режиму несения караульной службы и количеству рабочих групп, которые к ночи вернулись на хутор на трех подводах, немцев в доме остановилось не менее шестнадцати человек. Думаю, что немного больше, потому что кто-то готовит им пищу, а это повар и, скорее всего, один-два человека, которых ему ежедневно выделяют в помощь в виде наряда на кухню. Такую ораву прокормить непросто. Лучше ориентироваться на двадцать человек. Судя по тому, что в рабочей группе три человека, которые вооружены двумя карабинами и одним автоматом, да у командира этой группы, какого-нибудь унтер-офицера, еще автомат, как и положено в немецкой армии, нам можно рассчитывать на четыре-пять «шмайсеров», а может быть, и еще на один пистолет.

— Согласен, — кивнул капитан. — Как у них построена работа, сколько человек постоянно на хуторе днем? Можно ли напасть на них, а потом дождаться возвращения рабочих групп и перебить их?

— Сейчас возле дома грузовик свалил большое количество камня. Группы на подводах развозят камни и складывают возле ям, которые вырыты под установку столбов. Столбы тоже лежат наготове в поле возле ям. Группы за день делают четыре-пять ходок за камнями на хутор. То есть постоянно кто-то возвращается, а кто-то еще в пути. Вот примерная схема местности.

Сашка взял листок бумаги и стал рисовать. Партизаны склонились над ним, слушая пояснения лейтенанта. Лес, дорога, открытый участок местности со столбами, хутор, за которым снова лесной массив. Другой открытый участок местности, на котором будут менять столбы. Закончив рисовать, Сашка добавил:

— Видите, вот здесь у них большой прогон, тут двенадцать столбов и ям, соответственно. Сюда мотаются две рабочие группы, развозя камень для забивки ям. А вот в этом направлении одна группа ездит. Там всего пять ям. Такими темпами, как они работают, им еще пару дней надо, а потом, возможно, они начнут устанавливать столбы.

— Нарисуй схему хутора, — попросил Романчук, и Сашка снова взялся за карандаш.

— Дом, как видите, не очень большой. Взвод тут не разместишь, хотя если в два яруса кровати, то всякое возможно. Под навесом у них на ночь ставятся лошади, там сена навезли для них. А вообще, насколько мы смогли разглядеть с Игорем, дом старый, сараи почти развалились. Кое-где и на доме крыша прохудилась. Да и двор зарос травой.

— Ну самый главный вопрос, — вставил Лещенко. — А хозяин хутора, его семья там же живут? Есть там гражданское население?

— Мы не заметили ни гражданских, ни вообще еще кого-то, кроме немецких солдат, — переглянувшись с Игорем, ответил Канунников. — Или хозяев оттуда выгнали, или, что скорее всего, хутор был брошен хозяевами. Может, их убили, может, убежали куда-то от войны. А может, и в лагере. Я думаю, что раньше на хуторе и скотина какая-то была, а сейчас никаких признаков.

— Ну, тогда нам легче, — рассмеялся Бурсак. — Не представляю, как бы мы действовали, если бы вместе с немцами там мирные поляки жили. Брошенный, говорите? Тогда нам проще.

— Ну что, этот вариант нам подходит, — согласился Романчук. — Самое важное для нас, что они живут не в пределах города или какого-то села. О том, что там идет бой, что совершено нападение на солдат, дойдет до их командования не очень скоро. Если повезет, у нас будут сутки на то, чтобы убраться оттуда. Но вот нападать на такое количество солдат, даже ночью, — дело опасное, почти безнадежное. Они займут круговую оборону, и хрен ты их оттуда выкуришь! Там рота будет нужна, чтобы их атаковать.

— Ночью? — Канунников хитро улыбнулся. — А ночью и не надо. Мы днем все провернем.

— Ну ты талант, Сашка! — улыбнулся пограничник. — А ведь может сработать. Ну, отряд, слушай приказ: всем подготовиться, получить оружие, сухой паек и индивидуальный медицинский пакет. И спать до заката. В ночь уходим!

Казалось, что темнота окутывала густой пеленой не только подвал дома, где сейчас собрались партизаны, но и весь польский городок. Партизаны лежали в темноте, но никто не спал: ни те, кому предстояло этой ночью уйти в бой, ни те, кому предстояло ждать их и верить в успех, в победу. Холодная неприветливая осенняя ночь. Сегодня им предстояло стать призраками, охотниками за смертью. Оружия мало. Три автомата, к которым мало патронов, три пистолета, к которым патронов еще меньше. И это на шестерых бойцов, которым предстояло напасть на фашистов на том дальнем хуторе.

Игорь, сын капитана Романчука, самый молодой, сжимал в руке немецкий пистолет. Он и сейчас, даже во сне, не расставался с ним. Его пальцы дрожали, но не от страха. Нет, он жаждал доказать, что и в шестнадцатьлет он может воевать так, как воюют его старшие товарищи, взрослые мужчины, как воюет его отец, как лейтенант Канунников. Паренька тревожило, что мать остается здесь, в подвале. «А если не получится?» — пронеслось в голове. Игорь тут же прогнал эту мысль, вспомнив Светлану. Они вместе росли; она когда-то поделилась с ним последней картофелиной в голодную зиму. Теперь ее лицо, бледное, за колючей проволокой, будто врезалось в память. «Умру, но вытащу», — стиснул он зубы, и дрожь утихла.

Елизавета должна была этой ночью проводить и мужа, и сына в бой, из которого они могут не вернуться. Женщина перебирала пальцами шнурок и маленький нательный крестик, который ей подарил старик Баум. Жена красного командира, она никогда не верила в Бога. Но когда на ее глазах фашисты сожгли церковь с людьми внутри, когда она не смогла спасти свою дочь и та попала в концлагерь, многое в душе Елизаветы изменилось. Кроме зарождающейся веры в ее душе бушевала ненависть. Холодная и острая, как лезвие. Она знала: если погибнет, то заберет с собой хотя бы одного фашиста. Ради Светы, которая в лагере, наверное, уже забыла, как смеяться. Ради того, чтобы хоть одна девочка выжила в этом аду.

Петр Васильевич Романчук, капитан-пограничник, лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок подвала. Но видел он сейчас звездные ночи на заставе, он видел отдых во время отпуска с семьей. Он всегда любил смотреть на звезды, особенно с женой или детьми, когда те были маленькими. «Сириус, Вега… А вдруг это последний раз?» Его жена сейчас рядом, у нее зачерствела душа, сама она превратилась в сжатую до предела пружину. Светлана, доченька, ее крик, когда ее тащили немцы, уводили, заталкивали в машину, а родители уже ничем не могли помочь. Капитан старался отгонять мысли о дочери пока в сторону и думать о предстоящей операции. Он мысленно повторял план: тихо снять часовых, ударить по связистам, пока те не опомнились. Перестрелять, перерезать всех до единого и забрать драгоценное оружие и боеприпасы. Вооружиться, чтобы спасти дочь! Но что, если немцы успеют передать сигнал? Если у них там есть рация? Пограничник закрыл глаза, представляя, как, ворвавшись в дом, он первым делом расстреляет рацию на столе, как он разобьет рацию прикладом. «Надо будет бить точно в центр», — отметил он про себя, как будто это была контрольная работа.

Ни когда готовились, ни когда перед выходом ложились отдыхать, чтобы дождаться темноты, никто из партизан не говорил вслух о страхе. В тишине ночи каждый, даже старый еврей Баум, думали об одном: о справедливости. Не мести, нет — о праве жить без страха. Праве каждого человека, праве всего человечества. Предчувствие предстоящего боя заставляло сердца биться чаще. Кто-то вспоминал смех Светланы, кто-то — лица тех, кого уже нет. Их оружием были не ножи и пистолеты, а ярость отчаяния и любовь, которая сильнее смерти. Когда луна скрылась за тучами, они поднялись и стали одеваться, чтобы уйти в ночь. Они не говорили, только кивали. Сегодня они станут тенями, чтобы вернуть свет.

Самая дальняя точка, куда немцы возят камень. Начать решили с нее. И когда Игорь, сидя на ветке посреди кроны старого дуба, свистнул, к яме, возле которой немцы скоро разгрузят камень, побежали Канунников и Зоя. Риск, что девушка может подвести, не справиться, был, хотя Сашка это всячески и отрицал, но выхода иного просто не было. Чтобы немцы не испугались, не насторожились, они должны увидеть перед собой людей совсем неопасных. Их всего двое, и одна из них девушка. Это даже заинтересует солдат, падких до разного рода доступных развлечений. Романчук с инженерами постараются добежать до места столкновения как можно быстрее, но от леса до ямы метров сто. И не дай бог начнется перестрелка! Тогда все пропало. И сейчас, когда Игорь, сидя на дереве, увидел, что одна телега дошла до холмов и скрылась за поворотом, а вторая стала приближаться к месту засады, он подал сигнал. Звуков выстрелов партизаны не боялись. До хутора они долетят, но там не сразу поймут, в чем дело, а когда увидят, что телега с солдатами возвращается, то успокоятся. Ну, может, с нетерпением будут ждать, чтобы расспросить, кто и где недавно стрелял. А к тому времени сам хутор наверняка уже окажется в окружении партизан.

— Приготовились! — приказал Романчук, беря поудобнее автомат и внимательно глядя на немецкую телегу и трех солдат.

Один из немцев шел рядом с телегой, держа поводья, двое плелись сзади, что-то горячо обсуждая и не глядя по сторонам. Видать, надоела эта работенка всем, а может, ждут, что им к вечеру начальство, сжалившись, привезет шнапс? И тут один из немцев заметил двух гражданских, которые что-то делали возле недавно выкопанной под столб ямы. Один из них явно была девушка, что вызвало у солдат интерес. А вот чем занимались эти двое, было непонятно. Со стороны, издалека движения парня и девушки были такими, как будто они копают яму, лопатами выбрасывают из ямы землю. Они и правда что-то держали в руках, но начальство ни о каких гражданских помощниках не предупреждало!

Солдаты оживились, один из них подошел к телеге, взял с нее автомат и что-то крикнул парню и девушке. Наверняка какую-то пошлость, потому что двое других солдат заржали от этой шутки как стоялые жеребцы. Канунников и Зоя продолжали «работать», не обращая внимания на немцев. Лейтенант все время говорил Зое, что еще рано, надо, чтобы подошли поближе. Делаем вид, что не слышим. И вот немцы уже совсем близко, и делать вид, что они их не видят и не слышат, было глупо и опасно. И тогда партизаны бросили свои палки, которыми так правдоподобно они изображали копание лопатами, и повернулись к солдатам.

Канунников заулыбался и, стараясь издавать звуки, как это делают глухонемые, стал показывать руками, что в яме много земли и ее надо выбрасывать. А Зоя, прижав руки к груди, только улыбалась заискивающе и слегка кланялась. Единственное, о чем она сейчас переживала, что не успеет быстро выхватить пистолет и выстрелить. Остановив лошадь, трое солдат поспешно направились к яме, с беспокойством заглядывая в нее. Один дал пинка юноше, чтобы отогнать его, второй со смехом попытался шлепнуть по заду девушку. Но в яме все оказалось в полном порядке, если не считать двух жердей, которые не были лопатами.

И тут случилось невероятное, то, чего немцы совершенно не ожидали. Когда Канунников получил пинок, он сделал вид, что не удержался на ногах и упал на четвереньки. Немец засмеялся и перевел взгляд на яму. Он вовремя не заметил, что рука парня скользнула под пальто и возникла оттуда с пистолетом. Резко треснул выстрел, и солдат с автоматом в руках рухнул как подкошенный. Тут же раздался второй выстрел, и еще один солдат опрокинулся на спину. Третьего солдата лейтенант застрелил в спину, когда тот бросился бежать.

Сашка и Зоя тут же схватили оброненное убитыми оружие. Канунникову пришлось еще и хватать под уздцы испугавшуюся и шарахнувшуюся в сторону лошадь. Подбежавшие партизаны осмотрели немцев, убедившись, что все трое мертвы. Никто ничего не говорил, все знали, что делать, потому что план обсуждался много раз. Канунников, Зоя и оба инженера схватили трупы за руки и поволокли к лесу, чтобы убрать с открытой местности. Сам Романчук начал торопливо сваливать с телеги камни. От леса уже бежал Игорь, чтобы помочь. Не прошло и пятнадцати минут, как три трупа уже лежали за кустами, забросанные заранее приготовленными дубовыми ветками и еловым лапником. Мужчины едва перевели дух после тяжелой работы. Все камни валялись на земле, а пограничник уже разворачивал лошадь. На телегу бросили сапоги, шинели и пилотки немецких солдат. Переодеваться и переобуваться пришлось на ходу, садясь по очереди на телегу.

— Зоя! — позвал Канунников, подойдя к девушке. — Как ты?

— Что? — Зоя подняла глаза на лейтенанта, потом снова стала смотреть вперед. Взгляд у нее был странный.

— Как ты себя чувствуешь? — решил добиться ответа Сашка. — Не психуешь? Нервы как?

— Не переживай за меня, — холодно ответила девушка. — Думаешь, я убила человека и теперь ночами спать не буду? Не дождешься! Это месть за Франтишека, за Валю Никодимова, за Светлану, дочку нашего командира, за все зло, которое фашисты принесли на землю мирных народов! Не будет такого!

Канунников почувствовал, что говорит Зоя слишком возбужденно, и говорит много. Значит, все же нервный срыв есть, но не такой, как часто бывает у мирных гражданских людей. Бывает, впадают в апатию, или рвота одолевает. Многие в истерике плачут. А она вон какая! Злостью излечивает все неприятные мысли и ощущения. Злится и на врага, и на себя, а заодно и на меня, потому что я стал расспрашивать. Молодец девчонка!

Романчук и инженеры переобулись в немецкие сапоги, надели шинели убитых солдат, на головы напялили их пилотки. Игорю велели идти сзади, вместе с лейтенантом и Зоей. Отец поглядывал на сына, а тот с уважением и гордостью на девушку, которая только что была в бою и в этой схватке уничтожила врага и ни чуточки не струсила! Дорога вилась между двумя лесными массивами. Приближались к холму. Вон и свежие ямы, отрытые для установки новых столбов. Теперь нужно дождаться следующую группу немцев. И желательно больше не стрелять. Теперь уже партизаны были намного ближе к польскому хутору. Не стоило вызывать подозрения или панику у немцев.

Подвода в сопровождении немецких солдат появилась через двадцать минут, когда партизаны были уже возле новых столбов. Поднялся ветерок, по небу поползли низкие тяжелые тучи. Того и гляди зарядит дождь или даже пойдет мокрый снег. Немцы шли с подводой, втянув головы в плечи, подняв воротники шинелей, и даже развернули пилотки, чтобы натянуть их пониже, на самые уши. Романчук поставил подводу так, чтобы ноги переодетых в немецкое обмундирование партизан не были видны. Подняв винтовки и направив их на «гражданских поляков», переодетые партизаны оставались за телегой, а Канунников вместе с Зоей и Игорем остались на виду. Они стояли с поднятыми руками спиной к приближающимся немцам.

Это был самый опасный момент во всем плане. Приближающиеся немцы могли окликнуть своих товарищей и насторожиться, если те не повернутся на их голоса. А могут и сразу понять, что перед ними чужаки, натянувшие на себя немецкие шинели. И если их подвода остановится метров за тридцать и не станет приближаться, то дело может закончиться плачевно. Но все же нацеленные на поляков две винтовки и автомат сыграли свою роль. Да и то, что немецкие гарнизоны на территории оккупированной Польши жили относительно спокойно, не ощущая на себе волны народного гнева, страшных нападений партизан в лесах и подпольщиков в городах. И сейчас трое солдат приближались, больше глядя на гражданских людей с поднятыми руками, чем на своих «товарищей», которые держали их на мушке. Они подошли на расстояние меньше десяти метров, ни о чем не догадываясь.

— Хенде хох! — почти одновременно крикнули Канунников и Романчук.

И тут же стволы винтовок направились на немцев, а трое «поляков», смирно стоявших до сих пор с поднятыми руками, вдруг повернулись и нацелили на немцев пистолеты. Немцы опешили настолько, что у двоих из них от удивления отвисли челюсти, когда и поляки, и другие люди, как оказалось, всего лишь переодетые в немецкие шинели, бросились к ним. А вот бросаться всем вместе на трех фашистов не следовало, как потом догадались сами партизаны, набиравшиеся первого опыта в этих схватках. Они просто столпились, мешая друг другу. Они вырвали винтовки из рук перепуганных немцев, когда третий солдат вдруг бросился бежать. Двое пленников мешали прицелиться, Бурсак, попытавшийся догнать немца, тут же споткнулся об одного из его товарищей и упал на колено. Романчук отреагировал быстрее других. Он отбежал на несколько шагов в сторону и вскинул автомат. И тут раздался одиночный и не очень громкий пистолетный выстрел. Немец тут же кувыркнулся головой вперед и, упав, замер на месте. Все посмотрели на Зою. Девушка стояла с вытянутой рукой, в которой сжимала пистолет. Она стояла в классической спортивной стойке, как в тире: правым боком к мишени, правая рука на уровне глаз вытянута вперед, левая — на пояснице. И она, конечно, не промахнулась.

Двух немцев пришлось прикончить быстро и без выстрелов. Ни у кого не было жалости, никто не испытывал угрызений совести. Каждый в отряде знал, видел своими глазами, на что способны фашисты, на какие зверства они идут, уничтожая порабощенные народы. И то, что эти два солдата смотрели с мольбой и лопотали что-то виновато, пытаясь выторговать себе жизнь, только добавляло ярости и ненависти к ним. Теперь все было проще. Пока партизаны грузили тела убитых немцев, чтобы отвезти к лесу и там спрятать, пока сбрасывали со второй телеги камни, Канунников подошел к командиру.

— Петр Василич, а ведь ветер дует в нашу сторону. От хутора в нашу сторону и ветерок приличный. Я думаю, там выстрелы могли и не услышать.

— Ох, надеюсь на это, Сашок! — сваливая с телеги на землю последний камень, ответил капитан. — Уж больно все пока гладко идет. Не спугнуть бы удачу.

Теперь обе телеги, запряженные парой лошадей, покатились в сторону хутора. Романчук вытер вспотевшее лицо рукавом немецкой шинели, поморщился от ее запаха и со злостью сплюнул.

— Вот никогда не думал, что от чужого духа меня так воротить будет. Хуже псины! Теперь самое трудное, лейтенант, штурмом взять дом и всех перебить. Быстро, очень быстро. А для этого третья телега должна подойти к навесу. Перехватить ее мы не успеем. Сил у нас на это нет, вот и не планировали. Получается, что мы только шестерых уничтожили. А теперь вижу, что еще человек четырнадцать в доме перебить будет трудновато. Да отступать нам уже нельзя. Начали, так и заканчивать придется. Смекаешь, о чем я?

— Надо план менять, товарищ командир, — решительно ответил Канунников. — Ошиблись, но можно и исправить. Я один пойду навстречу тому обозу. Дайте два пистолета. Поверьте, я справлюсь! Форма у нас есть, не зря мы и с этих трех поснимали шинели и сапоги. Я знаю, как поступить. А вы… самое сложное — снять часового на заднем дворе, со стороны леса.

— Ну что же, — пограничник вытащил из-за ремня брюк пистолет и протянул лейтенанту. — Я в тебе уверен. Что, одну подводу тебе оставить? На ней поедешь?

— Нет, Василич, она вам нужнее. С двумя вы за своих сойдете, выиграете время. А я так, налегке. Да и местность там пересеченная, куда вторая нитка связи уходит. Справлюсь!

Сняв пальто и натянув немецкую шинель, Канунников проверил, полные ли обоймы у пистолетов, сунул их в карманы и побежал к лесу. Сейчас успеть срезать путь, да и бежать в таком виде мимо хутора тоже было опасно. Вдруг какой-нибудь солдат увидит его? Он добежал до леса и теперь, перейдя на размеренный шаг, как во время сдачи зачета по кроссу в училище, побежал дальше. Не прошло и десяти минут, как он увидел, что телега с немцами возвращается пустая. А вот это плохо, разозлился лейтенант. А если они больше не поедут возить камни? Тогда операция станет почти невыполнимой. Надо обезвредить хотя бы еще этих трех немцев. Нет, солнце еще высоко, не бросят они работу. Надо просто подождать, когда они нагрузят камни в телегу, а я за это время отойду подальше, чтобы выстрелов было не слышно. Трое — это важно, это значит, что мы избавимся от девятерых. Потом снять двух часовых. Это уже одиннадцать. А в доме останется к тому времени не больше девяти человек. А может, и чуть меньше. Их уже возможно уничтожить. Только бы Романчук там не поспешил, думал Канунников, продолжая бежать. А ведь отсюда выстрелы могут донестись до хутора, но теперь уже это не важно.

Лейтенант успел дойти до первой ямы, выкопанной под новый столб, возле которого уже была свалена куча камней. Одышка давала о себе знать, и он сбавил шаг. Да, последствия лагеря были заметными для организма. Но не время думать о докторах и санаториях. Когда страна в опасности, когда твой народ, когда народы Европы страдают от немецких фашистов, каждый, кто может держать в руках оружие, должен сражаться. Канунников подошел к столбу и посмотрел на него. Вот и рубеж, возле которого можно остановиться и встретить врага. Еще полчаса назад ему все казалось простым, а теперь… Немцы могут быть уже встревоженными, они запросто остановят его и прикажут поднять руки и будут держать на мушке, пока не подъедут. Наверняка они не станут сразу стрелять в человека в шинели немецкого солдата, но могут и не рисковать, если слышали стрельбу.

Глупо, понял Сашка, очень я глупо придумал. Это невыполнимо. Многому нужно учиться, прежде чем ты начнешь выходить победителем в партизанской войне. Тут особая хитрость нужна. И тут в голове созрел новый план. А ведь нужно нападать на немцев не из-за укрытия, не вызывать у них подозрение. Нужно так сделать, чтобы им было не страшно, чтобы они не опасались нападения. Значит? Значит, напасть нужно на участке подальше от леса, почти в чистом поле, когда вокруг все просматривается на километр и ни одного укрытия, в котором или за которым может спрятаться враг.

Лейтенант прошел еще с полкилометра по дороге к следующей яме, возле которой еще не было камней, и оглянулся. Телега уже показалась из-за холма. Сашка улегся на спину посреди дороги так, чтобы видеть приближающихся немцев. В каждую руку он взял по пистолету с взведенным курком. Края шинели чуть прикрывали руки, совсем немного, чтобы не было видно оружия. «Ну вот и все», — подумал Сашка, и ему вдруг стало весело. Нервы, решил он, рассмеявшись и представив, как немцы подойдут, может, очень осторожно подойдут, и стволом винтовки толкнут его в ногу, переговариваясь о том, кто это тут лежит в немецкой шинели.

Ждать пришлось долго, а может быть, это просто нетерпение давало о себе знать. Но когда Сашка услышал поблизости скрип колес, то сразу прищурил глаза. Пусть думают, что я без сознания или мертвец. Сквозь неплотно сжатые веки он видел, как солдат, который вел под уздцы лошадей, остановил животных. Двое других, переговариваясь и озираясь по сторонам, не спеша пошли к лежащему телу. Нет, они не насторожены, не испуганы, понял Сашка. Они просто удивлены, но они спокойны. И он, продолжая лежать, чуть потрогал указательными пальцами спусковые крючки оружия. Ладони немного вспотели, но это не страшно, это не помешает стрелять. Пусть подходят.

Один немец снял с плеча винтовку и нес ее двумя руками, но на его лице не было выражения тревоги. Второй даже не снял с плеча автомат. Третий стоял возле лошадей на расстоянии метров двадцати и трепал одну из них за холку. Лошадь волновалась. «И правильно, что волнуется», — подумал Канунников, и его руки выскользнули из-под шинели, и Сашка открыл глаза. Первое, за что зацепился его взгляд, были расширенные от страха глаза немца с винтовкой. Лейтенант не мог промахнуться, стреляя с расстояния всего метров пять. Он сразу с двух рук всадил две пули в грудь солдата и тут же навел пистолеты на второго немца. Тот отпрянул назад, срывая с плеча автомат, но еще три выстрела — и немец замертво свалился на дорогу. Лошади взметнулись на дыбы и заржали, едва не свалив третьего солдата. Канунников не стал вставать. Он, сидя на земле, прицелился и трижды выстрелил в последнего немца из пистолета в правой руке. Первый раз он промахнулся, но вторая пуля угодила немцу в бедро, и он остановился, выронив винтовку, споткнулся и встал на корточки, хватаясь за раненую ногу. Сашка выстрелил еще два раза и попал немцу в голову. Он увидел, как пуля сбила пилотку и немец рухнул на землю.

Лошади заржали и потянули телегу в сторону. Сашка поднялся, устало опираясь рукой о землю. У него во всем теле было ощущение, что он недавно пробежал кросс в полтора десятка километров или в одиночку разгрузил вагон с картошкой. Все, не смогу, решил лейтенант. Сил у меня не хватит взвалить убитых на телегу, камни сбрасывать тоже. Как же я ослаб после лагеря! Сунув пистолеты в карманы шинели, он подошел к убитому немцу, расстегнул на нем ремень с подсумком с автоматными обоймами и застегнул его на себе. Подняв автомат, он повесил его себе на шею и пошел успокаивать лошадей. Те страшно вращали глазами, храпели и норовили укусить. Сашка держался за оглоблю и пытался говорить с животными, успокаивая их. Лошади как будто чувствовали рядом смерть, понимали, что только что один человек убил трех других. «А черт их знает, — подумал Канунников, — а может, и понимают». Он подобрал поводья, забрался на телегу и стегнул лошадей, стегнул еще раз, подтягивая левый повод, чтобы лошади возвращались на дорогу. Постепенно ему удалось заставить животных идти в сторону хутора. По дороге он подобрал винтовки убитых солдат, снял с них ремни с подсумками для патронов и бросил их на камни в телеге. «Ну все, теперь все зависит от Василича», — подумал он, управляя лошадьми.

…Романчук проводил взглядом телегу, нагруженную камнем, дождался, когда двое солдат, помогавших грузить камни, уйдут в дом и во дворе останется только часовой. Кажется, признаков настороженности нет, и выстрелов они тут, судя по всему, не слышали. Но теперь точно услышат стрельбу Сашки, а значит, надо начинать.

— Зоя, ты все поняла? — спросил Романчук у девушки. — Повтори.

— Да, товарищ командир, — очень серьезно ответила спортсменка. — У меня пятнадцать минут на то, чтобы занять позицию и ждать вашего сигнала. Услышав, как два раза свистнут, я стреляю в часового из пистолета и жду там, прикрывая вас со стороны заднего двора. Если кто-то из немцев попытается убежать, я в них стреляю из автомата.

— Иди, девочка, — капитан не удержался и обнял Зою.

— Все будет хорошо, — кивнула она и убежала в сторону леса, чтобы обойти хутор сзади.

Пятнадцать минут — вещь условная в ситуации, когда ни у кого из отряда нет часов, кроме командира. Он сумел сохранить их, старательно заводил каждое утро и берег от воды и пыли. Сейчас пришлось отдать часы Зое, потому что опыт командира, опыт пограничника помогал чувствовать время автоматически. Инженеры и Игорь собрались возле Романчука. Начал моросить дождь, но всем было жарко от предчувствия схватки с врагом. Лещенко и Сеньке предстояло снять часового. Николай был все же медлительным человеком, хотя и сильным, основательным в движениях. Но Бурсак моложе, шустрый весельчак, да и в схватках он уже себя показал. Этот не подведет. А если что-то пойдет не так, то Лещенко поможет другу. Только лучше бы не пришлось помогать. Если на этом этапе что-то пойдет не так, считай, что операция провалена.

Их четверо, четыре автомата. А в доме должно быть не больше девяти немцев. Что такое девять врагов, не готовых к бою, не ожидающих нападения? Это меньше чем два врага на одного партизана. Хорошая арифметика, только в бою случается всякое, и не всегда все так просто. Скрипнули колеса, и первая подвода двинулась в сторону хутора. Инженеры, подняв воротники шинелей, сидели в телеге, нахохлившись под моросящим дождем. Вполне оправданна их поза из-за дождя. «Это нам на руку», — подумал пограничник. Он и его сын сидели на второй телеге и держались в нескольких метрах позади первой подводы.

Нервы были напряжены до предела. «А ведь это только я нервничаю, — вдруг подумал Романчук. — И Игорь сидит рядом спокойно. У него даже азарт какой-то. Так бывает, когда все идет по плану. Но часто азарт сменяется паникой, когда удача изменяет и планы рушатся. А инженеры наши молодцы. Храбрые ребята. Еще в лагере поняли, что терять больше нечего. Или мы, или фашисты. Сейчас мы им покажем, кто храбрее и за кем правда! А не получится, так хоть умрем с честью!» И от этой мысли на душе сразу стало как-то легче и проще.

Телега с инженерами медленно двигалась к часовому, который стоял под навесом, засунув руки в карманы. Немец что-то крикнул седокам, чуть приплясывая под навесом, явно пытаясь согреться. Сенька махнул ему рукой каким-то неопределенным жестом, но, видимо, не поняв вопроса, как-то попал в тему, и часовой засмеялся, все еще не понимая, что в телеге не свои. Телега поравнялась с навесом, от часового она была всего в двух метрах. И тогда Сенька прыгнул. Это было как на соревнованиях по гимнастике на заставе, которые проводились по воскресеньям. Сенька в прыжке освободил руку с зажатой в ней заточкой и упал на часового, свалив его с ног своим телом. Наверное, он с самого начала планировал такой прыжок. Потому что никакого взмаха рукой, никакого удара. Падая на немца, Бурсак направил ему в грудь свое самодельное оружие и рухнул сверху всем телом. Железо вошло в грудную клетку с хрустом, сразу и глубоко. Немец не издал ни звука, потому что Сенька зажал ему рукой рот.

Вот уже и Лещенко соскочил с телеги. Пограничник шлепнул сына по руке, и тот, сунув в рот два пальца, издал два коротких звонких свиста. Так, как он свистел, гоняя до войны голубей в своем поселке. Не прошло и пяти секунд, как за домом со стороны леса хлопнул один-единственный пистолетный выстрел. Капитан с сыном спрыгнули с телеги с автоматами на изготовку. Теперь только вперед. Выстрел слишком близко, чтобы немцы в доме не могли его расслышать, понять. До двери было далеко, когда она неожиданно открылась и на пороге возник крепкий рыжий ефрейтор в распахнутом кителе и с автоматом в руке. Наверняка услышал выстрел и как исправный, но недалекий служака пошел выяснять, что там произошло.

Ближе всех к двери был Лещенко. Он уже готовился взбежать по ступеням под небольшой козырек, где находилась входная дверь, когда эта дверь перед ним сама распахнулась. Немец вскрикнул от неожиданности. Единственное, что он успел сделать, отшатнувшись назад в дверной проем, это попытаться закрыться автоматом от нападавшего. Николай не раздумывая нанес удар заточкой сбоку немцу между ребрами. Тот заревел, как раненый медведь, и они вместе с инженером повалились назад, покатились по ступеням вниз. Романчук стиснул зубы и первым бросился к двери.

И все-таки здесь были сени. Большое пространство перед дверью в жилое помещение. Это было очень кстати, это заглушило звук с улицы для тех, кто находился в доме. И пограничник рывком открыл дверь, вбежал в дом и сразу сделал шаг влево, оставляя место следующему. Он увидел большой стол, на котором были составлены недавно вымытые котелки, кружки, железные тарелки и ложки. За столом двое солдат чистили винтовки, повар возился с картошкой, ему помогал еще один солдат, а дальше в комнате на матрацах сидели, лежали еще несколько солдат. Справа от них козлы для винтовок и автоматов, вешалка для шинелей…

Все это Романчук отметил, бросив один лишь взгляд. Палец сам нажал на спусковой крючок автомата. Первыми упали от пуль повар и его помощник. Они были самыми опасными, потому что находились ближе других. Игорь, забежавший следом, открыл огонь почти не целясь, просто в дальнюю часть дома, где видел немцев. Кто-то закричал, падая, кто-то вскочил и нарвался на пулю. Но тут же в дверном проеме появился Бурсак. Он плечом оттолкнул с дороги Игоря, который замешкался или растерялся и не отошел в сторону, как они и планировали при подготовке операции. Сенька стрелял совсем по-другому! Он просто выкосил всех, кто находился поблизости от оружия, свалил длинной очередью человека три. Еще несколько очередей — и все было кончено.

Когда в дом вбежал Лещенко, он только присвистнул, оглядывая побоище. Пограничник пошел через комнату в дальний угол. Один из немцев застонал и шевельнулся. Короткая очередь в три патрона мгновенно успокоила его. Добить пришлось еще двоих, остальные были мертвы. Никакой рации у немцев не было. В воздухе расползался запах крови. «Сейчас Игорю станет плохо», — подумал отец и приказал:

— Игорь, Сеня, быстро на улицу! Зою сюда, и посмотрите, не видно ли лейтенанта?

Когда ребята ушли выполнять приказ, Романчук и Лещенко расстелили на столе немецкую шинель и стали бросать на нее подсумки с автоматными обоймами, еще один пистолет в кобуре с запасной обоймой. Лещенко присвистнул и показал командиру висевший на вешалке брезентовый армейский мешок с тремя ручными гранатами на деревянных ручках. Ящик с ружейными патронами они трогать не стали, а вот другой, поменьше, в котором в промасленной бумаге были уложены 9-мм патроны к «шмайсеру», решили прихватить. Это то, что они и искали. Судя по маркировке, в ящике было около девятисот патронов.

Когда пограничник вышел на улицу, Зоя была уже здесь. Игорь бежал по дороге, чтобы разглядеть, не едут ли Канунников или немцы. Поставив ящики в телегу и накрыв брезентом боеприпасы, партизаны стали затаскивать в дом тела часовых и ефрейтора. Инженеры поспешили на задний двор, чтобы притащить тело второго часового.

— А ты и правда стреляешь мастерски, — похвалил капитан Зою. — Спасибо, девочка, твоя меткость нам сегодня очень помогла.

— Служу Советскому Союзу! — ответила Зоя и вытянулась, как солдат в строю.

Романчук улыбнулся и похлопал ее по плечу. Возвращался Игорь. И, судя по всему, он увидел Канунникова.

— Там лейтенант едет. Он мне рукой помахал, я узнал его. Живой, он даже в телеге в полный рост встал.

Керосин в доме нашелся. Немцы пользовались керосиновыми лампами в темное время суток, и в канистре было еще литров пять этой жидкости. Сашка подъехал, остановил лошадей и спрыгнул с телеги, держа в руках автомат. Он восхищенно посмотрел на своих товарищей, беззаботно ожидающих его во дворе. Значит, все получилось, значит, враг успешно уничтожен. Капитан подозвал его к телеге и приподнял брезент.

— Еще один автомат в доме взяли. Итого мы сегодня добыли четыре автомата и девятьсот патронов. А вот это три ручные гранаты. Ну и один пистолет для комплекта. Хорошо поработали мы сегодня, Сашок!.. У тебя там как?

— Порядок, — ответил Канунников, доставая из кармана пистолеты и бросая их на брезент. — Я тела убирать не стал. Сил не было да и времени тоже. Думаю, теперь это не важно уже. Уходим?

— Ладно. Теперь слушайте все! — сказал капитан. — Мы не планировали, что у нас окажется транспорт в распоряжении. Поэтому повозку с камнями надо прогнать отсюда, а двумя пустыми повозками мы воспользуемся и будем уходить на телеге.

— Я предлагаю запутать след, командир, — сказал Канунников. — Вы уходите на одной с добычей, а я отведу след в сторону, брошу телегу где-нибудь в таком месте, где немцы ее быстро обнаружат. Они нас в том направлении и будут искать.

— Хорошая мысль, — ответил пограничник и нахмурился.

Не хотелось еще кем-то сегодня рисковать, когда и так все получилось превосходно. Но лейтенант был прав. И ничего еще не кончилось. Могут прибыть другие немцы, может приехать какое-то начальство. Выстрелы могли услышать другие гарнизоны, о которых партизаны и не догадывались. Случиться может все, и Канунников был прав. Романчук все больше думал о том, сколько командирских талантов кроется в этом лейтенанте. Он мыслил правильно, его мозги были устроены как будто специально для партизанских действий. А ведь никто его этому не учил, сам до всего додумывается.

— Саша, я с тобой, — вдруг услышал голос Канунников.

Зоя смотрела так, как будто обещала ни за что и никогда не простить его в случае отказа. Лейтенант нахмурился, но потом внутри все заполнилось каким-то странным теплом. Девушка с характером, храбрая, конечно, но есть в ней что-то такое, чего в женщинах ищут мужчины, что их подкупает раз и навсегда. Храбрость, умение противостоять врагу, умение стрелять, достижения в спорте? Нет, ничего подобного! Это желание любой ценой, во что бы то ни стало быть с любимым человеком, отдать за это все без остатка, без рассуждений. Быть с ним, если даже весь мир против него. Даже умереть вместе, но не предать и не отпустить.

Все это Сашка не столько понял, сколько почувствовал, потому что понимать женщин, в силу неопытности общения с ними, он еще не умел. Это было на уровне интуиции, неосознанного влечения. Он просто почувствовал, что Зоя настоящая. И она такой останется, что бы ни случилось в мире. С ней будет надежно-уютно в доме, с ней надежно-тепло на душе, с ней надежно-спокойно, когда за окном буря. Она такая, что за нее хочется умереть, как и она умрет за тебя. Наверное, так и было на Руси испокон веков, так и строились семьи, дома, селения, племена и города. И тогда образуется такая сила в народе, которую не сломать никакой другой иноземной силе.

— Не забудь кроме автомата взять с собой пистолет, — с улыбкой ответил Сашка.

— Да, командир, — очень серьезно отозвалась Зоя и пошла к телеге.

Когда телеги разъезжались от хутора, внутри за окнами уже полыхал огонь. Через час тут все будет гудеть от огня, потому что высушенная десятилетиями древесина горит как порох. Немцы будут долго разбираться с тем, что здесь произошло.

— Но! — прикрикнул Сашка на лошадей, и те побежали легкой рысью.

Зоя покачивалась рядом на доске, то и дело касаясь плечом плеча Сашки. Она была серьезная и притихшая. Канунников помнил, каким взглядом вслед им посмотрел Игорь. Парень смирился, понял, что женщины любят сильных, а ему сильным еще предстояло стать, чтобы его полюбила женщина. «А ведь я не так давно сам ему рассказывал, что на войне нет места чувствам, — вспомнил Канунников. — И что я ему скажу в следующий раз? Что я тогда заблуждался? Или соврал. А Игорь, наверное, больше и не спросит, не заговорит об этом. Он гордый мальчик!»

Зоя уснула, свернувшись калачиком на соломе за его спиной. Канунников укрыл ее старым брезентом и повел лошадей под уздцы. Хотелось немного размяться после нескольких часов тряски в телеге. Да и закоченел он, хоть немного согреться, шагая рядом с животными. Ночь была такой же пасмурной, как и вечер. Далеко на северо-западе небо еще отсвечивало огнем пожара на хуторе. Полыхало и правда до середины неба. Как и предполагали они с Романчуком, немцы спохватятся только утром, а за ночь можно уйти от этого места далеко.

Где-то здесь неподалеку речушка, через которую лучше перебраться. За рекой густые леса, холмы и много больших камней. Там и следы колес от телеги не так заметны. Остановившись на опушке, Сашка погладил лошадей, пошептал им ласковые слова, чтобы они не волновались и стояли спокойно, а сам двинулся к крайним деревьям. Да, спуск к воде здесь был пологим. Вполне можно спуститься на телеге и не переломать лошадям ноги. Песчаная почва и река выглядели вполне проходимыми. Вон местами и какие-то хворостинки или прутики камышей даже видны. Мелко здесь. Да и на другой стороне следы колес у самой воды. Здесь брод, решил лейтенант. По всем признакам, которым учили курсантов, тут брод.

Зоя спала под брезентом. Намаялась. Лейтенант в темноте улыбнулся и взял лошадей под уздцы. Лошади пошли послушно, почуяв воду. Скрипела телега, скрипели колеса, но в пасмурной темноте не видно людей, жилья. Тихо все, думалось Сашке. Он спустился к самой реке и, чтобы не намочить ноги в ледяной воде, снова забрался в телегу.

— М-м, Саша, — раздался тихий голос девушки. — Мы где?

— Спи, ночь еще, — прошептал Сашка. — Через реку вброд переезжаем.

Зоя замолчала, а лошади уверенно пошли к воде, вот уже и их ноги забили по воде, в воду ушли колеса по самую ступицу, и тут лошади встали и принялись пить, окуная морды в воду. Канунников понукал их и так и сяк, но лошади хотели пить. Не выдержав, Сашка схватил кнут, который еще ни разу не брал в руки, и стегнул лошадей.

— Но, пошли! Пошли вперед!

Лошади фыркнули и, вспенив воду ногами, потянули телегу к другому берегу. Еще минута — и они вытянули телегу на сухой берег. Что-то вроде накатанной грунтовой дороги виднелось правее, но левее поднимались прямые стройные сосны. Там лес реже, а ехать по дороге лейтенант не хотел. Дорога обычно ведет к людям, а к людям ему было пока нельзя. И, дергая повод и направляя лошадей левее, лейтенант снова начал их подгонять кнутом и голосом. Лошади пошли быстрее, втягивая телегу по склону, усеянному старой сосновой хвоей. И тут послышался громкий возглас на немецком языке, а потом загорелась фара-искатель, и луч света скользнул по берегу, то к телеге, то в сторону — в поисках человека.

Канунников тут же сунул толком не проснувшейся Зое в руки поводья, гаркнул: «Гони!» Хлестнув лошадей кнутом, отчего они рванули телегу и понеслись к лесу, лейтенант буквально скатился с телеги, на лету срывая с ремня автомат. Он упал на песок, перевернулся на спину, и тут же его ослепил луч света. Но немцам нужна была телега, а не одиночная фигура, и луч снова метнулся к лесу. Вскочив, Канунников поднял автомат и дал несколько очередей. Там, чуть выше берега, в зарослях, стояла немецкая машина, наверное, ночевала какая-то группа солдат, а может быть, они даже охраняли переправу. Думать об этом было поздно, и следующей очередью Сашка умудрился разбить фару. Свет погас, но из леса по берегу ударили автоматы. Пули засвистели вокруг, по земле запрыгали фонтанчики. Одна пуля ударилась в камень и с истошным визгом ушла в сторону.

Скользя на осыпи, зарываясь по щиколотку в песок, Канунников бросился вверх по склону, радуясь, что телеги уже не видно. Значит, лошади утащили ее с перепугу подальше в лес. Только бы Зоя продолжала их стегать, только бы она спешила убраться из-под обстрела! Удар в шинель пришелся возле его ноги. Рывок полы одежды заставил похолодеть внутри, но пуля не задела Сашку, лишь прорвала сукно. Отвечать на огонь нельзя, понимал лейтенант. Огонь его выстрелов сразу выдаст немцам его местоположение. На таком расстоянии они изрешетят его.

Добравшись до деревьев, Сашка упал, переводя дух, и собрался было вскочить, чтобы бежать дальше, но тут же понял, что стрельба усилилась, и стреляли теперь не только сзади, со стороны реки, но и справа. Неужели немцы рискнули преследовать их в темноте? Размышлять было некогда, и лейтенант, вскочив, бросился левее, чтобы уходить от немцев лесом вдоль берега. И тут же раздался голос Зои:

— Сюда, Саша, отходи, я прикрою!

Канунников увидел девушку, стоявшую за стволом дерева, держащую поднятым автомат. Он тут же бросился к ней, рывком опустил ствол ее оружия к земле и громко приказал:

— Не стрелять! Уходим! Как ты вообще тут оказалась… Я же велел…

— Я не могла бросить тебя одного, — отвечала Зоя, стараясь бежать рядом, чтобы можно было говорить, но кусты мешали, и она дважды упала.

Сашка остановился, помог подняться девушке и прислушался. Стрельба стала утихать. Только короткие очереди подтверждали, что немцы потеряли незнакомцев и теперь постреливали по разным подозрительным местам. Выстрелы не приближались, и это давало надежду на то, что преследования не будет. По крайней мере до утра. Они шли быстрым шагом молча. Канунников обдумывал создавшуюся ситуацию. Немцы там оказались не случайно, но что они там забыли, сейчас его меньше всего волновало. Надо оторваться, быстро уйти из этого района. Тем более что у немцев могли быть мотоциклы, машина. Лес редкий, сосновый. Тут проехать легко. Значит, надо уходить через густой лес, а для этого придется спуститься в долину.

— Вон наша телега, — обрадованно объявила Зоя, показывая в сторону деревьев.

— Не шуми, — остановил спутницу Сашка, а потом не спеша, чтобы не пугать лошадей, подошел к телеге. — Ну, испугались наши лошадки, — заговорил он мягко и стал поглаживать лошадей по холкам, по шеям.

Телега больше была не нужна, следы они запутали и так прилично. Немцы, если знают о нападении на хутор, про то, что партизаны захватили телеги, будут искать беглецов здесь. А Романчук увел отряд другой дорогой. Возможно, им удалось прорваться без стрельбы. И тут Сашка вспомнил, что Зоя занималась вообще-то пятиборьем, а в этот вид спорта входит и конкур — преодоление препятствий на незнакомой лошади. Там нужно умение управлять животным, быстро наладить с ним контакт. И быстро объяснив, что он придумал, Сашка повесил на шею автомат и принялся резать постромки, чтобы распрячь лошадей. Через десять минут, бросив телегу, переодевшись из немецкой шинели в свое пальто, Сашка взобрался на лошадь. Зоя вскочила на вторую, и они двинулись по ночному лесу быстрой рысью.

…Янош развернул машину, потом не спеша вышел, надевая рукавицы, и принялся открывать задний борт. Узницы в полосатых платьях с тачками и лопатами стали собираться возле машины, чтобы перевезти уголь в котельную. Поляк не торопился, старясь разглядеть среди изможденных лиц Светлану. Но ее снова здесь не было. Выбрав подходящий момент, когда его не могли услышать другие, он спросил про девушку у полячки, которую видел со Светланой несколько раз.

— Там она, — кивнула узница на ограждение из проволоки. — Перевели ее в медпункт.

Соображать надо было быстро. И когда его машину осматривали на выезде с фермы, он предложил закурить знакомому унтер-офицеру.

— Редко стал приезжать, — засмеялся немец, с удовольствием закуривая «офицерскую» сигарету. — Нашел другого покупателя? Тебе здесь стали меньше платить? Жадный вы народ, поляки.

— Что ты, Ганс, — шофер развел руками. — Я готов десять раз в день ездить сюда и возить хоть уголь, хоть дрова. У вас разве, кроме птичника, другие блоки не отапливаются?

— Нет, приятель, тут у тебя не выгорит, — снова засмеялся немец. — Был бы ты немцем, а поляков привлекать к работам в других блоках запрещено. Но есть выход! Пусть тебя арестует гестапо, и ты свободно придешь к нам! Никто не станет возражать!

Посмеявшись хорошей шутке, Янош отдал немцу всю пачку сигарет и выехал за ворота. Было над чем подумать. Как узнать про Светлану, как с ней связаться? Через кого? Доверять очень опасно в таком деле. Сто раз подумаешь, прежде чем с кем-то заводить разговор на эту тему. Вон и шутки у охраны однобокие, и все на одну тему. Рассказав Романчуку о том, что ему удалось узнать, а точнее, совсем ничего не удалось узнать, Янош развел руками. Никто из тех, кому он мог доверять, в этом блоке не содержался и не работал.

Неожиданно на помощь пришла Агнешка. При очередной встрече с Вагнером она капризно изогнула губки и попрекнула немца тем, что он привозит не то, что можно выгодно продать в городе через аптеку.

— Если вам, Карл, некогда этим вопросом заниматься, то я не хочу упускать свою выгоду, — заявила она. — Я сама буду приезжать в ваш медпункт и сама отбирать нужные медикаменты, которые хорошо продаются и по хорошей цене. Вам взамен я буду привозить для видимости всякий перевязочный материал. Дайте мне вашу машину с шофером. Надеюсь, ее никто не станет обыскивать. Вы же хотите получать от реализации медикаментов на десять или даже двадцать процентов больше доходов? Тогда я должна взять сортировку в свои руки.

— О, пани Агнешка, — Вагнер склонился и поцеловал руку женщины, — эти руки умеют делать прибыль, а эта милая головка хорошо соображает, когда видит свою выгоду. Но учтите, милая, я буду вас строго проверять!

В тот же вечер женщина собрала коробку дешевых лекарств, перевязочных средств, несколько флаконов йода. Ничего в ассортименте она менять не собиралась, да и не могла. Это был только повод, но из лагеря она заберет на продажу только то, что раньше отбирал сам Вагнер, то, что он и сам бы отобрал без помощи пани Агнешки. Дорогие лекарства, пользующиеся спросом у населения, лекарства, обладающие наркотическими свойствами.

В назначенное время к дому подъехала машина. Белобрысый ефрейтор Отто Зимен постучал в дверь и, войдя в дом, щелкнул каблуками.

— Что я могу забрать, пани?

— Вот эту коробку, Отто. — Агнешка небрежно указала ухоженным пальчиком на коробку у входа. — Я выйду через две минуты…

Женщина ехала, сидя на заднем сиденье машины, и смотрела по сторонам. Чем ближе к лагерю, тем чаще эсэсовцы вытягивались и вскидывали руку в фашистском приветствии. Здесь машину заместителя коменданта знали хорошо. Знали и боялись. Анна все отчетливее понимала, в какой переплет она попала, что она в руках человека циничного и беспощадного. И чем ближе к воротам лагеря, тем сильнее сжималось сердце женщины. Никто, войдя через эти ворота, никогда уже не возвращается в мир людей. Становилось так страшно, что хотелось кричать и биться в истерике, только не попадать туда, жуткие ледяные когти хватали ее сердце, сжимали горло. И стоило огромных усилий взять себя в руки, убедить себя, что она не просто так едет, она помогает людям бороться с фашизмом, с этой чумой, которая охватила уже почти всю Европу. И только ее Родина, только Советский Союз сражается, противостоит, не сдается фашизму. И помочь советским людям она должна. Ведь, уехав навсегда в Польшу, она порвала связь с домом, а теперь от этого делалось горько. Теперь она могла помочь этим русским, этим людям победить, вырваться и стать в строй с другими солдатами, чтобы сражаться.

Миновав по старой брусчатке, сохранившейся еще с тех пор, когда здесь стояли польские заводы, двое ворот, машина остановилась возле здания из красного кирпича. Как же цинично смотрелся на вывеске здесь знак красного креста! Агнешка вошла. Ее встретила женщина в фашистской форме, встретила вежливо, провела в комнату, где размещался склад, и приказала всем помощницам из числа узников уйти. Анна сразу узнала Светлану среди трех других женщин в серых бесформенных платьях с пояском и таких же косынках. Немка лишь играла в любезность из-за страха перед всемогущим Карлом Вагнером. А может быть, он ей платил из своих негласных доходов, и ей приходилось быть вежливой. Однако в глазах немки сквозило презрение, которое она пыталась скрыть.

— Пусть одна останется помочь, — сквозь зубы процедила Анна, схватив Светлану за руку.

— Как угодно, — бросила немка и ушла, закрыв за собой дверь.

Это было кстати. Агнешка тут же достала из-за пазухи листок бумаги с запиской от родителей Светланы и протянула ей, велев быстро прочитать. Девушки сначала испуганно шарахнулась в сторону, но потом посмотрела на приветливую улыбку незнакомой женщины, прислушалась к ее чистой русской речи и взяла записку. Прочитав первые строки короткой записки, узнав почерки отца и матери, Светлана расплакалась. Слезы текли ручьем по ее лицу, капали с подбородка. Анна смотрела на девушку, покусывая от напряжения губы, и, дождавшись, когда та дочитает до конца, отобрала записку, буквально вырвав ее из пальцев Светланы. И быстро заговорила:

— Светлана, любой ценой, слышишь, любой ценой тебе надо вернуться на птицеферму. Придумай. И тогда родители спасут тебя! Придумай, как это сделать, девочка!

После этих слов Анна с грохотом свалила на пол коробку с медикаментами, отчего содержимое разлетелось по полу. Она открыла дверь и, схватив Светлану за шею, вытолкнула ее в общее помещение. Несколько узниц вскрикнули, отпрянув к стенам. Немка, которая собиралась уходить, повернулась, с недоумением глядя на любовницу своего шефа.

— Заберите эту дуру! Она ничего не умеет и не знает!

Немка зашла в комнату, увидела разбросанные медикаменты и палкой толкнула другую узницу.

— Ты!

Светлана стояла заплаканная, опустив лицо перед надзирательницей. Немка посмотрела на девушку, а потом, грубо выругавшись, с силой, по-мужски, ударила ее в лицо. И этот удар Светлана восприняла чуть ли не как подарок. Она была счастлива, она не чувствовала боли физической, потому что внутри все запело, всколыхнулась надежда. Они там, они помнят, они спасут ее. Папа и мама, и там Игорек с ними. И девушка готова была сейчас на все, чтобы сделать, как просят близкие, чтобы вырваться отсюда. Она не будет торопиться, она все продумает основательно и сделает, как просят родители!

Каких же сил стоило Светлане не посмотреть в глаза или хотя бы вслед этой полячке, которая передала записку, дала надежду. Ведь она готова была броситься этой женщине на шею, расцеловать ее за такой подарок. А у Анны на душе было очень скверно. Она чисто механически собрала медикаменты, которые нужно будет вывезти из лагеря на машине Вагнера. Работая руками, она думала об этой девочке, которая скоро обретет свободу. По-другому и быть не могло. Эти люди добиваются своего, они смогут сделать все и спасти девочку. Они умные, храбрые, мужественные. Они спасут ее и… уйдут. Навсегда. А Анна, она же Агнешка Дашевская, останется здесь, рядом с лагерем, и будет ложиться в постель с немецким офицером, у которого руки по локоть в крови. Ей нужно выжить, вся Польша сейчас выживает как может. Анна выживет, наверное, только нужна ли такая жизнь, если эти русские люди уйдут навсегда из ее жизни, уйдет Саша, этот славный мальчик, который все знает о женщине Анне Кораблевой из Ленинграда и не презирает ее за это. Как же дорого такое вот отношение мужчины…

Это была вторая радость за эти холодные дни! Сначала удалось без происшествий добраться до города Романчуку с ребятами. Потом они сутки переживали и ловили звуки с улицы. Но вернулись и Канунников с Зоей. Партизаны смотрели на привезенное оружие, разбирали и чистили автоматы, пистолеты. Особенно осторожно обращались с тремя ценными гранатами, которые чудом удалось раздобыть. Но самое главное — была гордость от большой победы над врагом. Их ушло шестеро, и они смогли сделать все, победить чуть ли не два десятка врагов и вернуться. Как же не гордиться, когда они научились воевать по-партизански! Не числом, а умением, хитростью! Каждый вспоминал свои действия, и никому не было стыдно. Почти все заулыбались, когда командир снова назвал отряд лесной гвардией. Семь автоматов с девятью сотнями патронов, четыре пистолета, гранаты. Да с таким арсеналом теперь любая задача по плечу.

И снова потянулись холодные дни, когда по очереди приходилось лежать в кустах на опушке и в бинокль наблюдать за женщинами на птичьей ферме. Смотрели не отрываясь, старательно записывали время прохождения патрулей, все происшествия за колючей проволокой. Но Светлану так никто и не увидел. И снова Романчук стал мрачнеть, снова замкнулась в себе Елизавета. Хоть немного радости добавляло то, что рука Сороки начала заживать. Рана закрылась и больше не воспалялась. Лейтенант настоял на том, чтобы все партизаны по очереди пробовали подползать к проволоке, отползать назад, замирать на местности. Больше всего Канунникова беспокоило, что могут начаться снегопады, и тогда трудно будет подползти к ограждению снаружи, не оставив следов. Инженеры и особенно Игорь предлагали проделать и замаскировать проход в проволочном ограждении заранее, чтобы, как только появится Светлана, сразу осуществить побег. Но лейтенант убедил не делать этого. Всегда оставался риск, что патруль заметит место, где проволока перекушена и прицеплена на место только для вида. Тогда катастрофа, тогда этот план окажется уже неосуществимым. Нет, резать надо в день или в ночь, когда появится Светлана.

— Она! — этот возглас капитана как током ударил Канунникова. — Сашок, это же она!

Романчук опустил бинокль, а потом снова прижал к глазам, как будто не мог наглядеться на свою дочь, как будто боялся, что это мираж, что она вот-вот исчезнет. Лейтенант сжал руку командира, чувствуя, как тот дрожит всем телом.

— Ну вот и хорошо, Василич! — заговорил он вполголоса. — Ну вот все и получилось. Теперь главное — не торопиться, без горячки. У нас Янош завтра утром везет уголь в лагерь. Пусть передаст Светлане про условный сигнал. Как только передаст, мы и начнем, хорошо?

Романчук с шумом сглотнул и не сразу ответил простым словом «да», настолько его горло сжало от волнения. Пока еще никто в отряде, никто из родителей не знал, как рисковала Светлана, пытаясь выбраться из медицинского пункта назад, на птичью ферму. Работая с медикаментами, она несколько раз роняла что-то, часто путала средства. И делала она это демонстративно при надзирательнице. Дважды ее сильно избили, во второй раз из-за удара палкой была рассечена бровь, и кровью она перепачкала полы в медпункте. На третий раз надзирательница била упавшую девушку ногами, и та испугалась, что немка отобьет ей все внутренности. Светлана не поняла, что за приказ отдала надзирательница, и сжалась в комок от страха. Две знакомые надзирательницы с птичьей фермы пришли быстро, и девушка едва не бросилась им на шею. Наконец-то, получилось же. Ведь не в газовую же камеру. Оттуда приходят другие.

Ее привели в знакомый барак и толкнули на пол. Светлана с трудом поднялась, охая, она добралась до ближайшей лежанки и легла. В бараке было пусто, значит, все на работах. Девушка стонала, ощупывала свое тело, пытаясь понять, не сломано ли у нее что-то. Потом вернулась надзирательница и принесла полосатую одежду узницы. Забрав серое платье, она ушла. Светлана лежала и плакала. И от боли, и от радости одновременно. Она думала, что пусть ей отбили все внутренности, пусть она умрет, но умрет на свободе и на руках родителей. Она пролежала половину дня, то впадая в забытье, то снова приходя в себя. А потом в барак вернулись женщины. Знакомый шаркающий звук десятков ног, потом хриплый недовольный голос полячки:

— Кто такая? Убирайся отсюда!

Светлана попыталась встать, но чуть не упала. Кровь перестала немного идти, но все равно половина лица у нее была в запекшейся крови. Подбежали две девушки, с которыми Светлана была близка в последнее время, они взяли девушку под руки и отвели в дальний угол, где была свободная лежанка. Света поняла, что она все-таки может двигаться, что все не так страшно, как могло бы быть. Наутро надо было вставать и идти вместе с другими на работу.

Светлана поднялась с трудом, пересиливая боль в избитом теле, но все оказалось не так страшно. Через несколько часов она научилась превозмогать боль и выполнять простую работу. А через два дня ей стало намного легче. Правда, опухоль на половине лица еще не спала, и она старалась прикрывать ее своим платком, надевая его низко на одну сторону.

Утром привезли уголь. Шофер-поляк Янош уставился на Светлану, покачал головой и, открыв задний борт машины, отошел, присел на подножку и закурил. Он знал, что опасаться нужно не только надзирательниц, но и кое-кого из узниц. Тут за кусок хлеба, за добавку к пайке могли предать мать родную. Улучив момент, он все же сунул Светлане записку. Наблюдая, как идет разгрузка машины, как женщины катят тяжелые тачки с углем под навес у котельной, он заметил, что Светлана успела прочитать записку и сунула ее в рот. Самым надежным способом уничтожить улику было съесть ее. Девушка прошла мимо шофера, посмотрела ему в глаза и молча кивнула, чуть улыбнувшись.

Ночное зрение лучше всего было у Канунникова и у Сеньки Бурсака. Но им пришлось взять с собой и Игоря. Возможно, только он сможет помочь в нужный момент, потому что, кроме своих родителей и брата, Светлана никого из отряда не знала в лицо. И Игорь должен хорошо знать, чувствовать, как режется проволока, как потом она закрепляется временно, чтобы можно было в любой момент освободить проход для одного человека и снова его закрыть так, чтобы немцы не сразу нашли место, где перекушена колючая проволока.

В следующую же ночь партизаны выдвинулись на опушку. Отсюда будет вестись наблюдение за местностью, а группа, которая будет делать проход, спрячется в овражке, из которого инженеры уже как-то пытались делать подкоп.

— Ну что, Игорь? — Канунников посмотрел в глаза пареньку. — Ты все помнишь? Помнишь, как мы тренировались?

— Конечно, товарищ лейтенант, — уверенно ответил Игорь.

— Ну, тогда поползли, — лейтенант повернулся к Бурсаку. — И давайте без фокусов, ребята. Сигнал опасности — и отползаем, не задумываясь, в овраг. Замираем как мертвые.

Роли были распределены, план продуман до мельчайших деталей. Все заготовки сделаны заранее, чтобы на месте уже не фантазировать и ничего не пытаться изобретать. Как только прошел патруль и было отмерено пять минут, партизаны поползли к проволочному заграждению. В их распоряжении было тридцать пять минут на работу и еще пять минут, чтобы отползти в овраг и спрятаться там, замереть. Канунников и Бурсак ползли рядом, за ними осторожно и уже умело передвигался Игорь. Каждый держал в руках заготовки и инструмент.

Бурсак подполз к наружному ограждению и перекусил нижний ряд колючей проволоки у самого столба. Он отвел ее в сторону, чтобы не зацепиться и не мешкать, и небольшим крюком, вдавленным в землю, закрепил отрезанный кусок проволоки. Затем второй ряд, повыше. Теперь под проволокой без труда сможет проползти человек. Сенька отвел второй откусанный кусок, и Канунников вполз в патрульный коридор вместе с длинными кусачками. Пока он занимался внутренним ограждением из скрученных в несколько раз проволок, его товарищи с помощью пассатижей надставляли отрезанные куски проволоки заготовленными вставками, согнутыми крючком. Теперь каждый откусанный ряд легко соединить, накинув крючок, и проволока не будет провисать, а будет выглядеть натянутой.

Сейчас Канунников делал то же самое, что и его товарищи. Он откусил скрученную втрое проволоку на нижнем ряду, отвел ее в сторону и закрепил крюком, вдавленным в землю. Теперь нужно надставить откусанную часть заготовкой, которую потом следует накинуть на старую проволоку, чтобы она не провисала и не бросалась в глаза. Теперь второй ряд, и под проволокой можно пролезть.

— Сашка, патруль! — вдруг зашептал Бурсак. — Назад!

Канунников повернул голову и увидел, что следом за первым патрулем почему-то идет следующий. Таких интервалов они раньше не фиксировали. Что случилось? Тревога? Заметили? Луч фонаря плясал по контрольному коридору, слышались голоса немцев, смех. Нет, не тревога! Сашка мгновенно понял, что ему соединить вторую проволоку с крюком, закрепить ее, поставить на место нижний ряд, а потом выбраться через наружное ограждение, поставить на место два ряда проволоки и добраться до оврага просто не успеть.

— Проволоку на место и уходить! Приказываю! — бросил он, быстро работая и соединяя второй ряд срезанной проволоки с самодельным крюком.

Игорь замешкался, но Бурсак, поставив на место оба ряда проволоки, толкнул его чувствительно кулаком в бок. Оба партизана со всеми предосторожностями отползли в овраг и замерли как раз в тот момент, когда луч фонаря коснулся земли в том месте, где переползал контрольную полосу Сашка. Оба молчали, прикусив один — руку, другой — губу. Напряжение нарастало. Еще миг — и возглас немцев, приказ поднять руки вверх или короткая автоматная очередь, вой сирены, лай собак. Если сейчас схватят лейтенанта, там, на полосе, то уйти не удастся никому. Бурсак, вспомнив лагерь, тихо застонал от безысходности. Он твердо решил, что если немцы их сейчас засекут, то он примет бой и лучше погибнет в бою, чем сдастся и снова попадет в Аушвиц. Впрочем, долго ему там не жить, прямая дорога в печь.

Но Сашка и не собирался так просто сдаваться, так просто разрушить все то, что всем отрядом готовили столько времени, рискуя жизнью каждого. Он знал, что успеет. Оставалось соединить с изготовленной заранее вставкой отрезанный второй ряд проволоки, заползти на территорию лагеря и поставить оба ряда проволоки на место. Единственное, с чем он все же замешкался, было то, что нижний ряд оказался слишком далеко от него, вжатым крюком в землю. Сашка тянулся к нему, тянулся и все же ухватил конец, но теперь проволока, прорвав куртку, впилась ему в плечо. Превозмогая боль, Канунников соединил оба ряда проволоки, поставив их на место, и тихо откатился к стене птичника, вытянувшись всем телом. Здесь его не освещали редкие фонари птичника и всего блока, но в любой момент фонарь патруля может качнуться в сторону и увидеть мужчину в черном пальто, лежащего в обнимку с длинными кусачками.

Секунды потянулись как часы. Канунникову даже казалось, что и речь немцев стала какая-то странная, как будто растянутая по слогам. Как будто кто-то немного прижал пальцем пластинку на граммофоне, уменьшив скорость вращения. Шаги патруля все ближе, все ближе, и каждый шаг совпадал с ударом сердца лейтенанта. Шаг, еще шаг, еще шаг. Вот уже немцы рядом, и чувствуется запах пота и сапожной ваксы, хриплые голоса, луч фонаря то опускается на дорожку перед солдатами, то скользит наружу, за ограждение. «Только бы ребята там не высунулись, — подумал Сашка, — только бы…»

Немцы прошли мимо, и шаги стали удаляться: шаг, еще шаг, еще шаг, вот уже и голоса стали раздаваться тише. Сашка почувствовал, что его сердце почти остановилось, он не мог разжать руки, настолько его всего свело судорогой. Наконец он пошевелился и услышал голос с другой стороны, из-за проволоки.

— Лейтенант! Сашка, ты живой?

— Живой, не заметили, — ответил Канунников. — Рассоединяй, я все сделал!

Он выполз на контрольную полосу, соединил разрезанные участки, проверил надежность соединения, потом прополз в приоткрытый друзьями ход. На всякий случай им пришлось подождать прохода еще одного патруля и только потом перебраться к своим товарищам на опушке.

— Что случилось, что за второй патруль? — взволнованно спросил Романчук.

— А черт его знает! — ответил Канунников, опускаясь на землю и кладя голову на руки. — Тревоги вроде не было. Может быть, тут другое что-то?

— Когда я следил за вторым патрулем, — сказал Лещенко, — то мне показалось, что они не пошли за первым, а свернули куда-то раньше. Метров через сто внутрь лагеря. Они не пошли дальше по коридору. Надо бы завтра посмотреть в бинокль, есть такой проход в другой блок или нет. Если есть, то просто эти солдаты срезали путь, пройдя по контрольной полосе за своими товарищами. Надеюсь, это не система, а исключение. В следующий раз можем попасться на такой глупости.

В следующую ночь никто не спал. Каждый думал о том, что завтра может решиться судьба человека, семьи, всего отряда. Такая долгая, опасная и тяжелая подготовка, и любая случайность может все испортить. Каждый понимал, что в результате всем грозит смертельная опасность. И каждый думал об одном и том же. Чем попадать в этот лагерь, лучше погибнуть в бою. Все лежали в темноте, вспоминая довоенную жизнь, своих близких, тот мир, который исчез, кажется, навсегда. Ну что же, завтра они попытаются вернуть этот прошлый мир хоть чуть-чуть. А если не получится, тогда и жить незачем.

…Янош решился еще раз помочь русским. Как он потом рассказал Романчуку, увидев его дочь, в каком она была состоянии, он просто на миг представил, чтобы делал он сам, как бы поступил, окажись его взрослая дочь или жена сейчас за проволокой. На что бы он пошел сам, на какой риск. Зоя, командир и два инженера распределились по лесу, чтобы хорошо видеть всю округу, заранее увидеть гитлеровцев, если они нагрянут сюда. Машину Яноша поставили в перелеске. К проволоке вдвоем пошли Канунников и Игорь. После наблюдения через бинокль жизнь на ферме казалась вполне обычной. Женщины выполняли каждая свое обычное задание. Кто-то чистил помещения, кто-то готовил корм, кто-то убирал территорию. На птичнике всегда царил идеальный порядок, дорожки были посыпаны песком и толченым кирпичом.

Из оврага было хорошо видно, что надзирательницы ушли куда-то в какой-то сарай, видимо погреться. Светлана подметала двор возле птичника, собирая в тачку мусор, сухую траву, щепки. Игорь сунул в рот пальцы и издал не очень громкий свист, отдаленно похожий на птичий. Никто из узниц внимания на эти звуки не обратил, но Светлана сразу замерла. Она хорошо знала, как свистит ее брат. Девушка остановилась, сняла платок и стала поправлять волосы. Это был знак, что она свист услышала и готова. Игорь снова свистнул. Теперь оба ждали, напряженно глядя на девушку. Если она сейчас обойдет тачку по часовой стрелке, то можно идти и делать проход. Она сейчас зайдет за птичник у самого ограждения. Патруль прошел десять минут назад, можно успеть. Но если она обойдет тачку против часовой стрелки, значит опасность, и надо ждать.

Канунников повторял про себя как молитву: «Ты только не нервничай, не горячись, девочка. Мы все успеем, мы подготовились, только не насторожи охрану». И Светлана повязала платок и покатила тачку к птичнику, снова что-то подобрала, взяла метлу и стала мести, все ближе к углу временного здания. А потом она шагнула и оказалась вне поля зрения других узников и надзирательниц. Игорь уже лежал у самой проволоки и, когда лейтенант сделал ему знак, он поднялся на колени и позвал:

— Света! Сюда! Ложись!

— Игоречек, — девушка не сказала, а буквально простонала имя своего брата.

Светлана послушно опустилась на землю и поползла к колючей проволоке, во все глаза глядя на юношу. А Игорь уже отсоединял проволоку, закреплял ее в отведенном положении штырями, пробрался к внутренней линии и стал отсоединять проволоку там.

— Ползи, — прошептал он. — Быстрее!

Светлана как змея проскользнула под двумя рядами проволоки, успела чмокнуть в щеку брата и выбралась через наружное ограждение. Игорь махнул ей рукой, чтобы ползла к оврагу. Девушка посмотрела и увидела, как какой-то молодой мужчина машет ей рукой из оврага. И она, пригибаясь, побежала туда. Канунников обнял девушку, прижал к земле, и они оба стали смотреть на Игоря, как он старательно и осторожно соединяет проволоку на ограждении. Вот еще тридцать секунд, и он уже бежит к оврагу. Упал и скатился вниз. И Светлана упала брату на грудь и беззвучно заплакала, прижимаясь к родному человеку.

Канунников шикнул на обоих и взял автомат. По коридору между ограждениями шел немецкий патруль. Дыхание стало глубоким, в голове пульсировала одна только важная сейчас мысль: заметят или не заметят, хватятся в лагере Светланы или нет? Как же долго идет патруль, уснули, что ли? И вот патруль исчез за поворотом. Сашка с шумом выдохнул, вытер потный лоб и приказал:

— Быстро к машине!

Партизаны увидели, как Игорь с Сашкой и девушка подбежали к машине, как Светлана быстро содрала с себя чуть ли не с кожей полосатое одеяние, Канунников свернул все в узел, сунул внутрь приготовленный камень и зашвырнул тряпье в реку. Как же хотелось Петру Васильевичу броситься к дочери, обнять ее, но сейчас не время, сейчас главное — увезти отсюда Светлану, чтобы собаки, а они будут обязательно, потеряли ее след здесь, на дороге.

…Сашка был в доме вдвоем со старым провизором. Партизаны ушли. Такую сцену, как встреча родителей с дочерью, лейтенант не забудет, как ему казалось, никогда в жизни. Но теперь главное — уходить отсюда, не подводить Агнешку, не выдать ее дом. Канунников все еще надеялся уговорить молодую женщину уходить на восток вместе с отрядом. Баум со своими русскими товарищами уходить отказался.

— Я же говорил, Саша, — стеснительно улыбаясь, говорил старый еврей. — Мне некуда в этом мире идти, меня никто в нем не ждет. Единственный человек, с которым я хочу встретиться, это моя Руфь Давидовна. Я не знаю, жива она или нет, но я все равно рядом. А когда придет мой черед, мы все равно встретимся, так зачем же мне в этот момент быть далеко от нее? Нет, наши могилы, если они будут, должны находиться рядом. Или хотя бы пепел от наших тел. Уходите, и постарайтесь победить в этой войне.

Они обнялись, и старик ушел. Сашка, прижимая к себе под полой пальто автомат, остался ждать Анну.

Химический взрыватель для бомбы Сашка сделал сам. Когда реактив разъест мешочек из толстой пленки, произойдет самовоспламенение, и тогда четыре килограмма взрывчатого вещества разнесут любое помещение в щепки. А если учесть, что любой взрыв в замкнутом пространстве увеличивает свою мощь и воздействие в несколько раз, то всех, кто находится в это время в помещении, размажет по стенам. Ну а если не всех, то инженеры из старых подшипников извлекли с полсотни шариков, которые станут поражающими элементами.

Мысль, которую вынашивала Анна, Канунникову не очень нравилась. Это скорее жест отчаяния. Он хотел бы, чтобы женщина ушла вместе с ним на восток. Но для Анны было важно отомстить Карлу Вагнеру за все унижение, за растоптанную честь, за свой позор, прежде всего, как понимал Сашка, перед самой собой. И теперь он сидел и ждал дома, когда вернется Агнешка. Она увезла на машине немецкого офицера медикаменты и должна привезти лекарственные препараты для продажи в своих аптеках. Там же, в лагере, она собралась оставить бомбы в офицерской комнате. Сегодня один из друзей Карла Вагнера должен был отмечать день рождения. Химический взрыватель сработает в семь часов вечера. Сейчас на часах было пятнадцать минут шестого.

За окном послышался звук автомобильного мотора. Канунников осторожно выглянул из-за занавески. Анна вышла из машины, и та сразу же уехала. Отперев дверь, женщина взбежала по ступеням и увидела Канунникова. Сашка смотрел на Анну, на ее взволнованное лицо. Сейчас он видел, что это уже немолодая женщина, что это женщина, у которой за плечами не столько много лет, сколько переживаний, горя, ненависти. Сейчас Анна выглядела даже не столько усталой, сколько злой. Она была похожа на фурию — богиню мести!

— Ну, все сделала? — бросился к женщине Канунников.

— Да, — кивнула Анна и отстранилась, заглядывая Сашке в лицо. — Подожди, я хочу тебя спросить.

— Потом, Аня, потом. Нам надо спешить. Нас ждут ребята! Или… или ты передумала уходить с нами?

— Подожди, миленький. — Глаза Анны стали теплыми и нежными. — Подожди, все успеется. Ты мне только пообещай, что там, куда мы доберемся, ты не станешь меня защищать, опекать и вообще искать со мной встреч. Поклянись!

— Но почему? — удивился лейтенант и тут же понял, что задал вопрос глупый, наивный, почти детский.

— Вот ты и догадался, почему, — улыбнулась женщина. — Поэтому я прошу тебя, не помогай и не защищай меня, иначе тебе самому будет плохо. Мы с тобой хотим домой, и мы отправимся домой, но потом мы расстанемся. Так надо, Сашенька!

Сашка решил не спорить, чтобы не терять время. Нечестно спорить сейчас, да и не о чем спорить. Сейчас главное — вырваться. Баум узнал о том, что со станции в половине восьмого вечера на восток тронется эшелон, в котором повезут лошадей на пополнение немецких тыловых и артиллерийских частей. Вагоны забиты кроме всего прочего сеном. Лучшего способа, чтобы покинуть пределы Польши, трудно придумать. А дальше свои леса, бескрайние! Да там можно до Москвы дойти, не покидая лесов и не попадаясь на глаза немцам. Но отряд Дяди Васи не станет отсиживаться, он пойдет на восток, но с боями, круша немцев везде, где их встретит. Главное — оказаться на своей земле, где свои, советские, люди, где свой язык и все родное!

Они были возле вокзала, потом перебрались к запасным путям, где стоял эшелон. Поезд стоял уже под парами, старший караула шел вдоль вагонов, отдавая приказ часовым возвращаться в караульное помещение. Дальше охраной состава займутся сопровождающие конюхи, которых в каждом вагоне с лошадьми было по два-три человека. Сашка знал, что сейчас, в сумерках, партизаны заскочат в один из вагонов в конце поезда, скорее всего в последний. А потом, когда состав тронется, они поднимут к себе Канунникова и Анну. Надо успеть подбежать к составу.

Сашка увидел уже Романчука в нахлобученной немецкой пилотке и шинели. Значит, они уже внутри, обрадовался лейтенант и потянул Анну за руку, и тут его остановил резкий окрик. Сашка повернулся на голос, остановившись уже у самых путей. Вагон приближался, все двери были закрыты, и только в последнем маячили лица пограничника и инженера Лещенко. Сашка поднял было автомат, но не мог стрелять, потому что Анна закрывала собой Карла Вагнера. Немец был в расстегнутом кителе, щека и половина лица в крови. В руке он держал пистолет и смотрел на женщину с ненавистью.

— Стой, польская шлюха! — рявкнул эсэсовец. — Теперь я понял, почему ты была так мила со мной. Ты прятала партизан в своем доме. Мы нашли в подвале следы их пребывания!

«Отойди, Аня, на шаг отойди», — мысленно взмолился Сашка, держа наготове автомат, готовясь срезать немца очередью.

Но Анна вдруг пошла навстречу Вагнеру, она распахнула на груди свою шубку, как будто ей было нечем дышать. Она шла и странно улыбалась.

— О Карл, дорогой Карл! — говорила она мягким грудным голосом, который когда-то сводил немца с ума. — Прошу вас только об одном, милый Карл, только один поцелуй на прощание, обнимите меня один только раз, как тогда, впервые. А потом делайте все, что хотите, можете отдать меня гестапо, заточить в лагерь. Я хочу сохранить ваш поцелуй!

Немец опешил от таких слов. Он-то прекрасно понимал, что полька спала с ним из-за личной выгоды, а не по любви, и вдруг такие признания. Но за спиной несколько погибших офицеров в результате чудовищного взрыва, и бомбу принесла Агнешка. И сбежавшая из концлагеря узница — тоже дело рук Агнешки, потому что ее спасли партизаны. Вагнер готов был оттолкнуть от себя женщину, но она так сильно обхватила его руками и зашептала на ухо: «Обними меня!»

Эсэсовец вдруг увидел, как женщина опустила руку, а на землю упало что-то круглое. Он понял, что это такое — предохранительное кольцо от чеки гранаты, которую Агнешка прятала на груди, под шубкой.

Сашка уставился на вспышку, а потом на облако дыма, на тела, разбросанные вокруг места взрыва. Тело женщины в светлой шубке и трех немцев. Переполненный ужасом произошедшего, Сашка не почувствовал, как сильные руки втянули его в вагон товарного поезда, как со стуком покатилась и закрылась дверь вагона. Сашка упал на сено, а Петр Васильевич присел рядом.

— Видел, все видел, Сашок. Вот ведь на что способна женщина!

А Канунников сидел, обхватив голову руками, и все никак не мог избавиться от видения: женщина обняла мужчину — и между ними взрыв! Это как же нужно любить одного и ненавидеть другого, чтобы совершить такой поступок! Или отчаяться во всем и решить умереть, хоть так или именно так, потому что ничего уже не исправить? Сашка лежал на деревянных нарах и смотрел в потолок. А поезд шел, покачиваясь, с перестуками на стыках рельсов. Рядом, покуривая, сидел Романчук. Оказывается, он уже давно говорил Сашке о том, что теперь надо отомстить, что теперь у них впереди бои и бить немца надо до тех пор, пока он не подохнет или не задерет лапы вверх, вереща и прося пощады.

— Мы завтра или послезавтра соскочим из вагончика. Как раз родные леса начнутся. И тогда уж повоюем! А, Сашок! Ничего, что снега скоро навалит. Он ведь и для фашиста снег, как и для нас. В равных условиях будем. И за Анну Кораблеву отомстим, за Франтишека, за Валентина Никодимова.

— Ты вот сказал, Василич, что будем бить фашистов до тех пор, пока они не подохнут или лапы вверх не поднимут, — вдруг сказал Сашка, продолжая смотреть в потолок. — А я вот вспомнил слова Якоба Ароновича. Он знаешь, как говорил? Говорил, вы думаете, что припрете фашиста в Берлине к стенке, он руки поднимет и тут война кончится? Нет, тут только самая серьезная война и начнется. Война за души новых поколений, война за новое, за искоренение нацизма в крови. А весь мир ополчится, чтобы снова возродить нацизм и направить его на восток. Он говорил, это просто, когда нацист против тебя с автоматом. Но сложнее вытравить из его детей эту ненависть к тебе, ко всему русскому. Она глубоко сидит, ее вскормили хорошими деньгами. Трудно будет, ох трудно…

Канунников повернул голову и посмотрел на Елизавету, как она лежит и во сне прижимает к себе освобожденную из лагеря дочь. Как будто и во сне боится ее отпустить, снова потерять. «Нет, ради этого стоило сражаться, — грустно улыбнулся лейтенант. — И мы будем сражаться!»

Фольксдойче (нем. Volksdeutsche) — обозначение «этнических германцев» до 1945 года, которые жили в диаспоре, то есть за пределами Германии.

Кельнер — работник предприятия общественного питания, обслуживающий посетителей в ресторанах, кафе и барах в некоторых западноевропейских странах.