Авторское право © 2023 автор: Лив Зандер

Все права защищены.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в любой форме или любыми электронными или механическими средствами, включая системы хранения и поиска информации, без письменного разрешения автора, за исключением использования кратких цитат в рецензии на книгу.

Эта книга — художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, предприятиями, событиями, местоположениями или любыми другими элементами является полностью случайным.

Перевод выполнен телеграм каналом и вк группой «Клитература»

Полное или частичное копирование без указания канала — запрещено.

Данная книга не несет в себе никакой материальной выгоды и предназначена только для предварительного ознакомления! Просьба удалить файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Большая просьба НЕ использовать русифицированную обложку в таких социальных сетях как: Инстаграм, Тик-Ток, Фейсбук, Твиттер,¹ Пинтерест.

Для каждой девушки, которая может полюбить злодея, при условии, что он красив, похотлив и умеет пресмыкаться.

Галантия

Прошлое, Тайдстоун²

Галантия

Наши дни, Дорога в Аммаретт

— Художник, наверное, изобразил его вдвое красивее, — спина ныла от слишком долгого сидения в карете, и я держала в руках золотую рамку с портретом принца Домрена. — А значит, на самом деле он всего лишь наполовину так хорош собой, как осёл в конюшне. Буквально. Лицо у него довольно длинное.

— Галантия! — резкий упрёк Рисы утонул в привычной интонации, она сидела напротив меня рядом с матерью. — Недостойно дамы говорить плохо о любом мужчине, особенно когда он — принц.

Не просто мужчина.

Даже не просто принц.

Мой жених.

— О, прошу, я всего лишь тренируюсь в будущей роли, — я бросила портрет куда попало и скрестила руки под этим нелепым гнездом кремовых локонов, которое мне пришлось носить, — пыткой была лишь немного меньше, чем душная тяжёлая бродированная³ мантия. — Если жена не может говорить плохо о муже, то какие радости ей остаются в браке?

Риса вздохнула, как делала это каждый день последние десять лет, только теперь она ещё и вплетала своё раздражение на мой счёт в вязание. Ещё одна шаль в цвет нашего дома, судя по бледно-зелёным рядам, которую она вытаскивала из плетёной корзины на полу, чтобы положить рядом с собой на золотое бархатное покрывало.

Я встала, спрыгнула с места, взяла её спицы из корзины и протянула их её больным от подагры пальцам, прежде чем снова сесть. Молчаливое извинение за каждый презренный комментарий, который я позволила себе за последние две недели в этой дороге.

И за те, что ещё впереди.

Я не могла иначе.

Мать называла меня сварливой, упрямой или похуже каждый раз, когда приходилось проводить со мной больше десяти минут. Долгое вынужденное терпение моего общества в карете не улучшало её строгую оценку, а скорее уменьшало моё желание доказать обратное. Бедная Риса была зажата где-то посередине.

— Отвратительно, — продолжала мать, глядя на поля с коричнево-зелёными колосьями пшеницы, которые уже не казались чем-то новым, так что слово было, скорее всего, очередной своевременной оценкой её неприятной дочери. — Союз Дома Брисден с короной — столько же честь, сколько благословение, даже для избалованного существа вроде тебя.

Моё горло сжалось.

Избалованная…

О, да, леди Брисден всегда была готова дать мне всё, о чём я никогда не просила, и ничего из того, чего я так отчаянно желала. Её объятие было в тугости моих шелковых корсетов. Её ласка — в богатой ткани моих платьев. Её поцелуй — в зелёном камне, вставленном в золотую оправу на груди.

— Избалованная по твоему желанию, мама, — сказала я. — Ты, конечно, не станешь винить дочь за ошибки родителей в её воспитании?

— Всегда такая сообразительная в ответах, — глаза матери сузились, редкое проявление эмоций, совершенно неуместное на её обычно строгом лице. — Мне следовало позволить Рисе приложить ремень к твоей заднице.

Я сместилась, дыхание участилось от внезапного образа удара по спине кожаным ремнём. Какую боль это причинит? Жгучее жжение? Или скорее холод, распространяющийся по телу? Я не знала.

Галантия

Наши дни, деревня Ларпен

Галантия

Наши дни, деревня Ларпен

Себиан

Наши дни — роща

Ну что ж, я старался как мог.

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, покои Себиана

Глиняная кружка дрожала в моих неуверенных руках, и на колеблющейся поверхности чая плавал кусочек древесной коры. «Чтобы успокоить нервы», — сказал Себиан после того, как отнёс меня в свои покои, усадил в кресло у окна и вложил в ладони тёплую кружку.

Он расстёгивал ржавые пряжки своей коричневой кирасы, стоя возле кровати с балдахином.

— Выпей всё до дна, иначе боль станет только хуже.

С каждым глотком жгучая боль притуплялась, вместе с ней уходило и напряжение. Мой взгляд блуждал по новой обстановке — покои были почти как мои, разве что в открытом шкафу рядами стояли десятки маленьких глиняных горшков. Здесь пахло травами, пчелиным воском и кожей.

Пахло им.

В животе тревожно заворочалось, но настой притупил этот рой. В шоке я не задумывалась, куда Себиан меня ведёт, лишь бы подальше от воронов Малира. Но стоило ли мне быть здесь? Одной? С мужчиной?

Нет, хуже…

С Вороном.

Себиан бросил кирасу на сундук у изножья кровати, его белая рубашка смялась, едва стянутaя на широкой груди.

— Расстегни платье спереди.

Моё горло сжалось.

— Что?

— Эти раны нужно очистить и смазать салом, — он подтолкнул ко мне табурет носком сапога, ножки жалобно заскрипели по камню. — Иначе загноятся.

Я опустила взгляд на грудь — кровавый ужас: вздувшиеся рубцы, клочья кожи, прилипшие волосы, сукровица. Слишком много крови.

— Шрамы останутся всё равно.

Он взял деревянную чашу с водой от камина.

— Только если не умрёшь раньше от заражения крови.

Он был прав, но…

— Разве нет целителя, к которому я могла бы обратиться?

— Конечно. Если хочешь пройти через весь замок с видом, будто тебя едва не разорвали собаки, — в его голосе прозвучало раздражение. — Я предлагаю помощь. Прими её или перестань заливать мою комнату кровью и уходи.

Мои мышцы напряглись. В сравнении с Малиром Себиан казался меньшим злом, но он всё ещё был Вороном. Тем, кто поймал меня. Я не могла забыть этого. Но и позволить инфекции изуродовать меня окончательно тоже не могла. Если я хотела избежать позора и пятна на имени моего рода, выбора не было.

Я развязала верхнюю ленту на платье и оттянула ткань, обнажив рану.

— О боги… Как он мог так поступить со мной?

— А он ещё не помочился на нее?

То, что Себиан не уточнил, «кто он», сказало мне одно: подобная жестокость не выходила за пределы характера Малира.

— Нет.

— Значит, могло быть хуже.

— Малир изувечил меня. Оставил метку… метку…

Боги, из-за всей этой крови я и сама не могла разглядеть, что именно. Что скажет принц Домрен? Слишком многое поставлено на кон, чтобы разорвать помолвку, но что если я буду отвратительна ему? Что если он никогда не сможет желать меня такой?

— Жизнь оставляет следы на каждом, — Себиан опустил тряпку в воду. — Но по-настоящему уродливы, как правило, только те шрамы, что внутри.

Слова, достойные простолюдина, которому дозволено не обращать внимания на изъяны. Никто не заботился о моём «внутреннем», разве что о регулярности моих менструаций, и то…

Я вскрикнула и отшатнулась.

— Твоя рука…

По его пальцам, костяшкам и перепонкам тянулись возвышенные шрамы, словно опалённая кожа, темнеющая охрой. Обожжённые рубцы поднимались к запястью и скрывались под рукавом. Я не заметила их в тот день, когда он схватил меня. Сколько его тела было покрыто этими уродливыми морщинистыми пятнами?

— Ожоги, — он прижал влажную ткань к моей груди, и по ране потекли капли. — Привыкай, милая, тебе придётся видеть это здесь постоянно.

Моё нутро скрутило от ужаса.

— Почему?

— По той же причине, по которой у Тайдстоуна есть катапульты с утяжелёнными сетями: они ловят наше вороньё, стоит нам подлететь слишком близко. Держать нас на земле, лишённых шанса на побег, — значит сделать удобной мишенью. Птицы с перьями, опалёнными до корней, летают плохо… если вообще летают, — он осторожно коснулся раны влажной тряпкой, и то ли настой, то ли вода, то ли и то и другое вместе делали жжение терпимым. — У твоего отца особая страсть — поджигать нас.

Что ж, я целиком поддерживала это увлечение, но говорить ему об этом сейчас было бы глупо: ответов на вопрос, зачем я здесь, это бы мне не прибавило. А если уж Ворон решил заняться моими ранами, стоит ли надеяться, что он раскроется? Была лишь одна возможность проверить.

Я глубоко вдохнула.

— Зачем вы держите меня в плену?

— Пленникам не полагаются свежая одежда, тёплые обеды и долгие купания в ванне. Осмелюсь сказать, ты — наша гостья.

— Гостей не режут на куски, но допустим. Почему же я ваша «гостья»? Вам нужно что-то от моего отца в обмен на моё возвращение, верно?

Его яркие глаза встретились с моими лишь на миг, прежде чем на полных губах появилась насмешливая улыбка.

— Догадалась, да?

Напряжение покинуло мышцы.

Наконец-то хорошие новости.

— И что же? Золото? Перемирие?

— Твой отец держит одного из наших в своих подземельях. Мы хотим обмена пленными.

— Странный способ назвать гостей.

Он усмехнулся.

— У тебя острый язычок. Я знаю немало способов пустить его в дело, и мне это нравится. Малиру — нет. Так что советую при нём быть поосторожней.

Слова застряли у меня в горле, когда смысл сказанного дошёл до сознания. А если этот Ворон, которого держит отец, слишком ценен для войны, и я не равна ему по значимости?

Но что может быть ценнее для отца, чем укрепление союза с королём Баратом? Столица обеспечит его лучниками, пехотой, кавалерией, чтобы держать Воронов подальше от границ. Всё необходимое, чтобы Тайдстоун устоял. Конечно, отец вернёт меня!

Странная боль сжала грудь, но я заставила себя дышать ровно. Хорошо… может, лично я ему и не нужна, но эта помолвка — нужна. А значит, нужна и я.

Сжатие повторилось.

Но действительно ли я? Браки связывают дома, это верно, но то же самое делает и отчаяние. О боги, всё это ужасно.

Себиан промакивал и вытирал рану медленно и осторожно, открывая воспалённые линии, где кровь уже почти остановилась.

— Как только мы получим нашего Ворона обратно, лорд Брисден снова обретёт свою «любимую дочь».

Любимую дочь. Что бы он ни подлил в этот проклятый чай, он действовал слишком сильно, потому что я хихикнула, будто не была в полной заднице.

Рука Себиана замерла, его глаза сузились.

— Ты сомневаешься, что твой отец согласится на такой обмен?

Ещё бы.

— Ни капли.

Удовлетворённый, он снова сосредоточился на ране.

— Резал глубоко, но чисто.

— Так этот… Ворон, которого держит мой отец? — спросила я, уже почти забыв про боль, увлечённая тем, что услышала. — Кто он?

— Она. Марла — связанная пара капитана Аскера.

Она. Значит, всего лишь женщина, но…

— Связанная пара? — мои уроки с Рисой никогда не касались таких вещей. Да и прочего о его народе тоже. «Тебе незачем знать это», — всегда говорила мать. А отцу… ему и вовсе было всё равно. — Это вроде жены?

Он приподнял бровь, будто я только что призналась в невежестве.

— У Воронов есть предназначенные пары, избранные нашей богиней, чтобы быть связаными навеки.

Женщина. Жена. Пара.

Для отца — одинаково бесполезные слова.

— А вы уверены, что она жива?

— У Аскера вся стая в полном оперении, — сказал он. — Если бы она умерла, его вороны выдирали бы себе перья от горя.

Облегчение пронзило мою притуплённую панику. Слава богам, сделка возможна! Им бы уже готовить карету, чтобы везти меня домой. Или прямо к свадебному пиршеству. Последнее, пожалуй, предпочтительнее.

— Отец уступит. — Возможно, он держал ту женщину лишь затем, чтобы подразнить капитана вороньего войска. Не более чем жалкая шпилька на фоне моей помолвки. Но оставалась одна проблема… — Могу ли я встретиться с этим капитаном Аскером? Убедить его в том, что отцу необходим этот обмен? Если я это сделаю, то, может быть, он сумеет как-то помешать Малиру?

— Аскер подчиняется Малиру, а не наоборот.

Мои плечи опустились. Конечно. Разумеется. Мать снова оказалась права в своих суждениях, не так ли? Малир был не лордом.

— Он — Хисал.

— Последний, — Себиан смочил чистый край тряпки в воде и взялся за мой подбородок. — Он сын короля Оманиэля и королевы Эльноры.

— Принц Малир из дома Хисал… — Я опустила взгляд на грудь, ощущая, как сердце начинает биться быстрее, словно подгоняя жар по венам. Ярко-красные линии сходились в рисунок ворона, сидящего на черепе. Он вырезал на мне свой знак. Как принц Домрен сможет полюбить жену, навсегда помеченную печатью его врага? — Хуже быть не может.

— Поверь, дорогая, может, — Себиан слегка потянул меня за подбородок, заставляя поднять взгляд, чтобы стереть кровь с моих губ.

— Не провоцируй Малира. Не привлекай к себе ещё больше его внимания.

— Я и не искала его внимания, — выдохнула я. Оно было слишком сильным, слишком пугающим, слишком… чуждым. Когда ткань коснулась пореза на губе, я шумно втянула воздух. — Ай!

В ответ раздался низкий, мужской стон Себиана, пробежавший дрожью по воздуху между нами. Сначала я приняла его за раздражение моей мнительностью, но нет. Это не было раздражением. Не с той осторожностью, с какой он склонился ближе, прищурившись, глядя на мою губу, и облизал собственные.

— Он… рассёк тебе губу. Интересно.

Лизни клинок, Галантия.

Дыхание выбило из легких при воспоминании о том, как острое лезвие едва коснулось меня, вызывая в теле отклик, противный разуму и здравому смыслу. А теперь эта дрожь возвращалась, оседая где-то внизу живота, заставляя меня беспокойно шевелиться на стуле.

— В твоём запахе есть нечто странное, — сказал Себиан, и я не поняла, что именно он имел в виду. — Как бы то ни было, ты чиста, дорогая.

— Спасибо за заботу.

Его челюсти напряглись, будто он стиснул зубы.

— Не привыкай.

Так близко к нему, я впервые заметила: глаза у него чуть вытянуты, кожа смуглая, тени ложились под скулами так глубоко, что придавали лицу резкость. Для существа, покрывающегося перьями, его подбородок был слишком гладким — ни малейшего намёка на щетину. Так же, как и на груди, где под рубашкой перекатывались мощные мышцы.

Какое-то странное тепло наполнило меня, тревожно напоминая о том, насколько мы близки. Если бы мать увидела меня рядом с мужчиной… хуже того — с Вороном! — она бы упала в обморок.

Внутри я едва заметно улыбнулась этому.

Хоть не должна была.

Это было опасно.

— Тебе не следовало приносить меня сюда, — я отодвинулась чуть назад. — Даме неприлично оставаться наедине с мужчиной… без дуэньи⁸, которая подтвердила бы, что ничего непристойного не произошло.

— Непристойного… — он проговорил это слово медленно, лениво, и на его губах заиграла кривая усмешка. — А что это за непристойности, Галантия? Скажи мне.

Мои зубы стиснулись так сильно, что заболели челюсти. Я слышала пересуды служанок в Тайдстоуне. Не была уж такой невежественной насчёт того, что происходит между мужчиной и женщиной в тёмных углах.

— Ты смеёшься надо мной?

Его усмешка расползлась шире, и в глазах мелькнула искра веселья.

— Ты не слишком ли взрослая, чтобы быть незамужней? Нетронутой?

— Не по причине отсутствия отцовских амбиций. К твоему сведению, меня уже дважды обручили. И давно я была бы замужем, если бы не то, что ваши проклятые твари имеют привычку отрубать головы моим женихам ещё до того, как я их встречаю.

— М-м-м, привычка, которую я с радостью продолжу. — Его улыбка померкла. — Но ты так и не сказала, Галантия, что это за непристойности.

— То, что может запятнать мою репутацию и поставить под удар мою нынешнюю помолвку. — Они наверняка были в курсе. Но если нет, то самое время было упомянуть это, чтобы подчеркнуть мою ценность. — Я обручена с принцем Домреном.

Снова этот скрежет зубов.

— Ты говоришь так, будто это повод для радости.

А он звучал так, словно был уверен в обратном.

— А какая девушка не ждала бы с нетерпением брака с прекрасным принцем?

— Прекрасным? — Он опустил миску на пол, бросил тряпицу на стол и поднялся, направившись к шкафу. — Дорогая, у него лицо лошади.

Комок подкатил к моему горлу. Будь он проклят — выходит, он видел принца собственными глазами, а вот мне такой возможности не дали. Спрашивать, насколько всё ужасно по сравнению с присланным семейством портретом, я не решилась.

— Тогда… — я выдохнула. — Благородный.

— Благородный… — Его губы сжались в тонкую линию. Он вновь уселся напротив, держа в руке маленький глиняный горшочек. — Это облегчит боль и ускорит заживление. Наноси дважды в день, но не чаще. Трава, из которой я готовлю мазь, растёт только в горах. Там суровые ветра, и моим воронам трудно пробираться сквозь них.

— Из-за твоих ожогов? — Когда он кивнул, я проследила, как он зачерпнул на палец густое зелёное средство. — Вот чем ты занимаешься, когда не похищаешь знатных женщин? Варишь мази? Зелья?

— У нас есть учёные Вороны для этого, но я провожу много времени в дикой местности, собирая растения, которые им нужны, — поэтому кое-что в этом понимаю. — Его палец коснулся моей нижней губы, размазывая кругами тонкий жирный слой. В этом прикосновении было столько заботы, что я невольно вспомнила Рису. Неожиданно… утешающе. — Для следопытов вроде меня это просто — заметить траву с высоты, учуять цветы, что ещё даже не расцвели.

Это объясняло запах трав, смешанный с влажной землёй, хвойной смолой и лесом, что исходил от него.

— У тебя обострённые чувства?

— До такой степени, что я слышу, как кровь бежит по твоим венам. Как сердце бьётся сильнее, когда я подхожу ближе. Как дыхание сбивается, когда я прикасаюсь к тебе… — его палец вновь дотронулся до моей губы. — …вот здесь.

Прикосновение столь иное, чем у Малира: осторожное, исследующее, но всё равно неправильное. Моё сердцебиение не должно было учащаться, дыхание — сбиваться. Хуже всего было то, что он это заметил…

Я выпрямилась, увеличив между нами расстояние. Я была просто смущена, ошеломлена, не более.

— И это всё? — спросила я, хотя его слова объясняли раннее замечание о моём запахе. — Это и есть твоя магия?

— Мы называем это дарами. И нет, дар следопыта — это чуть больше, чем обострённые чувства.

Любопытство кольнуло меня.

— Например?

— Разве не очевидно? — Его палец сделал последний штрих по моей губе, и он подмигнул. — Мы невероятно обаятельны.

Лёгкость разлилась внутри меня, и я остолбенело уставилась на него.

— Обаятельны?

— И привлекательны.

Мускулы, давно забывшие улыбку, дрогнули, и неожиданная усмешка скользнула на мои губы. Странное дело, что именно Ворон оказался тем, кто сумел её вызвать.

Себиан расплылся в довольной улыбке.

— Не согласна?

О, он был красив — куда красивее, чем полагается похитителю, — но в странной, тревожной манере. Неоспоримо — Ворон.

Запретный.

И всё же именно он принёс меня сюда. Именно он обработал мои раны, смазал губы целебной мазью и невольно вызвал улыбку. И да, он спас меня от судьбы других женщин в деревне, хоть вовсе не обязан был вмешиваться, кроме своей миссии поймать меня. Всё это вместе вызывало благодарность. И, возможно, стоило признать это — могло даже помочь склонить его на мою сторону.

— Себиан?

Он зачерпнул новую порцию мази и осторожно намазал мне грудь.

— Хм?

— Спасибо за то, что… ну, защитил меня.

Его рука застыла, задержавшись на долгие секунды, прежде чем он сузил глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— От того Ворона, — пояснила я. — В деревне.

Он уставился на меня ещё на миг, его лицо менялось между удивлением и… чем-то иным. Тем, чему я не знала названия.

Пока он не поднялся и не отвернулся.

— Тебе лучше вернуться в свои покои и отдохнуть. Через несколько дней будет пир, чтобы представить тебя двору.

— Представить меня? — Прекрасный способ назвать то, как меня будут выставлять напоказ, словно пленницу. — Какому двору?

— Разумеется, Двору Воронов.

Малир

Прошлое, Город Вальтарис

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, покои Галантии

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, большой зал

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш

Горло сжалось, и я уставилась на хлебную крошку перед собой на столе, чувствуя, как сотня ледяных взглядов скользит по мне. Чтоб его хворь побрала — почему же булыжник в тот день не оказался острее?

Сиси быстро сжала мою ладонь и пробормотала:

— Тебе лучше не заставлять его ждать.

Ноги дрожали, но я поднялась и пошла к высокому столу. Каждое движение давалось с трудом — ставить одну ногу перед другой, покорно и послушно. Но я не настолько глупа, чтобы устраивать сцену. Нет, я буду покладистой, послушной, сговорчивой. Что в этом может быть трудного?

Под гнётом враждебных глаз я обошла стол, чёрные перья на плечах подрагивали в насмешливом ритме моих неуверенных шагов. Я миновала Себиана, который даже не удостоил меня взглядом, наливая себе ещё вина, и подошла к стулу, стоявшему между ним и Малиром.

В тот миг, когда я протянула руку к спинке, Малир пнул ножку, и стул с пронзительным визгом скользнул по камню, рухнув на пол с гулким ударом.

— М-м-м, вот она и её высокомерие. Она и вправду ожидала место за высоким столом, — Малир поднялся под хохот и рев зала, в полной мере наслаждавшегося моим унижением, пока его пальцы вплетались в мои заколотые волосы. — Я сказал — туда, где твоё место, белая голубка. На колени. К моим ногам. Чтобы ты могла поцеловать мои сапоги и принести присягу своему будущему королю.

Каждая жилка гордости во мне натянулась, и мои глаза метнулись к нему.

— Ты никогда не будешь моим королём.

Я не успела договорить, как живот свело. Я не должна была этого говорить. Зачем я это сказала?

— Что я говорил насчёт твоего дерзкого ротика? — протянул Себиан. — Смею сказать, сегодня ты прямо-таки провокаторша, милая.

Предупреждение.

Лучше послушаться.

Малир наклонился ближе, так, что запах его волос и кожи окутал меня. Он пах холодным зимним утром и… чем-то сладким, совершенно несоответствующим.

— Тогда — на колени ко мне. Похоже, у нас тут недостаёт стула, — его тёмный шёпот коснулся раковины моего уха, и это был не единственный намёк: палец скользнул по моему позвоночнику вниз, очерчивая один за другим угрожающие круги на ягодицах. — М-м-м, как бы я насладился тем, что ты извивалась бы на моём члене сегодня ночью. Этого ты хочешь? Потереться попкой о мой хер, пока я не кончу?

Мои губы задрожали.

— Нет.

— Тогда что выбираешь, леди Галантия? — его нос скользнул к моему виску. — Мое семя, заливающее твою спину, или колени, врезающиеся в камень? Выбирай.

Жгучая боль за глазами подсказала — это выбор без выбора.

— Камень.

— Умница.

Моя гордость лопнула, как тонкая нить, под тяжестью его ладони, опустившей мою голову к жёсткому, холодному полу. Там я и встала на колени — в облаке чёрного шёлка и перьев, лишённая достоинства, сгорая от стыда, прикрытая лишь полотнищем с гербом, и то едва. Ведь голову я всё равно держала достаточно высоко, чтобы видеть всё.

Каждое.

Ухмыляющееся.

Гогочущее.

Лицо.

Они размывались сквозь жжение в глазах и мои прерывистые, тяжёлые вдохи, превращавшие их в горячие и зудящие. Я всегда думала, что не смогу разочаровать отца сильнее, чем уже разочаровала самим своим существованием. Но если бы он увидел меня так…? Если бы слухи дошли до него? Боги…

Малир вновь уселся, позволяя разговорам и звону кубков вернуться в зал.

— Дай-ка взглянуть на эти сверкающие глазки, — он наклонился и сжал мой подбородок пальцами, заставив встретиться с его издевательской улыбкой, которая только сильнее изгибалась по мере того, как искажала его лицо. — Ты заплачешь для меня, Галантия? Заплачешь так красиво, на глазах у всего моего двора?

Внутри меня вспыхнула ярость.

Ярость и… развлечение.

Так вот чего он добивался? Заставить меня плакать? Как… занимательно.

Внезапный трепет вспыхнул в самой глубине — пульсирующий, беспокойный, заставивший меня поднять подбородок, показать ему глаза, что давно разучились плакать.

— У тебя нет ни королевства, ни короны. И если этот фарс ты называешь двором, то, боюсь, здесь шут лишь ты.

Где-то рядом Себиан кашлянул. То ли приглушённый смешок, то ли ещё одно предупреждение. Не дразни его, Галантия. Не привлекай его внимания, Галантия.

Ну и что толку, что я слушалась? Вот он — результат: я стою на горящих, ноющих коленях, пока враг потешается надо мной!

— Прекрасно, — выдохнул Малир.

Он поднял руку и кончиком пальца провёл по струпьям на моей груди. Ощупывал. Дышал. Заставлял меня сходить с ума в ожидании расплаты. Сердце бешено колотилось, пока я ждала, что он сорвёт корку, вдавит ноготь в кровоточащую рану или… просто ударит ладонью по лицу. Почему он этого не делал? Услышал ли он вообще мои слова?

И тогда я почувствовала.

Шевеление под юбками…

Холодные щупальца лизнули внутреннюю сторону моих бедер, гладили, ласкали. Вжимались в кожу, поднимаясь всё выше. От этого неожиданного прикосновения — странно приятного, лишённого боли — сердце сбилось с ритма, в щеки, в грудь, в низ живота хлынул жар.

Тот подбородок, что я так гордо держала, опустился, и я снова уставилась на ткань платья, на нити, что шевелились, дрожали, скользили.

Не шёлк.

Тени.

— М-м-м, как ни неприятно это признавать, но чёрное тебе к лицу, — сиплый мурлыкающий голос Малира вибрировал у виска, пока эти зловещие отростки собирались у моего лона, давя с безумной силой. — И как изящно ты сегодня выставляешь мою метку, показывая всем, кому принадлежишь. Моя, чтобы мучить. Моя, чтобы терзать.

Я попыталась не дёрнуться, когда тени исследовали мой вход, решив не дарить ему желаемую реакцию.

— Ты сам сделал это платье?

— Нет. Мой дар не… столь тонок, чтобы создавать такие изысканные вещи, — его пальцы вновь сжали мой подбородок. — У нас есть ткачи, благословлённые даром творения. Я лишь снабдил их тенями… которые теперь жаждут пожрать тебя.

Он направил их к моей груди, и они гладили, ласкали под чёрными камнями. Дразнили соски тончайшими кольцами, что тесно обвивались вокруг них. Самые развратные ритмично дразнили мой вход, и влага собиралась там, где её быть не должно. Что со мной?

Я стиснула бёдра, не признавая эти дрожащие вспышки удовольствия, что грозили разорвать последние остатки достоинства перед всем двором.

Но это не возымело должного эффекта…

Наоборот, тени Малира зашевелились сильнее. Они скользнули между складками, наматывая наслаждение всё туже, обвивая мой клитор, пока тот не начал пульсировать с ужасающей силой. Боги, я не могу получать от этого удовольствие…

И ни за что не позволю ему узнать, что получаю.

— Её сердце бьётся слишком быстро, Малир, — голос Себиана, хриплый, прерывистый, не помог справиться с жаром, что пульсировал между моих ног. Он придвинул стул ближе и провёл ладонью по моей талии, прошептав прямо в ухо: — Сказать ему, милая, насколько ты уже мокрая? Как сильно твоя маленькая киска жаждет его теней?

Я не знала, что горело во мне сильнее, — стыд или ярость. Вероятно, второе, учитывая, как он прикусывал нижнюю губу, позволяя похотливому взгляду неспешно блуждать по моему униженному телу. Но, боги! Эти дрожи, что пробуждали во мне тени…

— Тебе это нравится, голубка? — спросил Малир. — Дочери шлюхи Брисдена нравится, как мои тени играют с её тугой розовой киской?

— Нет, — выдавила я сквозь зубы.

Губы Малира скользнули по моей ушной раковине.

— Лгунья…

Тени проникли внутрь совсем чуть-чуть, и давление между ног стало невыносимым. О, как они наполняли меня. Растягивали. Играли, пока мои губы не приоткрылись от угрозы стона.

Дыхание сорвалось.

Нет. Нет. Нет.

Только не снова.

Я скорее умру, чем выдам хоть малейшую постыдную реакцию.

Я вырвала подбородок из пальцев Малира и прижала рот к перьям на плечах, выдохнув звук в их острия.

Себиан шумно втянул воздух, пальцы его вцепились в мою талию с властной силой.

— Блядь, милая, какой восхитительный стон. Зачем скрывать его от нас, а?

— Тебе стоило слышать её, когда я распорол ее сладкую губку, — Малир с такой силой втянул мой взгляд в свою двухцветную бездну, что я пошатнулась и тяжело опустилась на одно колено, зашипев от боли. — Самые странные звуки рождены самыми странными вещами, голубка.

— Это было больно, милая? — Себиан провёл рукой от талии к колену, подминая под него ткань моего платья, словно в подушку. — Слишком сильная боль убивает удовольствие, Малир.

Мой взгляд метался между ними, волосы на руках вставали дыбом от странной энергии, дрожавшей в воздухе меж ними, вместе с моими нервами. Я видела тихие взгляды, которыми они обменивались, как немое обсуждение, до которого мне не было допуска.

— Она не заслуживает удовольствия. По крайней мере — от меня, — сказал Малир, и наконец его тени отступили из-под моих юбок. — Мне достаточно смотреть, как она корчится, словно продажная девка, будто я ей заплатил.

Жаркое покалывание сменилось пустым холодом, вступившим в противоречие с мучительным пульсом, горевшим в моих щеках.

— В этом нет удовольствия.

— Ты ещё не ела. Исправим это, — он похлопал меня по голове, словно любимую собаку, откровенно игнорируя мои слова. — Из всех способов, которыми я хотел бы тебя убить, если б имел позволение, морить голодом — точно не один из них.

В моих жилах горело презрение сильнее, чем камень врезался в суставы.

— Я больше не голодна.

— Голодна ты или нет — не имеет значения, — его рука зависла над тарелкой с аппетитной ежевикой, но затем сместилась, будто он знал, как сильно я их люблю — и потому не мог позволить мне желанное. Он отломил кусочек хлеба, намазал его маслом кинжалом в другой руке и поднёс к моему рту. — Открой свои израненные губки, Галантия. Прими с благодарностью подачку от своих господ, как приличная сучка Брисдена.

Священная ярость свила узел в животе, вызвав судороги, и горечь жёлчи поднялась к горлу.

— Я скорее умру с голода.

— Так и думал, что ты скажешь что-то подобное, — он медленно усмехнулся, — но раз уж так быстро оказалась на коленях у моих ног, я предложу тебе другой выбор. Возьми хлеб или… — пламя вновь отразилось в клинке, когда он приблизил кинжал и прижал жирное лезвие к моему рту. — Лизни его, пока не зальёшься кровью. Себиану нравятся твои стоны. Побалуй его.

Под серебром заныла рассечённая нижняя губы, отсчитывая секунды, что мы смотрели друг другу в глаза. К чёрту его! Думает, порез меня остановит? У меня шея в синяках, губы горят, грудь вся изрезана! Он хочет, чтобы я лизнула лезвие?

Что ж, я обещала себе будущее, где я прикоснусь ко всем этим проклятым клинкам; просто не уточнила — как и чем. Значит, можно и вылизать.

Я приоткрыла губы, не отводя взгляда от Малира. Жар побежал по венам, а безбожный пульс вновь отозвался между ног.

Не трогай кинжал, Галантия.

Улыбка изогнула мои губы.

А почему бы и нет?

Я прижала язык к лезвию. С упрямством, возвращавшим мне толику гордости, медленно, лениво скользнула вверх. Жгло. Жгло прекрасно, пока постепенно не сменилось приятным холодом, когда вкус железа не проступил во рту.

Губы Малира приоткрылись, кончик его языка дёрнулся, скрутился, будто он хотел слизать кровь с моих зубов. Дыхание вырвалось из его груди длинным, дрожащим выдохом, что прокатился по всему его телу, и тонкие кольца теней дрогнули на его жилистой шее.

— О, милая, — простонал Себиан, ёрзая на стуле. — Может, тебе всё-таки нравится его внимание?

Сердце колотилось всё быстрее под пристальным взглядом Малира, от того, как тени сгущались. Пока вдруг его глаза не метнулись за мою спину, челюсти стиснулись.

Я не успела опомниться: чья-то рука вцепилась в мои волосы и рванула так, что бедро ударилось о камень. Но куда больнее оказался глухой удар сбоку головы о край стола — или ножки. Я упёрлась руками позади себя, удержавшись, чтобы не рухнуть на спину.

— Что она здесь делает?

Зубы сжались от этих слов. Этот голос! Он преследовал меня всё время в бреду.

Поднявшись и усевшись на камень, платье разодрано на левом плече там, где удар разорвал ткань, я подняла взгляд на Лорн. Она полулежала у Малира на коленях, лениво накручивая чёрную прядь его волос на палец.

Зрелище ошеломило мой разум на несколько долгих мгновений, хотя не должно было. Конечно, они любовники. Их гнилые, ядовитые натуры идеально подходят друг другу.

— Что она здесь делает? — Малир сжал и вытянул кулак, а затем поднял руку, чтобы коснуться щеки Лорн. — Она меня утомляет.

Я стискивала зубы до боли в коренных, не до конца понимая — отчего? Что мне его развлечения? Его внимание?

Ничего.

— Да, скучные девственницы всегда так на нас действуют, правда? — протянула Лорн, и новая волна жара залила мне шею, пока она гладила безупречно выбритую щёку Малира. — Рад, что я вернулась раньше? Скучал без меня?

— Ты прекрасно знаешь, что ни мига не проходит, чтобы я не думал о тебе, — глаза Малира нашли мои, а его тонкие губы изогнулись в улыбке, что не предвещала ничего хорошего. — Ммм, где мои манеры? Конечно, месяцы, проведённые в подземельях Тайдстоуна, не способствовали оттачиванию светских привычек, но даже я помню, что следует представить нашу гостью. Хотя… если подумать… Голубка, полагаю, ты уже знакома с Лорн?

Жар разлился сильнее, вызывая зуд на заживших корках. Нет, он не «полагал» — он знал, подонок! Знал, что произошло в день моего пленения. Как она убила единственного человека, что когда-либо дарил мне любовь. Я видела это в его насмешливом подёргивании губ.

Губ, что он тут же прижал к Лорн.

Он целовал её жадно, страстно, стонал ей в рот, лаская его языком, захватывая, смакуя. Каково это — быть так поцелованной? Щекотало бы в животе? Лишало бы сил?

Эти вопросы болезненно кольнули грудь — ведь меня никогда не целовали. Ещё одна вещь, в которой я ничего не знала. Но хуже всего было то, что Малир не отводил от меня взгляда всё это время, словно напоминая, какая я жалкая. Просто девчонка. Ребёнок.

— Отдай мне девчонку на ночь, — прошептала Лорн между поцелуями, изгибаясь, прижимая к нему гибкое, женственное тело. — Я хочу мести.

— Ты уже её получила, — хриплый стон Малира, низкий и мужской, пробежал мурашками по моей коже, пока он приподнимал бёдра навстречу ей. — Эта девчонка — моя.

Неожиданно Себиан возник за моей спиной и поднял меня, тепло его тела коснулось моей кожи, подняв лёгкий холодок.

— Ладно, пора идти, милая.

Ему и дважды повторять не пришлось.

Я вырвала руку и поспешила прочь.

— Не утруждайся, Ворон.

Себиан

Наши дни, замок Дипмарш

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, библиотека

Малир

Прошлое, подземелья Тайдстоуна

Ключи звякнули.

Петли скрипнули.

— Аскер не придёт нас спасать, Малир. Насколько мы знаем, он может быть мёртв. Нам придётся сбежать самим, пока сила наших даров не иссякла совсем, — Харлен сел рядом со мной на холодную влажную землю, его одежда была разодрана в клочья, ноги худее даже моих и синели от побоев розгами. — Ты должен использовать свои тени. Слышишь меня?

Стучали шаги.

Брызгала вода.

— Когда надзиратель придёт снова, я плюну ему в лицо и первым получу побои, — продолжал мой брат. — Ты должен задушить его, прежде чем он предупредит стражу, Малир. Мы заберём ключи и пробьёмся наружу. Как только увидим свет, мы обернемся, помогая друг другу. Обернемся и улетим как можно дальше отсюда, понял? Малир? — Толчок в плечо, где я лежал на грязном полу, глаза были прикованы к маленькому сливному отверстию внизу стены. — Ты вообще слушаешь!?

Не вода.

Уксус.

Его кислый запах вонзался в ноздри, вызывая головокружение, а пустой желудок скручивался, но это было ещё не так плохо, как звуки, которые кислота неизменно приносила с собой — глубокие стоны, пронзительные крики, ругательства.

— Какашка у тебя во рту! — закричала девочка в камере рядом с нами. — Прикоснёшься ко мне — я откушу этот вонючий кусок мяса между твоими ногами! Нет! Отойди или я тебя убью…

Пощёчина.

— Малая грязная сучка. Свяжите её на ящике.

Тащили ноги.

Цепи звякнули.

— Да проклянет вас богиня и покроет оспой весь ваш двор! Нет! Нет! — Крики превратились в панические жалобные вопли, пронзающие всё, что ещё не онемело в моей груди. — Я не могу. Чёрт возьми, я не могу убрать тени! Нет! Нет — ааа!

— Может, ты и не можешь дать нам Валтариcа, Вязателя смерти, но у тебя всё ещё есть, что нам дать. Держите её ноги. Не давайте ей вырваться.

Дерево застонало.

Надзиратель тоже, рыча как зверь, в унисон со звуком ударов кожи о кожу. Это почти заглушало её крики, прерываемые его стонами. Каждый его толчок вытягивал из неё звук, отбирая, оставляя лишь жалобные всхлипы.

Её звали Лорн.

Она сказала мне это через отверстие вскоре после того, как лорд Брисден поймал нас где-то на границе Вайрии и бросил в подземелья. В маленькую квадратную камеру с плотно уложенным камнем, тугими решётками из кованого железа и светом далёкой масляной лампы. Без окна, без еды, без воды — кроме того, что капало с потолка.

— Остановись! Я прошу тебя, — Лорн умоляла сквозь хриплое, прерывистое дыхание. — Богиня, прокляни ваши души!

Смех другого мужчины.

— Шипит и рычит, как зверь. Мне нравятся такие.

— Потому что вы, ебаные козлиные ублюдки! Все вы!

— Заткнись, воронья шлюха! — Ещё пощёчина, надзиратель застонал громче, глубже. — Вот кто ты. Грязная шлюха. Ничто иное, как дырка, чтобы дать нам облегчение, чтобы мои ребята не беспокоили честных женщин сверху.

Степень унижения перекрывала все мысли, парализуя ум, пока я уставился в черноту за отверстием в стене. Вон. Мне нужно было выбраться из этого ужасного кошмара.

— Малир, я умоляю тебя… — Харлен присел, чтобы посмотреть на меня глазами с красными краями, изо рта воняло, лицо было неузнаваемо из-за того, насколько исхудал он за то время, что мы здесь. Недели? Месяцы? Он уже выглядел не взрослым мужчиной, а мальчишкой. — Ты слишком долго так. Мне нужно, чтобы ты вышел из своей головы. Мне нужно, чтобы ты использовал свои тени.

Использовать тени.

Агония пронзила моё сердце, заставляя кровь пульсировать в груди, пока она не наполнилась давлением тысяч душ на моей совести. Внутри меня существовали только мучения, перемешанные с виной и стыдом. Мои тени убили их. Нет, я убил их. Убил всех.

И я бы убивал снова.

Я замотал головой.

— Нет.

— Малир, ты должен…

— Нет. — Моя голова не переставала трястись в отчаянии, а лицо Харлена расплывалось в нечто, состоящее только из острых костей, размытых пятен кожи и впадин, вырезанных голодом. — Я убил их. О, богиня… Я убил наших родителей.

— Нам не нужно твоё раскаяние, Малир. Нам нужны твои тени.

— Н-нет, — заикался я, когда они зашевелились и заползли вглубь моего естества. — Ты не заставишь меня. Ты не сможешь…

— Малир.

— …заставить меня.

— Перестань плакать.

— Ты не сможешь заставить меня.

— Я сказал, перестань… будь ты проклят, Малир! — Шлёпок. Его ладонь ударила меня по щеке, так что затылок стукнулся о камень с такой силой, что тошнота подступила к горлу. — Мы умрём, если ты не используешь свои тени. Этого ты хочешь, да? Матери и отца для тебя были недостаточно? Нужно убедиться, что и то, что осталось, исчезнет здесь?

Ная!

Голос матери взвизгнул на задворках моего рушащегося разума. Слюна залила язык, горло свело рвотным комком, и, содрогнувшись, я вырвал на влажный тёмный камень лишь жёлтые тягучие нити желчи.

— Черт, прости. Малир, я просто… — Харлен сунул босую ногу под мою щёку, приподнял лицо от рвоты, его пальцы откинули сальные спутанные пряди с моего лица. — Я не хочу умирать. Не здесь… не так.

Но разве он не понимал?

Он умрёт в любом случае.

Я повернул голову, вытер рот о лохмотья туники и посмотрел на него, чувствуя тяжесть в груди.

— Я убью тебя.

— Нет, Малир, это неправда.

— Не заставляй меня убить тебя. Пожалуйста. Что у меня осталось, кроме брата? Я уничтожил всё. Нашу семью, наш город, наше королевство. — Я не могу потерять и тебя. Пожалуйста, не вынуждай меня. Харлен… прошу.

— Малир, смотри на меня. — Он обхватил моё лицо ладонями, поднял взгляд к своим глазам. — Это была ужасная случайность, но всё же случайность. Если я останусь рядом с тобой, как это было в Вальтариce, твои тени не причинят мне вреда. Я знаю это.

— Нет. — Он не мог этого знать. Не мог быть уверен. — Это не мои тени. Они украдены. Украдены много веков назад.

— Всего лишь сказки, Малир, — сказал он. — Я скорее умру в тенях брата, чем от руки врага. Я верю в тебя. Всё, что нужно — это чтобы ты поверил в свои…

Движение за решёткой из кованого железа привлекло его взгляд.

— Он скоро снова спустится. Мы должны быть готовы.

Мои пальцы нащупали амулет на шее. Пусто. Ничего. Лорд Брисден забрал его у меня — ту единственную вещь, что давала надежду во времена тьмы. То, что я поклялся хранить ценой своей жизни.

Отец был прав, я ничтожен.

— Малир, — сказал Харлен. — Я сделаю это. Вопрос в том: ты со мной, брат? Ты соткёшь свои тени?

Я сдержал новый приступ тошноты. Я не хотел этого. Не смел столкнуться со своими тенями. Но как я мог отказать брату после того, что сделал с нами? Как мог оставаться лишь разочарованием?

Я вытер слёзы с глаз, взгляд скользнул к сливному отверстию.

— А как же она?

— Она здесь дольше нас, — Харлен отпустил моё лицо и вздохнул. — Сомневаюсь, что она ещё способна обернуться.

Но что, если всё-таки могла? Эта девушка за стеной, что рассказывала мне истории о доме, дарила крупицу света в этой бесконечной тьме… Я не мог просто бросить её. Это было бы неправильно.

— Лорн? — Я придвинулся ближе и заглянул в отверстие. — Лорн? Ты слышишь меня? Ответь.

Что-то зашевелилось во мраке, пока два окровавленных, дрожащих пальца не высунулись в щель между камнями.

— Малир…

Мои плечи напряглись. Её голос звучал теперь иначе, пусто, иссушенно. Безжизненно.

— Харлен и я сбежим, — я провёл кончиками пальцев по её, ощущая скользкую кровь от ран, что ей нанесли в этот раз. — Ты можешь ещё обернуться воронами?

Она сглотнула свои тихие рыдания, как делала всегда после того, как мужчины уходили, стараясь не дать им звучать.

— Я… Я больше не могу.

— А если постараешься изо всех сил…

— Малир… я не могу обернуться без помощи.

Я поднял глаза на Харлена.

Он покачал головой.

— Уже давно ты не мог осознанно сменить облик. Думаю, ни один из нас больше не достаточно силён, чтобы сделать это в одиночку, Малир. Нам придётся держаться за руки, когда выберемся отсюда, и молиться, чтобы наши праймалы сделали остальное. Но это работает только в паре.

— Мы не можем оставить её.

Харлен мучительно прикусил верхнюю губу.

— Это может быть нашей последней возможностью сбежать, Малир. Мы не можем рисковать ради этой девушки.

— Но…

— Малир, — голос Лорн донёсся из-за отверстия, когда её пальцы соскользнули из-под моих. — Иди. Во мне больше ничего нет, что стоило бы спасать. Просто пообещай, что если когда-нибудь вернёшься и найдёшь моё тело, то сожжёшь меня, чтобы мой пепел навсегда улетел по ветру.

Слёзы вновь собрались в моих глазах, солёные потоки стекали в горло.

— Я даю тебе это обещание.

— Я слышу, как ключ поворачивается вверху в двери, — Харлен поднялся, направляясь к железным прутьям. — Он оставил её открытой, я уверен. Слышу, как ветер воет в щели. Богиня даёт нам этот шанс! Он возвращается сюда. Малир, забейся в угол и не смотри на него. Ничего не делай, пока он не начнёт меня бить. Я скажу, когда.

Сердце бешено колотилось, но я послушался, сосредоточившись на тенях, что извивались внутри меня. Они хлестали мои внутренности, каждая трещина была требованием насилия, крови, смерти. Что если они убьют Харлена? Лорн?

Петли заскрипели снова, когда тюремщик вошёл внутрь — тяжёлый мужчина, у которого голова слилась с телом и шеи не видно, но с руками, как дубовые ветви, его коротко остриженные каштановые волосы блестели в полумраке. Он нарочито медленно закрыл железную дверь, к его поясу слева был привязан кнут, справа болталась окровавленная трость.

— Ах вы, сопляки, что делают с вами четыре месяца на одних крысах да дерьме. Где ваши птички теперь, а? — Дверь щёлкнула замком, ударив меня новой волной ужаса. — Лорд Брисден… милосердный человек. Всё, чего он хочет, — чтобы эти чёртовы тени исчезли из вашего проклятого города. А два принца смогут спокойно состариться между ног какой-нибудь шлюхи в изгнании.

Харлен попытался плюнуть в мужчину, но всё, что получилось, лишь прилипло к его нижней губе.

— Ты никогда не получишь Вальтариc!

Мужчина поднял руку и ударил Харлена прямо по лицу, отчего тот пошатнулся на своих тонких ногах и рухнул спиной к каменной стене. Тюремщик вытащил кнут, и удары посыпались на грудь моего брата, пока не изодрали его рубашку и не разодрали живот.

Харлен застонал от боли, рухнув вперёд на землю, но сквозь его мучительные стоны врывались три слова на древнем Вхэере:

— Gran den skygga…

Освободи свои тени.

Сердце колотилось, когда я поднялся на дрожащие ноги, вступая в связь со своим аноа. Чёрные щупальца копошились во мне, выжимая кровь изнутри. Они оплели мои рёбра, натянули кости, пока те не заныли, угрожая лопнуть на миллионы осколков — и меня вместе с ними.

Это было слишком. Слишком.

— Малир… — простонал Харлен, цепляясь за землю, пока тюремщик обрушивал удары куда попало. — Skygga!

Пот выступил на моём лбу и стекал по вискам, как мои тени, что расползались по полу к тюремщику. Или к Харлену?

Воспоминания о матери обрушили мой фокус. Как её челюсти разверзлись широко. Как мои тени проникли в её рот, заглушая крик. Те самые тени, что теперь метнули свои чёрные отростки к моему брату.

Я убью тебя.

Паника сжала каждое сухожилие моего тела, когда я силой вогнал тени обратно в грудь, запер их. Я не мог убить его. Не мог рисковать.

Взгляд Харлена расширился, когда он увидел, как мои тени отступают. Он поднял голову и посмотрел на меня. Сквозь острые удары кнута, что впивались в его спину, он смотрел на меня, показывая во всей полноте разочарование и презрение в своих карих глазах.

Он протянул пустую руку к тюремщику. И в следующий миг вонзил теневой кинжал в его пах, подтянувшись на нём. Затем выдернул его, позволив алым каплям стекать с теней, прежде чем вонзить клинок туда, где у мужчины должна была быть шея.

Здоровяк взвыл, рухнув на колени и прижав обе руки к ране, где растворялись тени Харлена.

— Стража! Сюд…

Харлен вонзил ещё одну тень в грудь тюремщика, сбив его на спину, после чего опустился рядом с корчащимся и стонущим телом.

— Малир! Ключи! У меня руки скользят.

Оцепенев, парализованный, я уставился на окровавленные пальцы Харлена, когда он тянул за железное кольцо на брюках человека.

— Малир!

Очнувшись, я бросился вперёд. Ключи. Да, нужно достать ключи и открыть дверь!

— Кто-то мог услышать его. Надо торопиться, — Харлен протянул мне звякающее железное кольцо. — Большое и ржавое.

Я с трудом совладал с дрожью в пальцах, позволяя ключу мучительно долго скользить мимо ржавого замка, пока, наконец, он не вошёл в скважину. Поворот — и замок щёлкнул, петли снова жалобно скрипнули, когда дверь распахнулась.

— Быстрее, Малир. Быстрее!

Усталость грызла мои ноги с каждым шагом, готовя их вот-вот подломиться, но я последовал за Харленом по сырому коридору. Слева тянулись пустые камеры, справа на железных крюках висели масляные лампы. А если мы не сможем обернуться? Куда нам тогда…

Шаги.

Как раз когда Харлен подошёл к узкой каменной лестнице, из бокового коридора вышел стражник. Он налетел на брата, впечатав Харлена в стену, и уже тянул руку к эфесу меча в ножнах.

— Тревога! — крикнул он, выдернув клинок, и тот запел предательской мелодией. — Вороны…

На инстинктах я схватил его за горло, наблюдая, как мои грязные пальцы в одно мгновение становятся чёрными, как смоль. Дар вырвался из меня, причиняя боль, оплёл его лицо, просачиваясь в кожу, пока та не сморщилась, словно у гниющей сливы. И в следующее мгновение, беззвучно дёрнувшись, стражник замертво рухнул к моим ногам.

Тяжесть в груди усилилась.

Я убил его.

— Малир, — отозвался Харлен. — Быстрее!

Я поднял взгляд и увидел, как его нога скрывается на ступенях.

— Подожди меня!

Но едва я перешагнул через тело, что-то ударило сбоку по голове. Боль взорвалась над ухом и прокатилась по черепу. Всё закружилось. Камень. Огонь. Кровь. Камень. Огонь.

Кровь.

Кровь, бегущая по груди тюремщика, где зияла рана под рваной рубахой. Его ухмылка стала последним, что я увидел, прежде чем кулак обрушился мне прямо в лицо.

Хрустнули кости.

Глаза наполнились слезами.

Ноги подкосились, и жгучая боль пронзила мозг.

Что произошло? Где Харлен?

— Схватить проводника! — выкрикнул тюремщик, и его слова смешались со звуком, как моё тело тащат по земле. Камень рвал волосы. Чья-то хватка сжимала лодыжку. — Ммм, я знал, что ты ткач смерти. Чувствовал нутром. Ты, мальчишка, принёс мне три серебряные монеты.

Я изо всех сил пытался держать глаза открытыми, то теряя сознание, то возвращаясь.

— Харлен?

— Твой брат далеко не уйдёт. Не бойся, мы вернём его к тебе, — удар в живот заставил меня перекатиться по камню. — Обратно в клетку, где вам и место.

Желчная горечь поднялась из горла, жгучая, наполнив рот, лишь чтобы вытечь сквозь приоткрытые губы и ноздри.

— Харлен?

Ответа не последовало. Холодный пот облепил кожу. Время то неслось, доводя до тошноты, то тянулось, словно вечность. Боль держала каждое волокно моего тела в стальной хватке, парализуя на каменном полу, я не знал, как долго.

Мозг пронзил скрежет петель. Я с трудом сфокусировал взгляд на стражнике, державшем что-то, свёрнутое в его руках. Руки. Тело. Голова с длинными чёрными волосами, безвольно покачивавшимися при движении. Он опустил ношу на пол передо мной, и я уставился на чёрный знак чернил под ухом Харлена. Кровь текла рекой из его головы, заливая мёртвые глаза, окрашивая их в багряный.

— Вот тебе поживиться, подарок от лорда Брисдена, — хмыкнул он, разворачиваясь. — Пир на славу твоим воронам, падальщик. Кар-Кар.

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, покои Галантии

Ладони прижаты к ушам, я вздрогнула, когда очередная вспышка света озарила комнату, вытянув и исказив тени, что ползли по полу — крались, тянулись.

— Перестань вести себя как испуганный ребёнок, — пробормотала я себе, сердце бешено колотилось прямо под грудиной. — Это просто гроза. Всего лишь молния и…

Рёв сотряс постель.

Мой позвоночник выгнулся, и я резко рухнула на спину, успев лишь увидеть, как из потолка растворяются смутные чёрные щупальца. Праведный ужас холодом лёг на кожу, просачиваясь до самых костей вместе с завываниями ветра.

Через несколько секунд казалось, что мой мочевой пузырь вот-вот разорвётся. Проклятое место! Ни единого, мать его, дерева, чтобы заглушить эти постоянные завывания, царапающие замок, такие громкие, что я слышала их даже сквозь яростные удары грома, разносившиеся на мили открытых болот.

Следующая вспышка молнии почти ослепила меня, оставив чёрно-белые пятна в глазах — и это не единственное, что изменилось в комнате. Прямо там, на маленьком квадратном вырезе, где стена сходилась с потолком, зашевелились спутанные кожаные ремешки. Может, ветер.

Может, и нет, потому что в угасающем отблеске света блеснула пара глаз бусинок. Они вписались в тени ноздрей, что сидели на вершине длинного чёрного клюва.

Ворон.

Я вскрикнула, в панике дрыгая ногами, пока спиной не упёрлась в деревянное изголовье кровати, а одеяло не скомкалось вокруг моих босых ступней.

— Убирайся!

Ворон взмыл в воздух, но приземлился на пол возле светящегося очага. Одним быстрым движением, слишком резким, чтобы мои глаза уследили при переменном свете, он встряхнул воду с перьев. Потом, тварь подпрыгнула в мою сторону.

Я поползла к краю постели.

— Я сказала, убирайся!

Ворон остановился и наклонил голову, показывая то, что держал в клюве — блестящее и длинное. Животное смотрело на меня, поворачивая голову то так, то этак, будто прислушиваясь к моим прерывистым, лихорадочным вздохам. Что он здесь делал? Кому принадлежал? Малиру?

Когда птица осталась стоять на месте, я рискнула бросить взгляд на вырез, и его предназначение стало мучительно очевидным. Несомненно, Вороны оборудовали такие отверстия во всех комнатах, просто я раньше не заметила. Но больше птиц не прилетело, кожаные ремешки снова лежали спокойно, не двигаясь.

Медленно чёрнопёрая птица расправила крылья, её голова закачалась вверх-вниз. Из горла вырвался переливчатый звук, будто песня тихих воркующих напевов. Почему он так странно себя вёл?

— Уходи! Прочь! — я быстро схватила край одеяла, взмахнув им так, что ткань захлестнула кровать. — Оставь меня в покое! Возвращайся туда, откуда пришёл!

Молния ударила, стирая всё вокруг в ослепительное белое на целую секунду. Всплеск крыльев. Мои мышцы напряглись. Где он?

Гром разорвал воздух.

Я с криком вскочила с кровати и отшатнулась к стене как раз в тот момент, когда птица опустилась на одеяло.

— Себиан… — пробормотала я бессмысленно, вся гордость и смелость вытекли из меня, пока я звала единственного человека в этом месте, кто мог бы помочь мне справиться с этой чужой птицей. — Себиан!

Казалось, целая вечность прошла в мерцании света и ползущих теней, пока я выталкивала себя из угла и двигалась вдоль деревянной перегородки. Лучше уж бежать в одной ночной рубашке по замку, чем позволить этой птице искалечить меня.

Ворон повторил моё боковое движение, подпрыгивая вдоль кровати, и снова раздались его воркующие звуки. Приоткрыв клюв, он уронил на одеяло какую-то нить.

Что это было? Зачем?

Взмах крыльев пронзил меня новой волной паники, птица спикировала на пол. Она прыгнула ко мне быстрее, чем я успела увернуться, исчезнув под струящейся тканью моей ночной сорочки, пока я шла вдоль перегородки. Когти застучали по камню. Перья скользнули по моим щиколоткам. Что-то ткнулось в икру. Клюв?

Я вскрикнула и ударила ногой воздух — или ворона, или и то, и другое сразу. Развернулась, но тут же запнулась о ножку стола с умывальным кувшином. Дерево застонало. Вода плеснула. Холод скользнул по груди, а затем раздался звон бьющейся глины.

Я всё проигнорировала, рванула к двери и распахнула её. Мои босые ноги шлёпали по камню, пока я неслась по коридору. Я врезалась в дверь покоев Себиана и забарабанила по ней кулаками.

— Себиан! — закричала я, почти сорвав голос. — Пусти меня! О, боги, прошу, пусти! Открой! Себи…

Я повалилась вперёд, и, может быть, рухнула бы прямо на пол, если бы он не подхватил меня, не прижал к себе.

— Что, во имя всего святого, происходит!? — спросил он.

— Там ворон!

— Что? — Он мельком взглянул в пустой, казалось бы, коридор, потом опустил сонные глаза на меня. — О чём ты говоришь?

— Ворон Малира. Или… я не знаю. — Последние дни Малир оставлял меня в блаженном покое, я даже не была уверена, что он находился в замке. Но что, если он вернулся с жаждой мести? — Ворон залетел в мои покои через ту… ту дырку в стене. Он не хотел улетать. А потом… он начал клевать мои ноги!

Он присел на корточки, чуть приподняв подол моей ночной рубашки, чтобы осмотреть ступни, и, приподняв бровь, снова посмотрел на меня.

— Ни единой царапины.

В горле пересохло. Неужели? Но эта птица ведь напала на меня… или нет?

— Тебе просто приснился кошмар, Галантия, — сказал он, поднимаясь.

— Это был не…

Я захлопнула рот со щелчком челюстей. Он был почти нагим. Деталь, что я упустила, когда вбежала сюда в панике.

Вместо рубашки на нём были только лёгкие хлопковые штаны песочного цвета, в которых до последней проклятой линии угадывался его член. Натянутая резинка сидела низко на бёдрах, откуда к животу поднимались два изгиба в форме буквы V. Один из них был частично скрыт ожоговыми рубцами, стянутая кожа тянулась до самого плеча и охватывала всю руку. Я даже не хотела представлять боль от такой обширной раны…

— Я не спала, — я отвернулась. — В моих покоях ворон.

Он посмотрел в коридор.

— Подожди здесь.

Как только он исчез, мой взгляд скользнул к его очагу и выше. Пока не остановился на ещё одном проёме под потолком. Весь замок ими был изрешечён, верно?

— В твоей комнате бардак, но пусто, — сказал Себиан, возвращаясь и закрывая дверь. Но именно его близость и присутствие прогнали из меня леденящий ужас.

— Там был ворон.

Он подошёл ближе, так что я уловила на его губах сладкое послевкусие вина.

— Удивительно…

Мои зубы сжались от сарказма в его голосе, пока где-то рядом гремел гром.

— Ему не место в моих покоях.

— Так что лучшим решением ты посчитала ворваться в мои… — его взгляд скользнул вниз по моему телу, пока, наконец, не задержался где-то на груди, — в таком виде?

Я опустила глаза и только теперь осознала: должно быть, намочила ночную рубашку, когда споткнулась о столик с умывальником. Теперь ткань липла к телу, как вторая кожа. И слишком прозрачная, показывая тёмно-розовые ореолы сосков.

— Я звала тебя, надеясь, что ты услышишь, — поспешно скрестила руки на груди, сбивчиво выдохнув. — Вот тебе и обострённые чувства…

Фыркнув, он поднял руку и провёл пальцами по длинным чёрным волосам, которые впервые оставил распущенными. Откинул их на одну сторону, обнажая выбритый пробор с другой стороны.

— Моего аноа сейчас нет. Я отпустил его, чтобы хоть немного поспать в эту жуткую грозу. Скоро вернётся. Аноа не любят надолго отделяться от своего ворона.

— Так та чёртова птица в моих покоях — твоя?

— Он что, споткнулся о собственные лапы и врезался в стену? Тогда да, это он.

— Нет, но он вел себя… странно. Расправил крылья, издавал звуки, качал головой.

Он прищурился, и в тот миг молния осветила оставшиеся щели.

— Это… совсем не похоже на моего аноа.

— Тогда чья?

— Малира? Какого-нибудь пьяницы? Какая разница? Птицы больше нет, милая. — Он сделал шаг ближе. — Думаю, и тебе пора уйти. — Его губы сомкнулись, потом он провёл языком по нижней губе, и голос стал ниже, хриплее. — Не подобает леди находиться здесь со мной. Одной. Помнишь? Там что-то про… непристойные вещи.

Моё дыхание сбилось от насмешливого веселья в его голосе, поднимая тревожное покалывание в груди. В этот миг я уже не знала, что хуже — остаться с ним или вернуться одной туда. Что, если ворон появится снова? Но и здесь я едва ли могла остаться…

Наверное, мои блуждающие по комнате глаза выдали мои мысли, потому что Себиан провёл шрамированным пальцем по нижней линии моего подбородка, заставив встретиться с ним взглядом.

— Если только ты сама не хочешь остаться?

Предательское чувство облегчения наполнило мои лёгкие, когда я медленно выдохнула.

— Ты бы позволил?

— Зависит, — его большой палец скользнул по моей нижней губе. — Что ты дашь мне взамен?

Внутри у меня всё сжалось в тугой узел.

— Чего ты хочешь?

Он взял меня за запястье, отнял руку от груди и положил её на свой твердеющий член. Прежде чем я успела отдёрнуть ладонь, его пальцы сомкнулись поверх моих, обхватив сквозь хлопок набухший ствол. Он наливался у меня под рукой, толкался, и я почувствовала влагу на кончике пальца.

— Ты уйдёшь отсюда такой же девственницей, какой пришла, — почти простонал он у моей шеи. — Поверь.

Я выдернула руку и отступила назад.

— Я не могу.

Его длинные чёрные пряди упали по обе стороны лица, затенив впалые скулы, пока он смотрел на меня. Миг — и я ожидала, что он схватит меня, заставит…

Но вместо этого он повернулся, взял из угла лук и вложил его в мою руку.

— Ударь.

— Ч-что?

— Ворона, милая. — Он схватил меня, повёл к двери и распахнул её. — Если вернётся, просто целься в голову. Постарайся не сломать лук. Он оперённый.

— Что? — я упёрлась, когда он вытолкнул меня в коридор. — Но…

Вспышка молнии осветила проход. Тени зашевелились и поползли по полу, по стенам, по потолку ко мне. Гром рванулся в небо, треща, как удары плетью, и углубился в раскаты, что медленно проникали в базальтовые стены, пока весь замок не задрожал в унисон с моей собственной дрожью.

— Я не хочу возвращаться в свои покои.

Не одной. Не в такую ночь.

Тем более не одной!

Он снова приблизился, и я ощутила его твёрдый член у себя на спине.

— Похоже, у тебя дилемма…

— Ты всё ещё злишься на меня, — сказала я. — Из-за ссоры на рынке.

— Знаешь, кто злится на тебя ещё больше? Малир. Может, хочешь постучаться к нему? Спросить, пустит ли он тебя под своё одеяло?

Это предложение расставило многое по местам. Если он обещал, что я останусь невинной, разве это было не оправдано? Даже разумно, учитывая, что птица могла принадлежать Малиру? А если он явится в мои покои? Разве не лучше остаться с Себианом? Не безопаснее?

Его дыхание обдало мое ухо шепотом:

— Я не причиню тебе вреда, Галантия. Даю слово: ты уйдёшь отсюда с девичьей честью.

Мои мышцы дрожали, но я цеплялась за спокойствие в его голосе, за уверенность в его словах. Нет, Себиан никогда не делал мне больно, никогда не обманывал. По крайней мере… я так думала.

— Будь честна с собой хоть раз, Галантия. Ты этого хочешь. И если бы Малир был здесь, скорее всего, ты хотела бы и его. Но его нет. Здесь только ты и я. И я не получаю удовольствие от того, чтобы мучить тебя. Я получаю удовольствие от того, чтобы дарить тебе его. — Его палец надавил в напряжённую мышцу шеи, разминая её. — Я сделаю так, чтобы тебе понравилось. Как в библиотеке. Это было приятно, верно?

Моё сердце забилось чаще.

— Да.

Мелкие, прерывистые вздохи срывались с моей груди, пока его ладонь скользила вниз по руке, убирая лук. Тот глухо ударился о пол, а его пальцы сомкнулись на моей талии. Он мягко разминал кожу, добираясь до обнажённого бедра, пока оно не разгорелось под прикосновением, а затем задрал мою ночную рубашку.

— Себиан… — выдохнула я, зачарованная тем, как его пальцы изучали изгибы моего тела, медленно сдвигая хлопок вверх. — Я не уверена, что…

— Тсс… — он оборвал меня, стягивая ткань через голову и обнажая меня перед холодом ночи. — Я причиняю тебе боль?

Я сомкнула бёдра и прикрыла грудь руками.

— Нет, но…

— Нет. Я не причиняю тебе боль, верно? — Он обвил рукой мою талию, повёл меня назад и с грохотом захлопнул дверь. — Всё, чего я хочу, — это коснуться тебя, милая. Сделать тебе приятно, как тогда, в библиотеке. Это плохо, да?

— Нет.

— Нет, — повторил он, ведя меня к кровати, его твёрдый член плотно прижимался к моей пояснице. — И ты снова кончишь для меня, верно?

Его пальцы скользнули вниз по моему животу, добираясь до внутренней стороны бёдер, пока не прижались к моему клитору, заставив богатые волны дрожи прокатиться по близлежащим мышцам. Из горла сорвался всхлип, когда его пальцы начали двигаться по кругу, пробуждая всепоглощающее пламя.

— Блядь, да ты такая чувствительная, уже дрожишь под моими пальцами. Я едва прикоснулся, милая. Повернись и сядь. — Стоило мне подчиниться, как он стянул штаны, выпуская свою эрекцию. — Смотри на меня.

Он схватил меня за подбородок, не давая отвести взгляд, и заставил поднять глаза. Долгие секунды он просто стоял передо мной, требуя, чтобы я вобрала в себя каждую его деталь — твёрдые пласты мышц, которые то поднимались, то опадали вместе с дыханием; гладкую кожу, натянутую поверх них; резкие линии и глубокие впадины на животе.

Боги, он был прекрасен — со шрамами и без.

Он поднёс мою руку к своему члену.

— Коснись меня.

Головка, набухшая и скользкая, упёрлась в мою ладонь, заставив тревогу и возбуждение переплестись клубком глубоко в животе. Его твёрдый ствол был толще и длиннее, чем я ожидала, подёргиваясь под моим прикосновением. Кожа — такая мягкая. Вздутые вены пульсировали, полные крови.

— Ложись. — Он поднялся на кровать, заставив меня отползти назад, пока я не уткнулась в меха. — Раздвинь ножки, Галантия.

Не успела я возразить, как он поставил одно колено между моих бёдер, потом другое, раздвигая их.

— Себиан, я не…

— Перестань возиться, — сказал он, опускаясь на меня всем жаром своего тела, пахнущего дикой природой. — Всё равно я не могу трахнуть тебя так, как хочу.

Его член прижался к моей лобковой кости, и сознание закружилось. Но куда сильнее кружил голову его медленный толчок — он прогнулся и провёл своим горячим стволом вдоль моего клитора.

С губ сорвалась вереница стонов, а между ног разлилась жидкая жара.

— О боги… Себиан…

— Вот так. Вот моя хорошая девочка, так сладко стонешь моё имя. — Он удерживал вес на одной руке, пока другой ритмично двигал бёдрами, выбивая воздух из моих легких. — Тебе приятно, милая? Нравится, как мой член трётся о твой клитор?

— Да…

Кончик его носа задел мои волосы у виска, и по коже побежали мурашки, соски затвердели. Его пальцы нашли их, поочерёдно кружа вокруг, дёргая, дразня, пока они не заныли.

Он снова прижался тазом, и новая волна сладкой дрожи прошла по моему телу, заставив кожу покалывать. Восхитительное давление, разрушительный ритм, то, как его головка иногда соскальзывала к моему входу, лишь слегка задевая его, прежде чем снова скользнуть вверх, не входя… Боги, этот Ворон умел двигаться!

— Ты так прекрасна, Галантия, — прошептал он. — Блядь, как же сильно я тебя хочу.

Сердце запело в груди.

Он хотел меня. Сильно.

А ведь меня никогда раньше никто не хотел…

Его слова придали смелости: я пошевелила бёдрами, подстроившись под его ритм. Даже рискнула взглянуть вниз — наблюдать, как его блестящая, налившаяся головка выскальзывает из моих завитков. Между ними тянулась блестящая нить, капавшая вниз. Семя?

— Вот так, милая, — низкие, мужские стоны сотрясли воздух. — Двигай бёдрами вместе со мной.

Услышав его наслаждение, я задвигалась с большей силой, и головка снова соскользнула к моему входу, прижалась к нему, слегка вошла. Каково будет, если он толкнётся внутрь? Будет ли больно? Будет ли приятно?

— Тише… — Себиан приподнялся и изменил угол, снова скользнув выше, вдоль моего клитора. — Ты хочешь моей смерти, милая? Малир меня убьёт, если я войду.

Себиан долгое время сохранял свой ритм, двигаясь в чувственном темпе, скользя своим членом по моему пульсирующему бутону, пока покалывание не пробилось сквозь толщу тепла. На моем лбу выступил пот, а пальцы ног подогнулись.

— Ты кончишь для меня, милая? — Он замедлил движения, прижимая член прямо к клитору и толкаясь. — Кончи для меня, Галантия. Кончи, как хорошая девочка.

— Себиан… — вскрикнула я, когда волны конвульсий накрыли меня, прокатившись по всему телу, натянув каждую мышцу на несколько мучительно-сладких секунд.

— Блядь, я обожаю, когда ты так произносишь моё имя, — простонал он, ускоряя ритм, стоны его срывались всё чаще, быстрее, отчаяннее. — Я залью твой живот, милая.

Моё сознание тонуло в потоке наслаждения, и я едва заметила, как он сбился с ритма, замер, снова нашёл его, замер ещё раз. Лишь когда влажное тепло брызнуло мне на живот под его хриплый звук, я опустила взгляд и увидела, как из головки вырывались блестящие струи семени.

Их было много. Они покрывали мой живот, попадали на грудь, собирались в ямочке пупка.

Себиан тяжело дышал, его член подёргивался, пока он не уткнулся носом в макушку моей головы.

— Давай уберём это.

Обессиленная, с туманом в голове, я наблюдала, как он поднял с пола свои штаны, стер ими сперму с моего живота, быстро провёл тканью по своему всё ещё напряжённому члену, а затем швырнул одежду в темноту.

— Давай, под меха. — Он улёгся рядом, прижал меня к себе так, что моя голова оказалась на его груди, и набросил на нас несколько больших мехов.

— А если Малир найдёт нас вот так?

— В последнее время он слишком занят, — ответил Себиан. — К тому же, пока ты со мной, он тебя не тронет, обещаю. Просто… попробуй уснуть.

Я кивнула, вдыхая мускусный запах его кожи.

— Можно я спрошу?

— Конечно.

— Где твоя предназначенная?

Прошло несколько ударов молнии и глухих раскатов грома, прежде чем он наконец сказал:

— Сияет среди звёзд.

Мертва.

От этого осознания я вспомнила, как растрёпанно выглядел один из его воронов в тот день, когда Себиан поймал меня. Видел ли он её когда-то? Или его птицы просто начали выщипывать свои перья однажды — предвестие её смерти — ещё до того, как он успел встретить её? Ту самую, единственную, которую судьба предназначила ему любить вечно?

Моё сердце заболело за него, пока я закрывала глаза, прислушиваясь к ровному биению его сердца, под которое стихала буря. Моё тело постепенно расслабилось, и я неожиданно ощутила себя в безопасности в объятиях этого Ворона — того, кто сам потерял слишком много по вине мужчины, которому вскоре предстояло держать меня в руках…

С этой мыслью я прижалась к нему ещё сильнее.

— Спасибо, что оберегаешь меня.

Его грудь застыла на миг, дыхание сбилось, но потом снова обрело ровный ритм, под аккомпанемент его пальцев, перебирающих мои волосы.

— Спи.

Себиан

Наши дни, замок Дипмарш, покои Себиана

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, покои Галантии

Я так сильно хочу тебя…

Эти слова продолжали звучать в моей голове и уносили меня в беспокойный сон несколько ночей подряд, всегда превращаясь в природно-зеленые глаза. Я следила за этим взглядом и смотрела на себя. Наблюдала, как работаю рукой на члене Себиана.

— Хорошая девочка. — Его мурлыкающая похвала возвращала мой взгляд к зеленым сужающимся глазам. Они стали серо-коричневыми, блестя презрением. — Я хочу, чтобы тебе было больно.

Я резко проснулась.

Только не снова!

Пульс бился так громко в висках, что заглушал утреннюю симфонию птиц, восседающих в камышах за моим окном. Но это было ничто, ничто по сравнению со жгучей пульсацией между ног. Боги, у меня все болело!

Я моргнула в пустой комнате, рука скользнула под одеяло и между ног. Когда кончики пальцев коснулись влажности, оставленной сном, я начала ласкать свое разгорячённое тело. Водила, скользила пальцами, пробуждая дрожь и тянущуюся волну возбуждения, пока приятные покалывания не разлились от центра, гоняясь за долгожданным облегчением, но…

Облегчение не приходило.

Я крепко закрыла глаза.

Сосредоточилась всей силой.

Себиан появился в воображении на чёрном фоне, мышцы его живота напряженно двигались, когда он вгонял свой член в меня в ритм моих слегка касающихся пальцев. Он опустил ухмылку на мои губы в медленный, томный поцелуй, заставивший жар разлиться вокруг моего женского начала.

Почти… Я была так близко.

Пока снова не появился Малир. Он взял нижнюю губу между зубов и сжал, заставляя её пульсировать с такой же силой, как и дикое биение между моими ногами, и потекла кровь…

Нет!

Я быстро вытащила промокшие пальцы из-под одеяла и прижала руки к телу. Чёрт побери, как я могла быть такой порочной? Достаточно того, что я фантазировала о Себиане, но Малир…?

Это было больно.

Безумно.

Приняв поражение, я сняла ночную рубашку, кожа покрылась мурашками от утреннего холода. Тлеющие угли в очаге едва отдавали тепло, пока я шла к умывальнику. У его основания, на сером камне, меня привлекла синяя полоска. Что это?

Я схватила маленькую блестящую вещь и поднесла к свету окна. Голубая шелковая лента, местами слегка выцветшая, местами немного запятнанная, но красивая! Как она сюда попала?

И тут меня осенило воспоминание о той бурной ночи. Неужели это то, что ворона уронила из клюва? Возможно.

С помощью ногтей и зубов я завязала ленту вокруг запястья, затем повернулась, чтобы собраться. Быстро умылась, включая неприличный беспорядок между ног, и оделась. Сколько ещё до того момента, когда я наконец смогу покинуть это место?

После мгновения раздумий я направилась к двери. Возможно, у Себиана есть новости из Тайдстоуна? Если он вообще в своей комнате. На утро после шторма я проснулась одна. С тех пор не видела его, и…

— Боги… — вздрогнула я, и спазм пронёсся по мышцам, заставив подпрыгнуть и отступить к деревянной перегородке, отделявшей мою спальную зону. — Что ты здесь делаешь?

Малир сидел на синем бархатном диване у двери, чёрный жилет поверх белой рубашки был изысканнее любых других, что я видела. Как долго принц здесь сидел?

Мой желудок сжался. Сколько он мог видеть сквозь сложные резные узоры перегородки?

— Ты часто стонешь во сне? — спросил он, одновременно отвечая на вопрос и вплетая в меня нити стыда. — Приятный сон, наверное?

— Кошмар.

— Ах, значит, страх возбуждает тебя? — продолжил он. — Предполагаю, это объясняет, почему люди боятся моих теней с такой силой, что способны обмочиться, а моя маленькая голубка совсем иначе реагирует на них между бедрами.

Сражаясь с жаром, что полз по шее, я держала его взгляд, притворяясь, что не понимаю, о чём он говорит. Его тени не вызывали во мне ничего постыдного — ни приятных покалываний, ни прилива тепла.

Но чем дольше я смотрела в его разноцветные глаза, тем сильнее изгибались его губы в ухмылке, которая на Себиане выглядела бы игриво, а на Малире? Она обнажала меня. Выставляла на свет невысказанную ложь, неправильные реакции тела.

Я не могла этого вынести, поэтому взгляд мой скользнул к двери. Если бы только я могла сбежать в объятия Себиана…

— Его здесь нет. Судя по состоянию, в котором я застал его за таверной раньше, предполагаю, что он всё ещё тащится через Большой зал прямо сейчас, — сказал Малир. Он провёл большим пальцем по нижней губе, словно размышляя, взгляд пустел, прежде чем он покачал головой. — Делегация из Тайдстоуна должна достичь замка в течение часа.

В течение часа.

Я ждала, что позвоночник выпрямится, грудь поднимется или ноги затрепещут от желания броситься к воротам прямо сейчас. Чёрт возьми, я бы облегчённо вздохнула.

Но ничего не произошло.

— Тогда я, наконец, вернусь домой.

Оставляя одного жестокого принца ради другого. Как иронично.

Малир встал, маня меня к себе, пока я не оказалась так близко, что пуговицы его жилета почти зацепились за оборки моего платья. Он обхватил моё лицо, трогая щёки, словно я была его беспомощной добычей.

— Дом. Такое утешительное слово, если у тебя есть дом, не так ли? — его шёпот у виска едва отвлекал меня от стремительного прилива крови к голове. — Взращивая ложное чувство безопасности, которое заставляет совершать глупости. Например, оставлять окно открытым, чтобы мои вороны скользнули в твои покои однажды ночью, найдя тебя беззащитной, твою жизнь и невинность обесцененными для меня.

В горле пересохло.

— Ты получишь то, чего хочешь. Почему ты не оставишь меня в покое?

— Потому что ты моя. Моя, чтобы причинять боль. Моя, чтобы мучить. Моя, чтобы разрушать, — его прохладное, мятное дыхание касалось моей кожи, вызывая дрожь по разгорячённому телу. — Я приду за тобой, Галантия. Пусть это займёт год или жизнь — я приду за тобой.

— А потом?

— Потом я разломаю тебя на миллион красивых кусочков, — его губы скользнули по моему виску, сдвигая тонкие пряди волос. — Но вместо того чтобы оставить тебя разрушенной и опустошённой, я решу собрать тебя заново в своём уродливом образе. Возьму твою боль и наслаждение, твои слёзы и кровь, твои стоны и крики, чтобы собрать тебя… неправильно.

Я вздрогнула от угрозы, потому что знала — это не пустые слова.

— Ты больной.

— И ты тоже, Галантия, — шёпот у мочки уха. — Потому что мы оба знаем, что тебе это понравится.

Из меня сорвался выдох, когда я повернула голову к его лицу, но следующий вдох застрял в груди. Он оставался неподвижен, наши рты были так близко друг к другу, что мы дышали одним воздухом. Каждый мой дрожащий вдох приближал губы к его. Каждый его мягкий выдох почти целовал меня.

Я винила сон за внезапную слабость мышц, за то, как его порочные слова возродили то пульсирующее желание между ног. Ничто другое не объясняло бы, почему я стояла зачарованной, ничего не делая, чтобы отвернуться.

Взгляд Малира скользнул к моим губам, голова слегка наклонилась в его странной манере.

— Ты… жаждешь поцелуя.

Он не ошибался.

— Но не от тебя.

— Нет? — молчание длилось секунду. Две. Три. — Тогда на колени.

Я не была готова к тому, как его рука сдавила плечо, заставляя меня опуститься на пол. Не понимала, чего он хочет, когда он сел на диван и развязал шнурки на своих чёрных штанах. Он вынул твёрдый член, медленно проводя по нему рукой, пока не направил набухший кончик к моему рту. И тут до меня дошло.

— Открой рот, — сказал он, проводя пальцами по моим волосам, а затем сжал их в кулак. С резким рывком он подтянул меня к себе, запрокинув голову, пока горло не напряглось. — Смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза, пока буду трахать твой рот. Хочу смотреть, когда ты проглотишь мою сперму… или задохнешься от нее. Любой вариант приемлем.

Мои зубы сомкнулись инстинктивно. Он не получит от меня такого наглого удовольствия.

— Можешь представить, какой ущерб твоей репутации принесет это, если люди узнают, как ты промокла для принца-ворона, а? — Он зацепил пальцем мой подбородок, засунув большой палец в рот, раздвигая челюсти. — Или как ты проводила ночи в камере Себиана? Какая же ты была мокрая, нуждающаяся шлюха для него, сосала его член, умоляя опустошить своё семя на твоём лице, как…

Я откинула голову назад.

— Ничего из этого не было!

Тени в ямках под его скулой слегка посветлели, когда он провёл кончиком члена по моей нижней губе и трижды постучал. — Не откроешь рот — и не случится.

Я не знала, что больше вызывает во мне отвращение: его требование или то, что я вообще подумала об этом. Я знала, что нельзя доверять его словам, но стоило ли это риска, если он разнесёт слухи, способные достичь Аммаретта? Сражаться с ним? Менее чем за час до того, как, наконец, выбраться из его лап?

Нет.

Я разомкнула губы. Обхватила его головку губами, язык неловко застыл в ожидании.

— Ммм, теперь я точно знаю, что он никогда не входил в этот рот. Напоминает, почему мне не нравятся девственницы, — Малир тихо рассмеялся. — Так красиво лижет кинжалы, а как сосать член — не знает.

Мои щеки накалились, словно его слова дали пощёчину, и я зажмурилась. Это не должно было ранить меня так…

— Я сказал, глаза на меня. — С резким рывком за волосы Малир вернул взгляд к себе, затем прижал мой рот к члену, заставляя брызгать слюной от требования растянуться на его толстой плоти. — Открой…

Мою голову дернули вверх и опустили вниз, пока она не начала покачиваться. Мой рот скользнул вниз по члену, ощущая каждую вздувшуюся вену, каждую пульсацию крови, которая делала его твёрдым.

— Вот так, маленькая голубка, — Малир тяжело дышал сквозь приоткрытые губы, позволяя глубокому, мужскому стону вибрировать в воздухе. — Покажи мне, как сильно тебе нравится, когда мой член трахает твой красивый ротик. Тебе это нравится, не так ли?

Я уставилась на него, открывая рот шире, вбирая его глубже. Что бы ни потребовалось, чтобы закончить это и уйти.

— Ммм, ты прямо сейчас говоришь себе, что ненавидишь это? — он откинулся назад и слегка повернулся вбок, обхватив меня сзади и запустив руку под юбки. Его пальцы скользили по моим ягодицам и между ног, обнаружив, что мое лоно такое же влажное, как и раньше. — Ври себе, сколько хочешь, Галантия, но твоё тело не может скрыть, как оно хочет быть моей шлюхой. Как ты втайне жаждешь ожога от пореза, жжения от укуса, покалывания от пощечины.

То, как он вращал вокруг моего влажного входа, заставляло меня стонать. Что еще хуже? То, как мои бедра сами кружили в такт его движениям, добиваясь этого. А что если он прав? А что если я действительно желаю всего этого?

— Да, ты желаешь, что застало меня врасплох, признаю, — промурлыкал Малир, словно читал мои мысли, что было унизительно само по себе, но не настолько, как то, что он вынул пальцы и держал перед моим лицом блестящее доказательство моей развратности. — Оближи мои пальцы. Попробуй вкус своего вожделения.

Я задыхалась вокруг его члена.

— Нет…

Шлеп.

Его ладонь ударила по ягодице, прежде чем он отдернул мой рот с члена, но не боль от этого заставила меня почувствовать жар — нет, дело было в том, как он поглаживал пальцами у меня во рту, и я ощущала привкус своего возбуждения на деснах, вокруг языка, на зубах.

Уничтожая любое отрицание.

Малир прижал мою голову обратно к члену, пока его головка не уперлась в заднюю стенку горла. Там он держал меня, зажатую между его пахом и силой его захвата, заставляя меня хрипеть, давиться… стонать.

Когда я задыхалась, он позволял лишь чуть-чуть отступить, чтобы я вдохнула. Потом толкал бедрами вверх, удерживая мою голову за волосы, независимо от того, как я извивалась, боролась, пыталась отстраниться. Только когда лицо пылало, глаза горели, и все вокруг расплывалось, он снова погрузился глубже на диван и уставился мне в глаза.

И я поняла тогда, зачем он пришёл.

Он пальцем коснулся внешнего уголка моего глаза, будто хотел вытеснить слёзы, но их не было.

— Ты правда не будешь плакать, да? — спросил Малир.

Он снова провёл пальцами под юбками. Скользил ими по моему влажному влагалищу, пока я сосала его член, пока… ШЛЕП. Он ударил пальцами по моей киске, посылая волны удовольствия к клитору и жар глубоко в живот.

— Хочешь знать, что хуже, чем быть вынужденной терпеть самые… развратные действия? — ШЛЕП. Ещё один удар по киске, затем чудесное давление, нарастающее до кульминации. — Получать от этого удовольствие. Кончай, маленькая голубка.

Его требование разжигало ярость внутри, разогревая слёзы, которых я не могла пролить. Больше не было ни гордости, ни провокации. Только трезвая правда: со мной что-то не так.

И он это знал.

Он шлёпал и вводил пальцы в моё разгорячённое тело, пока при последнем ударе оргазм не поразил меня, как удар молнии. Он разлился от центра по всему телу и по всем нервным окончаниям, разрушая меня.

— Такая хорошая маленькая шлюха, — мурлыкал он. — Может быть, ты не драгоценный алмаз, которым я считал тебя сначала, отполированный до блеска, что ни одна корона никогда не вернёт мне. Может, ты уже немного треснута, немного сломана. Посмотри на меня.

Эти слова разрушали во мне всё: достоинство, рассудок, чувство ценности, когда я смотрела на него. Он, должно быть, видел повреждение в моих глазах, раскол моей души, потому что из груди, где билось его чёрное сердце, вырвался хриплый стон. Когда солёные струи покрыли мои десны, у меня не осталось сил удерживать его семя, и оно начало стекать тёплым и густым потоком по горлу.

Он отпустил мои волосы, отстранился ото рта и выпрямился.

— Открой рот, — сказал он, сжимая моё лицо руками и наклоняясь, пока лоб почти не коснулся моего. — Покажи, как ты проглотила всего меня.

Мой рот разомкнулся сам собой.

Что-то тёмное и страшное блестело в глубине глаз Малира. Его губы разошлись, и он сжал моё лицо сильнее, прежде чем плюнуть мне в рот, позволяя тёплой слюне стекать по языку.

— Это самое близкое, как мои губы когда-либо коснутся твоих, — он поднялся, обошёл меня и ушёл. Пользуясь случаем, помыл руки в кувшине, смывая с себя все следы меня, прежде чем убрать всё на место и завязать переднюю часть штанов. — Советую привести волосы в порядок и вытереть то, чему ты позволила стекать по подбородку. Я не могу позволить, чтобы ты вошла на эту встречу, выглядя как шлюха. Придётся сохранять видимость.

Я пыталась сдержать сырую, жгучую злость, точившую сжатые челюсти.

Пыталась — и не смогла.

— Хочу, чтобы ты знал, что я тебя ненавижу, — вырвалось у меня, когда я поднялась и повернулась к нему, каждая мышца дрожала от напряжения и ярости. — Я сожалею, что тот камень в тот день не был достаточно острым, чтобы убить тебя. Ещё больше сожалею, что не разбила о твою голову более крупный, чтобы убедиться, что ты никогда больше не поднимешься. Единственное, что приносит хоть какое-то облегчение от всех этих сожалений — это надежда, что то, как я остановила твой побег в тот день, добавило тебе месяцев в подземельях.

Всё его тело напряглось, губы то расходились, то сжимались, глаза то сужались, то расширились, всё лицо — гримаса постоянно меняющихся эмоций. Замешательство. Шок. Агония. Всё мелькало на его лице за секунды. Минуты. Вечности.

Странный вздох заставил его плечи дернуться, будто он только теперь вспомнил, что нужно дышать, и дрожь появилась на губах.

— Что ты только что сказала?

Дыхание застряло в легких, от блеска в его глазах, от цвета, который покинул его лицо.

— Я… я сказала, что…

Его рука схватила меня за горло, прежде чем он резко развернул меня и прижал к перегородке.

— Что ты только что сказала!?

Мой рот открылся, но ни один звук не прорвался сквозь удушающую хватку его ярости. Тьма потемнела по краям моего зрения. Петли скрипнули. Что-то сдвинулось справа.

— Что ты делаешь? — Себиан подошёл к нам, быстро схватив запястье Малира. — Отпусти её.

Одна слеза скользнула по лицу Малира, застряв на челюсти, дрожа от его рыка.

— Ты убила моего брата!

Кровь застыла в жилах.

Его… брата?

— Блядь… — Себиан обвил одной рукой шею Малира, оттягивая его назад, а другой пытался оттащить пальцы с моего горла. — Отпусти её, Малир. Ты не думаешь ясно. Убив её, ты не вернешь Харлена, и семья не восстановится. Давай, отпусти.

Когда пальцы Малира наконец медленно отпустили меня, Себиан посмотрел на меня и кивнул в сторону двери.

— Выйди и жди меня там! Сейчас же!

Я поспешила наружу, втягивая воздух через ноющее горло и задыхаясь в подёргивающихся лёгких. Я убила его брата. И если я не выберусь отсюда сейчас…? Я знала, что Малир разобьет меня на столько кусочков, что собрать меня снова будет невозможно.

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, личная библиотека Малира

Себиан

Наши дни, замок Дипмарш, личная библиотека Малира

Голова раскалывалась, в ушах гудело, я поднял взгляд на Галантию, а вокруг меня все качалось так, что горький эль поднялся по горлу. Он залил заднюю часть языка, прогоркло и кисло, вызывая рвотный рефлекс, прежде чем я проглотил его обратно в бурлящий желудок. Какого хрена только что произошло?

Галантия соскользнула с колен Малира, пригладила юбки и медленно пересекла библиотеку, как будто все это она предвидела, и на притупленных чертах не появилось ни одной морщинки. Если и было что-то заметное — так это решимость.

Когда она исчезла за дверью, я посмотрел на Малира. Тени с его лица снялись, обнажив пустой взгляд. Не то, чего он ожидал, да? Ни криков, ни рыданий, ни слез.

Ебаный вспыльчивый ублюдок.

Я мог бы понять, если бы он хотел, чтобы она была возбуждена, стонала на острие лезвия, или под ударами руки, или в объятиях теней. Но насильственный секс с Галантией перед лицом посланника ее отца? Это было не правильно.

Я обернулся и вылетел из библиотеки, врезавшись прямо в стену. Перья запутались, когти царапали камень. Когда мы наконец добрались до кривой лестницы, меня тошнило.

— Галантия, — сказал я, появляясь из тени на нижней площадке, одну руку прижав к каменным перилам, чтобы удержать равновесие.

Она медленно шла вверх по ступеням, слегка согнувшись, одна дрожащая рука прижата к животу.

— Я просто… хочу вернуться в свою комнату.

Черт, она выглядела такой беспомощной, как она едва тащила себя вдоль каменной лестницы, держась за перила. Было трудно смотреть на то, как Малир толкал пальцы в нее, и в конце концов я отвел взгляд.

Грудь сжалась болью.

Почему я отвел взгляд?

Не раздумывая, я поспешил вверх по лестнице, подхватил ее на руки и понес через качающийся пол. Почему ей нужно было говорить ему про Харлена? Малиру потребовались годы, чтобы пережить смерть брата. Годы стыда. Вины.

— Я держу тебя, — сказал я, вдруг осознав кислый запах между нами, и он определенно исходил не от нее. — Все будет в порядке.

— Нет, не будет. — Она смотрела в пустоту между нами, глаза без слез — и без всего остального. Ни злости, ни стыда, ни грусти. Просто… пустота. — Теперь у него есть еще две причины мучить меня, и ни одной, чтобы отпустить. Что теперь со мной будет в этом месте?

Хороший вопрос, но ответить я не мог — мозг гудел и стучал. У капитана армии дома Брисден был чертовски сильный аргумент в пользу этой помолвки. Достаточно сильный, чтобы Малир отложил свою ненависть? Я не был уверен…

— Я, может, заслужила его как мужа за то, как была глупа. Как слепа. — Когда мы добрались до конца коридора с нашими покоями, ее голос прозвучал хрипло и робко. — Я заслужила всю его ненависть. Может, я даже заслужила всю твою ненависть тоже.

— Я не ненавижу тебя, Галантия. — Совсем не ненавижу… — Тебе просто нужно лечь в кровать и отдохнуть. Я не буду говорить, что завтра станет лучше, но, может, хотя бы не так ужасно.

— Могу ли я… могу лечь в твою кровать вместо этого? — Ее маленькие пальцы сжались, обхватив мою шею сзади. — Хотя бы ненадолго?

Из-за хрупкости ее голоса — а может, именно из-за нее — мой член дернулся в штанах. В таком уязвимом и сломанном состоянии, немного заботы могло дать результат — особенно учитывая, что все вопросы о ее «чистоте» уже сохли на костяшках Малира.

Перевод выполнен телеграм каналом и вк группой «Клитература»

Полное или частичное копирование без указания канала — запрещено.

К сожалению, мои моральные принципы были хоть и не высоки, но были, оставляя меня наполовину возбужденным и полностью разорванным. Она была ранена — без сомнения, с судорогами и болью — что делало ее вопрос крайне сложным. Женщины приходят в мою кровать, чтобы лизать яйца, а не зализывать раны.

И все же я понес ее в свои покои, захлопнул дверь и уложил на кровать.

— Так хорошо, дорогая? Ты хочешь быть именно здесь? В моей постели?

Кивнув, она легла на бок, подтянув колени к груди и болезненно поморщившись.

— Думаю… думаю, я просто буду чувствовать себя здесь в большей безопасности. С тобой.

Она чувствует себя в безопасности со мной…

В груди сжалось, наступила знакомая до боли тяжесть внутри, что стянулась еще сильнее, превратившись в грубый, жгучий узел. Считала ли она себя в безопасности рядом со мной в библиотеке? Надеялась ли, что я защищу её от Малирa?

Я отвернулся к очагу, пытаясь вытолкнуть из себя это ненужное чувство, и положил в золу сковороду с каштанами. Когда запах жареных орехов наполнил покои, я вынул сковороду за ручку и высыпал горячие плоды в кожаный мешочек. Завязав его, я приложил его к животу Галантии.

— Это поможет при спазмах, — сказал я. — Моя мать делала так во время месячных.

Она прижала мешочек и продолжала смотреть в тёмный угол комнаты.

— Спасибо.

— Я ничего не мог сделать, Галантия, — произнёс я. Она должна была понять. — Я не всегда согласен с тем, как Малир поступает… но он мой принц.

Молчание.

Тягостное, зудящее под шрамами на сожжённой руке, вызывающее фантомный зуд, от которого не избавишься ни трением, ни царапаньем. Чёрт побери, почему я чувствовал себя так?

— И ещё Малир мой друг, — добавил я, оправдываясь или объясняясь, хотя она не спрашивала. — Мы многое пережили вместе.

Снова молчание.

Наверное, это был подходящий момент, чтобы встать и уйти. Дать побыть одной. Но я остался, проводя пальцами по её волосам, медленно, раз за разом… словно ждал чего-то. Чего? Что она подтвердит: я действительно ничего не мог сделать? Что я не подвёл её? Что я не оказался неспособным её защитить?

— Был миг, когда я надеялась, что ты вмешаешься, — наконец сказала она, и боль под рёбрами усилилась. — Глупо, знаю. Но ведь мы уже выяснили, что я дурочка. Сегодня это стало особенно ясно. Глупо было ждать, что отец захочет меня вернуть. Ещё глупее — надеяться, что ты… как-то защитишь меня.

Будто нож в сердце.

Ауч.

Я уставился на себя, почти ожидая увидеть торчащий кинжал в том месте, куда она словно вонзила его. Именно так это и чувствовалось. Боль там, где я был так долго онемевшим, прямо под рёбрами.

Мне это не нравилось.

Онемение было лучше.

По привычке рука потянулась к кожаному мешочку на поясе. Серую кору дьявольского дерева нелегко добыть так близко к первым снегам, но у меня не было настроения… Чёрт. Мешочек исчез. Потерял ли я его за дни пьянства или проиграл в плохо сыгранной ставке — уже и не вспомнить.

— Я попробую выяснить, что к чему, — я поднялся и направился к двери, жадно желая уйти от этой удушающей тесноты. — Оставайся здесь. Не покидай этой комнаты.

Выйдя в коридор, я обернулся в воронов. Мы вылетели через одно из сотен проломов в стене и обогнули замок, пока не скользнули в личные покои Малира. Вино. Где это чёртово вино?

Мой аноа всё ещё плёлся за мной несколько шагов, пока наконец не слился с моей человеческой формой. Десятки голосов и в десять раз больше запахов обрушились на меня, вбивая гвозди в голову, вызывая новую волну тошноты. Я схватил золотой кувшин, стоявший на столе, и кубок рядом, наливая, пока шагал к библиотеке Малира. Пусто. Только густые тени, что вели меня к двери в его сад.

Кувшин я оставил на боковом столике, сделал глоток вчерашнего кислого вина и вышел в зелёное пространство. Богиня, помоги мне вернуть мешочек.

Малир мерил шагами каменную скамью, поросшую мхом, у пруда, по поверхности которого плавали красные листья клёна. Теневые отростки всё ещё плясали вокруг его сапог — до спокойствия ему было далеко. Отлично. Мне тоже.

— Малир… — Аскер опёрся спиной о ствол клёна и тяжело вздохнул. То, что он отбросил «мой принц» и назвал его просто по имени, говорило само за себя: разговор шёл плохо. — Брак с леди Галантией даст тебе знаменосца сильнее любого из людских лордов, уже присягнувших тебе. И он вернёт нам Марлу!

— Если ты веришь в это, значит, ты дурак, — фыркнул Малир. — Я поклялся на своей семье, что сделаю две вещи: уничтожу дом Брисденов и возьму Дранаду для нашего нового дома. Я не откажусь от одной клятвы, чтобы исполнить другую.

Аскер оперся локтем и закрыл лицо ладонью в перчатке.

— Малир, завоевать королевство Дранаду — трудно. Ещё труднее — объединить людских и вороних лордов, чтобы после вечности войн ты смог принести мир и единство во владения. Брак с девушкой подаст мощный сигнал в обе стороны.

— Я не… женюсь… на Галантии, — Малир процедил каждое слово и даже замедлился в шаге. — Её отец — бесчестный ублюдок, который не замнется и предаст любую клятву, вонзая нож в спину своему королю. Такой союзник ненадёжен, и я заставлю его ответить за всё, что он сделал со мной. Эта девчонка ничего не стоит.

Аскер всплеснул руками.

— Богиня показала мне её. Она необходима.

— Как она может быть необходима? — Когда молчание Аскера уступило место сомнению, а ветер ворвался в сад, качая клён и сотни пёстрых ленточек и нитей, свисающих с его ветвей, Малир покачал головой. — Я не женюсь на ней. Разговор окончен.

Ещё глоток вина. Я даже не знал, хорошие это или плохие новости для Галантии…

Аскер оттолкнулся от ствола, нахмурив тяжёлые брови, и уставился в пруд.

— Без Марлы, без твоей связанной пары, тебе придётся жениться на ком-то другом. На той, кто приведёт с собой значительную армию. Это единственный способ обеспечить абсолютную преданность и избежать предательства, когда мы двинемся на Тайдстоун.

— Да, придётся, не так ли? — Малир шумно выдохнул. — Худший день в истории нашего народа — тот, когда какая-то воронья-королева решила, что мы должны любить людей, жениться на них, плодить детей. Мои родители боролись за свою предназначенную связь. А теперь посмотри на меня — меня вынуждают взять в жёны человека.

Когда их спор растворился в завываниях ветра, рвущегося вдоль верхних кромок стен, я посчитал момент достаточно безопасным, чтобы приблизиться.

— Может, если бы ты объявил дриф, как я тебе говорил десятки раз, тебе бы не пришлось жениться на человеке.

— Предложение Себиана разумно, даже выгодно, если поспешить и успеть найти свою пару, — челюсти Аскера напряглись, когда его взгляд упал на кубок в моей руке. — На дворе утро.

— Не везде, — я сделал ещё один глоток, лишь чтобы позлить его. — И вообще, тебе не стоит так уж удивляться.

Фыркнув, он снова повернулся к Малиру.

— Отправь следопытов во все стороны, пусть разносят весть о празднике.

Малир приподнял бровь, глядя на меня.

— На миг здесь стало благословенно тихо. И тут явился ты — и снова подсунул ему эту идею.

Аскер повернулся ко мне.

— Девушка?

Я коротко кивнул.

— Я позаботился о ней.

— Конечно, позаботился, — на усмешке Малира скользнула тень. — Всегда так спешишь утешить дочку Брисдена.

— Поцелуй меня в перья на хвосте, Малир, — рявкнул я, настроение у меня было не лучше его, из-за той проклятой боли под рёбрами… — Что с посольством?

— Временно размещены в замке под охраной, — ответил Аскер. — Остальные разбили лагерь в пяти милях к северо-востоку. Я уже отправил следопыта с письмом капитана Теолифа, чтобы уведомить их о задержке. Пару дней на спокойное размышление пойдут нам всем на пользу. — Аскер поклонился Малиру. — Пожалуйста, подумай о Марле. Мне нужна моя пара.

Я дождался, пока шаги Аскера не дали понять, что он вне слышимости, и только тогда снова заговорил.

— Ты зашёл слишком далеко.

Саркастический смешок скатился с груди Малира.

— Зато у тебя появилась возможность снова полететь за ней… на ещё одно героическое спасение, полагаю.

— Героическое спасение!? — кубок задрожал в моей руке, потом у моих губ, когда я сделал ещё глоток. — Я просто… стоял там, не делая ровным счётом ничего!

Я ничего не сделал.

Точно так же, как пять лет назад.

— И правильно! — заорал он. — Потому что она — гребаная Брисден!

— Она невинная женщина! — крик сорвался с моего горла вместе с кислым комом. — Женщина, которая доверилась мне, надеялась, что я… — Желудок скрутило, горечь плеснула на дёсны. Меня вырвало, красные брызги расплескались по траве. Когда последняя вязкая ниточка соскользнула с губ, я покачал головой, оставаясь чуть согнутым. — Ты хоть понимаешь, что я там чувствовал, Малир? Это было то же самое, что в ту ночь. Потому что я, блядь, снова не сделал абсолютно… ни-че-го.

А должен был.

Малир шевельнулся на периферии, и возле моего лица возникла его рука с чёрной тряпицей, зажатой между пальцами.

— Это моя вина, что ты три дня гнил в той… грязной таверне. Не следовало мне говорить то, что я сказал тогда утром. Прости.

Что ж, я тоже сожалел.

За Галантию.

Я прижал ткань к губам и выпрямился, уставившись на кубок в руке. То утро? Я оставил её проснуться в одиночестве. А что, если бы не оставил? Что, если бы не пропил эти три дня? Если бы был тогда в библиотеке на ногах?

Я мог бы заметить чуть раньше.

Я мог бы… хоть что-то сделать.

Кубок с грохотом упал на землю, и я покачал головой.

— Ненавижу тебя за то, что ты загнал меня в такую ситуацию.

— Она убила… моего… брата.

— Ты и вправду настолько ослеплён ненавистью, что веришь в это? — я даже не стал ждать ответа. — Малир, это было, сколько, десять лет назад? Сколько ей тогда было? Восемь? Девять?

— Она призналась, — выдохнул он. — Разбила ему череп камнем.

— И что же ты себе представляешь, мм? Что всякий раз, когда маленькой Галантии наскучивало вышивание, она прыгала по Тайдстоуну, хватала булыжники и колотила ими воронов по головам? Ты можешь хоть на мгновение послушать, насколько нелепо это звучит?

Секунды перетекли в минуту, и он только смотрел в землю, впервые размышляя, а не поддаваясь своей гнилой ярости в сердце.

— Как же тогда? Как он умер?

— Она опрокинула корзину с яблоками, чтобы замедлить его бегство. Он наступил на одно, упал и ударился головой о камень. Она сама сказала мне это прямо перед встречей.

Он развернулся, открыл рот и втянул воздух, будто хотел возразить, но проглотил слова, отдав предпочтение молчаливым раздумьям. Минутам. Пока не подошёл к краю пруда и бездумно не уставился в воду.

Он то сжимал, то разжимал кулаки у бедер, и только тогда я заметил кровавые ссадины на его костяшках.

— Яблоки.

— Смелый выбор оружия, даже для столь жестокой убийцы, как твоя голубка, не находишь? — я подошёл к нему и кивнул на его руку.

— Что с рукой?

Он поднял её к лицу, глянул на порезы и мотнул головой.

— Я запер своего аноа в клетке перед тем, как пойти к ней. И хорошо, что запер, иначе она уже была бы мертва. Но вот мой аноа остался крайне недоволен, когда я вернулся.

Это объясняло его недавний всплеск теней.

— Что ты собираешься делать теперь?

Он скрестил руки на груди, челюсть задвигалась, потом он повернул голову ко мне.

— Жену себе взять, полагаю.

— Я имел в виду с Галантией.

Он хмыкнул, но смех тут же растаял в долгом тяжёлом выдохе.

— Я хочу сломать её. А ты хочешь её защитить. Удивительно забавно, не находишь?

Сжимающее грудь давление понемногу ослабло. Ну и что с того, если я хотел её защитить? Если мне нравилось спасать её, тешить иллюзию, что я герой — и на время забывать, что на самом деле я ничто подобное.

Хотя бы ненадолго.

Я пожал плечами.

— Не нахожу в этом ничего смешного.

— Как нам это исправить? — его ладонь легла мне на плечо. Я почувствовал, как много усилий стоило ему удерживать этот контакт — пальцы слегка дрожали, но он держался, спешил примириться. До этого момента Малир ни разу не отказал мне в ней. С какой стати я должен был отказывать ему?

— Ты не причинишь ей боли… кроме той, что доставляет удовольствие, — сказал я. — И, ради всего святого, Малир, дай ей время оправиться, прежде чем хоть о чём-то думать.

Вместо вызова во взгляде он лишь коротко кивнул.

— Ладно.

— Ладно, — я отвернулся от пруда, чувствуя, как мой праймел расправляет крылья где-то в глубине, рвётся к превращению. — Ах да, и ещё: ты никогда не будешь встречаться с ней наедине, без меня.

— Почему? — спросил он за моей спиной.

— Потому что с мной она чувствует себя в безопасности.

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш

Шёпот и приглушённые смешки сопровождали меня вниз по широкой лестнице и к парадному залу, доносились с занятых каменных скамей, из людных арок и отовсюду, где только собирались придворные дамы. Очевидно, слухи о моём положении уже расползлись.

Я не обращала внимания.

Сплетни были моей наименьшей заботой.

Не пугало меня и то чувство тоски и ужаса, что поднималось в груди, когда я приближалась к позолоченным двустворчатым дверям в конце коридора справа. На них красовался огромный герб — ворон из кованого металла, раскинувший крылья, с чем-то, похожим на свисающие из когтей внутренности. Один лишь этот вид замедлил мои шаги, помимо воли. Пожалуй, ноги обладали большим здравым смыслом, чем голова, — подсказывали мне повернуть назад.

Но такой роскоши у меня не было.

Четыре дня я кисла на подушке Себиана, тонула в жалости к себе, будто могла себе это позволить. А я — пленённая, брошенная и совсем недавно обесчещенная дворянка — должна была сама позаботиться о том, чтобы не оказаться либо в борделе, либо в безымянной могиле. Кто ещё сделает это за меня?

Не мои родители.

И какой дворянин, будь то человек или ворон, рискнёт опуститься так низко — да ещё и навлечь на себя ярость принца Воронов — и возьмёт меня в жёны?

Ни один.

Значит, мне нужно было убедить Малира жениться на мне.

Это был единственный способ сохранить крышу над головой, одежду на теле и еду в животе. Он, конечно, будет меня терзать — куда больше, чем это сделал бы обычный муж, — но взамен я получу положение и защиту. А там… кто знает? Если я когда-нибудь понесу от него, возможно, он хоть ненадолго умерит свою ненависть.

На лучшее я и надеяться не могла.

И всё же сердце ухнуло вниз, останавливая меня всего в паре шагов от дверей. Я оглянулась по сторонам, ожидая увидеть воронов на окне — вдруг кто-то обернется, остановит меня и спросит, зачем я иду к их принцу. Но, увы, тот, кто способен окутать тьмой целую комнату, вряд ли нуждался в стражах.

Я глубоко вдохнула, ущипнула себя за щёки, распушила кончики локонов, потом дёрнула корсет, чтобы сильнее выделить грудь или, точнее, выжженного в её центре ворона. Зелёное шёлковое платье я выпросила у Сиси после долгих раздумий. Малир мог воспринять цвет моего дома как вызов.

Прекрасно.

Напоминание о том, чья я дочь, должно было раздразнить его желание сломать меня. Смог бы он это сделать, не беря меня в жёны? Несомненно. Собирался ли? Безусловно. Но так он не получит армию, которая ему нужна для достижения цели.

Сжав влажный кулак, я трижды постучала в дверь. Некоторое время царила тишина, пока глухое:

— Входи! — не прорвалось сквозь тяжёлые створы.

Сдерживая дрожь пальцев, я надавила на крыло ворона и шагнула в его предательское гнездо. Комнату освещал большой каменный очаг справа, а на небольшом столике слева мерцала лампа. В воздухе витал запах лемонграсса и дуба, пронизавший пространство между парой диванов и… я не сразу поняла, что вижу. Подушки? Да, множество подушек, разложенных кругом на дальнем конце комнаты, там, где ожидалась кровать.

— После стольких лет, и вдруг стучимся? — сказал Малир, — Поверить не могу. Мне нужно разведать долину у западного побережья и проверить, не прячется ли там наша группа, пытающаяся пробиться на юг, к спасению.

Значит, он кого-то ждал. Себиана?

У меня горло перехватило.

Лорн?

Малир прошёл от деревянного шкафа к столу, одетый лишь в чёрные штаны да сапоги, с обнажённым торсом, покрытым шрамами. Не крупные уродливые рубцы, как у Себиана, а тёмные выпуклые линии на плече, вдоль руки, по боку. Я не могла оценить всю тяжесть повреждений, но тошнотворный ком в животе подсказал мне ответ.

— Чем скорее ты сможешь туда отправиться, тем лучше, — продолжил Малир и, не дождавшись ответа, повернулся ко мне. — Возьми с собой судьбу, на случай если…

Он замер на месте, молча уставившись на меня то ли три секунды, то ли тридцать, и быстро потянулся за белой рубашкой, висевшей на спинке стула.

— Ты пришла ко мне. — Мои уши уловили тихий выдох этих слов, в которых слышалось больше, чем простое удивление, но он тут же стер выражение с лица, сделав его непроницаемым. — Зачем ты здесь?

Я сделала реверанс, пока он натягивал рубашку, и испытала малейшее удовольствие от того, что мне впервые удалось застать его врасплох.

— Чтобы предложить себя.

Он взял металлический кувшин со стола, наполнил стоявший рядом кубок, сделал глоток и приподнял бровь.

— Предложить себя?

— В жёны.

— Ну конечно… — усмешка дёрнула его тонкие губы, словно он ожидал чего-то иного. Затем он пересёк комнату. — Ты и вправду дочь своего отца: дерзкая настолько, чтобы прийти и предложить мне ничего.

— Армия моего отца — это не «ничего».

Он хищно обошёл меня, прихлёбывая вино и проводя пальцем по вырезу моего платья.

— Многие дамы при моём дворе приходят с армиями.

— И всё же вместе они не сравнятся с армией моего отца, второй по величине во всём Дранаде, уступающая лишь войску короля Барата, — возразила я. — Смею заметить, что тебе пришлось бы жениться на всех этих дамах, чтобы сравняться с ней… или всего лишь на мне.

— Ты хочешь, чтобы я взял тебя в жёны, голубка? Хорошо ли ты подумала? О той ненависти, что я питаю к тебе? О боли, что это принесёт? Об унижении? — Он остановился прямо передо мной, не отрывая взгляда, пока его ноготь скользил по свежим, ещё чувствительным шрамам на моей груди. В его тоне слышались лишь злоба, угроза и презрение. — Пока смерть… не разлучит нас?

— Мы оба знаем, что боль и унижение будут в любом случае. Допустим, я могла бы принять такую судьбу в хлопке, но куда охотнее приму её в шёлке. Или в перьях, если угодно моему супругу. — Время, проведённое при Дворе Воронов, научило меня одному: от стыда не умирают. От голода и болезни — да. — Ты можешь взять Аммаретт вместе с войском другого вассала, это верно, но точно не без больших потерь. Большинство из них придётся понести, захватывая Тайдстоун, что необходимо, если ты хочешь прорваться на север, не дав моему отцу перерезать твои пути снабжения и ударить тебе в спину.

— Ммм, стратегическое мышление у тебя есть, это я признаю. — Он сделал ещё один медленный глоток вина, глядя на меня поверх края кубка. — Ты приводишь весомые доводы, голубка.

Моя грудь приподнялась от надежды.

— Значит, ты согласишься на нашу помолвку?

Его шаги продолжились до тех пор, пока он не оказался у меня за спиной. Он аккуратно вытащил шпильку из моих волос. Свободная прядь упала, и он накрутил её на палец, затем вытянул и уложил на моё плечо. Он повторил это ещё дважды, распуская локоны с терпением, которое ускоряло мой пульс. Ещё сильнее жарило ощущение его тела за моей спиной, когда он обхватил меня рукой за талию, дыхание коснулось уха. Боги, как я ненавидела влияние, которое оказывал на меня этот мужчина…

— Всё что угодно, только не это, — прошептал он наконец. — Кто угодно, только не ты.

Холод пробрал кости, но я не позволила этому остановить меня. Я пришла сюда, полностью готовая уйти из его покоев израненной, униженной, поруганной, избитой, окровавленной. Но, клянусь богами, не без помолвки.

Я выскользнула из его рук и повернулась к нему лицом.

— Что тебе нужно, чтобы согласиться?

— Ничего из того, что ты можешь предложить. Как ты сама недавно красноречиво отметила, ты родилась никчёмной.

Я перевела дыхание сквозь болезненную правду.

— Ты никогда не дашь мне это забыть, верно? Потому что знаешь, как сильно меня это ранит.

На мгновение, на короткий вдох, его челюсти сжались, а брови сошлись на переносице.

— Да. Я знаю, как сильно это ранит.

— Ну, по крайней мере я достаточно хороша, чтобы развлекать тебя больными играми и, возможно, подарить тебе иллюзию искупления.

— Искупления. — Он усмехнулся в кубок, осушил его одним долгим глотком, и губы его вытянулись в кривую ухмылку. — Давай-ка поведай, голубка, скажи, каким же образом ты надеешься этого достичь?

— Всё на самом деле просто. — Я осторожно взяла кубок из его руки и пересекла комнату к столу, наполняя его снова, пока говорила. — Делай со мной что пожелаешь. Души меня. Режь. Оставляй синяки.

— Всё это я сделаю и без брака с тобой.

— Да, я знаю. — С кубком в руках я обернулась, вернулась к нему и протянула вино. — И всё же, взяв меня в жёны, ты получишь две вещи, которые иначе тебе не достанутся.

— Твоё умение добиваться моего внимания похвально. — Он взял кубок с вином и сузил глаза. — Что же ты можешь мне дать, голубка?

— Вторую по численности армию во всей Дранаде.

Он закатил глаза.

— Да, мы это уже обсудили…

— И свою покорность.

Его тело застыло, будто окаменело, и лишь потом он медленно поднял кубок к губам, сделал глоток, словно смачивая горло перед ответом. И даже тогда ничего не сказал, только вглядывался в мои черты, будто изучая искренность. Да, теперь я завладела его вниманием.

— Я не стану с тобой бороться. Не стану сопротивляться. Может, даже признаюсь, что мне это нравится, — добавила я, уловив блеск, скользнувший в его взгляде. — Разве не этого ты хочешь? Развратить меня? Заставить наслаждаться самыми порочными из деяний?

Долгие мгновения он наблюдал за мной, как тогда, в лесу: тот же жуткий, но в то же время обещающий интерес.

Наконец он осушил кубок до дна и усмехнулся.

— Скажи: «Пожалуйста, Малир, женись на мне, иначе я навсегда буду опозорена».

Скрежет моих зубов едва не заглушил слова, но я заставила себя их произнести:

— Пожалуйста, Малир, женись на мне, иначе я навсегда буду опозорена.

Длинными шагами он подошёл к столу и поставил кубок.

— Нет.

— Несносный ублюдок! — процедила я сквозь зубы, а его усмешка прозвучала почти весело. Да помогут мне боги, но у меня не было иного выхода. — Я освобожу Марлу.

Он наклонился над картой.

— И как ты это сделаешь, сидя в Дипмарше?

— Навестив Тайдстоун после нашей свадьбы. — Дома меня больше ничего не держало, и он это знал. — Я знаю каждый тайный ход, каждую тёмную щель, каждую проломленную стену. Дай мне пять дней, а может и три. Я создам отвлекающий манёвр, проберусь в подземелья и освобожу её.

— Невозможно — чтобы тебя не заметили.

Я фыркнула.

— Поверь, остаться незамеченной — самое простое.

Он бросил на меня оценивающий взгляд через плечо, приподняв бровь, будто всерьёз обдумывал мои слова.

— До свадьбы.

В груди вспыхнула надежда — и тут же погасла.

— Я что, похожа на дуру? Ты избавишься от меня, как только получишь свою драгоценную Вайрию.

А ещё захватишь Тайдстоун с её помощью и перебьёшь моих родителей… Мысль, которая не должна была так сжимать сердце, но всё же сжимала.

— Я не стану связывать себя с невестой из дома Брисденов ради одной лишь армии. А если тебя поймают? Тогда твой отец оставит тебя при себе и снова предложит принцу Дранады.

— Король Барат будет дураком, если позволит это, учитывая предательство моего отца и то, как быстро об этом разнесётся слух.

— Король, вновь получивший армию Тайдстоуна, дураком назван быть не может. — Он коротко хмыкнул. — Союзы и не из такого хрупкого металла ковали. Если тебя поймают — у меня не будет ни Вайрии, ни армии.

— Меня не поймают. И как только отец потеряет Марлу, у него не останется рычагов. Если она и вправду так важна в этой войне, как все говорят, отец не станет держаться за проигравшую сторону и будет лишь сильнее добиваться нашей свадьбы. — Я вскинула подбородок. — Я справлюсь. После свадьбы.

Он уставился на меня.

— Боюсь, мы в тупике.

Будь он проклят, почему этот мужчина такой невыносимый? Мне кровь из носу была нужна эта свадьба, иначе я не обеспечу своё будущее. Но как — если не могу добиться уверенности, что свадьба вообще состоится? Мне нужна была гарантия, что-то, что скрепит мой план. Мне нужно было… нужно было…

… понести от него ребёнка.

Принцам нужны наследники, особенно когда они метят в короли. У Малира детей ещё не было — иначе слухи дошли бы до меня. Это рискованно, но… Если я забеременею до освобождения Марлы или хотя бы заставлю его поверить, что могу — разве этого не хватит, чтобы он довёл свадьбу до конца? А если нет — даже бастард-наследник лучше, чем ничего, и мать его тоже стоит оставить рядом. Был ли у меня выбор?

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, покои Малира

Девятнадцать лет боль была мне чужда.

Малир

Прошлое, подземелья Тайдстоуна

Время ползло сквозь темноту подземелий, каждый день отмечался побоями розгами, кнутом и, иногда, кулаком тюремщика. Дважды какой-то человеческий капитан доставлял меня на окраины Вайрии, запирал в клетке и почти до потери сознания травил серой корой дьявола, требуя снять теневую вуаль моего королевства.

Я отказывался.

По крайней мере, так я себе говорил каждый раз, когда тени не слушались, притворяясь гордым там, где на самом деле заслуживал лишь стыда.

Мой взгляд скользнул к телу Харлена, которое гнило, кто знает сколько уже, но я остановил себя. Не из-за бледно-зелёного оттенка его лица, не из-за личинок, падающих из уголков рта, и даже не из-за того, как его плоть начала проседать.

Нет, это было из-за тех пустых глазниц, которых я не мог вынести, проклеванных чуть чище до костей каждый раз, когда я просыпался у стены, у которой не мог вспомнить, когда засыпал.

Я проглотил волну горькой желчи и тошноты, чтобы желудок не избавился от мха, который я терпеливо соскребал с заплесневелых углов и ел, чтобы избежать новых бессознательных превращений. Моя недоброжелательность была истощенной, неистовой.

— Лорн? — я сморщил нос, испытывая отвращение к собственному дыханию, и просунул пальцы в щель внизу стены в поисках её. — Ты проснулась?

Её дрожащие кончики пальцев коснулись моих.

— Неужели мне так повезет, и я просто не проснусь?

Я прижал голову к камню, ощущая, как сердце сжимается от поражения в её голосе, вся та борьба, что была у неё раньше, угасла.

— Как только Аскер придёт освободить меня, я возьму тебя с собой далеко отсюда. Может, через океан, где мы…

— Пожалуйста, остановись… — её голос был почти шепотом, но висел так тяжело между нами, что давил на мои плечи. — Единственные Вороны, что придут сюда, — это ткачи смерти и пустоты. Это не закончится, пока они не получат Вальтарис, и даже тогда это кончится смертью для нас. Если только ты наконец не используешь свои тени.

Челюсти сжались.

— Они не принадлежат мне, вот почему не слушаются. Это проклятие моей крови. Способ богини заставить меня расплатиться за то, что украл мой предок.

— Это всего лишь сказка, Малир.

— Сказка? — я фыркнул. — Разве я не рассказывал тебе, что они сделали с моими родителями? С нашими землями?

— Потому что они злы, — проревела она. — Мы — ткачи смерти, Малир. Если мы не кормим смертью свои тени, они будут питаться всем, что попадется под руку. Перестань. Бояться. Их.

Голова опустилась, и я уловил запах собственного тела, обрывки туники были жесткими от грязи, кожа липла от старого пота. Как я могу не бояться их? Они убили мою собаку, моих родителей… Не говоря уже о многих попытках убить меня в детстве.

«О, маленький принц перерастет их», — говорили все. Но мои тени росли вместе со мной. Только мать понимала, позволяя мне направлять часть своих теней в её пустоту под дрожью и слезами. То, что я однажды сунул своего аноа в мешок с мукой и пытался утопить его в реке, явно не способствовало нашим отношениям…

Яркий и игривый всплеск энергии пробежал по моему сердцу, стирая боль, страдания и голод. Что это было?

Приложив одну руку к груди, я ухватился за стену другой и с трудом поднялся на ноги, идя вдоль неё, ведомый… не зная чем. По инстинкту я остановился за несколько шагов от следующего угла. Я поднял глаза к сырому потолку, всматриваясь и впитывая чувство спокойствия.

Пока оно не исчезло, оставив лишь боль от голода, усталые мышцы и резь между рёбрами, утрату… мучительную. Куда оно ушло? Я хотел снова это почувствовать. Хотел…

Скрипнули петли.

Я резко повернулся и вцепился пальцами в осыпающийся цемент, полностью ожидая удара в лицо. Его не последовало.

Тюремщик всё ещё возился с запиранием железной двери изнутри, когда другой страж опустил деревянное ведро с водой на пол между собой и лордом Брисденом. От вида все в горле сжалось, заставляя меня втянуть язык.

— Уберите это тело, пока другая половина заключённых не сдалась от болезни, — лорд Брисден поморщил свой крючковатый нос на Харлена, его длинные каштановые волосы были зачесаны назад, а охотничий костюм украшен зелёными волнами. Цвета Брисдена. — Они умирают быстрее, чем мы успеваем доставить их в Вайрию. Хотя вряд ли кто-то из них окажется полезен. — Его сильный взгляд остановился на мне. — Кроме нашего юного принца здесь.

Серия судорог проносилась по моему желудку, по одной на каждый шаг, который он делал ко мне.

— Ты дважды увез меня в Вайрию. Я не могу… не могу… — Кашель скреб по горлу, словно песок, и взгляд мой упал на ведро. Я так хотел пить. — Я не подниму тени.

— Да, ты так говорил, — сказал он, — но иметь принца в плену никогда не бывает плохой идеей, так что я решил оставить тебя. Сложив руки за спиной, он медленно ходил передо мной, глядя с такой интенсивностью, что кровь стыла в жилах. — Та же история с той… бешеной девчонкой рядом с тобой. Её тени сильны. — Он остановился и полностью развернулся ко мне. — Но не так сильны, как твои, Малир. Не так ли?

Я слизнул потрескавшуюся нижнюю губу, взгляд мой был на ведре.

— Я не подниму их.

— Милорд! — фигура стражника за плотной решеткой железной двери моей камеры шевельнулась. — Леди Галантия. Один из охранников поймал её, когда она снова пробиралась по двору.

— Какая мне разница? — прорычал лорд Брисден. — Это её мать истерит, когда девочка убегает от няни. Спроси у моей жены, что она велит делать.

— Милорд, леди Брисден в настоящее время… ну, с лекарями.

— Она не могла продержать этого дольше нескольких недель, верно? — Лорд Брисден сурово покачал головой. — Закройте мою дочь в её комнате и найдите ту чертову няню, чтобы убедиться, что она там останется. — Лорд Брисден указал на меня. — Привяжите его к бочке и выпорите.

— Нет! — закричал я, пульс разрывался в ушах. — Не порите! Пожалуйста! Не порите! Ааа…

Сильные руки схватили меня, усиливая боль старых синяков, таща к бочке в центре камеры. Пока, в порыве адреналина и паники, моё тело не обернулось.

Форма рассыпалась в веер жестокости. Мы хлопали и визжали, царапались о стены, сгибая перья на непреклонном камне.

ВЫПУСТИТЕ! Мы хотим выйти!

— Чёртовы идиоты, — проворчал лорд Брисден. — Бейте их! Бейте их!

Кожа бьёт нас, рвёт на землю. Подбородок ударился о твёрдый камень, я прикусил дёсны. Железо осталось на зубах, кровь текла изо рта, густая, сладкая и тёплая.

— Вставай, маленькая птичка, — тюремщик схватил меня за спутанные волосы, подтолкнул к бочке и прижал грудью. — Привяжите его хорошенько, пока я выбью крылышки.

Удар!

Десятки кожаных ремешков щипали спину, заставляя плечи напрячься, цепи стянулись вокруг запястий и щиколоток.

Кожа хлестала.

Ткань рвалась.

Жидкое пламя растеклось по спине, заставляя каждый мускул дергаться, пока я не поднялся на цыпочки, но от боли не было спасения. Она обрушивалась вновь и вновь на одно место, пока кожа не начала слазить, уступая место каплям крови, стекавшим вниз.

— Хватит, — лорд Брисден шагнул вперед, наклонившись. Отражение факела плясало в его карих глазах. — Упрямство не выбить из этого, как мы все знаем.

Мои глаза упали на амулет, висевший на кожаном шнурке на его шее, вызывая желание закрыть глаза от стыда. Белый камень висел в дюймах от моего лица, никому в этом мире не нужный… но для меня — весь мир.

Он принадлежал моей аноалеи.

Моей суженой.

— Какое милое лицо. Должен сказать, ты весьма симпатичный молодой человек, если тебя помыть и расчесать, — Брисден поднял руку к моему лицу, и я вздрогнул в ожидании удара, но его палец лишь провёл по чёрной прядке за ухом, где он оставил след чернил. — Высокий. Длинные чёрные волосы. Гибкая, грациозная фигура, ещё не достигшая полной силы и ширины. Не так ли, ребята?

— Симпатичный воронёнок, — сказал тюремщик.

— Похож на женщину, если смотреть с моего угла, — засмеялся страж.

Все мои чувства обострились, сердце забилось в тревоге, я повернул голову, чтобы уйти от странного прикосновения Брисдена. Это было неправильно… ужасно неправильно.

— Должен сказать, милый воронёнок, я начинаю терять терпение с этим мерзким… делом с тенями в твоих проклятых землях, — сказал Брисден. — Мне нужно, чтобы они исчезли. Сейчас. И ты, Малир, займёшься этим.

Мои пересохшие, сухие губы дрожали сильнее, чем должны были.

— Я не сниму их.

Брисден выпрямился, подошёл к противоположной стене и прислонился к ней спиной.

— Он воняет дерьмом и смертью. Сотрите с него этот запах.

В одну секунду веревка на ведре туго натянулась, а в следующую брызги ударили мне в избитую спину, обжигая, вонзаясь в позвоночник и вырывая из меня крик.

Потому что это была не вода, а уксус.

Острый, обжигающий уксус, посылающий огонь пяти преисподних по моей спине. Его кислый запах проник в мои ноздри, принося с собой воспоминание о проклятиях, криках.

Нет. Нет, нет, нет…

Я уперся в бочку, борясь с цепями.

— Нет! — крикнул я.

Брисден снова подошел ближе, прошептав мне на ухо:

— Я сломаю тебя, Малир. И ты отдашь мне Вальтарис.

Когда кто-то дернул меня за брюки, я сопротивлялся не на шутку, пинаясь, крича, ругаясь. Еще одна капля уксуса попала мне на ягодицы и прожгла себе путь вниз по мошонке и пенису.

Большие, грубые руки схватили меня за бедра. Чья-то нога раздвинула мои ноги, позволив цепям загреметь и лязгнуть. Что-то хлопнуло по коже.

Это слегка накренилось подо мной, когда первый удар ранил, обжигая и разрывая, позволяя крику вырваться из легких, а моче потечь по внутренней стороне бедра. Он вонзился глубже, пока кожа не коснулась моей, причиняя боль, кряхтя от удовольствия, в то время как я хныкал от агонии.

— Хочешь знать, что хуже, чем быть вынужденным терпеть самое ужасное? — Брисден посмотрел вниз, на то место, где я описался, и ухмыльнулся. — Получать от этого удовольствие.

И тогда я понял, что мужчина выталкивал из меня один удар за другим не из-за мочи. Он прошел сквозь мое тело, мимо разлагающегося разума и прямо в душу. И я почувствовал, как душа треснула. Почувствовал, как она разлетелась на миллион осколков, грязных и испорченных, и никогда больше я не стану целым.

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш

Наконец-то дела стали налаживаться.

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, сады

— Повернись налево, — велела Сиси и вздохнула куда дольше и тяжелее, чем прежде. — Нет, твоё другое лево, Галантия!

Я быстро развернулась в другую сторону и тут же ударилась коленом о каменную скамью, которой там раньше точно не было. Белая галька дорожки хрустела под моими неуклюжими шагами.

— Это бессмыслица! Я не вижу здесь никакого узора. Просто хаотичное переплетение рук, поворотов и шагов в десять сторон сразу!

— Это проворно, гибко и изящно, — пробормотал Себиан, сложив руки под головой. Он уже час дремал на скамье слева от меня, его чёрные волосы свободно спадали на белый мрамор, сверкая на солнце. — Как мы.

Над ним, на голой ветке молодой берёзы, его ануа хлопал крыльями, словно соглашаясь. Себиан часто так делал — отпускал птицу, чтобы на время дать отдых своим чувствам.

Сиси стряхнула красный клёновый лист с подола своего тёмно-зелёного платья и изогнула бровь, глядя на него.

— Ты, как всегда, воплощение грации, Себиан.

Он фыркнул, не открывая глаз, пока сквозь облака пробивались солнечные лучи, играя на его смуглом лице.

— Я — воплощение усталости.

Он и правда слишком серьёзно отнёсся к новой задаче — не спускал с меня глаз с тех пор, как я переехала в просторные, роскошные покои. Даже ночью.

В моей постели. Прямо рядом со мной.

Он, по сути, переселился ко мне.

— Да, могу себе представить, как ты утомился. Говорят, по ночам ты больше не спишь, — заметила Сиси. Её зелёные глаза скользнули к моим, и она вполголоса добавила: — Во всяком случае, не в своей спальне.

Я прижала язык к нёбу, лишь бы не выдать словами то странное… положение, в котором оказалась.

Сиси же, похоже, приняла молчаливость за признание, и только ухмыльнулась, тихо добавив:

— Смотри-ка, разбила сердца всем бедным дамам, что томились по нему.

У меня пересохло во рту.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Ой, да брось. Разгадать было несложно — и не из-за вашей неосторожности, если тебя это утешит, — сказала она едва слышно, так, что Себиан, без своего ануа, наверняка бы не расслышал. — Когда самый печально известный Ворон перестаёт наведываться в чужие спальни и начинает отшивать дам, стучащих к нему в дверь, поневоле задаёшься вопросом… Что же изменило самого распутного повесу, какого только знала столица? Что именно — недели спустя после твоего появления? Никогда я не видела этого Ворона таким… преданным.

Преданным.

У меня в животе всё сжалось — и совсем не по правильным причинам. Тот факт, что Сиси всё поняла, должен бы тревожить, но вместо этого в груди разлилось то самое уютное тепло, что приходило каждый вечер, когда Себиан клал мою голову себе на грудь, позволял мне прятать ступни под его ногой и перебирал пальцами мои волосы.

Мы не были близки с той ночи, как Малир меня отшлёпал. Слишком много событий, слишком много потрясений — я валюсь в постель без сил. И всё же Себиан, этот ловелас с рушащейся репутацией, будто вполне доволен тем, что просто держит меня в объятиях. Но почему?

Я подняла взгляд на его ануа. Птица чистила перья на шее, обнажив залысину, отчего походила на курицу, чудом избежавшую ощипа. Вид не самый внушительный, мягко говоря. А если его прежняя истинная больше не при нём… может ли эта преданность со временем превратиться в любовь? Глупо ли надеяться на это? Что он захочет меня, будет желать, полюбит?..

Да, глупо. Потому что я, чёрт побери, обручена с его другом. Мысль об этом застряла в горле, словно сухая овсянка.

— Всё не так, как ты думаешь.

— Всё именно так, как я думаю. — Она подняла указательный палец и щёлкнула им в воздухе пять раз, по слогам: — Впе-чат-ля-ю-ще. Ни одной женщине не удалось завоевать интерес принца Малира к браку, и ни одной — внимание Себиана. Так как же тебе удалось заполучить обоих? Научусь-ка у тебя, пожалуй.

Единственное, чему я могла бы научить, — это как создавать бардак вселенских масштабов. Мне нужно было переспать с Малиром, а в итоге он позволил Себиану переспать со мной. А ещё Лорн, напавшая на меня из-за жениха, с которым я даже не спала. Действительно впечатляющий хаос…

Я коснулась пальцем ленты на запястье — это быстро вошло в привычку, делать так всякий раз, когда требовалось успокоение.

— Я расскажу тебе, если ты научишь меня, как соблазнить Малира до нашей брачной ночи. И как можно чаще.

Грудь Сиси на мгновение перестала подниматься — ровно настолько, сколько ей понадобилось, чтобы взглядом скользнуть вниз, к моему животу, а оттуда — к старому дубу в центре сада перед нами.

— Как я уже говорила, в его покои мне самой попасть так и не удалось. Разбирайся сама.

Я уловила перемену в её тоне: вдруг сдержанный, хотя прежде всегда был дружелюбным.

— Ты ведь теперь тоже меня ненавидишь, да? Как и остальные дамы. Это же не я хочу выйти за Малира, понимаешь? У меня нет выбора.

— Знаешь, почему мы с отцом поселились при Дворе Воронов, а не остались в Ханнелинг-Холде, как мои предки? Потому что принц Малир забрал его у моей семьи и отдал какому-то новоиспечённому Ворону, лорду Барадуру. — Она глубоко вдохнула, затем посмотрела мне прямо в глаза. — У нас, женщин, выбора нет, такова доля титула. Если бы был, мы бы целыми днями пили вино и сплетничали о красивых конюхах — вдвое больше удовольствия и ни капли брачных бед. А теперь снова.

Сиси указала на свои ступни и легко, изящно повторила первые шаги танца, ясно давая понять, что разговор окончен.

— Здесь придётся встать на цыпочки, Галантия, в прямом смысле.

Я последовала за ней, смахнув пот со лба, выступивший, несмотря на холодный ветер, предвещавший первую зимнюю метель.

— Всегда всё рушится на этих переплетениях рук и бесконечных поворотах — шаги ведь меняются.

— Это самая важная часть, — сказала она. — Когда ворон ухаживает за вороной, они летят вместе и в танце касаются крыльями. Сейчас будет. Возьми меня за руку. Отлично, теперь поворот и шаг на… твоё другое право, Галантия!

В одно мгновение мои ноги переплелись, и я плюхнулась на землю задницей.

— Я завтра опозорюсь, и именно этого он и добивается!

— Ах, но только до тех пор, пока я не украду внимание своим изяществом! — Себиан поднялся со скамьи, потянулся, зевнув, и подошёл ко мне, подмигнув. — Ты слишком зажата. Просто… двигайся как хочется. Сделай шаг назад. Пошевели бёдрами. Подними руки. Помаши ими. Будь игривой, дорогая, вот так.

Он схватил мою руку и притянул к себе, насвистывая мелодию, и повёл меня в подобие кругов. Его пальцы переплелись с моими, поднимая и опуская руки, будто это взмахи крыльев.

— Взмахни крыльями. И раз, два… — отпустив одну руку, он закрутил меня на месте, а затем и вовсе отпустил, предпочтя ходить вокруг меня, переваливаясь, как утка, и кудахтать, пока я не прыснула от смеха. — Будь глупой, нелепой. Вот что значит ухаживание. Веселиться. Игриво дразнить друг друга. Ну же, покажи мне!

Память нахлынула — тот день на пляже, когда я видела чаек, дравшихся из-за дохлого краба в песке. Как они хлопали крыльями, подпрыгивали, трясли головами, пока их перья не вставали дыбом, делая их больше и грознее.

Счастливое воспоминание. Оно кольнуло внутри и разлилось по телу. С широкой улыбкой я пошла по кругу, подражая журавлю: длинные шаги, взмахи руками-крыльями, головой трясла так, что волосы били по раскрасневшимся щекам.

Сиси расхохоталась, но быстро взяла себя в руки и покачала головой.

— Это нелепо…

— Нелепо, да, но так весело! — А боги знают, как мало мне этого доставалось в последнее время. — И потом, никто же не смотрит.

Пока я не обернулась — и жар мгновенно сошёл с щёк при виде Малира. Он стоял, облокотившись плечом о каменную колонну в парадном камзоле, и выглядел… странно.

Он улыбался.

Но лишь до тех пор, пока наши глаза не встретились. Его улыбка тут же исчезла, вытянулась в жёсткую линию губ, а радость сменилась холодным, мрачным взглядом.

Всё моё веселье разом испарилось. Себиан же ничего не заметил и продолжал кудахтать и переваливаться вокруг меня — ровно в тот момент, когда к Малиру подошёл капитан Аскер. Они перекинулись парой слов, Малир кивнул и ушёл, а Аскер направился к нам.

— Что вы делаете?

Спина Себиана тут же выпрямилась от резкого баса Аскера, и танец внезапно оборвался.

— Веселимся?

— Когда веселье мешает делам поважнее, это называется безответственностью, — пронзительно уставился на него Аскер, потом перевёл взгляд на меня и чуть поклонился. — Не позволите ли пройтись со мной по садам? Мне бы хотелось попробовать новое видение.

— Конечно, — ответила я и пошла рядом с ним по усыпанной ракушками тропинке, вьющейся меж молодых деревьев, вечнозелёных кустов и покрытых мхом статуй.

Я оглянулась через плечо на Себиана и улыбнулась, но он лишь жёстко смотрел, ясно показывая, что с Аскером они не в ладах. Почему?

Аскер бросил на меня взгляд из-под бровей, его волосы с проседью были туго заплетены вдоль головы, борода — жёсткая и грубая.

— Должно казаться странным, что я ищу встречи с тобой именно сейчас.

— Лучше бы вы сделали это раньше, — ответила я, ведь, возможно, это избавило бы нас от массы разочарований и неловких моментов. — Что мне нужно сделать, чтобы помочь вам вызвать ещё одно видение? На этот раз чуть более точное, чем предыдущее, если можно. Я ведь, очевидно, оказалась вовсе не тем сокровищем, каким вы меня сначала считали.

— Не всякое сокровище сверкает с первого взгляда, — сказал он, приподняв густые брови, каждая из которых изгибалась как ей угодно. — Мои видения капризны: их может вызвать любая мелочь, хоть обсуждение, как правильно завязывать шнурки на сапогах. Моей спутнице, Марле, в этом проще.

— Она тоже судьба?

— Да, — кивнул он, шагая рядом со мной мимо каменного фонтана, весело журчавшего возле старого дуба, окружённого цветами, побитыми ночным морозом. — Но если мне достаются проблески будущего, то она видит прошлое.

— Я читала об этом.

— Правда? — уголки его губ дрогнули. Это не была улыбка, но я поняла: он одобрил мою попытку узнать то, что от меня столько лет скрывали… и что я сама игнорировала. — Многие записи были уничтожены по приказу короля Барата. Невежество рождает ложь, а ложь рождает войны. Но эта свадьба… она станет началом новой эпохи, лучшей эпохи. Здесь есть сила: Хисал и Брисдены, объединённые решением, Ворон и человек, объединённые любовью.

Любовью? Едва ли. Моё желание любить в жизни было столь же глупо, как и весь мой взгляд на мир.

— Да, — сказала я.

Аскер вновь скосил на меня взгляд и недовольно поджал губы — он прекрасно понимал, что между мной и Малиром любви не будет.

— Что ещё ты почерпнула из книг?

— В основном я читала о вашей магии, — призналась я. — Особенно о «пустотах». Почему они такие редкие?

— Потому что мы их перебили, — вмешался Себиан, шагавший позади. — Вороны умные и всё такое…

Мои шаги замедлились, когда мы прошли мимо группы собравшихся женщин, их хихиканье и перешёптывания сменились реверансами и натянутыми улыбками, будто я не понимала, что они все меня ненавидят за то, что мне досталось то, чего ни одна здравомыслящая женщина не пожелала бы.

— Перебили?

— История наших самых тёмных времён, — сказал Аскер, сложив руки за спиной, ракушки хрустели под его шагами. — Виновен был тот Ворон, чьи действия породили эту легенду. Мужчина с даром пустоты, но настолько сильный, что мог не только поглощать чужие способности, но и красть их навсегда, присваивая себе. Мы называем это…

— Ворами, — сказала я. — Его убили тени.

— Да. Именно так. Его сын и наследник назвал это грехом — чтобы один Ворон копил в себе такую силу. Он приказал уничтожить всех воров, чтобы история не повторилась. Множество эхо и пустот несправедливо обвинили в том, что они воры, и казнили. Остальные ушли в подполье, — продолжил Аскер. И это объясняло, почему они такие редкие. — Король Оманиэль пытался снять это клеймо с пустот, ведь его спутница оказалась эхо. Но это кровавое пятно слишком глубоко въелось в ткань наших грехов. Марла всё это видела и рассказывала мне, как пустоты… — он внезапно замер и повернулся ко мне, глаза сузились. — Виселица на утёсе, за ней — море. Тело светловолосой женщины, болтающееся в петле, захлёбывается в солёных волнах.

Видение.

По рукам пробежал холод, мелкие волоски встали дыбом. Я знала это место. Видела пару раз, когда высовывалась из окна достаточно далеко, чтобы разглядеть виселицу за Тайдстоуном. Там утёс низко нависает над морем, где волны особенно свирепы, с такой силой бьются о скалы, что взлетают вверх и обрушиваются на тех, кто дёргается на конце верёвки.

— Виселица за Тайдстоуном, на северо-западном утёсе, — прошептала я, обхватив себя руками в поисках тепла. — Чьё это тело?

— Не могу сказать, — тяжело выдохнул он и поднял взгляд к серому небу. — Мне нужно поразмышлять, зачем богиня показала мне это.

И с этими словами он взмахнул крыльями и улетел за крышу, а моё сердце бешено заколотилось. Малир и я договорились, что через две недели я отправлюсь в Тайдстоун, чтобы освободить Марлу. Но почему у меня было чувство, что я обеспечиваю себе не будущее… а смерть?

Ответов я боялась.

— Ты бы ухаживал за моей невестой во время кьяра, который я сам оплатил? Дерзко даже для тебя, — сказал Малир, осушил кубок и похлопал по колену. — Иди ко мне, белая голубка.

Этот знакомый жест заставил мурашки взбежать по коже, будто тело пыталось воздвигнуть щит. Сегодня ночью он выплеснет на меня свою злобу — я чувствовала это в зудящем шраме на груди.

Когда я спустилась со стула, Малир обхватил меня рукой за живот и усадил к себе на колени, прежде чем произнёс:

— Я с нетерпением жду танца с тобой.

Вот и оно — первое унижение из тех, что ещё предстояли.

— Скажи, Малир, что доставляет тебе больше удовольствия? Унижать меня перед всеми или подстраивать всё так, чтобы я сделала это сама?

Он даже не попытался сдержать смешок, прежде чем опустил кубок на стол.

— Что скажет мой народ? — крикнул он. — Чем я должен одарить свою самку?

— Ракушки! Осколки стекла! — раздалось многоголосое. — Монеты! Блестящие камушки! Гвозди!

Я нахмурилась.

— Гвозди?

— Наши анои имеют привычку помешиваться на собирании гладких, блестящих или… иначе красивых предметов. Самцы часто дарят их самке в знак ухаживания. — Он взял небольшой свёрток из сложенного листа, перевязанный бечёвкой, где тот лежал на нашем столе с начала пира. — Это мой подарок тебе.

Я взяла свёрток, развязала бечёвку и осторожно развернула его — и что-то чёрное, спутанное соскользнуло мне в ладонь.

— Что… что это?

— Браслет. Цепочка айримеля, местный мастер сделал её для меня, но безделушки я выбрал и собрал сам. — Он поднял браслет с моей ладони, давая дереву и кости звякнуть о металл. — Покажи мне запястье. Нет, другое.

Я протянула ему второе запястье, то самое, где была ленточка, прищурившись на тусклые плоские диски, некоторые вытянутой формы.

— Это… пуговицы?

— Пуговицы? — переспросил Себиан и свёл брови в недоверчивом выражении.

— Лучше, чем каштаны, не так ли? — Замок щёлкнул, и Малир коснулся моей щеки ладонью. — Yeh ash valtem skalde ya.

Что-то глубоко внутри меня отозвалось на эти слова, или, может, это была сама их чуждая мелодия, распалившая любопытство.

— Что это значит?

— «Я всегда буду тебя беречь», — сказал он. — Одна из многих клятв, которые традиционно произносят во время кьяра.

— Покажи всем, что ты приняла его дар, — сказал Себиан. — Подними руку, милая. Похвастайся.

Я подняла руку повыше, слегка взмахнув в воздухе, чтобы пуговицы звякнули перед аплодирующей толпой, и посмотрела на Малира.

— Спасибо.

Кивнув, он взял кинжал и обхватил моё запястье. Холод металла коснулся кожи, я дёрнулась, но он лишь перерезал голубую шёлковую ленточку, позволяя ей упасть и утонуть между морковью и горошком в супнице перед нами.

Необъяснимое чувство утраты кольнуло в животе. Не знаю почему, но я сильно привязалась к той ленте. И, возможно, я бы высказалась об этом, если бы не то, как в голове эхом отозвались недавние слова.

«Самцы часто дарят самке красивые предметы в знак ухаживания».

«Ничего, кроме воронов, вечно грызущихся за власть».

Онемение поднялось по шее и разлилось по щекам. О боги, реакция Малира, когда он нашёл на мне ту ленту, теперь стала так понятна! Ворон в ту бурю? Он не нападал на меня.

Он ухаживал за мной.

Я нашла Малира взглядом.

— В твоём дворе есть предатели или вороньи лорды с чрезмерными амбициями?

— Разве это был бы настоящий двор, если бы их там не было? — спросил он. — Исчезновение королевского дома обычно ведёт к возвышению другого. Армия твоего отца могла бы это обеспечить.

Она могла бы обеспечить и другие варианты для меня, но теперь уже было не на что опираться. Малир мог срезать ленту ещё во время примерки платья, но он дождался сегодняшнего вечера.

Публичное предупреждение моему тайному ухажёру.

Я провела пальцем по болтающимся пуговицам, надеясь найти в их звоне хоть каплю спокойствия, но не нашла.

— Кто он?

— Впервые твоя наивность мне по душе. — Он наклонился ко мне, прижался губами к моему виску и вплёл в тьму шёпота слова: — Если я когда-нибудь узнаю, кто осмелился ухаживать за тобой, голубка, я отрежу ему яйца и скормлю их своим воронам. И ты будешь смотреть.

Дыхание перехватило от его властного тона, от рыка угрозы в голосе. Он звучал злым. Яростным.

Ревнивым?

— Ухаживай за своей самкой, мой принц! — крикнула женщина. — Или, клянусь богиней, ночевать тебе одному в гнезде!

— Точно, — сказал Малир под хохот и выкрики толпы, потом посмотрел на меня. — Ты когда-нибудь видела ухаживания птиц в дикой природе?

— Не могу сказать, что видела…

— Самец крадётся вдоль ветки под весенним солнцем, надеясь подобраться к самке поближе, чтобы она его не прогнала. — Одной рукой крепко удерживая меня за талию, другой он медленно поднялся к моей голове. — Если ему удаётся, он проводит клювом по её перьям… — его ногти раздвинули мои волосы, скользнув по коже головы длинным движением, от которого тёплая истома потекла по позвоночнику, — вот так.

Мои лопатки свелись вместе. Грудь приподнялась. Я едва не задрожала от всепоглощающего восторга, когда он ритмичными движениями продолжил прочёсывать кончики моих волос, слегка подёргивая кожу головы. Это было гипнотизирующе, но всё же недостаточно, чтобы я не поняла, что здесь происходит. Он лишь ещё сильнее отпугивал моего ухажёра, притворяясь ласковым. Его нежное прикосновение ничего не значило.

Но я всё равно собиралась наслаждаться этим.

Хоть один раз. Пока мне позволено.

Ногти скользнули по позвоночнику. Ладонь провела вверх по талии. Костяшки пальцев едва коснулись основания шеи. Лёгкое поглаживание здесь, завиток вокруг выбившейся пряди там. Боги милосердные, я и не думала, что этот мужчина способен притворяться настолько заботливым.

— Вороны часами вылизывают и приглаживают перья друг друга, — продолжал Малир, наматывая мои волосы на руку, прежде чем перекинуть их через плечо, открывая шею холодному воздуху.

Пальцы прочерчивали тугие круги вдоль позвоночника, и от того, как они разминали напряжённые мышцы, разум затуманивался, голова клонилась на плечи. О боги, не позволять себе утонуть в его мнимой ласке было мучением. Чудесным, возвышенным мучением.

— Поэтому распущенные волосы — знак того, что женщина не связана, не привязана, — пропел он. — Скажи мне, моя невеста, заплетёшь ли ты мои волосы?

Я заставила тело не прижиматься к нему.

— Конечно же, только тогда, когда смогу звать тебя мужем.

— М-м-м, сколько сомнения в этих словах. — Он бережно заправил выбившуюся прядь за ухо, а затем прошептал: — Yeh ash valtem sorg fer’ya. — Его губы скользнули по раковине моего уха. — «Я всегда буду заботиться о тебе».

Дрожь пробежала по телу от этих слов, от неразбавленной любви, которой я жаждала всю жизнь. На миг, всего на несколько вдохов, я позволила себе утонуть в них. Притвориться, что это не ритуальная фраза и не ложь. Как же чудесно было бы, если бы это было правдой.

— Ни один самец не сможет склонить самку к связи, если сперва не накормит её.

Малир едва коснулся кожи на затылке, дразня нервные окончания, потом потянулся к множеству мисок с фруктами на столе перед нами и выбрал ежевику, зажав её между большим и указательным пальцами. Поднёс к губам, сомкнул их на ягоде, затем слегка приподнял подбородок. Предложение.

Себиан наклонился ко мне, провёл пальцем по бедру под прикрытием скатерти и прошептал:

— Возьми её из его уст, милая.

Сердце забилось чаще. Я смотрела на эти прекрасные губы, которые никогда не улыбались, — те самые, к которым, как он обещал, я никогда не подойду близко. Но сейчас они манили, пробуждая страх и восхищение одновременно.

Я подалась вперёд, и его губы опустились. Мои потянулись навстречу, приоткрылись в поиске чёрной спелой ягоды. Наши лица сблизились, дыхание смешалось.

Я сжала губы вокруг ежевики, наслаждаясь её сладостью, когда сочная мякоть разлилась по языку. Глаза сомкнулись. На секунду, на долю общего вдоха, наши губы соприкоснулись. Они искали и двигались в почти-поцелуе, пробуждая жажду, уходящую глубоко в сердце.

Я не заметила, как моя рука скользнула за его шею, пальцы погрузились в волосы, а из груди вырвался стон в ответ на тяжёлый выдох Малира. Я открыла глаза — его были закрыты.

Пока люди не захлопали.

Малир резко распахнул глаза. Мы оба отпрянули, ягода скользнула мне на язык и дальше в горло. Секунды, минуты, может, целая вечность прошла, пока мы смотрели друг на друга, не мигая, не двигаясь, не говоря ни слова. Это не было похоже на притворную ласку.

Совсем не было…

— Хватит кормёжки! — крикнул Аскер, капитан, теперь далекий от своей обычной невозмутимости: румяный, с целой батареей пустых кружек перед собой. — Говори своё обещание!

Мальир глубоко вдохнул, провёл большим пальцем по губе, убирая тёмно-красную каплю, и посмотрел на меня.

— Yeh ash valtem haron fer’ya. — «Я всегда буду обеспечивать тебя».

Мои лёгкие застыли на вдохе, давая словам разнестись эхом, пока края зрения покрывались искрами. Почему он звучал так, будто говорит это всерьёз?

Потому что я сходила с ума, вот почему.

Слышала то, чего не было.

Малир взял мою руку и поднялся, позволяя мне соскользнуть с его колен, прежде чем повёл меня вокруг стола к травяной площадке.

— Готова к нашему танцу?

О боги… танец. Между ухаживаниями и почти-поцелуем я совсем о нём забыла… вместе со всеми шагами, чёрт побери!

Я почувствовала, как по лбу выступила испарина перед надвигающейся катастрофой.

— Ты же знаешь, что я не готова.

— Знаю, — ответил он и посмотрел на музыкантов.

По его жесту лютни и арфы смолкли, как воздух перед бурей, а затем заиграли снова, но уже другую мелодию. Знакомую мелодию. Она пронзила грудь, переплетаясь с шоком.

Это был не вороной танец.

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, луг

Сердце стучало в горле в такт задорной мелодии — той самой, что я слышала сотни раз: на праздниках в большом зале Тайдстоуна, на помолвочных пирах во дворе, на уроках танцев с Рисой. Но… но как это возможно?

Живот сжался в такт низкому гулу лютен, когда я подняла глаза на Малира.

— Это не танец Десяти Перьев.

Он шагнул ближе, пока наши тела не соприкоснулись.

— Нет, не он.

Малир взял мою правую руку и положил её себе на грудь. Другую сплёл со своей и поднял вверх. Его вторая рука легла мне на поясницу.

— Лети со мной, — сказал Малир и, сделав энергичный шаг влево, повёл меня в танец.

Мои ноги послушно двинулись, находя знакомый до боли рисунок, каким бы ни был сумбур в голове. Никакого неловкого спотыкания, никакого позора. Только идеальные круги, когда мы кружились и кружились, а крошечное расстояние между нами становилось нашей осью.

Я моргнула, поражённо глядя на Малира, чёрные пряди которого колыхались от ветра, поднятого нашим движением.

— Ты… знал этот дранадианский танец?

— С мальчишества, — сказал он. — Меня учила мать. Она всегда говорила: мы не знаем, когда вновь придётся танцевать с людьми. Вот и заставляла меня упражняться многие ночи.

Это было видно в том, как его тело обрамляло моё, в точности движений рук, в плавной лёгкости ног. Магия заключалась в том, как наши тела двигались вместе, так естественно — ворон и человек, танцующие под звёздами, которые никакая война не могла погасить. Всё вокруг размывалось, оставляя лишь прямую линию его спины, благородные черты лица, величавую уверенность в каждом шаге.

И тогда я увидела его.

Принца, скрытого в тени.

Мальчика, которого учили танцам великих залов, языкам чужих земель и смертельным приёмам клинка. Лишь мимолётный отблеск, драгоценная искра в чёрной бездне его жестокой души.

Он был прекрасен.

Я сдвинула пальцы на его груди, не зная, ощущаю ли вышивку серебром на жилете или рубцы, скрытые под ним.

— Я была уверена, что это снова окажется лишь насмешкой над моим достоинством. Что ты и сегодня останешься со мной холодным, жестоким.

— Ты моя невеста. Скоро — жена. Будущая королева Дранады и Вайрии. Перед лицом королевства я всегда буду оказывать тебе подобающую честь и уважение. — Его пальцы скользнули вверх по моей спине, чтобы накрыть затылок и мягко прижать меня к себе. Щёку мою утопил в своей груди, губами коснулся виска, ноздрями вдохнул мой запах и тихо прошептал: — Но не обманывайся, маленькая белая голубка… В наших покоях я намерен быть именно тем — холодным и жестоким.

Его уверенность в нашей свадьбе должна была бы меня радовать, но в груди всё равно росла тяжесть, будто это неожиданное проявление доброты в танце оказалось недостаточным.

— Думаешь, тебе когда-нибудь надоест?.. Ненавидеть меня?

Он погладил затылок, перебирая мои пряди.

— Ненависть положили в мою колыбель вместе с именем. И как бы мы ни уставали от имён, они следуют за нами в могилу.

Значит, он намерен ненавидеть меня до самой смерти. Понятно.

— Хисал и Брисден, — прошептала я. — Союз, навеки разрушенный злой звездой.

Его пальцы снова заскользили по моей голове, мягко перебирая волосы, каждый ласковый штрих сильнее вдавливал меня в его грудь. Там я и осталась — в ложбинке между его мышцами, ухом улавливая бешеный ритм сердца, другим — слушая его шёпот.

— Союз, обречённый лишь на душевную трагедию. — Его пальцы замерли в моих волосах, и только теперь я заметила их едва уловимую дрожь. — И так должно быть. Так и будет. Всё иное, Галантия, стало бы предательством моей семьи, как бы ни тяготела меня… моя личная болезнь.

Его личная болезнь.

Что он имел в виду?

Я позволила молчанию повиснуть между нами, сердце билось в груди, пока я пыталась уловить смысл его слов. Возможно ли, что он ненавидит меня не так уж сильно? Что под слоем вражды и вражды, рождённой нашей кровной войной, скрывается что-то иное? Что я могла спутать его честь с ненавистью? Его верность — с презрением?

Моя голова слегка повернулась, и взгляд поднялся, встречая его глаза, даже когда тяжесть воспоминаний давила на мысли. Как он замечал, что я предпочитаю носить волосы распущенными. Как смотрел на меня с улыбкой, когда я танцевала. Как закрыл глаза во время нашего почти-поцелуя. Этот самый танец и то, как он прижал моё лицо к своей груди.

Я выдержала его задумчивый взгляд.

— А если бы я не была Брисден?

Он застыл, дыхание сбилось, шаги дрогнули и остановились. Его глаза — обычно холодные и настороженные — будто заблестели, выдавая непроизнесённую уязвимость. Но вместо ответа он отвёл взгляд, а мышцы на скулах напряглись.

— Yeh ash valtem flig ak’ya, — быстро сказал он, тут же отпуская меня, и почти вполголоса пробормотал: — Я вечно буду летать с тобой.

Его реакция сбила меня с толку. Слова, которые он сказал — и которых не сказал, — зацепили сердце. Неужели в этой тьме действительно таится что-то иное? Тёплое, светлое — спрятанное в том отблеске, который я уже видела?

Грудь сжалась, прилив эмоций накрыл всё, во что я верила. Мысли тонули в волнах воспоминаний, и каждая — о том, как его руки касались меня сегодня. Ласкали, гладили, утешали.

Но и причиняли боль.

И снова будут причинять.

Гнев терзал мои шрамы — яростное напоминание о том, сколько раз поступки Малира оставляли меня избитой и сломанной. Пропасть между тем, во что я хотела бы поверить, и тем, чего от него ждала, казалась непреодолимой. Я ощущала себя на краю пропасти: один неверный шаг — и падение разобьёт меня безвозвратно. И разве не этого он хотел?

— Прости, — пробормотала я, едва слыша сама себя. — Мне нужно побыть одной.

Я отвернулась от Малира и резко зашагала прочь, прочь от веселья в холодные объятия ночи. Прочь. Мне нужно было убежать от этого. От него.

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, луг

Чем дальше я уходила от затихающей музыки, тем гуще становился воздух от холодной влаги, гниющей древесины и застоявшейся воды. Вокруг темнело, оставаясь лишь теневыми очертаниями пучков трав, голых кустов и редких измождённых деревьев, а единственным ориентиром были блестящие лужи, рассыпанные под лунным светом. Боги, почему так тянуло в груди?

Позади меня раздался взмах крыльев, пронесшийся мимо вихрем, прежде чем перед глазами разлилась мутная тьма, словно чернильные капли. Не успев вовремя остановиться, я споткнулась о землю с запахом грунта и сосновых иголок и врезалась в чью-то грудь.

— Ткач смерти и видение хотят тебя убить, а ты решила прогуляться по болотам при свете луны? — глаза Себиана заблестели, словно звёзды, когда он заглянул через моё плечо и поднял руки. — И что ты теперь наделал, что она так бурно убегает?

Смех Малира скользнул по моему затылку, ясно давая понять, что он следовал за мной всё это время.

— Клянусь богине, я вел себя как следует.

Ах, этот ублюдок…

Я резко повернулась к нему.

— Твоё «как следует» — это половина проклятой проблемы! — потому что я не знала, что с этим делать. Всё было запутанно, как незнакомая, неизведанная территория. Ужасно! — Я бы предпочла твоё обычное невыносимое «я» всему этому в любой день.

— А, почему сразу не сказать? — его рука в мгновение ока обвила мою шею, пальцы сжались вдоль сухожилия, не душа меня на самом деле, но ясно давая понять, что он может. Что он хочет. — Вот я, ухаживаю за тобой, произношу обещания на нашем старом языке, не зная, мщу ли я семью или предаю последних из них, а ты оставляешь меня на нашем кьярe. Прямо перед всей этой чертовой собранной знатью, заметь! — он кричал это. — Включая того, кто осмелился ухаживать… за тем, что… моё, — прорычал он последние слова.

— То, что пытается сказать Малир, милая, так это то, что ты сейчас не была хорошей девочкой для нас. — Тепло окутало мою спину, когда Себиан подошёл ближе, вызывая дрожь по всему телу. — А что происходит с плохими девочками?

— Их наказывают, — хрипло прошипел Малир у моего уха, прежде чем прикусить мою челюсть, сжав кожу и кость между зубами до боли. — Держи её крепко.

Когда Себиан обхватил меня руками, прижав спину к своей груди, моё сердце рвануло в бешеный ритм.

— Не смей!

Малир игнорировал мои извивания и посмеивался над каждым ударом, который мне удавалось нанести ему сбоку, позволяя себе опуститься передо мной на колени. Решительные руки подобрали мои юбки так, что оборки собрались вокруг бедер. Зимний холод покусал бедра, быстро сменившись влажным теплом, когда Малир наклонился ртом к моему влагалищу.

— Остановись, — закричала я — нет, простонала… колени задрожали от горячего движения языка вокруг клитора. — Ты не можешь этого сделать. Я… Я…

Зла!

Как он смеет заставлять меня задавать вопросы, сомневаться, заставлять меня…чувствовать? Чувствовать, как его язык проник между моими нижними губами, а затем широкими движениями скользнул вверх по клитору, вырывая вздох из моей вздымающейся груди.

— Я видел, как он делал многое со многими женщинами, но никогда такое. — Себиан скользнул рукой вверх, обхватывая мою грудь и разминая налившуюся плоть, прежде чем засунуть большой палец в глубокий вырез. Он потянул ткань вниз, позволив сначала одной, затем другой груди освободиться в прохладную ночь. — Как насчет того, чтобы сейчас быть хорошей девочкой и кончить ему в рот, а? Позволишь ему попробовать твой восхитительный мед?

— Ущипни ее за сосок. Сильно, — прохрипел Малир между легкими щелчками языка, которые превратили мой клитор в пульсирующий, набухший камешек. — Не отпускай, пока она, блядь, не кончит.

Два пальца сжали мой сосок, посылая горячее жало, вспыхивающее по плоти. Он тянул, крутил и перекатывал, вызывая бред в моих ощущениях. Восхитительная пытка удвоилась, когда его другая рука сжала мой второй сосок.

— Это то, что тебя заводит? Боль? — Себиан ущипнул сильнее. Боль усилилась, заставляя меня корчиться и задыхаться. — Ты хочешь, чтобы это прошло, хм? Все, что тебе нужно сделать, это кончить, милая.

От нехватки кислорода у меня закружилась голова, и боль превратилась в чистое, ошеломляющее наслаждение, усиленное тем, как Малир сжимал мои бедра. Он продвинул свое лицо глубже, пока мои ноги не раздвинулись шире, посасывая половые губы, сея хаос в ощущениях. Жар сначала закипал, затем нарастал, пока, наконец, не лопнул, посылая волну блаженства по всему моему телу.

— Блядь… — Себиан прижался своей эрекцией к моей заднице, выразительно покачивая бедрами. — Ты слышал это, Малир? Как мило она кончила для нас?

У меня все еще кружилась голова, когда Малир внезапно поднялся. Он схватил меня за волосы, оторвал от Себиана, развернул, затем надавил на голову, заставляя опуститься на колени.

— Ложись! — рявкнул Малир и скользнул к моей шее, подталкивая туловище вперед, пока щека не коснулась сухой, грубой травы. — Оставайся так. Не двигайся.

Позади меня с отчетливым лязгом расстегнулась пряжка ремня. Он собирался трахнуть меня, как животное, и от осознания этого сердце запнулось. Почему? Разве я не этого хотела?

Да, но это было до того, как…

До того, как я позволила ему вскружить мне голову своими прикосновениями, губами, этим проклятым танцем. И насколько это было глупо? Мне нужен был его ребенок. Но, по крайней мере, мне нужно было напоминание о его ненависти, его презрении, его отвращении.

— Покажи мне худшее в себе, Малир, — выкрикнула я. — Сделай так, чтобы было больно.

Его ладонь столкнулась с моим влажным влагалищем, позволив шлепку эхом разнестись в ночи, прямо вместе с моим вскриком.

— Это просто.

— Хрен ты это сделаешь. — Губы Себиана коснулись моего виска, заставляя меня осознать, как он опустился на колени рядом со мной, одной рукой поглаживая мою щеку, а другой скользя по моей талии. — Я не позволю ему причинить тебе боль, милая. По крайней мере, не слишком сильно. — Его плечо дернулось, когда он потянулся ко мне, пальцы закружились в месиве у меня между ног. Затем Себиан поднес их ко рту, ухмыляясь щедрому блеску, прилипшему к костяшкам его пальцев. — Лучше попробовать тебя на вкус, прежде чем он добавит к этому что-нибудь свое.

Пальцы Малира впились в мои бедра, дергая, поднимая мою задницу выше. Его тупая головка исследовала мой вход, дразня его, смазываясь моей влажной похотью. Пока он не толкнулся вперед, напрягаясь…

— Она фертильна, — сказал Себиан, заставляя меня поднять голову, чтобы посмотреть на него, когда он провел языком по своему пальцу. — Такая чертовски спелая, что у меня слюнки текут от ее сладости.

Что…

Бедра сжались при звуке разочарованного стона Малира.

— Скажи мне, что ты шутишь.

— Мы должны быть осторожны, — Себиан провел кончиком пальца по моим губам, окрашивая их моим возбуждением. — Или через девять месяцев в колыбели будет лежать маленький принц или принцесса, и мы оба сможем почесать затылки, пытаясь понять, чей это ребенок.

Он. Мог. Понять. Это. На вкус.

Биение сердца остановилось от шока, но тут же участилось от чистого волнения. Спасибо богине за красивых и очаровательных следопытов. Это мой шанс!

Я оглянулась на Малира, который стиснул зубы, словно сдерживая сотню проклятий. Его грудь вздымалась тем быстрее, чем крепче он сжимал своими негнущимися пальцами мои бедра, как будто не мог решить, должен ли насадить меня на свой член или толкнуть в траву.

Прежде чем он решился на последнее, я заставила себя податься назад. Я вращала бедрами, игнорируя требование его головки растянуться, сосредоточившись вместо этого на том, как Малир снова застонал, на том, как его бедра подергивались в легкой пульсации.

Это было многообещающе.

Себиан усмехнулся.

— Она сегодня нетерпелива.

— Она не столько нетерпелива, сколько хитра. — Шлеп. Красный, горячий жар пробежал рябью по моему заду от удара Малира, все давление у моего входа исчезло. — Видишь ли, моя будущая жена мне не доверяет. Она думает, что я разорву нашу помолвку, как только она подарит нам Марлу. Что может быть лучше для обеспечения успеха, чем иметь моего наследника в своем чреве?

Мочки моих ушей зачесались от жара. О, черт возьми, смогу ли я когда-нибудь быть на шаг впереди него?

— Это правда, милая? Ты хочешь ребенка? — промурлыкал Себиан, лаская большим пальцем мою щеку одной рукой, в то время как другой поглаживал свою промежность. — Ты хочешь, чтобы Малир наполнил тебя своей спермой? Положил своего ребенка тебе в живот, хм?

Единственный звук, который мне удалось издать, это фырканье.

— Что я тебе сказал в тот день, когда ты проснулась, а? — Вес Малира придавил мою спину, когда он склонился надо мной, сжимая в кулаке мои волосы и оттягивая голову назад, пока его дыхание не коснулось моего уха. — Я могу просто пролить свое семя там, где оно не сможет прорасти, и взять тебя… — Палец скользнул вверх по моему намокшему влагалищу, размазывая влагу по моей сморщенной дырочке, кружа, вдавливая, погружаясь внутрь. — Прямо сюда.

Я судорожно вздохнула и сжала задницу.

— Нет, пожалуйста.

— Тсс, — прошептал Себиан, взяв меня за подбородок и поворачивая мою голову, пока мой взгляд не встретился с его. — Расслабься. Чем больше ты будешь бороться с этим, тем больнее будет.

— Борись с этим, голубка. — Малир прижался головкой к моей самой темной дырочке, его горячий шепот коснулся моей макушки. — Разве ты не об этом просила? Чтобы я причинил тебе боль? Чтобы показал тебе худшее в себе? — Он подался бедрами вперед, проталкивая член сквозь обжигающие мышцы внутрь под звук своего протяжного стона. — Маленькая белая голубка, ты не переживешь самого страшного.

Я втягивала маленькими глотками воздух, тяжело дыша от ноющего давления, когда он толкался глубже.

— Попробуй меня!

Он засунул два пальца мне в рот и зацепил ими за нижние зубы, оттягивая мою голову назад как раз в тот момент, когда сделал еще один резкий толчок, заставивший меня взвизгнуть.

— Ну вот и все. Спой для меня, прелестная птичка.

— Вы двое невероятны… — Себиан прижался своим лбом к моему и провел кончиками пальцев по моим волосам. — Милая, послушай меня, потому что его гребаные глаза только что стали черными как смоль. Ты слушаешь, хм?

Мои губы дрогнули от очередного вздоха.

— Да.

— Вот что ты сделаешь. — Еще одна нежная ласка его пальцев, прежде чем он прошептал: — Ты закроешь свой ебаный провокационный рот и возьмешь член Малира себе в задницу, как хорошая девочка, или, клянусь, я заткну его своим членом.

У меня шерсть встала дыбом.

Я зашипела на него из-под пальцев Малира. За что немедленно получила от них легкую пощечину, прежде чем они скользнули по моей щеке к горлу, позволив ледяным темным завиткам хлестнуть меня по челюсти, подбородку, нижней губе.

Себиан ухмыльнулся.

— Мы снова требуем внимания, не так ли?

Когда он расстегнул бриджи, достал член и опустился передо мной на колени, Малир дергал меня за горло до тех пор, пока мои вытянутые руки не уперлись в землю.

— Покажи Себиану, чему я тебя научил.

В тот момент, когда мои губы приоткрылись, чтобы изрыгнуть оскорбление, Малир шлепнул меня по заднице, отчего из легких вырвался еще один вопль. Но он так и не вышел изо рта, потому что Себиан раздвинул мои губы своим членом, толкаясь в рот, пока не уперся в заднюю стенку горла.

— Глотай.

Я задохнулась, пытаясь отстраниться, но его рука, крепко вцепившаяся в мои волосы, не позволяла отступить. Рефлекторно мое горло сжалось вокруг головки, и я сглотнула.

— Черт возьми, вот и все, милая, такая хорошая девочка, — промурлыкал Себиан и отступил, только для того, чтобы его рука направила мою голову в покачивающееся движение. Бедра Малира подхватили ритм, толкаясь каждый раз, когда мои губы скользили по толстой длине Себиана. — А что получают хорошие девочки?

При следующем толчке Малира он полностью вошел в меня, со стоном выдохнув:

— Мои тени.

Холодные колечки скользнули по моей заднице, принося такое чудесное облегчение разгоряченной плоти. Они растягивались у меня между ног, кружились вокруг влагалища, ныряли между половыми губами и тончайшими нитями гладили клитор.

Я застонала от растяжения членом Малира и тех волн покалывания, которые прокатились по моему чувствительному маленькому органу. Оттуда они распространились на нижнюю часть моего живота и прокатились по всему телу приятной дрожью, которая сняла напряжение с мышц.

Жгучие толчки Малира превратились ни во что иное, кроме как сильный жар и неожиданное удовольствие. Возбуждение нарастало, и я сосала член Себиана все сильнее, напевая от восторга от того, как Малир заполнял меня, и как его тени ласкали то место, где я жаждала освобождения.

— Покрути своим языком вокруг его головки, — прохрипел Малир, трахая меня с большей энергией. — Пусть он прольется тебе в рот, но не смей глотать, голубка.

Я взяла член Себиана еще больше, вбирая его в себя до самого горла, прежде чем отстранился, чтобы провести языком по широкой впадинке головки. Когда первая жемчужина его семени посолила мой язык, я сжала губы, проводя ими вверх по его стволу, чтобы вытянуть еще больше.

— Она точно хочет нашей спермы сегодня вечером, — простонал Себиан, и пальцы, которые он держал в моих волосах, подрагивали, как и ноги дрожали в темноте. Он откинул голову назад, позволяя другой руке скользнуть под рубашку, погладив подвижные мышцы живота, груди, сосков. — Черт, милая, я долго не протяну. Ты хочешь этого, хмм? Ты хочешь мою сперму?

— Да, хочет, — прорычал Малир позади меня, толкаясь более настойчиво, посылая горячие, дразнящие спазмы сквозь меня. — Она такая милая шлюха ради нашей спермы сегодня. — Когда нечто среднее между стоном и хныканьем вырвалось изо рта Себиана, Малир сбился с ритма, его толчки стали неистовыми, отчаянными. — Не. Глотай.

Теплые, соленые веревочки коснулись моих десен, языка, задней стенки горла как раз в тот момент, когда Малир вышел из меня. Он рыкнул у меня за спиной, это был глубоко мужской, гортанный звук. Влажное тепло коснулось моих ягодиц, копчика, самой темной дырочки, густо и тяжело стекая по влагалищу.

Малир схватил меня за волосы и одним рывком притянул обратно к своей груди, заставив меня захрипеть, прежде чем я запечатала семя Себиана сжатыми губами. — Отдай это ему.

Прежде чем я успела оглянуться через плечо назад, туда, где Малир опустился на колени позади меня, он обхватил коленями мои бедра, а Себиан наклонился вперед и постучал меня по нижней губе.

— Пусть это капнет из твоего рта в мой, милая. Давай.

Ошеломленная и сбитая с толку, я не знала, как долго смотрела на пухлые губы Себиана, которые так и хотелось поцеловать. Пока я не опустила свои в обрамление его губ, позволяя его семени вытекать из моего рта в его.

Мои губы еще не оторвались от губ Себиана, когда Малир обхватил меня за живот и дернул назад, чтобы я села между его бедер. — Положи это туда, куда она хотела.

С натянутой ухмылкой Себиан наклонился, встав на четвереньки. Теплая капля упала на завитки между ног, затем еще одна. Вот так он позволил своему семени потечь по моему влагалищу.

— Чувствуешь, какой беспорядок мы устроили у тебя между ног? Насколько, блядь, твоя пизда пропитана нашей спермой? — прошептал Малир мне на ухо, прокладывая дорожку вдоль линии подбородка, когда его рука скользнула мне между ног. Пальцы прошлись по семени, которое он там оставил, поднося его к моему клитору. Там оно смешалось со спермой Себиана, когда пальцы растирали и кружили, превращая пульсирующий камешек в явную, мучительную потребность.

— Кончай, Галантия.

Я тяжело задышала, и мышцы сократились, пока волна дрожащего давления не разорвала меня на части, заставив вскрикнуть как от блаженства, так и от поражения.

— Yeh ash valtem lailla ok darrida, — прошептал Малир. — Я всегда буду защищать наших детей. И я никогда, никогда не позволю моему нерожденному ребенку приблизиться к твоему отцу.

Галантия

Наши дни, под звездами

Себиан заботился обо мне.

Он отнёс моё измотанное тело к журчащему ручью, где смыл семя с моих дрожащих ног, а затем поправил платье. Когда я задрожала от холодного северного ветра, он накинул на меня свою рубашку. Потом он отнёс меня к кривому дубу, придавил к земле пучки сухой травы топотом сапог и опустил меня в мягкое сердце дерева.

— Жаль, что слишком холодно, чтобы спать под звёздами, но мы всё равно можем остаться здесь ненадолго, — сказал он и лёг рядом, прижимая меня к себе, подставив под мои ноги свои голени, чтобы согреть их. — Тебе это нравится, правда, милая?

Я кивнула, положив голову на его грудь, и вдохнула запах мха и мускуса, что прилипал к его коже. Такой знакомый, такой успокаивающий. Я провела пальцами по изгибу его плеча и по израненной руке, мои мышцы устали, ум затуманился. Да, мне это нравилось — мягко, нежно, безопасно.

Но взгляд мой скользнул в темноту впереди и на ещё более тёмную тень внутри, контур которой был едва различим. Малир сидел поблизости, но казался одновременно далеко, вероятно, в пределах слышимости, хотя и не проявлял желания вмешиваться, кроме как молчать. Как будто он совсем недавно не держал меня крепко руками и не доводил до экстаза грубыми движениями.

И мне это тоже нравилось.

Что-то, что я принимала — то, как он доводил моё тело до блаженства, мучил душу, заставляя сдаваться. Но это лёгкое жжение под рёбрами от расстояния между нами? Это желание, чтобы его крепкое тело оказалось с другой стороны? Это было ново.

Ново и пугающе.

И сбивающе с толку, потому что… как я могла прижаться к Себиану, впитывая его тепло, заботу, чувство защиты, и одновременно тосковать по близости человека, который настаивал на своей ненависти ко мне? Как можно получать удовольствие от обоих, но по-разному? Как можно тосковать по ним обоим?

Горло сжалось.

Почему они это позволяют?

Шорох перьев вывел меня из мыслей. Аноа Себиана, вылепленный из теней и темноты, расположился возле его руки, поднял крыло, приведя его в порядок, а затем прижался к телу. Его взгляд зацепился за мой браслет, за те пуговицы, что звенели, когда я касалась руки Себиана.

Я не чувствовала страха, когда протянула руку к птице, провела пальцем по её горлу, улыбаясь, когда он закрыл глаза и подался к прикосновению.

— Вы часто так делаете? Ты и Малир? Делите женщин, как делаете это со мной?

Себиан посмотрел на меня, морщины на лбу на мгновение углубились, а затем исчезли, уступив место ощущению, как его рука сильнее прижала меня к себе.

— Такое бывало несколько раз. Правда, ни одна из них не была его избранной невестой…

Я глубоко выдохнула.

— Это так странно.

— Это потрясающе. Льстит моему эго, без сомнений. Я никогда не видел, чтобы губы королевы обвивали мой член и так хорошо сосали. А мой отец думал, что из меня ничего не выйдет. — Когда я слегка ударила коленом по его бедру, глубокий смех зазвенел в его груди, заставив мою голову дернуться. — Ты смотришь на это глазами человека, Галантия, но мы — Вороны. Как бы человекообразно мы ни выглядели для тебя сейчас, мы не… не полностью люди. Глубоко в нашей сути, в душах, мы животные. А что говорил тебе Малир ранее, мм? Под весенним солнцем самец…

— Медленно подбирается к самке по ветке.

— Да, но он забыл добавить, что чертова ветка вот-вот сломается, потому что там около дюжины других самцов пытаются сделать то же самое. Они распушают перья, расправляют крылья и выпячивают грудь, стараясь убедить самку связать себя с ними. — Он провёл рукой по моей щеке, взгляд опустился на губы, а потом снова нашёл мои глаза. — Самка выбирает, дорогая… а не наоборот.

Я нахмурилась.

— Птицы в природе. Судьба решает за ваш вид.

— Мало кто из нас теперь может полагаться на судьбу, не оставляя выбора, кроме как действовать по самым животным инстинктам. — Он прижался носом к линии волос, затем к виску. — Брак — человеческая концепция, дорогая — сильный политический инструмент для ваших титулованных. Малир это знает. Но как бы ни был Малир принцем, прежде всего он Ворон. Кто он, чтобы удерживать тебя от меня? И кто я, чтобы удерживать тебя от него?

— А как насчёт моего тайного поклонника? Малир явно пытается удержать меня от него.

— Потому что у него политические амбиции.

— А твои амбиции?

— У меня их нет. Не веришь — спроси у Аскера. Он подтвердит. — Его челюсти снова сжались от той странной жёсткости. — Просто не в нашей природе принимать такие решения за тебя, милая.

— Вы лишили меня почти любого выбора.

— Лишили? — вопрос коснулся моей скулы горячим дыханием. — Политика. Ебаный бардак. — Его губы задержались у уголка моих. — А может, дело в том, что ты слишком сильное искушение для нас обоих.

Вибрация его голоса дрожала на моих губах, дыхание касалось их влажным теплом, и кровь бросилась в сосуды, пульсируя особенно ярко в нижней губе. Его взгляд скользнул к моим губам в том узком пространстве, что оставалось между нашими лицами. Его дрожащая грудь прижалась ещё ближе к моей. Наши рты потянулись друг к другу, медленно, робко, словно ища друг друга.

Поцелуй меня, Себиан!

Что-то щёлкнуло в кустах рядом, глухо, будто полая трещотка. С тревожным трепетом и резкими криками стайка мелких птиц вспорхнула из зарослей, проскользнула меж ветвей и листвы и взмыла ввысь — к большой, яркой луне.

Губы Себиана отдалились от моих вместе с его дрожащим выдохом.

— Наверное, где-то рядом лиса.

И я жаждала бы её шкурку на плечи за то, что она украла у меня этот поцелуй…

Раздражённо отвернувшись от обломков момента, я проводила взглядом птиц.

— В детстве, когда я играла на пляже, была одна белая чайка, часто кружившая над бухтой за Тайдстоуном. Мне нравилось смотреть, как её крылья дрожали на ветру, как она ныряла вниз и снова поднималась, поймав лёгкий поток.

— Если тебя это впечатляло, то обещаю: в день солнца я отведу тебя на самый западный берег. После молитв у святилища там собирается много молодых: прыгают со скал, испытывают себя. Ничто не сравнится с дерзостью юноши, пытающегося впечатлить девушку. Уж точно не какая-то крикливая чайка.

Сердце ускорило ритм от одной мысли об этом зрелище.

— Я была бы счастлива.

— Это была не чайка, а голубка.

Я вздрогнула от неожиданного баритона Малира — совсем уж позабыла, что он рядом. Прищурившись, вгляделась в его тёмный силуэт.

— С чего ты взял, что знаешь, что я видела?

Он поднялся и направился к ручью, пробормотав:

— Потому что у наших берегов нет белых чаек.

Я смотрела ему вслед, пока его фигура не слилась с ночной тьмой, и воздух стал вдруг холоднее, пробежав дрожью по коже.

— Похоже, он не в духе.

Себиан тихо фыркнул и набросил руку на глаза, перекатываясь на траве, будто ища удобнее место.

— Милая, Малир всегда «не в том» настроении. Привыкай не обращать внимания — понять, что у него в голове, всё равно невозможно.

Да, и именно это сводило желудок в узел и раскалывало голову. Ни соблазнения, ни ребёнка, ни запасного плана ради свадьбы — всё это Малир ясно дал понять. Что оставалось? Верить его слову и чести?

Я не доверяла даже его тени.

В буквальном смысле.

Долго я наблюдала, как Малир сидел у ручья и глядел на его лунную гладь, пока из груди не вырвался тяжёлый вздох.

— Думаешь, он всё-таки согласится на свадьбу?

Ответа не последовало. Я приподнялась и увидела, что глаза Себиана закрыты, дыхание ровное. Рядом его аноа свернул голову под крыло и устроился в изгибе шеи хозяина. Спали.

Один глубокий вдох придал мне видимость смелости. Я осторожно поднялась, чтобы не разбудить их, и подошла к ручью. Обхватив себя руками от пробирающего холода, я остановилась в нескольких шагах позади Малира. И хотя разлука с ним минутами раньше терзала меня, близость теперь тревожила ещё больше.

Малир замер, чуть повернув голову, словно пытался заметить меня краем глаза.

— Себиан?

— Спит.

Он слегка фыркнул и покачал головой.

— Пять лет я пытался отучить его от саморазрушительных привычек. А потом явилась ты.

— Привычек?

— А ты не замечала, что он половину времени пьяный в хлам? Или с головой отравленный? — произнёс он, и я вспомнила, как плохо выглядел Себиан в день, когда приходил капитан Теолиф, и тот серый налёт на его губах. — Удивительный эффект ты оказываешь на людей, голубка.

— И на тебя тоже?

Малир опёрся предплечьями на согнутые колени, в одной руке перекатывая что-то в ладони с глухим скрежетом.

— Он когда-нибудь рассказывал тебе, откуда у него шрамы?

Конечно же, он проигнорирует мой вопрос.

— Нет.

— Твой бывший жених разорил один из наших лагерей беженцев, которым командовал Аскер. Домрен накрыл десятки Воронов сетями, пока они спокойно спали в своих хижинах, а затем поджёг их, сжигая заживо. Большинство погибло, включая всю семью Себиана. Он тоже бы сгорел, если бы был там. Как и должен был.

Я осторожно сделала ещё несколько шагов и села рядом.

— Что ты имеешь в виду?

— В ту ночь он был назначен в дозор. По пути на пост из ближайшей таверны его праймел был ранен большой совой. Он обратился, ударился головой о камень и потерял сознание. — Его пальцы всё ещё теребили предмет в ладони, то скрежеща, то позвякивая. — Когда он добрался до лагеря, почти всё уже было кончено. Он вбежал в хижину своей семьи, пытаясь спасти их из огня. Была зима, мех на его наручах вспыхнул. На следующий день я нашёл его лежащим в снегу без сознания, рука обгорела так сильно, что снег вокруг растаял, а из раны поднимался пар. Напали как раз со стороны его поста.

Острая, жгучая боль полоснула мне по руке. В груди поднялась непереносимая волна скорби. Та ночь, когда я благодарила Себиана за то, что он меня защитил? Или когда сказала, что чувствую себя в безопасности рядом с ним? Каждый раз он замирал.

Я поджала колени к груди, свернувшись клубком от надвигающейся зимней стужи.

— Он чувствует себя виновным в их смерти.

— Почти сотня душ, — лунный свет отражался в воде ручья и отбрасывал на его благородное лицо бледное, голубоватое сияние. — Это тяжёлое бремя. Один неверный шаг, одна случайность. Один миг… слабости — и у тебя остаётся лишь вина. Вина и пожизненное желание всё исправить. Именно это и тянет его к тебе. Спасти. Защитить. — Малир повернул голову и поймал мой взгляд. — А что будет, когда он поймёт, что ты вовсе не та беспомощная девица, за которую себя выдаёшь?

Очевидно, он намекал на мою попытку забеременеть от него.

— Доверять тебе непросто, Малир.

— Да, я заметил, — вздохнул он и разжал ладонь, позволяя чему-то, похожему на камешки, осыпаться в траву. — Твой отец носил на шее кулон. Соляной кристалл, оправленный в аэримель. Это тебе знакомо?

Я почти качнула головой, но тут же вспомнила кулон из детства.

— Всегда думала, что это мутный белый камень.

— Он всё ещё у него?

— Да, где-то, — сказала я и посмотрела на него. — А что? Что он для тебя значит?

— Твой отец снял его с меня, когда пленил.

— Он был твоим?

— Не совсем. Он принадлежит моей аноалее. Моей паре. — Его голос стал тише. — За несколько лет до падения Вальтариса к моим родителям добрался гонец. На его шее висел этот кулон, залитый его кровью. По пути в наш город что-то или кто-то напало на него или его стаю. «Он предназначен девушке, суженной младшему принцу», — пробормотал он, бредя о том, что надо беречь его, что есть опасность, и нужно вернуться домой. Откуда он пришёл — никто так и не узнал: через секунды он захлебнулся собственной кровью. И до сих пор это загадка.

Моя любопытность ожила.

— Внутри заключена магия?

— Вот в чём и тайна, — ответил он. — В самом сердце он абсолютно пуст. Ни единой тени, ни малейшего движения. Множество судеб пытались прикоснуться к нему, надеясь увидеть видение, искру магии. Ничего. Это всего лишь… соль.

Любопытство сменилось тревогой, напомнив о хрупкости союза Ворона и человека.

— Ты хочешь, чтобы я нашла его и вернула тебе… чтобы однажды ты мог подарить его ей.

— У меня больше нет интереса возвращать его, — сказал он. — Мне было просто любопытно.

Может, и правда. А может, и нет.

— Себиан сказал, что связь предназначенных пар очень сильна.

— А я счёл её вполне терпимой. Почти забыл, если честно.

— Не в тот день, когда ты искал книги об этом в библиотеке, — сказала я и тут же поняла свою ошибку, когда Малир напрягся рядом. — Я зашла как раз в тот момент, когда ты вылетел, оставив книги разбросанными. «Бесконечная тоска». Себиан объяснил, что это…

Малир зажал мне рот рукой ещё до того, как его глаза расширились, а голова резко дёрнулась в сторону шороха на болотах напротив. Его рука обвилась вокруг моей талии, рывком прижимая меня к себе, и он повалился на землю, навзничь.

— Тсс… — Его шёпот обрушился на нас, словно покрывало теней, отрезая от внешнего мира. — Ни звука, маленькая голубка.

От внезапной близости сердце забилось так сильно, что он наверняка чувствовал вибрацию у себя в груди. Я моргнула, пытаясь сквозь кромешную тьму уловить очертания его лица. И вдруг мои уши уловили пронзительный голос.

— Где он? — Голос пробился сквозь тени приглушённо. — Он просил тебя прийти сюда, верно?

Лорн. Я узнала её не столько по тембру, сколько по ядовитой остроте, что всегда звучала в её словах.

— Почему ты продолжаешь бежать к нему, а? Я твой истинный! — Мужской крик, несомненно принадлежавший лорду Барадуру, заставил меня вздрогнуть так резко, что Малир сильнее прижал ладонь к моему рту. — Я видел всё, что они делали с тобой в том подземелье. Каждое избиение. Каждое унижение. Каждое. Проклятое. Изнасилование. И я не люблю тебя меньше за это. Я восхищаюсь твоей силой! Я не желаю тебя меньше, Лорн, неужели ты не понимаешь?

— Нет, это ты не понимаешь! — зашипела она. — То, что ты видел, не значит, что ты знаешь. А он знает. Он знает, каково это — лежать под ними, полностью беспомощной, пока они…

Чьи-то руки резко прижались к моим ушам, заглушая слова, превращая их в искажённый шум. Почему? Что такого Малир не хотел, чтобы я услышала?

Чем дольше я оставалась в глухоте, тем плотнее тьма обвивала меня. Отростки теней спутывались вокруг лодыжек, заползали в волосы, скользили под юбки, пока не замедлились. Но чем сильнее они меня обвивали, тем сильнее дрожал Малир подо мной. Он боролся, чтобы сдержать их… не так ли?

Медленно, очень медленно, он убрал ладони с моих ушей, и тени рассеялись, словно растворяясь в ночи. Его взгляд впился в меня, уголки глаз сморщились от тревоги. Боялся ли он, что я услышала то, чего он так не хотел раскрывать?

— Холодно, — сказал он спустя паузу. Резко поднялся, скинув меня с себя, и рывком поднял за руку. — Нам стоит разбудить Себиана, пусть он проводит тебя в покои.

Он успел сделать три торопливых шага, когда я произнесла:

— А как же наша свадьба?

Его шаги замерли, но он не обернулся, застыв в тишине.

— А что с ней?

Я подошла ближе.

— Откуда мне знать, что ты не разорвёшь помолвку в тот самый миг, как я освобожу Марлу?

Молчание затянулось.

— Разве мои клятвы звучали неискренне?

— Искренне. — Именно поэтому они казались ещё подозрительнее. И даже если он верил в них сам, у меня оставалось слишком много других причин для сомнений. — Но что будет, когда ты найдёшь свою пару? Что тогда?

— Я не могу найти то, чего не ищу, — процедил он. — Я отказался от желания связать себя узами, потому что я совсем не тот мужчина, каким хотела видеть меня судьба… твой отец позаботился об этом. Ты сказала, что надеялась прибавить мне несколько месяцев в темнице. Но, маленькая голубка, я никогда не уходил из неё. Она всегда со мной. Внутри меня. И останется там навсегда. — Его голос стал тише, но от этого только тяжелее. — Я скорее приму Бесконечную Тоску, чем заставлю свою пару вечно страдать из-за меня. Но вот ты — будешь.

Себиан

Наши дни, замок Дипмарш, конюшни

Пиус фыркнул, когда я подтянул подпругу на его седле, сунув коричневую морду к боку, но тут же спрятал белую отметину на носу в ведре с овсом. К немалому раздражению рыжей кобылы, привязанной напротив: она забила копытом по деревянной перегородке, требуя себе угощение.

— Всё, готов, — я похлопал Пиуса по шее и сжал — разжал пальцы, пытаясь прогнать холод, пробравший кости. Галантии нужны будут хорошие перчатки и тёплый плащ. — Напои его, когда доест!

— Конечно! — Оливар появился из-за угла, почти волоча за собой седло по соломе, а потом попытался закинуть тяжесть себе на плечо. — Сейчас… я только… только…

Я подхватил седло, пока он не рухнул под его весом.

— Для какой лошади?

— Для принца Малира, — выдохнул он, утирая красные от мороза щеки и указывая на чёрного мерина.

— Не знал, что он выезжает этим утром, — с размаху я закинул седло на спину мерина, поправил, чтобы сидело как следует, и кивнул Оливару. — Не забудь напоить Пиуса. Ему ещё долго ехать.

Я вышел из конюшни в утренний туман, стелющийся между постройками вокруг двора. Воздух был сырой и колкий. Не лучшее время вести Галантию к западным утёсам… но как я мог отказать ей, видя её восторг? Да и сам я хотел показать, что значит быть Вороном.

Длинными шагами я поднялся по лестнице и прошел через большой зал, где стены уже украшали к свадьбе. Гирлянды переплетённых веток свисали с балок, в них были вплетены мох, полоски коры, хвоя и другой материал для гнёзд. Слуги сидели кучками у столов, щебеча и вплетая чёрные перья в украшения, некоторые выдёргивали белые из тушек гусей.

Большинство летных отверстий в этой части уже запечатали, так что мне пришлось пройти по коридору до двустворчатых дверей в покои Галантии — прямо напротив Малира. Я бросил взгляд через плечо для осторожности, хотя Воронам было всё равно, кто с кем спит, людям же…

За дверью в нос ударил знакомый запах жимолости. И лемонграсса. Потому что Малир стоял, облокотившись плечом о каменный проём, нога закинута на ногу, а в пальцах — тёмно-фиолетовая слива, словно он забыл, что её едят. Он украдкой наблюдал за Галантией.

— Видел, как Оливар готовил твоего мерина, — тихо сказал я, подойдя к нему. — Куда держишь путь с утра?

Он протяжно выдохнул и наконец надкусил сливу.

— Вокруг да около. Бесконечные круги по лесу. Будто слушать прошения моих людских вассалов не так же утомительно, только в седле. — Он скользнул взглядом по моей отполированной кирасе с меховой подкладкой и приподнял бровь. — Почти что выглядишь как лорд.

— Почти, — ответил я. — Я веду Галантию к западным утёсам на день.

— Сегодня? — Его внимание вернулось в комнату, к Галантии. — Мм… Я почти забыл.

Я проследил за его взглядом: она осторожно проводила щёткой по редким прядям волос на искалеченной стороне головы Тжемы, та сидела на табурете перед зеркальным шкафом. Галантия ногтем отделила прядь на её сморщенной коже и перебросила чёрные волосы на повреждённую половину лица. Потом собрала их, заплела и закрутила в пучок, закрепив шпильками.

— Королева Тарамия носила причёску так после того, как муж отрезал ей ухо за измену, — сказала Галантия, вплетая бирюзовую ленту в косу и вытягивая прядь, чтобы она мягко падала на повреждённый глаз. — Немногие знали, что сделал с ней король, так что придворные дамы начали заплетать волосы так же, и это стало модным.

Тжема подняла руку к лицу, замялась, потом провела пальцами по расплавленной коже.

— Люди всё равно видят шрамы.

Галантия отложила щётку.

— Для тех, кто любит тебя по-настоящему, они будут невидимы.

Рядом со мной Малир чуть заметно пошевелился, его челюсти напряглись, будто он не знал, какое выражение выбрать. Удивило ли его это? То, как Галантия своей добротой старалась помочь изуродованной девочке почувствовать себя красивой, пусть всего на день? Наверняка. И вряд ли я мог его в этом винить.

Не то чтобы он раньше пытался разглядеть за избалованной, самовлюблённой пленницей заботливую и любознательную душу. Если он наконец увидел её сейчас, мне стоило бы радоваться. Так почему же я сжимал зубы? Потому что не знал, могу ли этому доверять. Потому что он подарил ей браслет, не имевший никакого значения.

Есть ли у его ануа нездоровая страсть к блестяшкам? Конечно. Но чёрт возьми, не пуговицы же…

Малир развернулся на каблуках и бросил на ходу:

— Зайди ко мне в библиотеку перед отъездом.

Когда он вышел, я шагнул в комнату, встретившись глазами с Тжемой в зеркале.

— Клянусь богиней и всеми её звёздами, кто эта ослепительная юная леди, леди Галантия?

Тжема повела плечами, бросив на меня виноватый взгляд, когда поднялась и медленно развернулась, показывая причёску.

— Галантия сделала мне волосы, как у королевы.

— Вот как? — я подошёл ближе и слегка потянул за ленту, проверяя её. — Каждый мальчишка-Ворон в Дипмарше решит, что вы связаны, и повырывает себе перья от ревности.

Галантия засияла на меня, будто я только что спас котёнка с дерева, и беззвучно прошептала «спасибо».

«Что угодно, лишь бы ты смотрела на меня так», — ответил я ей одними губами. Она, разумеется, нахмурилась, но я лишь подмигнул и вернул внимание к Тжеме.

— Сможешь найти для Галантии перчатки? Самые тёплые, какие попадутся, и тяжёлый плащ. На улице адски холодно.

Когда Тжема убежала, я взял Галантию за руку. Одним рывком притянул к себе, прижал к груди, провёл ладонью вниз вдоль изгиба её бедра, сжимая плоть сквозь меховую ткань платья. Подобрал подол и скользнул пальцами между её бёдер, поглаживая её щель, наслаждаясь тем, как участился её пульс.

Она откинула голову набок, глаза дрогнули и закрылись вместе с приглушённым стоном.

— Что ты делаешь?

— Проверяю твоё платье, — прошептал я к жилке на её шее, чувствуя пульсацию под кожей. — Хочу убедиться, что оно достаточно тёплое.

Её улыбка коснулась уголка моих губ, когда она повернула голову и посмотрела на меня снизу вверх своими прекрасными карими глазами.

— Она скоро вернётся.

Мой взгляд скользнул к её губам — в который раз. И в груди закрутилась спираль желания, улетевшая прямо в живот. Она хотела поцелуя. Хотела его много раз. Я тоже… но…

Я не должен. Я не могу. Это неправильно.

— О, милая, я могу быть очень быстрым, даже не стараясь, — я схватил её за бёдра, поднял и отнёс к столу у окна, что выходило в сад Малира. Подсвечник. Пергамент. Цветы. Одним движением руки я смахнул всё это на пол и усадил её на столешницу. — Ты больше не фертильна.

— Ты ведь знаешь, — прошептала она, обвивая мои бёдра и притягивая меня ближе между её нетерпеливыми ногами. — Ведь я проснулась от твоего языка между ними.

— Потому что ты, чёрт возьми, восхитительна на вкус, — я быстро расстегнул перед бриджей, достал член и вошёл в неё с общим стоном. — Блядь, как же хорошо… такая влажная. Такая тугая.

Она дразнила меня, вынуждая двигаться быстро и грубо. Обычный утренний трах — быстрый, мимолётный, пустой. Таких у меня были сотни, по всему замку, с любой здоровой самкой, готовой приподнять юбки.

Кроме Галантии.

Я уронил лоб к её лбу, не двигаясь — ни вперёд, ни назад, просто наслаждаясь моментом, ощущением, что я внутри неё. Близостью. Смешанным запахом наших тел. Тем, как наше дыхание сливается в едва заметном промежутке между дрожащими губами.

Связь.

Интимность.

То, чего я так давно себе не позволял. Моё тело жадно впитывало это, пропускало в самую глубь костей, пока тепло не разливалось в центре — ленивое, томное. Но и это было неправильно. Что я мог сказать? Я должен был сдохнуть в ту ночь нападения… но не сдох. И теперь живу до боли, жажду всего того, что делает каждый день ожидания мести хоть чуть более терпимым.

Я обхватил её затылок, повернув голову так, чтобы вены на шее оказались прямо под моими губами. Следующий толчок совпал с поцелуем, который я оставил у основания плеча, медленно двигаясь к мочке уха. Я мог дать ей хотя бы это. И мне нравилось, как она дрожала в моих руках — и только в моих.

Сейчас она была моей.

По крайней мере, так я внушал себе, двигаясь в ней, притворяясь, что она действительно может быть моей, что я заслуживаю такое сокровище, как пара.

Но тут быстрые лёгкие шаги застучали по каменным плитам.

Я вышел из неё, поспешно пригладил её юбки и отвернулся.

Я всё ещё боролся, заправляя стояк обратно под кожу брюк, когда Тжема весело воскликнула:

— Дарьен сплёл мне самый тёплый плащ! И я нашла хорошие, тёплые перчатки!

— Я же говорила, — прошептала Галантия, соскальзывая со стола и оборачиваясь к девочке, чтобы принять вещи. — Спасибо. Это как раз то, что нужно.

Я провёл пальцем по её пояснице.

— Одевайся и иди в конюшни. Малир хочет поговорить со мной, но я встречу тебя там.

По её кивку я развернулся и зашагал прочь, тихо выскользнув из её покоев обратно в коридор. Если мы покинем Дипмарш в течение часа, то доберёмся до побережья до восхо…

Я замер как вкопанный, ровно между дверями в покои лорда и леди.

— Что за странное место для встречи.

Сиси как раз прикрывала за собой дверь в комнаты Малира, когда её глаза нашли мои. На губах — насмешливая, капризная улыбка.

— Я могла бы сказать то же самое. Но полагаю, хорошо, что у нас обоих достаточно благоразумия, чтобы помнить об осторожности.

Последнее слово повисло в воздухе, пока я смотрел, как она скользит по коридору в зелёном шёлковом платье. Один локон, выбившийся из причёски, подозрительно болтался меж её лопаток. Год. Целый год она трясла грудью и строила глазки Малиру — и теперь ей удалось пробраться в его комнаты? Сейчас?

Я пересёк последние шаги до дверей Малира. Никогда не считал нужным стучать — и уж точно не собирался начинать. Вошёл сам, захлопнул дверь за спиной, прошёл через библиотеку и направился прямо к столу, за которым он сидел.

— Я встретил Сиси в коридоре, — сказал я, падая в кресло у окна. Даже на мой слух голос прозвучал ядовито. — Что она здесь делала, выходя из твоих покоев на рассвете?

Малир даже не удостоил меня взглядом, лишь продолжал вести пером по пергаменту, выводя изящные буквы.

— Играет в политику. С каких это пор тебя волнует, какие женщины входят и выходят из моих покоев?

Я глубоко вдохнул, вбирая запахи, что впитались в его одежду для верховой езды, в волосы, во все углы комнаты. Лемонграсс. Кожа. Пергамент. Воск. Чернила. Лепестки роз. Что бы он там ни делал с Сиси, он её не трахал — ни малейшего следа её запаха. Да и вообще — не было на нём ни одного намёка на женщину. Ни на Сиси. Ни на Лорн.

Только на Галантию.

Я не знал, что с этим делать, поэтому просто сказал:

— С тех пор, как у тебя появилась невеста.

Я дал себе слово — защищать Галантию, от его теней, от худших его настроений, от всего этого. Что-то здесь было не так…

Малир хмыкнул, медленно покачал головой, макнул перо в чернильницу и продолжил писать.

— До меня дошёл слух, что моя невеста трахается с моим лучшим другом. Сомневаюсь, что ей бы разбило сердце, если бы я завёл любовницу.

У меня сжались кулаки — именно этого я и боялся. В ночь кьяр? Богиня, помоги ей… Сердце Галантии спотыкалось о каждое шёпотом данное обещание, о каждое ласковое прикосновение между ними, о каждый круг, что их ноги вытаптывали на траве. Для девушки, которую заперли, обменяли и в конце концов бросили, — хватило бы одного поцелуя, которого она так жаждала, чтобы влюбиться, чтобы вручить сердце Малиру.

У меня в животе всё перевернулось. Чёрт, я должен был её поцеловать. Почему я этого не сделал? Был ли я самым безопасным местом для её сердца? Вряд ли. Но уж точно безопаснее, чем Малир!

— Почему пуговицы? — спросил я. — Случайно проходил мимо банки с пуговицами Дарьена и прихватил горсть?

— На самом деле я отправил служанку наугад вытащить горсть, — его рука по-прежнему легко выводила буквы, как будто это равнодушие не бесило меня до дрожи. — Если во мне и оставалась надежда когда-нибудь связаться, она угасла в ночь кьяр, когда я произнёс клятвы женщине, которая никогда не станет по-настоящему моей. Но я не стану дарить ей сокровища, что мой аноа годами собирал, чтобы впечатлить пару. Есть вещи, которым положено остаться в прошлом. С тем, что могло бы быть. Что должно было быть, если бы жизнь не вмешалась. — Он наконец оторвал перо от пергамента и посмотрел на меня. — Я подумал, что уж ты лучше всех поймёшь. Ведь твои губы её так и не коснулись.

У меня во рту пересохло. Отлично. Теперь, когда он наконец обратил на меня внимание, я меньше всего этого хотел…

Я отвернулся, уставившись в окно, и нахмурился, заметив вихрь снаружи.

— Идёт снег.

Малир тоже посмотрел, сузил глаза, потом со злостью швырнул перо так, что чернильница подпрыгнула и залила буквы чёрными каплями.

— Проклятая мерзость!

— Всего лишь снег, Малир. Каждую зиму выпадает. Мы ведь не собирались прямо сейчас лететь в столицу… — я приподнял бровь, наблюдая, как он суетливо прижимает кляксу другим листом, пытаясь впитать чернила. — Что это?

— Причина, по которой я позвал тебя. Это испорченное письмо лорду Куллену должно было сообщить, что отряд из пятидесяти всадников вышел из Аммаретта и направился далеко на север, — сказал он, вытирая перепачканный чернилами палец о штаны. — Под знамёнами принца Домрена.

Принц Домрен…

Я пошевелился в кресле, кровь вскипела от одного лишь его имени.

— Что он там делает, на севере? Так далеко за стенами отца?

— Весть о моей помолвке с Галантией и последующем союзе с Тайдстоуном, должно быть, наконец добралась до столицы, — сказал Малир. — Моё предположение не лучше твоего, но и Аскер, и я думаем, что Домрен пытается найти себе новую невесту на ничейных землях.

— И нового, более близкого союзника заодно, — сказал я, чувствуя, как мой аноа в глубине расправляет крылья, каркает, требует кишки этого ублюдка. Я был должен им это. Всем несчастным душам, которые потеряли жизнь из-за моей проклятой глупости! — Мы должны лететь туда. Как далеко на север его заметили? Ты сказал… что? Пятьдесят всадников?

Малир пожал плечами.

— Плюс-минус.

— Лучники?

— Не по отчётам следопытов. Они и не ждут, что мы сунемся так далеко на север из-за этого. И не зря, Себиан. Я лишь поделился, чтобы ты знал об их передвижениях.

— Они идут по открытому полю без лучников? — это слишком золотая возможность, чтобы ее упустить. — Мы сможем взять их и половиной отряда, если пошлёшь меня с лучшими ткачами смерти и следопытами!

Малир сильнее откинулся в кресло, позволив себе немного сползти вниз, потом зажал переносицу пальцами и покачал головой.

— Невозможно. Все сейчас слетаются и собираются на свадьбу. Галантия уедет в Тайдстоун через одиннадцать дней. Я не могу ослабить армию ради чего-то, что нам ничего не даст. Кланы на ничейных землях в основном грызутся друг с другом, так что меня мало заботят те несколько людей, которых может набрать Аммаретт.

— Может, для тебя это и пустяк. Но для меня это единственное, что держало меня, чёрт побери, в живых последние пять лет, — месть. И она так близко. Так близко! — Я сам полечу на север, — сказал я и вскочил с кресла, прихватив одну из маленьких карт с его стола. — Отметь, где его видели. Мне не нужно биться с пятьюдесятью всадниками. Всего одна стрела и точный прицел — и всё. Я убью его, вернусь до свадьбы, и мы будем жрать его гребаные кишки на пиру!

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, конюшни

Яркая энергия пульсировала в кончиках моих пальцев, когда я вела ладонью в перчатке по гриве гнедого Себиана, наблюдая, как из его ноздрей клубами вырывается пар, поднимаясь к сену над стойлом, которое он лениво щипал сквозь щели в досках. Мне не терпелось провести день у моря, смотреть, как воронята прыгают со скал. Каким же чудом должно быть — падать к волнам, а затем скользить над бескрайней водой!

Я повернулась к двору, нетерпеливо оглядывая площадь, которая ещё оставалась довольно тихой, когда я сюда спустилась. Теперь же она гудела — тут и знатные люди, и недавно вознёсшиеся Вороны, всё это отражало то же волнение, что бурлило во мне. Где же Себиан? Наверное, Малир задержал его куда дольше, чем ожидалось.

Позади раздался цокот копыт по брусчатке и глубокий голос:

— Заблудилась, маленькая голубка?

Я обернулась, дыхание перехватило от неожиданного вида — Малир стоял рядом с чёрным конём, держа поводья. Если он здесь, тогда…

Где же Себиан?

— Я жду Себиана, — сказала я, разглядывая его изысканный дорожный наряд из чёрной кожи и тёмно-синего бархата, гармонирующий с попоной. — Он должен отвезти меня к скалам сегодня.

Малир провёл поводьями по голове коня и вниз — к холке, бросив на меня косой взгляд:

— По-моему, он просто забыл.

— Он сказал, чтобы я ждала его здесь — всего несколько минут назад. — Или уже час? Я снова окинула взглядом шумную площадь, пальцы скользнули по платью из коричневого шёлка с лисьим мехом, и в животе заныло. — Уверена, он скоро будет.

Конечно будет.

Он обещал.

Малир цокнул языком.

— Себиан улетел на север уже давно, туда, где мои дозорные заметили знамёна принца Домрена. Похоже, дранадианский принц ищет себе новую жену и союз, а Себиан жаждет найти его сердце стрелой.

— Ох. — Вот и всё, что я смогла произнести, когда в груди сцепились разочарование и понимание. Мне так хотелось увидеть, как вороны бросаются в воздух, но… — Что ж, понятно, что это важнее, учитывая утрату, что Домрен ему причинил. Я не могу винить его за жажду мести.

— Нет? — Малир смерил меня взглядом, позволив глазам откровенно скользнуть по моему телу. — Даже если эта жажда принимает облик невесты Домрена, извивающейся под ним, стонущей его имя?

Тупая боль в животе сжалась в тяжёлый ком.

— Что ты имеешь в виду?

— Почему, как ты думаешь, он так рвался к тебе вначале? Заботился о твоей ране? Предложил укрытие во время бури? Ждал, что ты снова побежишь прямо в его распахнутые объятия, каждый раз убегая от меня? Из альтруизма? Любви с первого взгляда? — Он возился с подпругой, пока мой взгляд мутнел, ведь я прекрасно знала, что у Себиана были совсем другие причины. — Время, которое мужчина должен ждать, прежде чем убить врага, можно скрасить между бёдер невесты врага. Ты не согласна? — Его глаза снова нашли мои, одна щека дёрнулась от перекошенной усмешки. — Или его дочери.

На миг в животе подступила тошнота, но тут же разум вытеснил её прочь. Может, так было вначале, но теперь между мной и Себианом всё иначе.

Правда?

— Очевидно, его мотивы изменились, — я вскинула подбородок, притворяясь равнодушной, но горечь тошноты всё ещё стояла на языке.

— Я больше не невеста Домрена.

— Нет, действительно. Теперь ты моя, — Малир изящным жестом протянул руку и взял мою ладонь. — Можно?

— Можно… что?

— Отвезти тебя к скалам вместо него, — сказал он и мягко подтянул меня ближе. — Жалкая замена, знаю. Я не могу соперничать с чарами Себиана. Я пробовал однажды — ты убежала.

Потому что я боялась доверять его обаянию, чувствуя под ним коварный умысел.

— Не из-за недостатка умения, а скорее… из-за сомнительных мотивов.

— Я всегда считал, что достаточно честен в своих мотивах. Но так или иначе… соль в воздухе, играющие дети, вороны, парящие в небе, — Малир протянул это последнее слово, явно дразня меня всем тем, чего я ждала с таким нетерпением. И это сработало: в пальцах вновь запульсировала радостная энергия, зачесалось под ногтями. — Позволь мне отвезти тебя. Давненько я сам не прыгал со скалы.

— Мысль о том, чтобы посмотреть, как ты летишь вниз, звучит заманчиво…

— Да, я и надеялся, что фантазия о моей преждевременной смерти склонит тебя согласиться, — он театрально вздохнул, придав звуку комичности, и подмигнул. — Так как? Или моя надежда тщетна?

Мои губы дрогнули от его неожиданной игривости — от этого подмигивания, о возможности которого я даже не подозревала от его лицевых мышц. И правда, что плохого? Я уже здесь, я уже наряжена. Почему я должна отказывать себе в таком приключении лишь потому, что Себиан гоняется за местью?

Малир наклонился ко мне, шепнув у самого уха:

— Уверяю тебя, голубка, я не буду паинькой.

Кровь загустела от того, как его шёпот зацепил тонкие пряди у виска. Возможно, во время кьяра он застал меня врасплох, спутал сердце и разум, но теперь я была готова. Если я сохраню ясность мыслей, мне нечего бояться.

Никакого коварного трепета.

Никакого опасного томления.

Никакой глупой надежды.

Я кивнула.

— Хорошо.

Малир обхватил мою талию.

— Полагаю, тебя учили ездить только в дамском седле?

— Меня вообще никогда не учили.

— Ты не любишь лошадей?

— О, очень даже люблю. Я часто смотрела на всадников со стен и воображала, будто сама скачу рысью вдоль двора. — Когда он подхватил меня и потянул к спине коня, я вцепилась пальцами в луку седла¹². — Я много раз тайком пробиралась на пастбища и вскарабкивалась на лошадей, пока они паслись, — пинала их в бока, пока они не срывались в галоп… или пока не скидывали меня.

Когда Малир усадил меня в седло, земля словно ушла из-под ног. Я сжала икры на крупе¹³, и эта дура лошадь тут же принялась нервно пританцовывать, заставляя меня раскачиваться и съезжать вбок.

— Он двигается, — выдохнула я, сильнее вцепившись в седло. — Почему он двигается?

— Потому что ты сама ему приказываешь. Перестань щипать его за бока. — Малир ухватился за какой-то ремень и легко вскочил позади меня. — Чем сильнее ты напрягаешься, тем больше нервничает Лиуал. — Его пальцы скользнули по моим, вниз, вверх, снова вниз, пока медленно не вынудили меня отпустить луку. — Держи руки свободно у бедер, иначе будешь сама же выбивать себе равновесие. Оливар?

Из конюшни выбежал мальчишка, сияя улыбкой.

— Мой принц?

— Подготовь одеяло у моря через час, и закуски захвати. — Малир взял поводья одной рукой, сместился позади меня, а когда я чуть не съехала набок на повороте, резко обхватил меня за живот и притянул к себе. — Нет, через два.

— Да, мой принц! — мальчишка умчался.

Малир прижался щекой к моему виску.

— Помнишь ту ночь, когда ты виляла бёдрами, как сука в течке, а мой член упирался в твою киску, и ты так мило умоляла меня оплодотворить тебя, голубка?

Я закатила глаза.

— Боюсь, не припомню.

— Жаль. А я всё не могу забыть, как ты меня тогда искушала. — Малир цокнул языком, и конь пошёл шагом к воротам. — Двигайся, как тогда, и, глядишь, доберёмся до скал ещё до полудня.

Я даже не знала, что хуже: то, что он заставил меня вспомнить мою жалкую попытку его соблазнить, или то, что в его словах и правда был смысл. Чем больше я позволяла своему тазу двигаться в такт с его, тем устойчивее сидела в седле. Вскоре я поймала ритм и обрела равновесие.

— Как ты знаешь, куда ехать? — спросила я спустя время. — Ты уже бывал здесь верхом?

Он обвёл Лиуала вокруг останков оленя, растерзанного волками.

— Нет. Но чувствовать земли и ветра для нас естественно. Я ощущаю в себе, где море, где замки, где горы.

А я не знала о землях больше того, что видела на картах.

— Ворон верхом… Зачем учиться ездить, если летать быстрее?

— А зачем летать, если верховая езда почти ничего мне не стоит? — Малир разъединил поводья и вплёл их в мои пальцы, затем направил мои руки по обе стороны луки. — Не отпускай.

Мои костяшки побелели от напряжения.

— Почему ты сам их отпустил?

— Первый официальный урок. Я не могу ожидать, что моя человеческая жена будет двигаться с такой же скоростью, как мои вороны, но я точно не намерен каждый раз тащиться в карете. — Он слегка постучал мне по пальцам. — Всего одно лёгкое движение поводом, и конь пойдёт туда, куда тебе нужно. Если подтянешь оба — замедлится. Если отпустишь — ускорится. — Он указал налево. — Веди через тот луг.

Пульс подскочил от вызова, от возможности наконец-то сделать то, чего я всегда хотела. Как он велел, я едва-едва потянула левое поводье, и грудь наполнилась восторгом, когда скрежет камня и песка под копытами сменился глухими ударами о сплющенные пучки жёлтой травы.

Малир указал на тёмный еловый лес впереди.

— Как насчёт того, чтобы погонять его до самой кромки сосен?

— Погонять?.. — сердце с тяжёлым гулом ударилось подскочило к горлу. — Я… я не думаю, что должна.

Его рука снова обвилась вокруг моей талии.

— Я не дам тебе упасть. Нужно лишь перетерпеть первые толчки, пока он набирает скорость, остальное легко высиживается, если следовать его движениям. Доверься мне

Да уж, легче было бы заставить облака разойтись.

— Я… не знаю…

— Куда подевалась та женщина, что ворвалась в мои покои, требуя свадьбы, а? — спросил Малир. — Моих теней достаточно, чтобы сделать тебя влажной, а вот мысль о короткой скачке сводит тебя к лепету? Разве не это ты притворялась делать? Когда бегала по двору?

— Да, но…

— Хватит притворяться, Галантия, — сказал он. — Сделай это. Наклонись чуть вперёд, прижми ноги к нему и скажи: «Вперёд!».

Пульс дрожал в горле.

— Это опасно.

— Ммм… Разве мать не говорила тебе? — прошептал он, толкнув носом в висок. — Моя маленькая белая голубка, играть с ножами тоже опасно.

По жилам разлилось дрожащее волнение, такое сильное, что пальцы сжали поводья. Да, она говорила. Не трогай кинжал, Галантия. Не бегай, Галантия. Не ходи под дождём, Галантия. Но уж точно — не вздумай пустить коня галопом по мокрому лугу, когда вокруг кружится снег, да ещё и в объятиях смертельно опасного принца Воронов, Галантия.

Бессмысленные правила. Ну ведь я хотела от них избавиться, разве нет? И кто теперь мог меня остановить?

Никто.

Сердце грохотало в груди, я наклонилась и, толкнув коня икрами, сказала:

— Вперёд!

Резкий толчок подбросил меня из седла, когда спина Лиуала выгнулась. Мощные задние ноги оттолкнули нас от земли, понесли вперёд, в порыв ветра, — и я снова шлёпнулась в седло. Подо мной очертания передних ног расплылись, вытянулись, ускорились — удары копыт превратились в гром.

— Отлично, — крикнул Малир, и его голос прорывался сквозь свист ветра. — Продолжай следовать его движениям!

Я мчалась по сияющему лугу в седле, Малир за моей спиной, наши тела покачивались в такт движению Лиуала. Холодные снежинки ложились на лицо, а пронизывающий ветер щипал щёки до онемения. Воздух тянул мои волосы так же, как Риса в детстве, когда пыталась удержать меня от побега, — но я была слишком быстра. Быстрее, чем когда-либо!

Я — жива!

Чёрное мелькнуло сбоку, и, бросив взгляд, я ощутила вихрь энергии в животе — и вдруг поняла: тепло руки Малира исчезло.

Вместо этого пять ворон пронеслись сквозь ветер и закружились рядом в акробатических фигурах. Они то пикировали, то взмывали, то разлетались в стороны, скользя над землёй рядом с грохотом копыт.

Озорная улыбка тронула мои губы. Я потянула повод, и Лиуал сместился влево, заставив ворона у ног вспорхнуть с карканьем. Смех сорвался из моей груди и перешёл в визг, когда когти вцепились в волосы и дёрнули — ворона закувыркалась в воздухе и захохотала мне в ответ сиплым карканьем.

Грудь переполняло яркое давление, каждый вдох наполнял тело холодной, чистой, неподдельной радостью. Это было чудесно, волшебно. Как ещё один танец — не менее захватывающий, чем предыдущий, — и я была в самом центре вороньего круга Малира.

До тех пор, пока Лиуал не споткнулся.

Всего лишь сбой на один шаг — и он тут же вернул ритм, но неожиданность заставила мои пальцы вцепиться в луку седла. Подпрыгивания пошли одно за другим, я заскользила, закачалась.

Всплеск перьев — чёрные крылья скользнули в воздухе, их текучие силуэты балансировали между магией и реальностью. Как шёпот, они закрутились вокруг меня — и вдруг обернулись рукой, снова обхватившей мою талию.

— Da’eyha… — спокойно сказал Малир у меня за спиной, удерживая меня в такт шагам Лиуала, пока тот сбрасывал скорость. Потом конь перешёл на шаг, и Малир прижался губами к моей щеке. — Ну как, а?

Прекрасно! — я рассмеялась, чувствуя, как его губы касаются моей щеки.

Неужели он…? Нет, не может быть. Я снова взглянула на него, и это зрелище выбило меня из колеи.

Прямо там, на тех губах, что когда-то пахли осенней сладостью во время нашего почти поцелуя, играла мучительно трогательная улыбка, будто та едва помнила, как существовать на обычно суровом лице Малира. Но существовала, вызывая одно предательское трепетание в груди за другим с каждой секундой, что это длилось.

Галантия

Наши дни, западное побережье

Соль придавала влажному воздуху особый запах, смешанный с ароматами водорослей и камня, охлаждённого зимой, хотя метель давно прекратилась и растаяла. В нескольких футах впереди, там, где я сидела на покрывале из теней, острый утёс тянулся вдоль всей линии горизонта. Вода лежала так далеко внизу, что океан не было видно — только слышно. Ритмичный гул волн, разбивающихся о подножие утёса, создавал ревущий фон для визга детей.

Они мчались по небу, гоняясь друг за другом. Некоторые из младших воронов пролетали через ветви ближайших сосен, стряхивая с себя тех, кто пытался их догнать. Старшие мальчики, некоторые почти взрослые мужчины, боролись друг с другом на краю утёса, глаза их метались к группе девочек, которые подбадривали их и краснели.

— Тебе всегда было легко общаться с простолюдинами? — спросила я, — Спокойно сидеть среди них?

Малир положил руку под голову, лёжа рядом со мной, глаза его были устремлены на слегка открывшееся небо, лучи солнца играли на чёрных, распушённых волосах.

— Пара короля Воронов может быть как дочерью его вассала, так и проституткой с улиц в тени его замка. Как он вообще может найти её, если никогда не пересечется с ней на пути?

Это имеет смысл.

И все крестьяне, казалось, относились к Малиру с большим уважением, робко кланялись, а затем оставляли его в покое и возвращались к своим делам. Это было чудесно наблюдать с тех пор, как мы прибыли, когда солнце стояло в зените. Один раз Малир даже оказал мне услугу и сам бросился с утёса — ради моего странного удовольствия, как он сказал, заставив меня действительно рассмеяться.

Недалеко от нас мужчина держал вверх ногами смеющуюся девочку за щиколотку. Он бросал её через край утёса, но она оборачивалась и летела обратно к нему.

Она вновь обернулась и села на его руку, щеки её были огненно-красные от холода и усталости.

— Ещё! Папа! Ещё!

— Хватит уже! — осекла её женщина, предположительно мать, пытаясь управлять стаей из четырёх птенцов, которые прыгали вокруг корзины с принесённой едой. — Если она вспотеет в перьях, то заболеет в этом холоде.

Когда мужчина твёрдо поставил дочь на землю, она снова обернулась, и два её ворона кинулись к корзине. Исчезновение еды, которую они успели стащить прежде, чем улететь, возмутило её мать.

Я улыбнулась её непослушанию.

— С какого возраста ты можешь меняться?

— Впервые это произошло, когда мне было… пять, — задумчиво ответил Малир, как и на все мои другие вопросы сегодня — а их были десятки. — Я залез на полки в кладовой за чем-то. Банка мёда? Не припомню. Полки ослабли, я упал, но не коснулся земли. Вот это было приключение. — Он тихо рассмеялся. — К сожалению, мне не удалось обернуться снова, когда наш повар гнался за мной с деревянной скалкой, выгоняя меня из кухни.

Я рассмеялась, представляя маленького мальчика, цепляющегося за муку на полу.

— Ты был проказником.

Он покачал головой.

— Из нас троих я был самым спокойным. До определённого возраста и пришедшей с ним силы.

— А кто тогда?

— Моя сестра, Ная. — В его голосе прозвучало трепетное уважение, которого я никогда не слышала раньше, за которым последовала улыбка такая искренняя и растапливающая сердце, что затмила ту, что была в седле. — Ей было два дня, когда она изменилась в колыбели. Когда выросли её полётные перья, около трёх лет, слугам было приказано держать окна, двери и отверстия для полёта закрытыми. Но она всё равно умудрялась выбираться. Я нашёл её, когда она шла по оружейной, таща за собой меч из аэримеля, незадолго до осады. Несомненно, она когда-нибудь им махнула бы. — Его улыбка дрогнула, затем угасла. — Если бы только у неё была возможность вырасти выше его ножен.

Его слова сжимали моё сердце, взгляд в прошлое, в горе — совершенно неожиданно. Проблеск тьмы Малира, как будто он открывал свои тени, позволяя мне заглянуть глубже. Искать тот блеск, что я видела во время нашего танца. Стоило ли рисковать?

Это было заманчиво.

И опасно.

— Ты очень её любил, — сказала я, услышав это по его благоговейному тону и видя, как взгляд смягчился, вызывая рябь старой вины в груди. — Как бы больно и горько тебе ни было, я во многом способствовала этому. Мой минимум — признать это. — Я замялась, затем продолжила. — Я должна была сказать это раньше, но… я сожалею о той роли, что сыграла в смерти Харлена, Малир. Глубоко.

Мышца на его челюсти дернулась, как часто бывает, когда он сдерживает гнев — один из немногих признаков эмоций, что он показывал, — но он сгладил это тяжелым глотком и устремил глаза на меня.

— Это не ты его убила. Это сделал я, боясь неконтролируемого хаоса, что приносят мои тени, непослушного разрушения.

Уши насторожились от торжественной строгости в его тоне.

— Неконтролируемого?

Он сжал губы, словно сожалел, что упомянул об этом.

— Мы могли бы выбраться из подземелий… если бы я только отпустил их.

Как же он выбрался?

Вопрос застрял у меня в животе, но я не осмелилась спросить, чтобы не разрушить этот драгоценный момент тихого спокойствия между нами, такой капризный и странный. По дороге сюда он был совсем другим: обаятельным и игривым, тревожно добрым в том, как подталкивал меня к освобождению от невидимых оков, которые держали меня всю жизнь. Почему? Почему он ведёт себя так?

Когда дело касалось Малира, я не могла не ожидать скрытого мотива в каждом его прикосновении, каждом шёпоте, каждом намёке на флирт. Но с другой стороны, флирт Себиана тоже, по-видимому, имел свой коварный скрытый мотив. Только он его скрывал, а Малир всегда был откровенен в своих намерениях. Разве это не делало его честность безопасной? Его доброту — заслуживающей доверия?

А что, если он действительно раздираем между преданностью и теплыми чувствами ко мне, дочери его врага, убийце его брата? С этим нельзя было мириться без боли, и это было далеко не просто. А если я слишком строго судила его на кьяре, опасаясь, что он хочет причинить мне боль, когда на самом деле он сам страдал — раздираемый в двух направлениях до такой степени, что это грозило разорвать его пополам?

О, боги, у меня болела голова от того, как мысли сталкивались друг с другом, пока я пыталась подавить надежду, которая может принести только сердечную боль. Сохранять рассудок было трудно. Большая часть надежд, казалось, рассеялась по ветру, когда я мчалась по тому лугу…

— Иди сюда, — Малир перевернулся на бок, подперев голову рукой, а другой постучал по покрывалу. — Хочу, чтобы моя жена была ближе.

Я опустилась, чтобы оказаться рядом с ним, положив голову на руку всего в нескольких дюймах от него, вдыхая аромат лемонграсса, позволяя теплу его тела проникнуть под кожу.

— Я ещё не твоя жена.

— Ты приняла мой дар, еду, которую я тебе предлагал, наш танец под звёздами, не так ли? — Он поднял руку и коснулся моего лица, позволяя теплу своей ладони ласкать обветренную кожу. — Среди Ворон ты теперь моя пара. Свадьба — лишь символический акт, чтобы угодить твоим людям и их обычаям.

Его слова висели между нами, смягчая часть сомнений, которые я питала, беспокойство, что он может нарушить помолвку, но не полностью.

— Я не Ворона, значит, я не твоя настоящая пара, и ещё не твоя жена. Это делает меня ничем.

Его большой палец ритмично скользил вверх и вниз по моей скуле.

— Сегодня утром, после разговора с леди Сесилией, я приказал перевезти из южных хранилищ в Тайдстоун целые повозки зерна, сушёного мяса, бобовых и несколько сотен фунтов семян для весны. Её отец, лорд Тарадур, и его войска будут следить за транспортировкой, чтобы всё прибыло в Тайдстоун после того, как ты освободишь Марлу с учётом влажности земли, но точно до нашей свадьбы. Если спросишь её, уверен, она подтвердит.

Я с трудом выдохнула, широко раскрыв глаза.

— Ты отправляешь… Но… Почему?

— Уверенность, — его рот двигался, словно обдумывая слова. — Твой страх, что я нарушу нашу помолвку после освобождения Марлы, обоснован. Это совершенно разумно. Солдаты Тайдстоуна, должно быть, были на половинных пайках сколько уже? Два месяца?

Скорее пять, но это сделало бы меня снова плохой сделкой.

— Три.

— Если я собираюсь атаковать Амарретт весной, когда растает снег, мне понадобится армия твоего отца, и ей не пойдет на пользу голодать всю зиму, — сказал он. — Мне нужен этот брак, если я хочу выиграть войну быстро и с минимальными потерями среди моего народа, Галантия. Он нужен нам обоим. И я надеюсь, что это успокоит твой страх и убедит тебя в моей искренности. В моей… преданности.

Уверенность его слов смягчила мои сомнения, принесла облегчение. Оно длилось лишь мгновение: теперь, когда перспектива брака была бесспорной и доказанной, этого уже не хватало, даже если это обеспечивало мне цель — безопасную жизнь. Какова ценность шелкового платья, если оно окутывает увядшее сердце? Какова ценность жизни без любви?

Да, Себиан держал меня ночью, заботился, предлагал убежище. Но признавался ли он мне когда-нибудь в чувствах? Сражался за меня? Целовал?

Нет.

Даже прощального поцелуя… не было.

За спиной раздавалось множество смешков и хохот, и я обернулась через плечо на группу молодых ворон, сидевших вокруг кучи… всякой всячины. Лоскуты ткани. Отполированные ракушки. Гвозди. Вилка. Одна из девочек закрыла глаза и полезла в кучу, перебирая вещи, и вытащила что-то, что, похоже, было кусочком кольчуги с ржавыми пятнами.

Она открыла глаза.

Нос её сморщился.

— Это моё, — молодой ворон, сидевший напротив, наклонился к ней, его улыбка обрамлялась редкой щетиной. — Как и ты сама, и ты это знаешь.

Девочка посмотрела на молодого парня, потом на кольчугу, скривила рот от отвращения и уронила предмет с лязгом, вытирая ржавчину с пальцев о ткань своих хлопковых штанов.

— В твоих мечтах.

— В моих мечтах ты лежишь в гнезде из подушек и одеял, умоляя меня соединиться с тобой с разведёнными ногами, — прошипел он на фоне глубоких смешков остальных юношей. И в один быстрый миг он рванулся вперёд и поцеловал её. Долгий, страстный поцелуй, от которого мне самой пришлось сжать губы, закрутить язык, сглотнуть слюну. — А если бы ты перестала быть такой…

Хлоп.

Его лицо резко дернулось в сторону от её пощёчины, глаза широко раскрылись от шока, что развеселило остальных. Они хихикали и смеясь наблюдали, как девочка обернулась, и ее вороны улетели, толкая его, давая пару воспитательных шлёпков по затылку.

Малир скользнул рукой по моему бедру, перекатывая на другой бок, чтобы я полностью обернулась к группе, и прижался телом к моей спине.

— Должен признать себя счастливым, что ты лишь ушла от меня во время нашего кьяра, вместо того чтобы шлёпнуть меня перед всем собравшимся двором.

Мысль о том, чтобы шлёпнуть его за такое дерзкое поведение, казалась абсурдной, учитывая, как сильно я желала быть поцелованной.

— Думаю, ты прав, — сказала я, — но, с другой стороны, ты меня не поцеловал.

— Ах, но я поцеловал, — прошипел он, скользя ладонью вдоль моей талии, груди, а затем провёл пальцем по нижней губе. — Когда я кормил тебя со своих губ, маленькая голубка. Это поцелуй ворона, но всё же поцелуй, предназначенный только для нашей пары. Именно поэтому мы так бережём их.

Его слова заставили моё сердце сжаться, и я оглянулась через плечо, увидев его лицо в дюймах от своего. Взгляд скользнул к тем губам, которыми, как он утверждал, поцеловал меня, прежде чем снова посмотреть в глаза. Даже плотно находясь на земле, верхняя часть моего тела слегка качнулась. Напоминание о том, что если я слишком глубоко загляну в его тени, то могу потерять равновесие и пасть прямо в их темноту.

Я сглотнула.

— Но ты целовал Лорн.

— Судьба редко очевидна и никогда не проста. Мало кто узнаёт свою пару с первого взгляда, как это сделал мой отец. Много перьев мы можем вычёсывать, пока не найдем ее. Иногда клювы сталкиваются, — его рука обвила мою голову, поддерживая её, удерживая в объятиях и прижимая мой рот ближе к своему. — Маленькая голубка, тех, кого мы поцелуем не так, ещё можно понять, а тех, кого мы и вовсе не поцелуем…? Они навсегда остаются отвергнутыми.

Отвергнутыми…

Навсегда.

Мороз пробежал по коже, когда зимний ветерок прижал меня ближе в объятия Малира. Разве не поэтому Себиан никогда не целовал меня? Потому что глубоко внутри знал, что я могу быть многим — спутницей, отвлечением, местью. Боже, возможно, даже источником искупления, когда он заботился обо мне, спасал меня, защищал.

Но никогда не его избранной.

Никогда не достойной его любви, готовой умереть за любовь.

Страдание захлестнуло грудь, я закрыла глаза, чтобы не заплакать от того, что никто никогда по-настоящему меня не хотел. Ни отец, ни мать, ни Себиан. Почему я никогда не была достойна любви? Не была достойна поцелуя? Не была…

Малир проскользнул по моим губам с легким выдохом. Его рот приблизился к моему, пальцы впились в волосы.

И тогда это произошло.

Глубокий и поглощающий поцелуй, его рот склонился к моему в темноте закрытых глаз, вызвав вспышку жара в теле. Тёплый, влажный язык раздвинул мои губы, прежде чем проникнуть внутрь, принося с собой вкус ягод, смешанный с его ароматом лемонграсса и лепестков роз.

Поцелуй.

Настоящий поцелуй.

Малир был сладким и тёмным на вкус, как последняя ежевика на заснеженной ветке: обещая чистое наслаждение в один момент, но угрожая падением, гниением и смертью в следующий. Он охватил всё моё существо. Бросил меня с этого утёса в омут своих теней, утопив в потоке удовлетворения. В этот момент я бы с радостью задохнулась на его губах.

К тому времени, как его рот оттаял от моего, и я открыла глаза, весь мир перед глазами заполнили чёрно-белые мушки, всё кружилось. Опасное желание скользнуло за грудью, распространившись по всему телу, пока в мозгу не появился проблеск рассудка.

Это плохо… Очень плохо.

Малир провёл рукой от моей щеки к подбородку, крепко схватив его, глядя на меня с приподнятой бровью.

— Так внезапно побледнела, маленькая белая голубка?

Сердце бешено билось у горла, тошнота снова поднялась, ещё сильнее, когда я вырвалась из объятий Малирa и села.

— Просто голова закружилась. Всё в порядке.

Но на самом деле всё было далеко не в порядке. Я падала.

Я поднялась слишком резко, покачиваясь на ватных ногах, пытаясь удержаться.

— Нам стоит возвратиться.

— Хм, почему меня не удивляет твоё внезапное желание уйти? — Малир рукой обвил мою талию, удерживая. — De’inde, Лиуал! De’inde!

Едва он произнёс эти слова, как Лиуал подошёл к нам, где мирно пасся. Малир снова обхватил мою талию и поднял меня в седло.

— Теперь тебе стоит держаться за стремена, по крайней мере, пока я не подготовлю его, — сказал он, надевая уздечку на голову лошади. Снова сел за мной в седле, одной рукой удерживая мою талию, другой — поводья. — Ты опять от меня убегаешь?

Как я могла не убегать? Я была готова ко многому, но не к этому. Не к этому…

— Зачем столько усилий? — я взглянула на его руку, что держала меня, голова кружилась, сердце бешено стучало. — Даже при шаге я как будто сама оказалась у тебя на руках, как ты и сказал.

Щелчком языка Малир заставил Лиуала идти шагом, отводя нас от утёса.

— И разве это такое уж ужасное место?

— Нет. — Весь день в его объятиях была какая-то безопасность, которой там не должно было быть. — Не до того момента, пока они снова не причинят мне боль.

— Как и будет, — сказал он. — Иначе как бы мне примириться с тем, что я поцеловал тебя, а? Как моё тело жаждет твоего? Как я доставлял тебе удовольствие своим ртом? Как я трачу… слишком много часов, наблюдая за тобой, раздражающе зацикливаясь на тебе без смысла или причины?

Отчаянное трепетание в груди пробежало вдоль рёбер, словно взмахи крыльев, вызывая такое колебание неохотной веры, что я повернулась в седле, чтобы посмотреть на него.

— Ты хочешь, чтобы я поверила, что каждая царапина, каждый синяк, каждый шрам — это знак твоей привязанности?

Серые глаза Малирa устремились в мои. Он поднял руку с моего живота к щеке, медленно убирая пряди волос, что ветер сбросил на мои губы. Большим пальцем провёл по нижней губе, смачивая собственные губы, усиливая трепет, пока я не начала покачиваться в седле.

Его пальцы поднялись на мою голову, обхватили череп и повернули взгляд обратно к подрагивающим ушам Лиуала.

— Смотри вперёд.

Я с раздражением фыркнула.

— Я слежу за балансом.

— Меня не твой баланс волнует. — Его рука снова обвила живот, прижимая меня к себе, и он прошептал у моего уха: — Чем дольше я смотрю на тебя, маленькая голубка, тем труднее мне помнить, кто ты. И я боюсь, что если буду смотреть слишком долго… могу просто забыть.

Внутри меня разлилась сильная надежда. Надежда, что он забудет. Надежда, что тогда сможет меня полюбить. Я боролась с дыханием, уставившись прямо вперёд. Смотрела прямо всю чертову дорогу домой.

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, покои Галантии

Я уставилась в окно за своим столом, наблюдая, как чёрные облака с серебристой окантовкой медленно плывут перед луной, а сама провела пальцами по шрамам на груди под ночной рубашкой, браслет на запястье звенел. Гром далеко гремел, едва различимый на фоне тихого шума ветра, который нежно качал спящий замок.

Ничто, кроме последнего тепла осени, сталкивающегося с зимой, не могло даже одной молнией осветить ворона, выгравированного на моей коже. Дать мне повод убежать в страхе — и прямо в объятия человека, который оставил этот знак. Что бы сделал Малир, если бы я ринулась через коридор в его комнаты?

Причинил бы мне боль.

Ведь ему нужно было, не так ли?

Нужно было обращаться со мной как с врагом, чтобы оправдать, что он сделает меня своей женой. Нужно было показать мне свою ненависть, чтобы примирить ту скрытую привязанность. Как это могло быть иначе после прогулки по лугу? После того, как он наблюдал за мной? После всего, что он сказал? После того, что всё ещё отказывался произнести? После того, как он меня поцеловал…

Боги, я хотела, чтобы он поцеловал меня снова.

Я обвила себя руками, отгоняя холод, который чувствовала так далеко от потрескивающего камина, и взгляд мой скользнул к кровати. Моя холодная, одинокая, пустая кровать. Не было Себиана, который бы притянул меня к себе, погладил волосы или ласково убаюкал.

Не было Себиана, чтобы поцеловал меня.

И никогда не будет.

Под вороном на груди пробежала дрожь, как будто предвещая снег, как отец говорил о своих шрамах, заставляя меня вспомнить детство. Детство, которое укутывало меня слоями осторожности и нежности вместо любви.

Я так жаждала любви, что взгляд скользнул к дверям в конце личных покоев, в животе закралась нервная дрожь. Если нежные прикосновения не гарантируют любви, тогда какие шансы, что боль и любовь не так уж несовместимы, как думал мой защищённый разум?

Может ли быть любовь в боли?

Дрожь под шрамом усилилась. Как далеко я готова зайти, чтобы узнать это? Чтобы почувствовать любовь?

Буду ли я покрываться синяками ради этого? Страдать ради этого? Платить за это кровью?

Да.

И кто делает это лучше, чем Малир?

С бешено колотящимся сердцем я позволила босым ногам коснуться прохладного камня и тихо скользнула в тёмный коридор. Единственная масляная лампа мерцала на стене, отбрасывая зловещие тени на эмблему ворона на дверях напротив. Оранжевые блики блестели в пустых глазницах черепа, вызывая дрожь в животе.

Я подошла и постучала, звук почти утонул в стремительном потоке крови в ушах. Прошли мучительные секунды, но ни дверь не открылась, ни голос не приказал войти. Возможно, он спал.

Рука задрожала, когда я подняла её ко второй попытке, но опустила её и отвернулась. Боги, почему я такая трусиха? До сих пор он меня не убил, а…

Петли заскрипели, и я подняла взгляд — Малир выглядывал из щели, окутанный тьмой, рука опиралась на дверь, а большой палец лениво постукивал по лбу. Волосы были собраны в растрёпанный пучок, что лишь подчёркивало остроту скул, на нём были лишь хлопковые штаны, низко сидящие на подтянутых бёдрах. Его тёмные глаза изучали меня, каждая секунда молчания отмечалась дрожью под кожей.

Жестом руки, с грацией принца, он манил меня внутрь, прежде чем закрыть дверь, заперев меня с моим страхом. И с травяным паром, исходящим от ванны у камина.

Спиной прижатая к двери, я подняла взгляд на него, едва выдерживая пронизывающий взгляд, пытаясь найти объяснение, почему я прервала его купание.

— Я…

— Долго же ты шла, — проворчал он.

Его рот овладел моим, и пульс застыл где-то между страхом и восторгом. Малир сосал мои губы, раздвигая их языком, разжигая желание в животе, пока ноги не задрожали. Его рука опустилась на мой бок, пальцы вцепились в плоть, а другая ударилась о дверь рядом с моей головой, запирая меня.

Он отстранился, дрожа, лицо скрыто тенью при слабом свете камина, тихо прошептав:

— Я не Себиан.

Я не могла сказать, было ли это предупреждением или извинением, но тело дрожало и от страха, и от предвкушения.

— Я знаю.

Его рука скользнула с двери на плечо и на завязки рубашки, резко дернув, открывая ткань, прежде чем он провёл пальцем по своему знаку на моей груди.

— Я не нежный. Когда-то, возможно, был, но теперь — нет.

И это я тоже знала.

Это было причиной, по которой я пришла.

Я посмотрела ему в глаза.

— Я не хочу нежности.

Его взгляд пылал, пожирая меня с каждой секундой. И в следующий миг его губы вновь обрушились на мои, грубо, властно. Малир целовал меня, втягивая в себя мою нижнюю губу, пока не прикусил её.

Я потрясенно ахнула от смеси боли и удивления от резкого укола и солоноватого привкуса крови. Малир застонал прямо мне в губы, дыхание его участилось, распространяя густой аромат металла между нами. Его руки скользнули к моим бёдрам, впиваясь пальцами в ткань, пока он рвал подол моей рубахи, собирая её всё выше.

Не отрываясь от моих губ, он поднял меня, легко подхватив за бёдра, и понёс через комнату, не сделав ни единого неверного шага. Мир качнулся, и я ощутила, как спина утонула в мягком ложе его чёрных подушек и покрывал. Его бедра втиснулись между моими, позволив Малиру одним движением твердого члена коснуться моего влагалища, прежде чем он отстранился, позволив нашему поцелую растаять, когда присел на корточки.

Его ладони легли на мои бёдра, и в тот же миг он резко перевернул меня на живот. Следующее мгновение — обхватил рукой мое горло, заставляя выгнуться, подняться на колени, пока моя спина не ударилась о твёрдую опору его груди.

— Сними это, — прорычал он у самого уха, другой рукой поднимая ткань рубахи. — Не заставляй меня ждать. Моё терпение иссякло задолго до того момента, как ты наконец пришла ко мне.

Ты пришла ко мне.

Эти слова, однажды произнесённые Малиром в ночь, когда мы заключили помолвку, теперь эхом отозвались в моей голове. Пальцы дрожали, но я судорожно вцепилась в ткань, срывая рубаху с плеч, торопливо стягивая её через голову и вынуждая его отпустить моё горло. Он ждал меня? Но… зачем?

— С каких пор? — сорвалось с моих губ.

Его ладонь снова стиснула моё горло, наклоняя голову так, чтобы обнажить шею. Зубы скользнули вдоль натянутого сухожилия, оставляя горячие прикусы.

— Дольше, чем ты можешь себе представить, маленькая белая голубка.

Веки дрогнули, опускаясь, — слишком сильные спазмы отзывались между моих бёдер от каждого его укуса. Перед закрытыми глазами вспыхнула сцена в лесу, в тот день, когда меня захватили.

Я подумываю увести её прямо в свои покои.

— В тот день, когда ты впер… ах! — я вскрикнула, когда другая его рука стиснула мою грудь, мучая плоть болезненно жёстким хватом, пока соски не затвердели. — С того дня, как Себиан привёл меня в тот лес, когда ты впервые уви…

Его пальцы сомкнулись на моём горле, перерезая слова вместе с дыханием. Воздух исчез, и тёмная пелена разлилась по краям зрения, мысли рассыпались. Он зарычал в ухо:

— Дольше.

Я забилась, извиваясь, царапая его руку, чем сильнее наливалась боль в голове и жгли мышцы. Но лишь когда руки бессильно обвисли по бокам, а спина выгнулась в последнем порыве, когда мир почти провалился во тьму, его удушающая хватка ослабла.

Я втянула воздух так глубоко, будто он сразу ворвался мне в голову, прежде чем стремительным потоком разлился по телу, вызывая дрожь и покалывание.

— Это не имеет никакого…

Пальцы Малирa снова сомкнулись но моем горле. По краям зрения заплясали чёрные и белые точки, а его пальцы внизу продолжали круговой ритм на моей киске.

— Ты не видела меня, но я видел тебя, — прошипел он. Два его пальца сомкнулись с обеих сторон моего клитора, растягивая, сдавливая, дразня, пока он не превратился в тугую, болезненно-сладкую точку — смесь удовольствия и паники, в то время как я вновь металась в его руках. — Приди ко мне, сделай ещё один шаг… — умолял я тогда, прячась в кустарнике у утёсов, с пальцами, сведёнными от ярости, готовыми сомкнуться на твоём горле.

Он резко отпустил, позволив мне вдохнуть — лишь один короткий глоток воздуха, прежде чем хватка вновь сомкнулась. Его пальцы обвели мой вход, смазываясь, прежде чем перенести влагу на клитор, барабаня и дразня, вращаясь с идеальным давлением, пока грани освобождения не замерцали в мире, который потемнел вокруг меня.

— Теперь я, наконец, обвиваю пальцами твою маленькую шейку, но, кажется, — прорычал он у самого уха, — не могу сомкнуть их достаточно крепко, чтобы прикончить тебя. Ты должна была умереть от моей руки десятки раз. Но почему нет, а? Почему я все еще этого не сделал?

Взрыв воздуха ворвался в лёгкие в тот же миг, когда он надавил на мой клитор. Меня вышвырнуло за грань, прямо в судорожные спазмы оргазма. Мышцы сжались, лоно стиснуло его пальцы. Я сорвалась на хриплый, рваный стон, который вновь отбросил меня в темноту — прежде чем, с очередным полным вдохом, мир вернулся ярче, острее, насыщеннее. Боги, ещё никогда не было так… невыносимо сильно.

— Я скажу тебе почему, — выдохнул Малир у моего уха, так, будто сам задыхался рядом со мной. Его ладонь сжала мой подбородок, разворачивая моё лицо, заставляя встретиться с ним взглядом. — Потому что ты — моя белая голубка. Безумно прекрасная. Идеальная до боли… потому что я могу душить тебя до самой грани обморока — и всё же заставлять кончать ещё сильнее.

Его рука переместилась на мою щеку, два пальца скользнули в мой рот, увлажняясь. Медленно и томно Малир взял их в свой рот, посасывая, прежде чем его губы сомкнулись на моих, накрывая поцелуем. Его вкус вытеснил остальное, позволив всему исчезнуть, кроме чувственного скольжения губ и страсти, бушующей в жарких вдохах между нами.

А потом его вторая рука снова легла на моё горло, и поцелуй оборвался влажным шлепком. Малир вдавил моё лицо в чёрное море бархата и собольего меха.

— Только попробуй, блядь, пошевелиться.

Холод сомкнулся вокруг моих рук, вытягивая их из-под тела, и в груди дрогнула тревога. Только его тени могли так оплести меня ледяными щупальцами, заставляя заломить руки за спину. Там они и удержали, связав, обезоружив, лишив меня возможности сопротивляться.

Когда Малир обхватил меня за бёдра и приподнял ягодицы в воздух, я тревожно метнулась взглядом через плечо, пытаясь понять. Что он собирался сделать? Что замыслил? Неужели снова возьмёт меня… в задницу, как уже делал прежде…

Шлёпок.

Жар разлился по коже от удара, и в тот же миг Малир дёрнул за мои волосы, заставив голову запрокинуться, а тело выпрямиться — прежде чем вдавил лицо обратно в меховые ворсинки.

— Я сказал… не… шевелиться.

Мои тяжёлые, рваные вдохи ломались о мягкий соболиный мех, разогревая его под лицом. В тишине раздался резкий скрип — шнурки, протянутые сквозь люверсы, натянулись. За ним — шуршание ткани, трение хлопка о хлопок, глухой шепот меха под его коленями. И плевок. Тёплая влага упала на основание моего позвоночника и, медленно стекая вниз, коснулась анального отверстия, заставив мышцы судорожно сжаться.

— Могу сказать, ты снова жаждешь мой член в своей заднице. Иначе зачем этой маленькой дырочке так сжиматься? — смешок Малира сопровождался ощущением, как его пальцы проводят по влажной капле слюны, распространяя ее ниже, смазывая мой вход. — Нет, я знаю, чего ты на самом деле хочешь. И ты примешь меня туда без жалоб, позволишь мне трахать тебя, как подобает послушной маленькой шлюшке. Вот ты такая, когда никто не видит сквозь шёлк и теневую ткань, в которые я тебя облачаю. Моя маленькая жена-шлюха, такая блядски совершенная, когда умоляет причинить ей боль. Твои стоны и всхлипы заставили бы саму судьбу покраснеть.

Его член упёрся в мой вход. Одним яростным толчком Малир вошёл в меня со стоном, и резкая боль пронзила тело от вторжения его толстого члена, смягчённая лишь тем, насколько я была мокрой. Слишком остро, слишком сильно — из горла сорвался жалобный всхлип, но тут же был задушен его рукой, стиснувшей моё горло.

Малир рванул меня вверх за горло так, что связанные руки вжались в его горячую грудь, и проложил зубами дорожку от моего подбородка к уху.

— Ты и Себиана сжимаешь так же крепко? — прохрипел он. — Тогда не удивительно, что он так прикован к твоей пизде.

Он откинул бёдра назад, чтобы вновь вогнать себя одним резким толчком, одновременно притягивая меня за горло на свой твёрдый член.

— Богиня, помоги… Я не выдержу и десяти движений, настолько хорошо ты сжимаешь меня.

Следующие толчки стали резче, быстрее. Его бёдра срывались в движении с одержимой, почти безумной яростью, пока зубы впивались в линию моей челюсти между рваными вдохами. Пальцы то сжимали, то отпускали мою шею в хаотичных интервалах, отправляя сознание в одурманенный, полубессознательный вихрь. Каждый раз, когда он давал вдохнуть хоть крошку воздуха, кислород рвался в лёгкие, разливаясь по всему телу тысячью искр и вызывая безжалостный, пульсирующий голод в клиторе.

Не было ничего нежного.

Ни в яростных толчках его бёдер, врезавшихся в меня. Ни в том, как зубы вгрызались в мою кожу, оставляя синяки. Ни в том, как сведённые плечи ныли под хваткой теней. И всё же мой живот сжимался от желания, заставляя сильнее прогибаться в спине, уговаривая тело извиваться навстречу. Потому что это походило на любовь.

Жестокую. Проклятую. Больную.

Но любовь.

Бёдра Малира дёрнулись, и всё его тело застыло, пока дёргающийся член был глубоко во мне, давая лишь долю секунды на предчувствие, прежде чем его ладонь с громким шлепком обрушилась на мой клитор.

— Я должен бы выпороть тебя за то, что заставляешь меня желать тебя так сильно. За то, что лишаешь меня сна. За то, что заставляешь мой член дергаться, чрезмерно желая кончить, как гребаного неопытного юнца. — Шлеп. Ещё один удар по моей пизде, пока его пальцы сжимали моё горло. — Извинись.

Я втянула рваный глоток воздуха, выдавливая слова сквозь пережатую трахею.

— Я… п-прости.

Большой палец надавил на угол челюсти, поворачивая моё лицо, заставляя увидеть, как под его кожей извиваются тени. Его язык лизнул уголок моего рта, скользнул по нижней губе, а затем раздвинул мои губы для жадного поцелуя.

— Этого недостаточно, — прорычал он. — Пока нет.

Рука с горла скользнула за шею быстрее, чем я успела понять, и вдавила моё лицо обратно в мех. Вес навалился между болезненных лопаток, сталкиваясь с холодом теней, что обвивали меня, и холод разлился по всему телу.

Член Малира врезался в меня с яростью, безжалостно долбя так, что каждый толчок протаскивал щёку по меху, пока он стонал и рычал. Его другая рука впилась в моё бедро, словно тиски, удерживая меня на месте против бешеной силы его тела.

— Жёстко. Драть тебя, душить, кусать, заставлять кровь течь, причинять боль. Я не могу иначе, голубка, это то, что мне нравится, — прорычал Малир у меня за спиной, пока ледяные щупальца теней сползали от моих рук вниз вдоль рёбер. — Ты не представляешь, сколько женщин было подо мной, как я превращал их крики в жалкие стоны. Лорн была исключением, хоть и по неправильным причинам. Но ты…? — Его бёдра замерли. Рука вцепилась в мои волосы, рывком поднимая вверх. — Как может дочь того, кто сделал меня таким, принимать меня так идеально, а? Ты чуть не заставила меня снова кончить. — Шлепок по моему клиторy. И боги, жар рванул в живот, заставляя киску дёрнуться от жажды. — Извинись.

Я качнула бёдрами, ненавидя, что он не двигается.

— Прости.

— Не прощу, — прошептал он у моих губ, осыпая их мягкими поцелуями. — Видишь ли, голубка, единственный способ хоть как-то примирить в себе то, как сильно я хочу тебя, жажду, как тянет меня к тебе, куда сильнее, чем к любой женщине прежде… и к Брисден, к тому же… — его ногти впились в шрамы на моей груди, натягивая стянутую кожу до боли, — это причинять тебе ещё по чуть-чуть больше боли.

Лицо упало в подушки как раз вовремя, чтобы я смогла стонать от наслаждения в их волокна, прогибаясь в спине. Я жаждала боли и страданий, жаждала того чувства любви, которое они приносили ещё сильнее!

Малир жестко вбивался в меня, раскручивая бёдра при каждом толчке. Тени скользили по моему животу и между ног, проникая в складки, ударяя по клиторy, играя с анусом, доводя меня к сверкающей вершине блаженства.

— Смотри на меня, — сказал он, двигая бёдрами сзади, и крепко сжал моё горло, заставляя поднять взгляд к его бездонным чёрным глазам и теням, что мерцали за ним, вокруг него, словно клубы дыма поднимались из вен под кожей. — Глаза на меня, Галантия. Даже не смей отводить эти ореховые глаза, пока я заставляю тебя кончать на мой член, пока мои тени пожирают твою пизду.

Они обвились вокруг клитора с такой же силой, с какой Малир душил меня, накапливая давление, пока перед глазами не вспыхнули темные пятна. Становилось темнее, ещё темнее… Пока, с глубоким вдохом и всплеском воздуха, напряжение не довело меня до взрыва. На долю секунды моя кожа перестала быть моей, и всё тело вспыхнуло огнём.

Малир застонал, отпустил моё горло и схватил за бок в тот момент, когда мои руки упали. Последним толчком он вонзил в меня член до основания, бёдра неконтролируемо дергались с каждым подёргиванием его тела. Всплеск за всплеском, его твёрдый ствол пульсировал в моих сжатых мышцах, наполняя семенем.

Когда блаженство и тени отступили, Малир тоже исчез. Он отошёл, поднялся и направился к ванне, оставив меня одну в холодной тишине.

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш, покои Малира

Малир

Прошлое, Тайдстоун

Лёгкие горели, пока я мчался сквозь густую рощу, искривлённые стволы деревьев сливались в одно расплывчатое пятно перед глазами, пока я бежал, обезумевший от страха. Каждый вдох был словно глоток стеклянных осколков, когда ледяной воздух сталкивался с моей раскалённой, хрипящей грудной клеткой. Лихорадка… должно быть, это была лихорадка.

На следующем шаге скрытый корень зацепился за мою ногу, рванув старые порезы и воспалённые раны. Я споткнулся, не сумев удержать равновесие. Мир перевернулся, и я плечом со всего размаха ударился о твёрдую землю. Голова врезалась в трухлявый останок поваленного ствола, и боль вспыхнула белым пламенем по всему черепу.

— Малир! — Лорн со стонами оказалась рядом, наклоняясь ко мне, одной рукой придерживая свой вздувшийся живот, другой хватая меня за руку, тряся. — Вставай! Мы должны… — Её взгляд резко метнулся назад, туда, откуда мы пришли, на дикий вой. — На нас спустили гончих. Мы должны добраться до вершины скалы, Малир. Сейчас же!

Несмотря на тошноту, несмотря на озноб, терзающий вспотевшую кожу, я заставил себя подняться, отбрасывая дезориентацию и боль. Да, мы должны добежать до высокой части утёса и прыгнуть. Истощённые, но это наш единственный шанс на смену облика. Или шанс на смерть, если не получится — мысль о том, что моё тело разобьётся о камни, почти утешала.

Ещё один вой.

Паника вплелась в каждое сухожилие, пока мы бежали дальше, солоноватый вкус свободы был так близко, но отравлен ядовитым страхом поимки. Сердце колотилось в груди, сбивчиво и нестройно, отбивая бешеный ритм, гулом отдававшийся в ушах и дрожью проникая в обессиленные кости, в этот исхудавший, обтянутый кожей скелет, каким я стал.

Когда Лорн отстала, я взял её за руку, но тащить её быстрее было невозможно. Одной рукой она прижимала к себе это грязное, нерождённое полукровное ублюдочное семя, что они в неё вбили, другой — судорожно цеплялась за равновесие, перебираясь через стволы, лианы, валуны. Но это ненадолго.

Если нас размажет о скалы — оно умрёт.

Если она обратится в своём состоянии — оно умрёт.

И больше никогда не будет другого…

И тут смех. Яркий, беззаботный. Он донёсся снизу, из залива, — звук, который я почти забыл за всё это время в мертвенной тишине подземелий. Он врезался в мои чувства, словно оскорбление панике… пока вдруг не начал её развеивать. Отчаянный бег остановился, взгляд невольно притянуло зрелище внизу, и рука Лорн выскользнула из моей.

На пляже, в лучах уходящего солнца, девочка кружилась среди белых гребешков волн. Босые ноги взбивали в воздух брызги песка, а за ней тщетно бежала какая-то женщина. Дыхание перехватило при виде её — светлые пряди вихрем разлетались вокруг лица в каждом повороте, и что-то странное потянуло глубоко под рёбрами.

— Малир… — Лорн остановилась в нескольких шагах впереди, отчаяние застыло на её избитом лице, она звала меня жестом. — Что ты делаешь? Беги!

Да, я должен был бежать.

Я никогда не должен был останавливаться.

Но глаза снова нашли девочку, хотя сознание плыло, а тело пошатывалось. Я смотрел, как она кружится среди стаи чаек, её лёгкость так резко контрастировала с той тьмой, что грызла меня изнутри. Её беззаботная невинность ударила по моему истощённому лицу, её смех эхом напомнил обо всём, что отняли у меня её сородичи. Она была одной из них.

Человек.

И всё же я хотел простить ей даже это.

Потому что она была невыразимо прекрасна, пробуждала во мне такие реакции, что я чувствовал себя грязным, осквернённым, слишком порочным рядом с ней. Она — совсем иная. Ещё ребёнок, плоская, худенькая, без единого намёка на женственные изгибы. Но почему же я не мог отвести взгляд?

— Ах ты, дитя! Что ты творишь? Волосы! Волосы твои! — женщина сзади пыталась схватить девочку, но та всякий раз ускользала. — Немедленно верни ленты назад!

— Нет! Ненавижу, когда они стянуты! Хочу, чтобы были распущены! Смотри, Риса! Вон там! — Она указала вверх, на птицу, летевшую в небе над бухтой, её полёт словно повторял девичий танец. — Видишь, как быстро летит та белая чайка?

Мои уши уловили нечто в её голосе, и я поднял взгляд к небу над заливом. То была не чайка… белый голубь.

Как она.

— Ах ты, дитя! Да если хоть пальчик о ракушку порежешь, у матушки мигрень начнётся. Живо в замок! Сейчас же… ой нет, только не вздумай убегать от меня! Твоя мать не велит тебе бегать! — Женщина тщетно гналась за девочкой к каменистой тропе, что вела наверх. — Галантия!

Имя поднялось с пляжа, взвилось к моему слуху, будто каленое железо, и впаялось в сознание, прожигая его, словно горячка. Четыре слога — как похоронный звон для того странного наваждения, что обволокло меня.

Галантия.

Дочь Брисдена.

Я слышал это имя в подземельях, и теперь осознание обрушилось на меня, как цунами, ледяной удар лишил дыхания, вытеснив странный жар, оставив лишь сырой, скрежечущий холод. Контраст был ошеломляющим: умиротворённое видение девочки против кошмарного эхо её имени. Как могла богиня показать мне столь завораживающее создание, наделив его именем моего личного демона?

Она — Брисден.

Иллюзия рзлетелась вдребезги, её осколки вонзились глубоко, прорастая семенами ярости, что стремительно расцвела в неистовую ненависть. Ненависть, которой я прежде не знал. Огонь злобы разгорелся во мне — к этой девочке, к её беззаботным пляскам в то время, как я был растоптан, искалечен и сломан заживо.

Мой взгляд следил за лёгкой фигуркой Галантии, пока она убегала от волн и поднимаясь извилистой тропой… прямо ко мне. Пульс забился хищно, предвкушающе. В надежде, что она подойдёт достаточно близко, чтобы я мог выплеснуть наружу леденящую ярость, терзавшую моё сердце.

— Малир, нам нужно идти, — голос Лорн прозвучал как отчаянный шёпот, но он канул в пустоту. — Кто-то идёт.

Да.

Она идёт.

Ко мне.

Весь мир сузился до тропы, по которой словно невидимой рукой вела её судьба. Маленькая белая голубка, добыча, с каждым неосознанным шагом приближавшаяся ко мне. Я почти ощущал хрупкий вес её черепа в своих ладонях, слышал воображаемый хруст — и это была бы моя симфония катарсиса.

Я хотел убить её!

Тёмное удовлетворение дрогнуло в груди, когда я глубже вжал своё потное, прикрытое лишь тряпьём тело в ствол берёзы, шепча самому себе:

— Иди ко мне… ещё шаг, и я сверну тебе грёбаную шею, маленькая белая голубка.

Я затаился, стоя на лезвии ножа, жизнь девочки висела на волоске, и руки ныли от нетерпения перерезать его — там, где мои тени уже были слишком слабы, чтобы сделать это за меня. Сладость её смеха звенела в воздухе, как горькая насмешка, разжигая ненасытную жажду мести. Галантия из рода Брисден должна заплатить за грехи своего отца. Хисал станет её гибелью.

Мир словно замедлился, зависнув в парадоксальном мгновении, когда время стало и ничем, и всем сразу. Она была так близко — протяни руку, и я коснусь её. Я слышал её дыхание, чувствовал вибрацию радости, пробегающую по земле под моими ногами.

Моя рука протянулась.

Тело наклонилось вперёд.

— Ох, — сказала она и присела к пучку клевера, повернувшись ко мне спиной. Вытянула одинокий белый цветок. — Такая красивая ромашка, тебе не место тут одной. Пойдёшь со мной в комнату.

— Галантия! — голос женщины, раздавшийся поблизости, подлил масла в огонь ненависти. — Псы выпущены! Мы должны вернуться, пока твой отец нас не нашёл!

О, он найдёт свою дочь. Найдёт её маленькое тело без движения на земле, с вывернутой шеей и пустыми глазами.

Я подался вперёд.

Я поднял руку.

И вдруг странная сила стиснула мою грудь, словно обруч, выжимая из лёгких воздух. Рука задрожала, лоб покрылся потом, подлесок перед глазами поплыл. Всего лишь лихорадка. Это не могло быть ничего, кроме неё.

Сделай это.

Убей её!

Я протянул руку к её шее и палец скользнул ниже. Кончик коснулся растрёпанного гнёздышка золотых прядей, слишком нежно, чтобы она заметила. Они были такими мягкими, такими яркими.

Богиня, за что? Почему она так красива?

Рука дрожала всё сильнее.

Мышцы свело судорогой.

Беззвучный рёв ярости прорезал меня изнутри. Я хотел убить её. Хотел! Но не мог. Не мог, чёрт возьми, не мог!

И за это я ненавидел её ещё сильнее.

Первобытный рык вырвался из моей груди — она обернулась, вскрикнула, повалилась и в панике, отбивая ногами землю, поползла прочь. А я снова рванул к утёсу. Сердце колотилось о рёбра, как зверь в клетке, будто само пыталось вырваться, как и я — из этого места, из этой памяти, из-за этой… девчонки.

— Лорн! — Я нащупал её ладонь в темноте паники. Хватка была ледяной, но именно в ней оставалась единственная точка реальности. — Не отпускай мою руку, слышишь? — наши пальцы сцепились до боли. — Никогда не отпускай.

Я бросил последний взгляд на Галантию — умница, что рванула обратно к пляжу. И развернулся к зияющей пропасти утёса. Падение в пустоту — свобода или смерть. Или и то, и другое сразу.

И мы прыгнули.

Солёный плеск ударил в израненные ступни. Крик вырвался из горла, часть страха, часть дикого восторга. Изменение произошло так же естественно, как дыхание. Кожа лопнула, уступая место гладким чёрным перьям, тело выгнулось, перекроилось, и вот — во всплеске теней моя воронья стая закаркала.

Рядом летели вороны Лорн.

Мы били крыльями в унисон, наше карканье сливалось с грохотом волн.

И с эхом смеха — мучительной мелодией, что навсегда будет напоминать мне о девочке, которая должна была умереть от моих рук.

Себиан

Наши дни, замок Дипмарш

Восемь дней.

Восемь ебаных дней насмарку, пока я отмораживал задницу — три ушло на перелёт на север и почти вдвое больше на то, чтобы вернуться туда, где мне и стоило оставаться изначально. Какой бы кривоглазый следопыт ни донёс о том, что Домрена якобы видели за стенами Аммаретта, — этот идиот стоил мне восьми ночей, проведённых на продуваемых всеми ветрами насестах вместо того, чтобы греться между тёплых бёдер Галантии. Узнаю, кто это был, — ощиплю наголо!

Потому что Домрена там не оказалось.

Я смахнул тонкий слой снега с наплечников кирасы и зашагал по коридору, глядя на дверь в покои Галантии. Солнце только-только вынырнуло из-за белых макушек сосен, что стояли стеной на восточных болотах, так что она, возможно, ещё спала. Надеюсь. Мне не терпелось нырнуть под одеяло, обнять её сзади и утонуть в её тепле. Но не раньше, чем я узнаю имя этого кретина-следопыта…

Я вошёл в покои Малира без приглашения, уши тут же дёрнулись от странного звука. Нет, не от шелеста пергамента — ясно было, что он уже сидел за столом: последние недели его мучила бессонница. Это был его приглушённый смех, хриплый, словно он выплеснул его в комок ткани. Я слышал его смеющимся всего дважды — и оба раза думал, что у него едет крыша.

В тот миг, когда я переступил порог его комнаты, ноги приросли к полу вместе с моим сердцем, будто стужа севера последовала за мной домой. Галантии не было в её покоях… потому что она сидела у Малира на коленях. За. Его. Столом.

— Я опять всё напутала, да? — спросила она, оглядываясь через плечо, в одной лишь длинной рубашке да с чёрным шарфом, свободно обвивавшим шею. А ещё на них был накинут шерстяной плед Малира. Сюрреалистичная картина, но она не исчезала, сколько бы я ни моргал. — Эти две так трудно различимы.

— На первый взгляд — да, — отозвался Малир, ведя её руку с зажатым пером по пергаменту. — Но если присмотреться к этому изгибу… Чувствуешь? Буква «зэ» короче и более округлая снизу, будто ленивый крен на лёгком утреннем ветру. Буквы древнего Вэра основаны на движениях в полёте. Ещё раз.

Галантия кивнула, и её светлые пряди соскользнули с плеч, пока она снова вела перо. Сосредоточенная, она провела линию, замерла, потом взглянула на него.

— Получилось? — спросила она с дерзкой улыбкой.

Уголки губ Малира дрогнули, он провёл языком по зубам, и, к моему ужасу, это оказался не оскал, а настоящая, чёрт возьми, улыбка.

— Сделать «зэ»? Нет. Но после пяти кружек вина кто-нибудь косоглазый вполне мог бы принять это за «гэ».

Галантия рассмеялась.

Малир рассмеялся.

Какого хрена здесь вообще происходило?

Чем дольше я смотрел, тем тяжелее становилось моё дыхание. С каких это пор Малир проводил время с Галантией не за тем, чтобы мучить или трахать её? Что произошло за эти проклятые восемь дней, что он теперь гладил её волосы не рывком, а мягко, пальцами по затылку? И почему он опустил лицо к её лицу, прикрыв глаза, словно собирался…

О боги. Он целовал её.

Мои лёгкие сжались, отказываясь впустить хоть глоток воздуха, пока перед глазами не потемнело от нехватки кислорода — я не мог смотреть, как он жадно берёт её рот. Как он встаёт вместе с ней, роняя стул и сбрасывая плед, усаживает её на пергамент, задирает рубашку, стягивает штаны и раздвигает её бёдра. Всё это время целуя её, так, что их стоны врастают друг в друга.

Он целовал её.

Я втянул воздух, задыхаясь, вытирая ладонью липкую тяжесть в груди, что не желала отпускать. Она же не моя… никогда не могла быть моей. Какое право я имел претендовать на неё? Никакого. Какое право вмешиваться? Тоже никакого.

И всё же я сделал шаг в комнату, сжимая грудь, будто этим мог вытолкнуть оттуда чужую руку.

— Уж больно весело у вас с утра.

Галантия вздрогнула от моего голоса, найдя меня ореховыми глазами.

— Себиан!

— Рановато ты вернулся, — сказал Малир, и его тон показался мне чересчур ровным, хотя, по крайней мере, у него хватило приличия спрятать член и натянуть ей рубашку. — Я не ожидал тебя ещё два дня.

— Ясное дело, нет, — только и сказал я, окинув взглядом сначала комнату, потом его гнездо. Брошенные кубки. Свечи, догоравшие до фитиля. Блюда с фруктами и хлебом. Белёсые слизистые разводы по чёрным подушкам и одеялам. Богиня, помоги, они что, восемь дней подряд трахались в его гнезде? — Кто из следопытов сообщил о том, что принца Домрена видели за стенами столицы? Ублюдок ведь не был на севере.

Малир помог Галантии соскользнуть с письменного стола, затем посмотрел на меня с такой скучающей миной, что мне захотелось врезать ему.

— Его знамёна.

— Что?

— Следопыт заметил… его знамёна… — отчеканил он, будто я был конченым тупицей, пока Галантия шла ко мне. — В донесениях никогда не упоминался сам Домрен. Ты прекрасно знаешь, что разведчики обязаны держаться на безопасной дистанции, так что подтвердить или опровергнуть его присутствие внутри его же знамён невозможно.

В левом глазу дёрнулся нерв.

— Хочешь сказать, что я потратил восемь ебучих…

Галантия обняла меня. Слишком коротко, слишком натянуто.

— Я так рада, что ты вернулся невредимым.

Невредимым? Мне понадобилось меньше пятнадцати минут, чтобы понять: Домрена там нет. Потом я повернул обратно, с бесполезным колчаном и яйцами, отмороженными к херам. И Малир даже не счёл нужным упомянуть об этом?

Я втянул воздух сквозь злость в груди.

Вины её в этом не было, и я поднял руку, чтобы прижать Галантию к себе сильнее. Богиня, как же я хотел схватить её, укрыться с ней под одеялом и провести утро внутри неё. Но прежде чем мои пальцы коснулись её плеча, она отступила на шаг, унося с собой всё то тепло, в котором я так отчаянно нуждался. Почему такая холодна?

Под мехом на наручах холодок вползал в кожу, поднимая волосы на руках, словно мои вороны хотели распушить перья. Взгляд сам нашёл Малира.

— Почему ты не сказал мне всё это, прежде чем я отправился на север?

— Ты, мягко говоря, не оставил мне времени, — ответил он и шагнул ко мне. — В тот миг, когда я отметил карту, ты улетел, не сказав ни слова. Даже Галантию оставил ждать у конюшни, будто твоя милая не стоила быстрого прощания. — Его хлопок по моему плечу я бы счёл покровительственным, если бы не то, как эти последние слова вбили стыд мне в спину, сгибая её дугой. — Я буду в своей библиотеке.

Когда он исчез за дверями, я снова посмотрел на Галантию, читая на её застывшем лице явное разочарование тем, как я ушёл.

— Прости, что не сказал ни слова.

— Я понимаю. И жаль, что ничего не вышло, — сказала она и натянула улыбку — красивая, как всегда, но хрупкая по краям. — Ты хочешь мести, увидел шанс и схватился за него. Они не случаются так часто, как возможность провести день у утёсов…

Звучало это до ужаса рационально, но ничуть не смягчало разочарования на её лице.

— Это не оправдание тому, что я ушёл не попрощавшись. Я правда хотел отвезти тебя к океану в тот день, показать, как мы летим и кувыркаемся в воздухе.

— А я видела, — ответила она, уголки её губ приподнялись выше, и привычный свет вернулся в её улыбку. — Малир был так добр, что отвёз меня вместо тебя. Мы видели…

Дальше её слова превратились в бессвязный шум. Что-то про девушку. Кольчугу. Соль. Всё, что врезалось мне в голову, — это сочетание слов Малир и добрый. В одном предложении. Настолько нелепое, что мой мозг просто плавился.

— Стоп-стоп-стоп… — поднял я руку, и она умолкла. — Что значит, он отвёз тебя?

Она пожала плечами, вскинув руки, словно всё это само собой разумеющееся.

— Малир нашёл меня у конюшни, где я ждала тебя. Сказал, что ты улетел, и отвёз меня к утёсам вместо тебя.

То липкое чувство в груди стало смолой.

Тяжёлой, тягучей, отвратительной смолой.

Мысли вернулись к тому дню: как Малир заговорил о Домрене. Как он не сказал ни слова о том, что ублюдка там может и не быть, зато поспешил отметить карту. Как его конь, которого он редко седлал и уж точно не ради забавы людей, стоял уже осёдланный и готовый в конюшне, словно…

О, богиня, да какой же я идиот.

— Ублюдок с самого начала планировал отвезти тебя туда, — пробормотал я низко, чувствуя себя вдвое большим болваном от того, как легко он меня отодвинул. Зачем? Что всё это значит? — Богиня, помоги, мне нельзя было уходить. Нельзя было оставлять тебя с ним.

Нельзя было позволять ему целовать тебя…

— О чём ты говоришь? — Галантия обвила себя руками, пальцы бессознательно теребили края шарфа, а на лице застыла хмурая гримаса. — Он подарил мне прекрасный день, Себиан.

И это была половина всей ебучей проблемы, хотя я ещё не понимал, почему.

— Всё это так странно… видеть тебя вот так с ним.

Остатки её улыбки исчезли, словно их сжевали сжатые челюсти.

— Мы… сблизились, пока тебя не было.

— Сблизились? — из груди вырвался смех, но весело мне от этого совсем не было, голос с кисло-горькой ноткой. — Ага, я вижу это, когда вы… пожирали друг друга на этом чёртовом столе.

Он её поцеловал!

Богиня, помоги, почему так болит в груди?

— Когда ты уходил, у тебя, похоже, не было проблем с тем, чтобы делить меня с другим, — её взгляд стал жёстким. — По крайней мере, он целует меня, вместо того чтобы отвернуться при каждом удобном случае.

Это на секунду заставило меня замолчать. Она была права. Неделями она хотела моего поцелуя. Неделями я ей отказывал, давая Малиру все шансы просто… скользнуть туда, где она была максимально уязвима. Хотела, чтобы я поцеловал её? Я готов!

— Ты даже не представляешь, как много раз я хотел это сделать! — схватил я её за талию, прижимая к себе крепко, наслаждаясь тем, как её вес опирается на мою руку, словно ноги подкашиваются. — Хочешь, чтобы я поцеловал тебя, милая, а?

Она кивнула быстрыми кивками, нервно смачивая губы, дыхание прерывистое и сбивчивое.

— Да.

Я смотрел на её губы, эти персиковые, манящие губы, дрожащие, когда я приближался. Наши дыхания сливались в головокружительное желание. Сердца стучали друг о друга, когда моя грудь прижималась к её. Я этого хотел, и мне было наплевать, правильно ли это. Я мог это сделать!

Пока мои губы не коснулись её — полные, тёплые, мягкие, отдающие, напоминая, что они никогда по-настоящему не смогут быть моими… и… и…

Я не смог.

Я отстранился как раз вовремя, чтобы увидеть, как губы Галантии на мгновение вытянулись в воздухе, прежде чем её глаза резко открылись и встретились с моими.

— Прости, я просто…

Не мог дать ей этого…

Когда мой голос угас, она отступила, зацепив пальцем шарф и потянув его вниз, чтобы из-под ткани выглянули тёмно-красные следы и фиолетовые синяки.

— Тебе не нужно объяснять. Малир уже рассказал мне.

Мои глаза мгновенно вернулись к её, живот сжался, словно кто-то ударил меня в живот.

— Рассказал что?

— Что поцелуи у вашего рода особенные, раз они предназначены для истинной пары, — сказала она, и это немного успокоило мой пульс, хотя совсем чуть-чуть. — Мы оба знаем, что я никогда не могу быть такой для тебя.

Эта смола стекала вдоль моих рёбер, окрашивая нутро в чёрный цвет, потому что она даже не догадывалась, насколько это поверхностно по сравнению с тем, как тяжело мне это даётся. Столько всего она не знает, столько не поймёт.

Сейчас было не время проверять это на ней.

Она уже отступила — явно расстроенная, возможно, немного с разбитым сердцем — воздух между нами был ледяным. Мне это не нравилось. Не нравилось то, какие мы сейчас. Может, я не мог поцеловать её, но что насчёт другого? Спать вместе? Просыпаться вместе? Заботиться о ней?

Я же давал ей всё это, не так ли?

И с радостью!

Я расстегнул пряжки на кирасе, будто это помогало груди расправиться, не нравилось мне, как чертовски… эмоционально всё это становилось. Потянул за её шарф, слегка дёрнув, чтобы получше разглядеть… Чёрт, что я вижу? След укуса?

Не смог сдержать качание головой.

— Он, блядь, вгрызся в твой шрам?

— Всё нормально, — сказала она, словно это был обычный любовный щипок. — И это не то, о чём ты думаешь.

— О, милая, ты даже не представляешь, о чём я думаю сейчас. Дай-ка взгляну. — Ещё одна дерзкая тяга шарфа выявила две заживающие отметины, где его зубы, должно быть, порвали кожу, а фиолетово-синие синяки обрамляли след укуса. — Это ужасно.

Галантия оттолкнула мой палец, снова натянув шарф, словно след Малира был чем-то драгоценным, что нужно прикрывать и оберегать.

— Я же сказала, всё нормально.

— Ничто из этого не нормально. — Всё было иначе, чем я оставил, и это доводило меня до отчаяния: я хотел восстановить связь с ней, показать, что, может, я и не мог её поцеловать, но заботился о ней глубже, чем понимал до этого момента. — Как давно это…

— Хватит уже переживать!

Вся кровь отлила от лица, щеки зашевелились от предвестника оцепенения.

— Я просто хотел помочь.

— Я знаю, — сказала она, и черты лица наконец смягчились, взгляд опустился в пол. — Но это не нужно. Он не делал это из злости или вспышки гнева. Я… я этого хотела.

— Ты… хотела, чтобы он вгрызся в твой шрам? — Я никогда особо не осуждал сексуальные порывы Малира и не задавался вопросом, почему они такие, но это? — Это новый уровень безумия.

— Я не ожидаю, что ты поймёшь. — Она подняла руку, будто сама толком не понимала этого, а потом повернулась к окну возле стола. — Сначала, когда он меня ранил, была лишь боль. Потом… это возбуждало меня. А теперь… — Вздох. — В этой боли, в этой ненависти, в этой обиде есть что-то ещё. Что-то, чего я всегда хотела.

Странно, но вопреки сворачивающемуся в желудке ощущению и оцепенению кожи, первая мысль была: Малир, должно быть, чертовски хорошо целуется. Настолько, что сумел заставить её поверить, что этот отклоняющийся от нормы динамический обмен между ними — любовь… или, по крайней мере, что-то на её грани.

Чего я и боялся.

Я проглотил ком в горле, испытывая одновременно жалость к ней и к себе, потому что… Где же я после этого оказался?

— Знаешь, ты тоже никогда не сможешь быть для Малира той.

Она резко обернулась, между блестящими глазами прорезались глубокие вертикальные морщины.

— Зачем ты это говоришь?

Потому что он разжёг её против меня, как будто имел на неё большее право, чем просто политические договорённости и сделки.

— Я просто пытаюсь сказать тебе, что нужно быть осторожной с Малиром и ставить под вопрос его мотивы.

— Ставить под вопрос… — Она схватила подол платья, словно степень её замешательства требовала опоры. — А как насчёт твоих мотивов, Себиан?

— О, теперь мои мотивы под вопросом? Мои? — Единственный из двоих мужчин, кто действительно заботился о ней так, как я не делал годами? Столько лет одиночества. — С того момента, как я забрал тебя, я заботился о тебе, как мог, не так ли?

— И зачем же это было? — Она подняла подбородок. — Время, которое мужчине нужно ждать, прежде чем убить врага, лучше всего провести между ногами невесты врага.

Челюсти застопорились так быстро и крепко, что уши задергались — это чертовски напоминало слова Малира.

— Позволю себе догадку. Он тебе это сказал?

— Это делает это менее правдой?

— Нет. — Но это заставляет меня ещё больше гадать, почему он был так занят последние восемь дней, вбивая клин между Галантией и мной, нагружая нашу связь тяжёлым грузом. — Я хотел, чтобы ты кричала моё имя, когда я довожу тебя до оргазма, и чтобы оно эхом звучало у тебя в голове, пока этот ублюдок Домрен не сумел этого сделать. Разница в том, что я различаю тебя и Домрена, тогда как для Малира ты есть и всегда будешь Брисден.

— И всё же, временами, я могу заставить его забыть, — пробормотала она.

— Ты знаешь, что Сиси вышла из его покоев утром, когда я уходил? — спросил я, хотя бы жалкой попыткой обратить ситуацию против него. — Она выглядела слегка… растрёпанной.

На долю секунды её губы сжались в узкую линию, но она кивнула.

— Он сказал, что говорил с ней. Малир отправил телеги с зерном и едой в Тайдстоун, чтобы армия, в которой он нуждается, была обеспечена до весны, да, но и чтобы убедить меня в своих мотивах. Лорд Тарадур контролирует безопасную доставку.

— Малир проявляет доброту к твоему отцу, даже если это даёт ему небольшую выгоду? — Мой желудок странно зашевелился, словно предупреждение, потому что я ни на секунду не верил в это. — Если уж на то пошло, Малир лично сверлил бы дыры в телегах, чтобы всё рассыпалось по пути.

— Ну, думаю, мы узнаем, когда это прибудет после моего визита к родителям, — сказала она. — Я пыталась найти в его мотивах подвох, Себиан. Правда пыталась, но не смогла. И больше не пытаюсь.

Да, Малир явно потерял остатки разума, потому что что-то в этой истории не сходится.

— Когда он приказал доставить еду в Тайдстоун?

Она пожала плечами.

— В день твоего ухода, полагаю? Как я сказала, решение каким-то образом вышло из разговора с Сиси, поэтому она и была в его покоях.

— А когда он сообщил тебе о времени прибытия?

— В тот же день. На скалах.

В день, когда Малир пролил чернила на несколько снежинок…

Мой взгляд скользнул к окну. Точнее, к белому покрывалу снега за ним. Перелёт от южных складов до Тайдстоуна занимал примерно пять дней. Ни одна лошадь не могла бы пройти этот путь через снег и грязь за предложенное время.

Что означало, что здесь что-то происходило, что требовало от Малира натравить Галлантию на меня — что-то, о чём он держал меня в неведении. К счастью, теперь я точно знал, куда идти, чтобы это выяснить.

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш

Мягкое утреннее солнце играло на припудренном снегом лугу рядом с замком, за исключением грязно-коричневого, кругового следа, который Лиуал протоптал под нами. Каждый его рывок тройкой шагов подбрасывал меня на спине, делая похожей на соломенную куклу, пока я скользила и ерзала в седле.

Не так уж и Малир: сидевший позади меня, он тек в такт резким движениям коня, позволив себе лишь раздосадованный выдох в мои волосы, что потянул за пряди.

— Плыви вместе с движением.

Очередной толчок подбросил меня на несколько дюймов, и, когда я опустилась, зад болезненно ударился о выпуклый хребет мерина. Я судорожно ухватилась за луку седла.

— Тут совсем нечем…

— Руки прочь от луки. — Он снова шлепнул меня по пальцам — уже пятый раз, вгоняя жгучую боль в костяшки, и без того красные от наказаний. — Баланса там нет. Он должен исходить от твоего позвоночника, когда тот выстраивается в одну энергию с конским.

Я стиснула зубы от раздражения.

— Да уж, выстраиваюсь я идеально — каждый раз приземляюсь задницей ему на хребет, и меня снова вышвыривает из седла.

Ещё один тяжёлый вздох — и Малир дал команду, отчего Лиуал перешёл на шаг. Дёрганая поступь сменилась резким отсутствием толчка вперёд, и я качнулась так, что едва не перелетела через шею коня, если бы снова не вцепилась в луку.

— Ты переживаешь за свою задницу, а я начинаю бояться за спину моего коня. — Малир вырвал поводья из моих пальцев, перехватил их кулаком в двух ладонях от концов, остановил Лиуала и — шлеп! — по моим рукам. — Руки прочь от луки.

Раскрасневшиеся пальцы распрямились, и ладони зависли в воздухе над седлом, дрожащие, пока по ним расползалась странная боль, будто ледяно-жгучие нити. На правой руке кожа вздулась там, где хлестнула кожа поводьев. Вид этого ожога разбудил во мне странный трепет, усилившийся, когда Малир поднял ладонь к моему горлу и лёгким нажимом большого пальца заставил голову склониться набок.

— Я хочу, чтобы ты расслабила свои упрямо зажатые бёдра и начала двигать ими так, как делала в ванне, когда трахала меня. И следи, чтобы задница оставалась приклеенной к седлу весь круг, — прорычал он мне в открытую шею, и тёплое дыхание ласкало кожу, пробуждая покалывание ниже. — Но если хоть на дюйм оторвёшься от кожи, я отнесу тебя в конюшню, перегну через стойку для седёл и отхлещу эту сладкую задницу поводьями до красна. А потом снова усажу в седло, и, клянусь богиней, Галантия, каждый раз, когда ты будешь подниматься, на обратном пути тебя будет встречать чистое пламя ада.

Его слова, хоть и жестокие, окутывали чувственной лаской, пробирая дрожью вдоль позвоночника. А что если я хотела узнать, какой именно будет эта боль? Не широкие удары ладонью, к которым я привыкла, — их я точно знала. Но тогда какие? Острые? Рвущие? Пожалуй, придётся ещё поболтаться в седле, чтобы проверить…

Выскользнув из его хватки, я снова перехватила поводья.

— Ты невыносимый учитель.

Но хороший. Тот, кто кинул мне в руки тяжёлое седло сразу после завтрака из овсяной каши. И наблюдал, как я тщетно тащила его к спине Лиуала, не предложив ни грамма помощи, зато хохоча, когда я в итоге притащила табурет, чтобы справиться хоть как-то.

Это раздражало.

Это воодушевляло.

Потому что впервые я не просто смотрела на жизнь из-под покрова заботливых рук. Руки Малира редко бывали нежными, но никогда не баловали. Нет, они толкали меня прямо в самую гущу жизни, требуя участвовать.

И мне это нравилось.

— Я лучше ещё раз поскачу галопом, — сказала я и, сжав бока лошади, снова направила Лиуала по кругу. — Так сидеть куда легче.

— Именно поэтому я заставляю тебя тренироваться рысью, — ответил Малир, проведя рукой от моей талии вниз, по бедру и вдоль меховой тени платья. — Конь может рысью идти часами, а галоп быстро утомляет. Так что пробуй снова и постарайся.

Я глубоко вдохнула, подтянула внутренний повод так, как он учил, удерживая нас на кругу, позволяя холодному воздуху наполнить грудь и взбудоражить решимость. Сколько раз я просила отца научить меня ездить верхом — он не заботился, перекладывая решение на мать. Слишком опасно, говорила она, можешь упасть.

Но я не упаду.

Я отказываюсь падать.

Схваченная потоком решимости, я мягко подтолкнула Лиуала обратно в рысь. Его мощные мышцы ожили подо мной, и широкое тело двинулось вперёд, бросая первый вызов моему равновесию, когда плечи и хребет коня пошли вверх.

Я не сопротивлялась.

Я расслабила бёдра и пошла вверх вместе с движением, лишь затем опускаясь вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Приливы и отливы конского ритма сложились в инстинктивный узор, и моё тело подчинилось его быстрой пульсации. Я сливалась с ним, бёдра и колени гасили толчки, словно качка корабля на океанских волнах. Мышцы двигались в унисон с Лиуалом, и это ощущение заземляло и воодушевляло меня, словно мы были двумя половинами одного целого.

— Вот так, — похвала Малира прозвучала легко, и я почти слышала улыбку в приподнятой интонации его голоса. — Продолжай и заверши круг.

О, но я вовсе не собиралась его завершать.

Прямо перед пнём, что отмечал конец круга и начало нового, я крепко прижала икры к бокам Лиуала, блокируя собственное движение. Снова последовала тряска, и у меня не осталось иного выбора, кроме как ухватиться за луку одной рукой, прежде чем я усмирила Лиуала, переведя его на шаг, а потом и в полную, мёртвую, тихую остановку. Тишину нарушали лишь взмахи вороньих крыльев в чистом голубом небе.

До тех пор, пока длинный, преувеличенный выдох Малира не прозвучал в моём ухе почти как стон.

— Голубка моя… почему это выглядело так, будто ты специально провалилась?

Я бросила взгляд через плечо и встретила его пылающий взгляд, устремлённый прямо к моим губам.

— Может, тебе стоит пересмотреть свои наказания и перестать делать их похожими на награды.

Его губы дрогнули в улыбке, и он поднял взгляд, встречаясь с моим. В глазах появилось что-то горячее, и чем дольше он смотрел, тем больше боль проступала в его взгляде — по причинам, которых я не понимала, — пока его холодная ладонь не легла мне на щёку.

— Ты не должна была быть настолько совершенной, голубка, — хрипло сказал он, выдыхая облачка между нами, а глаза снова скользнули к моим губам. — Не только наслаждающейся болью, но и ищущей её, заставляющей меня задуматься, не…

— Не что?

Его челюсть напряглась, потом сместилась, губы несколько раз приоткрывались и смыкались, словно впервые принц-ворон не знал, что сказать. Вместо этого он поцеловал меня — глубоко, жадно, так, что в животе запорхали бабочки, и воздуха стало не хватать.

— И я не могу не думать, что совершаю огромную ошибку, — прошептал он между поцелуями. — Потому что чем сильнее тебе нравится то, что я делаю с тобой, тем меньше я хочу это делать. А это — проблема.

Его губы исчезли, тут же сменившись холодным лизком теней и звуком крыльев, пока Малир не принял облик, стоя рядом с Лиуалом.

— Слезай и жди меня в конюшне. Лучше — согнувшись над чем-то подходящей высоты, с задранными юбками. Если ты думала, что я оставлю это без…

— Мой принц…

Взгляд Малира метнулся к Сиси, которая вдруг оказалась в нескольких шагах от нас на снегу. Шлейф её зелёного бархатного платья был ярким пятном в белой пустоте.

— Что такое?

Глаза Сиси задержались на мне и странно сузились, хотя, возможно, тому виной был солнечный блеск на снегу. Но лишь на миг, прежде чем снова встретиться с глазами Малира.

— Можно мне поговорить с вами?

— Сейчас?

— Боюсь, что это довольно срочно. Речь идёт о зерне, которое сейчас везут в Тайдстоун. — И, когда Малир лишь раздражённо выдохнул, добавила: — А также о Себиане, которого заметили летящим на юг.

Тело Малира неестественно напряглось, но лишь до того момента, пока он не повернулся ко мне, поднял взгляд и похлопал меня по колену.

— Возьми его под уздцы, отведи в конюшню и передай Оливару. Подожди там меня.

Он развернулся и зашагал по снегу к Сиси. Их плечи выровнялись, когда они вместе пошли к аркам, окаймляющим сады, вполголоса переговариваясь — я не могла расслышать слов. Что там с зерном? И причём тут Себиан?

Я спешилась, позволяя ногам погрузиться в снег, так же тяжело, как сердце опустилось в груди при воспоминании о ссоре с Себианом три дня назад. О том, как кровь отлила от его лица, когда я велела ему перестать опекать меня. Как его глаза беспомощно скользнули в сторону, словно на миг он не знал, что делать. Всё из-за того, что я сорвалась на его глубинной потребности заботиться и защищать там, где он однажды потерпел неудачу. Теперь это жгло меня стыдом. Ведь как я могла ожидать, что нежный, заботливый Себиан поймёт: в боли тоже может быть любовь?

Была ли это та любовь, о которой я мечтала — полная нежных ласк и слов привязанности? Нет. Но она была настоящей, ощутимой так, как ничто прежде. В наказаниях Малира жила любовь, в его жестокости была искренность, что обнажала меня и заставляла чувствовать себя замеченной, понятой сильнее, чем когда-либо. Но худшее, самое запутанное во всём этом?

То, что Себиан исчез после этого, оставив меня провести ночь на груди Малира, но… я всё равно скучала по тяжести и теплу голени Себиана на моих пальцах ног. По привычному ритму его ровного дыхания, по покалывающим кончикам пальцев в моих волосах, по этому запаху земли и хвои, который я так любила. Боги, как же я хотела, чтобы он тогда поцеловал меня…

Так же, как хотела теперь всё исправить между нами. Но как, если он продолжал исчезать?

Я взяла поводья и повела Лиуала обратно к конюшням, мысленно качая головой. Возможно, это говорило лишь о моём неопытном сердце, но любовь оказалась делом запутанным. Особенно когда душа и тело тянулись сразу к двум мужчинам — обоим одинаково сложным. Как это вообще возможно?

У конюшен Оливар тут же перехватил у меня поводья.

— Я распрягу коня принца Малира за вас. У меня уже готово ведро с овсом для него.

Когда Оливар увёл мерина в дальние стойла, я обернулась к стоявшему рядом гнедому — коню Себиана. Его шкура была в грязных корках, лобная чёлка отчаянно нуждалась в щётке, а голова свисала вниз — он дремал посреди всей этой суеты. Они идеально подходили друг другу.

Неприятный укол кольнул под рёбрами. Я потерла грудь сквозь меховую подкладку платья и повернулась к садам — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сиси слишком уж по-свойски проводит рукой по руке Малира.

Он никак не отреагировал.

Не ответил на её жест.

Но мой язык всё же прижался к дёснам, рождая в ушах гул, что быстро превратился в отголосок слов Себиана:

Знаешь, Сиси вышла из его покоев в то утро, когда я уезжал? Выглядела слегка… растрёпанной.

Ревность, ворвавшаяся в сердце, обожгла грудь, и каждый холодный вдох в лёгких отдавался болью. Я заставила себя отвести взгляд. Малир не ответил, не проявил ни малейшего признака, что ему приятна её рука на нём. И зачем бы ему? Через меньше чем две недели мы поженимся. Является ли это гарантией верности мужа? Едва ли. Но тот факт, что он проводил часть дня и каждую ночь со мной, логично не оставлял ему времени для других.

— Эта рыжеволосая ненавидит меня, наверное, потому что я живу в её замке.

Низкий баритон, раздавшийся рядом, заставил меня выпрямиться, и я резко повернула голову к незнакомцу. Короткие чёрные волосы, тёмная щетина на щеках и подбородке. Лёгкие следы затухающего синяка у переносицы, возле внутреннего уголка глаза.

Нет, не незнакомец.

Я поспешно присела в книксене.

— Лорд… Батана, верно?

Суженый Лорн.

— Можешь опустить это «лорд», леди Галантия. Для тебя просто Арос, — сказал он с усмешкой и закинул седло на ближайшую деревянную перекладину стойла. — Принц решил, что у меня будет больше шансов склонить свою пару к связи, если у меня будут земли, замок и титул «лорда». Но если уж на то пошло, этот чёртов титул сделал так, что она возненавидела меня ещё сильнее.

Я вспомнила, как Лорн ударила его, как отвергла в лесу.

— Я не знала, что судьба может быть настолько упрямой.

— Мы называем это урдври, — сказал он и поднял руку к голове мерина, почесав под его чёлкой. — Когда в прошлом произошло то, чего не должно было случиться, обычно из-за того, что кто-то из нас, предназначенных, вмешался, пытаясь изменить будущее. Это выворачивает всё, что должно было быть, превращая в грёбаную невозможность. Судьбы могут видеть будущее, но богиня никогда не намеревалась, чтобы они его меняли. Это всегда кончается хаосом.

— Ты можешь видеть прошлое?

— Да. Вот только «везение» у меня такое, что я снова и снова вынужден видеть, как прихвостни твоего отца насилуют мою пару. Слышать её всхлипы, видеть её слёзы. И ничего я не могу сделать, потому что прошлое высечено в камне.

Я не хотела этого, но в сердце будто пролегла тончайшая трещина — за неё.

— Мне жаль за ту боль, что мой отец причинил твоему народу.

— Мне жаль за ту боль, что твой отец причинил тебе, маленькая белая голубка, — сказал он и зашагал прочь, но не раньше, чем остановился и взглянул на меня ещё раз. — Не понимаю, как это связано, но… богиня показывала мне этот момент твоей жизни столько раз во время твоего кьяр, что я решил упомянуть. «Я так сильно люблю тебя».

Я вскинула бровь.

— Прошу прощения?

— Слова твоей матери тебе, вскоре после твоего рождения.

Горло сжалось до толщины волоса.

— Совсем не похоже на мою мать.

— Она повторяла это десятки раз, глядя на тебя, когда ты держала в пухлых пальчиках прядь её светлых волос, — сказал он и снова пошёл прочь, отдаляясь с каждым шагом. — Ах да… и она просила прощения.

— За что? — крикнула я ему вслед.

Он лишь пожал плечами.

Себиан

Наши дни, перевал Мудреца

Перевал Мудреца был холоден, как сердце вдовы, пробирая сквозь пух. Под нами спали деревья, голые, словно кости, ветви тянулись к унылому серому небу. Наши глаза резали сквозь тяжёлый снегопад — острые, безошибочные. Ветер, сукин сын, его ледяной укус не отпускал, вынуждая нас бить крыльями сильнее, вбивая старую боль в израненную кожу и покалеченные суставы. Где же этот проклятый обоз?

Впереди дорога змейкой уходила в дикие земли, колея от телег и повозок уже начинала тонуть под свежим слоем снега. И тогда мы их заметили: цепочка медленно движущихся фигур, тянущихся по тропе. Наконец-то.

Внизу под снегом поблёскивали спрятанные клинки и кольчуги, слишком заметно для белого пейзажа. Даже с этой высоты можно было насчитать не меньше семидесяти человек. Каждый дышал, пуская пар, весь день протопав рядом с телегами. И ради чего? Чтобы защитить репу и мешки ячменя от воров? В землях Воронов, где урожай был более чем щедрым?

Такого количества людей хватило бы, чтобы охранять казну, а не еду. Что-то здесь было не так, как и в истории Малира. Что он скрывал от меня? И почему?

С последним мощным взмахом крыльев я опустился к хвосту последней телеги в обозе. Лёд хлестнул в лицо, когда я камнем рухнул вниз и мягко приземлился на потёртый деревянный борт. Клубы теней сомкнулись вокруг меня, позволяя сменить облик на человеческий. Встреченные этим переходом вздохи и ругань солдат были мне только на руку.

Один из них — мальчишка, едва перешагнувший шестнадцатое лето, — отшатнулся с визгом, роняя копьё в снег. Его глаза метались между мной и железкой, которую он так поспешно уронил.

— Кровавые боги! — выкрикнул он и, подхватив оружие, наставил его на меня трясущимися руками.

— Тише, — поднял я одну руку, другой потянувшись к туго натянутому брезенту, укрывавшему груз. — Просто хочу заглянуть под…

Железо его копья брякнуло о застёжку моего наруча, сбив руку в сторону.

— Держись подальше от груза, Ворон!

— Ворон? — переспросил я, не по душе пришлось, как его вопль собрал к нам слишком много лишнего внимания. Несколько солдат уже спрыгивали, хватаясь за рукояти мечей. — Это Принц-Ворон кормит тебя и твою семью, так что советую перестать кидать это слово так, будто это оскорбление.

Он нахмурился, сбитый с толку моими словами, и, пятясь, пошёл боком за скрипящими колёсами.

— Человек или Ворон — мне велено охранять эти телеги ценой своей жизни. Никого не подпущу.

— Я бы оскорбился, если б моя жизнь стоила всего лишь мешка зерна да вяленой свинины, — процедил я. Но под этим тяжёлым, пропитанным маслом брезентом точно было что-то другое. — Мне нужно только заглянуть…

Звук копыт и звон упряжи заставили меня вскинуть голову. Навстречу двигался всадник. Лорд Тарадур сидел верхом на рыжем коне, обогнул хвост повозки и встал следом за ней. Снег облепил его плащ и бороду, на лице — вечная надменность.

Прекрасно. Этого только не хватало.

— Себиан… — проворчал он, отряхивая снежную бурю с бороды цвета волос его дочери. — Пришёл ограбить повозку с вином?

Его тон мне не понравился, но ссориться сейчас было не с руки.

— Меня послали убедиться, что перевозка идёт как надо, и проверить телеги.

Прищурив карие глаза, Тарадур почесал подбородок, звук скрежета донёсся сквозь холодный воздух. Взгляд его был полон сомнений и подозрений.

— Кто послал?

Мои мышцы напряглись. Хороший вопрос. Кто же? Малир? Этот человек знал, что мы друзья, так что ответ выглядел бы правдоподобным. Но чем дольше Тарадур сверлил меня взглядом, тем яснее становилось: если Малир скрыл что-то, то этот точно в курсе.

Я раздувал ноздри, пытаясь уловить хоть какой-то запах из телег, который дал бы мне подсказку, что там под проклятым брезентом.

— Капитан Аскер.

Его взгляд стал ледяным, как сам ветер, кусающий лицо.

— Разворачивайся и лети обратно, откуда прилетел, Себиан. Приказ Принца Малира был ясен: никто не имеет права касаться этих повозок. И ты — тоже. Я прослежу, чтобы приказ был исполнен.

Общее звяканье вынимаемых из ножен мечей и натяжение тетивы повисло в воздухе тяжёлым предупреждением, отдаваясь эхом вдоль извилистого перевала. Ну что ж, ситуация только что стала куда интереснее. Ведь и Аскер тоже ничего не знал, да? Малир держал нас обоих в неведении, плёл интриги за нашей спиной вместе с людьми — и кто знает, как давно.

Я поднял руки в примирительном жесте.

— Ладно. Вернусь со свитком, где будут новые приказы Малира.

Я обернулся быстрее, чем солдаты успели ахнуть, и снова взмыл в воздух. Я чувствовал взгляд Тарадура, но по мере того как расстояние между нами росло, обоз превращался в незначительные размытые пятна. Да пошёл он к чёрту. Я не собирался возвращаться, не имея ни малейшего представления о том, что здесь творится, только чтобы наблюдать, как Галантия умиляется рядом с этим гребаным лгуном — моим «другом» Малиром. Как он мог меня так предать?

Мы боролись с ледяным северным ветром, пока наконец не скользнули в укрытие ближайшей лесополосы. Там затаились, устроившись на суковатой кроне старой сосны, не спуская глаз с вереницы телег, что тащились по горизонту. Солнце клонилось к закату, а с ним надвигался тот самый холод, который жалил и зудел в изуродованной коже. Тишина быстро накрыла Перевал Мудреца, как и ожидалось. Пф… люди. Ни малейшего умения передвигаться ночью.

Когда скрип колёс уступил место смеху солдат и глухим звукам разгружаемых телег, мы бесшумно перебрались с ветки на ветку. Ни единого взмаха крыла не потревожило сгущающуюся тьму — так мы подобрались к отдыхающему обозу.

Солдаты суетились вокруг наскоро разожжённых костров, их гогот и шутки перемешивались с треском пламени. Грубый смех, похабные прибаутки, время от времени — отрыжка. Некоторые справляли нужду прямо под нами, но мы оставались неподвижны.

Добравшись ближе к дороге, мы спустились на землю, мягко ступая по снежному покрову и подкрадываясь к одной из центральных повозок — тихие, как тени. И ждали. И снова ждали.

Хохот.

Громкий, раскатистый.

И в единый миг, в синхронном взмахе крыльев, мы вскочили на задок повозки. Оттуда наши клювы принялись тыкаться в полотно. Наш звериный облик стряхнул с голов снежную корону. Затем мы скользнули под брезент, острое зрение разрезало темноту.

Первое прикосновение когтей к сложенному грузу вызвало в нас волну недоумения. Ни мешков с зерном, ни ворохов картошки, ни пучков моркови, ни солёного душка вяленого мяса.

Вместо этого внутри громоздились деревянные столбы, стопки досок и холодные железные крепления. Грубые канаты клубились, словно спящие змеи. Тут и там поблёскивали крюки, а рядом лежали огромные… стрелы?

Да, стрелы.

Для баллисты¹⁴.

Озарение обрушилось на нас, как снежная буря, пронзая сильнее зимнего холода. Малир вовсе не собирался кормить Тайдстоун. Он собирался его атаковать. И что же он пообещал Тарадуру, чтобы тот стал его верным союзником?

Галантия

Наши дни, замок Дипмарш

Великолепие большого зала раскрылось передо мной ослепительным зрелищем из чёрных и белых перьев — словно ночь и день обнялись, переплетая тёмную историю наших народов со светлой надеждой, что ждала впереди. Ослепительное богатство деталей — от вырезанных из кости птиц в центре перьевых венков до чёрных черепов, нарисованных на лентах, которые торчали меж их стержней, — затмевало даже роскошную карету, в которой я сюда прибыла.

И всё это было ради меня…

От вида у меня под рёбрами что-то закипело, словно игристый сидр, щекоча сердце безудержной радостью. Я кружилась вокруг своей оси, стараясь вобрать всё сразу. Длинные столы были укрыты тяжёлой чёрной тканью, сотканной будто из самих теней, а их поверхности сверкали отполированным серебром. Хрустальные кубки ловили свет из высоких витражей и рассеивали его тысячами бликов. С балок свисали гирлянды из переплетённых веточек, украшенные сокровищами Воронов — гвоздями и лентами, осколками стекла и монетами, камушками и каштанами.

Сказать, что я была очарована, значило бы не сказать ничего — я была заколдована, заворожена, околдована до потери дыхания. Сердце колотилось в такт тысяче взмахов крыльев, грудь трепетала от безудержного предвкушения. Это было всё, чего я желала. Уверенность в мечте, подтверждение будущего и доказательство любви, сильнее и глубже любой боли.

— Восхитительно, не правда ли? — Капитан Аскер встал рядом, заложив за спину руки, сжимаемые чёрными наручами, его взгляд скользнул к почётному столу, где рядом с «троном» Малира появился ещё один, изысканный деревянный «трон». — Его отец произнёс свои клятвы матери под таким же великолепным убранством. Тогда это ввергло нас в войну. Я приказал воссоздать всё по своей памяти, надеясь, что на этот раз оно выведет нас из неё.

Мысли унесли меня в грёзы о мальчике, сидящем у меня на коленях, моём полукровном сыне, рождённом с теневыми дарами Ворона и, если боги будут милостивы, однажды могущем взойти на трон.

— Надеюсь на это.

— Завтра вы отправитесь в Тайдстоун. Передадите это Марле? — Из-под чёрной чешуи аэримеля, переливавшейся на его бёдрах, он достал небольшой мешочек из теневой ткани, внутри что-то звякнуло, когда он протянул его мне. — Соляные кристаллы ткачей смерти. После месяцев в подземельях Тайдстоуна мы не можем быть уверены в её состоянии. Если она слишком ослабла, её единственный шанс сознательно заставить себя обернуться — это броситься с высокой точки, вроде колокольни или утёса. Эти кристаллы помогут, если дойдёт до беды. — В тот миг, как я взяла мешочек, его дрожащие пальцы сомкнулись на моём запястье, заставив меня поднять взгляд в его карие глаза. — Я умоляю вас, госпожа, верните мне мою пару. Мой ануа с каждым днём слабеет, изнутри его пожирают боль и муки нашей разлуки. Я потерял дочь… я не могу потерять и пару.

Сердце сжалось от отчаянной мольбы в его голосе, от блеска в глазах мужчины, который всегда казался непоколебимым.

— Я не знала, что у вас была дочь…

— Самая светлая душа среди звёзд. Равенна обладала даром видений настоящего, умела сквозь миры видеть глазами каждого Ворона. — Его щёки ввалились, когда он резко втянул их. — Она умерла пять лет назад. Марла — всё, что у меня осталось. Пожалуйста… верните её.

— Это будет первым, что я сделаю сразу по прибытии, пока весь оплот всё ещё будет в смятении, — сказала я и привязала мешочек к поясу своего платья из теневой ткани. — Если придётся, я сама столкну её с башни.

Уголки его губ дрогнули, едва обозначив подобие улыбки, быстро скрытой в поклоне.

— Как я уже говорил, не все сокровища сверкают с первого взгляда, но теперь я более чем убеждён, что богиня переплела наши пути не случайно. Чтобы исправить прошлое. Этот союз…

— Никакого, к чёрту, союза нет, — прорычал Себиан сквозь стиснутые зубы, торопливо подойдя к нам, его щёки были иссечены красными сосудами от холода, мех из-под кирасы свалялся в ледяную корку. — Малир всех нас одурачил, плетя заговор с лордом Тарадуром за нашей спиной.

Капитан Аскер озадаченно взглянул на меня, затем сузил глаза на Себиана.

— О чём ты говоришь?

— Те повозки, что Малир отправил в Тайдстоун под защитой воинов Тарадура…? В них нет ни одного грёбаного зернышка. — Изумрудный блеск глаз Себиана встретился с моим, лишённый привычной мягкости, и по моим костям пробежал ледяной холод. — Это разобранные осадные орудия, Галантия. Тарадур уже марширует на Тайдстоун.

Нутро сковал ледяной ужас.

Нет, это… это не имело смысла.

Аскер медленно покачал головой.

— Невозможно.

— Моя догадка в том, что Малир пошлёт воронов туда незадолго до нападения, не оставив им и намёка на время подготовиться к такой неожиданной силе, — сказал Себиан. — Аскер, называй меня безрассудным глупцом, сколько хочешь, но я говорю тебе… Малир собирается взять Тайдстоун.

Малир собирается взять Тайдстоун.

Мой дом.

Холод содроганием прошёл по мне, пронзая глубже самой белой зимы, лишь чтобы столкнуться с тем сиянием, что весь день горело в моей груди. Нет, этого не могло быть. Не могло. Уж наверняка произошла какая-то ошибка. Неверный доклад или… или…

— Он не возьмёт Тайдстоун. — Странно, как этот шёпот почти не походил на мой собственный голос, когда я обернулась, будто бы оторванная от действительности и скользящая по воздуху вдоль коридора.

— Зачем ему плести заговор у нас за спиной? — донёсся сзади голос Аскера. — Нет. Нет, Себиан. Я немедленно пойду и поговорю с Малиром. Он никогда бы не предал меня таким образом.

Именно. Малир никогда бы не предал меня. Это всё ошибка. Глупая…

Не могу не задуматься, не совершаю ли я роковую ошибку, — голос Малира эхом прозвучал в глубине моего сознания, заставив на миг споткнуться.

Я оттолкнула это прочь.

Он не лгал мне.

Он любил меня.

Себиан поспешил за мной.

— Куда, чёрт возьми, ты направляешься?

— К Сиси, — ответила я и ускорила шаг вдоль ряда дверей, пока глаза не начало резать от напряжения. Лишь ветер от моей скорости обжигал их. — Ведь именно её отец сопровождает обоз с едой. Она всё прояснит и докажет, что ты ошибаешься.

Да, да, она докажет.

— Ты со своей упрямой глупостью… — прошипел он, хватая меня за руку. — Галантия, разве ты не понимаешь? Он всё это время планировал…

— Нет. — Я вырвала руку прежде, чем он успел схватить крепче, и упёрлась ладонью в дверь покоев Сиси, нажимая на незапертую ручку. Петли протянули скорбную симфонию, скрипом царапнув мне кожу предчувствием беды. — Это ты не понимаешь. Он любит…

Холод просочился в мои вены, затопил сердце, и оно замерло в груди, обратившись в лёд, готовый расколоться от малейшего прикосновения. Воздух вырвался из лёгких рыданием, когда я узрела цвет предательства, вплетённый в ткань моих рассыпающихся надежд. Всё вдруг показалось таким далёким, таким нелепым — лишь отзвуком сна, похожего на мой, но… не мой.

— Нет… он не любил… — Себиан почти выдохнул эти слова рядом.

Сиси резко обернулась с подиума у окна, её рыжие пряди обрамляли расширенные глаза, в то время как лоскутки моей тронутой безумием надежды обвивались вокруг её бёдер.

— Галантия…

— О, боги, — пробормотал Дарьен, портной, стоя на коленях у нижнего шва платья Сиси.

Моего платья.

Тёмные завитки ткани образовывали вырез в форме птичьего гнезда, словно колонны стволов нисходили вдоль корсета, инкрустированные осколками аэримеля. Оттуда платье каскадом спадало в великолепный шлейф из бесчисленных чёрных перьев. На плечи ложилась теневая ткань, колыхавшаяся, будто крылья под морским ветром, а по краям её обрамляли тончайшие перья. И там, под этой чёрной пышностью, таилось одно-единственное белое перышко, спрятанное в самой глубине тьмы, окутавшей мою душу.

Это было великолепно.

Точно так, как говорил Малир.

Но разве оно было моим?

Жгучая боль защипала в уголках глаз, незнакомо-острая. Мои руки беспокойно метались у бёдер, пока я сглатывала, борясь с перехваченным горлом.

— Что это?

— Милая… — Себиан провёл рукой вдоль моего позвоночника и сжал плечо, уговаривая отступить. — Пойдём. Давай уйдём и…

— Что. Это. — Я хотела выкрикнуть, но вышел лишь сдавленный шёпот, который тут же заглушил звук крыльев, ворвавшихся в пролёт окна под потолком.

Из теней соткался Малир, их щупальца всё ещё формировали длинные чёрные пряди, обрамлявшие его двуцветные глаза, что вонзались в меня, лишь чтобы затем скользнуть к Себиану.

— Смелости тебе не занимать — лететь на юг, чтобы твои вороны совали клювы в то, что их вовсе не касается.

— Не тебе говорить о смелости, — отрезал Себиан, проведя рукой вниз и сплетя её с моей. — Как ты мог так поступить?

— Как я мог поступить иначе? — Малир выставил подбородок в сторону Дарьена. — Вон.

Портной обернулся, и пять воронов пронеслись мимо меня, почти отвлекая от медленного, намеренного скрежета сапог Малира по полу, когда он приближался. До тех пор, пока он не остановился в нескольких дюймах от меня и не наклонился к моему уху, где он прошептал:

— Ты правда думала, что я женюсь на тебе? На тебе? Брисден? Я не испытываю к тебе ничего, кроме ненависти.

Мир закружился, но я заставила себя повернуть голову и взглянуть в его глаза, полные ненависти, чувствуя, как сердце разрывается, а горло сжимается невидимым узлом, который казался всё более плотным.

— Ты… ты не можешь так говорить.

— Всё это имело свою цену. Очевидно, Тарадур получил надёжного союзника благодаря тому, что я пообещал взять его дочь в жёны. — В глубине его серо-коричневых глаз мелькнул отблеск, но тут же погас с насмешкой, оставив лишь едкую злость, капающую с ядовитым тоном. — Благодаря объявлению о свадьбе в Дипмарш достаточно ткачей смерти, следопытов и судеб, чтобы уничтожение дома Брисден стало легче, чем следовало бы. Разумеется, мне бы хотелось, чтобы ты сначала освободила Марлу, но это неважно. Мы ударим с такой силой, что появится ещё шанс. Маленькая белая голубка, ты была лишь отвлечением и узкой дыркой для забавы, пока я расставлял свои войска у дверей твоего отца.

Каждое слово, выплёскиваемое им, казалось, пронзало грудь лезвием, закручиваясь с каждым равнодушным ударом. Сотни тонких трещин паутиной разошлись по сердцу, грозя разорвать меня на миллион кусочков, как он и говорил. Но это было раньше. Раньше поездки к утёсам, поцелуя, множества моментов, когда я чувствовала его любовь в боли, в удовольствии и в каждом невысказанном слове между нами. Это не было вымыслом. Не могло быть… Это было реально!

— Мой принц, — прошептала Сиси, глядя в пол. — Нужно ли…

— Заткни! — крик Малира заставил Сиси вздрогнуть, теневые щупальца мелькнули в белках его глаз, прежде чем голос успокоился. — Свой. Рот.

Он сжал моё горло, как в день в лесу, приблизил свои губы к моим, позволяя ядовитому шепоту скользнуть по ним.

— Ты правда думала, что я когда-либо смогу тебя любить? — Слегка рассмеялся. — Да, ты думала. Бедная маленькая Галантия, брошенная, незаметная, совершенно никчёмная. Никогда не любима и, ох, как глупа.

Никогда не любима.

Ох, как глупа.

Ещё одна трещина в моём сердце.

— Хватит! — рявкнул Себиан, отряхнув руку Малира с моего горла и прижав меня к себе. — Ты жалкий друг и гребаный жестокий ублюдок.

— Забавно слышать это от тебя, ведь именно ты научил меня, как её сломать, — Малир прижался лицом к моей щеке, позволяя влаге дыхания осесть на коже, как яд, прогоняя слова сквозь сжатые зубы. — Она так жаждала внимания, говорил ты? Немного доброты — и я получил бы многое. Угадай что? Получилось. Не так уж много понадобилось. Пара пустых поцелуев здесь, пара бессмысленных слов там.

Пустых.

Бессмысленных.

Ещё одна трещина в сердце.

Себиан толкнул Малира в плечо, отодвигая его на полступени назад.

— Я сказал, хватит! Ты сломал её дважды!

Малир пожал плечами.

— Теперь можешь… вмешаться и спасти её.

— Что?

— Брак, Себиан, — сказал Малир. — Как насчёт того, чтобы взять Галантию в жёны?

Когда рука Себиана напряглась на мне, злобная усмешка изогнула уголок рта Малира.

— Нет, ты не настолько героичен, чтобы нарушить свои клятвы, правда? Ты когда-нибудь ей говорил…? — Его взгляд нашёл мой. — Сказал ли он тебе, маленькая голубка?

Всё тело дрожало, когда я посмотрела на Себиана.

— Сказал мне что?

Губы Себиана размыкались, смыкались, снова размыкались.

Ничего не выходило.

— Не думаю, что говорил, — сказал Малир. — Хочешь рассказать ей, почему никогда не целовал, а? Или мне? — Прошла секунда. Две. Три. — Очень хорошо. Слушай, маленькая голубка, Себиан…

— Нет… — С дрожью губ Себиан опустил голову. На долю секунды он спрятал глаза от меня, лишь чтобы природно-зелёные радужки поднялись и встретили мои, со слоем непролитых слёз, будто капли дождя на листьях.

— Моя истинная погибла в огне той ночью, Галантия, вместе с остальной частью моей семьи. Она умерла из-за меня, потому что я не защитил её. — С запинкой. — Мы были… мы были связаны.

Связаны.

Рёбра сжались вокруг сердца вновь, пронзая оледеневший орган, покрытый миллионом трещин. Каково это — быть любимой с такой интенсивностью? С такой непоколебимой силой, что даже смерть не может ставить условия?

Я никогда не узнаю. Ни с одним из этих мужчин: один меня ненавидел, а любовь другого была навсегда связана с трупом. И ни с кем другим тоже. Никто меня не любил. Никто никогда не полюбит.

Мои глаза горели.

Окружающее расплылось.

Пока жаркая влажность не потекла по щекам, собираясь на дрожащем подбородке и капая на пол капля за каплей в изобилии слёз. Годы слёз вылились из меня: за Рису, за Себиана, возможно, даже за Малира. Но больше всего я плакала за себя.

— Видишь, здесь для тебя нет любви — ни от меня, ни от него. Никто тебя нигде не любит, — Малир склонился ко мне, проведя языком по щеке, поглощая слёзы до уголка глаза, где он впитал их и завершил поцелуем. — Я говорил тебе, что сломаю тебя так, как твой отец сломал меня, маленькая белая голубка. И, о, как вкусны твои слёзы.

Ещё одна трещина в моём сердце.

Что-то внутри меня раскололось, оглушительный удар эхом прокатился по сердцу к ядру, моей душе. Оно пронзило надежду и наивные мечты, разрушив меня до конца, каждый осколок — свидетельство любви, которой никогда не было. И не будет.

Из развалин моего существа возникло что-то первобытное. Сила столь мощная, столь необузданная, что вибрировала в ритме разрушающейся души, проходя через каждую жилку, каждый нерв, каждое волокно моего тела. Сила вырвалась наружу, тихая, ослепляющая буря белых перьев и оперения, заслонив сознание и одновременно прояснив его.

Цвет растёкся по комнате.

Наше зрение стало острее.

Под бурей взмахов белых крыльев мои вороны подняли меня к летному отверстию и оттуда — в ещё более белую зиму. Наше оперение слилось со снегом и облаками. Наши крылья несли нас на восток.

Вдаль от боли.

.

Конец

Вторая часть дилогии «Двор воронов» выйдет в тг-канале «Клитература»

² Буквально — Приливной камень.