В сборник входят прозаические произведения разных жанров, созданные в конце XIX — начале XX века представителями романтического направления различных арабских стран.
«Джихан покидала дворец, преисполненная досады и гнева. Она не выразила должного почтения перед лицом султана и скомкала весь ритуал прощания. Таким же гневом была в этот день охвачена вся османская столица. В городе неистовствовало пламя религиозного фанатизма, его жар ощущался всюду. И Джихан был по вкусу этот раскаленный воздух — она чувствовала в нем веяние той же бури, что бушевала в ее душе… В следующий миг наваждение охватывало ее и увлекало за облака, в бескрайние высоты свободного духа… Противоречивые чувства разрывали ее душу, исторгая из сердца горькие рыдания; в судорожно вздымающейся груди бушевала жестокая буря».
Эти несколько фраз могут показаться читателю цитатами из Александра Марлинского — столько в них типично романтической бурной страстности. «Истинный романтизм, как понимали его у нас назад тому лет пятнадцать!» — с некоторой иронией писал в 1840 году В. Г. Белинский о литературе подобного рода, уже тогда считая ее устаревшей[1].
Однако известный арабский писатель Амин ар-Рейхани, из повести которого взят приведенный выше отрывок, не был ни предшественником, ни современником А. А. Марлинского: повесть его «Вне стен гарема» написана почти на сто лет позже — в 1917 году! И появление ее — не анахронизм, не литературный курьез, а отражение исторической закономерности.
По оценке К. Маркса, европейский романтизм был первой реакцией на французскую революцию 1789 года[2]. Новейшие литературоведческие исследования показывают, что романтизму свойственна не только антибуржуазная, но и антифеодальная направленность. Так или иначе, основной предпосылкой романтического взгляда на мир явилось осознание неразрешимого трагического противоречия между высоким идеалом и низменной действительностью, в рамках которой этот идеал неосуществим. Отсюда и берет начало характерное для романтизма противопоставление личности обществу, углубление интереса к ее духовному и эмоциональному миру. В противовес буржуазному рационализму в качестве основного пути постижения действительности в романтизме на первый план выдвигается интуиция.
Все это определяет основные черты романтического искусства: повышенную эмоциональность, субъективность в изображении героев и мотивировок их поведения, стремление к максимализму, гиперболизации, контрастам, к описанию ярких чувств и грандиозных страстей, переход от настроений пессимизма и безнадежности к взрыву, к бунту. Здесь заключены и корни поисков мировой гармонии, которые вызывают обостренный интерес к экзотике, к историческому прошлому, тяготение к миру природы, пантеистическое ее восприятие. Конфликт «личность — общество» порождает представление о художнике как о высшем типе человека, абсолютно свободного в своем творчестве, и, как следствие, этой свободы, стилистическое многообразие романтизма, неустойчивость его художественной системы.
Нестереотипно романтическое искусство и в своих национальных вариантах; тут играют роль неодинаковые сроки и условия возникновения романтизма у разных народов, различие литературных традиций, контактов, особенности той или иной национальной эстетики. Поэтому стоит остановиться особо на условиях формирования романтизма в арабской литературе, чтобы уловить его специфику.
Капиталистические отношения в странах Арабского Востока, с XVI века входивших в состав Османской империи, складываются намного позже, чем в Европе, и не синхронно: впереди идут Египет и Сирия[3], раньше других вовлеченные в орбиту политического и экономического влияния Запада. Но и здесь товарно-денежные отношения начинают активизироваться только к середине XIX века, а процесс разложения феодализма, формирования свойственных капиталистическому обществу социальных группировок и буржуазной идеологии падает на вторую половину XIX — начало XX века.
Особенностью перехода арабских стран к капитализму было то, что переход этот проходил в условиях национально-освободительной борьбы как против турецкого ига[4], так и против все усиливающейся экспансии европейских держав, которые стремились превратить арабские страны в свои колонии. Борьба сопровождалась ростом самосознания арабов — прежде всего в Сирии и Египте, где мы наблюдаем в это время своеобразный процесс национального возрождения (ан-нахда), в известной степени подобный национальному возрождению XIX века в странах Центральной и Юго-Восточной Европы.
Основной лозунг ан-нахды — восстановление утерянной славы и былого могущества арабов; главный путь к этому идеологи движения видят в преодолении вековой культурной отсталости народа. Ан-нахда всколыхнула всю духовную жизнь арабского мира. Начинаются усиленные религиозные искания как в мусульманских, так и в христианских кругах, — ведь на Востоке религия до сих пор оказывает очень большое влияние на общественную мысль. Распространяется призыв вернуть религию к первоначальной чистоте, идеальному представлению о равенстве всех перед богом, создать тот или иной вариант религии справедливости, истины и любви. Формируется просветительская идеология, в которой протест против закабаления Арабского Востока сочетается с требованием широкого просвещения масс, а страстный интерес к старинному арабскому наследию — с усвоением достижений европейской цивилизации, науки, литературы. Арабские просветители заимствуют многие идеи своих французских предшественников — идеи, для Европы далеко не новые, а для Арабского Востока вполне соответствующие духу времени.
Однако арабское просветительство складывалось в условиях постоянного общения Востока со странами развитого капитализма. Это давало возможность наблюдать воочию, к чему пришел буржуазный Запад через столетие после французской революции 1789 года и, несомненно, должно было сыграть роль своеобразного катализатора в процессе возникновения арабского романтизма еще в тот период, который принято считать просветительским.
Действительно, в те годы вместе с наивной верой в то, что в странах Запада «господствует демократия и уважается общественное мнение», как писал, например, известнейший ливанский просветитель Джирджи Зейдан (1861—1914), в ряде произведений уже встречается гневное обличение капиталистических порядков.
Но арабские романтики, выступающие против капиталистического образа жизни, зачастую не отказываются от просветительских идеалов: не в них они разочарованы, а в не отвечающей им реальной действительности как на родине, так и за рубежом, и бунтуют они не только против буржуазных порядков и нравов, но и против резко бросающейся в глаза феодальной отсталости. Все творчество арабских писателей-романтиков несет на себе печать этого двойного конфликта.
Таким образом, в арабской литературе, развивающейся в новое время с опозданием и ускоренными темпами, границы между романтизмом и литературой Просвещения выглядят гораздо более зыбкими, чем в европейских литературах. И если современные исследователи западной литературы, стараясь проследить генезис романтизма, находят его корни именно в Просвещении, а в романтическом искусстве обнаруживают черты, от Просвещения унаследованные, то в арабской литературе эта связь обращает на себя внимание еще больше.
Настоящий сборник охватывает приблизительно полувековой период — с 80-х годов прошлого века до 30-х годов века нынешнего. Предлагаемые читателю переводы никогда не публиковались ранее, за исключением нескольких стихотворений в прозе Джебрана и ар-Рейхани и рассказа Мейй «Я и дитя». Попытка же объединить крупнейших арабских романтиков, писавших прозу, в одной книге, представив в ней разные периоды романтизма, предпринимается впервые.
Сборник открывается произведениями Адиба Исхака и Мустафы Камиля — публицистов, относимых обычно (и вполне справедливо) к плеяде арабских просветителей; в их творчестве, однако, можно уже проследить зарождение романтических тенденций.
Первые ростки романтизма не случайно обнаруживаются именно в публицистике — ведь она была первым самостоятельным детищем арабской литературы нового времени. В течение первых трех четвертей XIX века в арабской поэзии и прозе наблюдается господство традиционных жанров, — правда, с неизменными, но не всегда удачными попытками вдохнуть в них новое содержание; первые робкие шаги делает создаваемая по европейскому образцу драматургия. Роман, новелла, гражданская лирика — все это появится не ранее 1870-х годов; а до тех пор задачи художественного выражения животрепещущих идей современности ложатся на плечи публицистики, связанной с египетской и сирийской прессой — тоже новым для арабской культуры завоеванием, которое датируется концом 1820-х годов для Египта и 1850-ми годами для Сирии. Арабская публицистика, испытавшая, несомненно, влияние публицистики европейской, имеет и свои национальные корни: это весьма распространенный в средние века жанр
Первыми в сборнике помещены статьи «Что такое Восток» и «Революция» (1880), отражающие патриотические настроения арабских просветителей, воспринятые потом от них арабскими романтиками. Статьи написаны известным сирийским публицистом, поэтом и драматургом Адибом Исхаком (1856—1885), сотрудником и редактором прогрессивных арабских газет в Бейруте, затем в Александрии, Каире, Париже, куда уводили его пути политического эмигранта. Поклонник французских просветителей, влюбленный в их идеал свободы, он выступал как поборник полной независимости арабов и от Турции, и от Европы, однако не верил в возможность достичь ее революционным путем в настоящий момент («Революция»).
Статью «Что такое Восток» Адиб Исхак начинает спокойным, логически обоснованным рассуждением об истории понятия «Восток», но постепенно воодушевляется все больше и больше, и наконец в его рациональные выкладки врывается перефразированной цитатой из Корана поток истинно романтической страсти: «А откуда тебе знать, что такое Арабская держава?» Страстность, пафос борьбы против колонизаторов, противопоставление современного униженного арабского мира идеализированной Арабской державе древности, поиски свободолюбивого героя, готового жизнь отдать за интересы родины, — всё это показывает, как вырастает романтическое мировосприятие на почве просветительских взглядов, как тесно они переплетены между собой.
Эти черты продолжают жить и развиваться в публицистике следующего поколения, и здесь нужно в первую очередь назвать «трибуна Египта» Мустафу Камиля (1874—1908), который, так же как и Адиб Исхак, готов был отдать все силы во имя независимости родины. Мустафа Камиль, организатор патриотической Отечественной партии, был одним из популярнейших политических ораторов Египта в начале XX века, в период «пробуждения Азии», когда, по словам В. И. Ленина, «сотни миллионов забитого, одичавшего в средневековом застое, населения проснулись к новой жизни и к борьбе за азбучные права человека, за демократию»[5]. Ненавидя английских оккупантов, осуждая предательскую по отношению к Египту политику Франции, но в то же время не веря в революционные силы египетского народа, он считал единственным для Египта выходом обращение к поддержке турецкого султана, поэтому все стрелы его ораторского искусства были направлены против основного врага — Великобритании.
В патриотической публицистике закладываются основы арабского романтического стиля. Просветители, провозгласившие главной функцией литературы воспитание и просвещение читателей, произвели своего рода переворот в представлении о «хорошем стиле»: красота и изысканность слога, столь ценимые позднесредневековой традицией, перестали быть самоцелью; важным стало умение подчинять языковые и стилистические средства задаче верного отражения авторской идеи. При этом просветители наиболее рационального толка, как, например, упомянутый выше публицист и автор исторических романов Джирджи Зейдан[6], стремятся к максимальному упрощению языка произведения, создавая так называемый телеграфный стиль. Писатели же, подверженные романтическим настроениям (Адиб Исхак, Мустафа Камиль, Мустафа аль-Манфалути), по-новому используют старинные приемы классического стиля. Метафоры, сопоставления, сравнения, гиперболы, синтаксические фигуры, создающие ритмическую основу речи, рифмы («их веру коверкают заблуждения, несвязные сновидения»), созвучия («почему Сирия кажется сиротой») — все это призвано не затемнять смысл (в чем критики нередко — и вполне заслуженно — упрекали традиционалистов), а передавать тончайшие его оттенки и усиливать эмоциональность речи. В дальнейшем этот обновленный, украшенный стиль будет воспринят и доведен до совершенства арабскими романтиками первых десятилетий XX века.
Если произведения Адиба Исхака и Мустафы Камиля отражают движение к романтизму от просветительского классицизма, то творчество Мустафы Лутфи аль-Манфалути (1876—1924), одного из популярнейших египетских писателей начала XX века, лежит в русле сентиментализма, своей концепцией чувства также подготавливая почву для арабского романтизма.
В творчестве аль-Манфалути находит своеобразное отражение синтез восточных и западных литературных традиций. Уроженец Верхнего Египта, он получил традиционное религиозное образование в знаменитом мусульманском университете аль-Азхар в Каире, воспринял реформистские идеи тогдашнего ректора — известного мусульманского просветителя Мухаммеда Абдо и выступал в газете реформистов «Аль-Муайяд» как сторонник возрождения старинных арабо-мусульманских идеалов и противник западного влияния, однако, сам того не замечая, испытывал на себе это влияние на каждом шагу.
В своих статьях и эссе аль-Манфалути постоянно высказывает идеи французских просветителей преимущественно в их руссоистском варианте (примером чему могут служить публикуемые здесь эссе «Свобода» и «Толстому»), провозглашая внесословную ценность человеческой личности. Его привлекает и европейская литература; не зная иностранных языков, он прибегает к помощи друзей, которые переводят для него те или иные произведения — когда приблизительно, когда дословно, — и на основе этих переводов аль-Манфалути выпускает свои вольные обработки «Дамы с камелиями» А. Дюма-сына, «Павла и Виргинии» Бернардена де Сен-Пьера, «Аталы» Р. Шатобриана, «Сирано де Бержерака» Э. Ростана и др.
Уже самый выбор произведений для перевода свидетельствует о литературных вкусах аль-Манфалути: все это истории крайне чувствительные или такие, в которых сентиментальную струю легко усилить (так, например, в «Сирано» его больше всего привлекает «яркое изображение самопожертвования — добродетели, которая является источником всех человеческих достоинств»). К тому же, как истинный просветитель, он постоянно подчеркивает назидательную, морализаторскую сторону переводимых им произведений, иногда интерпретируя их идеи по-своему, в духе более злободневном для Египта начала XX века.
Говоря об аль-Манфалути как об одном из основоположников арабского сентиментализма, мы не имеем в виду, что именно он внес в арабскую литературу элемент чувствительности. Ведь чувствительные излияния, жалобы на сердечные страдания, слезы, вздохи — все это было присуще арабской классике (особенно поэзии) с древнейших времен, даже превратилось постепенно в своего рода внешний «стандарт чувствительности», сохраненный и поборниками классицизма в новое время. Заслуга аль-Манфалути в том, что в его творчестве традиционная чувствительность наполнилась искренним чувством, гуманистическим смыслом, ибо превратилась в сопереживание, способность «уязвляться» страданиями обездоленных.
Все происходящее аль-Манфалути рассматривает под этим углом зрения, будь то судьбы его вымышленных героев, случаи из собственной жизни или важные политические события. Поэтому речь идет не просто о сентиментальности, которой окрашены его произведения, но именно о формировании в его творчестве нового направления — сентиментализма. Характерно в этом отношении и название сборника его рассказов — «Слезы», характерно и авторское предисловие к нему:
«Несчастных в мире множество. Не в моих жалких силах уничтожить их страдания и несчастья. Я могу только проливать над ними эти слезы. Быть может, в моих слезах они найдут для себя утешение и облегчение».
В произведениях аль-Манфалути легко найти мотивы и черты, свойственные литературе европейского сентиментализма. Так, в рассказах его повествование часто ведется от лица «чувствительного» рассказчика, который оплакивает судьбы униженных и оскорбленных героев, жаждущих поделиться с ним своими переживаниями. Идеалы сентиментальных героев аль-Манфалути противоречат бездушной морали общества. Этот конфликт приводит их к гибели; они или становятся жертвами реальных враждебных сил («Кара»), или умирают от любви, разрушенной социальным неравенством («Сирота»). При этом аль-Манфалути всегда апеллирует к нравственному чувству читателя, старается преподать ему полезный урок.
Но еще более стремится он подействовать на эмоции читателя, вызвать сочувствие к героям или заставить откликнуться на свои собственные переживания, отраженные в статьях и эссе.
Аль-Манфалути — один из первых арабских писателей, в чьем творчестве появляется лирически окрашенный пейзаж — особенность, характерная и для сентиментализма, и для романтизма. Исследователи отмечают обычно сухость описаний природы в арабской классической литературе («фотографическое воспроизведение окружающего мира»[7]) и чрезвычайную бедность этих описаний в литературе новой — у ранних арабских романистов просветительской поры пейзаж играет чисто служебную роль, обозначая место действия, не более того. У аль-Манфалути в рассказах еще нет развернутого пейзажа, но те короткие описания, которые мы встречаем, всегда отвечают настроению рассказчика или его героя, как, например, великолепный сад, полный щебечущих птиц, в котором играют влюбленные дети («Сирота»), или мрачная ночная пустыня и наполненное кровью озеро («Кара»). Здесь природа становится как бы соучастницей описываемых событий. А в миниатюре «Беседа с луной» перед нами предстает такой излюбленный сентименталистами пейзаж, как лунная ночь — картина, располагающая к меланхолии и задумчивости. Луна — товарищ и спутник автора, только ей он поверяет свои горести: «Ведь у меня никого нет, кроме тебя, и мне некому излить душу».
В сентиментально-просветительском духе воспринимает аль-Манфалути и мировое значение Л. Н. Толстого: для него Толстой велик не как писатель-художник, а прежде всего как проповедник добра, который смело обращается к высшим мира сего, обличая и наставляя их, протестует против жестокости и насилия — и в то же время стонет, горюет и оплакивает судьбы обездоленных. Но в той же самой статье аль-Манфалути приписывает Толстому и черты скорее романтического героя, изображая его самоотверженным бойцом, который сражается до последней возможности и бежит потом от опостылевшего ему общества, «от суетной жизни», в монастырь или «в леса, где он слушает рев зверей».
Романтические мотивы появляются и в эссе «Величие», где автор воспевает «великую личность», наделенную «врожденной силой духа», человека, уверенного, что он «скроен по иной мерке, нежели другие люди»; вокруг которого бушуют бури любви и ненависти.
Если в Египте начала XX века аль-Манфалути делал первые шаги к романтизму, достаточно еще робкие и наивные, то в среде арабских литераторов, живущих в другом полушарии, романтическое направление в эти годы уже сформировалось. Речь идет о так называемой сиро-американской школе, то есть о писателях-эмигрантах, тех, которые на собственном опыте познали, чем обернулись для Запада, говоря словами Ф. Энгельса, «блестящие обещания просветителей»[8].
Эмиграция сирийцев и ливанцев в США и Бразилию, начавшаяся в 80-х годах прошлого века, к началу XX века стала массовой. Туда ехали предприниматели в поисках наживы, и бедняки, которые с трудом сколачивали нужную сумму на проезд, мечтая поправить свое положение и вернуться. К началу первой мировой войны в Америке находилось около четверти всего населения Сирии.
Среди эмигрантов было также немало людей образованных, еще на родине пробовавших свои силы в литературе и журналистике. Преимущественно это были христиане, выходцы из миссионерских школ, составлявшие в то время бо́льшую часть сирийской (особенно ливанской) интеллигенции. В Америке многие из них стали издавать журналы и газеты; к 1910 году в США выходило около пятидесяти различных периодических изданий на арабском языке.
Но самобытную литературную школу создало второе поколение эмигрантской интеллигенции, те, кто попал в Америку еще детьми и чье мировоззрение и литературные вкусы формировались под воздействием трех культур: американской, европейской и арабской, причем к родной культуре они порой приходили не сразу, а трудными, извилистыми путями. Слова Амина ар-Рейхани: «На Ливане — моя душа, в Париже — сердце, а в Нью-Йорке теперь тело», — могли бы повторить за ним многие сиро-американцы. Нью-Йорк оставался для них чужим: они не приемлют буржуазного мира, где господствуют «материальные устремления», боятся быть смятыми «в бешеной гонке за жизненными благами», как писал ар-Рейхани, вспоминая свою юность в Америке.
«Не думай, что ты находишься в этих странах под сенью свободы и независимости, что ты живешь под небом справедливости и равенства! Нет! Все это сегодня пустые слова!» — с гневом восклицает он, обличая капиталистический Запад. А Джебрану сердце человеческое, заточенное «во мрак законов общества», закованное «в цепи предрассудков», забытое «в углу заблуждений цивилизации», представляется птицей, умершей от голода и жажды в клетке, брошенной на цветущем лугу у берега ручья.
Не находят они покоя и у себя на родине, ибо остро чувствуют ее отсталость и косность, видят терзающие Ливан жестокие противоречия, которые кажутся им неразрешимыми.
Стремясь уйти от страшного антидуховного мира, сиро-американские романтики противопоставляют ему мир своей живой души, богатый мыслями и эмоциями. Лирический настрой их творчества вызвал к жизни новый для арабской литературы жанр — стихотворение в прозе. В сборнике перед нами предстанут две разновидности этого жанра. У Джебрана это лирические миниатюры, поэтичные по своим образам и языку, но без строгой ритмической организации и без рифмы; по форме они напоминают тургеневские стихотворения в прозе. У ар-Рейхани произведения этого жанра обладают четким акцентным ритмом, рифмуются, имеют рефрены; сегодня они были бы отнесены скорее к свободному стиху, чем к прозе[9], их стихотворная природа отражается даже в расположении строк. Однако в начале века, когда в арабской литературе поэтическое творчество не мыслилось еще вне традиционных размеров классической метрики и монорима, подобное новаторство ар-Рейхани могло быть воспринято только в рамках прозы» Тем более что, хотя ар-Рейхани считал себя в этой области продолжателем Уолта Уитмена, он, несомненно, опирался и на традиции арабской рифмованной прозы, распространенной еще в средневековой литературе. В частности, в его «Революции» отчетливо слышны реминисценции священной книги мусульман — Корана.
Стихотворение в прозе, как и эссе, становится одним из самых излюбленных жанров арабской романтической прозы.
Стремление противопоставить миру жестокому, материальному мир возвышенный, духовный влечет писателей сиро-американской школы к природе — убежищу от бед и разочарований. Бегство к природе как попытка реального воплощения идеального духовного мира — вообще очень важная черта романтического искусства, это один из богатейших источников его образной системы. Джебран и ар-Рейхани создают необычайные для арабской литературы яркие, одухотворенные картины природы, в которой царит то вечная гармония, то бури, страсти, контрасты, отражающие состояние души поэта. Преклонение перед природой перерастает в религиозное чувство: мы слышим то пылкую языческую молитву, обращенную к «богине долины» (ар-Рейхани), то интонации Песни песней («Жизнь любви» Джебрана). Этот пантеизм Джебрана, как и поздние попытки религиозного осмысления мира, — новый этап религиозных исканий писателя, все дальше отходящего от официальной, «упорядоченной» веры.
Несмотря на многие общие черты, жизненный и творческий путь лидеров сиро-американской школы — Джебрана и ар-Рейхани — различен, как различны характерные свойства их таланта.
Джебран — прежде всего художник. Он пробовал свои силы не только в литературе, но и в живописи, и в графике; ему близко и музыкальное искусство. Начал он свою литературную деятельность своеобразным трактатом о музыке, в котором, как истый романтик, провозглашал родство ее с поэзией и живописью, более того — всесильность и универсальность музыки, «языка душ», ибо она — «дочь духа и любви, сосуд горечи и сладости страсти, греза человеческого сердца, плод скорби и цветок радости, аромат букета цветов, собранного из человеческих чувств».
Ранние произведения Джебрана — рассказы, стихотворения в прозе, повесть «Сломанные крылья» — проникнуты сентиментальными мотивами, поисками мировой гармонии, источником которой должны служить красота и любовь, разлитые в природе; они полны печали об участи «униженных и оскорбленных». И в то же время уже в ранних рассказах и в «Сломанных крыльях» звучат ноты протеста против религиозного лицемерия и власти клерикалов и против приниженного положения восточной женщины, не имеющей права самостоятельно решать свою судьбу. Герои Джебрана не только страдают — они восстают против несправедливости и косных традиций и добиваются счастья или гибнут в борьбе. Постепенно бунт разрастается, исчезают сентиментальные ноты, «Слеза и улыбка» сменяются «Бурями». Протест расширяется: Джебран обличает уже не отдельные пороки общества, а рабство, царящее в мире повсюду и во все времена — от древнего Вавилона до современного Нью-Йорка. Он ненавидит обывательскую философию современного буржуа; весь окружающий мир представляется ему «лесом ужасов», населенным отвратительными зверями, которыми правят «химеры с клювами орлов, лапами гиен, жалами скорпионов и голосами лягушек». Он же, поэт, несущий людям золотые плоды своей души, оказывается непонятым, отринутым, одиноким.
Бунт приобретает ницшеанский оттенок: поэт — сверхчеловек, постигший тайны бытия и небытия, противостоит слепой и глухой толпе, «мертвой от рождения», презирает ее, смеется над ней, великий в своем одиночестве. «Сыны свободы» в представлении Джебрана — это Христос («тот, кто погиб на кресте») и Ницше («тот, кто умер, сойдя с ума»); третий же еще не родился. Себя он мыслит если не этим третьим сыном свободы, то по крайней мере его предтечей: один из его сборников так и назван — «Предтеча» («The Forerunner», 1920). Считая себя обязанным возвестить не только арабам — всему миру — явление грядущего «сына свободы», Джебран переходит на английский язык, издает на нем несколько сборников стихотворений в прозе и афоризмов, привлекая к себе внимание американского общества.
Противоречиво его отношение к далекой родине: он то твердит о своей ненависти к закоснелым в традициях, привыкшим к неволе соотечественникам, напоминающим ему «мерзкие болота, в глубинах которых ползают насекомые, а на берегах извиваются змеи» («О сыны моей матери!»), то глубоко скорбит об их печальной участи. Проникнутое искренним чувством стихотворение в прозе «Смерть моих близких» написано в тяжелые для Ливана годы первой мировой войны, когда арабские провинции Турции были разграблены и охвачены голодом. Здесь уже не презрение к своему народу, а мысль об ответственности перед ним, стыд и скорбь художника, который в трудную для родины минуту оказался вдали от нее и ничем не мог ей помочь.
Самое известное из написанных на английском языке произведений Джебрана — «Пророк» (1923), плод раздумий и исканий всей его жизни. Здесь Джебран — и поэт, и проповедник одновременно. Его герой — пророк аль-Мустафа (что по-арабски означает «избранный») — выходит к людям, чтобы приобщить их к новой, пантеистической религии, противоречащей привычным установлениям общества и приближающей людей к сокровенным тайнам бытия. Его проповедь охватывает все материальные и духовные стороны человеческой жизни, все моральные категории. И в этой проповеди окончательно вырисовывается идеал Джебрана: жизнь, полная труда и размышлений, абсолютно свободная от оков традиций и законов. Но это уже не свобода вседозволенности для «сверхчеловека», а раскрепощение духа и тела для активной деятельности в гармонии разума и страстей, для воплощения в жизнь добра, заложенного в человеке.
Пройдя через поиски мировой гармонии и бунт против общества, через сочувствие обездоленным и презрение к «толпе», Джебран поет гимн человеку-великану, в котором заключен вечнопылающий дух, и любви, которая дает людям познать тайны своих сердец и через это познание стать «частью сердца жизни». И теперь красота воплощена для Джебрана не только в природе — к ней приобщен и свободный человек, ибо «красота есть жизнь, снимающая покров со своего святого лика. Но жизнь — это вы, и покров — это вы».
Путь Амина ар-Рейхани в арабскую литературу был иным. До эмиграции он учился во французской миссионерской школе, арабский литературный язык знал плохо, и первые его произведения были написаны на английском языке. Полюбив историю и культуру арабов по книгам американских и английских романтиков, ар-Рейхани изучает язык своих предков, с упоением читает арабских классиков и непреодолимо стремится к возвращению на Восток. Начиная с 1904 года он несколько раз приезжает из Нового Света в Ливан, а после первой мировой войны переселяется туда окончательно и совершает не одно путешествие по арабским странам.
Ар-Рейхани не только поэт, он, быть может, в большей степени мыслитель, оратор, публицист, общественный деятель, принимающий живое участие в политической борьбе на родине. Ретрограды клеймили его как «масона», «подкидыша гнилого Запада», а просветители величали «философом долины Фурейки»[10].
Идеалистическое мировоззрение ар-Рейхани, достаточно противоречивое, складывалось под влиянием американских трансценденталистов (Эмерсона он почитал «величайшим американским философом») и французских утопистов[11]. Противник официальной церковной религиозности, ненавидящий дух меркантилизма, пронизывающий буржуазное общество, он воспевает идеалы свободы, равенства, братства всех людей и мечтает о единении человека с богом-природой. Однако при этом ар-Рейхани не выступает противником достижений цивилизации: без их развития нет прогресса, но они не должны подавлять мир духа человеческого. И, рисуя в своем воображении общество будущего, он представляет его как царство всеобщего равенства и социальной справедливости; но это не пейзанская идиллия, как у Джебрана («Взгляд в грядущее»), а развитое экономически государство «социалистического демократизма» с сохранением частной собственности в умеренных размерах, без возможности эксплуатации человека человеком — «высоконравственное государство права, безопасности, братства и мира».
Пути изменения мира видятся Амину ар-Рейхани прежде всего в личном самоусовершенствовании и просвещении народа, «в верном воспитании и истинном образовании». Однако его излюбленный девиз — «в улучшении личности — улучшение общества, в улучшении общества — улучшение власти» — уже и для него самого оказывался недостаточным: то и дело его тревожит мысль о бунте против угнетения, о социальной революции. В первые годы творчества он воспевает ее как грозную стихийную силу, день страшного суда для тиранов. Его знаменитое стихотворение в прозе «Революция», провозглашающее «светлую победу красных знамен», навеяно было, как предполагал академик И. Ю. Крачковский, событиями русской революции 1905 года.
В конце 20-х и в 30-е годы, когда ар-Рейхани выступает больше как публицист и историк, он снова и снова обращается к революционной теме, говорит об «очистительном значении» революции для угнетенной нации: она «возбуждает кровь, энергию, обновляет духовные и нравственные силы». Великую Октябрьскую революцию он воспринимает с симпатией как «социальный, политический и экономический эксперимент, не имеющий прецедента в истории человечества».
Особое место в творчестве ар-Рейхани занимают две повести: «Лилия омута» (1910) и «Вне стен гарема» (1917), связанные, как и «Сломанные крылья» Джебрана, с темой положения женщины на Востоке. Эта тема всегда занимала арабских просветителей, ибо бесправное положение мусульманки было тормозом общественного прогресса; борьба за женскую эмансипацию была одним из аспектов борьбы против феодальных традиций.
Арабские романтики принимают от просветителей эстафету этой борьбы. Джихан, героиня повести «Вне стен гарема», молится Свободе, как богине. Свобода — это цель, к которой она «рвется всем своим существом», не только защищая свои чисто женские права в семье, но и утверждая себя как свободную человеческую личность.
Джихан — истинно романтический образ: это сильная и гордая натура, бунтующая против традиций, стремящаяся к высокой цели, обуреваемая страстями («отомсти или погибни!») и полная мучительных противоречий, какие были чужды героям просветительских романов. Как и сам ар-Рейхани, героиня его трагически одинока, она ощущает свою отчужденность и в мире восточном, и в мире западном: ей трудно найти общий язык даже с горячо любимым отцом, старым пашой; врагом для нее становится возлюбленный — немецкий генерал.
Но повесть имеет не только феминистический смысл. В судьбе Джихан в тесный узел сплетены конфликты между приверженностью к традициям и прогрессом, между Востоком и Западом, между человечностью и ницшеанской вседозволенностью. Автор не предлагает читателю однозначного решения этих конфликтов, он и сам не видит его, поэтому трагическая гибель героев — закономерный исход борьбы. Одно только непреложно: он отстаивает гуманное начало, воплощенное в Джихан, выступая против ницшеанской жестокости, олицетворением которой предстает генерал фон Валленштейн, «белокурая бестия»: Джихан вершит суд, а не он!
Развенчание ницшеанства имело для арабского мира особое значение. Арабских писателей и политических деятелей начала XX века, борющихся против столетиями сложившейся вялости ума и воли, порой привлекало учение Ницше своим призывом к самоутверждению, активности, волевой деятельности, причем у них этот призыв обычно связывался с просвещением и борьбой за независимость. Ар-Рейхани, также противник косности и пассивности, сумел постичь антигуманную сущность ницшеанства и открыто выступить против него.
Характерно, что, в противоположность обычной для романтизма обобщенности и неопределенности конфликтов, у ар-Рейхани в этой повести они тесно связаны с современностью: точно определены место действия (Стамбул) и время (начальный период первой мировой войны), то есть изображаются события самые свежие, а конфликты, весьма актуальные для Востока, рассматриваются не только в моральном, но и в политическом аспекте. Здесь можно говорить уже о проникновении в общую романтическую ткань произведения отдельных реалистических элементов. Очевидно, именно стремлением к правдоподобию вызвано то, что героиней арабского романа на животрепещущую современную тему оказывается не арабка, а турчанка: турецкие мусульманки из высших слоев общества были более европеизированы и пользовались большей свободой; ни одна самая образованная арабка-мусульманка не могла оказаться в то время на месте Джихан.
Появление в повести ар-Рейхани реалистических элементов, свидетельствующих о зыбкости и верхней границы романтизма, не случайно: это доказывается всем его дальнейшим творчеством, в котором постепенно угасают романтические тенденции и все большее место начинает занимать документальная проза. Интересно, что в третье издание повести (1933) ар-Рейхани внес ряд изменений, сглаживающих романтически эмоциональный тон повествования, а главное — изменил мелодраматическую концовку: Джихан отомстила, но не погибла — вдали от Стамбула, под чужим именем, она продолжает борьбу, сотрудничает в прогрессивных газетах и воспитывает своего белокурого сына в духе идеалов свободы и гуманизма.
Романтики сиро-американской школы не имели четкой эстетической программы, они даже не употребляли термина «романтизм». В этом отношении любопытна публикуемая в настоящем сборнике статья «Бури „Бурь“», посвященная творчеству Джебрана, написанная Михаилом Нуайме (р. 1889), тогда начинающим критиком, ныне — крупнейшим ливанским публицистом, романистом и новеллистом.
Биография этого классика современной ливанской литературы необычна: он попал в Америку уже юношей, пройдя курс обучения на родине в учительской семинарии Русского Палестинского общества, а потом — в духовной семинарии в Полтаве, прекрасно знал русский язык, был влюблен в русскую литературу, почитал «литературные идеалы Белинского» и ставил своей целью обновление арабской литературы. В первых же своих критических статьях (1910-е годы) он резко выступает против многочисленных эпигонов классической традиции — «квакающих лягушек», выискивающих «в недрах могил языка» мертвые слова и обороты, против, говоря словами В. Г. Белинского, «литературного идолопоклонства».
Нуайме видит литературу и жизнь близнецами, тесно связанными между собой и влияющими друг на друга. В утверждениях, что литература должна выражать дух народа, его сокровенную внутреннюю жизнь, что подлинный писатель — «плод чувств и стремлений нации», слышны отзвуки «Литературных мечтаний» В. Г. Белинского. Первые новеллы Нуайме и его пьеса «Отцы и дети» (1917) написаны в традициях русского критического реализма XX века — он и в собственной литературной практике стремится к новаторству.
Новаторство — это главное, что привлекает его и в творчестве Джебрана: это «новое вино в новом сосуде», это буря, бунт против рутины и штампа, более того — революция, ибо Джебран не только разрушает, но и создает новое. И, очевидно, для Нуайме несущественно то, что новое, создаваемое Джебраном, отлично от его собственного творчества: в конечном счете и романтические, и реалистические тенденции, возникающие почти одновременно, вливают новую кровь в жилы арабской литературы, так или иначе приближают ее к жизни. Нуайме не называет Джебрана романтиком — может быть, на него повлияло несколько презрительное отношение Белинского к терминам «классицизм» и «романтизм», ставшим уже в его время «как-то пошлыми и смешными»[12]. Но, анализируя сборник «Бури», Нуайме подчеркивает в творчестве Джебрана те особенности мировоззрения и образного строя, которые характерны именно для писателей романтического направления. Да и сам Нуайме в начале статьи развивает типичную для романтика мысль о примате духовной жизни над материальной, искусства — над экономикой и политикой, то есть его эстетические теории к тому времени, очевидно, окончательно не сформировались. Это еще раз подтверждает зыбкость границы между романтизмом и реализмом. Примечательно, что многие арабские писатели реалистического направления, выдвинувшиеся в 20—30-е годы, называют романтиков сиро-американской школы в числе своих учителей.
Однако среди «учеников» были и продолжатели чисто романтических традиций. Такова, например, Марьям Зияде (1895—1941), писавшая под псевдонимом Мейй. Она также происходила из семьи ливанских эмигрантов: родилась в Назарете, училась в Бейруте, а потом вместе с отцом, известным журналистом, переехала в Каир, сотрудничала в египетской прессе.
Излюбленные жанры Мейй, как и у «сиро-американцев», — стихотворения в прозе и эссе. Ее нередко даже обвиняли в подражании им — столько было у них общих мотивов, сходных образов: то же возвышение «мира чувств» над «миром понятий» и неприятие повседневности, суетной и противоречивой; то же ощущение собственной отчужденности, неудовлетворенность и поиски всеобщей гармонии — «отчизны, ради которой стоит умереть — или жить». И снова — картины природы, вечной, всеобъемлющей, прекрасной.
Для Мейй природа не символ бунта, как для Джебрана; писательница скорее готова молиться ей, как молится Амин ар-Рейхани «богине долины», но главное в восприятии природы у Мейй — ощущение ее загадочности и непознаваемости. Загадка — природа, загадка — суть жизни и каждое живое существо. Поэтому и с природой нет полного единения, отчужденность от мира кажется еще более глубокой, чем у ее предшественников. Непознаваемость и вечность — между ними тесная связь, и символ этой связи — сфинкс, к которому обращает Мейй свои вопросы о загадках бытия, о начале и конце вселенной, но вопросы эти для нее так и остаются без ответа.
Усиление настроений отчужденности, потерянности, сближающее творчество Мейй уже с европейским XX веком, находит отражение и в ее поэтике. В ее описаниях лирическая задумчивость порой соединяется с одической величавостью — когда Мейй обращается к сфинксу, — а порой вытесняется нагромождением вычурных образов, нередко нарочито зашифрованных: ее «розы, превращающиеся в волшебные лучи», «кровь застывших грез», «фантастические призраки, вдыхающие сладостный аромат», — все это уже на грани декаданса.
Заключают сборник произведения тунисца Абу-ль-Касима аш-Шабби (1909—1934), романтика следующего поколения, когда романтическое течение охватило и арабскую поэзию, намного более консервативную, чем проза.
Аш-Шабби известен в первую очередь как поэт яркого лирического дарования. Судьба его, в известной степени повторившая судьбу аль-Манфалути, свидетельствует о глубине и необратимости изменений, которые постигли к тому времени арабскую литературу: он, юноша из благочестивой мусульманской семьи, получивший традиционное религиозное образование и не знающий ни одного европейского языка (с европейскими поэтами он знакомился только в переводах), становится вождем новаторского романтического направления в тунисской поэзии.
Прозаические произведения аш-Шабби, включенные в данный сборник, представляют читателю аш-Шабби-теоретика и аш-Шабби-художника. В эссе «Что надо понимать под поэзией и каковы ее истинные критерии» он противопоставляет традиционному требованию следовать классическим образцам принцип тесной связи поэзии с жизнью. В его восприятии вся жизнь, материальная и духовная, проникнута поэзией, а поэтическое творчество — выражение разнообразных живых впечатлений, возникающих в душе поэта. Более того, это «часть души поэта, аромат его чувств, кусок сердца самой жизни». Высокая поэзия уводит читателя из мира людского в мир «абсолютной красоты».
Развивая эту мысль, аш-Шабби как бы отрешается от социальных противоречий; слабее, чем у сиро-американцев, эти темы звучат и в его поэзии — в частности, тираноборческие мотивы носят у него абстрактный характер. Быть может, сказался здесь более замкнутый образ жизни, который вел аш-Шабби, его рано проявившаяся болезнь сердца, придавшая многим его стихам элегическую окраску.
Раздумывая о том, как рождается высшая, «божественная» поэзия, аш-Шабби в эссе «Пробуждение чувств и его влияние на человека и общество» выдвигает тезис о «духовном бодрствовании» истинного художника, возвышающем его «над уровнем обыденности». Этот тезис перекликается с размышлениями Нуайме, который в статье «Бури „Бурь“» говорит о состоянии духовного бодрствования как о стремлении за пределы бытия, порождающем бунт в душе поэта. Но аш-Шабби идет дальше, распространяя это идеалистическое представление на общественную жизнь: духовное пробуждение — причина подъема наций, причина революций. И если, по Нуайме, духовное бодрствование должно было привести Джебрана к одиночеству, ибо вокруг были лишь спящие души, то в представлении аш-Шабби поэт бодрствующего духа смыкается с революцией.
Два стихотворения в прозе аш-Шабби — «Кровавые страницы» и «Гимн боли» — отражают элегические настроения, свойственные его поэзии. Здесь появляется еще один типичный романтический мотив, знакомый русскому читателю по драме А. А. Блока «Роза и крест», — мотив «радости-страданья»; в этом мучительном сочетании аш-Шабби также видит источник вдохновения истинного поэта.
В арабской поэзии долгое время еще бушевали романтические страсти, а в прозе уже в конце второго десятилетия XX века провозглашаются реалистические принципы, и развитие ее продолжается именно в русле критического реализма.
Романтический период в истории арабской прозы был ярким и плодотворным. Именно романтикам выпало на долю полностью покончить с обветшалыми традициями, сблизить литературу с жизнью и, обновив привычные приемы классического стиля, сохранить богатство и красоту арабского литературного языка.
Произведения этих писателей не забыты: они изучаются в школах, в университетах, становятся предметом научных исследований и споров. Книги аль-Манфалути, ар-Рейхани, Джебрана, Нуайме и других до сих пор переиздаются массовыми тиражами (один лишь «Пророк» Джебрана выдержал более тридцати изданий). И эстетические принципы романтиков еще не окончательно отодвинулись в прошлое: реминисценции сентиментально-романтического стиля нередко встречаются в арабских романах, новеллах, кинофильмах и в наши дни По-прежнему близки арабским читателям и патриотические идеи романтиков, и внимание их к внутреннему миру любого человека, независимо от его классовой принадлежности. Поэтому не устаревают ни слезы аль-Манфалути, ни страсти Джебрана.
Вот они — стойкие и упорные, в лохмотьях, с непокрытыми головами, ничем не защищенные от пуль и клинков, — бегут по дорогам, выкрикивая лозунги. Палками отражают они удары солдатских мечей, градом камней встречают ружейные залпы. Они улыбаются смерти и не жалеют о жизни, они неуклонно стремятся к цели, пока последний боец не упадет на трупы своих собратьев, слабеющей рукой поднимая ввысь знамя с призывом «Долой тиранию!», или не вырвет из груди своей смертоносный клинок с возгласом «Да здравствует свобода!»
Я спросил: «Почему эти люди проливают кровь, восстают против правителей и опустошают землю?»
Мне ответили: «Они хотят навек прекратить кровопролитие, защитить интересы народа и даровать ему благо».
Я снова спросил: «А как называются их действия?»
И услышал в ответ: «Революция».
Тогда я подумал: «Это лекарство, порожденное самой болезнью».
И я представил себе, какими они были до того. Вот волки в образе пастухов гонят их палками на бойни произвола и разврата; вот они, отягченные оковами рабства, томятся в тюрьмах владык. То заставляют их обрабатывать землю и снимать урожай — трудятся они и при свете дня, и во мраке ночи, создавая изобилие жизненных благ для праздных бездельников. То ведут их на священную войну для захвата земель или во имя мести — и они жертвуют своей жизнью, покидая стариков, которых они поддерживали, женщин, которых они любили, детей, которых они растили. Против своей воли сидят они в засаде за крепостными стенами, не видят ни неба, ни солнца, не радуются жизни, но не могут уйти, ибо власть над ними принадлежит господам, согласно праву, записанному на скрижалях лжи и заблуждения.
Они — рабы этих двух сил, жизнь их не охраняется, имущество отбирается без всякого возмещения, честь подвергается оскорблению.
И я сказал: «Нельзя упрекать вас за то, что вы творите. Ибо, как говорит пословица, кто не защищает свой водоем{2}, тому его засыплют песком.
Не вы виновники революции, а те, кто, угнетая народ, сделал ее неизбежной».
Тогда я представил себе, что будет с ними потом. Я увидел их объединенными в свободный союз, прекрасный, долговечный, сплоченный патриотизмом и равенством, прочный, словно камень, спаянный из мельчайших частиц. Они больше не страшатся правителя, ибо сами определяют границы его власти; они следуют за вождем только к той цели, которую сами наметили, они отдают только ту часть имущества, которую сами назначат для общественных нужд. И сами они едят плоды своих посевов, сами владеют тем, что производят, и сами решают, когда им идти на битву.
Они радостно берутся за труд, ибо знают, что работают для себя. Ты не найдешь в их краю земли невозделанной, не встретишь деревни заброшенной. Нет, на их землях всходят обильные посевы, скот дает много молока, процветание их страны трудно себе представить. Их селения становятся городами, города превращаются в столицы, а столица их стала главным городом мира, и каждый из них носит звание Человека.
Потом я стал размышлять о положении Востока и увидел, что там тучные коровы пожирают коров тощих. Я сказал: «Это как видение фараона{3}, только коров стало много больше, их число изменили времена. Однако найдется ли среди нас человек, обладающий мудростью Юсуфа, который растолкует это видение нашим господам и предотвратит беду средствами, подсказанными жизнью, а не внушенными свыше, ибо мы переживаем время, когда небо разгневалось на землю и скрыло от людей свои знамения».
И услышал в ответ: «Это может каждый из нас».
Я возразил: «Растолковать, действительно, может каждый, но не каждый захочет уделить этому столько внимания и забот».
Потом я обратил свои мысли к прежнему положению Востока, задаваясь вопросом, чем его прошлое отличается от настоящего. Я увидел, что бесконечные страницы его истории и бесчисленные его памятники говорят о смутах и революциях, о набегах и войнах, о том, что люди бросались в них без оглядки, стремясь опередить друг друга, как будто их головы гневались на тела, а души жаждали встретить свой смертный час.
И я спросил: «Почему же эти люди, совершив то же, что и жители Запада, даже больше еще, чем они, не добились и части того, чего смогли добиться европейцы?»
Мне ответили: «Потому что сражались они не ради себя и не было у них ясных целей. Люди алчные вели их за собой, опутав цепями заблуждений. Свершая революцию, они свергали одного вождя и призывали признать другого; освободившись от одних оков, они тут же надевали другие, такие же или еще более тяжкие, словно искали в огне защиты от раскаленного песка».
И я поклялся, что буду, не выпуская из рук пера, готовить умы к революции в человеческих душах, пока не увижу в моей стране прекрасных последствий этой революции, какие заметны в других странах. Я не перестану бороться против тиранов, пока не увижу, что мой народ говорит то, во что верит, и делает то, что говорит. Я буду постоянно напоминать просвещенным людям Востока о святости нашей былой славы и о нынешнем униженном положении, призывая их зажечь в сердцах огонь воодушевления и борьбы, чтобы наш Восток снова стал могучей и славной родиной.
Но могущество родине может дать только народ, а духовные силы народу может дать только свобода.
Я не собираюсь исследовать слово «восток» с языковой точки зрения и объяснять его происхождение; не буду говорить и о востоке как понятии астрономическом, обозначающем место восхода солнца. Я хочу лишь коснуться политической истории стран, относимых к Востоку, уточнить их географические границы и определить, почему, несмотря на различие в их месторасположении и на несходство климатов, все они объединены общим именем — Восток.
Я прочел много книг, написанных нашими благородными предками, но ни в одной не нашел указания на то, что это слово употреблялось ими в теперешнем смысле. На заре ислама оно применялось к некоторым завоеванным областям для того, чтобы отличить их от страны берберов{4} и Андалусии{5}, которые назывались Западом. А жители Западной Европы обозначили словом «Восток» те страны, которые были расположены к востоку от них, объединяя под этим названием и Китай, и Японию, и Монголию, и Индию, и арабские страны, и Иран, и Финикию, и другие области Азии. Более того, оно распространилось и на некоторые страны Европы — Грецию, Болгарию, Сербию. Затем ученые, занимающиеся восточными языками и изучением древних памятников, расширили это понятие, включив в него острова Индийского океана и Африку; однако у них так и не сложилось единого мнения относительно точных его границ.
Французский языковед Ларусс{6} в своем большом словаре говорит о Востоке так: «Я не знаю слова более узкого по своим возможностям, более широкого по своим пределам и более неопределенного по содержанию, чем так называемый Восток». А во французской энциклопедии сказано следующее: «Различные авторы по-разному рассматривают понятие «Восток»: одни придают ему узкий смысл, другие — широкий, так что трудно установить его четкие границы и определить его истинное значение». Пример употребления этого слова в узком смысле — «Восточная империя» — для части Римской империи с Константинополем (подобно тому как Германскую империю называли Западной империей) и «восточная церковь» — для греко-христианского толка, распространенного в этой части (подобно тому как римско-католическую церковь именуют западной или называют Америку Вест-Индией, а Индию — Ост-Индией). Пример широкого понимания этого слова у европейцев — применение его к Африке, Океании и другим областям, которые расположены отнюдь не на востоке по отношению к Европе.
Таким образом, «Восток» — понятие условное, не имеющее ни научного определения, ни четких географических рамок. Обычно в него включаются страны Азии (без азиатской части России), из европейских стран — Греция, а из африканских — Египет. Кроме того, европейцы часто придают слову «Восток» добавочный смысл — делают его синонимом грубости, следуя примеру древних римлян, которые считали варварами всех, кто жил за пределами их страны. Только при этом они проявляют еще больше высокомерия и презрения к людям, чем римские герои: те просто называли варваром любого иностранца, современные же европейцы вкладывают понятие варварства в слово «Восток», хотя многие их ученые признают, что происхождение европейских народов, их языки, религиозные верования, наука — все это корнями своими связано с Востоком.
Однако, несмотря на противоречия в определении Востока и его границ, европейцы сходятся в одном: они убеждены, что народы Востока находятся на более низкой ступени развития, и единодушны в своем стремлении унижать эти народы и попирать их достоинство. Свидетельствуют об этом речи их ораторов, которые мы слышим, сочинения их ученых, которые мы читаем, действия их политиков, которые мы наблюдаем.
Этот союз европейцев направлен против любого жителя Востока независимо от того, к какой расе он принадлежит и каких политических взглядов придерживается. Европейцы употребляют все усилия, чтобы сделать его своим слугой, превратить в раба, уничтожить его независимость, захватить его страну. Если в чем у них и есть несогласие — то лишь при дележе добычи между захватчиками, а вовсе не по поводу необходимости набега «цивилизованных» народов на «дикарей». И если житель Востока отказывается верить утверждениям европейцев и приближать осуществление их стремлений, то ему надлежит защищать свою независимость под знаменем единства.
Однако независимость не стоит защиты, если она не сопряжена со свободой, а свободы не бывает без четко определенного права и ясно осознанного долга, — определить же права и обязанности может только наука. Но нет науки без открытия истин, а истину открыть нельзя без ничем не скованного исследования; умы же, опутанные цепями заблуждений, к исследованию неспособны.
И если трудно сейчас объединить весь Восток, то необходимо сплотиться по крайней мере тем, кто чувствует приближение опасности — наследникам великого восточного государства, именуемого Арабской державой.
А откуда тебе знать, что такое Арабская держава? Арабская держава — это пламень, который потек из Хиджаза{7} и осветил Сирию, и оба Ирака{8}, и Египет, и Магриб{9}, и Индию, и дошел до пределов страны франков, и наполнил ее светом и огнем, и эта страна осветилась его светом и позаимствовала от его огня. А потом закружили его вихри искушения, горести и мучения, и остался от света лишь слабый отблеск мечтаний на горизонте воспоминаний. Арабская держава — это знак, начертанный в книге дней рукою судьбы, прочтенный языками отваги на пиршестве смелости и борьбы; этот знак повлек арабов-язычников в поход на цивилизованные народы земли, изнеженные благоденствием. И воины-львы с мечами в руках, на быстрых птицах-конях проносились степями, рассекали пустыни, и рога их решимости сокрушали портики пышных дворцов, а клювы отваги разрывали румийских орлов{10}; они развернули свои знамена над Египтом и разбили палатки в Андалусии. А когда укрепилась их держава, когда умножились их богатство и слава, налетели на них ураганы заблуждений, погасили факелы их знаний, тогда свет их сделался тьмою. Они утопали в блаженстве, а тем временем меркнул огонь их славы.
И кто видел, как несколько сотен арабов завоевали фараонский Египет, Византийскую империю, Испанию и государство Хосроев{11}, тот глазам своим не поверил бы, увидев, как сегодня они тысячами, десятками тысяч покорно движутся, цепляясь за одну из тех нитей, что ткут пауки. А кто слышал, как они говорили своему эмиру: «Если мы заметим в тебе кривизну, то выпрямим ее железом наших мечей», тот был бы поражен, как ныне они покорны порочной власти и как терпят несправедливость правителей.
И кто изучал комментарии Ибн Рушда{12}, сочинения Ибн Сины{13}, мысли Ибн Джабра{14}, трактаты аль-Газали{15}, кто слышал стихи Абу-ль-Аля{16}:
да, кто знает все это, должен удивиться, что теперь арабам хватает, такой науки, которая не приносит ни пользы, ни вреда, что их веру коверкают заблуждения, бессвязные сновидения, что во всем они уповают на небеса, ошибаются, когда хотят поступить правильно, и поступают правильно, когда сами того не подозревают.
Придет в изумление тот, кто увидит, как арабы подчиняются боящимся друг друга лентяям и состязающимся между собой невеждам, как целуют им вечно грязные руки, а те беззастенчиво выжимают из них все соки. Лень стала у людей средством пропитания, расслабленность — предметом гордости, невежество — оправданием, а бездеятельность — достоинством, словно не осталось среди них ни одного человека знающего и энергичного, который вывел бы их из тьмы и направил бы к истине их умы, словно нет среди них ни одного благочестивого и добродетельного, кто очистил бы веру их от искажений и избавил бы их от беззаконий и унижений, словно не существует у них человека храброго и просвещенного, который приложил бы усилия, сплотил бы союз, связал бы содружество и выступил от общего имени, требуя восстановить справедливость!
Нет и еще раз нет, клянусь Аллахом! Есть среди них люди знающие и здравомыслящие, честные и неподкупные, образованные и энергичные, но проявить отвагу мешает им страх и от дела удерживает отчаяние, гнездящееся в сердцах.
О народ мой! Зачем предаваться страху и отчаянию? Правда не может погубить человека, а история наших предков говорит о том, что надежды осуществимы. Разве их питала не та же земля и осеняло иное небо? Разве их поила не та же вода и над ними всходило иное солнце? Почему же вы не можете быть такими, как они? Неужели наша земля состарилась и ее растения настолько слабы, что клонят головы свои долу, словно презренные рабы?
А если это не так — то почему же в Хиджазе ухудшается положение с каждым днем, почему Сирия кажется сиротой, почему Египет погибает в бездействии, а Ирак — во мраке бесславия, почему Йемену изменило счастье, почему Тунис теснят напасти и почему Магриб сгорбился от горя? Неужели во всех этих странах не найдется людей решительных, твердых духом, которые с воодушевлением поднимут свой голос в защиту дела арабов, пока мы еще не погибли, и будут друг другу помогать и друг друга поддерживать, сплотившись, как стена, прочно сложенная из кирпичей, как глыба, плотно спаянная из камней, как неприступная гора, которую не разрушат ураганы и не развалят землетрясения.
Не помешало бы тем, кто возглавляет нашу нашло, обменяться посланиями, установить сроки и собраться, чтобы обсудить все вопросы и обменяться мнениями, а потом обратиться ко всем арабам с единодушным призывом:
«Уже прозвучал первый трубный глас страшного суда и скоро за ним последует второй; уже подул ветер, и скоро за ним последует буря; унесет она наши права и станут они прахом развеянным; испытаем мы боль часа поражающего и обрушится на нас судный день — словно и не были мы вчера богатыми и достойными внимания. Давайте же искать потерянное и требовать отобранное у нас, не выдвигая при этом вперед выгоды той или иной группы, не защищая фанатично догмы той или иной религии, ведь все мы — сыновья одной родины, мы — братья, объединенные общим языком, и, сколько бы нас нн было, каждый из нас — человек…»
Неужели вы думаете, что этот призыв не встретит отклика? Или вы боитесь, что это пустые старания? Неужели вы не убеждены, что подобный союз, не преследующий никаких религиозных целей, основанный только на национальном и патриотическом единстве арабов любой веры, может сотрясти мир и привлечь к себе европейские государства, в ком возбудив сочувствие, а в ком — страх? И вернется к арабам то, что они потеряли, вернутся права, которых они требуют. Поэтому вождям их нечего бояться и не о чем печалиться.
Уважаемые господа и соотечественники!
Я часто выступал перед вами, говоря о страданиях любимой родины и о вашем долге по отношению к ней. В этот вечер, повинуясь голосу совести, постоянно зовущей меня на службу Египту, слава и честь которого для нас превыше всего, я снова обращаюсь к вам, и ваше внимание к судьбам страны укрепляет мою стойкость и веру в успех и достижение желанной цели.
Сколько бы ни говорили вконец отчаявшиеся пессимисты, что я обрекаю себя на погибель ради нации{18}, у которой нет надежды на спасение, и что обращаться к египтянам все равно, что ораторствовать в безлюдной пустыне, я убежден, что неверие в будущее Египта является одним из видов безумия, ибо считаю, что египетская нация была создана не напрасно. Я знаю, что истинный патриот в трудное для его нации время должен делать для нее больше, чем в период ее расцвета и могущества; патриот должен жертвовать всем для ее благополучия — только в таком случае его будут глубоко чтить при жизни, а после смерти он удостоится вечной славы.
Поэтому я перед Аллахом и перед людьми обещаю посвятить свою жизнь отчизне, употребить на ее благополучие все свои силы и способности, пренебрегая любыми трудностями и невзгодами. Да будет ведомо Аллаху, что даже если бы мое сердце переместилось с левой стороны в правую, а пирамиды сдвинулись со своего места, то и тогда не изменились бы мои принципы и убеждения; патриотизм по-прежнему всегда будет моей путеводной звездой, родина останется моей Каабой{19}, а слава ее — вершиной моих устремлений.
Чем долее англичане оккупируют страну, тем больше мы ответственны перед отчизной. Сегодня всему миру стало ясно, что Англия готовится к овладению Египтом и долиной Нила и стремится лишить египтян всякой самостоятельности. Мир убедился, что эта цивилизованная европейская держава в своей политике по отношению к слабым нациям пренебрегает данными ранее обещаниями и обязательствами, не проявляет справедливости и беспристрастности. Действительно, если английское государство видит основу цивилизации и гуманизма в уважении данных обещаний и обязательств и в признании прав наций, будь они сильными или слабыми, то почему оно в таком случае продолжает оккупировать Египет в течение столь многих лет?
Может быть, Англия остается в стране с целью укрепления власти хедива{20}? Но ведь весь мир видит, что египтяне — народ, глубоко почитающий своего правителя, законного наместника их великого государя, его величества султана{21}. Может быть, Англия продолжает оккупацию для того, чтобы развить духовные силы египтян, научить их самостоятельно управлять делами своей страны? Но ведь англичане подрывают национальную власть в Египте, отнимают ее у египтян. Может быть, оккупация осуществляется для укрепления основ безопасности страны? Но ведь эти основы были заложены и укреплены в Египте с давних времен, и великому государству должно быть стыдно затягивать оккупацию под столь ничтожным предлогом. Но, может быть, Англия оккупирует Египет, чтобы возвратить ему Судан и водрузить над Суданом османское знамя{22}? Однако мы видим, что кровь египтян и их имущество приносятся в жертву английским интересам, а Судан и Египет отчуждаются друг от друга.
Мы бы от всего сердца желали, чтобы англичане уважали свои обязательства и исполнили свои обещания, чтобы они доказали народам, что истинная цивилизация — это цивилизация, основывающаяся на подлинных добродетелях, несовместимых с ущемлением прав наций. Однако, к несчастью для человечества, современная цивилизация, упразднив рабство индивидуумов, сохранила порабощение целых народов; она порицает нарушение долга и чести в сфере личных отношений, но допускает это в отношениях между странами и народами. Поэтому, пока англичане продолжают проводить политику, основанную на этих принципах, согласие между ними и египтянами абсолютно невозможно. И о каком согласии может идти речь, когда уроженцы Темзы отнимают у нас самое дорогое — нашу священную родину, землю наших дедов и отцов, наших сыновей и внуков?! Ведь если патриотические чувства постоянно призывают англичан служить одной лишь Британии, то эти же патриотические чувства заставляют нас отстаивать свои права и добиваться свободы и автономии.
И если высшей честью англичане считают защиту родины в случае грозящей ей опасности и стремление к расширению своих владений в мирное время, то для нас — египтян — высшая честь состоит в обретении наших священных прав и в неприятии британского господства. Высшая честь для нас — умереть, но не быть униженной нацией с попранными правами и сокрушенной волей, нацией, которой управляют иностранцы, нацией, низвергнутой в бездну позора и рабства.
И если варварские народы защищали свои земли, предпочитая гибель жизни под чужеземным игом, то как же должны поступать египтяне — народ, издревле известный своей славой, культурой и величием? Должны ли мы заимствовать у европейской цивилизации ее внешний блеск и пренебрегать патриотизмом, являющимся фундаментом прогресса и культуры этой цивилизации и основой ее существования? Должны ли мы отказываться от наших древних добродетелей, оставить принципы нашей веры и предать забвению страницы нашей истории, отмеченные блестящей мудростью и красноречивыми назиданиями? Разве Египет — не наша родина, арабский язык — не наш язык, ислам — не наша вера, а разве мы — самая отсталая нация и презреннейший народ? Чем будем гордиться мы, египтяне, если в конце этого века соберутся народы и каждый из них поведает о достигнутых им успехах и победах? Уж не английской ли оккупацией или тем, что мы не проявляем ни усердия, ни решимости спасти родину? Или, может быть, мы будем гордиться сдачей страны оккупантам и водружением британского флага над Суданом?
О египтяне! Пора вам пробудиться от вашего сна, стряхнуть оцепенение. Вам надо объединить свои усилия и помочь родине, взывающей к вам из бездны позора и унижения, взойти на самое высокое и почетное место. Разве вы не видите, как восхищаются люди всей земли даже самой малой нацией, если собираются ее сыновья под знаменем родины и отстаивают свою свободу? Разве вы не знаете, что Аллах помогает тем, кто защищает свою отчизну, и что отчизна — это драгоценнейший дар Всемилостивого сынам человеческим? Мы видим, что англичане хвалятся, будто они уважают в Египте свободу личности и предоставляют египетским ораторам и писателям независимость в речах и суждениях. Египтяне должны воспользоваться этим и открыто высказать свои убеждения, выступить против любых действий правительства своей страны, противоречащих интересам нации и родины. Пока мы будем соблюдать порядок и поддерживать хорошие отношения со всеми иностранцами, живущими в нашей стране, никто не будет вправе упрекать нас за то, что мы займемся улучшением существующего положения и будем контролировать все действия правительства, подобно нациям и народам, знающим свои права.
Нам, египтянам, больше, чем что-либо иное, вредит отсутствие уверенности в себе и убежденность, что мы являемся нацией, обреченной на гибель. Ведь вы знаете, некоторые из нас открыто заявляют, что египетский народ угас, что его больше не существует, что среди египтян нет людей, понимающих, что такое патриотизм, и что Египет не в состоянии пробудиться и обрести прежнюю славу и могущество. Пессимисты так часто высказывали эти порочные идеи, что они укрепились в умах наивных людей и у некоторых из них пропала вера в нацию, в ее будущее. Однако особенно опасно для народов то крайнее безверие, которое, поразив нацию, убивает в ней все чувства и всякую жизнь, а людей лишает стремлений и целей, повергая их в состояние смятения и растерянности. Ведь история убедительно показывает, что величайший вред государствам и нациям наносит именно неверие их граждан в жизнеспособность своих стран. Возьмем, к примеру, Высокую Порту{23}. Ее недруги так часто заявляли о ее слабости и крахе, что многие люди, пламенно любящие ее и искренне стремящиеся к ее возвышению и подъему, стали думать, что она стоит на краю гибели и разрушения. Однако когда между Высокой Портой и греками вспыхнула война{24}, тогда-то и друзья, и враги увидели, что она по-прежнему преисполнена силы и мощи и способна победить на поле брани.
О египтяне! Не думайте, что ваша нация угасла, не внимайте речам ваших врагов. Доверьтесь Аллаху, всемогущему и всемилостивому; прислушайтесь к зову любимой родины и, не теряя времени, займитесь ее спасением. Пусть мы не сможем достичь желанной цели при нашей жизни — этого добьются наши сыновья, и мы не будем нацией, удел которой покорность, унижение и рабство!
Однако главнейшая проблема Египта заключается в отсталости нашей нации, в разобщенности египтян, а вопрос об английской оккупации является лишь второстепенным по отношению к этой проблеме. Действительно, отсталая, разобщенная нация неизменно подвержена самым различным опасностям. Напротив, приобщение нации к знаниям, единодушные совместные действия ее сыновей, стремящихся к ее возвышению, хранят нацию от бед и защищают от вражеских происков. О египтяне! Единство — это символ успеха и благоденствия. Придерживайтесь его, оставьте ваши раздоры — ведь это они привели вас к унижению и нищете. Ведь как это ни парадоксально, но если собрать все судебные дела и внимательно изучить их, то обнаружится, что большинство ведущих тяжбу друг с другом являются родственниками и близкими людьми. Так до каких пор будут длиться эти раздоры и полыхать ненависть, до каких пор вы будете нарушать заповеди Аллаха, который повелевает вам жить в мире и согласии?
Почему между вами, мусульманами, существует взаимная ненависть? Ведь вы — братья. Как можете вы думать лишь о своих домах, если вы приверженцы Аллаха?
Почему мы, египтяне, в момент всеобщего раздора видим лишь стремящихся к расколу и призывающих к вражде? Почему мы забыли или делаем вид, что забыли, слова творца всемогущего и великого: «Не спорьте друг с другом, иначе потерпите неудачу и пропадет ваша сила», а также слова пророка его великодушного: «Община мусульман подобна строению, прочность которого зависит от связи его частей». Почему мы не объединяемся — ведь нас уже объединили несчастья? Почему мы не добиваемся согласия — ведь нас уже постигли невзгоды? Почему мы равнодушны к тем из нас, на кого обрушивается беда? Разве мы не являемся единой семьей, каждый член которой должен делить с братом своим и радости, и печали? Почему мы не помогаем тем, кого правительство обрекло на нужду и страдания? Почему мы растерялись в пучине испытаний и каждый желает идти своим путем, тогда как к спасению ведет лишь единый путь?
Великие беды и недуги охватили родину. И если вы, египтяне, желаете ей исцеления, то лучшим лекарством от всех напастей явится единение ваших мыслей и чувств и ваше согласие искренне и честно служить нации, родине и вере. Воистину, если вы объединитесь, вы преодолеете любые препятствия и добьетесь высшей славы.
Англичане и их марионетки часто утверждают, что они оккупировали египетскую землю, чтобы навести на ней порядок и научить египтян самостоятельно управлять своей страной. Однако всякий раз, когда мы добиваемся от них исполнения обещанного, они отвечают: «Посмотрите, разве была ваша страна так прекрасна и великолепна? Была ли у вас раньше такая организованная армия и такие упорядоченные финансы?» И, не знай мы истории, они бы, пожалуй, сказали, что и пирамиды возведены ими. Но если бы англичане оценили свои действия справедливо и беспристрастно, они бы увидели, что в Каире, благоустройством которого они гордятся, в порядок приведены лишь те кварталы, где проживают иностранцы. Они бы увидели, что эта мощная армия, которой нам следует гордиться, используется в интересах одной лишь Британии. Они бы увидели, что финансы упорядочены лишь для того, чтобы господа англичане могли получать такое жалованье, какого не получает ни один правитель в своей стране!
Мы неоднократно слышали, как английские политики, когда их спрашивали о сроках эвакуации, говорили: «Бесчестно было бы с нашей стороны покинуть Египет, когда Судан отделен от него и может угрожать ему в любое время». И вот теперь Судан завоеван — завоеван именем хедива{25}, на египетские деньги и при участии египтян. И как же поступили англичане с нами в Судане? Оставили ли они его нам, а нас — ему, и покинули ли они нашу страну, храня свою честь и исполняя обещания? Нет, совсем нет. Ведь в английском политическом лексиконе слово «честь» имеет лишь одно значение — стремление к порабощению наций любыми средствами. И горе тем правителям и народам Востока, которых прельстят напыщенные слова европейских политиков!
История английской оккупации убедительно показывает, что оккупанты стремятся овладеть страной, подавить живые чувства египтян и лишить их всякой власти и всех богатств. Ярким примером этого является проблема канала{26}, о которой совсем недавно рассказала «Иджипшн газетт»{27}. Тогда все узнали, что англичане навязали египетскому правительству разработку несправедливого проекта, отвечающего английским интересам и наносящего вред местному населению, ибо, согласно этому проекту, английской компании предоставлялось право покупки строений по обоим берегам канала после проведения официальной оценки их стоимости.
Можно ли назвать это помощью египтянам? Могут ли подобные действия научить египтян самостоятельно управлять страной и довести Египет до уровня цивилизованной нации? Собираются ли англичане передать эту горестную землю своим соотечественникам, или они намерены оставить в руках египтян то, что те имеют? А если цель англичан состоит в похищении у жителей их собственной страны, то неужели среди египетских министров нет ни одного человека совестливого и милосердного, который нашел бы в себе силы выступить против публичной распродажи родины и нации?
Египет предпочел бы терпеть постоянные мучения со стороны англичан, нежели видеть, что его сыновья, которых он воспитал и избрал своими служителями и защитниками, становятся орудием в руках оккупантов. Ведь для людей особенно тяжки несчастья и беды, причиняемые теми, от кого они ожидают добра. А если наши министры считают, что они не могут выступить против англичан, что они являются лишь исполнителями воли оккупантов, то как они могут занимать министерские посты, не чувствуя своего позора?
Неужели наши министры все еще думают, что англичане — нация цивилизованных людей, которые испытывают сострадание к Египту и египтянам, и что все их действия — сплошное для нас благо? Я не знаю, но, может быть, Аллах, хвала ему, даровал нам разум и зрение, отличные от тех, которыми он наделил господ министров, и потому они видят в действиях англичан благодеяние для всех нас? Наш же скромный разум говорит со всей очевидностью, что англичане в Египте извлекают благо для самих себя и своих соплеменников, нанося вред нам и нашей любимой родине, и что они заставляют египетское правительство действовать исключительно в собственных интересах.
Если при ситуации, создавшейся в Египте, это правительство ничего не делает для египтян, то что должна делать нация? Ждать сострадания от людей, лишенных жалости, или ждать добра от тех, кто видит добро в причинении ей зла?
Теперь, когда нация подвергается двойному угнетению со стороны правительства и оккупантов, обязанности египтян обозначились вполне отчетливо. Их самым священным долгом является избрание Комитета, который защитил бы их и привлек бы к их требованиям внимание других народов; это остановило бы притязания оккупантов, они узнали бы, что нация продолжает существовать, что у нее сохранились живые чувства и что среди ее сыновей есть такие, кто может защитить ее и отстоять ее интересы и законные права.
В самой верхней комнате соседнего дома с недавнего времени поселился юноша лет девятнадцати-двадцати. Я решил, что он учится в одной из высших или средних школ. Обычно я видел нового соседа из окна своего кабинета, расположенного напротив его комнаты. Это был худой, бледный, грустный молодой человек, который часто сидел в углу при свете ярко горящей лампы. Он то читал какую-нибудь книгу, то писал в тетради или что-то учил наизусть.
Я не обращал на него особого внимания, пока несколько дней тому назад в холодное зимнее время не возвратился домой после полуночи. Войдя за чем-то в свой кабинет, я увидел его. Юноша сидел на своем обычном месте перед лампой, уронив голову на тетрадь, раскрытую перед ним на столе. «Не выбился ли он из сил после упорных занятий и бессонных ночей?» — подумалось мне. Заметив, что его веки смежил короткий сон, я мысленно поторопил юношу отправиться в постель и не уходил со своего места, пока тот не поднял голову. Тут я разглядел его глаза, мокрые от слез, и страницу тетради, над которой он плакал. Чернила расплылись, и некоторые слова невозможно было прочесть. Через минуту юноша пришел в себя, взял перо и занялся прерванным делом.
Меня очень опечалило, что в тиши этой мрачной ночи я вижу бедного, несчастного молодого человека, совсем одного в пустой холодной комнате, без огня, без теплой одежды. Его жалят острия жизненных невзгод, на него обрушиваются удары судьбы, и он не находит ни утешения, ни поддержки.
Я не сомневался, что за этим бледным, немощным обликом скрывается чистая, страдающая душа и что от этих душевных мук тело юноши теряет силы, хиреет и разрушается.
Я все стоял на месте, пока не увидел, как юноша наконец закрыл тетрадку, встал со стула и отправился спать. Тем временем ночь почти миновала, и от ее мрака не осталось на земле ничего, кроме последних следов, до которых уже дотянулся язык утра, готовый слизнуть их.
После этого в течение многих ночей я неизменно видел, что мой сосед то плакал, то в молчании ронял голову на грудь или в полном отчаянии лежал на постели, издавая стоны, словно женщина, обезумевшая от утраты любимого. Иногда, уставясь в пол, юноша ходил по комнате до тех пор, пока силы не оставляли его и он, горько рыдая, не падал на стул.
Сочувствуя этому страдальцу, я тоже проливал слезы, мне хотелось, если б это только было возможно, вмешаться на правах друга, просить его пощадить себя и разрешить мне разделить его горе. Я так и поступил бы, но все боялся застигнуть юношу врасплох и тем самым вторгнуться в его тайну, которую он, быть может, предпочитал сохранить в душе. Ведь людям свойственно скрывать свои тайны.
Когда прошлой ночью я снова посмотрел в окно и заметил, что в комнате у юноши темно и тихо, то подумал, что мой сосед вышел куда-нибудь. Однако тотчас услыхал слабый протяжный стон. Этот звук взволновал меня, я представил, как он исторгается из недр души несчастного, и ощутил его отзвук в глубине своего сердца. «Этот юноша болен, — сказал я себе, — а рядом с ним нет никого, кто бы ему помог».
Судьба неотвратимо свела меня с ним. Я приказал слуге тотчас принести мне лампу, затем вышел из дому и направился к моему соседу. Когда я переступил порог его комнаты, меня охватила подавленность, поражающая человека, который стоит у края могилы и порывается сказать последнее «прости» покойному. Почувствовав мое присутствие, молодой человек открыл глаза, словно приходя в себя после сна или забытья. Он изумился, когда увидел перед собой слабый светильник и незнакомого человека. Некоторое время он молча, пристально смотрел на меня. Я подошел к его постели, сел рядом и сказал: «Я ваш сосед. Услышав, как вы тяжко стонете, я понял, что вы здесь один. Это встревожило меня, вот я и пришел. Может быть, я смогу вам помочь? Как вы себя чувствуете?» Юноша медленно поднял руку и положил ее на лоб. Я тоже дотронулся до его лба; голова его пылала, и я понял, что он в горячке. Затем я перевел взгляд на его тело: передо мной была едва различимая, почти бесплотная тень, юноша словно утопал в своей рубашке, казавшейся на нем неправдоподобно широкой. Я велел слуге принести лекарство, которое держал среди прочих средств от лихорадки, и дал больному выпить несколько капель. Вскоре он пришел в себя, посмотрел на меня ясным взглядом и поблагодарил. Я спросил: «На что жалуетесь, братец?» — «Ни на что», — ответил юноша. Тогда я поинтересовался, давно ли он находится в таком состоянии. Больной ответил, что не помнит. «Вам нужен врач, — сказал я. — Вы разрешите пригласить его сюда, чтобы осмотреть вас?» Юноша чуть приподнялся, бросил на меня затуманенный слезами взор и прошептал: «Врач поможет лишь тому, кто предпочитает жизнь смерти». После этого он закрыл глаза и снова впал в забытье. Я счел необходимым позвать врача независимо от желания больного. Тот вскоре явился, громко жалуясь, что его извлекли из постели и заставили идти холодной ночью по темным улицам. Но я пренебрег всем этим, зная, каким образом успокоить его. Врач пощупал пульс больного и прошептал мне на ухо: «Ваш больной на краю гибели. Полагаю, что жизнь продлится недолго, если только не вмешается Аллах, ведь ему ведомо то, чего не ведаем мы». Затем врач уселся и выписал лекарство, которое обычно дают безнадежно больным. Такими рецептами врачи как бы отдают приказ своим «наместникам», аптекарям, взимать с рабов-больных налог на жизнь.
После того как я щедро отблагодарил врача, тот ушел, довольный. А я провел около больного долгую, беспросветно тяжкую ночь. Я то поил его лекарством, то плакал над ним, пока наконец не забрезжил свет зари. Юноша пришел в себя, огляделся и, увидев меня, спросил: «Вы здесь?» — «Да, — ответил я. — Надеюсь, теперь вам лучше?» — «Я тоже надеюсь», — промолвил он. Тогда я спросил: «Господин мой, не позволите ли мне узнать, что вы делаете здесь? Вы приезжий или отсюда родом? Страдаете от болезни или от тайной тревоги?» — «Я страдаю от того и от другого», — проговорил юноша. «Не расскажете ли вы мне, что произошло с вами? — обратился я к нему. — Как друг все поверяет другу, так и вы, может быть, поделитесь со мной своей тревогой? И тогда я займусь вашим делом — так же, как вы сделали бы это сами». Больной ответил мне вопросом: «Обещаете ли вы сохранить мою тайну, если Аллах дарует мне жизнь, и выполнить мое завещание, если будет иначе?» — «Да», — заверил я его, и юноша сказал: «Я верю вашему обещанию. Ведь человек, в чьей груди такое благородное сердце, как ваше, не может быть ни лжецом, ни предателем.
Я такой-то, сын такого-то. Мой отец давно умер, оставив меня шести лет от роду нищим. Меня взял к себе дядя, брат отца. Он был самым лучшим из всех моих родных: самым добрым и самым благородным, самым благожелательным и милосердным. Я жил благоденствуя, так же как и его маленькая дочь. Девочке было столько же лет, что и мне, или немного меньше. Дядя как будто радовался, что видит рядом со своей дочкой ее брата, о котором долго молил Аллаха и не получал желаемого. Он заботился обо мне так же, как о ней, и в школу отправил нас в один день.
Я относился к девочке нежно, как брат к сестре, и очень привязался к ней. В дружбе с ней я вновь обрел радость и счастье, которого меня лишило горе, унесшее родителей и время от времени напоминавшее о себе.
Мы были неразлучны, пока не настал день, когда моя двоюродная сестра надела покрывало{29} и должна была оставаться в своей комнате. Мы отправлялись в школу или возвращались домой, играли во дворе или гуляли по домашнему саду, встречались в классной комнате, чтобы учить уроки, или разговаривали перед сном. В наших сердцах загорелась любовь, которую не смогли бы уничтожить даже превратности судьбы. Прелесть жизни я замечал только будучи рядом с ней, свет счастья видел только в ее улыбках, подобных утренней заре. За один час, проведенный подле нее, я отказался бы от всех удовольствий и радостей жизни. Лишь в ней одной я видел ум, сострадание, добродетель, благородство, преданность и хорошее воспитание, и не желал признавать этого ни в какой другой девушке.
Хотя сейчас меня окружает непроглядная тьма горестей и тревог, я все же могу рассмотреть вдали белые сияющие крылья блаженства, которые осеняли нас в дни детства. Благодаря им мы и сами сверкали подобно вину в хрустальном кубке. Я могу различить прекрасный сад — место наших радостей, обитель наших надежд и мечтаний. Я почти воочию вижу его, вижу блеск его вод, глянец гравия, ветви деревьев, цветы всех оттенков и ту каменную скамью, где мы сидели на закате дня. Мы встречались здесь, чтобы поговорить друг с другом или составить букет, перелистать страницы какой-нибудь книги или поспорить, кто лучше рисует. Я различаю зеленые заросли, в тени которых мы всегда обретали прибежище, когда заканчивали свои занятия, и чувствовали себя как птенцы, стремящиеся укрыться в материнских объятиях. Я вижу небольшие канавки, которые мы выкапывали на берегах ручьев и прудов, наполняли их водой, а затем усаживались рядом, чтобы вылавливать руками брошенных туда рыбок. Когда улов был хороший, мы громко радовались. Я хорошо представляю себе чудесные позолоченные клетки, где мы разводили птиц и потом долгие часы просиживали рядом, наблюдая за ними и любуясь их зеленоватыми клювами. Пока птицы пили воду или поклевывали зерна, мы придумывали им прозвища и разговаривали с ними. Слыша трели и свист наших питомцев, мы думали, что они откликаются на наш зов.
Затрудняюсь сказать, было ли мое тайное чувство к двоюродной сестре нежной братской дружбой или страстной любовью, но твердо знаю, что оно было отчаянным, безнадежным. Чтобы не стать первым, кто причинил бы страдание нежному сердцу девушки, я ничего не говорил ей о своей любви, потому что дорожил ею — ведь она была дочерью моего любимого дяди и подругой моей ранней юности. Мне ни разу не пришла в голову мысль о том, чтобы съединить наши жизненные пути. Я знал, что ее родители не будут так же, как она, великодушно относиться к бедному несчастному юноше вроде меня. Никогда я не пытался получить от нее то, чего жаждут влюбленные, потому что ставил ее слишком высоко. Никогда не стремился проникнуть вслед за взглядом своей любимой в тайники ее души в надежде узнать, какое место отведено мне в сердце девушки: место ли брата, чтобы довольствоваться этим, или место возлюбленного, чтобы воспользоваться ее желанием вопреки воле родителей? Нет, моя любовь к двоюродной сестре была подобна поклонению монаха-подвижника образу представшей пред ним пречистой девы, которую он боготворит, не смея поднять на нее взора.
Так мы жили до тех пор, пока на моего дядю не обрушилось страшное несчастье — болезнь, которая вскоре свела его в могилу. Вот последние слова, сказанные им жене в полной уверенности, что она выполнит его наказ: «Смерть приостановила мои заботы об этом мальчике, так будь же ты для него матерью, как я был для него отцом. Я завещаю тебе сделать так, чтобы после моей смерти он не потерял ничего, кроме меня».
Однако не успели миновать траурные дни, как я заметил другое отношение к себе, другие взгляды, обращенные на меня. В душу закралось странное чувство, незнакомое мне прежде. Меня охватили тревога и отчаяние, и впервые в жизни я подумал, что стал в этом доме чужим, а в этом мире — изгнанником.
Однажды утром я сидел в своей комнате, как вдруг вошла служанка, добрая, сердечная женщина. Она робко подошла ко мне и проговорила: «Господин мой, госпожа велела передать тебе, что она решила в скором времени выдать свою дочь замуж. Госпожа считает, что теперь, когда ты и твоя двоюродная сестра стали взрослыми, твое пребывание здесь после смерти ее отца может вызвать у жениха подозрения. В том флигеле, где ты живешь, госпожа хочет устроить молодых супругов. Она желает, чтобы ты перебрался в один из других принадлежащих ей домов, в какой ты пожелаешь. И госпожа все устроит так, что ты не будешь чувствовать разлуки».
Эти слова были для меня словно оперенная стрела, пущенная из лука; она пронзила мне сердце. Однако я ответил сдержанно: «Я поступлю так, если богу будет угодно, хотя это и противно моему желанию».
Служанка ушла по своим делам, а я, дав волю слезам, оставался в одиночестве, пока наконец не наступила ночь. Я взял чемодан, положил туда одежду, книги и сказал себе: «Исчезло все, что делало меня счастливым в этой жизни, где я жил рядом с человеком, которого обожал и ради которого любил самого себя. Но нас разлучили, и теперь я уже ни о чем не сожалею». Затем я незаметно покинул дом; никто не обратил на это внимания. Но, прежде чем уйти, я бросил один-единственный взгляд на свою любимую, спокойно почивавшую за прозрачной занавеской. Это было моим последним свиданием с ней.
Как Адам покинул рай, так и я оставил дом, где долгое время был счастлив. Я ушел оттуда растерянный, страдающий, как беглец, изгнанник, смирившийся с несчастьями и тревогами, покорившийся разлуке, которая не обещает новой встречи, в преддверии нужды, чьи прорехи не залатать, оказавшийся на чужбине, где нечего ждать ни от кого ни сочувствия, ни помощи.
Со мной было немного денег — следы минувшей безоблачной жизни. Я снял эту пустую комнату на верхнем этаже, но, не в силах оставаться в ней ни единого часа, начал переезжать с места на место в надежде найти где-нибудь на земле лекарство, способное исцелить мою душу от тоски и печали. Я отправился в странствие, в котором провел несколько месяцев. Едва я останавливался в одном городе, как моя душа влекла меня в другой, и не успевало солнце взойти надо мной в одном месте, как закатывалось в другом. Так я скитался, пока в конце концов не обрел сердечного спокойствия, подобного покою застывших на глазах слез, готовых скатиться в любой миг.
Я был удовлетворен этим. Однако подошло время школьных занятий, и я возвратился в город, где провел детство в доме своего дяди, возвратился с твердым намерением жить хотя и среди людей, но замкнуто и уединенно, хотя и рядом с ними, но неприметно и тихо. Я решил погрузиться в себя, ни на что не обращать внимания, забыть прошлое, избегая всего, что с ним связано.
Я не бывал нигде, кроме школы и дома. В моем сердце почти не осталось никаких следов пережитого. Лишь короткие вспышки горя иногда тревожили мою душу, я горько рыдал в своем уединении, где никто, кроме Аллаха, не знал, что со мной, до тех пор пока в моей груди не водворялось холодное спокойствие.
Так я прожил некоторое время и вот вчера захотел узнать, сколько у меня осталось денег. Оказывается, они иссякли или почти иссякли, и я задумался, как обеспечить себе дальнейшее существование, к тому же мне надо уплатить очередной взнос за ученье. Ведь в нашей стране школа похожа на лавку, где ни за какие мольбы товары не продаются в кредит, а знания для нашей нации — не награда, дарованная благодетелями, а источник пропитания, — им кормятся, чтобы заработать на жизнь. Поняв, что близок к гибели, я встревожился, не зная, как добыть кусок хлеба, не видя для себя никакого выхода. Тогда я разобрал свои книги, оставил только самые необходимые, а все прочие отнес на книжный рынок. Я пробыл там целый день, но не нашел никого, кто купил бы книги; хоть за четверть цены. Усталый, расстроенный, возвращался я домой, и на целом свете не было никого несчастнее и злополучнее меня.
Подойдя к воротам дома, я заметил во дворе какую-то женщину, которая спрашивала обо мне у жильцов. Я узнал ее. Это была служанка из дома моего дяди. Я спросил: «Ты такая-то?» Она ответила: «Да». Я поинтересовался, зачем она пришла, и женщина сказала, что у нее ко мне дело. Я поднялся с ней в свою комнату и, когда мы остались одни, попросил ее говорить. Она начала: «Уже три дня я повсюду ищу тебя или того, кто указал бы мне, где ты находишься. И вот, уже отчаявшись в поисках, я наконец увидела тебя сегодня». Тут, громко вскрикивая, женщина разразилась слезами. Ее плач напугал меня. Ужаснувшись, что в доме моего покойного дяди произошла беда, я спросил служанку, почему она так плачет. Та удивилась: «Разве ты не знаешь, что стряслось в доме твоего дяди?» — «Нет, — ответил я. — А что там приключилось?» Тогда служанка вынула из складок своего плаща запечатанное письмо, я взял его и вскрыл. Оно было написано моей любимой. Я прочитал слова, которых никогда не забуду: «Ты покинул меня, не простившись, но я не сержусь на тебя за это. Однако, если сегодня, когда я стою на краю могилы, ты не придешь проститься со мной в последний раз, я не прощу тебя».
Я выпустил письмо из рук и бросился к дверям. Служанка схватила меня за одежду: «Куда ты хочешь идти, господин мой?» «Она больна, мне необходимо свидеться с ней!» — воскликнул я. Женщина помолчала с минуту, потом проговорила дрожащим голосом: «Не делай этого, господин мой. Судьба опередила тебя».
Тут сердце мое оборвалось, весь мир померк, я упал без чувств там, где стоял, и пролежал так долгое время. Наконец, открыв глаза, я увидел, что ночь окутала меня своим покрывалом, а рядом, рыдая, стоит служанка. «О женщина, неужели то, что ты сказала, правда?» — обратился я к ней. «Да», — ответила она, и я попросил ее поведать обо всем.
Вот что она рассказала:
«После того как ты уехал, господин мой, дочь твоего дяди не находила покоя. В день твоего отъезда она спросила меня, почему ты так поступил, и я сообщила ей в том, что передала тебе по поручению ее матери. Бедняжка только воскликнула: «Что же будет с этим несчастным! Ведь они ничего не знают о нашей любви!» И потом не поминала тебя ни добром, ни злом, словно залечивала мучительные душевные раны. Не прошло и нескольких дней, как болезнь души перешла на ее тело. Девушка почувствовала себя совсем худо. Красота ее увяла, нежная улыбка, которая раньше не сходила с губ, угасла. Потом она слегла в постель и уже не смогла оправиться от своего недуга. Состояние дочери испугало мать, она перестала строить планы о ее замужестве, а ведь прежде день и ночь только и говорила об этом. Она пригласила врача и сиделку и рассказывала им об ужасной болезни дочери. Но ни врач, ни сиделка не помогли. Девушка шаг за шагом приближалась к могиле. Несколько дней назад, сидя ночью около нее, я вдруг почувствовала, что больная зашевелилась. Я наклонилась к ней, и девушка сделала знак, чтобы я взяла ее за руку. Я повиновалась. Она села, выпрямилась и спросила, который теперь час. Я ответила: «Глубокая ночь». Узнав, что все в доме уснули и что я здесь одна, больная спросила: «Знаешь ли ты, где сейчас мой двоюродный брат?» Я удивилась, так как она давно не говорила о тебе, и ответила: «Да, я знаю, где он». На самом деле я ничего не знала, но ради бедняжки не пожелала оборвать слабую ниточку надежды, которая оставалась у нее. Ведь в конце концов она все равно оборвется. Девушка спросила: «Можешь ли ты отнести ему мое письмо, чтобы никто об этом не узнал?» Я сказала: «Не нравится мне это, госпожа…» Но она велела подать чернильницу и написала письмо, которое ты видишь перед собою. Когда настало утро, я вышла из дому и стала спрашивать о тебе повсюду. Всматриваясь в лица прохожих, я надеялась увидеть тебя, но мне не везло. Тем временем солнце закатилось, наступила ночь, и я отправилась домой. Не успела я дойти до дому, как услыхала голос плакальщицы и поняла, что стрела достигла своей цели: чудесная роза, наполнявшая этот мир прелестью и красотой, уронила свой последний лепесток. Я горевала о ней так, как скорбит мать, потерявшая свое единственное дитя. Впрочем, в тот день плакали все. Для меня самое тягостное — это думать, что в последний час своей жизни она надеялась увидеть тебя и что эта мечта так и не осуществилась. Я продолжала хранить в тайне это письмо и все разыскивала тебя, пока наконец не нашла».
Я поблагодарил женщину и отпустил ее. Она ушла… Оставшись один, я тотчас почувствовал, как черная пелена застилает мне глаза и я ничего не вижу. Не знаю, что происходило до тех пор, пока я не увидел вас.
Дойдя до этого места своего повествования, юноша так тяжело вздохнул, что я понял: сердце его вот-вот разорвется. Я склонился к нему и спросил: «Что с вами, господин мой?» — «Я хотел бы найти хоть одну слезинку, чтобы облегчить ею душу, и не нахожу», — ответил он и замолк надолго. Затем мне показалось, что он бормочет какие-то слова. Я наклонился над ним, и вдруг больной проговорил: «О боже, ты знаешь — я всем чужой в этом мире и совсем одинок. Я беден, у меня нет ни опоры, ни поддержки. Я слаб, беспомощен, не знаю, как заработать на жизнь. Несчастье жестоко поразило меня, мое сердце отсчитывает последние удары… О боже, ведь ты вложил в меня душу, и я не смею кинуть ее к твоим стопам с гневом и упреком, наложив на себя руки. Ты сам возьми ее у меня, верни себе то, что давал мне в залог, перенеси ее в обитель твоего великодушия… Как прекрасен твой кров, какое благо быть под твоей защитой».
Затем юноша обхватил голову руками и произнес слабеющим голосом: «Моя голова пылает, сердце разрывается от боли. Думаю, что жить мне осталось недолго… Не пообещаете ли вы похоронить меня рядом с любимой в ее могиле и вместе со мной положить ее письмо, когда Аллах свершит свой приговор?» Я ответил: «Хорошо. Я испрошу у Аллаха спасения для вашей души». — «Теперь я умру, ни о чем не тревожась», — промолвил он. Это были его последние слова.
Мою скорбь об этом несчастном страдальце облегчило лишь то, что я смог выполнить его завещание. Я похоронил юношу рядом с его двоюродной сестрой и вместе с ним положил письмо, в котором девушка призывала его прийти к ней, а он не смог откликнуться на ее зов, когда был жив, и отозвался на него только после кончины.
Так соединились под одним кровом два преданных друга. При жизни им не было места на огромной земле, а после смерти их приютила могильная яма.
Однажды прошлым летом мне приснилось, будто я попал в большой, совершенно незнакомый мне город. Я ходил по его улицам, видел бесчисленное множество самых разных людей, говорящих на различных языках. Мне казалось, что весь свет переселился сюда, и я вижу перед собой целый мир — от одного края до другого. То не спеша, то убыстряя шаг, я переходил с места на место и наконец подошел к гигантскому зданию, огромнее и ужаснее которого никогда не видел. У его дверей толпился народ, входили и выходили отряды воинов, вооруженных мечами и гордо шагавших. Я спросил, что это за здание и почему здесь скопилось столько народу, и вот что узнал: это дворец правителя, а сегодня — день суда над преступниками.
Не прошло и часа, как глашатай объявил, что совет суда собрался и что подданные могут присутствовать в зале. Все вошли, и я вошел следом и сел так, чтобы лучше все видеть. Я увидел правителя, который восседал на золотом троне, сверкающем посреди зала, словно солнце в своем ореоле. Справа от него сидел какой-то человек, одетый во власяницу, а слева — другой, в зеленой мантии. Я спросил о них и узнал, что справа от правителя находится священнослужитель, а слева — судья этого города.
Вот судья склонился над белым листом бумаги, лежащим перед ним, затем поднял голову и проговорил: «Пусть введут преступников». Тотчас в левой стороне зала открылась тюремная дверь, страшный скрежет которой напоминал львиный рык. Из нее появились тюремщики, ведя дряхлого старика, едва переставлявшего ноги от слабости. Правитель задал вопрос: «В чем он повинен?» И священнослужитель ответил: «Он вор, который проник в монастырь и украл там мешок муки, предназначенный для сирых и убогих». Тотчас присутствующие в зале громко закричали: «Горе преступнику-злодею! Как посмел он украсть богово в храме божьем?» Затем вызвали очевидцев, и явились монахи; они тоже подтвердили виновность старика. Правитель сказал что-то шепотом священнослужителю и отдал приказ: «Отвести вора на место казни, отсечь ему правую руку, затем левую, потом — ноги, а после отрубить голову и кинуть все это на съедение диким зверям и птицам». Старик бросился на колени перед властелином, протянул к нему слабые, дрожащие руки, пытаясь воззвать к его милосердию, но тюремщики заткнули ему рот и уволокли. Затем они вернулись, ведя перед собой юношу лет восемнадцати, бледного, изможденного, дрожащего от страха. Они поставили его перед правителем, и тот спросил: «В чем он повинен?» Священнослужитель ответил: «Он убийца. Однажды один из приближенных владыки отправился в свою деревню для сбора податей. Он потребовал от этого юноши уплаты, но тот, видно, потерял всякий стыд, ибо отказался выполнить приказ. Сборщик налогов закричал на него, а юноша вспылил, выхватил из ножен свой меч и нанес удар, который лишил сборщика налогов жизни». Люди в зале вскричали: «О, ужас! О, злодейство! Ведь убить одного из приближенных правителя — все равно, что убить самого владыку!» Тут привели помощников убитого сборщика податей, и они подтвердили свои показания. Правитель на мгновение опустил глаза, потом поднял голову и объявил: «Отвести преступника на место казни и распять на ветвях дерева, затем вскрыть все вены, чтобы в его теле не осталось ни единой капли крови». Страшно закричал юноша, но вмешались тюремщики и уволокли его. Вскоре они возвратились с прекрасной девушкой, которая, если бы не темное облако скорби, омрачавшее ее чело, была ослепительно красива, как ярко вспыхнувшая на небе звезда. Властелин задал вопрос: «В чем ее преступление?» И ответил судья: «Она блудница. Один человек из ее рода пришел к ней и застал ее наедине с неким юношей». Тут все зашумели, закричали в гневе: «Казнить! Казнить! Побить камнями! Она величайшая преступница — прелюбодейка!» Правитель спросил: «Кто свидетельствует против нее?» И вышел родственник девушки, который разоблачил ее и давал против нее показания. Судья тотчас зашептал что-то на ухо властелину, и тот произнес: «Забрать девушку на место казни и там ее, обнаженную, бить камнями до тех пор, пока не останется на ее мышцах ни кусочка кожи, а на костях — ни кусочка мышц». Выслушав этот приказ, люди в зале стали издавать одобрительные возгласы, восторженно восхваляя справедливый приговор. Они превозносили власть и могущество правителя, выкрикивали слова приветствия ему, священнослужителю и судье. Затем властелин поднялся, встали и люди со своих мест и отправились своей дорогой, довольные, ликующие. А я вышел вслед за ними подавленный, в глубоком унынии, размышляя об этом странном судилище, где обвиняемые не выступали в свою защиту, где свидетельствовали только противники подсудимых, где наказания не соответствовали размерам преступлений. Я удивлялся людям, сидевшим в зале, поражался их слабости и покорности перед лицом могущественной силы, их усердному преклонению перед ней, ее возвеличиванию и восхвалению; я изумлялся их вере в эту власть и согласию с ее решением независимо от того, справедливо оно или нет, милосердно или жестоко. Меня мучил вопрос: «Есть ли среди этой толпы хоть один вор, убийца или прелюбодей, который оправдывает или жалеет осужденных и смотрит на эти преступления, как на свои, желая, чтобы их помиловали, как желал бы этого для себя, случись ему оказаться перед такими же судьями?
Разве не может быть так, что блудница вовсе не блудница, а тот, кого назвали убийцей, убил только потому, что защищал свою честь и свою собственность? Разве не возможно, что человек стал вором, лишь бы не дать умереть с голоду своим родным?
Неужели этот правитель не совершил в своей жизни ни одного убийства, что не желает проявить милосердие к убийцам при расследовании их преступлений?
Неужели ни разу ни один динар{30} не попал недозволенным путем в руку священнослужителя, что он так сокрушается о мешке, украденном из монастыря? Неужели он не может простить этот грех ради искупления своего греха?
Неужели судья не оступился ни разу в жизни, что не хочет смирить свой гнев при виде падших мужчин и женщин?
Кто они, эти люди, которые сидят в судилище, распоряжаются душами подданных и их имуществом по своему желанию и наделяют людей счастьем и горем, как им заблагорассудится?
Ведь они не безгрешные пророки, не чистые ангелы, и Аллах всевышний не дал им фирмана{31} рассматривать дела его рабов и вершить их судьбы. По какому же праву эти люди устраивают подобное судилище? От какой законной силы они получили эту власть и мнят себя избранниками?
Кто таков этот правитель? Разве он не величайший тиран своего народа или не потомок величайшего тирана, который силой и принуждением поднялся на свой трон по лестнице из человеческих плеч и голов?
Кто этот священнослужитель? Разве он не самый искусный ловкач, использующий в своих интересах слабые души и страждущие сердца?
А кто этот судья? Разве он не искуснее всех представляет истину ложью, а ложь истиной?
Когда тираны, разбойники и притеснители были добры, как праведники, и чисты душой, как благочестивые?
Поразительно, что называют преступником человека, который убил другого в порыве гнева, отстаивая свои честь и достоинство, и величают справедливым правителя, когда он приговаривает убийцу к мучительной казни. Когда человек крадет кусок хлеба, чтобы утолить голод или накормить своих детей, его клеймят как преступника. Но когда судья приказывает изувечить и затем убить его, это решение признают справедливым. Если женщина совершает ошибку, к которой ее вынуждают людские козни и наущения шайтана, то люди осуждают эту женщину, считая, что она отвратительна и порочна. Видя ее обнаженную, связанную, стоящую под градом камней, сыплющихся на нее со всех сторон, они развлекаются этим зрелищем и злобно радуются ее судьбе.
Как огонь не погасит пламя, так и тот, кто выпил яд, не излечит себя, приняв его во второй раз; как тот, кому отрубили правую руку, не исцелит себя тем, что ему отсекут левую, так и зло не излечат злом, а страдание в этом мире не истребят страданием».
Я продолжал разговаривать сам с собой, пока не наступила ночь. Проходя мимо одного мрачного, безлюдного места, я заметил, что над ним проносятся стаи птиц. Я побрел дальше и тут увидел ужасную картину, которая преследует меня до сих пор.
Я разглядел обрубок человеческого тела, валяющийся в пыли, без головы, без рук и ног. Затем различил голову старика и конечности, брошенные рядом, словно распростершиеся плакальщицы с непокрытыми головами. Я увидел юношу, обнаженного, привязанного к дереву, точно сросшегося с его ветвями. Вся кровь вытекла из его жил, и труп походил на жуткий призрак, на ночное привидение. Я разглядел девушку — красный ком мяса, в котором нельзя было различить ни головы, ни ног. Его окружали груды камней, окрашенных ее кровью. Затем рядом с этими трупами я заметил яму, наполненную кровью, и понял, что в ней собралась кровь этих несчастных. Мне почудилось, будто черная туча застлала мои глаза, и передо мной все померкло. Без чувств упал я там, где стоял, и не приходил в себя, пока не прошла какая-то часть ночи. Открыв глаза, я вдруг заметил, что ко мне крадется черная фигура. Я испугался и спрятался за ствол дерева. Тот, кто крался ко мне, подошел совсем близко и зажег фонарь.
Я увидел седую старуху в одежде, какую носят бедняки. Она двигалась, внимательно разглядывая убитых, и вот подошла к изуродованному трупу старика. Она опустилась на колени подле него и громко зарыдала. Потом собрала его конечности, голову и соединила их с туловищем. Затем она вырыла яму под деревом, захоронила в ней обезображенные останки и сказала. «О мученик, несправедливо убитый! В угоду Аллаху ты принял смерть ради меня и твоих несчастных внуков. Под его покровительством и защитой твоя душа отлетела от тела, а тело приняла могила. Ты был лучшим мужем и отцом, самым честным в делах и речах, самым благородным душой и сердцем. Ступай же к господу твоему, чтобы получить у него прощение, и испроси милосердия для всех людей, даже для твоих убийц и тиранов. Попроси у бога, чтобы он поскорее соединил меня с тобой. Ничто, кроме надежды на нашу встречу, не утешит меня после разлуки с тобою».
Слезы старой женщины заставили меня заплакать, а ее горестный вид вызвал во мне сострадание. Мне показалось, что она искренна в своих словах, а ее муж — одна из жертв этого судилища. Я захотел узнать их историю, вышел из своего укрытия и подошел к старухе. При виде меня она сначала испугалась, а затем успокоилась, словно вспомнила, что все жизненные невзгоды ничего не значат после несчастья, которое обрушилось на нее. Я поспешил сказать: «Не бойся, госпожа моя, я чужестранец и не знаю ни обычая твоей страны, ни ее жителей. Сейчас у этой могилы я увидел тебя и твою скорбь о том, кто покоится в ней. Я проникся состраданием к тебе и прошу тебя рассказать мне твою историю, может быть, я смогу помочь твоему горю». Женщина прослезилась и заговорила:
«Ни одного дня в своей жизни мой муж не был ни вором, ни разбойником. Напротив, в дни молодости и в зрелом возрасте он усердно трудился, ни на час не отказываясь от работы в поисках хлеба насущного для себя и своих родных, пока не вырос его единственный сын. Юноша стал взрослым и самостоятельным и взял на себя заботы отца. Но не успели мы полюбоваться сыном, порадоваться его помощи, как вдруг его постигла смерть. Эта смерть оборвала его жизнь, а нас привела к нужде. У сына осталось пятеро детей, старшему из которых не было и десяти лет. Их дед дожил до преклонного возраста, и его одолели все невзгоды старости и беды утрат, и он лишился сил. Все мы очутились в бедственном положении, страдания и лишения отвели нам место на окраине жизни. И вот однажды мы встретили утро голодными. У нас не было ничего, чем накормить, утешить внуков. Мы не знали, что делать, и поняли, что погибнем, если Аллах не поддержит нас своим милосердием. Я увидела, что мне не избежать пути, на который ступают нищие, и пошла к людям, испрашивая подаяния. Но никто не дал мне глотка воды или куска хлеба, никто не указал мне, как заработать на пропитание. Люди отворачивались от меня, потому что я не носила рубища и у меня не было кружки для милостыни. Я возвратилась домой, а что было на душе, один бог знает. Я увидела детей, которые не могли заснуть — так их терзал голод, и сидевшего среди них, горько плачущего старика. Он воздевал руки к небу в тщетной надежде. Если бы в тот час лик смерти предстал передо мной, то это было бы для меня меньшим злом, чем вид этих детей. Увидав меня, они бросились ко мне, окружили, пристально заглядывая в лицо, чтобы узнать, не принесла ли я им хоть какой-нибудь еды. Но я возвратилась к ним только со смертельной тоской и отчаянием. Я подошла к мужу и сказала: «Ходят слухи, что в городском монастыре в ведении священнослужителя находятся запасы продовольствия, предназначенного для сирых и убогих. Что, если бы ты пошел к этому священнослужителю, поведал о своем положении и попросил дать тебе хоть малую долю? Ведь мы просим милостыню во имя несчастных детей».
Лицо моего старого мужа осветилось надеждой. Он встал, взял свой посох и, опираясь на него, пошел в монастырь. Там он поднялся в келью священнослужителя и поведал, в каком положении находится, излил слезы, скопившиеся у него на душе за эти дни. Духовный пастырь отнесся к нему с той грубостью, с какой важное лицо часто встречает нищего. «Монастырь, — сказал он ему, — оказывает благодеяние только тем, кто прежде не оставлял его своей милостью. Ты же ни разу не помог монастырю в дни своего благоденствия и благополучия, так что ступай по своим делам да помни, что врата, через которые ты можешь прийти к хлебу насущному, широко открыты перед тобой, а если они кажутся тебе тесными, то знай, что врата, ведущие к преступлению, гораздо шире».
Угнетенный, подавленный, ушел мой муж от священнослужителя, не видя пред собой белого света, чувствуя себя как птица в силках охотника. Проходя через монастырский двор, он заметил в углу мешок с мукой, и что-то подтолкнуло его взять этот мешок. Конечно, если бы не нужда, у несчастного не возникла бы такая мысль. Его охватил стыд, он старался не смотреть в тот угол, отвернулся от мешка, но все же неотвратимо приближался к нему и вот очутился рядом. Он сел возле мешка и заговорил сам с собой: «Эта мука — пища для неимущих и обездоленных. Я именно тот бедняк и есть, я не знаю ни одного человека беднее меня ни в этом городе, ни в его окрестностях. Если желание завладеть этим мешком — преступление, то священнослужитель разрешил мне совершить его, дабы сохранить жизнь». Он взвалил мешок на спину и с трудом пошел, покачиваясь под его тяжестью. Едва выйдя за порог монастыря, он ощутил непомерную тяжесть ноши и понял, что не сможет идти дальше. Он уже готов был сбросить мешок, но тут ему представились голодные дети — его внуки, и он заставил себя идти, то опираясь на посох, то держась за стены. Однако скоро силы оставили его. Он почувствовал стеснение в груди, свет постепенно мерк в его глазах. Вдруг из горла его ручьем хлынула кровь и залила одежду. Несчастный упал без чувств. Он лежал так, пока ночной дозор не увидел его. Стражники, заметив мешок, заподозрили его в воровстве. В это время монахи, которые разыскивали мешок в монастырском дворе и потеряли надежду его найти, закричали: «Куда же запропастился наш мешок?» Они бросились искать пропажу за пределы монастыря и натолкнулись на стражников, что стояли возле моего мужа, распростертого на земле. Они вмиг узнали свой мешок. Не прошло и часа, как мука оказалась в монастыре, а мой муж — в тюрьме. После этого произошло то, что тебе уже известно… О, как я скорблю о нем! Он умер мученической смертью, Да смилуется господь надо мной и моими несчастными внуками!»
После этих слов старая женщина поднялась, вытерла слезы краем одежды и, остановив долгий взгляд на могиле, проговорила: «Прощай, друг моей юности, опора моей старости! Прощай, лучший из супругов и самый верный среди родных! Прощай до тех пор, пока Аллах не соединит нас». Затем она удалилась той же дорогой, которой пришла.
Едва она скрылась во мраке, как я увидел, что еще кто-то потихоньку, крадучись, приближается ко мне. Я укрылся за деревом, ожидая, что последует дальше. Луна меж тем стала всходить на небе, посылая на землю первые нити своих лучей, и я увидел красивую девушку, которая горько плакала. За всю свою жизнь я не видел горя прекраснее. С минуту она что-то искала глазами, и наконец ее взор упал на труп, распятый на ветвях дерева. Девушка подошла к нему, протянула руки к веревкам, стягивавшим его, и, развязав узлы, освободила тело; потом взяла его на руки, уложила на землю, сама встала возле него и словно застыла в неподвижности. Затем с криком «Брат мой!» она склонилась к трупу, стала обнимать его, целовать и гладить волосы и лоб. При этом она дышала с таким трудом, будто ее сердце разрывалось на части. Наконец силы покинули девушку, она упала рядом с телом юноши, как сломанный стебель. Это взволновало меня, я испугался за ее жизнь, приблизился к ней и нагнулся. Жизнь еще теплилась в ней, я сел подле нее, скорбя о ней и моля бога, чтобы она пришла в себя. Немного времени спустя она действительно очнулась, увидала меня и смутилась. Потом тихо спросила: «О ком ты плачешь, незнакомец?» — «О тебе, госпожа моя, и о твоем несчастном умершем», — отвечал я. «Да, — сказала девушка, — он поистине несчастен. Я безгранично скорблю о нем, господин мой. Он был украшением молодости и цветком жизни, ароматом дыхания и наслаждением сердец. Люди, убив его, поступили жестоко. Мой брат — не убийца, не преступник. Когда враг задумал его опорочить, он отсек руки, тянущиеся к нему, он отомстил за себя, вернул себе честь и достоинство. А если бы к моему брату были справедливы и проявили снисхождение к его молодости, то он не совершил бы преступления и убийства не произошло бы». Я попросил: «Госпожа моя, не поведаешь ли ты мне его историю?» Девушка согласилась и рассказала:
«Как-то раз в нашей деревне остановился сборщик налогов — из тех, что колесят по всей стране. Он обходил дом за домом, пока не дошел до нашего жилища, а я в это время стояла у ворот. Посмотрев на меня столь пристально, что сердце мое сжалось от страха, он спросил, где мой брат, и я указала ему. Этот человек потребовал у брата уплаты налога, а брат попросил у него отсрочки на несколько дней — пока не продаст свой урожай. Тот отказал брату, требуя денег немедленно, пригрозив, что заберет меня с собой как заложницу до дня полной уплаты налога. Он подмигнул своим помощникам, и те окружили меня. Раньше я слышала истории о тех несчастных девушках, которые попадали во дворец правителя в качестве заложниц и выходили оттуда обесчещенными, а зачастую еще и ждущими ребенка. В страхе я прижалась к брату, а он встал между мной и сборщиком налогов и сказал: «Какое тебе дело до этой девушки? Деньги мои, они собраны без чьей-либо помощи. А если тебе необходим залог, то я сам буду заложником до той поры, пока деньги не попадут к тебе». Сборщик налогов возразил: «Мне необходимы деньги или залог, и залог будет такой, какой я захочу. Ежели тебе это не по вкусу, то выкупом будет твоя жизнь». Мой брат так рассердился, что пот выступил у него на лбу. Никогда прежде я не видела его в таком гневе. Он крикнул своему противнику: «Пусть твоя жизнь будет выкупом за мою честь!» — и, обнажив меч, отсек голову сборщику налогов. После этого мой брат не двинулся с места, он стоял с мечом, обагренным кровью, пока его не связали и не отвели в тюрьму. Такова судьба моего брата, господин мой. Рыдая над ним, я оплакиваю лучшего из юношей, который отличался усердием и отвагой, редким чувством собственного достоинства и гордостью, самого сострадательного и милосердного из братьев».
Закончив рассказ, девушка попросила меня: «Господин мой, не поможешь ли ты мне предать труп брата земле, прежде чем день разлучит меня с ним? Я очень ослабла и не смогу сделать этого сама». Я подошел к дереву, вырыл яму у его подножия, рядом с могилой старика, и похоронил в ней юношу. Его сестра приблизилась к могиле и в молчании, с опущенной головой, встала на колени. Я не знал, плачет она или нет, но, когда она поднялась, увидел, что земля орошена ее слезами. Затем девушка протянула мне руку и проговорила: «Благодарю тебя, господин мой. Ты помог мне в ту минуту, когда просящий о помощи редко встречает поддержку». И она ушла своей дорогой.
Я проводил ее взглядом до тех пор, пока не исчезла из виду последняя складка ее одежды, и снова погрузился в размышления. Вот труп девушки, побитой камнями. Он все еще не погребен и страшит меня своим видом. И я сказал себе: «Не пожалею-ка я сил ради дела, за которое испрошу у бога прощения и милосердия в день возмездия, и предам земле несчастную». Я выкопал для нее яму рядом с могилами старика и юноши, расстелил в ней свой плащ, перенес на руках и уложил туда тело несчастной. Только я преклонил колени пред могилой, как почувствовал сзади какое-то движение. Я обернулся и вдруг увидел юношу, который был плотно закутан в черный плащ, так что виднелось лишь одно лицо. Он поспешно спросил меня: «Кто лежит в этой могиле, пред которой ты преклонил колени, господин мой?» Я ответил: «Побитая камнями девушка, чей труп был брошен здесь. Сжалившись над ее страшной смертью, я опустил ее останки в могилу, которую ты видишь». — «Господин мой, — проговорил юноша, — не позволишь ли ты мне проститься с ней, прежде чем нас разлучит земля?» — «Хорошо, делай, как тебе угодно», — сказал я и отошел в сторону. А он приблизился к могиле, опустился на колени, что-то тихо зашептал, и я подумал, что звезды вторят ему на небесах, ветер ласкает его и душа юноши постепенно излечивается. Затем он поднялся, засыпал могилу землей и, обернувшись ко мне, сказал: «Господин мой, Аллах руководил тобою, когда ты оказал услугу этой мученице. Ты скрыл то, что обнажили люди, защитил то, что они погубили. Аллах вознаградит тебя за твой поступок, он проявит к тебе доброту так же, как ты проявил свою — к этой девушке». Юноша хотел уйти, но я остановил его, спросив: «Неужели она стала жертвой несправедливости, как ты говоришь?» Он впервые чуть заметно улыбнулся и, спокойно взглянув на меня, сказал: «Да, господин мой. Иначе ты не видел бы, как я рыдал у края ее могилы. Я — тот человек, из-за которого на несчастную возвели обвинение. Я могу сказать тебе то же, что скажу Аллаху, когда предстану перед ним: девушка не виновата. Она чище, чем омытый дождем цветок или прозрачная капля росы.
Я полюбил ее, когда она была еще ребенком. Она платила мне взаимностью. Мы выросли, возросла и наша любовь, и мы дали слово хранить верность друг другу. Потом я попросил руки девушки у ее отца, и он с радостью принял мое предложение. Когда же до нашей свадьбы оставались считанные дни, отца девушки внезапно поразила смерть. Нам сказали, что необходимо ждать целый год, и мы терпеливо ждали. Когда истек год или около того, случилось так, что моя невеста отправилась к городскому судье по делу, связанному с наследством. Увидав ее, судья лишился покоя и тотчас послал за дядей девушки, ее опекуном. А этот человек был из тех корыстолюбцев и льстецов, которые не задумываясь перейдут через море крови, если на другом берегу завидят блестящий динар. Судья высказал опекуну свое желание жениться на его племяннице, тот несказанно обрадовался и, не колеблясь ни минуты, дал согласие, а затем принес столь приятное сообщение племяннице. Девушка приняла его холодно и сказала: «Я не могу быть невестой двух мужчин одновременно». Дядя не обратил внимания на ее слова и ответил: «Ты выйдешь замуж за того, за кого я пожелаю тебя выдать. Твое согласие тут ни при чем. У тебя нет права выбора. Выбираю я один». Не прошло и нескольких дней, как все приготовления к свадьбе были закончены и назначен день бракосочетания. Едва солнце закатилось, девушка собрала свои платья и украшения и вышла из дому под покровом ночи, отправившись куда глаза глядят. Ее дядя, узнав об этом, донес на нее судье, и тот разослал своих шпионов и соглядатаев на поиски беглянки. И вот кто-то из них заметил девушку и подошел к ней. Она испугалась и, бросив свою ношу, побежала прочь со всех ног.
Я в тот час как раз возвращался домой; девушка, заметив меня, кинулась ко мне со словами: «Они преследуют меня! Если меня схватят и убьют, прости, и пусть Аллах смилуется над тобой».
Я испугался за ее судьбу, привел ее к себе домой и спрятал в одной из комнат. Не прошло и часа, как явился ее дядя с помощником судьи и потребовал выдать племянницу. Я отрицал, что видел ее, но он не поверил и принялся обыскивать мое жилище, пока не нашел племянницу. «Вот она, распутница! — закричал он. — А это ее дружок!» Я клялся всеми страшными клятвами, что она не виновна в том, в чем ее обвиняют, но он, не желая ничего слушать, отдал приказ помощникам, и те схватили мою любимую. Я попытался вмешаться, но получил такой удар по голове, что потерял сознание и упал наземь. Очнулся я через час и почувствовал, что все мое тело охвачено жаром. Несколько дней я пролежал в горячке. Однажды мне представилась ужасная картина, которую я видел в тот злополучный день, дрожь пробежала по моему телу, и я снова лишился чувств. Наконец Аллах сжалился надо мной: вчера я пришел в себя и этой ночью смог выйти из дому. Узнав, каков был ужасный конец этой несчастной девушки, я пришел, как видишь, проститься с нею и предать ее тело земле. Я никогда не забуду ее и найду утешение, только соединясь с ней в ином мире».
Сказав так, юноша бросил на могилу возлюбленной взгляд, полный муки и скорби, и удалился.
Прошло совсем немного времени, и я увидел, что луна клонится к закату. Вскоре она исчезла и вокруг стало темно и тихо, тягостно и пустынно. Я взошел на холм, который возвышался над тремя могилами, сел на землю и, опустив голову на камни, заговорил сам с собой:
«Неужели в этом мире нет ни справедливости, ни милосердия? А если их и в самом деле нет ни на одном клочке земли, неужели их нет и на небе?
Духовный пастырь совершил преступление, потому что поскупился дать старику всего один дирхем{32}, который помог бы несчастному утолить голод и накормить семью. Священнослужитель вынудил этого человека совершить грех — воровство. И вор был наказан, а безжалостный святой отец не понес кары за свое бессердечие. Но, не прояви он такую бесчеловечность, воровство не совершилось бы.
Правитель послал сборщика налогов похитить девушку, которая не захотела пожертвовать своей честью, а ее брат, защищая сестру, был вынужден совершить грех — убийство. И за это понес жестокое наказание.
Судья совершил преступление, потому что хотел принудить к браку девушку, которая не любила его. За это ее умертвили, а судья — этот жестокий тиран — избежал возмездия.
Таким образом, преступник оказался невиновным, а невиновный — преступником; точнее, преступник стал судьей над невиновным, и правый очутился в его власти.
Неужели небо не обрушится на землю после этого дня? Неужели по-прежнему будут светить звезды и лить дожди?»
Я повернулся к месту гибели тех невинных и увидел, что из крови мучеников образовалось озеро. На его поверхности я разглядел отражение звезды, сиявшей на небе, и поднял к ней взор. Это был Марс, который горел, словно уголек гнева в сердцах погребенных здесь жертв. Некоторое время я не отрываясь смотрел на него, а потом увидел, как он очень медленно начал опускаться со своей высоты и расти больше и больше, пока между ним и нашей землей осталось не больше мили. Внезапно Марс содрогнулся и вдруг принял образ карающего ангела. Из его глаз и ноздрей сыпались искры, а взмахи крыльев разносили их во все стороны. Ангел опускался все ниже и ниже и наконец оказался на вершине дерева, укрывавшего своей тенью могилы несчастных жертв. Он так замахал крыльями, что задрожала и озарилась земля, а потом заговорил, как будто гром загремел в небесах: «Вот они — люди, которые возвратились к тому, от чего ушли! Вот она — земля, наполненная злом и пороком! Нет на ней ни одного чистого места, где мог бы найти приют один из небесных владык.
Вот они, всесильные, которые стали еще сильнее, а вот слабые, ставшие еще слабее! Вот мясо, которое принадлежало беднякам, а попало к богачам. Одни не смогли его удержать, а другие не могут насытиться.
Вот они, бедняки, которые умирают от голода, так и не встретив того, кто оказал бы им благодеяние. Вот несчастные, погибающие от мук, так и не нашедшие никого, кто помог бы им в горе и скорби.
Вот они, правители, нарушившие приказ Аллаха, хотя призваны были исполнить его. Они убрали в ножны мечи, которые Аллах вложил им в руки, чтобы утверждать справедливость, и взяли другие мечи, верша дело не по закону, противно природе; они идут с этими мечами, прокладывая пути своим вожделениям, и получают то, к чему стремятся.
Вот они, судьи, алчные, корыстолюбивые. Они чинят несправедливый суд. Они укрылись законом, как щитом, поражая того, кто по другую сторону этого щита. Под защитой такого закона они, не испытывая страданий, ни разу не проиграв, приобретают желаемое.
Вот они, священнослужители, которые стали владыками мира сего. Они превратили свои храмы в воровские пещеры, где собирают отнятое у своих рабов, а потом скупятся дать нищим и обездоленным хотя бы малость.
Вот они, люди, ставшие пособниками правителей, стремящихся осуществить свои любострастные замыслы; сообщники судей, творящих неправый суд; соучастники в воровстве, которым занимаются священнослужители!
Да падет кара господня на всех них, как на владык, так и на их подданных, как на хозяев, так и на подвластных им.
Пусть сгинут престолы, рухнут храмы, исчезнут судьи; пусть разрушению подвергнутся города и селения, горы и долы, ущелья и низины; пусть земля погрузится в море крови, в котором погибнут мужчины и женщины, старики и дети, добро и зло, виновные и ни в чем не повинные. Не бог наказал их, они сами себя покарали!»
Едва он закончил свою речь, как я увидел, что озеро крови замученных жертв закипело, точно печь в тот день, когда к Ною пришло повеление Аллаха{33}. Затем кровь перелилась через край и растеклась потоками по земле. Земля превратилась в море красного цвета, которое затопило поля и скот, дворцы и лачуги, людей и зверей, говорящего и бессловесного. Я видел, как оно постепенно поднималось, пока волны наконец не ударились о вершину холма, где я сидел. Я страшно закричал и очнулся от сна. Это было утром 28 июля 1914 года. И вдруг под окном моей комнаты раздался крик: «Войну объявили!»
О звезда, показавшаяся на высоком небосклоне! Кто ты — прелестная невеста, выглянувшая из окна своего замка, а звездные россыпи вокруг тебя — твое жемчужное ожерелье, или великий властелин, восседающий на своем троне, а светила эти — райские девы и юноши? Быть может, ты — драгоценный искрящийся бриллиант, а окружающий тебя горизонт — твой сверкающий перстень? Или же ты чистейшее зеркало, а сияние, исходящее от тебя, — твое обрамление? Ты — глаз, полный невыплаканных слез, а лучи эти — их неиссякающие струи? Ты — пылающий очаг, а эти звезды — твои светящиеся искры?!
О светлая луна!
Ты озарила землю — ее низины и плоскогорья, ее холмы и равнины, осветила плодородные поля и бесплодные пустоши, а теперь восходишь в моей душе, чтобы рассеять ее мрак и разорвать тучи тревог и бед?
О светило!
Нас роднит наше сходство: ты одиноко в своем небе, а я одинок на своей земле, и оба мы отрешенно проходим свой путь в молчании, в унынии и печали, не обращая внимания ни на кого и не привлекая к себе ничьего интереса; мы являемся друг другу в ночной мгле, чтобы идти рука об руку, изливая друг другу душу…
Тот, кто видит меня, полагает, что я доволен судьбой: его вводит в заблуждение веселая улыбка на моем лице; но если бы я раскрылся перед ним, он понял бы, какие тревоги спрятаны в моем сердце, какая тоска, и заплакал бы вместе со мной над моими невзгодами. Так вот и ты: всякий, смотрящий на тебя, считает тебя счастливым — его обманывает красота твоего лика, сияние твоего чела и чистота всего твоего облика; но если бы перед ним раскрылся твой мир, узрел бы он, сколь тот безжизнен и пустынен, лишен дуновенья ветерка и шелеста листвы; он абсолютно безмолвен: там не услышишь ни человеческого голоса, ни крика животных.
О светящийся лик!
Был у меня любимый друг, наполнявший светом мою душу, а сердце мое — радостью и утешением. Сколь часто мы беседовали с ним, а ты молчаливо присутствовал при сем, внимая нашему разговору. Теперь же, когда судьба нас разлучила, ты ничего не говоришь мне о нем, не сообщаешь, где он сейчас. Быть может, в это мгновение он, так же как и я, смотрит на тебя, вопрошая, обращается к тебе с той же самой просьбой?
Мне показалось, что я увидел его лицо, отраженное в твоем зеркале: он плачет обо мне, подобно тому как я скорблю о нем, и это усугубляет мою печаль и душевную тоску… Подольше задержись на этом месте, чтобы продлилось еще наше с ним свидание, не пресеклась наша встреча.
О светлая луна!
Я вижу, как ты постепенно клонишься к закату, словно намерена расстаться со мной. Я замечаю, что твой яркий свет мало-помалу угасает. А что это за обнаженный меч, сверкнувший на горизонте и направленный прямо на тебя?
Повремени немного, не ускользай от меня, не спеши со мной расстаться, не оставляй меня одного! Ведь у меня нет никого, кроме тебя, и мне некому излить душу.
Ах! Уже взошла заря, и мой собеседник удалился, мой друг меня покинул… Когда же прервется мое дневное одиночество и возобновится наше задушевное общение, даруемое ночной темнотой?!
Однажды на заре меня разбудило настойчивое мяуканье кошки возле моей постели. Я был удивлен, озадачен странным беспокойством животного и подумал: «Наверно, кошка проголодалась». Я встал, чтобы накормить ее. Но она даже не прикоснулась к еде. Может, ей хочется пить? Я подтолкнул ее к воде. Но кошка и на воду не взглянула, а все смотрела и смотрела на меня, и в ее глазах застыла невыразимая боль и тоска. Ее несчастный вид столь обеспокоил меня, что мне захотелось превратиться в Сулеймана{34}, понимавшего язык животных, чтобы узнать, чего добивается моя кошка, и как-то помочь ей. Дверь комнаты была заперта, и я заметил, как она неотрывно на нее смотрит и как живо устремляется ко мне, стоит мне только направиться к выходу. Я догадался: она хочет, чтобы я выпустил ее из комнаты. Я поспешил открыть дверь, и, как только кошка выглянула на волю и увидела небо, ее тревоги как не бывало, она тотчас же бросилась наутек. А я вернулся, лег на кровать и, положив руку под голову, начал размышлять об этой кошке, не переставая ей удивляться. Я думал: «Неужели она и впрямь понимает, что значит свобода, раз она боится ее потерять и так радуется, обретая вновь? Да, она понимает, что такое свобода! Ее тревоги и жалобы, отказ от воды и пищи — все это было только во имя свободы, а ее странная настойчивость вызвана не чем иным, как неодолимым желанием вырваться на волю».
И тут я вспомнил, что множество людей, невольников деспотизма, не чувствует того, что чувствует эта кошка, запертая в комнате, или посаженный в клетку зверь, или птица с подрезанными крыльями — им не дано понять горечи и невыносимых страданий плена. Может быть, есть среди них такие, кто стремится к избавлению или ищет пути спасения. А может быть, кое-кто из них и пожелал бы остаться в тюрьме, так как не тяготится ею и даже тешит себя собственными страданиями и печалями.
Одной из самых сложных проблем, разрешение которой едва ли под силу человеческому разуму, является то, что бессловесная тварь подчас острее ощущает потребность в свободе, чем разумное существо. Так неужели же речь — единственная причина всех человеческих бед и злоключений? И не следует ли пожелать человеку стать немым или утратить способность мыслить, чтобы он вновь смог упиваться своей свободой, как это было в те времена, когда он еще не обрел языка?
Птица парит в небе, рыба плавает в море, зверь рыщет по горам и долинам, и только человек — от колыбели до могилы — узник двойной тюрьмы, тюрьмы своей души и тюрьмы своего государства.
Сильный уготовил слабому оковы и цепи, называя их то законами, то правами, чтобы угнетать его во имя справедливости и лишать бесценной свободы во имя закона.
Сильный направил против слабого это устрашающее орудие, повергнув последнего в смятение, и вот он с трепещущим сердцем и трясущимися от страха руками превратился в надзирателя над самим собой, пристально следящего за каждым своим шагом, за каждым жестом и вздохом — и все это из страха перед карой и пытками тирана. Позор ему в его вопиющем невежестве! Горе ему с его беспросветной глупостью! Найдутся ли в мире мучения ужаснее тех, что выпали на его долю? Или государственная тюрьма страшнее той, в которую он сам себя заключил?!
Преступление тирана не в том, что он отнял у своей жертвы свободу, а в том, что он сломил ее дух и она уже не томится в неволе и не оплакивает утраченную свободу.
Если бы человек смог до конца понять смысл потерянной им свободы и осознать всю тяжесть цепей, что сковали его тело и дух, он бы добровольно лишил себя жизни, как это делает соловей, пойманный и посаженный в клетку, и это было бы достойнее, чем жить в неволе, не видя света и не вдыхая свежего ветра.
На заре истории человек ходил нагим или носил просторные одежды, укрывавшие его от холода или зноя. Но вот его запеленали, как младенца, и, подобно мертвецу, обернули саваном. Ему сказали: таковы требования моды.
Он ел и пил все, что ему хотелось. Но потом ему это запретили, заявив, что это чревато смертельными болезнями. Ему было велено есть и пить только то, что было угодно лекарю; говорить и писать лишь в соответствии с требованиями религиозного главы или же политического вождя. Ему разрешалось стоять или сидеть, идти или останавливаться, двигаться или пребывать в покое, но только так, как это предписывалось законами или обычаями.
Но разве у человека есть иное счастье, кроме счастья быть свободным, когда ничто не властвует над его телом, его сердцем и совестью, кроме законов его собственной морали?
Свобода — это солнце, которое должно восходить в душе каждого. Человек, лишенный его лучей, влачит свои дни в беспросветной мгле, начинающейся для него в материнском чреве и заканчивающейся во мраке могилы.
Свобода — это жизнь; не будь ее, человек уподобился бы кукле в руках ребенка.
Свобода — это извечная проблема в истории человечества. Она — сама природа, которая созидала и преобразовывала человека, когда он еще, подобно зверю, карабкался на горы или свисал с древесных ветвей.
Человек, который простер руки, требуя свободы, — не нищий. Он требует своего законного права, отнятого у него человеческой алчностью. И если он наконец добивается ее, то это не милость благодетеля и не чей-либо подарок.
Я всегда поражался собственной выдержке, полагая, что при любых испытаниях, даже самых тяжких, смогу сохранять твердость духа. Но, когда умер Мустафа Камиль{35}, я понял, что бывают такие испытания, которые невозможно перенести при всей моей стойкости и самообладании.
Каждый день мы наблюдаем смерть, но все же никак не можем к ней привыкнуть. Увы! Она — естественное явление. Необычна лишь смерть необыкновенного человека.
Каждый день мимо нас проходят похоронные процессии, но мы не обращаем на них особого внимания, повторяя им вслед обычное: «На все воля Аллаха! Ему мы принадлежим и к нему же возвращаемся!» Но, когда мы увидели, что хоронят Мустафу Камиля, мы были глубоко потрясены и подавлены: жизнь его была такой необычной, необычной должна была быть и его смерть.
Умер Мустафа Камиль, и мы поняли, что такое смерть, а прежде вряд ли задумывались над этим, видя перед собой лишь мертвых, переносимых с поверхности земли в ее недра. Что касается Мустафы Камиля, то он прожил настоящую жизнь, поэтому и смерть его была достойна его жизни.
Литераторы, затратившие на этого великого мужа несколько капель чернил, не вправе считать, что уже выполнили свой долг; они не должны также думать, что высказались до конца, обронив при этом над умершим жалкие капли слез. Он-то ведь каплю за каплей отдавал им свою жизнь — и вот ушел от нас. Сколь велика разница между их и его жертвой!
Разве можно сравнить капли слез, приносящие облегчение самим же плачущим, или капли чернил, которыми литераторы кропят листы бумаги, с кровью сердца, которую Мустафа Камиль отдал своей родине и своему народу?!
Мустафа Камиль был подобен светильнику с ярким пламенем, а у такого светильника быстро иссякает масло, сгорает фитиль, и он гаснет. Мустафа Камиль с его страстной, порывистой натурой сгорел быстро.
Наши «патриоты» не могли допустить мысли, что египетская земля способна породить людей, подобных Вольтеру или Гюго, Гарибальди или Вашингтону. Этим они невольно принижали себя. Но вот появился Мустафа Камиль, и все поняли, что земли Востока мало чем отличались бы от земель Запада, если бы те, кто их засевает, относились к нам с должным вниманием.
Кончиками пальцев, похожими на плектр музыканта, Мустафа Камиль так искусно прикасался к струнам человеческих сердец, что они, словно наэлектризованные, были послушны малейшему его движению.
Мустафа Камиль не был ни умнее, ни талантливее других людей, он был бесстрашнее их.
Он был человеком твердых убеждений, решился идти вперед, к цели, до самой смерти не отступив ни на шаг. Иногда он ошибался в выборе средств, но, раз избрав их, не выжидал благоприятных условий, действовал незамедлительно, опасаясь, что в противном случае его решимость ослабеет, а это будет еще большей ошибкой, чем неверное средство в борьбе.
У него были противники, обвинявшие его в легкомыслии и безрассудстве, говорившие ему, что он заблуждается и даже приносит вред; они отнюдь не считали его великим. А он не слушал их, словно предвидя, что будущее подтвердит его правоту, и тогда все они — его друзья и недруги, сторонники и противники — будут вынуждены признать его величие и согласиться с ним.
Мустафа Камиль не обладал ни богатством, ни знатным происхождением; он никогда не приказывал, не повелевал, однако люди, пришедшие проститься с ним, выразили такое благоговение к его памяти и воздали ему такие почести, которые едва ли воздавали кому-либо из сильных мира сего. И это не было их заслугой: он научил их уважать в человеке ум и ценить доброту.
Дорогой читатель! Если у тебя есть сын, которого ты хочешь воспитать настоящим человеком, дай ему в руки биографию Мустафы Камиля, пусть она научит его отваге и мужеству.
О египтянин! Свято храни свою любовь к отчизне! Не разменивай ее ни на что суетное! Если поступишь так — станешь Мустафой Камилем.
О человек! Смело иди вперед, борясь за правое дело, не отступай ни на шаг, не сворачивай со своего пути, мечом своей смелости прокладывай себе дорогу среди недовольных и противодействующих, среди издевающихся и глумящихся; тогда они признают твои заслуги и назовут тебя великим, как назвали Мустафу Камиля.
О тот, кого мы провожаем в последний путь! Сердце никак не может смириться с твоим уходом, и, чтобы выразить душевную боль, у меня нет иного средства, кроме моего пера.
Я взялся за перо, сжал его изо всех сил, обмакнул в чернила; я, кажется, готов был вывернуть его наизнанку, но оно было бессильно мне помочь.
Я подумал, что, видно, скорбь спряталась в таких глубоких тайниках сердца, что любое, даже самое совершенное, перо не сможет туда проникнуть.
Но как же все-таки выразить свою тоску, о незабвенный, если бессильно перо и онемел язык?..
Но вот я, кажется, понял.
Ты сейчас пребываешь в мире душ, где перед тобой раскрылись все сердца с их тайнами и, без сомнения, тебе самому лучше меня известно, какая любовь к тебе переполняет мое сердце и как я скорблю о твоем уходе… Стоит ли после этого насиловать свое перо или истязать свой язык?
О Мустафа Камиль! Ты был прекрасен как в своей жизни, так и в своей смерти, ты служил своей нации, пока билось твое сердце, и будешь еще долго служить ей. Если б не было тебя, в сердцах египтян не разгоралась бы столь ярко любовь к отчизне, и, если б не твоя кончина, мир не узнал бы, что народ Египта, несмотря на все различия его вероучений и политических убеждений, объединяет любовь к родине и к ее лучшим сынам.
Когда я вижу, что мнения людей при оценке какого-либо литератора или ученого, именитого сановника или народного трибуна расходятся и расхождение столь значительно, что одни в своем обожании возводят этого кумира до ранга властелина, а другие ту же личность считают сатаной, то мне ясно, что передо мною великий человек.
Величие стоит выше искусства и знания, выше закона и власти, выше сана и богатства, ибо есть множество ученых, художников и знатных людей, а великие личности встречаются редко. Величие — это врожденная сила духа, которую не приобрести ни за какие сокровища. Она наполняет душу ее владельца уверенностью, что он отличается от прочих смертных и сердцем, и складом ума, и направленностью мыслей, и способом мышления, и что скроен он по иной мерке, нежели другие люди, и не вмещается в рамки никаких классов и групп. Если душа обладает таким свойством, то человек смотрит на вещи собственными глазами, слышит собственными ушами и идет по ему одному ведомому пути, и ни один ум, сколь бы велик он ни был, не может навязать такому человеку свое мнение или волю, свое пристрастие к некой религиозной доктрине или свою неприязнь к какой-либо секте. Будучи уверенным в самом себе или наблюдая неуверенность иных людей в собственных силах, такой человек убежден, что всем надлежит подчиняться ему и они соглашаются на это господство и сопутствуют ему в продвижении к его идеалам и целям. Люди видят, как редкостно дивны труды этого человека, как поражают они взор и наполняют сердца трепетным благоговением. Если это художник, он творит новые образы и формы, если литератор, то управляет страстями и чувствами людей, если законодатель, то рушит каноны старых догм и создает новые, если монарх, то вписывает в историю славные страницы, коих она не знала ранее, если визирь, то вводит новые формы правления, о коих не слышали прежде, если военачальник, то наносит по врагам мощные удары, эхо которых достигает звезд.
Таково величие, таков человек, и кто способен на такие деяния, тот смущает умы людей вкупе и порознь, сталкивает взгляды и понятия, сеет раздоры и разногласия при оценке его трудов и их значимости. Восторгаются им те, в ком природой заложено восторгаться новым и соблазняться чужим, и этот восторг приводит их в восхищение его словами и поступками, его праздностью и деяниями, к чрезмерной любви, повсеместному преклонению и безграничному обожанию. А это омрачает души соперников, завистников и гонителей его таланта. В упорных стычках неизбежно сталкиваются безудержная любовь и ненависть. Вспыхивает отчаянный бой между его недругами и друзьями. На него нападают алчущие пошатнуть власть величия, его обороняют жаждущие ее незыблемости, а он стоит между ними, озирая все взглядом удовлетворенным и радостным, без тени печали и скорби, ибо знает, что ревущие вокруг него голоса — это трубы величия и славы.
Не хочу сказать, что взгляды, поступки и устремления такого человека всегда безошибочно верны. Возможно, есть иные, более слабые духом и бедные мыслью, зато более здравомыслящие и правдивые. Но хочу заметить, что лишь великая личность побуждает литераторов писать, философов мыслить, ораторов выступать, сердца простых людей — любить и ненавидеть.
Одни любят Али{36} до самозабвения, другие ненавидят до исступления. Одни называют Абу Бекра{37} и Омара{38} праведными шейхами, другие же не верят в их чистосердечие и искренность. Жил Мухьи ад-Дин Ибн аль-Араби{39} среди тех, кто почитал его полюсом мира, а другие считали шейхом еретиков. Одни мусульмане возносили Ибн Рушда{40} и называли его философом ислама, другие осыпали упреками и плевали ему в лицо в соборной мечети. Одни нарекли автора труда «Оживление религиозных наук»{41} именем Довод ислама, а другие рвали его сочинение в клочья и бросали на ветер. Одни восхищались аль-Маарри{42}, другие же ненавидели его жгучей ненавистью. Первые лобызали следы его ног, вторые волочили его вниз лицом по многолюдным улицам. Выпил Сократ чашу цикуты, когда одни смотрели на него с улыбкой на устах, а слезы других скорбно падали из глаз. Были речи аль-Мутанабби{43} причиной его славы (и вот он величайший поэт!) и причиной его хулы (и вот он величайший лжепророк!). Вознесли люди Шекспира к высотам человеческого совершенства, называя его талант эпохальным и низвели другие до последней ступени ничтожества, обзывая жалким подражателем. Восторгались почитатели Наполеона, причисляя его к лику святых, а враги и соперники питали к нему яростную ненависть. При жизни и после смерти испили до последней капли чашу любви и ненависти и Лютер, и Кальвин, и Галилей, и Вольтер, и Ницше{44}, и Толстой. А в наше время в этой стране разве не разошлись мнения людей о Джамале ад-Дине{45}, Мухаммеде Абдо{46}, Сааде Заглуле{47}, Мустафе Камиле{48}, Али Юсуфе{49}, Касиме Амине{50}?
Разве каждый из них не взошел на пьедестал безграничной любви и не снискал лютой ненависти, — ведь были они выдающимися людьми и не было о них единого мнения, и шли они своим собственным тернистым путем? Ведь мнения людей расходятся столь значительно лишь в оценке великих личностей.
Нет смысла жить, если человек избрал для своего обитания в этом мире темный туннель, начало которого находится у колыбели, а конец у могилы. Подобно мокрицам, червям, сколопендрам и прочим ползающим тварям, он неслышно и неприметно доползает до дня своей кончины. А подлинная жизнь стучит в висках, стесняет дыхание, пленяет взор, воспламеняет речь, пробуждает дремлющее перо, разжигает огонь в благородных сердцах и злость в душах ненавистников. Великие личности живут дольше обыкновенных людей, хотя жизнь их бывает короткой, а участь у них завиднее, хотя мало дней им отпущено на бренной земле.
Величие подобно истине, ему служат и враги, и друзья. Несут его тяжесть и тот, кто творит, и тот, кто разрушает. Где увидишь толпу друзей, там найдешь и скопище врагов. Где увидишь теснящих друг друга противников — знай: там восседает величие на своем величественном троне, высоко возвышаясь надо всеми.
Величие — это храм, воздвигнутый на опорах, которые высечены из любви и ненависти людской. Непоколебимо и прочно стоит этот храм на месте, пока держатся его опоры. Но рухнет одна из них, и не удержится другая, подломится, подобно первой, и увлекут они за собой все здание.
Пусть не восхищает тебя то, что люди единодушно выражают свою любовь к тебе, ибо они едины лишь в любви к бессильному и ничтожному человеку, который предан им душой, умом, чувствами и телом, который, словно жалкий пес, сидит у ног своего хозяина. Ударь его — и он стерпит, дерни за ухо — и он заскулит, рассчитывая на ласку, позови — и будет рядом, прикрикни — и подожмет хвост.
И не восхищайся, когда люди единодушно ненавидят тебя, ибо они едины в своей ненависти только к дурным и злобным, которые никого не любят и никем не любимы.
А удивляйся, когда мнения людей о тебе расходятся, когда нет у них единства в оценке твоих трудов и всей деятельности. Ведь это приметы величия и свойства великих личностей.
Будь полководцем, вокруг которого сражаются войска приверженцев и противников, а не воином, орошающим своей кровью корни дерева, под чьей сенью благоденствует великий воитель.
Будь трибуном, чей голос разносит вихрь во все уголки земли, а не ветром, несущим голос трибуна туда, где он всеми забыт, никому не ведом.
Будь цветущим побегом, для роста которого расступаются песчинки почвы, а не песчинкой, которую попирают, топчут и давят.
Будь повелителем людских душ, когда чувствуешь полноту сил, и управляй лишь собственной, если бессилен. Величия не обретешь, если угождаешь великим, пресмыкаешься перед ними или выказываешь им свои враждебные чувства, — таким путем можно стать лишь смиренным вассалом, а они будут могущественными владыками.
Повремени немного, дай нам проститься с тобой, прежде чем ты, который предпочел одиночество, удалишься от мира. Ведь мы были твоими детьми, несмотря на то, что имели собственных родителей, невзирая на огромное пространство, разделяющее нас. Долгие годы мы были твоими друзьями, хотя никогда не видели ни тебя, ни твоего народа. Нам было бы очень тяжело расстаться с тобой, не пролив искренних слез, как это принято между друзьями.
Говорят, что тебе опостылело человеческое общество после того, как тебе не удалось преобразить его, избавить от пороков, и вот ты отвернулся от него, возненавидев все, даже свою жену и своих детей; ты бежал в леса, где слушаешь рев зверей, или же пребываешь в монастыре, где колокольный звон служит тебе единственным утешением; ты решил никогда больше не возвращаться в общество и навсегда порвать с ним всякие связи. И мы простили тебя и не порицаем за это, не считая тебя ни отступником, ни трусом: ведь ты самоотверженно сражался до тех пор, пока в ножнах был меч, за плечами — копье, а в колчане не иссякли стрелы. Но твои враги были слишком многочисленны и слишком упорны, а бессмысленная храбрость — безумие, и продолжение твоей более чем восьмидесятилетней борьбы с врагом, которого невозможно сломить, явилось бы никчемным упрямством. А твоя судьба, если бы ты не покинул поле боя до самой смерти, разве не уподобилась бы судьбе тех великих философов, которые смело бились до тех пор, пока не пролилась их кровь и не закрылись их глаза, так и не увидевшие в человеческом обществе ни добра, ни справедливости, которые облегчили бы душе ее предсмертную агонию и ослабили бы привкус надвигающейся смерти?
Что дала тебе эта суетная жизнь? К каким выводам ты пришел? Где твои достоинства и знания, твой язык и твое перо, сила твоего красноречия и неопровержимость твоих доказательств человеческой греховности, жестокосердия, неправедности слов и поступков?
Ты обратился к царю, сказав ему: народ возвел тебя на престол затем, чтобы ты служил ему, а не становился его кумиром; ведь ты на своем троне ничем не отличаешься от крестьянина, обрабатывающего землю, или рабочего, что трудится на фабрике: каждый из вас обязан честно выполнять свою работу, по которой будут судить и о вас самих. Подобно тому как владелец фабрики спрашивает с рабочего, чтобы тот потрудился как следует, прежде чем получить вознаграждение, твой народ требует от тебя ответа, защищал ли ты его права, соблюдал ли существующие законы, не искажал ли их? Был ли одинаково справедлив по отношению к людям, сильным или слабым, богатым или бедным, далеким или близким тебе? Не позволял ли ты своей любви или своей ненависти возобладать над тобой и поколебать твою беспристрастность? Оставались ли твои уши глухими к лести и заискиванию, похвалам и дифирамбам? Не растлевал ли ты души, убивая в них гордость и заставляя их трепетать перед тобой, и они, в надежде ослабить твой гнев, поступали недостойно, прибегая ко лжи и клевете, доносам и наушничеству, что вело их самих к унижению и позору? Если бы твой народ был твердо убежден в том, что ты остался верен данному обету, он не вопрошал бы тебя и оставил бы тебе престол, корону и власть, полученную от него, отвечал бы любовью на твои благодеяния.
Однако царь, услышав от тебя такие слова, счел их грубыми и дерзкими, ибо среди его приближенных не нашлось ни единого человека, который осмелился бы заявить подобное; поэтому он разгневался на тебя, как того и следовало ожидать. В своих гонениях на тебя он опирался на тех людей, которых ему удалось поработать, чьи души были искалечены его тиранством, так что они были уже неспособны бороться за правду, выступая против него.
Ты сказал русскому дворянину: несправедливо, что ты один нежишься в роскоши среди своих садов, в прохладной древесной тени, на берегах озер, что ты один владеешь землей, площадь которой — миллион федданов{51}, в то время как миллионы тружеников, что ее обрабатывают, вспахивают и засевают, выращивают урожай и ухаживают за скотом, подвергаясь жаре или стуже, ветру или зною, не имеют ни единой пяди. Так признай же за ними право и по справедливости раздели плоды этой земли между ними и тобой, чтобы твое сердце не стыдилось при виде того, как они мучатся, чтобы ты благоденствовал, или гибнут, лишь только бы ты был жив. Знай, что земля принадлежит Аллаху и только он один вправе распоряжаться ею.
Нет, ты не довольствовался тем, что поучал дворянина или давал ему советы; ты сам стал живым примером для него, разделив свою землю между крестьянами, что ее возделывают; но ты не успокоился на этом: ты взял свою мотыгу, скот, облюбовал себе маленький участок и пришел туда, чтобы трудиться наравне со всеми! Своим великим примером ты надеялся убедить того жестокосердного, что не внял твоим словам. Но он лишь насмехался над тобой и над твоим состраданием к людям; к твоим беседам с ним он относился как к занимательной книжке, которую читаешь от скуки или в минуты огорчения.
Ты сказал священнику: Христос жил мученической жизнью, страдая и подвергаясь гонениям, потому что не мог смириться с тем, что одни люди угнетают других; он не прятал светильник, горящий в его руке, не прикрывал его своим плащом, а вскинул высоко над головой, не страшась гнева царей, которым не удалось укрыть свои пороки от ярких лучей этого светильника. Так почему же ты, возомнивший себя его последователем, продолжателем его миссии и проповедником его учения, с таким раболепием поддерживаешь трон тиранов? И почему с такой готовностью и преданностью простираешь к ним руки, как будто между вами заключен договор, который дает им право безнаказанно грабить и угнетать любого, кого им вздумается, прикрываясь твоим именем и именем священного писания, которое ты держишь в руках? И что это за полномочия, которыми ты себя облек, которые позволяют тебе вводить в рай и изгонять из него кого тебе заблагорассудится? А откуда у тебя богатые хоромы и парчовые одежды, почему ты ведешь праздную жизнь? Ведь ты монах, праведник, отрешившийся от всего мирского во имя служения всевышнему.
Вот что ты высказал священнику, а в ответ на это он повелел отлучить тебя от церкви, хотя и понимал, что ты не признаешь за ним такого права; ты не перечил ему в его стремлении очернить тебя и оклеветать, унизить твою гордость и восстановить против тебя народ. Так он воздал тебе за твои добрые наставления и твою проповедь.
Тебя доводил до слез вид каторжников, гонимых в Сибирь, их жестокие страдания, невыносимые муки; и ты крикнул так, чтобы твой голос услышали и знатные, и чернь. «О, люди! — ты крикнул. — Зло не устраняет зла, ведь преступники — это больные, поэтому их надо лечить, а не мстить им. Разумное воспитание искореняет преступления, в то время как месть лишь подстрекает к ним. Создавайте же школы на месте тюрем и посылайте учителей вместо тюремщиков». Однако никто не услышал твоего крика и никто не заплакал вместе с тобой. Судьи по-прежнему выносят приговоры, полицейские бесчинствуют, тюремщики продолжают издеваться, а заключенные — страдать.
Тебя возмущали бессмысленные бойни, сопровождавшиеся жестокими кровопролитиями, когда женщины оплакивали своих мужей, своих сыновей или братьев, не понимавших, за что они должны погибать на полях сражений. Противники кипели друг к другу ненавистью и злобой, единственной причиной которых было заблуждение, посеянное в их сердцах жестокими политиками, что призывали верить только им. И вот люди теряют человеческий облик, они словно сбрасывают с себя одежду и, облачившись в звериные шкуры, запускают когти друг другу в грудь, стремясь добраться до самого сердца и вырвать его. А сколько сердец было бы спасено и продолжало бы биться любовью, когда отрешились бы люди от своей черной желчи, не внимали бы жестоким политикам.
Но тщетными были твои слезы, не помогли ни жалобы, ни стенания: войны не прекратились, и фабрики смерти не приостановили своей работы, производя оружие смерти для сражений не только на земле, но и в небе…
Будь же счастлив, о великий человек, да не разочарует тебя твое мирное, спокойное уединение, избрав которое, ты пытаешься спастись от этой жизни! Что может сделать в ней мыслящий человек? Только молчать, пересиливая гнев, или говорить, умирая от горя!
Может быть, какому-нибудь мудрецу и удастся превратить невежество в знание, высечь свет из тьмы, а черное сделать белым; возможно, кто-то и сумеет поменять местами море и землю, прорыть в ней туннель или построить лестницу до самого неба, однако никто не в силах превратить подлость человеческого общества в благородство, а зло — в добро.
До тех пор, пока человек, чувствующий свою силу, не перестанет угнетать себе подобных, пока он не будет делать добро ближнему, не пытаясь при этом закабалить его, пока эгоизм еще властвует над каждым человеком, от великого до малого, — сегодняшний человек все еще будет оставаться человеком вчерашним, обитателем лесов и джунглей. Разница заключается лишь в том, что этот, сегодняшний, человек, со всей своей злобой и пороками, живет в застекленном доме. Но может ли прозрачное стекло скрыть порочность тех, кто укрывается за ним?!
…И день ее мрачен и тяжек, а ночь ее светла и дивна.
От ее заходящей звезды не отводит очей тот, кто смотрит.
Голос анархии ее страшен: в нем шум, грохот и вопли,
И рычание льва, соловьиная трель, карканье ворона.
И деспоты в это время станут прахом, а лучшие люди понесут крест.
Горе в день тот тиранам — гордецам, развратителям.
То лишь один день среди лет; это один лишь час в день суда.
Горе в день тот тиранам!
Это — революция, и день ее хмур и ужасен.
Флаги, как анемоны, волнуются, поднимают далекого, пронизывают светом близкого.
А барабаны вторят эху дивной песни,
А трубы взывают ко всем имеющим души, дающим ответ.
А искры из глаз народа разносят пожар.
И пламя вопрошает: «Нет ли пищи еще?»
А меч шлет ответ, и ужас набрасывает седину.
Горе в день тот тиранам! Горе им от всех возмутившихся, угнетенных, ищущих права, упорных рабов!
Горе превознесшимся в мире!
Это последний час для тиранов!
То революция, и сыны ее босоноги. Юноши ее стали непокорными мужами.
Мужи ее могучи и горды, женщины превратились в тигриц.
Ораторы ее и проповедницы красноречивы; вожди и героини мятежны.
Горе в день тот тиранам!
Возвести им об оковах и огне, о бомбах взрывающихся и тяжком дне —
О том дне, когда они не запретят и не прикажут; когда их не отпустят и они не убегут.
Горе в день тот тиранам!
Разве не дошла к ним повесть о Риме — в тот день, когда
Цезарь восхитился порфирой и протянул руку к скипетру?
И вдруг пал он под кинжалами свободолюбивых того времени — убит, ничтожен, изранен.
Горе в день тот тиранам!
Разве не рассказали мы им историю Парижа —
В тот день, как была сокрушена Бастилия и восстали узники,
В тот день, как отсекли голову королю Людовику,
И пали головы французских вельмож, и бежали тираны и властители пред ликом ужасов Парижа?
Горе в день тот тиранам!
…И весть об англичанах —
В тот день, когда они присягнули пивоторговцу и сказали:
«Это славный вождь!»,
В тот день, когда трактирщик созвал народ, а король мнил себя под надежной защитой,
Но вдруг слабые стали могучи, а король Карл унижен, низвергнут и на виселице взывает о помощи.
Горе в день тот тиранам от всех тигров мятежных, угнетенных!
Горе в день тот развратителям от светлой победы красных знамен!
…И весть о новом мире —
Разве они не видели пламени печи в новом мире, куда ввергнуты были все угнетатели, тираны,
Где сжигалась порфира и плавились железные венцы,
Где освобождались рабы и умирали тысячи людей ради этих черных несчастных,
Где униженный восстал на величавшегося, а презренный — на тирана упорствующего?
Горе в день тот тиранам! В тот день бог воздаст порабощенным!
И будет освобождена в народах власть скрытого духа; от пламени его запылают вулканы,
В святилищах восстанет «дух верный» — душа всякого вождя, правдивого, верного.
В тот день будет вручен обиженному меч обидчика согрешившего,
И даст он вкусить развратителям зной мучительного наказания — на этой земле, а не в геенне.
Горе в день тот тиранам, от всех тигров мятежных, угнетенных!
Горе в день тот развратителям от светлой победы красных знамен!
Исцели меня, богиня долины, исцели!
Богиня рощи, помяни меня! Богиня лугов, излечи меня! Богиня песен, помоги мне!
Ты ведь помнишь день, когда я поведал твои откровения народу, который не чтит других богов, кроме Ваала.
И день, когда я принес жертву Венере руками того, кто не знает других богов, кроме нее.
И день, когда возгласил я твое имя в храме Изиды и прогнали меня из храма жрецы.
И день, когда дым твоих ароматов поднялся на Олимп и нахмурилось от него чело владыки богов.
Я вложил ароматы твои в курильницы слуг римских храмов.
Я натянул струны твои на кифаре танцовщиц Вавилона и певиц Греции.
Разве ты забыла, как рука моя посадила деревья вокруг храма Таммуза?
Как рука моя связала для владычицы финикиян венки из лавров и цветов?
Как писала рука моя в книге поклоняющихся солнцу и огню?
Как рука моя сокрушила изображения тиранов и статуи великих праведников?
Исцели меня, богиня долины, исцели!
Богиня лугов, излечи меня! Богиня песен, помоги мне!
Сыграй мне на твоей кифаре напевы, отзвук коих повторяют сегодня в роще птицы и дрозды в саду.
Спой мне песни, которые распевают пастухи.
Голос флейты твоей в ночном мраке, голос органа твоего на утренней заре — дай мне услышать.
К голосам рабов твоих на речных берегах, к голосам детей твоих в пустыне — покажи мне дорогу.
Повей мне на ложе ароматами родных полей.
Пролей теперь над моим изголовьем то, что века оставили в кубке твоем.
Окутай меня любовью твоей, окружи благоуханием твоим, оживи шепотом губ твоих, прикосновением пальцев твоих.
Повтори теперь в уши мои забытые мною песни, которым ты меня раньше учила.
Дай мне услышать теперь то, что я повторял с твоих слов среди сборищ певцов Вавилона и Греции.
Исцели меня, богиня долины, исцели!
Богиня песен, исправь меня!
Я — флейта пастухов среди твоих рабов, я — лютня влюбленных среди твоих рабов.
Я — орган скитальца среди твоих рабов, я — кифара танцовщиц в ночь твоего праздника.
Я — душа, в которой отражается твоя красота, от которой разливается твой свет, которой запечатаны свитки твоей мудрости, над которой реют соловьи твоего волшебства.
Я — голос твой, который воплотили века; я — дух твой, ниспосланный в ведах и псалмах.
Я — посол твой к избранному рабу, к лучшему из тех, кто украсит мечты в будущем мире, — нет, к тому, кто «бродит во всякой долине»[15].
Я — откровение твое в Песне песней; я — свет твой в душе того, кто раскаяние окутал песней.
Я — твоей кифары напев, который невежество заключило в стены пирамид.
Да, я — песня, которую ночи повторяли годам.
Я — в кифаре твоей дух Алкея под пеплом судьбы, дух Орфея над волнами искусства.
Да, я — кифара твоя, я — голос твой, я — песнь твоя.
Но рука грешная задушила соловьев в кифаре, оборвала струны в ней.
И теперь дочери голубей прилетели своей песнью лечить мою песню больную.
Исцели меня, богиня долины, исцели!
Богиня лугов, излечи меня! Богиня песен, помоги мне!
Коснись меня перстами своими — верни мне блеск моего царства.
Посети меня на заре, и от зефиров твоих струны окрепнут.
Омой раны мои волнами твоих божественных потоков.
Залечи струны мои своим волшебством напевным.
Верни мне славу жизни поэта, которую страдания украли у меня.
Прижми меня к груди своей, дочь вечности, и с ресниц моих улетит печаль веков, и бесплодие поколений украсится во мне плодами.
С давнего часа, когда разлучились очи мои с тобой, в любви к тебе я не знал ничего милее стенаний.
Доколе отказ и суровость, эта разлука и забвение? Доколе?
Помяни меня хоть раз во мраке моем.
Посети меня хоть раз во сне моем.
Помоги мне, прежде чем завянут дни мои.
Говорится, что писатели бывают двух категорий: одни пишут, чтобы жить, а другие живут, чтобы писать. Автор этого изречения забыл, однако, еще про тех писателей, которых надо поставить выше двух первых: тех, которые и живут, и пишут. Разница между ними и писателями первых двух категорий по внешности не велика — она заключается только в маленьком союзе «и», — но по существу очень важна и заслуживает внимания. Здесь не будет беды от обстоятельности, хотя, может быть, это и повлечет за собою длинноты. Нет нужды говорить, что тот, кто пишет, чтобы жить, не пишет ничего заслуживающего запоминания: это писатель-наемник, который шевелит пером так, как угодно его хозяину. Он извозчик от литературы: он вывешивает на коляске своего знания правительственный тариф и погоняет перо, как и куда угодно седоку. У франков место таких переписчиков набело вполне определено: их не считают даже в числе литераторов. Бо́льшая их часть издает газеты, пишет в них корреспонденции и долгое время занимается писательским ремеслом; однако имя ни одного из них не выходит за пределы редакции той газеты, где он служит. Когда люди заговорят там, например, о таком журналисте, то они говорят о нем, как о купце или сапожнике, феллахе или меняле. Их речь ограничивается вопросами прибыли и убытка, числа подписчиков и объявлений; редко когда они вспомнят писателя, редактора или корреспондента.
От этого большого отпрыска идет другое ответвление, отмеченное почетным званием и, конечно, хорошо знакомое авторам, хотя его не слишком почитают и любят. Ответвление это — господа критики, те, которые рассматривают новые книги, безостановочно выпускаемые типографиями, критикуют их, разбирают и хулят, редко когда приветствуют и хвалят. Да, критик — это неспособный к сочинительству писатель, тратящий свою жизнь на критику новых произведений. Редко добивается известности какая-нибудь отдельная личность из этого воинственного племени, раскинувшего свои шатры на границах литературы. Редко среди них найдется вождь, шейх или эмир. Все они одинаковы на арене: «Всякий, если подсчитать людей, — предводитель». Однако, несмотря на весомость ударов их основательной критики, их все-таки не включают в число писателей и авторов. Они из тех, кто пишет, чтобы жить, из тех, кто на дверях своего кабинета вывешивает официальный тариф.
Вторая категория писателей — те, которые живут, чтобы писать. Польза от их сочинений бывает и большой, и малой, в зависимости от того, насколько близок каждый из них к подвижной жизни людей и покойной жизни природы. Тот, кто неизменно пребывает в своем кабинете, кто пишет свои произведения в окружении книг, бумаги и чернил, вдали от живой жизни и всех ее проявлений, пишет, конечно, много, но на самом деле не живет. В большинстве сочинений он делает те же ошибки, как и первый писатель в оплаченных статьях. Талант — вещь редкая, друг мой; и когда природа дарует его кому-нибудь из своих сынов, то лишь весом в драхму{53} или карат{54}. Большинство знаменитых авторов весь дарованный им талант излили в одной или в двух из своих многочисленных книг, все прочее приходится относить к той же категории сочинений, что и у господ с официальным тарифом.
Среди американских писателей можно найти таких, которым приходится ежегодно сочинять по роману или по два, лишь бы их имя постоянно повторялось в устах народа и мелькало у всех перед глазами. В таком случае питатели его не забудут, а издательство не понесет убытка, печатая его сочинения. Писатель, который должен писать непрерывно и без остановки, чтобы его знали и помнили, обыкновенно поставляет низкосортный товар. Если он и напишет что-нибудь ценное, то это столь случайно и столь редко встречается, как петушиное яйцо, — какую-нибудь одну книгу на десятки. Между таким автором, который живет, чтобы писать, и таким, который строчит статьи, чтобы жить, есть некоторая связь, или родство. Оба они пишут то, что будет забыто сейчас же по прочтении, оба они пленники своего пера, промышляют писательством и сочинительством, как купец — торговлей, дубильщик — ремеслом, феллах — обработкой земли. Кто среди них всех найдет, например, досуг для умственных и духовных наслаждений или телесных упражнений? Кто среди них хоть раз в неделю или в месяц выйдет за узкий круг своего ремесла в поля и сады жизни? Кто среди них приблизится к природе, чтобы прочитать в ее драгоценной, единственной книге хоть одну или две страницы ежедневно?
Кто пишет, чтобы жить, — живет, но не пишет; а кто живет, чтобы писать, — пишет, но не живет. Третьи же распределяют свое время мудрым способом, отдавая его природе, жизни и литературе. Третьи живут жизнью умственной, духовной и телесной сразу, в то время как оба первых живут жизнью неполной и сухой, один — умственной, другой — материальной, оба одинаково далеки от духовной и научной стихии, которая должна господствовать во всем, что мы пишем сегодня.
Третий писатель — писатель, который живет и пишет, — не сочиняет таких произведений, как Виктор Гюго или Вольтер, и не живет жизнью Верлена или Адиба Исхака{55}; он пишет только в часы вдохновения и откровения. Возьми близкий пример, который явно осветит мою мысль. Давай сравним, о литератор, Вольтера и Руссо или Гюго и Гейне. Сколько написал Вольтер, сколько набросал он статей, сочинил од, составил посланий! Но так как в своей частной жизни он никогда не выходил за пределы установленных условностей, то все, что он писал на общественные темы, оказалось несовершенным. Вольтер, много писавший, не исследовал так мира, как Руссо, и немногое, что написал Руссо, равняется многому, что сочинил Вольтер. Кто из нас помнит сегодня среди бесчисленных произведений Вольтера что-нибудь, кроме его посланий и некоторых повестей? А большинство написанного Руссо читается и поныне. Кто не читает и теперь «Исповеди» или «Эмиля» или «Общественного договора», как читали его дети XVIII века в эпоху революции?
Философ Руссо жил природной жизнью, в стороне от условностей и искусственности; отступая от привычного, он часто ошибался, но все, что писал, он писал, испытав и прочувствовав; свои знаменитые книги он создал, подвергшись различным наказаниям и жестоким преследованиям. Вольтер же, легкомысленный, начитанный и даровитый, поражавший своих современников умом и проницательностью, жил в своем кабинете, среди чернильниц и бумаг. Жил вдали от народа, как живет эмир или царь, а если выходил когда-нибудь, то лишь затем, чтобы посетить дома вельмож или дворцы царей. Так он сочинил то, что сочинил, и в душе его отразилось много впечатлений от этой двоякой среды. Такое же сравнение можно было бы провести между Гюго и немецким поэтом Гейне. Я хотел бы вспомнить про наших писателей вместо этих франков: у нас ведь теперь много авторов, к которым можно применить такую точку зрения, но что можно мне сказать, если я все еще повторяю слова пророка, которые вчера прочитал? Сказал пророк ислама: «Никому Аллах не даровал мудрости, не взяв с него обязательства не скрывать ее ни от кого».
Разделим же писателей по другой системе. Скажем, что есть писатели двух категорий: одни пишут, чтобы удовлетворить людей, другие — самих себя. Первые скрывают свое знание из любви к кошельку, вторые распространяют его из любви к литературе. Тот, кто пишет, чтобы удовлетворить людей, не чувствует необходимости знать своих читателей, полученное ими воспитание или свойства характера; его не беспокоит, что у читателей противоречивые мнения, различный нрав, разнообразные вкусы. Он бежит рядом с ними, как им угодно, ныряя в пучине моря по волнам, плывя по общему течению. Бо́льшая часть того, что ему нужно изучать, сводится к знакомству с культурным уровнем и общественным положением его читателей, с тем, что им должно нравиться. Он пишет, что соответствует этому, и насмешливо улыбается, погоняя свое перо между иронией и шутками. Это в том случае, если он умен и зол; если же он глуп и самоуверен, то он произносит свои слова в убеждении, что истина с ним и ни с кем другим. Он поднимает брови, надувшись от гордости, и говорит про себя с восхищением: «Воистину ценится человек по его двум мельчайшим…»[16] Настоящему же ученому, правдивому, честному писателю, который пишет, чтобы удовлетворить прежде всего самого себя, нужно очень много читать, очень долго учиться, очень тонко все исследовать, анализировать, проявляя большую литературную смелость. Первый унижается перед этим беком, заискивает в таком-то паше, подлаживается к этому митрополиту, пространно восхваляет этого эмира и возвеличивает всякого представителя власти и могущества, будь тот справедлив или жесток, умен или глуп, искренен или дурен, низок или чист.
Второй же охраняет благородство литературы, чтобы возвеличить имеющуюся у него мудрость и распространить ее без всякой хитрости или угодливости; иначе его надо было бы назвать не мудрецом, а трусом. Такой писатель будет высказывать свои мнения независимо от того, станут ли гневаться его читатели или соглашаться. Он не скрывает ни от кого своего знания, он не удаляет истину от людей или людей от истины. Первый писатель своими деяниями стирает приобретенные им знания, так как он приобретает что-нибудь, а после этого остается таким же, как все люди, и стоит пред ними, не принося никакой пользы, не помогая им улучшить свое положение, а просто следует по их же пути во всех действиях, подражая им во всем. Второй писатель изучает состояние народа со вниманием, исследует разнообразные характеры людей и поэтому, когда пишет, приносит пользу, а когда критикует, говорит правду. Первый ответствен за то, что пишет, только перед своим карманом, второй ответствен перед своей совестью. Ученый, который таит свои знания из боязни, что его слова огорчат читателей, напоминает врача, который воздерживается от операции, боясь причинить боль пациенту, или судью, который не наставляет преступника и не укоряет его, остерегаясь омрачать его драгоценное настроение. Как прекрасно значение того, что передал пророк ислама: «Никому Аллах не даровал мудрости, не взяв с него обязательства не скрывать ее ни от кого».
Как мерзко и гадко то, что говорят эти охранители, подчиняясь общему испорченному вкусу. Прочитав полезную статью, в которой есть какие-нибудь новые мысли, они негодуют, горделиво отворачиваются и презрительно говорят об авторе: «Этот не подходит для народа, не соответствует его вкусам и настроениям». Таким и им подобным я могу сказать: «Как вам удастся исправить общий испорченный вкус, если в своих писаниях вы не говорите того, что огорчает читателя, не высказываете задевающих его мнений и никого не критикуете достойным образом? Если вы намереваетесь сделать общий вкус общим мерилом для всего, что пишете, то лучше уж вам подать в отставку и предоставить слово народу. Он прибавит вам знания об основах угождения и утвердит в вас привычную вам любовь к мягкости и почитанию настроения читателей».
Свободный писатель — это истинный ученый, который предлагает людям результаты своих знаний и плоды своих исследований; он приносит пользу народу во всех его делах, охраняя вместе с тем благородство науки и честь литературы. Он говорит свое слово, хотя бы оно и шло вразрез с пристрастиями простого народа или противоречило личным вкусам и симпатиям стоящих у власти. Кто пишет для будущего, тот не получает воздаяния в настоящем; кто пишет для настоящего, о том не сохранится памяти в будущем. Всем нам нужно брать пример и поступать сообразно с изречением того, кто сказал: «Пусть Аллах включит тебя в число тех, кто ищет науки из уважения к ней, а не по традиции, кто обнаруживает истинность того, что он знает, тем, что он делает».
В заключение же, в более красных, если не в более ясных словах: писатель, который пишет из желания быть в согласии с народом, и писатель, который пишет из желания быть в согласии с истиной — не перебивай, я уже кончаю! — знаешь ли ты, в чем разница между обоими? Первый — плод финика, а второй — его косточка. Кушай себе плод на здоровье, но помни — да сохранит тебя бог, — что косточка, которую ты кидаешь прочь, пробивает землю и скрывается под почвой на некоторое время; потом бог пошлет ей облако, оно прольет влагу и оживит ее после смерти. Она покажется наружу, вырастет, тень от нее увеличится, а плоды от нее будут есть и твои потомки, и внуки, и их дети.
Цель, к которой стремилась Джихан, ее новая мечта вновь и вновь являлась перед нею, пронизывая самые глубины ее пылкой души. Джихан рвалась к ней всем своим существом. Она обращала молитвы к этому средоточию своих помыслов, духовных исканий, воплощению обретенного рая для мученика, радостно волнующему символу надежды. Во сне и наяву светилась эта цель перед ее взором, она неизменно повторяла дорогое для нее слово.
Свобода! Это твое имя сияет золотом в темных небесах, это оно начертано кровью в безднах мрака, обреченного рассеяться рано или поздно, оно засверкает в зеркале человеческих душ, когда сотрут с них пыль давно устаревших обычаев.
Свобода! В траурном ли платье, в доспехах ли воина, в багрянице ли победителя, — Джихан звала и приветствовала свободу в любом ее воплощении.
Однако богиня, которая виделась ей во снах, неизменно являлась в темно-зеленом плаще, опоясанная кривым мечом, — неведомая мусульманская богиня с сияющим рубиновым полумесяцем в волосах, в одеждах зеленых, как знамя пророка{56}, зовущее на священную войну; казалось, эта богиня хотела подвигнуть Джихан не на борьбу против неверных, но против невежества и гнета мужчин своего племени: да пробудит небесный ветер свободы сестер Джихан — турецких матерей, всю османскую нацию, всех мусульман!
Джихан, дочь Реза-паши{57} и жена эмира{58} Сейфеддина, была женщиной верующей, но это не помешало ей бросить дворец своего мужа на берегу Босфора, ибо Сейфеддин изменил клятве, данной перед женитьбой, что никогда не возьмет другой жены и не разделит свою любовь ни с кем, кроме одной Джихан. Поэтому она, опечаленная, вернулась в отцовский дом, поклявшись начать борьбу за лучшую долю для женщины.
С тех пор прошел год, в течение которого Джихан неустанно пыталась осуществить хоть одно из своих мечтаний. Эти попытки были не очень успешны; более того, они снискали ей сомнительную известность, не раз обращавшуюся против нее. Джихан любила называть себя «дочерью революции», и, когда отец, бывало, заводил разговор о том, почему она не склонна принять предложение Шукри-бека, ее двоюродного брата, молодая женщина с улыбкой отвечала:
— Я уже замужем, и супруг мой — вольный ветер…
Шло время, и вот однажды произошло знакомство Джихан с генералом фон Валленштейном, немецким военным советником в Стамбуле{59}. С этой минуты она неизменно думала о взволновавшей ее встрече. Она еще не окончательно отвергла Шукри-бека, к которому испытывала симпатию, но в душе ее, наряду со стремлением к свободе, уже зародились новые честолюбивые замыслы…
В один из вечеров, после ссоры с отцом, Джихан приказала своему кучеру отвезти некое тайное послание. В тот поздний час она вряд ли представляла себе, к каким последствиям это приведет. После того как кучер уехал, Джихан уселась, как была, в ночной рубашке, на роскошный диван, полная неясных предчувствий, и с нетерпением принялась ждать возвращения посланца. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, она взяла со стола томик сочинений Ницше на немецком языке, но глаза ее лишь рассеянно скользнули по странице; она встала — сегодня Ницше нагонял на нее тоску. Накинув шитый золотом халат из голубого шелка, она подошла к высокому окну, распахнула ставни и с наслаждением стала вдыхать свежий ночной воздух.
Летняя ночь была неподвижна и тиха, даже слабый ветерок не шевелил ветви деревьев, не разносил, как обычно, по саду пьянящий аромат цветущего жасмина и лимонов. Вдали, в бухте Золотой Рог, чуть зыбились волны, похожие на серебристые паутинки, натянутые меж темных берегов. Месяц, вырываясь на миг из-за легких облаков, бросал свой тонкий луч на минарет мечети Эйюба{60}; черные силуэты кипарисов на соседнем кладбище казались сгустками таинственного мрака, сродни тому, что душит свет надежды…
Джихан окинула взором эту мрачную картину и ощутила, как в нее проникает тоска этой ночи, словно предвестник чего-то недоброго. За оглушающей тишиной она не расслышала — хотя и напряженно ждала, — возвращения своего посланца. Джихан все так же в задумчивости стояла на балконе и опомнилась, только когда коляска въехала в садовые ворота и возница трижды щелкнул кнутом. Лишь после того как она убедилась, что послание доставлено в нужные руки, она смогла уснуть, — на несколько оставшихся от ночи коротких часов.
Молодая женщина проснулась довольно скоро с неприятным ощущением будто кто-то скользкий вполз в ее постель, забрался под подушку, касается ее шеи и щек. В распахнутое окно били лучи солнца, и Джихан встала, чтобы прикрыть ставни. Но при одном взгляде в окно остатки сна мгновенно улетучились — перед нею открывалось прежнее зрелище, но теперь несказанно преобразившееся. В лучах солнца купола мечети Эйюба слепили своей белизной. Чуть дальше кипарисы, утратившие бесформенное ночное обличье, постройневшие, клонились в стороны под порывами утреннего ветерка. Окрестности веселили взор, дышалось легко и радостно. Нежно-голубые волны залива растворялись в колеблющейся серебристой дымке, пронизанной золотыми нитями лучей. В саду воробьи, весело чирикая и задирая друг друга, прыгали с ветки на ветку. А где-то в вышине звал на молитву протяжный голос муэдзина, точно прося природу умерить проявления радости.
Понятно, что Джихан и думать забыла о сне: он не просто слетел с глаз — это пробуждалась ее душа. Джихан стояла, радостно склоняясь пред вечным ликом солнца, которое будит высокие надежды в самых ничтожных созданиях, вливая в слабые крылья мечты эликсир жизни. Она была сама подобна солнцу, играющему на куполах Стамбула, — тем же светом лучилось ее лицо, а глаза… казалось, они вобрали в себя всю глубину лазури южного неба; в блеске золотистых волос, волнами рассыпавшихся по обнаженным плечам, виделся отсвет вечерней зари, что пурпуром окрашивает белые облака. Если бы кому-нибудь посчастливилось увидеть ее в эту минуту — впрочем, это было невозможно, ведь окно выходило в сад, — то он остался бы в убеждении, что видел богиню. Не ее ли описал поэт в таких строках: «Солнце сожжет стены нашей тюрьмы, и меж камней и терниев расцветет роза»?
Но Джихан порвала узы гарема — ушла из дома своего супруга, — ее не занимала собственная ослепительная красота, куда больше ее заботили проблемы духа — те мечты, которые она дала слово осуществить ради самой себя, ради своего отечества, мечты, вновь представшие перед ней в это светлое утро с ясностью божественного откровения. Мысль ее легко парила в заоблачных высотах духа, — поистине солнце еще никогда так не пробуждало ее к жизни, как сегодня! Да будет благословен день, пробудивший ум и душу восточной женщины, заря, наполнившая своим светом ее сердце, сердце всей возрождающейся нации! Не является ли это вестником победы ее сестер, рвущихся к свободе и свету, и братьев, защищающих сейчас веру и отечество?
Джихан склонила голову пред восходящим солнцем, благодаря Аллаха и шепча:
— Что бы ни принес этот день, все от тебя, господь наш, милостивый и милосердный!
Однако в бунтарском уме Джихан зрели уже другие мысли. Она вновь обратила лицо к небесам и воскликнула:
— О ты, щедрый и всемогущий, сеющий в нас семена вечной надежды, не прокляни нас, если мы взрастим их с помощью знания! О ты, творец любви и свободы, не отвергай нас, если мы снесем стены нашей тюрьмы! Ты, утверждающий милосердие и справедливость, не покарай нас своим гневом, когда мы восстанем против невежества и гнета мужчин!
Она покачала головой, словно предупреждая возражения.
— Никогда! — продолжала Джихан. Голос ее задрожал в гневе, и теперь это походило скорее на богохульство, чем на молитву. — Никогда более с этого дня мы не стерпим гнет мужчины, будь он муж, брат, отец или венценосный правитель!
Джихан повернулась и пошла к письменному столу. Взяв записную книжку, проглядела список намеченных дел. Предстоящий день был полностью расписан: работа в госпитале занимала, как всегда, утренние часы; после полудня — выступление в одной из женских школ Стамбула, а вечером — продажа цветов на благотворительном базаре в муниципальном парке. Еще ей нужно было закончить статью на тему «Священная война» для «Танин»{61} — газеты прогрессивного направления. И, наконец, ежедневная работа над переводом книги Ницше «Так говорил Заратустра»{62}, на которую подчас не хватало времени.
Можно было только удивляться столь интенсивной деятельности — ведь обычно она совершенно чужда турецкой женщине; еще большего восхищения заслуживала вера Джихан в собственные силы, также несвойственная ее соотечественницам, — хотя она и не преступала границ, определенных природой женщине. Сколь часто случается обратное, когда красавица, знающая цену своей привлекательности, не обладает даже малой толикой решительности. Джихан была правдива и искренна во всем, что говорила и делала, но вместе с тем была опытна в вопросах этикета и политики. Она вполне могла бы возглавить общество американских феминисток, требующих равноправия, или быть на месте какой-нибудь знатной английской леди или хозяйки парижского салона.
Но Джихан выпало на долю родиться турчанкой, и она вынуждена была жить в окружении старых жестоких нравов и традиций. Это наследие предков сталкивалось с ее смелыми устремлениями, ломало логику понятий, продиктованных европейским образованием. Молодую женщину терзали противоречивые мысли, идеи, они требовали отдать предпочтение чему-то одному, сделать выбор. Она страдала оттого, что ее душа служит как бы перепутьем для этой лавины противоречий, но ни турецкой женщине, ни даже мужчине, рожденному на Востоке, до сих пор не дано было примирить непримиримое!..
Такова была Джихан — натура своеобразная, умная, открытая, с противоречивыми желаниями. Вместе с тем, хоть она и не отличалась притворным благочестием или религиозным рвением, вера предков глубоко укоренилась в ее сердце. К своим целям Джихан стремилась с упорством, но не без осмотрительности, то делая уступку, то смело наступая. В ней соединились воедино вера, но не фанатическая, обожествление любви и свободы и западное образование. Умом она была трезвый политик, сердцем — пылкий поэт, душою — жрица новой веры.
Успеху честолюбивых помыслов Джихан немало способствовало то, что генерал фон Валленштейн составил ей протекцию при дворе султана, поддержав горячность ее восточной натуры чисто западной практичностью…
«Какая приятная сегодня погода», — с улыбкой думала Джихан, надевая утреннее платье. Но стоило ей подойти к письменному столу, как она помрачнела: из томика Ницше выглядывал краешек письма, которое она вложила внутрь, письма, угрожавшего свести на нет все ее успехи, и прошлые, и настоящие, если только прислушаться к содержанию его, поддаться и подчиниться его суровому тону. Уже три дня этот листок грозным напоминанием торчал в книжке, и каждый раз, перечитывая его, молодая женщина чувствовала, как в ней нарастает волна гнева против написавшего эти строки. Вот что там значилось:
«От Реза-паши к дочери его Джихан.
С сегодняшнего дня и на будущее воспрещается тебе выходить из дому без покрывала, с открытым лицом. Ты не должна также излишне часто появляться в общественных местах, вмешиваться в политические дела, помещать статьи в газетах. Кроме всего прочего, тебе надлежит воздержаться как от встреч с генералом фон Валленштейном, так и от переписки с ним».
Джихан отложила письмо и задумалась. Конечно же, отец не прав. И следует убедить его в этом. Только вряд ли он поймет, даже если открыть ему свою тайну… Нет, она совсем не уверена, что найдет в себе достаточно сил в урочный час осуществить задуманное, — ведь она не более чем восточная женщина! Как мусульманке, ей было привычнее полагаться на судьбу и случай, не вмешиваться в предначертанный всевышним ход событий. К тому же она любила отца, даже преклонялась перед ним, поэтому полностью ослушаться его она не могла.
Джихан положила письмо на прежнее место и встала кликнуть служанку. Дверь была заперта. Она сильнее нажала на ручку — замок не поддавался. Джихан огляделась в поисках ключа — его нигде не было. Может быть, она сама вчера в гневе захлопнула дверь? Но где тогда ключ? Неужели ее заперли?
На зов госпожи к двери подбежала служанка, но не осмелилась сказать, кто запер дверь. Приходили и другие слуги, выказывали удивление и тоже делали вид, что ничего не знают. Ее верный евнух Селим, прислушиваясь к голосу госпожи, только сокрушенно тряс головой.
Никто из слуг так и не ответил Джихан, что же произошло, — всем им настрого приказали хранить молчание и не вмешиваться в господские дела.
Реза-паша, семидесятипятилетний старик, при своем высоком росте отличался прямой осанкой. У него было открытое, слегка удлиненное лицо с благородными чертами. За быстрыми движениями и речью угадывался живой и острый ум, а здоровый румянец на щеках явно не гармонировал с его возрастом. Светло-карие глаза смотрели приветливо из-под широких бровей, но порою в них вспыхивал гнев. Волосы, аккуратно расчесанные на прямой пробор, и борода, за которой он продолжал заботливо ухаживать, свидетельствовали о том, что их обладатель не потерял еще стремления выглядеть изящно, свойственного обычно молодым людям. Реза-паша был одним из тех смуглых мужей Востока, сильных телом и духом, чьи природные смелость и мужество не слабеют с годами, словно ни время, ни любовные утехи в гареме не властны над ними.
Если бы турки лучше следили за своей генеалогией, то, наверное, можно было бы установить, что свой род Реза-паша ведет от тех отчаянных храбрецов, что штурмом взяли древний Константинополь и водрузили знамя пророка над куполами храма святой Софии{63}.
Человек старого склада, он, однако, отдавал должное различным нововведениям, в том числе европейским. Но при этом совсем избавиться от прежних взглядов не мог и не желал, — да, он искренне приветствует дух современности, но лучше пусть этот дух пребывает в чужом доме, а не в его собственном.
Таков был этот турок, в чем-то передовой, в чем-то консервативный, упрямый, всегда стоящий на своем, крайне неуступчивый в делах службы и в отношениях с домочадцами. Обычно он высказывался откровенно, отличаясь этим от соотечественников — в большинстве своем людей хитрых и замкнутых.
Вполне понятно, что Реза-паша не скрывал своей ненависти к немцам. Он неизменно выражал в Высокой Порте{64} поддержку Англии и Франции, неоднократно одерживая победы как на политическом поприще, так и на поле брани. При прежнем правительстве отец Джихан занимал среди политиков и советников государства первое место. Необузданная вольность его речей в сочетании с искренностью пришлись по нраву султану Абдул Хамиду{65}. Но с годами излишняя откровенность и прямота паши стали докучать деспоту. Меж тем придворные и различные высокие чины в Порте, таящие ненависть к фавориту, не теряли времени даром. Они начали нападать на пашу открыто, но больше плели интриги, раздували сплетни, так что в конце концов Реза-паша, человек уже старый, был отправлен в ссылку в далекий Йемен.
Отец Джихан пробыл в изгнании, пока не пришло к власти новое, младотурецкое правительство. Абдул Хамид был свергнут с престола, и Реза-паша возвратился в столицу. Ему были оказаны все почести, приличествующие опальному герою. Паше вернули прежний высокий чин, но не успел он вступить в должность, как у него произошла ссора с новым правительством. Его отставка была принята; впрочем, из уважения к его почтенному возрасту и прежним заслугам ему разрешили остаться в столице.
Однако меч Реза-паши не ржавел в ножнах — сейчас он находился в руках его младшего сына, Маджид-бека, брата Джихан, который отважно сражался на Галлипольском полуострове{66}. Реза-паша, старый воин османской державы, заплатил за свою любовь к отчизне жизнью трех других сыновей: один пал в Йемене, другой — в Триполи, третий — на подступах к Эдирне{67}.
Много горя суждено было испытать Реза-паше, но все несчастья он встречал с достоинством благородного отца и мужеством верного патриота, как и надлежит мусульманину, твердому в своей вере. И, хотя старый воин не служил более новой власти, он всегда радел о благе государства и всем сердцем желал успеха новому порядку. Будь у него десять сыновей, он бы и их возложил на алтарь отчизны, памятуя о том, что у него все же останется дочь, Джихан, — да убережет ее Аллах от тлетворного духа Европы, особенно от новомодных ее философов, а пуще всего от этого Ницше, который дурно влияет на ум и душу дочери.
Брат и сестра — Маджид-бек и Джихан — родились в Париже, где Реза-паша, которому уже тогда было за сорок, состоял военным атташе при турецком посольстве. Мать их, Селима, любимая жена паши, отличалась, помимо редкостной красоты, умом и добрым сердцем. Она обладала прекрасным вкусом, получила хорошее воспитание, изъяснялась по-французски столь же изящно, как и по-турецки. Муж позволял ей принимать разных посетителей, в том числе мужчин, не надевая покрывала на лицо. Свято соблюдая традиции у себя на родине, паша за пределами Турции разрешал некоторые отступления от них. Сейчас Селимы уже не было на свете — она умерла в далекой ссылке, куда последовала за мужем…
Джихан родилась последней, но заняла в сердце отца первое место. Паша старел, но не старилась его любовь; напротив, казалось, что она крепнет с годами, по мере того как растут и множатся несчастья. Паша баловал дочь, ни в чем ей не перечил, и девочка росла, как нежный цветок, но не на приволье, а окруженная стенами гарема. Впрочем, она не знала строгой власти матери и тетки, нарушавших ради нее суровые обычаи, и редкий день не разносился по всему дому звонкий детский смех.
Реза-паша не жалел ни сил, ни денег, чтобы дать дочери образование на европейский манер. Но, как и все его соотечественники, он не отличался дальновидностью и плохо представлял последствия такого шага. В этом сказалась присущая натуре паши противоречивость: ему, например, нравился вид рояля в гостиной, но звука инструмента он не выносил. На внушительную библиотеку дочери паша смотрел как на собственную коллекцию дорогого оружия, считая ее скорее предметом обстановки. Совсем недавно он гордился способностями Джихан, а теперь, когда ее статьи стали появляться в газетах, испуганно взывал к Аллаху — в его глазах это был для дочери не меньший позор, чем идти среди рыночной толпы без покрывала на лице!
Вот плоды европейского воспитания, вот к чему привели занятия с учительницей-француженкой и наставления немецкой гувернантки. Отец утешал себя тем, что это воспитание затронуло только ум его любимицы, что душой и сердцем она не изменила вере предков. Так оно и было: француженка вкусом и манерами, Джихан сохранила верность обычаям своей родины. То, что она почитала немцев, казавшихся ей единственными верными союзниками турецкого государства, тоже было одним из проявлений ее патриотизма. В своих статьях она отстаивала ислам с умением и пылом, достойными ученого-богослова. Они не раз горячо спорили с отцом о том, считать ли нынешнюю войну священной войной. Реза-паша не верил немецким политикам и не признавал ее таковой. Более того, он во всеуслышание заявлял об этом с присущей ему прямотой, чем едва не воспользовались его враги. Спас его генерал фон Валленштейн, влияние которого было велико не только в министерстве внутренних дел, но даже в Высокой Порте и при дворе.
— Взглянете, — защищал он старика, — ведь его дочь делает благороднее дело — ухаживает за ранеными. А сын сражается как герой, на Галлипольском полуострове.
И верно, эти двое честно служили родине, а следовательно, в какой-то мере честолюбивым замыслам самого фон Валленштейна.
— Дайте же их отцу провести скромный остаток дней в мире и покое, — заключал он.
Истинные же причины, по которым он воспрепятствовал суду над отцом Джихан и с тех пор еще не раз спасал его от нападок слишком рьяных сторонников лиги «Единение и прогресс», фон Валленштейн держал про себя.
Немецкий генерал впервые увидел Джихан в военном госпитале. Через три дня он явился с визитом к ее отцу, однако Джихан там не встретил. Под каким-то предлогом фон Валленштейн повторил визит и между прочим осведомился о молодой хозяйке. И вот, в третье его посещение, Джихан сама вышла к нему в залу, в восточном платье, но с открытым лицом, совсем как когда-то в Париже ее мать.
Генерал был крайне рад — он усмотрел в этом знак расположения к себе со стороны отца. С тех пор Джихан завладела всеми его помыслами.
Джихан… Умершая за несколько месяцев до начала войны жена генерала славилась красотой и вкусом, но, пожалуй, она позавидовала бы этой блестяще образованной восточной красавице.
Джихан… Джихан… Генерал повторял про себя имя своей избранницы, вспоминая ее красоту. Восточная колдунья… точеный стан, прелестные черты лица, лучистые глаза, в которых сияет ясный ум и одновременно природная чувственность; движения, полные неосознанного кокетства; горделивый изгиб тонкого носа; в уголках нежных губ — приветливая, чуть таинственная улыбка. Французское воспитание и почти немецкая золотая красота. Все это, смешиваясь, рождало неизъяснимый соблазн, и генерал почувствовал с первых же минут знакомства, что готов без боя сдать позиции, неспособный уже ни обороняться, ни тем более наступать. «Почему, в конце концов, — оправдывался он про себя, — я не могу увлечься мусульманской женщиной, если у нее европейское воспитание, вкус, красота?..»
Однако существовал еще Шукри-бек, двоюродный брат Джихан, — молодой человек, которому улыбалось будущее, а высокие чины в армии, благодаря влиятельным знакомым Джихан, представлялись легко достижимыми. Однажды в ответ на какое-то замечание фон Валленштейна Шукри-бек вспылил и вышел из кабинета, даже не отдав чести. Возмущенный генерал решил не назначать дерзкого лейтенанта на должность секретаря министерства обороны, как обещал Джихан, а отправить на фронт. Фон Валленштейн не потерпел бы на своем пути даже равного соперника, тем более он не считал нужным церемониться с младшим офицером.
Приказ, полученный Шукри-беком, гласил, что он включен в состав части, отправляющейся на Галлипольский фронт. Джихан узнала об этом лишь к вечеру того дня, когда поссорилась с отцом. Ссора, как уже известно читателю, произошла из-за ее отношений с генералом фон Валленштейном. От разгневанного старика не укрылось тайное послание, отправленное с кучером. Письмо это адресовалось Шукри-беку — Джихан умоляла его не покидать Стамбула, прежде чем она переговорит с ним и генералом. Верный слуга исполнил приказание — три удара кнута означали, что послание достигло цели.
Тем временем Реза-паша, узнавший о письме от одного из слуг, был уверен, что оно направлено немецкому генералу, и поклялся Аллахом и пророком его помешать свиданию, которое, по всей видимости, было назначено в письме. Старик поднялся наверх и запер комнату дочери, пока Джихан стояла на балконе в ожидании посланца. Утром Реза-паша встал рано и вышел на прогулку в сопровождении преданного слуги.
Его дочь не могла знать всего этого. Убедившись, что дверь заперта, Джихан проворно оделась и приказала служанке разыскать отца, который, как она знала, обычно не покидал дома в столь ранний час. Но когда ей сказали, что сегодня он изменил своей привычке, Джихан растерялась. Самые мрачные предчувствия начинали оправдываться. Однако она все же приказала служанке принести другой ключ. И тут печальная истина открылась во всей полноте: слуги не осмеливались нарушить приказ хозяина дома.
Тут Джихан вспыхнула от гнева.
— Какой позор! — простонала она. — Отчего отец так дурно со мной обращается?!
Сегодняшнее поведение отца никак не вязалось с его обычной мягкостью по отношению к дочери. Меж тем ей не доводилось читать даже в произведениях европейских авторов, рисующих отсталые турецкие нравы, чтобы какой-нибудь паша или знатный турок прибегал к подобному способу воспитания детей.
Позор! Отец обращается с ней как со школьницей, а ведь на нее с уважением смотрят все женщины Стамбула! Как может он так унижать ее — ее, которая идет впереди дочерей своей нации, высоко подняв факел свободы, ее, которая борется против ненавистных оков гарема! Какая жестокость! Будто Джихан не вхожа к министрам и депутатам, будто не она автор политических статей, зовущих к свободе, владычица умов, в которых зажгла свет новых бунтарских идей, вдохновив своих соотечественников на борьбу за свободу и справедливость, — и что же, она сама теперь пленница в собственной комнате? Какой позор!.. Разве не она, Джихан, раньше других женщин гордо прошла по улицам Стамбула с открытым лицом? И не она ли первая на глазах у всех разорвала свое белое покрывало, застившее ей сияние солнца, свет свободы?
Заперта в комнате по приказу отца… Подумать только! Она бросилась на диван, и вся ее уязвленная гордость, казалось, нашла выход в горьких обильных слезах.
Успокоившись, Джихан все еще продолжала лежать, размышляя о случившемся, в ожидании, когда отец вернется. Она то осуждала старика, то пыталась найти ему оправдание: быть может, он неверно понял ее и ошибочно в чем-то подозревает?..
Джихан поднялась, взяла перо и написала новую записку Шукри-беку. Когда она запечатывала конверт, постучала служанка и подсунула под дверь письмо. Это был ответ двоюродного брата, где тот сообщал, что уже получил приказ об отбытии и покидает Стамбул сегодня во второй половине дня; не желая, чтобы его провожали, он сам приедет к ним проститься утром, в половине одиннадцатого.
Джихан разорвала свое письмо и спешно написала новое. Больше всего она боялась, что Шукри-бек явится раньше отца и застанет ее в этом унизительном положении. В короткой записке содержалось:
«Не беспокойся и не спеши к нам. Сейчас я еду на встречу с генералом фон Валленштейном к нему в дом. С тобой мы увидимся позже. В любом случае не уходи раньше полудня».
Затем она написала еще два письма: одно генералу, другое военному министру, прося отсрочки для Шукри-бека хотя бы на один день, чтобы она могла сегодня после обеда встретиться с ними по его делу. Письма она отправила с Селимом, своим верным слугой.
Было около десяти часов, когда к двери подошла служанка и сказала, что личный секретарь военного министра желает переговорить с ней по телефону.
— Зулейка! — окликнула Джихан девушку за дверью. — Передай, что я сейчас в ванной, и запомни хорошенько, что тебе ответят.
Служанка вернулась довольно скоро.
— Его превосходительство крайне сожалеет, но он не может положительно решить вопрос, о котором вы ему писали.
Вскоре возвратился и Селим с ответом от генерала, где тот обещал «очаровательной Джихан» немедленно связаться по телефону с военным министром и переговорить о ее деле.
«Слава богу!» — Молодая женщина наконец вздохнула с облегчением. Хотя Джихан уже выслушала отказ военного министра, она твердо знала, что слово генерала фон Валленштейна — закон в Стамбуле; власть его велика настолько, что даже сам падишах советуется с ним, прежде чем огласить свою волю.
И потому у Джихан не осталось ни малейшего сомнения, что просьба ее будет удовлетворена.
«Если следует за нами дьявол-искуситель, а мы всеми силами стремимся избежать его, то, подлинно, отстанет враг человеческий от тех, кто будет упорен на пути своем; надобно лишь гнать его, как гоним гнев души своей; а еще, коли воистину хотим мы истребить соблазн, нас смущающий, или мысль грешную, надобно стегать их нещадно кнутом, словно ослицу нерадивую; и впрямь подобен соблазн ослице дьявола, которую оседлала душа наша во гневе; убьем же дьявольское отродье и встанем твердо на свои ноги, а после, радостные и покойные, изберем себе в спутники новую подругу, что люди зовут мудростью», — вспоминал слова известной притчи Реза-паша, направляясь к дому. Утренняя прогулка благотворно подействовала на старика, несколько его успокоив и вернув родительскую снисходительность и мягкость, обычно ему присущие. Когда он открыл дверь в комнату Джихан, последние искры гнева угасли совсем. В другое время паша вряд ли бы стал особенно сожалеть о своем поступке, но сейчас ему очень не хотелось доводить дочь до крайности, ибо это грозило крушением его главной мечты. О, как тянуло старика бросить Стамбул и перебраться в Конью{68}, прежнюю османскую столицу, где он рассчитывал провести остаток дней в мире и покое вместе с дочерью и Шукри-беком, будущим своим зятем! А для этого нужно было помириться с Джихан, склонить ее к переезду…
Джихан сидела возле стола, о чем-то сосредоточенно размышляя, — голова ее была опущена на грудь, руки скрещены на коленях. Она не переменила позы и не подняла глаз, даже когда отец подошел к ней и протянул ключ. Не обращая на это внимания, Реза-паша присел на стул рядом и взял ее за руку.
— Джихан, милая моя, — ласково сказал он, — мне, право, жаль, что так вышло. Это не повторится, даст бог, не повторится никогда. Ну, посмотри же на меня, — старик придвинулся к дочери, заглядывая ей в лицо, — и скажи, разве посмела бы самая грубая крестьянка так разговаривать с отцом, как ты со мной вчера? А ведь тебя воспитали, дали образование, так неужели тебе не ведомы дочерняя любовь и послушание — святой и почитаемый наш обычай? Что сказали бы те, кто читает твои статьи в газетах или слушает речи — те люди, которым ты несешь свет знания, — если бы вдруг узнали, что Джихан не признает отцовских наставлений, противится родительской воле? Более того — настолько не уважает и не любит отца, что даже не может заставить себя выслушать его?!
Джихан подняла на пашу взор, полный слез.
— Это неправда, отец. Видит бог, я послушная дочь!
— Джихан, дорогая моя, ты не слушаешься меня, как прежде, сторонишься, никогда не спросишь совета. Не прочтешь вслух того, что пишешь…
— Это потому, отец, что ты никогда не был так несправедлив ко мне, как сейчас. Прости за резкие слова, но что бы я теперь ни делала, тебе это не по нраву, ты вовсе не считаешься с моим мнением. Раньше все было иначе.
— Но разве ты не видишь, что в городе проходу нет от доносчиков — и наших, и немецких? Неважно, мирный ты человек или бунтовщик, — никто в эти дни не может быть спокоен за свою жизнь. Не лучше ли тебе в такое время не вмешиваться в политику? Да и пристало ли дочери Реза-паши без конца появляться то в Высокой Порте, то в каких-то клубах и кафе? А твои свидания с генералом фон Валленштейном? Может быть, ты думаешь, что так ведут себя европейские женщины?
— Я была у генерала только один раз, и то по делам, связанным с госпиталем.
— Ты вполне могла ограничиться перепиской.
— Дело было срочное — я не могла ждать.
— Значит, следовало отправить письмо со слугой.
Джихан пересела на диван.
— Отец, зачем ты вновь принимаешься мучить меня? При чем здесь этот человек? — она с досадой вздохнула.
— Фон Валленштейн ненавистен мне, и я не скрываю этого. Чувствую, что его посещения добром не кончатся. Я говорил тебе вчера и повторяю снова: то, о чем пишут газеты, связывая ваши имена, — неслыханный позор! Мы не касались с тобой прежде османского союза с Германией, — так вот, я глубоко уверен, что это преступление против нации, ислама, против всех мусульман. Не хочешь — не соглашайся, твое дело. Но породниться с немцем — это уж слишком! Поверь мне, подобный брак немыслим. Не думай, что я противлюсь только из-за того, что этот генерал — иноверец — я не ханжа и не фанатик, — но, право, ни сердце мое, ни ум не могут с этим примириться. Ты умница, Джихан, рассуди же сама. Что ты можешь сказать об этом человеке? Да, сейчас у него в Стамбуле власть, и надо с ним ладить. Но ведь он чужой нам, не знает ни нашей жизни, ни языка, ни веры, ни обычаев… Кроме всего прочего, он вдовец и вдвое тебя старше!
— Я согласна с тем, что ты говоришь, отец, — сказала Джихан, — но все же…
Она задумалась.
— Что — все же?
— Не знаю… Не могу найти слов, чтобы выразить свои чувства. Боюсь, я сама не до конца их понимаю.
— Не нужно этих оговорок, Джихан. Расскажи мне, что с тобой происходит, не таясь.
— Боюсь, ты будешь осуждать меня.
— Я верю, что ты не дашь для этого повода, ты всегда была благоразумна. Говори же!
— Вечер того дня, когда я впервые встретилась с генералом, был особенный. Тогда единственный раз мне явилось видение — не сон, а именно видение. Помню, я сидела за столом, переводила Ницше, и вдруг буквы перед моими глазами расплылись и исчезли. В голове все смешалось, загудело, будто в огромном растревоженном улье. Какие-то желтые точки заплясали передо мной на страницах книги, перо выпало из руки, и тут я увидела, что комната медленно наполняется… Но я зря рассказываю — вот ты уже качаешь головой: думаешь, наверное, твоя дочь заснула.
— Нет-нет, я слушаю, — на лице паши отражался неподдельный Интерес, — продолжай!
— Мне привиделась женщина… похоже, это была моя мать, — я ясно видела призрак. Потом он раздвоился, появился второй, третий… Они множились, заполнили всю комнату. Куда бы я ни смотрела, всюду видела только их — сотни женщин, в черных тяжелых одеждах до пят, с оковами, издающими звон. И глаза всех с мольбой были устремлены на меня. Казалось, они хотели заговорить, поведать что-то важное, какую-то ужасную истину… И вот моего слуха достигли слова: «ПОГИБНИ ИЛИ ОТОМСТИ». Я вслушивалась, и будто бы голос матери продолжал повторять эти слова… Взгляни, я записала здесь то, что слышала.
Паша слушал, перебирая четки, чтобы скрыть свое волнение. Он только покосился на протянутую дочерью бумажку
— Ну, и как это понять?
— Я знаю, уверена, что тот голос был голосом матери — праматери нашего народа, зовом тысяч матерей ушедших поколений. И он звал меня к самопожертвованию во имя наших будущих матерей. Подвиг нелегкий, но его непременно должна совершить турецкая женщина — если не я, то другая, — и либо погибнуть, либо отомстить. Так я объяснила себе это видение, а потом вдруг почувствовала, что какая-то сверхъестественная сила влечет меня к человеку, которого ты так ненавидишь. Я солгала тебе, что встречалась с ним только раз, — нет, я была дома у генерала три раза со времени его последнего визита к нам.
— Ты ходила к нему домой, Джихан, ты, моя дочь?
— Да, ходила, но это было нужно для исполнения моей цели.
В глазах паши вспыхнул гнев, но он собрал все силы и подавил его.
— Ты в самом деле любишь его?
— Нет.
— Значит, просто по каким-то причинам хочешь выйти за него замуж?
— Нет.
— Что же тогда?
— Отец, умоляю, не спрашивай меня больше ни о чем, я не могу… не знаю, что ответить!..
— Джихан, дочь моя! — воскликнул Реза-паша с дрожью в голосе. — Господи, неужели то, чего я боялся, — правда… неужели?
Он сбросил феску, вытирая взмокший лоб.
— Да нет же, нет! Все не так, как ты думаешь! — взволнованно вскричала Джихан. Со слезами на глазах она бросилась к отцу. — Клянусь, все не так, как ты думаешь! Ты неверно понял меня. Как мог ты вообразить? Разве я не дочь Реза-паши? Далеко же зашли твои опасения!
— Тогда как объяснить тайное послание, отправленное вчера фон Валленштейну?
— Значит, ты решил, что оно адресовано генералу?
— А кому же?
— Шукри!
Отец глубоко вздохнул, и Джихан почувствовала облегчение. Ибо разговор дошел до той черты, когда оба жаждали передышки, как мечтает о тишине путник, измученный бурей. Молчание длилось недолго, его нарушил отец:
— А зачем, скажи на милость, эта секретная переписка с Шукри, да еще в такой час?
— Он получил приказ срочно отправляться на фронт. Срок отъезда — сегодня, после полудня.
При этом известии паша вскочил. Дрожащей рукой он схватился за бороду, и искры гнева вновь засверкали в его глазах.
— Но я ему написала, чтобы он не уезжал, не повидавшись со мной, — поспешила добавить Джихан. — А вот ответ, который я получила рано утром.
— Клянусь Аллахом, Шукри не пойдет на войну! Я уже отдал родине трех сыновей, и четвертый — в действующей армии. Может, и он не вернется оттуда… А ведь в моих силах было когда-то поднять восстание против немцев и выдворить их из Стамбула! Высокомерие и издевательство немецких советников уже тогда переполняли чашу терпения. Мои офицеры готовы были взбунтоваться против их бесчеловечных приказов. Но я не поддержал их — не из любви к немцам, конечно, но ради нашего господина, султана, ибо только перед ним я склонял голову… Сейчас же еду во дворец просить аудиенции. Шукри-бек не пойдет на войну по прихоти чужеземца!
— Но я уже написала ему, — вставила Джихан.
— Кому?
— Человеку, о котором ты сейчас упомянул, — с улыбкой сказала дочь, — и он обещал отменить или хотя бы отсрочить приказ.
— Тебе следовало посоветоваться со мной, прежде чем что-либо предпринимать. Твоя просьба не будет удовлетворена. И если до сих пор генерал не знал о твоих отношениях с Шукри-беком, то уж теперь не преминет использовать все средства, чтобы услать Шукри на войну. Там твой жених скорее всего погибнет, и тогда этот немец постарается добиться желаемого. Только ошибается генерал — не пойдет Шукри на войну, хотя бы дело дошло до трибунала! А завтра — нет, лучше сегодня, — сегодня же вы с ним поженитесь!
— А потом он отправится на верную смерть, не так ли?
— Я же сказал тебе: Шукри не пойдет на войну.
Опять наступило молчание, которое прервала служанка, позвавшая их обедать. В конце концов и отец, и дочь согласились, что нужно сделать все, чтобы отменить или отсрочить роковой приказ.
За столом паша вновь вернулся к своей излюбленной теме:
— Когда наконец немцы поймут, что как бы ни было велико их влияние, оно должно кончаться на пороге любого турецкого дома? Пусть вмешиваются в наши дела в Высокой Порте, хоть в самом Йылдызе{69}, но боже упаси их касаться наших семейных дел!
Реза-паша с дочерью еще не кончили обедать, когда внезапно вошел слуга и доложил, что прибыл адъютант генерала фон Валленштейна.
— Подай ему пока сигары, — распорядился паша, — и скажи, что я сейчас выйду.
Слуга поклонился, в знак повиновения коснулся пальцами губ и лба и исчез.
Только через четверть часа паша вышел в гостиную. Немецкий офицер поднялся ему навстречу, протянул пакет.
— Господин генерал будет иметь честь сегодня в четыре часа нанести визит вашему превосходительству, чтобы передать свои поздравления.
Реза-паша, не присаживаясь, распечатал послание, бросил на него взгляд и, не дочитав, засунул в карман.
— Передайте господину генералу, что мы будем рады принять его у себя.
Когда паша вернулся к Джихан, на губах его играла насмешливая улыбка.
— Подумай только, доченька, кажется, этот немец учится потихоньку обычаям наших политиков — заискивает и лицемерит, — видно, хочет втереться в доверие.
Письмо было написано нетвердой рукой, явно не привыкшей к турецкому почерку. Только суровая необходимость военного времени возвела ее обладателя на должность секретаря министерства. Это был, скорее всего, какой-нибудь недоучившийся восточным языкам немецкий студент, которого война счастливо избавила от тягостного корпения над учебниками.
Джихан читала письмо иначе, чем отец, — не с презрением, которого паша не скрывал, но с видимым волнением и радостью. Хотя, приди оно в другое время и будь его содержание иным, Джихан вряд ли была бы так снисходительна к корявой отрывистости слога — следствию неряшливого перевода с немецкого — и полному отсутствию оборотов вежливости, что так претит восточному слуху. Вот что содержало послание:
«Его величество император Германии наградил Вашего сына Маджид-бека Железным крестом за смелость в бою».
Эти нескладные слова наполнили Джихан гордостью за любимого брата. Она словно предчувствовала, что второе в этот день послание генерала содержит радостное для нее известие.
— Придется тебе, — отец с доброй, чуть насмешливой улыбкой ткнул пальцем в ее сторону, — придется тебе одной принимать генерала. Твое радушие не будет притворным — ты так рада этому письму. А мне нужно поскорее попасть во дворец.
Когда адъютант фон Валленштейна выходил за ворота, где его ждала коляска, он чуть не столкнулся с разносчиком газет. Офицер уехал, а разносчик вручил слуге ежедневную газету, которую тот отнес наверх хозяину.
Реза-паша просмотрел редакционную статью и перевернул страницу, чтобы ознакомиться с официальными сообщениями и местными новостями. Его взгляд сразу упал на список убитых за прошлую неделю. Он рассеянно пробежал его, вгляделся внимательнее, быстро приблизил к глазам вдруг задрожавший газетный лист и с протяжным стоном откинулся на диван.
— Нет, этого не могло случиться, не могло!
Незачем было искать имя Маджид-бека среди раненых и пропавших без вести — оно значилось в списке убитых. В соседней колонке была помещена заметка о геройстве полковника Маджид-бека и пространные соболезнования его отцу, «почтенному, убеленному сединами старцу». Теперь у Реза-паши не оставалось ни тени сомнений, надеяться было не на что.
— На все воля Аллаха! — он горько вздохнул, и слезы показались у него на глазах. — Раньше или позже он каждого призывает к себе… неважно, ждем ли мы этой милости и готовы ли к ней…
Джихан, уронив голову на стол, всем телом содрогалась от рыданий. Постепенно оба немного успокоились, и в комнате воцарилась скорбная тишина.
Вошел слуга и доложил о приходе Шукри-бека, ожидающего в малой гостиной. Молодой человек встретил их у дверей; он поцеловал руку Реза-паши и легонько сжал пальцы Джихан в своих ладонях; потом заговорил отрывисто и путано, и скорбь в его голосе смешивалась с гневом:
— Я прямо из военного министерства, все служащие от министра до последнего писца передают сейчас друг другу печальную весть. И все проклинают немцев, призывая на них гнев Аллаха. Боже, какое зверство! В него, видите ли, ошибочно выстрелил командир! Ну, нет, немцы никого не убивают по ошибке! Все ложь, наглая ложь! Но я все-таки узнал правду от одного министерского секретаря. Слушайте! Командование поставило задачу любой ценой взять линию укреплений противника. А когда часть войск, встретив жестокий огонь врага, откатилась назад, немецкий советник приказал стрелять в отступающих. Но Маджид-бек, командир полка — вы ведь знаете его бесстрашие, — наотрез отказался выполнять такой приказ. «Я не могу видеть, как немец целится в османского солдата», — сказал он. Ответ немца был короток — две пули прямо в сердце. Солдаты, узнав про гибель командира, восстали против такого зверства, но их, уцелевших в бою, расстреляли из пулеметов.
— Но генералу фон Валленштейну еще не известно об этом? — со слабой надеждой спросила Джихан.
— Это известно всему министерству — весть разнеслась мгновенно.
— Нет-нет, я думаю, что ему не успели сообщить! — настаивала Джихан. — Во всяком случае, он этого не знал, когда отдавал приказ о награждении. Иначе генерал не стал бы вручать брату Железный крест!
— Он вручил бы его тому немцу, что застрелил османского героя! Какая жестокость! До каких пор мы будем терпеть?! — негодовал Шукри-бек.
Внезапно вошедший слуга доложил о приходе фон Валленштейна. Мужчины застыли на месте. Джихан поспешно встала.
— Я приму его.
— Нет, Джихан, отправляйся к себе, — остановил ее паша.
— Но я должна его увидеть!
— Нет, сегодня ты его не увидишь. Потерпи, пока схлынет твой гнев. А сейчас иди в свою комнату.
Джихан замолчала и опустилась на стул, закрыв лицо руками.
Реза-паша протянул газету Шукри-беку:
— Видишь эту заметку? Покажи генералу и скажи, что сегодня я принять его не могу.
Генерал фон Валленштейн явился в сопровождении своего секретаря и адъютанта, облаченный в парадный мундир: на голове красовалась белая каска, сапоги были начищены до блеска. После долгого ожидания в передней терпение его было на исходе, и он с трудом сдерживал гнев, — ведь паша знал заранее об этом почти что официальном визите и, однако, не поспешил встретить гостя! Каково же было изумление генерала, когда вместо хозяина дома к нему вышел Шукри-бек и, сухо поздоровавшись, вручил ему газету. Генерал прочел сообщение о смерти Маджид-бека и, недоумевая, вернул ее Шукри-беку.
— Весьма сожалею, — буркнул он. Потом нахмурил брови и окинул Шукри-бека презрительным взглядом. — А собственно, почему вы до сих пор здесь?
— Отправлюсь завтра, если пожелает Аллах.
— Но приказ предписывал отбыть сегодня. Вы должны быть уже в пути.
— Я не успел собраться.
— Солдат всегда должен быть готов выполнить приказ — в любое время дня и ночи. Ваш поступок — нарушение устава!
С этими словами он, брезгливо кривясь, прошествовал мимо турецкого офицера и вышел, весь кипя от гнева. Одной из причин тому была неучтивость Реза-паши, другой — более серьезной — демонстративное неуважение Шукри-бека к его приказу.
Да, сын паши погиб, но разве милость императора не лучшее из утешений? Столь высокая награда — великая честь для его дома, для будущих потомков, это слава, которая пребудет на многие годы. В любом случае следовало хотя бы принять поздравления.
Так рассуждал генерал, направляясь к воротам. А потом в экипаже, все более распаляясь, он негодовал: как смеет какой-то турок перечить немецкому командиру? Как смеет турок выказывать презрение к милости германского императора? Нет, такого прощать нельзя! А ведь он, генерал фон Валленштейн, прибыл в дом паши, чтобы оказать тому величайшую честь, — если б старик только знал какую! Предложить Джихан стать его, фон Валленштейна, супругой!
Ну что ж, из уважения к ней он постарается погасить сейчас свой гнев, ради нее стерпит до времени это унижение.
Вернувшись домой, генерал написал Джихан письмо, в котором выражал свое соболезнование и просил позволения навестить ее завтра.
Смерть Маджид-бека, произошедшая при столь ужасных обстоятельствах, изменила отношение Джихан к немцам. Всеми силами она пыталась понять странное поведение генерала фон Валленштейна и не могла. Если он сам отдал этот неожиданный приказ об отправке Шукри на фронт, то как истолковать дружелюбный тон его посланий? И в чем причина его настойчивых визитов в их дом? Теперь Джихан была почти уверена, что генерал не просил военного министра об отсрочке для Шукри-бека, как обещал ей утром. И уже не первый раз он нарушает свое слово…
Вечером, сидя с отцом за ужином, она прочла полученную от фон Валленштейна записку.
— Что ты скажешь, отец?
— Если он завтра пожалует, ты не должна его принимать.
Джихан ничего не успела возразить, как неожиданно вмешался сидевший напротив нее Шукри-бек.
— Но ведь только генерал может отменить или отсрочить приказ, больше никто! — воскликнул он.
Шукри-бек, воспитанный на современный манер молодой человек, был строен и отличался приятной наружностью. Черты его лица могли бы даже считаться красивыми, если б не затаившееся в глазах и уголках рта неприятное выражение — жестокое и подобострастное одновременно. Разговаривая, он обычно избегал смотреть в лицо собеседнику.
— Сынок, — обратился к нему Реза-паша. — Тебе ведь известно, что турки прослыли у европейцев людьми хитрыми, льстивыми и коварными. Позор этот навлекли те, кто стоит у кормила власти, они виновны в том, что их пороки приписывают теперь всей нации, — по силам ли одному человеку смыть пятно, которое лежит на всех? Но я не таков: изворотливость никогда не была в моем обычае. Я не раболепствовал ни перед кем — даже перед султаном, господином нашим. Неужели ты хочешь, чтобы теперь я пошел просить милости у какого-то немца, — я, убеленный сединами старик? Клянусь прахом предков, этого не будет! К тому же генерал не менее коварен и хитер, чем наши правители, и я не желаю иметь с ним дела! Ты и так не пойдешь на кровавую бойню, если, конечно, слово Реза-паши еще что-то значит при дворе. Завтра же я еду на прием к султану, а после того, как он отменит приказ, мы все отправимся в Конью — слугам уже поручено готовиться к отъезду. Да, уедем из проклятого богом Стамбула, поселимся в Конье, вдали от немцев и их покорных псов, наших правителей. Там хочу я провести в покое остаток своих дней, а когда придет мой час, вы с Джихан закроете мне глаза и проводите в последний путь. Надеюсь, вы не станете противиться моему последнему желанию?
Никто не возразил старику, но когда Джихан и Шукри-бек остались в гостиной одни, между ними завязался совсем иной разговор.
— Я не могу ехать в Конью, — говорила Джихан, — у меня столько дел в Стамбуле. Мы переживаем сейчас величайший перелом в нашей истории, и я должна остаться среди этой бури до конца. Клянусь богом, я не покину моих сестер, борющихся за свободу, и братьев-раненых, страдающих в госпиталях. На мне лежит долг перед родиной, Шукри, да и на тебе тоже. Мы еще слишком молоды, чтобы хоронить себя в безвестной глуши.
— Но я уверен, приказ не отменят, надежды нет, завтра я уйду на фронт и, может быть, никогда тебя больше не увижу. Ты сама знаешь, что султан сейчас бессилен — вся власть у фон Валленштейна. Ни министры наши, ни знатные шейхи, ни даже глава духовенства не смеют ни в чем ему перечить. Разве не так? Здравый смысл требует, чтобы мы добились расположения генерала, смягчили его гнев. Возможно, я тогда погорячился, неверно повел себя с ним. Но я не потерплю, чтобы кто бы то ни было, тем более иноземец, замышлял дурное против женщин моего рода!
Джихан некоторое время молчала, погруженная в раздумье, потом заговорила, и в голосе ее звучала бесповоротная решимость:
— Нет, я не смогу больше обратиться к этому человеку — унизительно снова просить его. Он не впервые нарушает обещание. Раньше я молчала, думая, что это случайность. Боюсь, он неверно истолковал мое поведение… Надеюсь, теперь он поймет меня лучше.
Она помедлила и добавила тихо, как бы про себя:
— Но ведь если завтра я откажусь его принять, он уйдет вне себя от гнева, и тогда судьба всех нас — твоя, моя и отца — будет зависеть от великодушия, от милости этого немца… Это несомненно. Но я не опущусь до того, чтобы ставить свои заботы выше интересов родины.
— Тогда прими его ради меня, ради всех нас!
— Мне кажется, ты слишком встревожен; уж не боишься ли ты идти на фронт?
— Я? Бог с тобой, Джихан! Хорошего же ты обо мне мнения! Но ты сама говорила, что мое место в военном министерстве. И уверяла, что не вынесешь разлуки со мной!
— Да, как-то раз я это сказала.
— С тех пор что-нибудь изменилось?
— Шукри, дорогой, сейчас все меняется. Когда идет война, ни один человек не может жить, не меняя своих взглядов. Все мы во власти слепой безжалостной силы — неважно, высокой или низменной, — в которой воплощено и добро, и зло; я зову эту силу «богиней перемен».
— Этому ты научилась у того немецкого философа?
Джихан бросила на него гневно-презрительный взгляд.
— Ты волен насмехаться над моими словами сколько угодно.
— Но я не изменился, Джихан. Я по-прежнему люблю тебя, люблю страстно, и, клянусь богом, никакая другая женщина не займет твое место ни в моем сердце, ни в моем доме.
— Эти клятвы напоминают мне обещания эмира Сейфеддина, моего бывшего мужа.
— Клянусь Аллахом и пророком его, я не изменю своему слову!
— Все меняется со временем по воле бога.
— Джихан, умоляю, не мучь меня!
— Ты сам себя мучаешь.
— Тогда обещай мне, что если я уйду на фронт… — начал Шукри, но Джихан оборвала его:
— Я ничего не могу тебе обещать.
— Мы поженимся до моего отъезда?
— Сейчас не время для свадеб.
— Боже, неужели этот немец…
— К несчастью, этот немец выше тебя чином, и ты должен повиноваться его приказам.
Шукри-бек не ответил. Опустив голову, он ходил взад и вперед по комнате, не глядя на сидевшую на диване Джихан. Потом подошел и сел напротив.
— Джихан, подумай сама, — заговорил он снова. — Я не верю, что ты намереваешься разбить сердце отца или причинить мучения тому, кто весь во власти любви к тебе. Я пойду на фронт, раз ты того желаешь, — ведь я так и собирался поступить, прежде чем пришло твое письмо. Но ведь ты сама хотела задержать мой отъезд? Ну подумай, я останусь с тобой в Стамбуле, если ты не хочешь ехать в Конью… Прими генерала завтра… ради меня. Скажи, что мне нужно только два дня отсрочки, и если его превосходительство обещает…
— Обещает! Его превосходительство — немец, но лицемерию учился у наших политиков. Я больше не верю тому, что он обещает.
— Значит, и мы должны отвечать ему тем же — платить коварством за коварство!
Теперь голос Шукри-бека звучал твердо. Он встал и засунул руки в карманы с уверенностью человека, нашедшего веский аргумент.
— Ну, дорогой Шукри, я вижу, что ты готов к выполнению полученного приказа? Желаю тебе спокойной ночи.
Джихан поднялась и направилась к двери.
— Постой! — окликнул ее молодой человек. — Постой же! Ты не так меня поняла! Излишне говорить о моей любви — я всем готов ради тебя пожертвовать. Но когда мужчина разрывается между любовью и долгом…
— Когда родина в опасности, мужчина должен быть в первых рядах ее защитников.
— Прежде я не слыхал от тебя таких слов. Что случилось, почему ты так жестока ко мне? Ты стыдишь меня — тебе кажется, что я не люблю родину? Довольно, я не в силах больше это слушать! О, какой ты стала злой, бессердечной, тебе нет дела до моих чувств!..
Джихан жестом велела ему замолчать.
— Я думаю, дорогой Шукри, что ты лучше докажешь свою любовь к родине на поле боя, чем в военном министерстве. Для того чтобы быть политиком, тебе не хватает хитрости. К тому же на фронте ты будешь при теперешних обстоятельствах в большей безопасности, чем здесь. Иди, готовься в путь… А когда ты вернешься героем, мы поженимся.
— Ты можешь делать со мной что хочешь — я повинуюсь любому твоему приказу, самому ничтожному желанию…
— Я говорю не об этом. Боюсь, ты не сможешь меня понять, даже если я попытаюсь выразить свои мысли яснее. Впрочем, я не знаю, как это сделать. Оставим этот разговор, время позднее — десятый час, а у меня еще не окончена статья для газеты «Танин». Я могу только сказать тебе, что я считаю правильным: ты должен отправиться на фронт защищать свою страну. А сейчас — спокойной ночи. Дай я поцелую тебя на прощание.
Последние слова Джихан, столь необычные в устах турчанки, сильно смутили молодого человека. Подобная застенчивость перед женщиной, ведущей себя по-европейски свободно, не свидетельствует о слабости характера, а присуща хотя бы отчасти любому мужчине, выросшему на Востоке. Он стоял, опустив глаза, не смея приблизиться.
Джихан пожала плечами и, улыбнувшись спокойно и чуть презрительно, вышла из комнаты.
А Шукри-бек, совершенно растерянный и взволнованный, отправился домой, осыпая проклятиями европейские воспитание и образ мыслей.
Очутившись одна в своей спальне, Джихан послала за Селимом.
— На меня больше не действует это снотворное, — обратилась она к евнуху. — Боюсь, я не усну этой ночью, Селим. Нет ли у твоего друга-аптекаря чего-нибудь посильнее?
— Как нет, госпожа? У него есть снадобье, от которого сон явится к тебе, как верный раб. Я принесу его быстрее ветра, будь оно хоть за семью морями — достану… Но только, госпожа…
— Что — только? Мне нужно, чтобы ты принес его немедленно — ты не можешь?
— Могу, хозяйка, если Аллах пожелает… Только нужно тебя предостеречь… Не принимай его слишком часто — вредно для сердца.
— Это тебя не касается, Селим. Ступай и поскорее принеси порошок!
— Слушаю и повинуюсь, госпожа.
Через несколько минут высокий темнокожий слуга с толстыми губами на смуглом лице уже несся легкими шагами по извилистым улочкам, огромным ростом и беззвучностью походки напоминая черного духа-великана, спешащего на зов своего хозяина-волшебника.
Надежда уснуть этой ночью успокаивала, подобно дуновению свежего ветерка, встревоженный ум Джихан, нетерпеливо ожидавшей возвращения Селима. Ей вспоминался разговор с Шукри-беком, и она думала: хорошо, чтобы его все-таки не послали на фронт… Потом стала размышлять, на что мог бы пойти Шукри ради нее, чем пожертвовать? А способен ли вообще турецкий мужчина на жертву ради женщины? Решится ли турок, хоть и кичащийся современным воспитанием и почти европейским свободомыслием, взять в жены свободолюбивую турчанку? И можно ли верить обещаниям Шукри, что он не женятся на другой? Да и есть ли в нем вообще воля, бесстрашие, душевная смелость, дух самопожертвования?.. Почему он так стремится задержать свой отъезд? Может быть, надеется за эти два дня убедить ее или заставить силой выйти за него замуж? Или просто пообещал отцу уговорить ее отправиться с ними в Конью? Но все-таки он должен был вести себя в ее присутствии как верный солдат родины, — эти недостойные мужчины чувства приведут его в конце концов к измене! Джихан презирала мужчин, которые теряли голову и становились жертвами своих капризов и страстей.
Шукри понравился ей только в ту минуту, когда она предложила поцеловать его, а он, видимо, разгневанный, отказался. К сожалению, она промелькнула очень быстро — эта минута, в течение которой Шукри казался ей волевым, умеющим подавить свои порывы мужчиной. А ей вдруг так захотелось кончить борьбу, отдаться чувству, броситься в его объятия, принять его руку и сердце — о, как она была не права раньше! — сдаться, забыться на его груди, радостно подчиняясь силе и власти мужчины…
Эта унаследованная от предков покорность часто овладевала Джихан, сеяла в ней беспокойство и неуверенность, вступала в борьбу со свободолюбивым началом, тщетно пытаясь вернуть мятежную душу в лоно гарема, в его позолоченное рабство. Перед ее взором вставали сладкие картины гаремной неги и роскоши, уюта и праздного покоя, наполненного волшебными напевами лютни и тихим воркованием серебряного наргиле{70}, от которого исходит аромат роз; нескончаемые сплетни и пересуды, столь милые женскому сердцу; таинственный шепот за занавеской или нескромная болтовня с изнеженными евнухами. А затем взрывы веселья, насмешек над мужчинами, над их напускным величием, — кто, как не женщины, знает, чего те действительно стоят: ведь еще крепче, чем общий удел, связывают этих узниц гарема каверзы против власти мужа: смех словно смягчает горечь унизительных для них обычаев.
Таков был унаследованный Джихан дух прошлого, воплотившийся в чарующем призраке гарема; ночью ей помогало бороться с ним снотворное зелье Селима, а днем — самозабвенный труд во имя высоких целей, во имя того, что она считала истиной.
Но найдется ли среди сынов ее родины человек, который пойдет с нею одним путем, полюбит ее, поймет высоту ее стремлений, не подвергнет осмеянию святые мечты? Проще сказать, может ли турецкий мужчина стать для нее не только мужем, но и другом, и соратником?
Нет! И потому Джихан не верила в Шукри-бека: слишком много сомнений тот ей внушал. Но разве не она только что хотела, чтобы он завладел ее умом и сердцем? И не она ли, вопреки всему, с такой силой желала в прошлую ночь, чтобы скорее дошло до него письмо, которое задержит хоть немного его отъезд?
— Да, но я это сделала только ради отца, — сказала она вслух, отгоняя навязчивые мысли, и почти поверила в то, что произнесли губы. Нужно бороться с этой недостойной слабостью…
Та внутренняя раздвоенность, в которой находилась Джихан, должна была неминуемо привести к кризису. Мысли молодой женщины текли то в одну, то в другую сторону, и она тщетно сопротивлялась их потоку, силясь понять, к чему же в действительности стремится. Ей не удалось погрузиться в глубины своей души — новое течение внезапно подхватило ее, вынесло на поверхность и увлекло совсем в другом направлении. Перед ней забрезжил призрак сурового и властного пришельца, германца с твердой волей и гибким умом, способного ради нее изменить прежней, вере, принять ислам… Храбрый и учтивый рыцарь, он склоняется перед дамой, целуя руку, ведет ее только справа от себя — эта вежливость неведома турку, перенять ее он неспособен.
«Как странно, — думала Джихан. — До чего глубоко трогают меня столь незначительные жесты! Его учтивость не более чем застывшая, мертвая традиция, каких много и у нас; всего лишь бархатный плащ поверх доспехов воина — пустая, ненужная роскошь!»
О, причуды женщины! Зыбкие и непостоянные, вечно новые, они такая же реальность, как сердце, которое бьется в ее груди, или уста, которыми она говорит; они, как цветы на обочине дороги, простые и нежные, которые распускаются на заре и вянут в полуденном зное, возвращая солнцу свой аромат, отдавая земле неповторимую прелесть, которую никому не дано ни купить, ни продать; они так же сохнут и вянут без пищи, как гордая высокая сосна без влаги или вьющаяся благородная лоза — без опоры. Женские причуды, даже самые малые и незначительные, драгоценны, ибо берут свое начало в вечном источнике жизни — в волнениях души, порождаемых неясными чувствами и таинственными переживаниями.
И потому жест мужчины, целующего руку женщины, которой он хотел бы завладеть, полон глубокого значения, если та создана для него. Но если этот поцелуй оставил женщину равнодушной, то ее уже не пробудят самые пылкие ласки любовника…
Слова, пришедшие на память Джихан, принадлежали ее любимому философу, отвергающему привычные нормы и ценности морали. Но не власти, не господства, прославляемых им, жаждала Джихан, нет, ей хотелось одного — уважения, которого были лишены матери ее народа…
Она постаралась вернуть свои мысли в прежнее русло и рассуждать спокойно. Генерал фон Валленштейн выглядит много моложе своих лет. Он высок ростом, крепкого сложения, с гордой осанкой… Власть его в Стамбуле огромна, однако и одной его внешности достаточно, чтобы пленить любую женщину: мужественное, обожженное красновато-коричневым загаром лицо, на котором выделяются темно-синие глаза, роскошный, хорошо сидящий мундир — все это заставляет забыть его возраст, бремя лет…
Вновь выплыли самые смелые мечты: «Погибни или отомсти…» Чем будет ее поступок — местью или гибелью? Должна ли она пожертвовать честью ради свободы, к которой стремится? Не это ли свобода — выбрать отца своего ребенка, пусть даже поправ обычаи, святые традиции османской нации? Ведь ее мать, все матери народа, что явились тогда закованные в цепях, звали Джихан на этот путь; в уме твердо запечатлелось: ее молили именно о таком опасном, но славном деянии. Она — меч мести, направленный против гнета мужчин. Так истолковала Джихан свое видение, радуясь, что поняла его скрытый смысл.
Но уверенность сменилась сомнениями: вдруг ей не хватит сил, вдруг ее меч сломается после первого удара? Тогда она обнажит другой клинок и направит его в собственную грудь…
Джихан не стала додумывать эту мысль до конца и поспешила снова вернуться из мира грез в мир действительности. Ей были равно присущи и здравый смысл, и мечтательность. Она переходила от одного к другому с необычайной легкостью: если ум томился в бездействии, она умела занять его, а устав от житейских забот, ускользала в страну грез и фантазий. Сейчас в ней заговорил рассудок.
О нет! Не отомстить, не погибнуть, но постараться найти дорогу к своему счастью, откликнуться на зов мечты о свободе, — свободе быть или не быть матерью, свободе выбрать отца своего ребенка и не чувствовать себя виновной, если родится дочь, а не сын. С дочерью они будут вместе бороться за свободу турецкой женщины, она продолжит дело Джихан, а сын, если бог пожелает, вырастет героем, станет воином, преданным отечеству, его спасителем и реформатором… Однако эти мечты неосуществимы, если отцом ребенка будет мужчина из ее народа.
— О, где ты, белокурый зверь? — воскликнула она и вздрогнула от неясного страха, словно человек в лесу, столкнувшийся на повороте тропинки с неведомым зверем. Скорей бы вернулся Селим!
Джихан откинулась на подушки и попыталась овладеть своими мыслями, — ее пугало их новое направление. Она закрыла глаза и приказала себе ничего не слышать, не чувствовать, ни о чем не думать. Однако ее воля быстро слабела под напором тревожных мыслей. Перед ней возник образ отца. Да, она любит отца — этому не помешает никакая философия, отвергающая привычные добродетели, — и не будет умножать его страданий. Как ей хотелось бы остаться послушной дочерью, почтительной к отцу, уже глубокому старику, — ведь она была единственной его радостью, бальзамом для его душевных ран. Она готова подчиняться отцовским повелениям, сносить его вздорные выходки, терпеливо молчать, когда его устами говорит себялюбие. Но ехать за ним в Конью, похоронить себя в такое время среди развалин старины… Невозможно! Она неспособна принести столь великую жертву…
Впрочем, если Шукри-бек все же отправится на фронт, а генерал фон Валленштейн оставит попытки жениться на ней, то перед ней откроется еще один путь… О боже, что за мысли лезут в голову! Сейчас надо думать, как избежать взрыва гнева этого германца. Но он есть, этот путь, ее собственный путь к свободе, по которому ей суждено пройти до конца, по доброй воле или через силу…
Все эти противоречивые чувства теснились, пылали в ее груди, когда наконец раздался долгожданный стук в дверь. Предвестник скорого облегчения, Селим стоял на пороге, протягивая ей маленькую коробочку.
— Вот все, что я достал, госпожа. Это нужно запить глотком воды, а если хочешь, чтоб сильнее подействовало, — чашечкой кофе.
— Хорошо, Селим. Довольно будет воды. Ты можешь идти.
Но еще долго тревожные мысли удерживали Джихан на грани между сном и явью, и только тот огромный молчаливый демон, что спускается ночью из мира мрака, омывая распластанные черные крылья в лунном свете и тихо проникая в жилища спящих, слышал, как она прошептала, когда снотворное разлилось по ее жилам:
— Ребенка от пруссака, от этого германца… погибнуть или отомстить…
Генерал фон Валленштейн был очень доволен своими друзьями-турками. Он высоко ценил их преданность и даже усвоил кое-что из их обычаев и привычек. Положение обязывало его проявлять известную твердость в делах, однако генерал сплошь и рядом обнаруживал непозволительную, как это казалось со стороны, терпимость и снисходительность. Немецкое верховное командование не одобряло такую линию поведения, считая, что она может повредить интересам Германии, но именно она обеспечила фон Валленштейну милость при дворе и огромное влияние в Высокой Порте. Генерал, когда это отвечало его замыслам, был тверд, сдержан, немногословен, но иногда, как искусный политик, хитрил, проявлял обходительность, тщательно скрывал свои намерения, уподобляясь в этом самим туркам. Но даже среди них генерал выделялся своей ловкостью, поразительным умением действовать сообразно времени и обстоятельствам. Из-за этого немецкий консул казался многим человеком изменчивым, непостоянным, но в действительности, раз приняв решение, он следовал ему неотступно, проявляя упорство, граничащее с жестокостью.
Фон Валленштейн быстро понял, что в турецкой столице, как и вообще на Востоке, немногого добьешься одной только силой и твердостью. Достаточно взглянуть, на какие уловки пускаются люди, имеющие немалую власть и могущество. Да что говорить — сам султан в эти дни вынужден облекать в мягкую форму свои суровые повеления. Мудрый человек должен быть всегда осторожен. И генерал продолжал вести избранную линию поведения, с удовольствием примеряя роль азиатского властителя и твердо надеясь, что его долго лелеемые мечты о господстве над огромной державой — от Бурсы{71} до Багдада — станут наконец явью. Если только удастся после победы удержать Турцию под немецкой опекой, то он, генерал фон Валленштейн, далеко превзойдет по своей власти древних германских королей, ибо управлять этими землями будет, конечно же, он — первый человек в империи после султана. Наполеон пожелал однажды принять ислам — так вот, фон Валленштейн превзойдет его, проявит большую мудрость, он женится на турецкой женщине, мусульманке.
Что касается Джихан — генерал был вполне спокоен: у него и в мыслях не было, что она может отказаться от чести носить его имя, устоять перед его славой, высоким положением. Он не видел никаких причин для отказа. Несколько раз ему случалось заводить осторожный разговор на эту тему, и его собеседница либо замолкала, либо отвечала уклончиво, тотчас переводя разговор на общие темы. Он заключил из этого, что Джихан, как и все женщины, просто не спешит проявить свои чувства, — а тут еще иная национальность, чужая вера… Но в душе она, несомненно, согласна и, конечно же, почтет для себя за честь принять его предложение. Тогда останется только уладить дело с отцом и пригласить мусульманского шейха, чтобы он сочетал их браком согласно древним законам ислама. Да, генерал добровольно пойдет на эту уступку, и не только ради любви к своей турецкой избраннице, но и в знак уважения к ее народу. Такой поступок имел бы глубокий политический смысл — попытка сблизить германский и турецкий народы перед лицом опасности, связав их узами дружбы и даже кровного родства.
Все эти соображения приятно возбуждали генерала фон Валленштейна, когда он утром следующего дня направлялся в коляске к дому Джихан. Надо сказать, что он был искренне и глубоко огорчен, узнав подробности гибели ее брата, и собирался осудить перед нею действия немецкого командира. Однако сейчас его заботило нечто более важное.
— Сперва я объявлю ей о своих намерениях, — рассуждал генерал вслух, — нарисую перспективы нашей будущей совместной жизни, а завтра отправлю секретаря официально просить согласия на наш брак у ее отца. Такая любезность и учтивость — немалая честь для турка, хотя бы даже и знатного.
Сегодня генерал был в штатском и даже надел ярко-красную феску. У ворот дома он легко спрыгнул с коляски, поджидавший слуга сразу же провел его в большую гостиную. Сесть генерал отказался и принялся прохаживаться по зале, разглядывая на стенах алебастровые плиты с причудливо выведенными золотом изречениями из Корана. Фон Валленштейн не привык проводить время в приемных. Ни один человек в Стамбуле не осмелился бы заставить его ждать более минуты. Но любовь выше любого султана, и то, что никому не сошло бы с рук, легко прощалось Джихан. И он ждал без всяких признаков гнева или нетерпения, радостно предвкушая приятную встречу.
Трудно представить, какую досаду испытал генерал, когда вместо золотоволосой красавицы Джихан в дверях показалась сухопарая фигура ее отца. Старик был облачен в парадный мундир, наглухо застегнутый до самого подбородка; чопорный вид паши сразу напомнил фон Валленштейну его вчерашнюю неучтивость. Хотя генерал решительно не ожидал подобной встречи, он тут же овладел собой, ибо всегда был готов к резким поворотам событий. Промелькнувшие на лице гнев и растерянность мгновенно сменились лицемерной улыбкой; генерал сделал несколько шагов навстречу хозяину дома и обменялся с ним рукопожатием. Реза-паша провел его к дивану и жестом указал на почетное место справа от себя. Они сели; Реза-паша наклонил голову, выражая почтение гостю.
Генерал заговорил по-французски, поскольку немецким паша не владел.
— Я надеюсь, госпожа Джихан встретила скорбное известие с присущей ей стойкостью и терпением? Позволю осведомиться, здорова ли она?
— Благодарю вас, здорова.
— Да, господин паша, Маджид-бек был последним из ваших сыновей, погибших на поле брани во имя отчизны, — генерал говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Но время излечит ваши раны, ведь вы солдат, преданный своему отечеству. К тому же ваш сын погиб как герой, он был вознагражден за свои подвиги милостью его величества императора. Как жаль, что награда пришла, когда его уже не было в живых!
— Солдат, преданный отечеству, не скорбит о гибели сына, господин генерал, если знает, что тот погиб в бою, выполняя свой воинский долг, — речь не идет о наградах. Но мой сын сложил голову не в битве с врагом, а отдал жизнь во имя священного долга, который был для него не менее свят, чем отечество или вера; он погиб, защищая своих братьев-солдат от командира-зверя, изменника…
Паша замолчал, увидев появившегося в дверях слугу, который держал на серебряном подносе чашу с розовым шербетом. По знаку паши тот вошел и предложил чашу генералу. Фон Валленштейн принял ее и поднес к сжатым от гнева губам. Никакой самый сладкий напиток не был в состоянии смягчить те резкие слова, которые он едва сдерживал, слова, еще более ядовитые, чем слова паши. Генерал выпил шербет и приложил руку к феске в знак благодарности.
— Продолжайте, господин паша. Хотя, вынужден признаться, я плохо вас понимаю.
— Неужели? Удивительно! Вы желаете, чтобы я выразился яснее? Но стоит ли утомлять слух вашего превосходительства повторением того, что вы, верно, знаете лучше меня?
Пока паша говорил, его брови медленно сходились и наконец слились вместе в одну грозную черную линию. Генерал отбивал по колену дробь кончиками пальцев, сдерживая душившую его ярость. Пока это ему удавалось.
— Раз уж вы позволяете мне говорить прямо, — продолжал паша, — то скажите откровенно, ваше превосходительство, не получали ли вы известий о кровавых событиях на фронте?
— О каких событиях и на каком фронте? — Генерал старался уйти от неприятного разговора.
— Чего ради вы обманываете меня, делая вид, будто вам ничего не известно?
— Вы позволяете себе неуместные выражения, господин паша!
— А вы, господин генерал, хотите скрыть от меня истину. Ведь все секретные сообщения, которые приходят в военное министерство, сразу попадают к вам. Среди них было и это донесение с фронта. Тот немец, что застрелил моего сына, — лютый зверь, подлец, не стоящий пули солдата!
— Успокойтесь, господин паша! К чему такие крайности? Уверяю вас, это фантастические домыслы, не стоящие внимания, ложные слухи. Смерть вашего сына — трагическая случайность, достойная глубокого сожаления.
— Что же, по-вашему, не было приказа стрелять в каждого, кто отступит хоть на шаг? Приказа, с которым мой сын не мог согласиться и против которого восстал? Не этот ли приказ и был причиной того, что вы назвали «трагической случайностью»? Мой мальчик не в силах был его выполнить…
Несмотря на крайнюю степень раздражения, генерал не утратил хладнокровия и здравого смысла. Он усмотрел в последних словах ослепленного гневом паши оплошность и воспользовался ею.
— Получается, что вы, бывший солдат, сами обвиняете вашего сына в неповиновении приказу и измене воинскому долгу!
— Так вот оно что! Мой мальчик был расстрелян за «измену воинскому долгу»! Он не погиб смертью героя в бою! И вы, господин генерал, вы знали об этом уже тогда, когда писали о пожаловании ему имперской награды. Будь вы благородным человеком, другом нашего дома, вы не скрыли бы от меня правды о гибели сына. И сейчас пожалели бы старика, доживающего свои дни, обошлись бы без этой последней издевки. Ваш Железный крест — плохое утешение отцу, потерявшему сына…
Вошел слуга с кофе и сигарами. Генерал отказался от угощения и встал, намереваясь откланяться. На его загорелом докрасна лице явственно проступали сейчас вздувшиеся от гнева лиловые жилки.
— Прошу извинить меня, господин паша, но я отказываюсь далее обсуждать эту тему.
Он чуть ли не задыхался от бешенства, грозно вздымаясь над сидящим, не менее разгневанным турком.
— Это вопрос сугубо военный, он касается только командования.
— Вы хотите сказать, что меня этот вопрос не касается? Не касается отца убийство сына! — Голос Реза-паши звучал хрипло; он поднялся и теперь стоял лицом к лицу с генералом. — В каких законах или военных уставах это записано? Неслыханное новшество, клянусь Аллахом!
Воцарилось молчание. Невысказанные угрозы и оскорбления застыли в воздухе. Генерал стоял, заложив руки за спину, прямой, неподвижный. Паша приблизил к нему искаженное гневом лицо; его глаза неистово сверкали.
— Мне только непонятно ваше поведение, генерал, — хрипло проговорил он. — Сначала жалуете Крестом моего сына, зная, что он убит «за измену воинскому долгу», а потом приходите ко мне и заявляете, что его убийство меня не касается. Выходит, вы пришли поздравить меня с гибелью сына? Да? Что ж, спасибо, ваше превосходительство!
Генерал отшатнулся и, резко повернувшись, зашагал к выходу. Красная феска едва не слетела с его головы, с такой силой он тряс ею, чтобы отогнать это назойливо звенящее в ушах «спасибо». На пороге он заставил себя обернуться и кивнуть в знак прощания паше, который неподвижно стоял посреди залы.
Джихан проснулась с тяжелым чувством, недовольная собой и всем миром. Путаные, мрачные мысли владели ею. Она вышла на балкон вдохнуть свежего воздуха, и та же картина, что так восхитила ее вчера, сегодня показалась безрадостной. Хотя солнце по-прежнему сияло на куполах минаретов, искрилось на жемчужной глади Золотого Рога, усыпанной белыми лодками, и город был не менее прекрасен, но охватившая ее сейчас скорбь по умершему брату заслонила всю эту красоту.
Ночью ей приснился брат, он подошел и вложил в ее руку меч. Джихан верила в сны, особенно дурные, предвещавшие беду — они всегда сбывались, — и это усугубляло ее волнение.
Однако Джихан не желала потратить еще один день впустую, принести его в жертву своим тревогам, загубить в бесплодных спорах с отцом, — о, сколько времени они уже отняли! Не позволит она себе и предаться скорби — довольно личные заботы отвлекали ее от великого общего дела, которому она обещала служить. Не важно, пойдет или не пойдет на фронт Шукри-бек, сменит ли гнев на милость генерал фон Валленштейн; не стоит думать, желал ли брат, как она, погибнуть или отомстить (слова эти не раз слетали с ее уст в беспокойном сне), — все должно отступить, чтобы не мешать главному. Нужно успокоиться, собраться с силами и мыслями, подумать о том, что предстоит сделать сегодня.
Джихан распорядилась приготовить коляску и послала служанку в сад нарвать цветов. Она надела в знак траура черное парижское платье и черную бархатную шляпку с изящными лентами и прозрачной вуалью. Полная решимости, ступая легко, но уверенно, она вышла из дому. И, глядя на нее со стороны, всякий невольно думал: вот идет сильная женщина, хозяйка своей судьбы, госпожа своих страстей, не ведающая ни страха, ни сомнений…
Отец ее был, вопреки обыкновению, рад, что дочь покидает дом, и даже не противился тому, что она направилась в госпиталь. Он сам попытался бы услать ее сегодня из дому — в гости к какой-нибудь подруге или просто покататься в коляске. Поступок Джихан показался паше весьма разумным: благотворительная деятельность — уместный повод, чтобы уклониться от встречи и с более высоким гостем, чем генерал фон Валленштейн. Хотя Реза-паша не собирался перед кем бы то ни было оправдываться, он все же, когда приехал генерал, велел сообщить, что Джихан нет дома, что она в госпитале: потом, однако, повинуясь какому-то капризу, передумал, вернул слугу и вышел к немцу сам. Фон Валленштейн, как помнит читатель, не снизошел до расспросов о Джихан, которая не вышла его встретить, ну, а паша по собственному почину не пожелал объяснить отсутствие дочери.
Как уже говорилось, Реза-паша был сегодня доволен поведением дочери, ибо европейская вуалетка на лице Джихан и то, что она поехала в закрытой коляске в сопровождении Селима, как он настоял, говорили о послушании родительской воле.
Конечно, покорность Джихан объяснялась отчасти обычной женской хитростью, присущей даже простой турчанке. Но, кроме того, Джихан обладала редким даром отделять от мелочей главное. Мягкая и тактичная от природы, она отнюдь не грешила излишней уступчивостью в серьезных делах; беспринципность не была, как говорят, ее принципом. По крайней мере в одном вопросе — свобода женщины и все, что с этим связано, включая отмену гарема, борьбу за единобрачие, против невежества и распущенности турецких мужчин, — Джихан была непоколебима. Никакая сила на земле не смогла бы изменить ее убеждений, — здесь не было места уступкам и компромиссам.
Решительность и прямота, привитые Джихан западным воспитанием, были близки складу характера генерала фон Валленштейна. Как тот перенимал восточные обычаи, так Джихан усваивала западные — оба во имя достижения своих заветных мечтаний. Средства, которыми они пользовались, были различны, цели во многом сходны. И каждый из них не подозревал, что ради этих стремлений — нравственных ли идеалов или политических целей — перенял часть характерных черт другого, пожертвовав цельностью натуры собственной. Заимствованный у Запада образ действий помогал Джихан в борьбе за воплощение ее высокой мечты, — усвоенные на Востоке обычаи отвечали политическим замыслам генерала. Мечты всегда прекрасны, пока они остаются мечтами… Но следует ли пытаться изменить свою природу ради их осуществления — решить не просто, здесь нужно оценивать, какие используются средства и к каким последствиям все это может привести. Добьются ли своего наш западный герой и турецкая героиня, если пустят в ход хитрость, лесть и коварство, стараясь обмануть друг друга и себя самих? Можно ли достичь высоких духовных целей, если, стремясь к ним, каждый будет думать лишь о себе? И возможно ли вместить, примирить в душе все унаследованное и приобретенное от Запада и Востока, — даст ли противоречивое сочетание этих качеств то, к чему стремятся Джихан и фон Валленштейн: радость и счастье, славу и власть?.. Наше повествование не предлагает ни нравственного, ни социального решения этих вопросов — оно не более чем правдивый рассказ о происшедших событиях…
Ни к кому из сестер милосердия в госпитале — немок или турчанок, христианок или мусульманок — не относились раненые с такой сердечной любовью, как к Джихан. Она была их кумиром, который они боготворили; день, когда не видели ее лица, считался черным, полным печали. Один из раненых как-то сказал: «Будь в небе хоть тысяча солнц, ни одно не затмило бы наше солнышко — Джихан!» В глазах этих несчастных их любимица олицетворяла собой все радости жизни, ее образ служил целительным бальзамом для их ран, ей поклонялись почти как божеству.
— Здоровье вернулось ко мне, госпожа!
Это сказал смуглый солдат, принимая от Джихан розу вместе с коробкой сигарет и благодарно пожимая щедрую руку.
— Завтра отправлюсь на фронт. Может, не доведется тебя больше увидеть, но, спасибо, возьму с собой эту розу: она напомнит мне твою красоту. С твоим именем буду защищать родину. Ну, а если суждено мне вернуться сюда тяжелораненым, то буду рад увидеть тебя, госпожа, хоть перед смертью.
Джихан откинула вуаль и поцеловала солдата на прощание. Потом подошла к офицеру, который сидел в кресле, и приколола ему на грудь розу.
— Я прочитал вашу статью в разделе полемики, — обратился к ней офицер. — Замечательно! Она никого не может оставить равнодушным. Я понял, в чем суть дела, госпожа, и теперь целиком на вашей стороне. Мне ясно: новое поколение должно расти, не зная рабства, окруженное святой любовью. Обещаю вам, у меня будет только одна жена. Единобрачие — путь к нашему возрождению и прогрессу.
— Откуда только взялся такой глупец, который позволил другой женщине разрушить счастье этой благородной госпожи?
Голос принадлежал смуглолицему черноглазому юноше, который лежал на соседней койке, весь в бинтах, и смотрел на них. В это время старшая сестра милосердия, уже немолодая немка с добрым, приветливым лицом, сопровождавшая Джихан при обходе и почти ничего не понимавшая по-турецки, жестом подозвала к себе девушку, работавшую в этом отделении, чтобы та выяснила, чего хотят раненые. Когда недоразумение рассеялось и ей стал ясен смысл беседы Джихан с офицером, она лишь всплеснула руками:
— Боже мой, вы еще успеваете писать статьи для газет!
Но Джихан не слышала ее слов — она уже помогала сесть на постели пожилому раненому. Наконец тот устроился поудобнее, но не отпустил ее руки.
— Ты сестра Маджид-бека, — произнес он, — нашего славного героя Маджид-бека… Он был моим командиром, госпожа, и я своими глазами видел его гибель — да будет милостив к нему Аллах и да будет это горе последним твоим несчастьем! Он погиб за нас, защищая своих солдат от жестокости варваров-немцев, этих псов, будь проклят прах их предков!..
Его голос сорвался, и дрожь прошла по телу, словно перед ним вновь встала картина пережитого ужаса.
Старшая сестра, понявшая на этот раз смысл сказанного, уже спешила на помощь Джихан. Вместе с ней она помогла раненому опереться на подушку, сказав ему что-то ласковое по-немецки. Раненый не понял слов, но тихий голос и добрая улыбка успокоили его.
«Какая мягкость и благородство, — подумала Джихан, отирая слезы. — Турецкая женщина не смогла бы ухаживать за человеком, быть к нему неизменно доброй, если тот поносит ее предков. Какое величие души!»
Однако внезапный порыв умиления быстро прошел. «Это величие, — услышала она голос рассудка, — не дано немцам от природы, оно воспитано долгой, сознательной выучкой. Выдержка — основа их воинского устава. Уж если чему удивляться, так это их совершенному владению своими чувствами».
Джихан направилась в гардеробную, чтобы переодеться — ее роль в госпитале отнюдь не сводилась к раздаче сигарет и цветов или к утешительным разговорам и улыбкам, — нет, у нее была и другая, более важная работа — уход за ранеными. В этом деле Джихан не была новичком: в свое время она помогла учредить курсы сестер милосердия для девушек Стамбула, где вместе учились и мусульманки, и христианки. Когда она сама закончила эти курсы, ей разрешили накладывать повязки, работать с хирургическим инструментом.
Выйдя из палаты, Джихан столкнулась с немецким врачом.
— Надеюсь, новость, которую я слышал, достоверна, — начал он. — Наш генерал — великий человек, почитаемый всеми герой…
Джихан неопределенно улыбнулась, пытаясь скрыть свои чувства за маской любезности.
— Хотя наш бесстрашный герой, — продолжал немец, — одержал немало блестящих побед, вы на сегодняшний день самое великое его завоевание, с чем и позвольте вас поздравить!
— Благодарю за добрые слова, однако о последней победе генерала пока не объявлено официально — эта новость, может быть, сильно преувеличена, — сказала Джихан и повернулась к стоявшему рядом турецкому врачу, чтобы немец не успел заметить ее смущения. Только в газетных статьях она была по-настоящему бесстрашна и откровенна, лишь там она могла смело выражать свои мысли и чувства. А в разговоре, особенно с иностранцами, она, увы, оставалась еще во многом восточной женщиной: смущалась, комкала слова, старалась уйти от прямого ответа. Ей нравились немцы, но она никак не могла заставить себя не осуждать некоторые их манеры, особенно варварскую прямоту и откровенность речи, происходившую, как ей казалось, от грубости и надменности.
— Сегодня утром предстоят две операции, — сообщил врач-турок. — Во время первой пациент скорее всего умрет под ножом, и лучше бы вам при этом не присутствовать. Я просил, чтобы этого больного оставили в покое, заглушили его боль наркотиками, но дурак-немец требует усилить его мучения и с помощью операции ускорить его конец. Немцы притязают на непогрешимость — боже, их чванство кого угодно выведет из себя! Приходит какой-нибудь студент, едва кончивший медицинский факультет, и у него уже достаточно наглости учить наших лучших хирургов!.. Однако какую новость я услышал о вас и этом спесивом генерале? Скажите, что все это ложь, и я вас поздравлю! Клянусь богом, мне не по нраву такой союз! Не хочу верить, что одну из наших умнейших, красивейших, благороднейших женщин приносят в жертву прогерманской политике! Да простит бог вашего отца — я всегда думал, что он…
— Мой отец разделяет ваше мнение.
— А вы сами?
— Простите меня, доктор, но здесь неподходящее место для беседы о моих личных делах.
Она отошла от него, думая, что этот турок еще хуже своего немецкого коллеги. Джихан уже корила себя, что так резко оборвала немца, толком не поблагодарив его за любезность. Пусть тон его речи был грубоват и заставил ее покраснеть, но сами слова не были ей уж вовсе неприятны.
В гардеробной, когда Джихан повязывала голову белой медицинской косынкой, к ней подошла старшая сестра. Лицо ее светилось радостью.
— Моя милая Джихан, — заговорила она. — Воистину вам воздается за ваши добрые дела. Вы усвоили наши обычаи, воспитаны и ведете себя как мы, и теперь вам самое время принять христианскую веру. За этот поступок вам будет даровано двойное благо: счастье в этой жизни и в жизни будущей. Я не сомневаюсь, что после женитьбы вы примете веру генерала. Позвольте же вас поздравить, дорогая Джихан!
— Однако что вы скажете, если мое счастье будет еще более полным и генерал примет мою веру?
Брови немки удивленно взлетели вверх, губы застыли в растерянной улыбке. От смущения она запнулась.
— Но… это невозможно!
— Нет ничего невозможного ни в любви, ни в политике. Но как же вы добры и благородны, госпожа, что радуетесь моему двойному благу, которого я сама отнюдь не жажду…
«И все-таки какая она простая, милая женщина, — подумала Джихан, когда сестра ушла, — как легко чувствуешь себя с ней. Но что заставляет генерала распространять такие сплетни? Это так не похоже на его обычную скрытность и осмотрительность. А между тем новость, несомненно, исходит от него…»
После полудня Джихан написала фон Валленштейну, осуждая его поведение и требуя пресечь подобные слухи.
Что касается ответа Джихан на предложение немецкой сестры принять христианство, то ответом этим явилась ее новая убедительная статья «Ислам и свобода», написанная вечером того же дня.
И министр внутренних дел, и губернатор Стамбула много раз обращали внимание генерала фон Валленштейна на то, что Реза-паша — враг османо-германского союза, что он тайно сносится со своими сторонниками в Париже. О том же твердили осведомители самого генерала, представляя веские доказательства противозаконной деятельности паши. Один из заклятых его врагов, член союза «Единение и прогресс», прямо заявлял, что Реза-паша — изменник. Другой шел еще дальше, предлагая немедленно арестовать его и отправить в ссылку. А губернатор Стамбула считал, что за свои прегрешения старик заслуживает виселицы.
До сих пор, как мы помним, генерал фон Валленштейн отвергал эти предложения — он решительно не желал прибегать к насилию. Но то, что произошло между ним и пашой, могло означать только одно: разрыв всех связей, которые до вчерашнего утра казались весьма крепкими. Необходимо было пересмотреть отношение к Реза-паше. Прискорбный случай на фронте не мог служить достаточным оправданием его поведения — неслыханной грубости и язвительных упреков, так не вязавшихся с привычной для генерала угодливостью турок. Ведь паша, в конце концов, сам старый солдат, знающий законы войны! Ему бы следовало лучше разобраться в случившемся и примириться с этим. Немецкий офицер ни в чем не повинен: что бы ни думал старик, его сын получил свое — и наказание за проступок, и заслуженную награду. Всего несколько недель назад имя Маджид-бека упоминалось среди отличившихся на фронте, что дало генералу повод представить его к имперской награде. Но потом герой поднял мятеж, не подчинился приказу командира и тотчас понес наказание в согласии с уставом. Генерал размышлял, что с Маджид-беком поступили в духе суровой древнеримской традиции: награжден за геройство — казнен за измену.
«Просто удивительно, — думал фон Валленштейн, — что Реза-паше не дано этого понять!»
Во время их разговора генералу очень хотелось растолковать паше суть дела, как он ее понимал. Но он не снизошел до объяснений, считая это ниже собственного достоинства, а главное, не видя со стороны паши даже малой толики доброжелательности.
Можно не без основания усомниться в том, что утром, до ссоры с пашой, вся картина виделась генералу именно в таком свете. Нет, достаточно ему было бы встретиться с Джихан, услышать от нее лестные для его самолюбия слова, чтобы мысли его приняли иное направление: он, несомненно, осудил бы поступок немецкого командира и наказал его за излишнюю жестокость.
Но сейчас он думал, что легко может добиться желаемого, натравив на пашу многочисленных недругов. Нужно только подставить им ухо — пусть пошепчут, а потом спустить с цепи эту свору. И когда паша окажется целиком в их власти, то поймет, насколько могуществен фон Валленштейн. Тогда его можно будет великодушно простить… Впрочем, как все это подействует на Джихан? Не лишит ли она его своего расположения? Или, хуже того, отвергнет, станет его врагом?
Размышляя так, генерал отнюдь не желал зла паше — просто гнев сделал в его глазах именно этот путь более приемлемым. Ведь он не стремится погубить старика, а хочет лишь слегка проучить его, сбить с него спесь и после вновь взять под свою опеку, преподнеся Джихан его избавление как свадебный подарок.
Генерал возлагал все свои надежды на этот безнравственный план, как мусульманин уповает на Аллаха или, в подобном случае вернее сказать, на дьявола. Да, он защитит ее отца, вырвет из когтей врагов, спасет от козней соотечественников… Спасет, несмотря на унижение, которое испытал в доме Реза-паши и его дочери, — пусть они лучше поймут и оценят благородство души германца.
— Это будет удобный случай показать лучшие свойства моего характера, — рассуждал вслух генерал, вытянувшись после заполненного делами дня на диване и раскуривая дорогую сигару. — Удобный случай, который явится, повинуясь воле германца. Созданный мною случай — слуга моих намерений… Любому глупцу станет ясно величие моей души, чистота помыслов. Я спасу Реза-пашу от смерти, чтобы он со своею дочерью впредь находился под моим покровительством и в моей власти. Всегда с этими турками…
Генерал замолк на полуслове. Но о конце фразы, так и не слетевшей с его губ, можно было догадаться, если принять во внимание его душевное состояние. Целиком овладевшее им недоброе возбуждение не сулило ничего хорошего «этим туркам».
Монолог генерала был прерван появлением денщика, почтительно застывшего в дверях.
— Шукри-бек, ваше превосходительство.
— Что ему нужно в такое время?
— Он говорит, что пришел по очень важному делу.
— Хорошо, пусть войдет, — отозвался фон Валленштейн после минутного колебания.
Появившийся на пороге Шукри-бек старательно отдал честь и, чеканя шаг, приблизился к генералу, даже не приподнявшемуся с дивана. На лице молодого человека ясно проглядывало плохо скрываемое волнение.
— Ну, что случилось, господин лейтенант?
Шукри-бек выбросил вперед руку, протягивая генералу полученную им из военного трибунала повестку.
— Что это? Вы, вероятно, забыли, что я не читаю по-турецки?
Шукри-бек развернул бумагу и прочел вслух.
— Ну, и зачем вы принесли ее мне?
— Я крайне надеюсь на ваше великодушие.
— Боюсь, тут вы заблуждаетесь.
— Я полагаюсь на вашу честь и справедливость.
— Вы виновны. И вина ваша состоит в нарушении воинских приказов. Ваше дело передано в высшую инстанцию.
— Но вы и есть та высшая инстанция, господин генерал.
— Я не занимаюсь мелочами.
— Мой случай не мелочь! Он касается вас, генерал.
— Похоже, вам известно о моих делах больше, чем мне?
Фон Валленштейн встал и направился к столу, стоящему посреди комнаты.
— О некоторых ваших делах — да, — услышал он ответ Шукри-бека, — не обо всех, конечно.
— Откуда такая наглость? — изумился фон Валленштейн.
— Прошу прощения, если это кажется наглым, но не трудитесь нажимать звонок раньше времени — я уйду немедленно, как только вы этого пожелаете. Но, надеюсь, мой рассказ заинтересует ваше превосходительство. У меня есть доказательства: зреет гнусный заговор, вас хотят убить!
При этих словах генерал подал незаметный знак денщику, который стоял возле двери; тот понял: господин желал, чтобы при этом разговоре присутствовал секретарь. Фон Валленштейн снова уселся на диван и жестом указал Шукри-беку на стул подле него.
— То внезапное горестное известие с Галлипольского фронта было невозможно скрыть — оно просочилось из военного министерства, из госпиталей и начало распространяться в городе. — Шукри-бек говорил сбивчиво, запинаясь от волнения. — Ходят слухи, что отряд наших солдат был уничтожен огнем своих же пулеметов и что одного из отважнейших офицеров расстреляли по приказу свыше — нет, ни военное министерство, ни верховное командование тут ни при чем, — а якобы по вашему приказу, генерал! Эту выдумку повторяют сейчас все, один редактор газеты даже собирается ее опубликовать — он показывал мне свою статью, перед тем как я пришел сюда!..
Шукри-бек сделал паузу, ожидая, что сейчас фон Валленштейн, который внимательно слушал его рассказ, спросит имя редактора. Но тот лишь попросил его продолжать.
— Теперь о Железном кресте… Говорят, что вы, господин генерал, наградили им османского офицера, который ослушался приказа старшего командира. Газетчики в это не верят, хотят докопаться до сути. Реза-паша уже прогнал двух корреспондентов, и в народе пошел слух, что генерал наградил Крестом брата, хоть тот и изменник, потому что пылает страстью к его сестре. Тот редактор в своей статье прямо на это намекает…
Снова Шукри-бек сделал многозначительную паузу, но генерал подал ему знак продолжать.
В этот момент в комнату вошел секретарь с бумагами и, извинившись, что помешал, подал их генералу. Фон Валленштейн бегло проглядел несколько страниц, черкнул что-то на обороте и вернул секретарю. Тот поклонился и вышел. Генерал повернулся к Шукри-беку.
— Я слушаю вас.
— А теперь обо мне. О моем деле, которое вы назвали мелочью… Так вот, говорят, что вина Шукри-бека не в неповиновении, а лишь в том, что он любит Джихан. Поэтому, мол, и отдано распоряжение отправить его на фронт. А стоило Шукри-беку попросить небольшую отсрочку — сразу под трибунал из-за того, что осмелился перечить великому генералу, который пожелал отправить его на верную смерть. Вот, мол, как поступают с нами наши союзники! Вот чего стоит благородство наших немецких хозяев!
«Поскорей бы секретарь выполнил мой тайный приказ», — подумал фон Валленштейн: этот турок начинал его раздражать. Хватит с него этой наглой лжи. Но каков подлец — не выполняет приказ да еще смеет являться к нему с басней о заговоре, которую сам же, трус и подлец этакий, сочинил! По его лицу видно, что он способен на любую низость и измену. Если кто-то и угрожает жизни генерала, то только этот молодчик. И что всего возмутительнее — пытается раздуть какие-то ничтожные слухи и запугать его, фон Валленштейна. Глупец!
Однако внешне генерал оставался спокойным и делал вид, что внимательно слушает.
— Ну довольно об этом, — бросил он повелительно. — Где свидетельства заговора? Я жду — начали, так договаривайте. Переходите к сути.
— Тот редактор, о котором я рассказал, уже давно строит планы против вас вместе с одним членом лиги «Единение и прогресс». И с ними еще третий — слепое орудие, убийца, которым они вертят как хотят. А статья — просто хитрость, чтобы сбить с толку, отвлечь внимание от того, кто совершит преступление.
— Что ж, благодарю за предостережение. Я приму его к сведению. А где же имена заговорщиков?
— Они здесь, генерал, в вашем распоряжении, но не забудьте и о моем деле — я не прошу о милости, а хочу только, чтобы со мной поступили справедливо… Несколько дней отсрочки перед отправкой на фронт. Если за такую просьбу нужно отдавать меня под трибунал или лишать должности, то…
— Я же сказал, лейтенант, что ваше дело меня никоим образом не касается. Я дал себе слово не вмешиваться в турецкое судопроизводство. Почему бы вам не обратиться к начальнику штаба?
— Но начальник штаба послал меня сюда!
Генерал уже мерил большими шагами комнату — его терпение было на исходе. Он кивнул денщику, и тот исчез за дверью.
— Вы, вероятно, хотите дать мне понять, что если я вмешаюсь в ваше дело, то это и будет цена, за которую вы откроете мне имена заговорщиков?
Лицо Шукри-бека просияло от радости.
— Именно так, господин генерал! — воскликнул он, вскакивая с места.
Последовало молчание, и вдруг в дверях появились патрульные и несколько полицейских.
— Ну, коли так, то получите по полной цене у этих людей, — усмехнулся фон Валленштейн.
Шукри-бек застыл на месте. Он не верил, что так глупо попал в ловушку, пока его не окружили и не потащили к выходу. Но у дверей он с внезапной силой, присущей безумцам, вырвался и выхватил револьвер. И прежде чем на него навалились полицейские, он успел выпустить пулю, впрочем, не достигшую цели…
Через два часа, около полуночи, в своем доме был арестован Реза-паша. При аресте конфисковали все его бумаги и письма.
Утром следующего дня Джихан поднялась рано, чтобы попасть на прием к военному министру. Денщик-немец провел ее в приемную, куда через несколько минут к ней вышел секретарь и сказал, что господин министр весьма сожалеет, но если ее визит связан с арестом отца, то он не может ее принять. Его превосходительство рекомендует ей быть осмотрительной в поступках и сохранять благоразумие в высказываниях относительно дела ее отца. Он также советует Джихан меньше заниматься общественной деятельностью, ограничиться работой в госпитале.
— Его превосходительство слишком заботится обо мне, — в голосе Джихан звучали печаль и безнадежность. — Но за что все-таки арестован мой отец?
— Говорят, его обвиняют в измене.
— Кого? Моего отца? Это невозможно!
Секретарь неопределенно развел руками.
— Я должна видеть министра! — воскликнула Джихан.
— Весьма сожалею, но сейчас это невозможно.
— А когда я смогу с ним встретиться? Прошу вас, узнайте!
Чиновник натянуто улыбнулся, поддаваясь тону ее просьбы. Через минуту, когда он вернулся, улыбка на его лице уступила место досаде.
— Его превосходительство не может вас принять, он велел передать, что не имеет отношения к делу вашего отца!
Джихан вернулась к коляске и приказала кучеру ехать в резиденцию Высокой Порты. Но и здесь ее ждала неудача: министр внутренних дел не пожелал даже выслать к ней секретаря. Простой писарь, который сидел у двери приемной, ответил, что его превосходительство занят и строго приказал никого к себе не впускать…
В коридорах толпился народ — просители, торговцы, политики, газетные репортеры — праздная публика, собравшаяся со всех концов империи в надежде на помощь провидения, на счастливый случай. В воздухе стоял гул голосов: обсуждали последние новости и свежие сплетни; следили друг за другом, готовили доносы…
К Джихан вдруг подошел молодой немец в красной феске и на чистом турецком языке поинтересовался, не хочет ли она сделать какое-либо заявление для его газеты. Джихан лишь отрицательно покачала головой. Потом перед ней возник другой — на сей раз турок, — в чалме и джуббе{72}, и зашептал с настойчивой доброжелательностью, чтобы она непременно опустила полог своей коляски, когда в нее сядет, — это более приличествует знатной госпоже. Джихан поблагодарила и прошла к выходу с высоко поднятой головой и выражением одновременно смирения и твердости на лице.
«В чем моя вина? — думала она. — Почему я должна скрывать свое лицо?»
Вокруг ее коляски толпилась небольшая группа молодых людей в европейском платье и белых чалмах. Когда Джихан появилась на лестнице здания Высокой Порты, вдруг раздались восторженные крики: прославляли Реза-пашу и его дочь — жемчужину мудрости, вестницу новой жизни, смелую воительницу за свободу. Крики усиливались, толпа росла, и полиция спешно вмешалась, чтобы дать коляске Джихан проехать.
Такой бурный прием в другое время, несомненно, порадовал бы ее. Но в то утро она была переполнена гневом: к чему эта известность и слава, когда попирают ее достоинство, не пускают дальше порога, словно нищенку, словно тех просителей, что вечно толкутся в коридорах? Но почему министры отказывают ей в приеме? А ведь как часто они прибегали к помощи легкого пера Джихан, какую великую радость выказывали при встрече, как благодарили за малейшую услугу или просто любезное слово! Неужели кто-то верит, что ее отец — изменник? Или его несогласие со священной войной сочли предательством? Нет, невозможно, аресту отца должна быть другая причина… Он чем-то не угодил генералу фон Валленштейну! Но можно ли представлять это как измену родине или бунт против властей?
Джихан призвала на помощь свою интуицию — ту часть восточной натуры, к которой она обращалась, когда попадала в затруднительное положение.
«Почему схватили отца? — спрашивала она себя. — Почему генерал не приехал ко мне? Почему, в крайнем случае, он не написал или не позвонил, чтобы объяснить случившееся? Может, он надеется, что я приду к нему первая?»
Внезапно ей пришло на ум, что отец мог забыть и не сказать фон Валленштейну, почему она не сумела принять его во время последнего визита генерала в их дом. И все последовавшее — способ сломить сопротивление паши, подчинить его своей воле. Они с отцом окажутся в полной власти этого немца, испытают на себе всю его силу и могущество… Но тут он заблуждается. Джихан не пойдет к нему на поклон!
Вернувшись домой, она спешно написала письмо султану, прося у его величества аудиенции. На следующий день пришел любезный ответ от личного советника султана. Ниже следовала приписка, в которой советник уже от своего имени напоминал Джихан, что она должна прибыть во дворец в приличествующем случаю черном турецком платье и традиционном покрывале на лице.
Приписка вызвала у Джихан негодование. Однако выбора не было, и она решила покориться воле его величества в надежде, что добьется освобождения отца, не прибегая к помощи фон Валленштейна.
Но и встреча с султаном, увы, не облегчила положения. Его величество спокойно выслушал ее просьбу и только покачал своей белой чалмой. Он выразил глубочайшее сочувствие благородной дочери своего верного, любезного слуги Реза-паши и пролил слезу, сетуя на тяжкие безбожные времена, когда мрачные тучи застят свет солнца, а султана более не слушают, не почитают…
— Да сбудется воля всевышнего, дочь моя. Поручим себя милости господней, он знает, что творит…
Джихан покидала дворец, преисполненная досады и гнева. Она не выразила должного почтения перед лицом султана и скомкала весь ритуал прощания. Таким же гневом была в тот день охвачена вся османская столица. В городе неистовствовало пламя религиозного фанатизма, его жар ощущался всюду. И Джихан был по вкусу этот раскаленный воздух — она чувствовала в нем веяние той же бури, что бушевала в ее душе. Но смелую статью, которую она написала для «Танин», пришлось порвать: газета, хоть и иносказательно, поведала читателям о трагедии на Галлипольском фронте и была закрыта. Нашелся еще один журналист, который резко обрушился на власти за засилье немцев в стране, — он тут же исчез в глубинах темницы, был закован в кандалы.
Полицейские, встретив на улице двоих людей, шепчущихся о чем-то или просто идущих вместе, вмешивались именем закона и заставляли их разойтись. Все говорило о том, что чья-то железная рука пытается насадить в столице порядок; самый строгий надзор был установлен за должностными лицами и владельцами газет.
Однако в городе оставались места, куда не смели проникнуть ни полиция, ни немецкие или турецкие шпионы, — там власть их кончалась. Это были дворы мечетей и сами мечети, в которых люди собирались, чтобы обсудить тягостные события дня, обменяться мнениями. Эти мусульманские фанатики с налитыми кровью глазами, одержимые своей верой, были особенно опасны властям, но до них-то и не могла дотянуться рука ни своих, ни чужеземных шпионов…
Вечером Селим, вернувшийся с молитвы из мечети, по просьбе Джихан рассказывал ей, что там слышал:
— Было там, госпожа, огромное сборище: люди пожилые и юноши, шейхи и учителя, знатные господа и простой люд — торговцы, разносчики… Все то шепчутся, то шумят — руками размахивают, обсуждают что-то, молятся всемогущему Аллаху. Вдруг слышу, один говорит: «А самое ужасное и мерзкое — что он хочет жениться на дочери, после того как казнит отца и двоюродного брата». А другой говорит: «Ислам не должен этого допустить, неужели мы стерпим, чтобы и его, и дочь зарезали, как жертвенных баранов?» Седой шейх ему вторит: «Клянусь Аллахом и пречистым пророком — не позволим немцу, хоть какому могущественному, осквернить мусульманский род!» А друг его, учитель, молодой ходжа, отвечает: «Не бывать тому! Нужно предупредить дочь Реза-паши, что если она уступит воле неверного, мы достанем ее из дома этого немца, вырвем из его грязных объятий, и уж тогда ей не избежать меча!» Все это я слышал собственными ушами, госпожа, и, клянусь Аллахом, меня пробрала дрожь…
Джихан молчала, думая про себя: «Неужели таков дух ислама, который я призывала себе на помощь? Таков народ, чья поддержка нужна мне в борьбе за свободу и справедливость? Нет, нет! Они не понимают меня, не могут понять! Между мной и ими — зловещая пропасть, которая с каждым днем ширится…»
Джихан провела в бездействии еще два дня, ожидая, что фон Валленштейн первый сделает шаг к сближению, а когда поняла, что ее надежды идут прахом, решилась сама пойти ему навстречу.
В гостиной, куда провели Джихан, ей не пришлось долго ждать: фон Валленштейн стремительно появился в дверях и рассыпался в радушных приветствиях. Поцеловав руку своей гостье, он провел ее к дивану и усадил на почетное место справа от себя.
— Наконец-то вы решились меня навестить, — начал разговор генерал и в голосе его сквозила все та же преувеличенная любезность.
— Не знаю, правильно ли я поступаю, — проговорила Джихан, — однако…
— Правильно ли поступаете? — живо перебил ее немец. — То есть как? У меня побывал это дурачок Шукри-бек, жаждущий моей крови, испортил мебель — вот, извольте взглянуть, — а вы даже не потрудились спросить обо мне, написать пару строчек или хотя бы по телефону осведомиться о моем самочувствии. Право, не думал, что османские барышни так забывчивы, вернее, так непостоянны в своих симпатиях. Согласитесь, что у меня есть право вас в этом упрекнуть.
— Не слишком ли вы торопитесь с упреками? Надеюсь, хотя бы, что они идут от чистого сердца, — парировала Джихан, стараясь вести разговор как подобает современной женщине. — Однако, несмотря ни на что, вы могли бы ради меня помешать аресту отца, и, конечно же, в ваших силах было простить Шукри-бека и дать ему нужную отсрочку.
— Стало быть, вы пришли не затем, чтобы поздравить меня со спасением от пули злоумышленника?..
Несмотря на притворную улыбку, в голосе генерала таилась угроза.
— Шукри-бек не владел собой, и вы виноваты в том, что довели его до такого состояния!
— Я виноват? Я? — уже хмурясь, переспросил генерал. — Все обстоит совсем наоборот. Несчастный признался мне, что вы причина его страданий. Вы обещали выйти за него замуж и не сдержали слова. Вы, бог весть почему, обошлись с ним слишком сурово. В один прекрасный вечер вы сначала пожелали его поцеловать, а потом выставили за дверь. И вот в своих несвязных речах он клянет теперь современных женщин, европейское воспитание и отмену гарема. Вы заставили беднягу страдать, а он, как человек недалекий, помчался ко мне мстить за это.
Джихан подняла на генерала глаза, полные мольбы.
— Но если вы столь проницательны и великодушны, то простите его и отпустите!
— До сего дня я ни в чем вам не отказывал…
— И сейчас не отвергните мою просьбу!
— Не я обвиняю Шукри-бека, не на меня лично он покушался, но на достоинство Германии, ибо этот дом — малая часть ее, и потому данный вопрос выходит за рамки моих полномочий.
— Ваше слово в Стамбуле — закон для всех!
— Идет война, моя дорогая Джихан, нас враги не щадят.
— Но вы победители и поэтому должны быть милосердны!
Джихан замолчала, полагая, что выполнила свой долг перед Шукри, — пожалуй, генерал не откажет и простит его. Теперь нужно было просить за отца.
— А мой отец? За что его арестовали, в чем он провинился?
— Ах, ваш отец… — протянул фон Валленштейн с издевкой. Ему хотелось дать понять Джихан, как удивлен он ее столь запоздалым приходом. — Только теперь вы спрашиваете об отце? Его вина гораздо серьезнее. Мне сообщили, что он изменил родине, предал интересы государств Священного союза.
— Измена! — воскликнула Джихан. — Отец неспособен на это!
— Он имел тайные сношения с эмиром Сабахаттином{73} и Латифом-пашой в Париже, а они заклятые враги нынешнего правительства и стран-союзниц. Перехвачено компрометирующее вашего отца письмо, в котором наследник престола излагает планы переворота: он пишет, что Реза-паша уверен в готовности Турции восстать и выйти из союза, чтобы заключить мир. Среди конфискованных бумаг есть и другие доказательства измены.
Слова генерала сильно подействовали на Джихан; не в силах скрыть это, она побледнела, глаза ее наполнились слезами.
— Что же теперь будет?
— Вашего отца будут судить как изменника.
— Я прошу вас о милости, умоляю — помогите! Одно ваше слово…
Она задохнулась от рыданий, слезы покатились по щекам.
— Если бы вы, Джихан, пришли раньше…
— Я ошибалась… Я признаю, что была не права!
— Вы вообразили, что можете обойтись без меня, пренебречь моей помощью — вот почему вы не приходили до сих пор!
— Я ждала от вас хоть какого-нибудь знака, думала, что вы сами придете или хотя бы напишете мне…
— И когда не дождались, пошли к другим влиятельным лицам, не так ли?
— Нет!
— Вы никого не просили, кроме меня?
— Нет…
— Прошу прощения, моя милая красавица, — протянул генерал, до боли стискивая нежную руку своей гостьи, — но позволю себе напомнить о том, что вы делали в эти дни. Сперва вы отправились к военному министру, и тот через секретаря сообщил, что не может принять вас. Еще он рекомендовал держаться подальше от политики и ограничиться работой в госпитале. Потом вы поехали в Высокую Порту, к министру внутренних дел, но не смогли к нему проникнуть. В коридоре, когда вы шли к выходу, с вами заговорил некий турок, ваш соотечественник, и посоветовал закрыть лицо покрывалом. На улице перед зданием Порты несколько юношей шумно приветствовали вас, но живо успокоились, когда за них взялась полиция. А на следующий день, надев покрывало, вы поехали в Йылдыз. Но и его величество ничем вам не помог, а только посоветовал уповать на волю божию. Однако, вопреки его совету, вы пришли теперь за помощью ко мне. Ну, теперь вам ясно, моя красавица, что я знаю обо всех ваших поступках?
Джихан стало страшно: этому человеку известен даже ее разговор с султаном, — как же широк должен быть круг его осведомителей! Его хитроумие поистине необычайно. Вначале он лишь играл с нею, вызывая на откровенность, чтобы потом ошеломить, дать понять, что знает про нее все. Джихан вдруг показалась себе ничтожной рядом с ним, ощутила себя во власти фон Валленштейна, вернее, той могучей немецкой воли, которая господствует над обстоятельствами.
— Но я же признаю, что ошибалась! — воскликнула она.
— По-моему, вы никогда не ошибаетесь. И никогда не извиняетесь за свои ошибки — тут, кстати, у вас некоторый долг передо мной.
— О каких извинениях вы говорите?
— Разве я не писал, что собираюсь вас навестить?
— Но я была в то утро в госпитале, я не могла пренебречь своими обязанностями. Неужели отец не передал вам мои извинения?
— Поведение вашего отца совершенно несовместимо с достоинством знатного османа!..
— И поэтому вы его арестовали, не так ли? — быстро спросила Джихан, вдруг проникая в глубину мыслей генерала.
— Вы ошибаетесь. Я не из тех, кто унижается до мести.
— Но я угадала. Кажется, генерал, я поняла ваши мысли! Однако таким путем вы ничего не добьетесь ни от меня, ни от моего отца.
Генерал взял руку Джихан в свои ладони, не обращая внимания на гнев, вспыхнувший в ее глазах.
— Я рад, что мы наконец-то подошли к главному. Позвольте же не отвечать на ваши напрасные упреки, а вместо этого просить вас стать моей женой.
— Это невозможно! — воскликнула Джихан, вырывая руку.
— Невозможно? — удивленно повторил генерал. — Почему же?
— Я не могу выйти замуж за христианина.
— Вам не к лицу подобные предрассудки.
— Но это так. Я твердо знаю, что турецкая женщина не будет счастлива, если выйдет замуж за христианина.
— Даже вы?
— Я всего лишь турецкая женщина, — в тихом голосе Джихан слышалась насмешка.
— Пусть так, но ведь вы стоите выше своих соотечественниц — у вас европейское воспитание, вы впитали в себя нашу культуру! Дорогая Джихан, будьте же благоразумны! Вам известно, как я люблю вас, преклоняюсь перед вами. И вы знаете также, в каком восхищении я от вашего народа, как уважаю его обычаи. Поэтому я мечтаю жить в этой стране, стать ее другом. Я готов откликнуться на ваш чистосердечный призыв — я приму ислам, и мы будем вместе трудиться на благо турецкого народа. Если вы только пожелаете, наш брачный союз скрепит мусульманский шейх.
— Не будем сейчас говорить о браке.
— О чем же тогда?
Джихан медлила с ответом.
— Я пришла к вам по делу моего отца и двоюродного брата, и только за этим, — наконец сказала она.
— Делом вашего двоюродного брата занимается другое лицо. А вашему отцу можно было бы помочь… Вы, верно, не знаете, что, если бы не я, ваш отец давно попал бы в когти врагов. Ему вменяют в вину опасную политическую интригу, но я воспрепятствовал тем жестоким мерам, которых требовали многие.
— Что же теперь?
— Поверьте мне: ваши заботы — мои заботы… Однако вы почему-то упорствуете, таитесь от меня, сами себе противоречите. Ведь вы говорили, что не сможете выйти замуж ни за кого из сынов вашей нации. А теперь отказываетесь и от моего предложения.
— К сожалению, я должна отказаться.
— Вы притворяетесь!
— Клянусь Аллахом, нет! Я искренна в своих словах!
— Ни за турка, ни за европейца? Что за упорство!
— Не мучьте меня! Я уже была замужем, решиться на второй брак выше моих сил. Вольный ветер — вот мой избранник!
— Вы играете словами и уходите от ответа!
— Я говорю правду. Верьте мне, не сомневайтесь в моем чистосердечии.
— Но если бы я вам поверил, дорогая Джихан, мне пришлось бы просить вас стать моей любовницей!
Слово «любовница» поразило слух Джихан, подобно удару грома. Любовница немца, его содержанка! Что за слово — кровь вскипает в жилах, если вдуматься в его смысл. «Неужели это итог моих стремлений? — думала Джихан, испепеляя генерала взглядом. — Продажная женщина…»
Однажды она ускользнула от похожего рабства, бросила, прокляла эмира, своего мужа, и его позолоченный дворец. А теперь этот немец… Он предлагает ей те же оковы, а с ними еще и позор в придачу! Во время беседы ее не раз тянуло напрямик сказать генералу, что единственное, чего она от него желает, — это иметь ребенка. А бракосочетание по христианским или по мусульманским обрядам не имеет смысла, потому что ни один из них не сможет принять веру другого, не покривив душой. Брак был бы не более чем формой, обличьем, ступенькой на пути к ей одной известным целям. Так казалось Джихан, в этом надеялась она найти свое счастье. Меж ней и фон Валленштейном осталось бы воспоминание о священной близости, хотя и столь краткой. Но стать любовницей, содержанкой — никогда!
Она вскочила с дивана, лицо ее пылало гневом.
— Нет, генерал, я не так презираю брак, как вы думаете, — произнесла она, глядя ему в глаза.
— То, что я предлагаю, и есть свободный брак в европейском духе, — пожал плечами фон Валленштейн.
— Я мыслю свободу брака по-иному, — Джихан не сводила с него взгляда. — Жаль, что вы не поняли меня, генерал. Ваше предложение не делает чести ни мне, ни вам, оно оскорбительно. Вы разбили мою веру в вас, в немецкую честность, разбили жестоко, непоправимо.
— Но если я не подхожу вам как муж, — возразил фон Валленштейн, вставая с дивана и закладывая руки за спину, — то почему бы мне не быть вашим другом? Если вы не хотите быть моей женой — почему бы вам не стать любовницей?
— Я надеялась, генерал, что вы спасете моего отца! Но если вы желаете, чтобы я пожертвовала своей честью, то мне ясно, что в вашей душе нет места ни великодушию, ни простой порядочности.
И прежде, чем генерал успел что-либо ответить, она выбежала из гостиной.
Генерал фон Валленштейн не принадлежал к тем людям, которые любят заглядывать в глубины своей души, дотошно вникать в природу внутренних побуждений. Если он принимал решение, то шел к цели напролом, не особенно разбираясь в средствах. Тем более готов был на все, когда ему казалось, что задета его честь. Сейчас генерал считал, что проявит слабость, если остановится на полпути. Он старался предугадать будущие события, быть, насколько возможно, дальновидным, но ему недоставало внутреннего озарения — того особого чувства, что позволяет проникнуть в самые глубины неведомого, снять покров с тайны, обнажить скрытую природу явления.
Да и что непонятного, тайного могло быть для него, немецкого генерала, в этих турках, которых он привык считать покорными, во всем согласными с ним льстецами и угодниками? И вдруг кто-то из них смеет противиться его воле, мешать его замыслам, посягать на его достоинство! Быть может, он ошибался в своих суждениях об этом народе? Или вдруг в нем самом, в фон Валленштейне, открылась какая-то неведомая слабость, которая позволила им поднять голову, пробудила их природное вероломство и неблагодарность?
Генерал расхаживал по комнате, и эти мысли не давали ему покоя. После того как ушла Джихан, его волнение достигло предела. Впервые усомнился он в своей силе, впервые ему показалось, что его власть и могущество ничего не стоят.
«Неужели мое величие — внешнее, показное, преходящее? — спрашивал он себя. — Неужели в нем нет ничего от абсолютной воли, изначально существующей, вращающейся вокруг собственной оси? Неужели это видимость? Что такое мое могущество — частичка величия Германии или порождение моей несовершенной души? Разве сила личности, способность подчинять себе других, проявляется только в господстве над судьбами людей, в умении превратить их в рабов? Разве не дает она также власти над людскими умами и душами? Неужели мне вообще не дано подлинного могущества, власти над духом?»
Он испугался этих уничтожающих выводов, — тягостно было признаваться в слабости, ущербности своей природы, вдруг открывшейся ему.
Да, он может отнять у дерзкого турка жизнь, но как заставить этого старика повиноваться ему? Старый паша оскорбляет его в своем доме, молодой глупец бек покушается на его жизнь в собственном жилище генерала… А теперь эта женщина не только отвергает предложенную ей честь, но смеет еще обвинять его в непорядочности…
Этого фон Валленштейн простить не мог. Пожалуй, после такой выходки он не сделает Джихан ни женой, ни любовницей… Женщина остается женщиной, не более того. К тому же у этой турчанки характер почище, чем у иной француженки. Может быть, она видит в его предложении грубое насилие? Что ж, пусть готовится к худшему — она еще раскается в том, что так дурно о нем думает. И генерал поклялся себе, что если строптивая Джихан не желает быть ни женой его, ни любовницей, то она непременно — пусть хотя бы на один день — станет покорной рабой его страсти. Да, она ускользнула из гарема, но ей не избежать нового рабства, в которое она будет обращена его волей. Он будет обладать ею, он преподаст ей урок, сломит ее гордыню. Она и так уже в его руках, в его власти и скоро сама вернется сюда. Ведь ее отец в тюрьме, и его пребывание там — лучшая гарантия успеха задуманного генералом предприятия. Пожалуй, следует отсрочить суд над ним, пока не удастся добиться от Джихан желаемого…
Лейтенант Шукри-бек предстал перед военным трибуналом по обвинению в двух преступлениях сразу. Во-первых, в измене воинскому долгу, приговор — отстранение от должности и лишение звания. Во-вторых, в покушении на убийство в политических целях, мера наказания — смертная казнь. Приговор был приведен в исполнение отрядом солдат в составе десяти человек под командованием немецкого офицера из винтовок военного образца двумя залпами немедленно после суда над преступником. Вернее, если быть совершенно точным, через пятьдесят минут после зачтения судьей приговора, который его честь сопроводил следующими словами:
«Рука злоумышленника не нанесла вреда высокому посланнику союзных держав — да продлится его жизнь еще долгие годы в счастии и радости, хранимая недремлющим оком Аллаха всемогущего, чей божественный свет, отражаясь от престола нашего великого владыки, воплощается в святости наших благородных законов, в османском правосудии — могущественном и прозорливом».
Если не считать подобных отступлений, которые позволяли себе члены османо-германского военного трибунала, сама процедура суда и вынесение приговора совершились с неумолимой бесповоротностью и быстротой, — ни о чем подобном турки до сих пор не слыхали. Новые законы целиком отвечали интересам властей, которые могли их толковать как им заблагорассудится. Исходя из хитроумных статей и параграфов, можно было при необходимости ускорить или замедлить ход дела, а то и вовсе приостановить его — лишь бы угодить лицемерному деспоту из Берлина, которому судья пожелал долгой жизни и покровительства Аллаха.
Да, в деле Шукри-бека турецкие власти сослужили фон Валленштейну верную службу, но теперь все настороженно следили за тем, как генерал намеревался поступить с Реза-пашой. Избави господь, никто не желает стать соучастником козней, задуманных немцем, чтобы лишить чести женщину из знатного турецкого рода! Даже заклятые враги Реза-паши — члены лиги «Единение и прогресс» — провели тайное собрание, на котором, охваченные религиозной и национальной неприязнью, решили воспротивиться интригам генерала. Подумать только, немец держит в своих руках жизнь Реза-паши! Эти голоса резко отличались от голоса того председателя трибунала, который с радостью готов был выполнить любые приказы генерала, в том числе и те, что помогли бы сломить упорство Джихан.
Намерения фон Валленштейна не ускользнули и от некоторых видных членов младотурецкой партии, находившейся у власти. Они поклялись, что не дадут немцу одержать победу над османской женщиной, завладеть ею силой, какими бы высокими словами он ни прикрывался. Да поможет им в этом Аллах, ведь министры — покорные рабы генерала, орудия его личных целей и желаний, пусть самых чудовищных. Позор, стыд!.. Допустим, Реза-паша действительно преступник. Но его обвиняют в измене, а это уже дело османского правосудия, вмешиваться в которое генералу фон Валленштейну они не позволят…
В результате Реза-паша был переведен в другую тюрьму, за пределами Стамбула, но и там Джихан не позволили видеться с ним.
Она корила себя за поспешность, за резкость обхождения с генералом, — следовало быть сдержаннее в беседе с ним. Жизнь отца нужно спасти любой ценой! Но по силам ли ей эта цена? Долгими ночами она размышляла, то вновь возвращаясь в мыслях к странному видению — закованным в цепи матерям своего народа, то отдаваясь сладким мечтам о свободе — первому и последнему из своих стремлений, — свободе избрать себе мужа, который не изменит клятве и не возьмет другой жены; а если этого не дано, пусть она будет вольна хотя бы выбрать отца своему ребенку. Такой отважный поступок станет примером для женщин ее народа, воплощением принципа женской свободы. Но как осуществить все это сейчас, в столь тяжелых обстоятельствах? Она не может доверить фон Валленштейну свои сокровенные помыслы. Джихан прочла много современных романов и восхищалась героинями, которые без страха и стыда совершали смелые поступки в той же ситуации, в которой теперь находится она сама. Но она не чувствовала в себе воли осуществить задуманное. Если бы не обстоятельства, вынуждавшие ее покориться желаниям генерала, она никогда не нашла бы в себе силы сделать шаг, способный навлечь на нее бесчестье.
Но ведь в действительности она не унизит себя: в том, на что она решилась, нет ничего позорного. Еще раньше она думала об этом, стремясь к своей высокой цели, своей золотой мечте. И сейчас, когда ее чувства окончательно вырвались из-под контроля, логика услужливо подсказывала доводы в пользу задуманного, а философия изыскивала оправдания.
Пусть генерал ненавидит ее лютой ненавистью после того памятного объяснения — ведь его отвергла, унизила женщина, — и сейчас он готов причинить ей самые жестокие страдания. Он, верно, попытается сломить ее, втоптать в грязь, сделать своей военной добычей, — кажется, что-то похожее говорил тогда немецкий врач в госпитале. Но так ему будет только казаться, а что до самой Джихан, то ей безразлично, чем станет она в его руках — жертвой или орудием мести. Ведь она совершит высокое и вдвойне благородное дело: не только достигнет своей цели, но и спасет жизнь отца.
Джихан пойдет до конца по этому пути. И это будет не жертва с ее стороны, как могут подумать люди, но лишь справедливая дань, которую заплатит ей немецкий тиран: ребенок, о котором она мечтает. То, что он сочтет своей победой, будет и ее торжеством. Да, Джихан пойдет к нему просить о помиловании отца. Пусть делает с ней что хочет, она сдастся ему по доброй воле, лишь притворяясь покорной…
Но если она добьется своего, сбудется ли желаемое, пошлет ли господь ей свою милость — дитя, в котором заключено будущее ее народа?
Джихан задала себе этот вопрос и, подумав, ответила утвердительно, вверяя свою судьбу божьей воле.
Так Джихан уступила, сдалась, выдавая свое поражение за блистательную победу… Около полуночи она покинула дом генерала фон Валленштейна, жестоко страдая от открывшейся ей грязной и неприглядной изнанки жизни.
В безумных видениях, странно мешавшихся с явью, город, раскинувшийся вокруг, казался ей грудой развалин, в которых таилась жуткая тень, огромный страшный призрак — его не прогнать усилием разума, не заставить выйти на свет… Он и далеко, и близко… Неведомый и страшный гигант, черный, как ночь могилы, как ее кучер Селим, что ждет у ворот генеральского дома… Ей вдруг показалось, что она может дотронуться до призрака рукой — вот же он, правит ее коляской!
Временами страшное видение представало ей в облике лютого, изготовившегося к прыжку зверя. Мгновение — и она почувствует, как страшные когти рвут ее тело, клыки впиваются в сердце…
Да, хотя и недолго, но Джихан любила генерала фон Валленштейна, любила искренне и страстно. Она лишь облекла свою любовь в наряд ненависти и презрения. И после, все еще храня в душе остатки прежнего чувства, она вдруг осознала, что в одно мгновение потеряла честь, которую свято хранила долгие годы. Такова была жестокая и постыдная правда. Но ведь ее отец выйдет из тюрьмы — уже завтра он будет с нею! И ей не нужно другого утешения! — отчаянно цеплялась Джихан за спасительную мысль. В следующий миг наваждение охватывало ее и увлекало за облака, в бескрайние высоты свободного духа… Но и там Джихан не видела ничего, кроме пустоты и смерти…
Джихан проскользнула в свой дом, как измученный страхом беглец, наконец нашедший убежище, которое скроет его от разъяренного зверя. Она пыталась бежать сейчас от позора и ужаса, от стыда перед людьми — даже перед Селимом, ее верным рабом. Она прошла в комнату и заперла дверь. О, где взять такие замки и засовы, чтобы они оградили ее от неотступно терзающих мыслей! Пока она освобождалась от одежды, у нее сильно, до тошноты кружилась голова. Перед глазами проносились чудовищные видения, одно ужасней другого… Вот чья-то могучая рука — человека ли, дьявола или ангела — схватила ее и повлекла к призрачным воротам счастья… Но ворота сторожит белокурая бестия! Оборотень, огромный, бессмысленный зверь, — вот он обнажил клыки, его глаза горят во мраке, а когти сверкают при свете луны… Все тонет в громоподобном реве, когда он бросается ей на грудь… Господи, избавь от этой кары — ведь меч провидения уже занесен над ее головой! Адский огонь подбирается к ногам… кругом мрачные пропасти — их не избежать! Ее розовое ложе все стремительней скользит к краю разверзающейся бездны!..
— О, боже! — вскрикнула Джихан и еще глубже втиснулась в кресло, закрыв лицо руками, словно надеясь защититься от кошмара. Она одна со своей бедой, никто и ничто ей уже не поможет. Противоречивые чувства разрывали ее душу, исторгая из сердца горькие рыдания; в судорожно вздымающейся груди бушевала жестокая буря. Стоило только закрыть глаза, как ужасная тьма вновь сгущалась вокруг нее. Воздух в комнате казался душным и спертым. Поднявшись, Джихан толкнула створку окна и встала в проеме, кутаясь в шелковый халат.
Но за тихими водами Золотого Рога, за высокими кипарисами у мечети Эйюба, за куполами и минаретами Стамбула ей вновь предстало видение — ворота ее счастья и стерегущая их тень белокурого оборотня…
— Господи, что я наделала! Почему я пошла без оружия, почему не убила лютого зверя?! Почему?!
Она сцепила руки, словно пытаясь удержать себя от того страшного деяния, мысль о котором пронзила ее мозг.
«Боже, — думала Джихан, — что я наделала, где был мой разум!»
Из последних сил она противилась злому началу, которое одерживало верх в ее душе, — на какой-то миг она почувствовала, что готова на преступление. Она вновь опустилась в кресло, растирая ладонями лоб и щеки. Минутный отдых слегка успокоил ее ум, и теперь в сознание проникли требования измученного тела. Онемевшее, оно вновь обретало чувствительность — казалось, тысячи игл впиваются и колют его. Рот пересох от сильной жажды…
Джихан разбудила служанку и велела приготовить теплую ванну. Это принесло ей некоторое облегчение. Затем она выпила розового шербета и почувствовала, что оживает и возрождается для новой борьбы.
Только теперь она по-настоящему осознала, что находится в своей комнате. Вещи стояли на привычных местах. Воздух не казался более тяжелым, снова дышалось свободно. На столе лежали ее книги и бумаги, а повыше, на стене, висела оправленная в рамку вышивка дивной работы. Золотой вязью на шелке небесно-голубого цвета Джихан когда-то вышила стих из Корана, где говорилось о законах брака:
«А коли боитесь, что не будете справедливы ко всем, то женитесь на одной».
Она перечитала стих. На одной, на одной!.. Откуда взяться у мужчины справедливости к женщине? Вначале Аллах позволяет ему иметь четырех жен{74}, а потом призывает быть справедливым. Какая милость с его стороны!
Ее взгляд скользнул по бумагам, лежавшим на столе. Она стала перебирать их. Английская мудрость, французские афоризмы, откровения великих германцев… Все, что она переводила, теперь беспорядочно громоздилось на столе вперемежку со статьями, так легко рождавшимися под ее пером, вернее, с обрывками статей, которые она так и не завершила. Всюду свидетельства работы духа, стремящегося ввысь, и ясного ума. Взгляд случайно упал на недавнюю записку от отца, мелькнула последняя фраза:
«…тебе надлежит воздержаться как от встреч с генералом фон Валленштейном, так и от переписки с ним».
О, боже! Что сказал бы отец, узнай он о ее поступке! Как она встретится с ним, посмотрит ему в глаза? Обмануть его, солгать? Нет, нет, лучше признаться во всем! Пусть узнает правду… Но какую правду? То, что она заплатила своей честью за его свободу? Приняла из грязных рук немца подачку — немногие оставшиеся старику годы? Нет, это не вся правда, гораздо важнее другое — свобода, свобода новой жизни, которую Джихан несет своему народу, свобода материнства! Поймет ли это отец, простит ли ее? Или изгонит из своего дома, как падшую женщину, плюнув ей в лицо? Разве она не мусульманка? Можно ли вынуждать мусульманку связать свою судьбу с нечестивцем? Но что ей еще останется? А людская молва — куда от нее деться?
Мысли эти неотступно бередили ее душу. Вдруг вспомнился разговор в мечети, переданный верным Селимом. Джихан уронила голову на стол, закрывшись руками, словно в ожидании удара. Некоторое время страх терзал ее, потом внезапно наступил покой, тишина, подобная той, что следует за жестокой бурей. Джихан ощутила смирение перед роком и решила покорно принять ту долю, которую дарует всевышний… Но передышка длилась недолго: снова возвращался ужас, снова вставал перед глазами чудовищный зверь…
На столе стояла баночка с освежающей мазью. Джихан потянулась к ней и натерла себе лоб и виски. Потом взяла первую попавшуюся под руку книгу; ею оказался томик Ницше «Так говорил Заратустра». Рассеянно перелистывала она страницы, надеясь, что книга успокоит ее и она сможет наконец уснуть. Однако результат оказался иным — она уже не могла относиться к Ницше так, как раньше… Да, многие называют его пророком. Но что пользы от такого «пророка» ей, которая свято верит в каждый стих Корана? И какая ей польза от остальных пророков? Чего ждать, если у всех у них одинаковый взгляд на женщину?
Любовь, сострадание, милосердие, справедливость — все это не для женщины, этого она не найдет ни у восточного, ни у западного мужчины, будь он пророком, поэтом или простым носильщиком…
«Ты идешь к женщине — прихвати с собой плетку!..»
Так говорили первые пророки — так же говорят и последние. Они, как эхо, вторят друг другу… Но, быть может, стон унижаемой женщины — предвестие рождаемой ею в муках свободы? Быть может, по воле судьбы пришел этот белокурый зверь с Севера, чтобы унизить ее и сделать матерью? Быть может, золотые крылья свободы вырастут из кровавых ран ее души?..
«Прихвати с собой плетку!..»
Больше можно не читать, — Ницше обманул ее. Он не годится даже на то, чтобы, как иная скучная книга, навеять сон! Джихан решила отдать предпочтение снотворному, что принес ей когда-то Селим. Не прошло и нескольких минут, как тревожные мысли стали разбегаться, рассеиваться, как рассеивается к утру гнетущий ночной мрак. Молодая женщина закрыла глаза, но до тех пор, пока сон не унес прочь ее тревоги, она продолжала вчитываться в кровавые буквы, стоявшие перед ее мысленным взором: «Ты идешь к женщине — прихвати с собой плетку!..»
Проснулась Джихан незадолго до зари от собственного крика. Испуганная служанка стучала в дверь. Причиной ужасного пробуждения был тяжелый сон. Ей привиделась мрачная темница глубоко под землей. Вот два человека входят в нее. Узник не слышит их — он крепко спит. Пришедшие затыкают ему рот, связывают руки и ноги… Один из них достает нож и перерезает вены на запястьях заключенного. Кровь брызжет убийце в лицо, ручьем растекается по земляному полу. Джихан видит, как в муках извивается узник, слышит его сдавленные стоны… Двое стоят над ним, склонив головы, наблюдая за агонией. Когда последний вздох отлетает с губ мученика, они снимают веревки и уходят, сбросив на землю бездыханное тело. Джихан видит лицо убитого и кричит, теряя рассудок:
— Отец, отец! Они убили его в тюрьме! Убили!
Она очнулась в своей постели. Ее мертвенно-бледное лицо и руки, безжизненно покоившиеся на простынях, испугали служанку. Живым был только взгляд — в беспомощном отчаянии Джихан продолжала во что-то всматриваться. На лице застыл отпечаток пережитого кошмара. Он исчез, лишь когда верная Зулейка осмелилась заговорить с хозяйкой.
— Кровь, госпожа, примета добрая! Так всегда говорила моя матушка, а уж она-то была искусница в толковании снов… Да, госпожа, кровь — это к счастью. Говорю вам: совсем скоро вы встретитесь с отцом, да будет на то воля Аллаха!
С нетерпением ожидала Джихан возвращения отца, надежда в ее душе сменялась отчаянием. Сон не предвещал ничего хорошего, но генерал твердо обещал уже сегодня освободить отца. Время шло — девять, десять, одиннадцать часов, но по-прежнему не было ни отца, ни вести о нем.
Джихан позвонила фон Валленштейну, и тот пообещал вскоре к ней приехать, чтобы лично объяснить причину задержки. Потом пришла служанка и принесла свежую газету. Джихан рассеянно ее просмотрела и вдруг наткнулась на следующую заметку:
«Сегодня рано утром покончил с собой находившийся в заключении Реза-паша. Он перерезал вены на левом запястье осколком разбитого светильника».
Уже миновал полдень, а Джихан все еще продолжала перечитывать это известие. Самое странное, что оно, казалось, ничем не взволновало ее: ни стона, ни даже простого возгласа не сорвалось с ее губ, она не зарыдала, не заломила в отчаянии рук — нет, ни звуком, ни движением Джихан не выдала своей боли. Она дошла до того предела страдания, когда мучения и пытки уже не причиняют человеку боли, но, напротив, неожиданно делают его, надломленного и обессиленного, твердым как скала. Ибо душа подобна бурной реке: когда зимний ветер становится слишком суровым, она вдруг замирает, перестает вздымать волны, превращается в лед. Кроме того, после ужасного сна Джихан была готова к самому худшему.
Конечно же, это дело турецких властей: дьявольский замысел, тайный приказ об убийстве, наскоро состряпанное объяснение в газете. И вот отец ее мертв, убит так жестоко… Но нет сомнения, что генерал фон Валленштейн тоже приложил к этому злодеянию свою руку. Во всяком случае, он знал о готовящемся убийстве, но ничего не сделал, продолжая играть свою подлую роль — притворяться, что помогает Джихан, — лишь бы не запятнать себя в ее глазах. Будь проклят фон Валленштейн! Ведь это он лишил Джихан ее брата, отнял честь, казнил Шукри, а теперь — убил отца! И после всего этого он сейчас пожалует к ней. Боже, как низок и коварен этот человек, нет пределов его наглости и бесстыдству!
— Теперь он едет повидать меня, — сквозь зубы повторила Джихан. — Быть может, он хочет поздравить меня с освобождением от власти отца?
Ее губы презрительно искривились, и вдруг она рассмеялась с недобрым весельем:
— Однако мой долг — принять генерала, как подобает его высокому сану!
С этими словами Джихан направилась в свою комнату, стараясь придать себе самый радостный и беззаботный вид.
— Я должна быть готова принять моего господина, — приговаривала она перед зеркалом, крася губы и подводя глаза. Потом провела своими тонкими белыми пальцами по волосам, и они золотым ручьем упали ей на плечи. Она расчесала их и заплела в две свободные косы.
— Для господина моего, властителя моих мечтаний, — в ее голосе звучало притворное кокетство, — все ради моего возлюбленного с далекого Севера…
Она поднялась, сбросила одежды и умастила тело изысканными благовониями. Затем надела свободное полупрозрачное платье зеленого цвета, подол которого легким шлейфом стлался по полу, и прошлась в нем перед зеркалом. Тонкая ткань послушно очертила ее стан, волнующиеся складки не скрывали белизны тела, благородства его линий. Поверх платья она надела светло-зеленую, шитую золотом накидку и туго стянула ее широким поясом, потом раздвинула края накидки, чтобы стал виден вздымающийся на груди шелк платья. Туфли, которые она выбрала, были из того же нежно-зеленого шелка, что и накидка, и тоже расшиты золотом. Над ними сверкали золотые браслеты, искусно инкрустированные драгоценными камнями.
В своем наряде Джихан была подобна сказочной восточной принцессе — нет, скорее райской гурии, сошедшей на землю, — когда стояла, обхватив себя руками, перед зеркалом, чуть искоса глядя в него. Молодая женщина вздохнула, капнула немного розового масла себе на ладонь, смешав его с дорогими французскими духами, и провела по груди.
— Все для моего господина…
Покончив с нарядом, она вызвала Селима и распорядилась, чтобы он приготовил и подал кофе; а затем, взяв с собой томик Ницше, сошла в гостиную.
Было около девяти часов, когда ей доложили о приходе фон Валленштейна. Джихан порывисто вскочила и подбежала к двери.
— Добро пожаловать, господин генерал! Как я рада видеть вас вновь!
На приоткрытых губах Джихан играла пленительная улыбка; ни тени перенесенных страданий не было заметно сейчас на ее лице — напротив, оно светилось такой приветливой радостью, что генерал на мгновение опешил. Тщетно искал он повод усомниться в ее искренности — и более проницательный человек не смог бы почуять неладное за этим, казалось, столь неподдельным дружелюбием. Уверенная в своих чарах, Джихан искусно играла роль обольстительницы. Восточное платье, в котором она никогда прежде не принимала фон Валленштейна, делало ее еще прекраснее и желанней для него.
«Вероятно, весть об убийстве отца еще не дошла до нее», — подумал генерал. Значит, она нарядилась для него — своего возлюбленного и повелителя. Какую жестокость надо иметь, чтобы омрачить сейчас ее светлую радость, сказав об участи паши! Он не станет убивать ее надежды, рушить мечты, да и свои планы тоже; впрочем, сейчас в нем зашевелилось сластолюбие. Однако ведь нельзя и вовсе не заикнуться о старике, нужно сказать что-нибудь успокаивающее.
Генерал опустился на диван рядом с Джихан.
— Как трудно, — заговорил он, — как невероятно сложно бывает в наши дни осуществить задуманное, выполнить свое обещание…
— Наверное, следует наказать того османского министра, который не торопится выполнить приказание немецкого генерала. Но мне кажется, медлительность и проволочки стали обычными для наших властей.
— Совершенно верно, совершенно верно… именно так и обстоит, дело… — фон Валленштейн облегченно вздохнул. Неприятный момент миновал — довольно об этом, теперь можно перевести разговор на другую тему.
— А что вы читали столь прилежно, когда я вошел? — спросил он, выдержав паузу.
— О, я читала книгу вашего знаменитого философа! — живо отозвалась Джихан, окутывая генерала колдовским взором.
— Да, Ницше — один из наших величайших умов. Говорят, что он поэт еще больше, чем философ. Однако я плохо разбираюсь в его сочинениях, много раз пытался одолеть эту книгу, но осилил лишь несколько страниц, что, впрочем, вполне естественно: Ницше — слишком большой фантазер, этим не соблазнишь старого солдата… Но как вы прекрасны в этом восточном наряде!
— Все ради вас, в вашу честь, мой генерал, — проворковала Джихан, мгновенно гася мелькнувший в глазах огонек.
Фон Валленштейн, вне себя от страсти, завладел ее рукой и приник к ней в поцелуе.
Вошел Селим, неся на подносе две чашечки кофе. Джихан взяла ту, на поверхности которой плавало зернышко кардамона — так было условлено с Селимом, — а вторую подала генералу…
Фон Валленштейн медленно пил кофе, обводя взглядом роскошное убранство гостиной. Его внимание привлекло развешанное вдоль стены оружие.
— У вашего отца прекрасная коллекция, — заметил он.
— Да, он собрал здесь целый музей, чтобы тешить свой взор. Вот, посмотрите — этот меч весь покрыт ржавчиной, но он из самых ценных в коллекции, сделан в четырнадцатом веке. Его подарил отцу французский посланник. А вот другой — подарок вождя одного из аравийских племен… А этот дамасский клинок — трофей паши, доставшийся ему в одном из кровавых боев. Взгляните, на нем есть древняя надпись.
Джихан сняла меч со стены и вынула из заржавелых ножен.
— Вы умеете разбирать наши старинные письмена, генерал?
— Нет, но я вижу — клинок отменный. А какая инкрустация на рукояти! Камни, я полагаю, настоящие?
— Конечно, это изумруды и яхонты. Работа индийского мастера — взгляните, какое искусство… А вот это, по-моему, современная сабля из Германии, ее подарил отцу султан Абдул Хамид в тот день, когда назначил его своим первым советником… А у этой сломанной сабли довольно печальная история. Однажды к отцу привели пленного офицера-грека — это было во времена нашей последней войны с Грецией{75}, — и он потребовал, чтобы тот отдал оружие. Но пленный отказался, заявив, что это семейная реликвия, которая вот уже много веков переходит от отца к сыну, и что он скорее сломает клинок, чем отдаст врагу. Моему отцу понравилось благородство и смелость юноши, и он позволил ему сохранить оружие. Однако грек не мог вынести, что его сабля вернулась к нему как дар от турка. Весь день он мучился от уязвленной гордости, а к вечеру сломал злополучный клинок о колено и застрелился из револьвера, который в спешке у него не отобрали. Отец сохранил этот клинок, хотя и сломанный, на память об этой истории, в знак уважения к доблестному греку.
— Грек действительно проявил доблесть, но еще благороднее вел себя турок…
— Вот еще одна печальная история, о ней повествует этот кинжал… В те времена, когда отец был военным посланником в Париже, к нам в дом частенько наведывался один французский депутат, примерно ваших лет. Он прекрасно говорил по-турецки, поскольку когда-то жил на Востоке… Отец позволял моей матери принимать гостей с открытым лицом, и, возможно, поэтому тот человек стал ездить к нам еще чаще. Мать не видела ничего дурного в этом знакомстве: обычно француз приезжал со своей женой; несколько раз он приглашал отца к себе на загородную виллу. Но вот однажды вечером, когда отец был в театре со своими друзьями, этот человек внезапно приехал к нам. Он опустился перед матерью на колени и, целуя ее ноги, признался в страстной любви, моля о взаимности. Мать оттолкнула его, попыталась ускользнуть. Но в этот миг он превратился из человека в зверя и захотел овладеть ею силой. Матери пришлось пойти на хитрость: она сделала вид, что уступает, и увлекла его в то место, где лежал этот кинжал — да, этот самый. И там, схватив негодяя за бороду, она нанесла ему смертельный удар прямо в сердце. Парижские газеты тогда много писали об этом случае. Сочувствие было на нашей стороне, но все же отцу пришлось вскоре покинуть Париж.
Джихан удивлялась собственной фантазии — поразительно, как легко родилась в уме эта история. И как созвучна она оказалась ее теперешнему настроению, ее замыслу! Джихан бросила взгляд на фон Валленштейна и заметила на его лице легкую тень беспокойства, — немец явно насторожился и с мрачноватой усмешкой следил за движениями ее руки с кинжалом. Досадуя, что пробудила в нем подозрение, она поспешила отвлечь его.
— Однако самое красивое и ценное, что есть в коллекции, находится в другой зале. Пойдемте, я покажу вам, если хотите.
Генерал действительно подумал, что обстановка не столь уж безопасна, какой показалась ему вначале, но, следуя за Джихан в другую комнату и любуясь ее стройной пленительной фигурой, он позабыл о своих опасениях.
Она провела его в святая святых дома — во внутренние покои. В воздухе струились изысканные ароматы, проникающие в душу, волнующие воображение. Генералу вдруг показалось, что все это сон, грезы, все, кроме нежной руки, которую он сжимает, и лица неземной красоты — лица Джихан. Ее стройный, ни с чем не сравнимый стан… Привлечь его к себе!.. Огонь страсти жжет, испепеляет сердце — Джихан, поистине твоя красота превосходит воображение!..
— Нет, нет, не сейчас…
Влюбленные глаза Джихан плыли перед ним, она то ускользала, то вновь обжигала своей близостью, подобно мечущемуся пламени костра…
Меч, который она хотела показать генералу, висел над диваном. Джихан сняла его со стены:
— Вот самый ценный и дорогой клинок в коллекции. Наша семья хранит его как реликвию. Он перешел к отцу по наследству от одного из предков, сражавшихся с христианами у ворот Вены{76}. Мой отец, когда погиб последний его сын, призвал меня и сказал: «Пусть будет этот меч даром твоему суженому, да унаследует он святую честь твоих предков».
Генерал принял меч, повторяя про себя слова Джихан: «Ее суженому… Значит, теперь он мой. Я должен наследовать его».
— Да, генерал, — Джихан словно слышала его мысли. — Это мой вам подарок.
«Боже, каким благородством и красотой наградил ты эту женщину!» — невольно подумал фон Валленштейн.
А она вдруг отвернулась от него, начиная беспокоиться. Уж не перепутал ли Селим чашки?
Джихан тяготила роль притворщицы, последние силы были на исходе. Самое страшное, если генерал заметит ее тревогу и вновь почует неладное. Только бы не утратить самообладания и доиграть роль до конца!..
— Нет, еще не время, — шепнула она, вновь отстраняясь от генерала. — Оставь мне свободу хотя бы на эту ночь. Вот меч — он твой, и я — твоя тоже. Потерпи немного, я скоро вернусь.
И она выскользнула из залы, оставив гостя в одиночестве. Он сел на диван и вновь взял в руки благородный клинок. Его взгляд скользил по замысловатой арабской вязи на лезвии, с восхищением останавливался на драгоценной рукояти, инкрустированной золотом. Изящные золотые письмена складывались в стих Корана, смысл которого вряд ли был приятен слуху христианина: «Убивайте их всюду, где найдете». («Их» — относилось к неверным.) Однако неведение спасало генерала, и он продолжал любоваться мечом, а потом и ножнами, усыпанными драгоценными камнями, держа их в вытянутой руке, чтобы лучше охватить взором. Он упирал острие клинка в пол, оценивая упругость лезвия и благородный его изгиб.
— Мой, теперь он мой… И Джихан тоже моя невольница и моя госпожа… Сейчас она придет и вновь будет принадлежать мне — во всяком случае, еще эту ночь…
Прошло четверть часа, а Джихан все не возвращалась. Генерал, потеряв терпение, принялся возбужденно расхаживать по зале, по-прежнему держа в руке меч. Он уже начал ощущать, как странное опьянение разливается по телу, постепенно овладевая им. Он бросился на диван, откинул голову на подушки — казалось, две огромные невидимые руки подхватили его и нежно покачивают. Неведомая сила прогнала мысли, сковала рассудок, постепенно заполняя его тьмой…
Но, прежде чем угасло его сознание, он различил сквозь мутную пелену приближавшийся призрак, полный неизъяснимой красоты и прелести. Джихан вошла в залу, и генерал увидел ее в последний раз. В следующий миг меч выпал из рук фон Валленштейна, и все исчезло в глубоком, как смерть, сне.
Джихан подошла и остановилась возле дивана. Склонившись над фон Валленштейном, она ослабила воротник его мундира и обнажила шею. Подняла упавший на пол меч. Распростертое перед ней тело было недвижимо, словно окаменело. А ведь всего несколько мгновений назад оно двигалось, к чему-то стремилось, горело страстью… Вздрогнув, она невольно отступила на шаг и вскрикнула. И голос ее был подобен стону раненой тигрицы:
— Во имя Аллаха! Погибнуть или отомстить!..
Внезапно окрепшая рука женщины не дрогнула, жестокий удар был точен. Ручьем хлынула кровь из перерубленной шеи, пятнами расплываясь на нежном шелке платья, заливая диван и белый мрамор пола у ног. Джихан стало страшно. При виде крови она отпрянула назад и, подавив стон ужаса, метнулась прочь из залы.
Она убила белокурого зверя, его нет больше на свете!
Джихан вбежала в гостиную и заперла дверь. Ей вдруг представилось, что кто-то мог видеть ее так же ясно, как видела она сама гибель отца, и сейчас вдруг ворвется в комнату. Она упала на диван, сбросив на пол лежавшую там книгу, и обхватила голову руками, пытаясь унять неодолимый страх. Вновь перед ее глазами выросло видение ворот счастья, но белокурого зверя уже не было подле них… Ведь она убила его своей рукой, белокурый зверь мертв навеки!..
Внезапно Джихан соскочила с дивана, в ее широко открытых глазах сквозило безумие. Ужас вновь захлестнул ее, и она закричала от страха и боли, ибо прямо перед ней на полу распластался, изготовясь к прыжку, уже не один — два, три… целое полчище белых оборотней.
— Нет! — срывающимся голосом кричала Джихан. В безумном порыве она обмотала шею своими косами и теперь душила себя изо всех сил. — Нет, им не добраться до меня, они меня не достанут!
Она метнулась в сторону, отшвырнув с дороги валявшийся томик Ницше, и сорвала со стены кинжал, который когда-то якобы спас честь ее матери. Потом вновь вернулась к дивану и села, поглаживая пальцами правой руки запястье левой.
— Нет, им до меня не добраться! — вскрикивала она, устремив взгляд на что-то, видимое только ей. — Вот они, вот, я их вижу, они гибнут под ножом!
Ее губы, искривленные гримасой ужаса и боли, постепенно разгладились, складываясь в слабом подобии улыбки — улыбки смерти. Она откинулась на подушки и вытянула в сторону руку, отвернувшись, чтобы не видеть струящейся толчками крови.
— Отец, родной, прости свою дочь, ведь белокурый зверь мертв, он никогда не воскреснет снова, чтобы торжествовать победу, — я заколола его твоим мечом, отец!
Ее ноги в зеленых туфельках казались лепестками речной лилии, полной свежего дыхания жизни, бледное лицо в обрамлении золотистых кос своим цветом напоминало серебряную гладь моря, по кромке которого вскипает волна, высвеченная первым лучом восходящего солнца…
А рядом на полу валялись запятнанные кровью кинжал и томик Ницше, словно воплощая в себе то зло, которое должно умереть и на Востоке, и на Западе, прежде чем забрезжит над землей свет новой жизни.
Я сидел рядом с любимой, слушая ее рассказ. Я внимал ей молча, ощущая в звуках ее голоса силу, которая заставляла мое сердце трепетать как бы от электрических разрядов, отделяла одну часть моего существа от другого и заставляла меня парить в беспредельном пространстве, чувствуя, как бытие становится грезой, а тело — тесной темницей.
Удивительное очарование звучало в голосе моей возлюбленной, оно волновало мои чувства, отвлекая от ее слов, делая их излишними.
Это была музыка, о люди! Я слышал ее, когда моя возлюбленная вздыхала после одних слов и улыбалась при других. Я слышал музыку, когда она произносила одну фразу целиком, а половина другой оставалась на ее губах невысказанной.
Если впечатления сердца моей возлюбленной я воспринимал слухом, то суть ее рассказа становилась понятной для меня через сущность ее чувств, воплощенных в музыке — голосе души.
И это так, ибо музыка — язык душ и мелодия нежных ветерков, колеблющих струны чувств; она — тонкие пальцы, воскрешающие на страницах фантазии воспоминания о часах подлинной скорби и отчаяния или о кратких мгновениях истинной радости и веселья.
Она — хор скорбных голосов. Ты слышишь их, и они заставляют тебя остановиться и наполняют твою душу страданием, от которого нет исцеления.
Она — собрание радостных гимнов. Ты внимаешь им, они переполняют твое сердце, и оно танцует в груди от радости и гордости.
Она — звук струны, проникающий в твои уши с колебаниями эфира, чтобы затем излиться из глаз теми же жгучими слезами, которые вызывают страдание от разлуки с любимым или мучения от ран, нанесенных клыками рока. А может быть, она проявлялась на твоих устах улыбкой, которая и на самом деле была признаком счастья и благополучия.
Она — тело из вздохов, дух которого — душа, а мозг — сердце.
Появился человек, и музыка была ниспослана ему свыше, как язык, не похожий на другие языки. Она рассказывает одному сердцу о том, что скрывает другое сердце, она — разговор сердец. Она, как любовь, свойственна всем людям. Ее напевают кочевники в пустыне, она потрясает чувства властелинов во дворцах. Мать, потерявшая ребенка, смешивает ее с плачем, и музыка, став элегией, облегчает застывшее от горя сердце. Тот, кто весел, расточает ее вместе со своей радостью, и, став песней, она взбадривает того, кто побежден несчастьями, как солнце, оживляющее своими лучами полевые цветы.
Музыка подобна светильнику — изгоняя из души тьму и освещая сердце, она открывает его глубины. Мелодии же, по-моему, это реальные или фантастические силуэты живых ощущений, а душа — зеркало, перед которым проходят события жизни, отражающее картины этих видений и образы тех фантазий.
Душа — это нежный цветок под порывами ветра судеб. Утренние ветерки колеблют его, а капли росы отягчают его стебель. Так щебетание птицы пробуждает человека ото сна, для того чтобы он внимал, и познавал, и вместе с ней славил ту мудрость, которая создала этот прекрасный птичий напев и его нежные чувства. Это щебетание возбуждает энергию его мысли, и он задает себе вопросы о том, что его окружает, почему его радует пение этой ничтожной птицы, которая привела в движение струны его чувств и открыла смысл в книгах древних. Он удивленно вопрошает, переговаривается ли птица с полевыми цветами или ведет беседу с ветвями деревьев, подражает журчанию ручья или участвует в ликовании всей природы. Но ответа на эти вопросы он получить не может.
Человек не понимает, о чем говорит птица на ветвях, или ручей, журчащий по камням, или волны, тихо набегающие на берег. Он не понимает, о чем рассказывает дождь, шумящий в листве деревьев или нежно постукивающий пальцами по стеклам окон, о чем нашептывает ветерок полевым цветам. Однако он чувствует, что в его сердце воцаряется мир, он познает смысл всех этих звуков, заставляющих его то трепетать от радости, то вздыхать в скорби и печали. Звуки ведут беседу с ним на таинственном языке, который создала мудрость задолго до появления человека. Человеческая душа и природа часто беседуют между собой, а сам человек стоит безмолвный и смущенный. И может быть, только слезы говорят за него, но ведь они всего красноречивей.
О друг, пойдем со мною в театр воспоминаний, чтобы понять, чем была музыка у народов, завершивших свои дни, и поразмыслить о ее значении в разные периоды существования человека. Халдеи и египтяне обожествляли ее, как великого бога, поклонялись и прославляли ее.
Персы и индусы были убеждены, что она существует среди людей, как божественный дух. Один из персидских поэтов сказал: «Музыка была небесной девой, жившей среди богов. Она полюбила человека и спустилась к нему с высоты, но, узнав об этом, боги разгневались и послали вдогонку сильный ветер, который развеял ее по воздуху и унес в самые отдаленные уголки мира. Но душа ее не погибла. Нет, она живет в ушах людей».
Индийский мудрец сказал так: «Прелесть мелодий укрепляет мои надежды на существование прекрасной вечности».
Греки и римляне считали музыку могущественным божеством, в ее честь возводились огромные храмы, о великолепии которых мы не перестаем говорить, и роскошные алтари, на которые приносились щедрые жертвы. Имя этого божества было Аполлон. Его изображали стоящим прямо, словно ветвь над потоком. В левой руке он держал лиру, а правую положил на струны. Поднятая голова воплощала величие, а глаза смотрели вдаль, как будто он видел сущность вещей.
Говорили, что звучание лютни Аполлона — это эхо голоса природы. Он заимствовал печальный напев у птичьего щебета, у вздохов ветра и шороха ветвей.
В легендах римлян и греков рассказывается о том, что звучание струн лиры Орфея трогало сердца животных, и они шли за ним следом, растения протягивали ему цветы и склоняли ветви, а камни двигались и рассыпались.
Говорят, что Орфей потерял свою жену и так горько оплакивал ее, что мелодия его скорби переполнила землю, и сама природа плакала вместе с ним, пока сердца богов не смягчились, и они отворили пред ним врата вечности, чтобы он встретился с любимой в царстве духов.
Рассказывают еще, что вакханки убили Орфея и бросили его голову и лиру в море. Их носило по волнам, пока не прибило к острову, названному греками Островом песен. Говорят также, что в шуме волн, которые носили голову и лиру Орфея, до сих пор звучат плач и скорбные напевы, наполняя собою воздух, и что их слышат моряки.
После того как эти народы утратили свое величие, мы стали называть их предания небылицами, мечтами, источник которых — иллюзии и игра воображения. Однако все это указывает на огромное влияние, которое имела музыка у греков и римлян, и мы не ошибемся, если назовем эти предания поэтическим преувеличением, чьи источники — изысканность чувств и любовь к прекрасному. А разве это не поэзия в понимании поэтов?
От ассирийцев дошли до нас изображения царских процессий, во главе которых шли музыканты. Ассирийские историки сообщали нам, что музыка была символом славы на триумфах и знаком успеха на празднествах. Это так, ибо праздник без музыки подобен рассказу юной девы, у которой отсечен язык. Музыка ведома всем народам земли. Она восхваляет их божества в гимнах и песнопениях. Гимны подобны молитвам, которые народы возносили в храмах, подобны жертвам, которые они предназначали божественной силе. Священные жертвы, берущие начало в глубинах души, и молитвы, идущие от сердца и вбирающие в себя трепет чувств. Слова не нуждаются в пылких вздохах, однако же вздохи, вызванные скорбью царя Давида, сделали их еще более красноречивыми. Его псалмы наполнили землю Палестины, а его горести породили трогательные мелодии, источником которых были раскаяние и скорбь души. Его свирель стала посредником между ним и богом, у которого он молил об отпущении грехов. Звучание его арфы как бы исходило из сокрушенного сердца и вместе с каплями крови стекало с пальцев, а его творения признавались великими и богом, и людьми. Он говорил: «Восславьте же бога, прославляйте его звучанием труб, флейт, лир, барабанов и тимпанов, воздайте ему хвалу на струнах и органах, славьте его звуками цимбал, ибо все должны славить бога».
В священных книгах говорится, что в день страшного суда ангелы спустятся с неба, трубя в трубы во всех концах света, и от звука этих труб очнутся души, облекутся плотью и предстанут перед Судией.
Создатель этой священной книги возвеличил музыку, сделав ее посланцем бога к душам человеческим. А ведь его слова — только образ его чувств, одно из тех речений, которые он избрал для убеждения своих современников.
Известно что ученики славили Иисуса, перед тем как отправиться в Гефсиманский сад{78}, где Иисус был схвачен. Я, как сейчас, слышу мелодию этого восхваления, исходящую из глубин скорбных душ. Вижу то, что случится с посланником мира, вздыхаю от скорбной мелодии, заменяющей слова прощания.
Музыка шествует впереди воинов на поле сражения, она вдыхает в них пыл, придает силы. Она, подобно магниту, стягивает их разобщенные группы. Не поэты идут во главе войска на поле битвы — родину смерти, нет; и не проповедники с перьями и книгами, нет; воинов возглавляет музыка, которая, как великий вождь, придает необыкновенную силу их слабым телам, а это пробуждает в сердцах желание победить. Они преодолевают голод, жажду и тяготы пути и защищаются изо всех сил, за ней они идут с радостью и охотой, неся смерть ненавистному врагу. Так сыны Адама используют самое святое в мире для причинения зла.
Музыка — подруга пастуха в его одиночестве; когда, сидя на скале среди своего стада, он наигрывает на свирели знакомые животным мелодии, они спокойно пасутся окрест. Для пастуха свирель подобна дорогому другу, любимому собеседнику, с которым он не расстается; она преображает тишину внушающих страх долин, смягчая своими протяжными напевами их первозданную дикость, наполняя окрестности весельем и радостью.
Музыка ведет караваны, уменьшает усталость и сокращает долгий путь. Даже верблюды в пустыне идут, только заслышав голос погонщика, и не чувствуют тяжести, если звенят колокольчики, подвешенные к их шеям. Ведь известно, что даже и в наши дни люди обуздывают и приручают хищников при помощи прекрасных мелодий и звуков.
Музыка сопровождает движения нашей души, она проходит вместе с нами жизненный путь, сопутствуя нам в радостях и печалях, разделяя с нами праздники и дни невзгод. Она — свидетель минут нашего счастья, она — соболезнующий родственник в дни скорби.
Когда из таинственного мира является в наш мир дитя, повитуха и родственники встречают его радостными песнями, ребенок плачет и кричит, а те, кто его окружает, приветствуют его ликующими возгласами и торжественными напевами, как бы стремясь с помощью музыки раньте времени научить его божественной мудрости.
Когда младенец плачет, то мать подходит к нему и утешает нежной, ласковой песней. Он успокаивается от материнского пения, полного сострадания, и засыпает. В песнях матери скрыта сила, навевающая дрему на веки младенца. Эти тихие, полные нежности напевы прогоняют страх. Вздохи матери придают им особое очарование, мать будет баюкать ребенка, пока он не победит бессонницу, не заснет и его душа не отправится в мир сновидений. Ведь этого не случится, если мать будет разговаривать с ним языком Цицерона или читать Ибн аль-Фарида{79}.
Когда мужчина выбирает себе подругу жизни и связывает себя узами брака, выполняя предначертание, которое мудрость изначально предписала сердцам, то собираются близкие и друзья. Они поют песни и гимны, и музыка становится свидетелем брака, в котором соединяется любящая чета. В этот день она звучит одновременно грозно и нежно; это напев, прославляющий Аллаха в его созданиях, и напев, пробуждающий спящую жизнь, чтобы она шествовала по земле и наполняла ее.
Когда же приходит смерть и наступает последний акт жизненной драмы, мы слышим скорбную музыку в тот печальный час, когда душа покидает берег этого прекрасного мира и устремляется в море вечности, оставив бренное тело на руках скорбящих и плачущих, чтобы они вздыхали под горестные мелодии, укрыли останки сырой землей и простились с усопшим под скорбные песнопения, исполненные печали и жалоб на несправедливость судьбы. О, если бы их отголосок остался в клетках тела до тех пор, пока сердце помнит того, кто ушел!
Я находился в обществе человека, которого Аллах наградил прекрасным голосом и одарил искусством пения и ритма. Я видел около него слушателей, внимающих ему завороженно, затаив дыхание, отрешенных ото всего и пристально в него вглядывающихся, подобно поэтам, которые находятся под воздействием творческой силы, открывающей им чудесные тайны.
Не успел певец закончить свою песню, как раздались вздохи и восклицания: «Ах! Ах!», идущие из глубины сердец, в которых музыка разбудила скрытые чувства и вызвала сладостные вздохи. «Ах!» — это вздох, который испускают возвышенные сердца, оживленные воспоминанием. «Ах!» — маленькое слово, но оно заменяет собой пространную речь. «Ах!» — это слово произносит не тот, кто слышит речь певца или видит его. Нет, его выдыхает тот, кто одарен слухом; тот, кто создает единую ткань из отдельных вздохов. Те живительные вздохи, которые воскресят перед ним отрывок из повести его прошедшей жизни или откроют сокровенную тайну.
Сколько раз, созерцая лицо внимательного слушателя, я замечал, как оно то мрачнеет, то озаряется радостью, следуя за изменениями мелодии. Я узнавал его характер по его реакции, а скрытую сущность по внешним проявлениям.
Музыка подобна поэзии и живописи. Она отображает различные состояния человека, очерчивает силуэты движений сердца, разъясняет фантазии душевных склонностей, придает форму мыслям и описывает прекраснейшие желания тела.
Он служит для того, чтоб выразить разлуку влюбленных, прощание с родиной, передать последний взгляд на дорогого усопшего. Он воспроизводит жалобу невыносимых страданий сердца, вызванных пламенем страсти.
Напев ан-нехавенди — это голос, поднимающийся из глубин скорбящей души, мелодия, запечатленная в мольбах покинутого, просящего о сострадании к его мукам, прежде чем разлука вконец иссушит его. Это горькие вздохи тоскующего, потерявшего надежду сердца, которые передают страдания того, кому изменили терпение и выдержка. Ан-нехавенди изображает осень и тихое, плавное кружение пожелтевших листьев, которые, играя, разбрасывает ветер.
Ан-нехавенди — это молитва матери, чей сын уехал в дальние края. Она проводит ночь, борясь с разлукой и охватившим ее отчаянием, стремясь преодолеть их с помощью терпения и надежды.
В ан-нехавенди смысл и тайны, понятные сердцу и познаваемые душой. Если же попытаться высказать или записать их, то пересыхает язык и ломается перо.
Когда я слышу этот напев, то взорам моего слуха представляется последняя глава повести об умирающем влюбленном. Его любимая умерла, надежды погибли, и он непрерывно вздыхает, исходя плачем, пока не погаснет в нем искра жизни. Аль-исфагани — последний вздох умирающего, остановившегося в шествии смерти между берегом жизни и морем вечности. Аль-исфагани — плач, прерываемый рыданиями и глубокими вздохами, напев, в тихом звучании которого соединились горечь смерти и отчаяния со сладостью слез и полнотой чувств.
И если ан-нехавенди — тоска того, у кого есть хотя бы искра надежды, то аль-исфагани — это стон безнадежности.
Услышав напев ас-сиба, наши сердца просыпаются, срывают покрывала печали и начинают танцевать. Это радостная мелодия, при звуках которой человек забывает свои горести. Он требует вина и пьет его с невиданным ранее наслаждением, затем пьет еще раз, как будто бы знает, что выпитое вино будет состязаться с вином радости от напева. Ас-сиба — это рассказ счастливого влюбленного, вступившего в борьбу с судьбой и победившего ее; влюбленного, чьи ночи наполнены счастьем. Он наслаждается встречей с прекрасной возлюбленной в далеком поле, которая дарит ему радость и наслаждение. Ас-сиба подобен пролетающему восточному ветру, он касается полевых цветов, и они трепещут от радости и восторга.
В ночной тишине этот напев проникает в сердце, подобно чувству, возникающему при получении письма от дорогого человека, вести о котором давно утрачены. Но вот пришло письмо, оно оживляет надежду и подготовляет душу к встрече. Мне кажется, что напев ар-расад возвещает о близости рассвета и поражении тьмы. Ведь говорят же: «Смотри, твоя ночь кончилась».
Среди баальбекских песен-упреков есть одна изящная песня; в ее мелодии скорбный напев ан-нехавенди и радостный — ас-сиба, оказывающий на душу двойное воздействие.
Сейчас, когда эти страницы уже написаны, я чувствую себя ребенком, переписавшим только одно слово из длинного гимна, который пели ангелы, когда бог создавал первого человека, или невеждой, выучившим наизусть только одну строку из книги, которую мудрость запечатлела на страницах чувств задолго до начала века.
О музыка, о святая Евтерпа, твои сестры-музы уже станцевали свой танец в веках и пребывают в забвении, а ты насмехаешься над ними и не покидаешь театра души ни на один день. Ты — как эхо первого поцелуя, который Адам запечатлел на щеке Евы: один отголосок порождает другой, а тот — следующий. Тебя передают друг другу от века к веку, ты разлита повсюду. Прекрасно воздействие музыки на ее приверженцев, но она радует и тех, кто лишен одного из ее даров — слуха.
О ты, дочь духа и любви, сосуд горечи и сладости страсти, греза человеческого сердца, плод скорби и цветок радости, аромат букета цветов, собранного из человеческих чувств! О ты, язык любящих и открывательница тайны влюбленных, заставляющая проливать слезы от скрытых чувств, вдохновительница поэзии и собирательница ожерелья рифм, сочетающая воедино мысли с краткостью речи и творящая чувства под влиянием красоты! О вино сердец, увлекающее того, кто его пьет, к горнему миру грез! О придающая воинам смелость и очищающая души верующих! О колебания эфира, несущие призраки душ! О море доброты и изысканности, твоим волнам мы предаем свои души и в твоих глубинах покоим свои сердца! Вынеси же их за пределы сущего и покажи, что скрыто в этих непознанных мирах.
Умножьтесь и усильтесь, о переживания душ и сердец, принимайтесь все, имеющие руки, за постройку храмов этой великой богине. О гений вдохновения, снизойди в сердце поэтов и побуди их восславить это святое, великое дело! О воображение, пусть возрастет фантазия художников и скульпторов, а ты подскажи им новые формы и образы!
О жители Земли, почтите жрецов и жриц музыки, не предавайте забвению ее слуг, воздвигайте им памятники! О народы, чтите и благословляйте и Орфея, и Давида, и аль-Маусили{80}, возвеличьте память Бетховена, Вагнера, Моцарта. Воспой, о Сирия, имя Шакира аль-Халаби{81}, а ты, Египет, — Абдо аль-Хамули{82}. Гордись же, о вселенная, теми, кто рассеял свои души в твоем небе, наполнил эфир прекрасными призраками, научил человека видеть слухом и слышать сердцем. Аминь!
Весна.
Встань, возлюбленная моя, пройдемся среди холмов; снега уже растаяли, жизнь пробудилась ото сна и волнуется в долинах и на скатах. Пойдем со мной, посмотрим на следы ног весны в далеком поле. Пойдем, поднимемся на вершину холма и приглядимся к дрожанию зелени долин вокруг него.
Вот заря весны уже развернула одеяние, свернутое ночью зимы; в него облеклись деревья персика и яблони, выступив, точно невеста в ночь судьбы[17]. Проснулась виноградная лоза; ветви ее обнялись, как пары влюбленных. Побежали ручейки вприпрыжку между скал, повторяя песню радости; из сердца природы показались цветы, как пена на море.
Пойдем, выпьем остатки дождевых слез из чашечек нарцисса, наполним свою душу пением ликующих птиц, поспешим вдохнуть аромат ветерков.
Сядем около той скалы, где прячется фиалка, и обменяемся поцелуями любви.
Лето.
Пойдем со мной в поле, моя дорогая, наступили уже дни жатвы, посев завершил свою жизнь, он созрел от жара любви солнца к природе. Отправимся прежде, чем птицы опередят нас и склюют плоды наших трудов или община муравьев захватит нашу землю. Приди, соберем плоды земли, как душа собирает зерна счастья из семян верности, которые посеяла любовь в глубине наших сердец. Наполним амбары потомством стихий, как жизнь наполнила закрома наших чувств.
Пойдем, подруга моя, расстелем траву, укутаемся небом, положим под головы сноп нежной соломы и отдохнем от дневного труда, слушая ночную беседу озера в долине.
Осень.
Пойдем в виноградник, возлюбленная моя, выжмем виноград и скроем сок его в сосудах, как душа прячет мудрость веков, соберем сухие плоды, извлечем сок плодов и воспоминанием заменим былое.
Вернемся в жилище! Пожелтели листы на деревьях; их разносит ветер, точно желая закутать цветы, которые скончались от горя, когда с ними простилось лето. Пойдем — уже птицы улетели к берегу, унеся с собой радость садов, оставив в одиночестве жасмин; последние слезы падают на кожу земли.
Вернемся! Ручейки остановили свой бег, в источниках высохли слезы радости, холмы сбросили блестящее одеяние. Пойдем, возлюбленная моя. Природу соблазняет дремота, и она прощается с бодрствованием трогательной нехавендской[18] песнью.
Зима.
Подойди ближе, подруга моей жизни, подойди ко мне, не позволяй дыханию снегов разлучить наши тела. Сядь около меня перед этим очагом. Огонь ведь приятный плод зимы. Расскажи мне о деяниях веков. Уши мои утомились от вздохов ветра и стонов стихий. Закрой хорошо дверь и окна. Зрелище гневного лица природы печалит душу мою; вид селенья, сидящего, точно вдова, в сугробах снега, источает кровь из сердца… Налей в светильник масла, о подруга моей жизни! Он скоро потухнет. Поставь его около меня, чтобы мне видеть, что начертали ночи на твоем лице… Дай кубок вина, выпьем и вспомним день сбора.
Подойди ближе. Подойди ближе ко мне, возлюбленная души моей, — огонь погас, и пепел сейчас скроет его… Обними меня: ведь уже потух светильник и мрак победил его… Вот и наши глаза отягчило вино годов… Взгляни на меня взором, насурьмленным дремотой… Обними меня прежде, чем обнимет нас сон. Поцелуй меня — ведь снег уже победил все, кроме твоего поцелуя… Ох, дорогая моя, как глубоко море сна, ох, как далеко утро… в этом мире!
Там, среди луга, на берегу кристального ручейка, я увидел клетку, прутья которой скрепила искусная рука. В одном углу клетки — мертвая птичка, в другом — мисочка, где высохла вся вода, и кормушка, в которой не осталось зерен.
Я остановился, покоренный спокойствием, и со смирением начал прислушиваться, как будто мертвая птица и журчание воды разносили проповедь, которая заставляет говорить совесть и требует разъяснений у сердца. Я вгляделся и понял, что эта несчастная птичка боролась со смертью, изнывая от жажды на берегу текучей воды; она сражалась, изнуренная голодом, среди лугов — колыбели жизни, как богач, за которым захлопнулись двери сокровищницы, и он умер от голода среди драгоценностей.
Через минуту я увидел, что клетка внезапно превратилась в прозрачное тело человека, а мертвая птичка стала людским сердцем с глубокой раной, из которой сочилась рубиновая кровь; края раны походили на губы опечаленной женщины.
Потом я услышал голос, который исходил из раны вместе с капельками крови: «Я — сердце людское, плененное материей и убитое земными законами человека. Среди поля красоты, на берегу источников жизни меня заключили в клетку законов, которые установил человек для чувств. У колыбели красоты творения, среди рук любви я умерло забытым, потому что плоды этой красоты и порождение этой любви оказались запретными для меня. Все, что вызывало во мне любовь, стало, по людским понятиям, позором; все, к чему я стремилось, по их приговору обратилось в унижение.
Я — сердце людское; меня заточили во мрак законов общества, и я ослабело. Меня заковали в цепи предрассудков, и мной овладела агония. Меня забыли в углу заблуждений цивилизации, и я скончалось, а язык человечества был связан, глаза сухи, и оно улыбалось».
И слушал я эти слова и видел, как они исходили вместе с каплями крови из раненого сердца. А потом я ничего больше не увидел, перестал слышать голос, и сознание вернулось ко мне.
Впереди меня шла юность, я следовал за нею. Придя на дальнее поле, она остановилась, разглядывая облака, бежавшие над горизонтом, как стадо белых барашков; деревья протягивали свои голые ветви вверх, точно прося у неба вернуть им зеленые листья. Я спросил: «Где мы, о юность?» Она ответила: «В полях сомнения. Ободрись!» — «Вернемся, — сказал я, — дикое место пугает меня, зрелище облаков и обнаженных деревьев печалит мою душу». Но она ответила: «Потерпи, ведь сомнение — начало познания». Я посмотрел и вдруг увидел женщину, которая приближалась к нам, как призрак. В изумлении я воскликнул: «Кто это?» Юность ответила: «Это Мельпомена, дочь Юпитера, печальная богиня трагедии». — «Что нужно печалям от меня, — воскликнул я, — раз около меня ты, радостная юность?» Но она ответила: «Она пришла показать тебе землю с ее печалями, ибо кто не видел печали, тот не увидит и радости».
Богиня положила руку мне на глаза, и, когда отняла ее, юности со мной уже не было и дух мой был лишен материальной оболочки. «Где же юность, о дочь богов?» — спросил я. Но она ничего не ответила, а обняла меня своими крылами и взлетела со мной на вершину высокой горы. Я увидел, что вся земля распростерта предо мной, как листы раскрытой книги; тайны обитателей ее представали моему взору, как строчки. Я стоял рядом с богиней в испуге, рассматривая скрытые деяния человека, пытаясь разгадать загадки жизни. Я видел… О, если бы мне не видеть! Я видел, как ангелы счастья сражались с дьяволами несчастья, а человек среди них находился в колебании, которое склоняло его то к надежде, то к отчаянию. Я видел, как любовь и ненависть играли людским сердцем: эта прячет грехи, пьянит его вином покорности, внушает языку похвалу и славословие, а та возбуждает вражду, ослепляет его, не давая увидеть истину; замыкает его слух, не давая услышать правдивое слово.
Я видел, как город сидел, точно дочь улиц, ухватившись за платье сына Адама, а потом я видел прекрасную природу, которая стояла вдали и плакала над ним.
Я видел жрецов, хитрых, как лисицы, лжеспасителей, которые ухищрялись совратить души. А человек взывал о помощи к мудрости, но она убегала от него в гневе, потому что он не слушал, когда она звала его на улицах пред лицом всех. Я видел героев, которые то и дело поднимали глаза к небу, но сердца их были зарыты в могилах жадности. Я видел юношей, которые речами старались добиться любви и питали легкомысленные надежды, но божественный дух был от них далек, а чувства дремали. Я видел законников, которые торговали болтовней на рынке обмана и лицемерия, врачей, которые играли душами доверчивых простаков. Я видел глупца, который сидел рядом с мудрым, и тот возводил его прошлое на трон славы, настоящему расстилал подстилку благоденствия, а для будущего развертывал ковер величия. Я видел жалких бедняков, которые сеяли, а сильные богачи жали и поедали; несправедливость царила там, а люди называли ее законностью. Я видел воров, которые крали во мраке сокровища ума, а стражи света утопали в лености. Я видел женщину, подобную кифаре в руках мужчины, который не умеет на ней играть, и она издает звуки, которые ему не нравятся.
Я видел отряды, которые осаждали крепость наследственной знати; однако я видел и то, как отряды обратились вспять, потому что их было мало и не было среди них единства. Я видел, как истинная свобода шла в одиночестве по улицам и останавливалась у дверей — просила приюта, но люди ее не пускали. Потом я видел, как распущенность двигалась с огромной свитой и люди называли ее свободой. Я видел религию, похороненную в книгах, и суеверие, занявшее ее место. Я видел, как человек облекал терпение в одежду трусости и упорству давал прозвище медлительности, а мягкость звал болезнью. Я видел, что прихлебатель на трапезе образованности заявлял свои притязания, а званный на нее — молчал. Я видел, как богатство в руках расточителя превращалось в западню для него, а в руках скупца вызывало людскую злобу. В руках же мудрого я не видел богатства.
Увидев все это, я воскликнул с болью: «Разве это земля, о дочь богов? Разве это человек?» И Мельпомена ответила с убийственным спокойствием: «Это путь души, устланный терниями и волчцами. Это тень человека. Это ночь, но придет утро!» Потом она положила руку мне на глаза, и, когда отняла ее, я увидел, что рядом со мною медленно идет юность и нас обгоняет надежда.
Я бежал от толпы и бродил по широкой долине, то выслеживая течение ручейка, то прислушиваясь к щебету птиц. Так я дошел до места, скрытого ветвями от взоров солнца, и сел там, беседуя со своим одиночеством и разговаривая с душой — душой жаждущей, для которой все видимое — только мираж, а все невидимое — утоляющий источник.
Когда мое сознание вырвалось из темницы материи в пространство фантазии, я осмотрелся и вдруг увидал девушку-фею, которая стояла подле меня; одежду и украшения заменяли ей виноградная лоза, скрывавшая часть ее стана, и венок из анемонов, который скреплял ее золотистые волосы… Заметив по моим взглядам, что я смущен и растерян, она произнесла: «Я дочь лесов, не пугайся!» Сладость ее голоса вернула мне силы, и я сказал: «Разве подобная тебе может жить в пустыне, где царит уныние и обитают дикие звери? Заклинаю тебя жизнью твоей, скажи мне, кто ты и откуда пришла». Она села на траву и отвечала: «Я символ природы. Я дева, которой поклонялись твои отцы — воздвигали мне жертвенники и храмы в Баальбеке, Афке и Джубейле{83}». — «Эти храмы, — возразил я, — давно разрушились, и кости моих дедов сравнялись с кожей земли. От следов их божеств и религий не осталось ничего, кроме немногих страниц в недрах книг». Но она прервала меня: «Есть боги, которые живут жизнью своих почитателей и умирают с их смертью. А другие живут божественной сущностью, вечной, нетленной. Моя божественная сущность почерпнута из красоты, которую ты видишь, куда ни обратишь свой взор. Красота же — это вся природа. С красоты начиналось счастье для пастуха, бродящего среди холмов, селянина, трудящегося на полях, кочевников, скитающихся меж горами и берегом. Красота была для мудреца лестницей к трону неуязвимой истины». Биения моего сердца подсказали языку неведомые дотоле слова, и я воскликнул: «Но ведь красота — сила грозная и ужасная!» На губах ее цветком промелькнула улыбка, а во взоре отразились тайны жизни. «Вы, люди, — ответила она, — боитесь всего, даже самих себя. Вы боитесь неба, хотя оно источник мира, боитесь природы, хотя она ложе успокоения, боитесь бога богов и приписываете ему зависть и гнев, а он, если не любовь и милосердие, то ничто».
Наступила тишина, наполненная нежными мечтами. Потом я спросил ее: «Что же такое красота? Ведь люди по-разному определяют и познают ее и по-разному прославляют и любят!» И дочь лесов отвечала: «Красота — то, к чему у тебя есть влечение в душе; то, что ты видишь и хотел бы дать, а не взять; при встрече с красотой ты чувствуешь, как тянутся к ней глубины твоей души. Красота — то, что тела считают испытанием, а души благодеянием — это союз между печалью и радостью. Красота — то, что ты видишь, хотя оно скрыто, узнаешь, хотя оно и неведомо, и слышишь, хотя оно немо. Это сила, которая зарождается в святая святых твоего существа и кончается за пределами твоей фантазии…»
И дочь лесов подошла ко мне и положила свою благоуханную руку мне на глаза. Когда она ее отняла, я увидел себя в одиночестве, в той же долине. Я вернулся обратно, а душа моя повторяла слова: «Красота — то, что ты видишь и хотел бы дать, а не взять».
На рассвете, еще до того, как солнце блеснуло сквозь завесу зари, я сидел посреди поля, беседуя с природой. В этот час, исполненный чистой красоты, пока человек скрыт покровами дремоты и его навещают то сон, то явь, я, опершись на мягкую подушку из трав, у всего, что видел, просил разъяснить мне истину красоты и заставлял рассказывать о красоте истины.
Когда мое воображение отделило меня от всего суетного, а моя фантазия сняла покров материи с моей скрытой сущности, я почувствовал, как мой дух, возвышаясь, приближал меня к природе, открывая мне ее глубокие тайны, давая понять язык ее созданий.
И в это время в ветвях пробежал ветерок — вздохнул, как горюющий сирота. Я спросил, не понимая: «Почему ты вздыхаешь, нежный ветерок?» Он ответил: «Потому что я, гонимый теплотой солнца, иду в город, где к моим чистым одеяниям пристанут микробы болезней, где привяжется ко мне ядовитое дыхание людей. Потому я печален».
Потом я повернулся к цветам и увидел, как они источают из глаз слезы — капельки росы. Я спросил: «К чему плакать, прекрасные цветы?» Один цветок поднял свою нежную головку и сказал: «Мы плачем потому, что придет человек, срежет нас и уйдет с нами в город. Там он продаст нас, как рабов, хотя мы и свободны, а когда наступит вечер и мы завянем, выбросит вместе с мусором. Как же нам не плакать, когда жестокая рука человека разлучит нас с нашей родиной — полем!»
Через минуту я услыхал, что ручеек рыдает, как осиротелая мать, и спросил у него: «Почему ты рыдаешь, сладкий ручей?» Он ответил: «Потому что я иду против воли в город, где человек презирает влагу мою, заменяя ее выжимкой лозы, и заставляет служить ему, унося его грязь. Как мне не рыдать, когда скоро моя прозрачность отяготится сором, а моя чистота замутится?»
Потом я прислушался и услыхал, как птицы пели грустную песню, похожую на плач. Я их спросил: «Почему вы плачете, красивые птички?» Воробей подлетел ко мне и уселся на кончике ветки, а потом сказал: «Придет сын Адама и принесет свое адское оружие, которое губит нас, как серп губит посев. Мы теперь прощаемся друг с другом, потому что не знаем, кто из нас спасется от назначенной судьбы. Как же не плакать, когда смерть следует за нами, куда мы ни пойдем?»
Поднялось солнце над горой и увенчало головы деревьев золотыми коронами, а я спрашивал самого себя: «К чему человек разрушает то, что созидает природа?»
Сквозь стены настоящего услышал я славословия человечества; услышал я голоса колоколов, которые потрясали частицы эфира, возвещая начало молитвы в храме красоты, колоколов, которые мощь отлила из руды чувств и воздвигла над своим священным храмом — людским сердцем.
Сквозь будущее увидел я толпы, падающие ниц на грудь природы в сторону востока в ожидании, когда прольется свет зари — зари истины.
Я видел, что город исчез; от него остались только следы старых холмов, возвещающие о бегстве мрака перед светом.
Я видел старцев, которые сидели в тени тополя и ивы; вокруг них сидели дети, слушая рассказы о прошлых днях.
Я видел юношей, игравших на кифарах и флейтах, а девушки с распущенными волосами плясали вокруг них под ветвями жасмина.
Я видел мужей, которые собирали жатву, а женщины носили снопы и пели гимны, навеянные довольством и радостью.
Я видел женщину, которая заменила безобразные одеяния венком из лилий и поясом из свежих листьев.
Я видел дружбу, которая утвердилась между человеком и бессловесными тварями, — стаи птиц и насекомых приближались к нему с безопасностью, стада газелей устремлялись к пруду в спокойствии. Я смотрел и не видел бедности или того, что превышает достаток. Я находил братство и равенство и не видел врача, так как всякий стал врачом для самого себя благодаря знанию и опыту. Я не видел священника, потому что совесть стала верховным священником. Я не видел адвоката, потому что природа заменяла судилище, записывая договоры дружбы и союза.
Я видел человека, который понял, что он краеугольный камень всех тварей. Он возвысился над мелочностью и воспарил над низостью. От глаз своей души он отодвинул завесы сомнения, и она стала читать, что пишут облака на лице неба, что рисует ветерок на страницах воды; она поняла сущность дыхания цветов и постигла смысл песен дроздов и соловьев.
Сквозь стены настоящего на арене грядущих веков увидел я бога красоты женихом и душу — невестой, и вся жизнь была ночью судьбы.
Пробудись, возлюбленная моя! Пробудись, потому что дух мой взывает к тебе из-за грозных морей, а душа простирает к тебе свои крылья над пенящимися гневными волнами.
Пробудись! Затихло движение, и покой остановил топот конских копыт и шум шагов прохожих. Сон объял людские души, и только я один не сплю: страсть выхватывает меня, едва дремота захочет утопить, любовь приближает к тебе, когда мысли отвлекут вдаль от тебя. Я бросил свое ложе, возлюбленная моя, напуганный призраками утешения, которые притаились в складках покрывал. Я выронил книгу, потому что вздохи мои стерли строчки с ее страниц, и она перед глазами у меня оказалась пустой и белой. Пробудись! Пробудись, возлюбленная моя, и выслушай меня!
— Вот я, возлюбленный мой! Я услышала зов твой из-за морей и почувствовала прикосновение крыл твоих. Я пробудилась, покинула ложе и пошла по траве: ночная роса увлажнила мои ноги и подол платья. Теперь я стою под ветвями цветущего миндаля и слушаю призыв души твоей, возлюбленный мой!
— Говори, возлюбленная моя! Пусть дыхание твое струится в воздухе, несущемся ко мне из долины Ливана. Говори, никто, кроме меня, не слушает. Мрак загнал всех тварей в их гнезда, а дремота опьянила жителей города. Только я один трезв.
— Небо соткало покров из лунного сияния и накинуло его на тело Ливана, возлюбленный мой!
— Небо сшило из ночного мрака грубый плащ, подбитый дымом фабрик и дыханием смерти, и покрыло им ребра города, возлюбленная моя!
— Жители деревень заснули в своих хижинах, раскинутых среди орешника и ивы, души их помчались на ристалище снов, возлюбленный мой!
— Вьюки с золотом согнули людской стан, препоны алчных желаний ослабили их ноги, утомление отягчило веки, они бросились на ложе, а призраки ужаса и отчаяния терзают их сердца, возлюбленная моя!
— По долинам проносятся видения прошлых веков, на холмах реют души царей и пророков. Мысль моя устремляется на арену воспоминания и показывает мне величие халдеев, славу ассирийцев и благородство арабов.
— По улицам проносятся мрачные души грабителей, из оконных щелей высовывают головы ехидны страсти, в извилистых переулках растекаются вздохи болезней, смешанные с дыханием судьбы. Воспоминание отдергивает завесу забвения и показывает мне мерзости Содома и прегрешения Гоморры.
— Заколебались уже ветки, возлюбленный мой! Шорох их слился с журчанием ручейка в долине и повторяет в ушах моих песнь Соломона, звуки кифары Давида и мелодии Мосульца.
— Содрогнулись в городе души младенцев, которых мучит голод. Устремляются ввысь вздохи матерей на ложе забот и отчаяния. Видения нищеты пугают сердца немощных мужей.
Я слышу горький плач и прерывистые стоны, которые отдаются во мне рыданием и воплем.
— Разносится благоухание нарцисса и лилии; вобрав в себя аромат жасмина и бузины, оно смешивается с дыханием благовонного кедра и в волнах ветерка льется над раскинутыми холмами и кривыми ущельями. Душу оно наполняет таинственным томлением и вызывает в ней жажду взлететь в небеса.
— Поднялись отвратительные запахи улиц, замешанные на зародышах болезней. Точно тонкие, невидимые стрелы, они колют чувство и отравляют воздух.
— Вот подходит утро, возлюбленный мой. Пальцы пробуждения заигрывают с сонными веками. Из-за горы полились фиолетовые лучи и сняли покрывало ночи с бодрости и славы жизни. Пробудились деревни, в мире и покое лежащие на плечах долины, запели колокола церквей, наполняя эфир приятным зовом, возвещающим начало утренней молитвы. Пещеры ответили эхом на их зов, как будто вся природа встала на молитву.
Волы оставили свои стойла, а стада овец и коз — загородки, устремляясь к лугам и пощипывая верхушки трав, блестящих от капель росы. Впереди их идут пастухи, наигрывая на своих дудках, а сзади девушки вместе с птицами приветствуют приход утра.
— Пришло утро, возлюбленная моя, и над скученными домами простерлись тяжкие руки дня. В окнах отдернулись занавески, стали открываться двери. Показались угрюмые лица с налитыми кровью глазами; несчастные разошлись по заводам, а внутри их тел смерть, поселившаяся в соседстве с жизнью; на морщинистых лицах виднеется тень отчаяния и страха, как будто их насильно гонят на ужасный губительный бой. Вот улицы стали давиться жадно торопящимися, воздух наполнился лязгом железа, грохотом колес и воплем пара. Город превратился в поле сражения, где сильный повергает слабого, богач-тиран присваивает труды жалкого бедняка.
— Как прекрасна жизнь здесь, возлюбленный мой! Она похожа на сердце поэта, наполненное сиянием и нежностью.
— Как сурова жизнь здесь, возлюбленная моя! Она похожа на сердце преступника, переполненное грехами и ужасами.
В глубинах души моей песня, которая не мирится с одеждой из слов. Песня обитает в зернышке сердца и не хочет излиться с чернилами на бумагу. Она окутывает чувства мои прозрачным покровом и никогда не прольется по моему языку, как слюна.
Как мне ее выдохнуть, когда я страшусь даже атомов эфира? Кому спеть ее, когда она привыкла обитать в доме души, и я боюсь грубости ушей?
Если ты взглянешь в мои глаза, ты увидишь там тень ее отражения; если коснешься концов моих пальцев, почувствуешь ее дрожание.
Деяния рук моих показывают ее, как озеро отражает блеск звезды, а слезы мои открывают ее, как открывают капли росы тайну цветка розы, когда ее волнует зной.
Это песня, которую развертывает покой, а свертывает шум; ее повторяют сны, но скрывает явь.
Это песня любви, о люди! Какой Исхак{84} споет ее, даже какой Давид возгласит ее?
Она ароматней цветка жасмина — какие же уста поработят ее? Она сокровенней тайн девушки — какие же струны возвестят о ней?
Кто соединит грохот моря и песнь соловья? Кто свяжет бурю и вздох ребенка?
Какой смертный споет песню богов?
Я и берег — пара влюбленных; нас сближает страсть, разлучает воздух. Я прихожу из-за голубой зари, чтобы смешать серебро пены моей с золотом песков его и охладить жар его сердца своей влагой.
На заре я шепчу завет любви в уши друга моего, и он прижимает меня к груди. Вечером я пою молитву страсти, и он целует меня.
Я упряма, беспокойна, а возлюбленный мой в союзе с терпением, в дружбе с твердостью.
Приходит прилив, и я обнимаю своего возлюбленного; идет за ним отлив, и я бросаюсь к ногам его.
Сколько раз я плясала вокруг дочерей моря, когда они поднимались из глубин и сидели на скалах, любуясь звездами. Сколько раз я слышала, как влюбленный жалуется на любовь, и помогала ему вздыхать и стенать о красавице. Сколько раз я вела беседу со скалами, но они были немы, и заигрывала с ними, смеясь, но они не улыбались. Сколько тел я освободила из пучины и принесла их живыми! Сколько жемчужин я выкрала из глубин и поднесла их владычицам красоты!
В ночной тишине, когда призрак дремоты обнимает все живое, я бодрствую — то пою, то вздыхаю. Горе мне! Истомила меня бессонница, но я влюблена, а сущность любви — бодрствование.
Такова жизнь моя, и такой я останусь, пока живу.
Мы — серебряные нити, которые боги бросают с вышины; нас подхватывает природа и украшает нами долины.
Мы — прекрасные жемчужины, рассыпавшиеся с короны Астарты{85}, нас похитила дочь утра и усыпала нами поля.
Я плачу — и улыбаются холмы; я падаю вниз — и возносятся цветы.
Туча и поле — пара влюбленных, а я между ними — вестник сочувствия. Я проливаюсь и охлаждаю знойную жажду одного, исцеляю страдание другой.
Голос грома и мечи молнии возвещают мой приход, арка на небе дает знать о конце моего странствования. Так и жизнь здешняя начинается у ног гневной материи, кончается на руках мирной смерти.
Я поднимаюсь из сердца моря и несусь на крыльях эфира. А когда увижу красивый сад, падаю вниз и целую уста цветов, обнимаю ветви дерев.
В тиши я ударяю своими нежными пальцами по хрусталю окон, и удары эти слагаются в песню, которую понимают чувствительные души.
Зной воздуха порождает меня, а я убиваю зной воздуха, — так и женщина побеждает мужчину силой, которую она взяла от мужчины.
Я вздох моря, я слеза неба, я улыбка полей. Так и любовь — вздох моря чувств, слеза с неба размышления и улыбка с поля души.
Я — путеводитель любви, я — вино для души, я — пища для сердца.
Я — роза, открывающая свое сердце юному дню; меня берет девушка и, поцеловав, прикрепляет к груди.
Я — дом счастия, я — источник радости, я — начало покоя.
Я — нежная улыбка на губах девушки; меня видит юноша и забывает про свои тяготы, жизнь его превращается в луг сладких снов.
Я — вдохновитель поэтов, я — руководитель художников и учитель музыкантов.
Я — взор в глазах ребенка; его видит нежная мать, и падает на колени, и молится, и прославляет бога.
Я преобразилась перед Адамом в теле Евы и поработила его; я предстала Соломону в образе подруги его и сделала его мудрецом и поэтом. Я улыбнулась Елене и разрушила Трою; я короновала Клеопатру, и веселие объяло долину Нила.
Я — как судьба: строю сегодня и разрушаю завтра. Я — бог: оживляю и умерщвляю.
Я нежнее вздоха фиалки, я сильнее бури.
Я — истина, о люди! Я — истина! И это лучшее, что вы можете знать!
Человек — возлюбленный мой, и я его подруга. Я стремлюсь к нему, и он страдает по мне. Но увы! У меня есть соперница в любви к нему, которая делает несчастной меня и мучит его. Соперница-злодейка по имени материя; она следует за нами, куда мы ни пойдем, и разлучает нас, как свидетель.
Я ищу возлюбленного моего в поле, под деревьями, около озер и не нахожу. Материя соблазнила его и увела в город, к толпе, гибели и несчастию.
Я ищу его в домах познания и храмах мудрости и не нахожу, потому что материя, облеченная в прах, завлекла его к твердыням эгоизма, где обитает распущенность.
Я ищу его в поле довольства и не нахожу, потому что соперница моя сковала его в пещерах неутолимой жадности.
Я взываю к нему на заре, когда улыбается восток, но он не слышит меня, потому что дремота воздержания отягчила его глаза. Я заигрываю с ним вечером, когда воцаряется тишина и засыпают цветы, но он не внемлет мне, потому что увлечение грядущим днем заняло его мысль.
Друг мой любит меня. Он ищет меня в своих деяниях, но найдет только в деяниях божьих. Он стремится встретить меня во дворце славы, воздвигнутом им на черепах слабых, среди золота и серебра, а я приду к нему только в хижине простоты, которую построили боги на берегу ручейка чувств. Он хочет целовать меня пред лицом тиранов и убийц, а я позволю ему коснуться моих уст только наедине, среди цветов чистоты. Он хитрость избирает посредником между нами, а мне не нужно посредника, кроме труда чистого, труда прекрасного.
Друг мой научился воплям и крикам от врага моего — материи. А я научу его проливать слезы умиления из глаз души и вздыхать вздохами удовлетворенности. Друг мой — для меня, и я — для него.
Я — слово, которое говорит природа, а потом берет его обратно и скрывает в складках своего сердца, а потом говорит опять. Я — звезда, упавшая с голубого покрова на зеленый ковер.
Я — дочь стихий, которую выносила зима, породила весна, вырастило лето и усыпила осень.
Я — подарок влюбленным, я — венец на свадьбе, я — последний дар живого мертвому.
Утром я помогаю ветерку возвестить приход света, а вечером вместе с птицами прощаюсь с ним.
Я покачиваюсь в долинах и украшаю их, я дышу в воздухе и напояю его ароматом. Я обнимаю дремоту, и бесчисленные глаза ночи смотрят на меня. Я ищу бодрствования, чтобы на меня смотрел единственный глаз дня.
Я пью вино росы, слушаю песни дроздов и танцую под хлопанье в ладоши травы. Я всегда смотрю ввысь, чтобы видеть свет, и не вижу своей тени. Такова мудрость, которой не научился еще человек.
Я был прежде вечности — и вот я. И я буду до конца века, и нет бытию моему завершения.
Я плавал в пространстве бесконечности, и летал в мире фантазии, и приблизился к центру вышнего света — и вот теперь я узник материи.
Я слышал учение Конфуция{86}, и внимал мудрости Брахмы{87}, и сидел около Будды под древом познания — и вот теперь я борюсь с невежеством и отрицанием. Я был на Синае, когда явился Яхве Моисею; был у берегов Иордана и видел чудеса Назарея; я был в Медине и слушал речи апостола арабов — и вот теперь я пленник сомнения. Я созерцал силы Вавилона, славу Египта, величие Греции — и во всех их деяниях я не переставал видеть слабость, унижение и ничтожество. Я сидел с волшебниками Аэндоры{88}, и жрецами Ассирии, и пророками Палестины — я не переставал искать истину. Я сохранил мудрость, которая была ниспослана Индии, я затвердил стихи, вылившиеся из сердец обитателей острова арабов, я запомнил музыку, воплотившую чувства жителей запада, но я по-прежнему слеп и не вижу, глух и не слышу. Я перенес жестокость жадных завоевателей, я испытал несправедливость самовластных правителей и рабство сильных тиранов — и я по-прежнему сохранил силу, с помощью которой борюсь с днями.
Я созерцал и слушал все это ребенком, я буду созерцать и слушать деяния юности и то, что придет с ней; потом я состарюсь, достигнув предела, и вернусь к богу.
Я был от вечности — и вот я, и я пребуду до конца века, и нет бытию моему завершения.
Глухой, беззвездной ночью в тишине, наводящей страх, я шел один по мрачной долине жизни, выложенной костьми и черепами.
На берегу кровавой реки, смешанной со слезами, что извивалась подобно пятнистой змее и бежала, как сны преступников, я остановился, пристально вглядываясь в пустоту, и прислушался к шепоту призраков.
С наступлением полуночи началось шествие духов, покинувших свои убежища. Я услышал тяжелые шаги и, обернувшись, увидел перед собой огромный страшный призрак.
— Что тебе нужно? — закричал я в ужасе.
Он посмотрел на меня очами, сверкающими подобно светильникам, и тихо ответил:
— Я не хочу ничего, и я хочу все.
Тогда я сказал:
— Оставь меня в покое и иди своей дорогой.
Усмехнувшись, он ответил:
— Мой путь — это твой путь. Я иду вместе с тобой и останавливаюсь там, где останавливаешься ты.
— Но я ищу одиночества.
— Я и есть одиночество, отчего ты боишься меня?
— Я не боюсь тебя.
— Так почему дрожишь, как тростник под ветром?
— Это ветер играет моей одеждой, а сам я не дрожу.
Он громко рассмеялся и голосом, напоминающим раскаты грома, сказал:
— Ты трус, ты боишься меня и боишься признаться в этом. Ты боишься меня вдвойне, но хочешь скрыть свой страх при помощи тонкого, как паутина, обмана. Поистине ты и смешишь, и раздражаешь меня.
Затем он сел на камень, я также невольно сел, пристально вглядываясь в наводящие на меня ужас черты.
Через мгновение, которое, казалось, вместило в себя тысячу лет, он насмешливо посмотрел на меня и спросил:
— Как тебя зовут?
— Абдаллах[19].
— Как многочисленны рабы божии и как сильно досаждают они ему! Почему бы тебе не назваться господином демонов и этим не прибавить им новой беды?
Я ответил:
— Мое имя Абдаллах, это прекрасное имя, которое дал мне отец в день моего рождения, и я не сменю его ни на какое другое.
— Поистине несчастье сыновей заключено в дарах их отцов, — сказал он, — и тот, кто принимает их, останется рабом мертвых до тех пор, пока сам не станет одним из них.
Я опустил голову, размышляя над его словами и воскрешая в памяти образы сновидений, схожие с его чертами.
Затем он снова спросил меня:
— Каково твое занятие?
— Я сочиняю стихи и излагаю людям свои взгляды на жизнь.
— Но это старое, забытое занятие, оно не приносит никому ни пользы, ни вреда.
— А что же я могу сделать с моими днями и ночами, чтобы принести пользу людям? — спросил я.
— Стань могильщиком и избавляй живых от трупов мертвых, скопившихся возле их жилищ, храмов и судилищ, — ответил он.
— Однако я совсем не вижу трупов, скопившихся возле домов.
— Ты смотришь глазами воображения и видишь людей, дрожащих перед бурей жизни. Ты считаешь их живыми, но они мертвы с рождения и некому похоронить их, поэтому они лежат распростертые на сырой земле и от них исходит запах тления.
Слегка оправившись от страха, я спросил:
— А как же я отличу живого от мертвого, если они оба дрожат перед бурей жизни?
— Мертвый духом дрожит, — ответил он, — а живой состязается с ней в беге и останавливается только вместе с ней.
Сказав это, он оперся на руку, мышцы которой, перевитые, будто корни дуба, полнились жизненной силой.
— Ты женат? — спросил он затем.
— Да, моя жена — красивая женщина, и я люблю ее.
— Сколь велики твои грехи! Ведь поистине брак — рабство для мужчины. Если ты хочешь быть свободным, то разведись с женой и живи один.
— Но у меня трое детей, старший из них уже играет в мяч, а младший лепечет слова, еще не ведая их смысла. Что мне делать с ними?
— Научи их рыть могилы, дай каждому из них заступ и оставь их.
— Но мне не перенести одиночества, я привык вкушать сладость жизни вместе с женой и детьми, и если я покину их, то лишусь своего счастья.
— Жизнь с женой и детьми, — ответил он мне, — это лишь черное несчастье за белым покрывалом. Однако если ты никак не можешь отказаться от брака, женись по крайней мере на одной из дочерей духов.
— Но ведь в действительности духов нет, почему ты обманываешь меня? — воскликнул я.
— Как ты глуп, о юноша! — ответил он. — Только духи и реальны, а те, кто не является ими, принадлежат миру сомнения и неопределенности.
— А разве дочери духов красивы?
— Их обаяние не исчезает, а красота не блекнет.
— Тогда покажи мне хотя бы одну из них, чтоб я мог убедиться в правоте твоих слов.
— Ну, если бы ты был в состоянии увидеть дочь духов и коснуться ее, ты женился бы на ней и без моих советов.
— Какая же польза от брака с той, которую нельзя увидеть, к которой нельзя прикоснуться?
— Польза проявляется постепенно, в результате исчезают те живые мертвецы, которые дрожат от страха перед жизненной бурей и не хотят идти вперед вместе с ней.
На мгновение он отвернулся от меня, затем снова спросил:
— Какова твоя религия?
— Я верую в бога и почитаю его пророков, стремлюсь к добродетели и уповаю на загробную жизнь.
— Все эти слова сказаны давным-давно, а ты лишь повторяешь их, — ответил он, — на самом же деле ты веришь только в свою душу, почитаешь только ее, любишь лишь ее и надеешься на то, что она вечна. Изначально люди поклоняются только своей душе, но по-разному называют ее в зависимости от своих желаний. Одни — Ваал{89}, другие — Юпитер, третьи — Аллах.
Затем, насмешливо усмехнувшись, он с издевкой добавил:
— Самое же удивительное то, что они поклоняются своим душам, а те — зловонные трупы.
Прошло мгновение, я размышлял над его словами и нашел, что их смысл удивительней жизни, страшнее смерти и глубже истины.
И вот для того, чтобы моя мысль не заблудилась среди произнесенных им, а также скрытых доводов и чтобы побудить его открыть мне свои тайны, я воскликнул:
— Во имя бога, если ты в него веруешь, кто ты?
— Я сам себе бог, — ответил он.
— Как же твое имя?
— Бог-безумец.
— Где ты родился?
— Везде.
— Когда ты родился?
— Во все времена.
— Кто научил тебя мудрости и открыл тебе тайны бытия?
— Я не владею мудростью, — сказал он, — ибо ею пользуются только слабые, я же сильный безумец. Я иду — и земля колеблется под моими ногами, останавливаюсь — и шествия звезд замирают вместе со мной. Мне давно ведомо, как демоны смеются над людьми, я постиг тайны бытия, беседуя с владыками джиннов и титанами ночи.
— Что же ты делаешь здесь, в этой пустынной долине, как проводишь свои ночи и дни?
— Утром я шлю поношения солнцу, в полдень — проклинаю людей, вечером — насмехаюсь над природой, ночью же преклоняю колена перед своей душой и молюсь ей.
— Что же ты ешь, пьешь и где спишь?
— Мы — я, время и море — не спим, — ответил он. — Мы пожираем тела людей, пьем их кровь и наслаждаемся их агонией!
С этими словами он выпрямился, скрестил руки на груди, затем пристально посмотрел мне в глаза и произнес глубоким и тихим голосом:
— До свидания. Я отправляюсь туда, где собираются титаны и демоны.
Я покачал головой со словами:
— Помедли немного, я еще хочу спросить тебя.
Он ответил сквозь ночной туман, который почти скрыл его фигуру:
— Боги-безумцы никого не ждут. До свидания.
Завеса мрака окутала его, и я остался один — испуганный, растерянный, смущенный.
Когда я отошел от этого места, то услышал еще раз его голос, отраженный высокими скалами:
— До свидания! До свидания!
На следующий день я развелся с женой и женился на одной из дочерей духов. Затем дал каждому из своих детей лопату и заступ и сказал им:
— Идите, и как только увидите мертвого, предайте его труп земле.
С этого часа до настоящего времени я рою могилы и хороню мертвых. Но их так много, а я один, и некому мне помочь.
Умиротворись, о пленный властелин, ибо твои страдания в этой темнице не сильнее тех, что терзают и меня. Ляг и замри, о внушающий ужас, ибо лишь шакалы выражают страх перед бедами, но это недостойно владык, даже в плену равно презирающих и тюрьмы, и тюремщиков.
Смирись же, о неукротимый, и посмотри на меня. Ведь среди рабов жизни я, как и ты, — за решеткой. Единственное отличие — та тревожная мечта, которой одержим мой дух, но которая не смеет приблизиться к тебе.
Мы оба изгнаны из своей страны, разлучены с семьей и любимыми. Утешься же и смирись, как и я, со страданиями дней и ночей, смейся над этими бессильными, что одолели нас своим числом, а не могуществом каждого из них.
Какая польза от рычания и крика, если люди глухи и ничего не слышат?
Я еще раньше, чем ты, взывал к ним, но только призраки тьмы откликнулись на это. Я, как и ты, изучал их разновидности и считаю, что среди них есть только трус, надменно демонстрирующий свою смелость перед тем, кто скован цепями, и слабый, смотрящий свысока на того, кто заперт в клетке.
Взгляни же, о могущественный владыка; на тех, кто окружает сейчас твою тюрьму, и ты увидишь на их лицах то же, что и на лицах своих подданных — как здесь, так и в самых отдаленных уголках Сахары. Одни из них трусливы, как зайцы, другие — хитры, как лисицы, а третьи — коварны, как змеи. Однако среди них нет никого, кто обладал бы миролюбием зайца, умом лисицы и мудростью змеи.
Гляди же, каковы они: этот грязен, как свинья, но его мясо несъедобно; тот груб, как буйвол, но его кожа ни на что не годна; третий глуп, как осел, однако он ходит на двух ногах; этот зловещ, словно ворон, но торгует своим карканьем; а тот горд и тщеславен, подобно павлину, но свое оперение он взял в долг.
Взгляни, о почитаемый владыка, на эти дворцы и храмы — тесные гнезда, где живут люди, которые гордятся росписью потолков, скрывающих от них звезды, и радуются прочности стен, отгораживающих их от лучей солнца; взгляни на эти темные пещеры, под сводами которых вянут цветы юности, а по углам покрываются пеплом горящие угольки любви и мечты превращаются в столбы дыма; взгляни на эти странные подземелья, где колыбель ребенка качается около постели умирающего, а ложе новобрачной соседствует с погребальными носилками.
Взгляни, о славный властелин, на эти пересекающиеся улицы и узкие переулки, они подобны ущельям, опасным для путников, за их поворотами притаились в засаде разбойники, а в глубине скрываются преступники. Они — место смертельной битвы между противоречивыми желаниями, где души сражаются друг с другом без мечей и рвут друг друга без когтей. Впрочем, нет, это лес ужасов, населенный диким зверьем, которое только прикидывается ручным. Его законы дают право на жизнь не самым родовитым, а самым хитрым и ловким, а традиции наследуются не самыми достойными, а самыми порочными и лживыми. Их владыки не львы, подобные тебе, а химеры с клювами орлов, лапами гиен, жалами скорпионов и голосами лягушек.
Да послужит моя душа выкупом за тебя, о пленный владыка, я ведь уже давно стою подле тебя и произношу пространные речи. Но таково сердце, низложенное со своего трона, — оно утешается в присутствии свергнутых владык; и такова одинокая пленная душа — она ищет радости в общении с себе подобными. Будь же снисходителен к юноше, которому слова и мысли заменяют еду и питье.
До встречи, о могучий титан, и если она не состоится в этом, чуждом нам, мире, то пусть произойдет в мире призраков, где души владык встречаются с душами мучеников.
Чего вы хотите от меня, о сыны моей матери?
Хотите ли, чтобы я выстроил для вас дворцы, украшенные словами пустых обещаний, и храмы, крытые мечтами, или же вы хотите, чтобы я разрушил то, что построили лжецы и трусы, снес то, что нагромоздили лицемеры и мерзавцы?
Что же мне сделать для вас, о сыны моей матери?
Должен я ворковать, как голубь, чтобы угодить вам, или рычать, как лев, чтобы угодить самому себе?
Я уже пел вам, но вы не стали танцевать, и плакал перед вами, но вы не заплакали со мной; вам хочется, чтобы я пел и плакал одновременно?
Ваши души корчатся от голода, хотя хлеб знания обильней, чем камни долин, однако вы не едите его; ваши сердца трепещут от жажды, хотя источники жизни текут, подобно ручьям, возле ваших жилищ. Почему же вы не пьете?
У моря есть прилив и отлив, у луны — полнолуние и новолуние, у времени — лето и зима. Что же касается истины, то она не изменяется, не исчезает и ни во что не превращается. Почему же вы хотите обезобразить ее лицо?
Я призывал вас в тиши ночи — показать красоту полной луны и величие звезд, вы же вскакивали с постелей, охваченные страхом, хватались за мечи и копья с криком: «Где враг? Мы сокрушим его!» Но когда утром враг пришел, пеший и конный, и я звал вас, вы не очнулись ото сна, нет, вы отворачивались, пребывая во власти сновидений.
Я говорил вам: «Вставайте, поднимемся на вершину горы, я покажу вам царства мира». Но вы отвечали: «В глубинах этой долины жили наши отцы и деды, в ее тьме они умирали и на ее склонах похоронены, как же мы покинем ее и уйдем туда, куда они не уходили?»
Я говорил вам: «Поспешим на равнины, я покажу вам золотые копи и сокровищницы земли». Но вы отвечали: «На равнинах устраивают засаду разбойники и воры».
Я говорил вам: «Пойдемте на берег, куда море выбрасывает свои дары». Но вы отвечали: «Шум морской бездны страшит наши души, а ужас перед ее глубинами мертвит тела».
Я любил вас, о сыны моей матери, но эта любовь принесла вред мне и не пошла на пользу вам. Сегодня я ненавижу вас, но эта ненависть — поток, который смывает только сухие ветви и разрушает только ветхие дома.
Я сочувствовал вашей слабости, о сыны моей матери, но это лишь увеличивало число слабых и равнодушных и не привнесло в жизнь ничего ценного. Сегодня я увидел вашу слабость, и моя душа содрогнулась от отвращения, сжалась от презрения.
Я плакал над вашей покорностью и смирением, и мои слезы были чисты, как хрусталь, но они не смыли с вас густую грязь, а только удалили пелену с моих глаз. Они не оросили ваше окаменевшее сердце, но пробудили тревогу в моем сердце. Сегодня я смеюсь над вашими страданиями, и этот смех — громовые раскаты, которые звучат перед бурей, а не после нее.
Чего же вы хотите от меня, о сыны моей матери?
Хотите ли вы, чтобы я показал вам призраки ваших лиц, отраженные в тихих, водоемах? Тогда идите и посмотрите, сколь безобразны ваши черты.
Спешите предаться размышлениям, ибо страх уже посыпал пеплом ваши волосы, бессонница обвела кругами глаза — и они стали подобны темным ямам, трусость прикоснулась к щекам, и они превратились в морщинистые лоскутья, смерть поцеловала уста, и они пожелтели, как осенние листья.
Чего вы требуете от меня, о сыны моей матери, — нет, чего вы требуете от жизни, которая не хочет считать вас своими сыновьями?
Ваши души трепещут в ловушках жрецов и болтунов, тела содрогаются под клыками тиранов и палачей, ваша страна стонет под пятой насильников и завоевателей. На что же вы надеетесь, оставаясь под солнцем?
Ваши мечи заржавели, а у копий сломаны наконечники, ваши щиты покрыты пылью. Как вы отваживаетесь выходить на поле брани?
Ваша вера — ханжество, ваш мир — подделка, ваша загробная жизнь — ничто. Так зачем же вы живете? Ведь существует смерть — отдых для бессильных!
Жизнь же — это сила, сопутствующая молодости, удача, присущая возмужалости, мудрость, свойственная старости. Вы же, о сыны моей матери, так и родились немощными старцами, а затем превратились в детей, которые лезут в грязь и бросаются камнями.
Поистине человечество — раздольно текущая, журчащая река, чистая, как хрусталь, которая несет тайны гор глубинам моря. Вы же, о сыны моей матери, мерзкие болота, в глубинах которых ползают насекомые, а на берегах извиваются змеи.
Поистине душа — священный пылающий голубой пламень, который уничтожает сухую траву; бури раздувают его, и он освещает лики богов. Ваши же души, о сыны моей матери, пепел, который ветер разносит по снегу, а бури рассеивают в долинах.
Я ненавижу вас, о сыны моей матери, за то, что вы ненавидите славу и величие!
Я презираю вас за то, что вы презираете самих себя.
Я — ваш враг, потому что вы — враги богов, но вам этого не понять!
Умерли мои близкие, а я всю жизнь оплакиваю их в моем одиночестве.
Умерли мои любимые, и моя жизнь стала после же смерти тоской по ним.
Умерли мои близкие, мои любимые, слезы и кровь затопили холмы моей родины, а я живу здесь, как жил, когда мои близкие и любимые гордо красовались на плечах жизни, а холмы моей родины затоплялись светом солнца.
Мои близкие умерли от голода, а те из них, кто выжил, погибли от меча, в то время как я остался пленником в этой стране среди радостных, довольных людей, которые наслаждаются вкусной пищей и приятными напитками, спят на мягких постелях, встречают улыбкой свои дни, и дни улыбаются им.
Мои близкие умерли позорной смертью, а я живу здесь в достатке и благополучии.
Вот она, та трагедия, которая разыгрывается на сцене моей души.
Если бы я был голодным среди моих голодных близких, гонимым среди моего гонимого народа, то дни не так теснили бы мне грудь, а ночи были бы не так черны для моих глаз. Ибо тот, кто разделяет со своим народом горе и беду, чувствует то высшее утешение, которое порождается мученичеством. Он в душе даже гордится, что умирает невинным вместе с невинными.
Но я не был вместе с моим голодающим, гонимым народом, идущим в шествии смерти к славе мученичества, — нет, я живу здесь, за семью морями, под сенью довольства и праздного благополучия. Я далек от беды и бедствующих и не могу гордиться ничем, даже своими слезами.
Что может сделать далекий изгнанник для своих голодающих близких?
О, если б знать, принесут ли пользу плач и причитания поэта? Будь я пшеничным колосом, который вырос на земле моей родины, меня бы мог подобрать голодный ребенок. Жизнью моей он бы отвратил руку смерти от своей души!
Будь я птицей в небе моей родины, меня бы мог поймать голодный человек. Телом моим он бы отстранил тень могилы от своего тела.
Но, увы, тщетен жар сердца! Я не пшеничный колос на равнинах Сирии, не зрелый плод в долинах Ливана, и это — мое несчастье, молчаливое горе, которое заставляет меня презирать самого себя.
Вот она, та мучительная драма, которая связывает мой язык, сковывает мои руки и лишает меня силы, желания, действия.
Мне говорят: «Горе твоей страны — только часть горя всего мира; слезы, которые льются в твоей стране, только капли в реке крови и слез, текущей день и ночь по долинам и равнинам земли!»
Да, но горе моей родины — молчаливое горе. Горе моей родины — грех, который породили змеи и драконы. Горе моей родины — трагедия без хора и мистерий.
Если бы мой народ восстал против своих несправедливых правителей и погиб, восстав, то я сказал бы, что смерть на пути свободы более благородна, чем жизнь под гнетом подчинения. И тот, кто соединил в своей руке вечность и меч, поистине стал навеки бессмертен.
Если бы моя нация приняла участие в войне многих наций и погибла бы вместе со всеми на поле брани, я сказал бы: «Это сильная буря, которая ломает и сухие, и зеленые ветви, а смерть под ветвями более благородна, чем в объятиях старости».
Если бы земля моей родины содрогнулась от землетрясения, если бы она засыпала моих близких и любимых, то я сказал бы: «Это тайные законы, действующие по воле силы, которая выше сил человеческих, и неразумно пытаться познать ее тайны».
Но мои близкие не умерли, восстав, и не погибли, сражаясь, землетрясение не поразило их страну, — они умерли, покорившись.
Мои близкие, умирая, претерпели крестные муки. Они умерли, их руки протянуты на восток и на запад, а их глаза смотрят в черноту неба.
Они умерли молча, ибо уши человеческие были закрыты для их криков.
Они умерли, ибо не заискивали перед своими врагами, как трусы, и не питали ненависти к любящим их, как неблагодарные.
Они умерли, ибо не были преступниками. Они умерли, ибо не угнетали своих обидчиков.
Они умерли, ибо они были миролюбивы.
Они умерли от голода на земле, которая обильна молоком и медом.
Они умерли, ибо адские змеи поглотили весь скот на их полях и весь хлеб в их житницах.
Они умерли, ибо змеи, потомки змей, выплюнули яд в небо, которое было наполнено ароматами кедра и благоуханием роз и жасмина.
Умерли мои близкие и ваши близкие, о сирийцы, — что же мы можем, сделать для тех из них, кто еще не умер?
Поистине наш плач не поддержит их существования, а наши слезы не утолят их жажды.
Но что же мы можем сделать, чтобы спасти их от голода и нужды?
Будем по-прежнему пребывать в бездеятельности, в сомнениях, будучи отвлечены от этой великой трагедии мелочами и пустяками жизни?
Поистине чувство, которое заставляет тебя, о брат-сириец, уделить хоть частицу твоей жизни тому, кто едва не утратил свою жизнь, — это то единственное, что способно сделать тебя свободным при свете дня и в тишине ночи.
Дирхем, вложенный в пустую руку, протянутую к тебе, — это золотое кольцо, которое свяжет то, что есть в тебе человеческого, с тем, что еще выше.
Утром золотого осеннего дня, когда красота Ливана предстает во всем своем неземном сиянии, жители деревни Туля сбежались к церкви, встревоженные нежданной вестью. Что означает внезапный отъезд Фариса ар-Раххаля? Он оставил молодую жену — брак их состоялся всего полгода назад — и скрылся неведомо куда.
Фарис ар-Раххаль был деревенским старостой — этот пост достался ему по наследству от отца и деда. Хоть ему не исполнилось еще двадцати семи лет, он снискал уважение односельчан. Когда минувшей весной он женился на Сусан Катаракта, люди говорили: «Счастливая звезда у этого человека! Нет ему и тридцати, а получил все, о чем можно мечтать в этом мире».
И вот в то утро жители Тули узнали, что их староста сел на коня и с небольшой суммой денег покинул деревню, даже не простившись ни с родными, ни с друзьями. Каких только предположений не строили они о причинах этого бегства! Что все-таки побудило Фариса бросить свою молодую жену, богатый дом с садом и виноградниками, односельчан?
Жизнь на севере Ливана тяготеет к общинным формам. Там принято сообща переживать и радости бытия, и невзгоды. Любое событие долго обсуждается всей деревней, пока время не принесет на смену что-нибудь новое.
В то утро жители Тули забросили все свои дела. Собравшись вокруг деревенской церкви «Мар Туля», они шумно толковали о случившемся, строя разные догадки. Присоединился к собравшимся и деревенский священник Стефан. На лице его было сосредоточенное и угрюмое выражение. Тотчас его окружили в надежде узнать новости. Священник сперва молчал, сжав руки, потом сказал, не скрывая тревоги и недоумения:
— Что я отвечу вам, дети мои? Я сам ничего не понимаю. Сегодня, еще до восхода солнца, Фарис постучал ко мне в дом. Я открыл дверь и увидел, что он держит за повод коня, а лицо его искажено страданием. Я подивился, спросил, что это с ним. «Зашел проститься с тобой, святой отец, — сказал он. — Еду далеко, за моря, больше не вернусь сюда». Он вручил мне запечатанное письмо на имя его друга Наджиба Малика, просил передать из рук в руки. Тут же вскочил на коня и ускакал, я и спросить не успел, в чем дело. Вот все, что я знаю.
— В письме-то уж наверняка сказано о причине отъезда, — заметил один из присутствующих, — ведь Наджиб Малик — самый близкий друг Фариса.
— А ты видел его жену, святой отец? — спросил другой.
— Я посетил ее после утренней молитвы, — ответил священник. — Сидит перед окном, глаза застыли, будто стеклянные, смотрит вдаль и вроде ничего не понимает. Я стал расспрашивать, а она закачала головой, твердит одно: «Ничего не знаю, ничего не знаю». Потом принялась плакать.
Священник не успел кончить рассказ, как в восточной стороне деревни раздался выстрел. И сразу же воздух сотряс исступленный женский крик. Поселяне на минуту застыли как в столбняке, потом все разом — и мужчины, и женщины, с лицами, окутанными пеленой страха и дурного предчувствия, — ринулись к саду возле дома Фариса ар-Раххаля. Их взорам предстало зрелище, от которого кровь застыла в жилах. Они увидели Наджиба Малика, распростертого на земле, истекающего кровью, а рядом с ним Сусан, жену Фариса ар-Раххаля. Она рвала на себе волосы и одежду, вопя: «Он убил себя! Он выстрелил себе в грудь!»
Люди стояли в оцепенении, как будто рука жестокой судьбы сжала их сердца. Священник приблизился к убитому, он увидел в его правой руке то письмо, которое он передал Наджибу Малику утром: тот стиснул его с такой силой, что, казалось, оно срослось с пальцами. Стараясь, чтобы другие не заметили, священник выдернул письмо и спрятал в свой карман, затем отошел в сторону и закрыл лицо руками.
Самоубийцу отнесли в дом его несчастной матери. При виде безжизненного тела единственного сына, та повредилась в уме. Женщины занялись женой Фариса ар-Раххаля, которая находилась на грани между жизнью и смертью.
Войдя к себе в дом, священник закрыл дверь, надел очки, достал письмо и дрожащим голосом прочел следующее:
«Брат мой Наджиб!
Я покидаю нашу деревню, ибо мое пребывание здесь делает несчастным и тебя, и мою жену, и меня самого. Я знаю, что у тебя благородная душа, ты не отважишься предать твоего друга и соседа. Я также верю, что моя жена Сусан чиста. Но в то же время я знаю, что любовь, которая связала ваши сердца, сильнее вашей воли. Тебе не под силу справиться с ней, как не под силу остановить течение реки Кадиши{91}. Ты был другом моего детства, мы вместе играли в поле и на церковном дворе. Ты навсегда останешься мне другом перед лицом бога. Когда встретишь Сусан завтра или чуть позже, передай, что я люблю ее и прощаю ей. Скажи ей также, что я страдал от жалости, когда просыпался в тишине ночи и видел ее перед образом Иисуса Христа коленопреклоненной, в слезах, бьющей себя в грудь. Нет ничего мучительней для женщины, чем разрываться между двумя мужчинами: одним, любящим ее, и другим, любимым ею. Бедная Сусан жила в постоянной борьбе. Она хотела быть верна супружескому долгу, но не смогла подавить свои чувства. Теперь я уезжаю далеко, я никогда не вернусь сюда, потому что не хочу препятствовать вашему счастью. Скажу только одно, брат мой: будь верным Сусан, береги ее до конца дней. Она пожертвовала ради тебя всем и достойна всего, что мужчина может дать женщине. Оставайся, Наджиб, как и был, благородным и великодушным. Да хранит тебя бог ради твоего брата!
Священник кончил чтение, сложил письмо и снова спрятал в карман. Он сел у окна и стал глядеть на расстилавшуюся перед ним долину. На морщинистом лице его отразилось глубокое раздумье.
Но не прошло и минуты, как он в волнении вскочил на ноги, словно нашел в извилинах своего мозга ужасную разгадку, не замеченную прежде.
— Ну и коварен же ты, Фарис ар-Раххаль! — воскликнул он. — Ты хорошо рассчитал, как убить Наджиба Малика и остаться неповинным в его крови. Ты послал ему яд, смешанный с медом, ты послал ему меч, завернутый в шелк. Ты послал ему смерть в этом письме. Когда он обращал смертоносное дуло к своей груди, это твоя рука держала ружье и твоя воля руководила его волей. Ах! Ну и хитер же ты, Фарис ар-Раххаль!
Священник снова опустился в кресло, качая головой, поглаживая руками бороду, но его улыбка была скорбной, как и только что происшедшая трагедия. Через минуту он взял из шкафа книгу и начал читать псалмы святого Ефрема Сирина{92}, время от времени поднимая глаза и прислушиваясь к воплям женщин, что доносились из деревни.
Аль-Мустафа, избранный и возлюбленный, заря своего дня, двенадцать лет ждал в городе Орфалесе возвращения корабля, который должен был увезти его на остров, где он родился.
На двенадцатый год, в седьмой день айлуля, месяца урожая, он поднялся на холм, лежащий за стенами города, обратил взор к морю и заметил свой корабль, приближающийся в тумане.
Тогда раскрылись врата его сердца, и радость его полетела над морем. Он закрыл глаза и молился в тишине своей души.
Но только сошел он с холма, как его охватила немая грусть, и подумал он в сердце своем:
«Как уйти мне с миром и без печали? Нет, не оставить мне этот город, не поранив дух.
Долгими были дни страданий, проведенные в этих стенах, долгими были мои одинокие ночи; а кто может расстаться со страданием и одиночеством без сожаления?
Много крупиц духа рассеял я по этим улицам, и много детей моей тоски бродят нагие меж этих холмов, — и я не могу отказаться от них легко и без боли.
Не одежду сбрасываю я сегодня, а собственными руками сдираю с себя кожу.
И не мысль я оставляю после себя, а сердце, умягченное голодом и жаждой.
Нельзя мне более медлить. Море, которое зовет к себе все сущее, зовет и меня, и я должен отплыть. Ибо остаться — значит замерзнуть, заледенеть, сковать себя цепями земли, хотя часы ночные и пламенны.
Хотел бы я взять с собою все. Но как?
Голос не может взять с собой язык и губы, которые дали ему крылья. Он должен устремляться в эфир один.
И орел один летит к солнцу, покинув родное гнездо».
Дойдя до подножия холма, он вновь обернулся к морю и увидел, что его корабль приближается к берегу, а на палубе корабля матросы — сыновья его земли.
И воззвала к ним его душа, и он сказал:
— Сыновья праматери моей, вы, оседлавшие гребни волн,
Сколько раз вы приплывали в моих снах. Вот вы пришли, когда я пробудился, и это пробуждение — мой самый глубокий сон.
Я готов отправиться в плаванье, и паруса моего нетерпения ждут ветра.
Лишь глотну этого спокойного воздуха, взгляну с любовью назад — и встану среди вас, мореплаватель среди мореплавателей.
О бескрайнее море, недремлющая мать, только в тебе находят мир и свободу река и ручей.
Лишь один поворот сделает этот ручей, лишь раздастся его журчанье на этой поляне — и я вольюсь в тебя, беспредельная капля в беспредельный океан.
Он шел и видел издали мужчин и женщин, спешивших к городским воротам со своих полей и виноградников.
Он слышал, как их голоса выкликают его имя и от поля к полю возвещают друг другу о приходе его корабля.
И сказал он себе:
— Будет ли день разлуки днем урожая?
Скажут ли, что вечер мой был воистину моей зарей?
Что дать мне тому, кто бросил свой лемех посреди борозды, и тому, кто оставил рукоять своего давильного круга?
Станет ли сердце мое плодоносным деревом, чтобы я мог собрать плоды и дать им?
Будут ли желания кипеть во мне ключом, чтобы я мог наполнить их чаши?
Разве я арфа, чтобы рука могущественного касалась меня, разве я флейта, чтобы его дыхание проходило сквозь меня?
Я ищу тишины, но какое сокровище нашел я в ней, чтобы так смело раздавать его?
Если это день моего урожая, то какие поля и в какие незапамятные времена засеял я семенами?
Если воистину это час, когда я подымаю свой светильник, то не мое пламя будет гореть в нем.
Подыму я свой светильник пустой и темный.
А страж ночи наполнит его маслом и зажжет.
Так сказал он вслух. Но много неизреченного осталось в его сердце, ибо не мог он сам высказать глубокую тайну, ему одному ведомую.
Когда он вступил в город, весь народ вышел ему навстречу, и все приветствовали его в один голос. Вышли вперед старейшины города и сказали:
— Не покидай нас. Ты был полуднем в наших сумерках, и твоя молодость даровала нам мечты. Ты не чужой среди нас и не гость, а сын и возлюбленный наш. Не заставляй наши глаза тосковать по твоему лику.
Жрецы и жрицы сказали ему:
— Не дай волнам морским разлучить нас теперь и не дай, чтобы годы, которые ты провел средь нас, стали воспоминанием.
Ты блуждал средь нас, дух, и тень твоя озаряла светом наши лица.
Мы так любили тебя! Но молчалива и скрыта покровами была наша любовь.
А сейчас она громко взывает к тебе и открыто встает пред тобой.
Вечно было так, что глубина любви познается лишь в час разлуки.
Пришли другие и приблизились к нему. Но ни одному не ответил он, а только склонил голову; и те, что стояли близ него, видели, как слезы капали ему на грудь.
Вместе с народом пошел он к большой площади перед храмом.
И вышла из святилища женщина. Аль-Митра было имя ее. Была она прорицательницей.
Он посмотрел на нее с глубокой нежностью, ибо она первая нашла его и поверила в него.
Она приветствовала его словами:
— Пророк божий, устремляясь к беспредельному, долго ты искал в далях свой корабль. И вот корабль твой прибыл, пора тебе отправляться.
Глубока твоя тоска по земле твоих воспоминаний и обители твоих сокровенных желаний; и любовь наша не свяжет тебя, как не удержат тебя и наши нужды.
Но мы просим тебя, чтобы перед разлукой ты сказал нам и дал вкусить от своей истины. Мы передадим ее нашим детям, а те — своим, и она не исчезнет
В одиночестве своем ты взирал на наши дни, и, пробуждаясь, ты слышал, как мы смеялись и плакали во сне.
Потому раскрой нам нас самих и скажи нам все ведомое тебе о том, что лежит между рождением и смертью.
И ответил он:
— Народ Орфалеса, о чем могу я сказать, как не о том, что и сейчас тревожит ваши души?
Тогда просила аль-Митра:
— Скажи нам о Любви.
Он поднял голову, посмотрел на народ, и воцарилось молчание. Тогда он сказал громким голосом:
— Если любовь ведет вас, следуйте за ней,
Хотя дороги ее трудны и тернисты.
Если она осенит вас своими крылами, прислушайтесь к ней, даже если вас ранил меч, скрытый в ее оперении.
И если любовь говорит вам, верьте ей, даже если ее голос рушит ваши мечты, подобно тому как северный ветер опустошает сад.
Ибо любовь венчает вас, но она вас и распинает.
Она растит вас, но она же и подрезает.
Она подымается к вашей вершине и обнимает ваши нежные ветви, дрожащие под солнцем.
И она же спускается к вашим корням, вросшим в землю, и сотрясает их.
Как снопы пшеницы, она собирает вас вокруг себя.
Она обмолачивает вас, чтобы обнажить.
Она просеивает вас, чтобы освободить от шелухи.
Она размалывает вас до белизны.
Она месит вас, пока вы не станете мягкими.
А потом вверяет вас своему святому огню, чтобы вы стали святым хлебом для святого божиего причастия.
Все это творит над вами любовь, дабы вы познали тайны своего сердца и через это познание стали частью сердца Жизни.
Но если, убоявшись, вы будете искать в любви лишь покой и усладу, то лучше вам прикрыть свою наготу и, покинув гумно любви, уйти в мир, не знающий времен года, где вы будете смеяться, но не от души, и плакать, но не всласть.
Любовь дает лишь себя и берет лишь от себя.
Любовь ничем не владеет и не хочет, чтобы кто-нибудь владел ею, ибо любовь довольствуется любовью.
Если ты любишь, не говори: «Бог — в моем сердце»; скажи лучше: «Я — в сердце божием».
И не думай, что ты можешь властвовать над путями любви, ибо если любовь сочтет тебя достойным, она будет направлять твой путь.
Единственное желание любви — выразить самое себя.
Но если ты любишь и не можешь отказаться от желаний, пусть твоими желаниями будут:
Таять и походить на бегущий ручей, что напевает ночи свою песню.
Познавать боль от бесконечной нежности.
Ранить себя собственным постижением любви;
Истекать кровью охотно и радостно.
Подниматься на заре с окрыленным сердцем и возносить благодарность за еще один день любви.
Обретать покой в полдень и предаваться мыслям о любовном экстазе.
Возвращаться вечером домой с благодарностью.
И засыпать с молитвой за возлюбленного в сердце своем и с песней хвалы на устах.
Потом вновь заговорила аль-Митра.
— Что скажешь ты о Браке, учитель? — спросила она.
И он ответил:
— Вы родились вместе и вместе пребудете вечно.
Вы будете вместе, когда белые крылья смерти рассеют ваши дни.
Вы будете вместе даже в безмолвной памяти божией.
Но пусть близость ваша не будет чрезмерной,
И пусть ветры небесные пляшут меж вами.
Любите друг друга, но не превращайте любовь в цепи:
Пусть лучше она будет волнующимся морем между берегами ваших душ.
Наполняйте чаши друг другу, но не пейте из одной чаши.
Давайте друг другу вкусить своего хлеба, но не ешьте от одного куска.
Пойте, пляшите вместе и наслаждайтесь, но пусть каждый из вас будет одинок, как одиноки струны лютни, хотя от них исходит одна музыка.
Отдавайте ваши сердца, но не во владение друг другу.
Ибо лишь рука Жизни может принять ваши сердца.
Стойте вместе, но не слишком близко друг к другу,
Ибо колонны храма стоят порознь, и дуб и кипарис не растут рядом.
И просила женщина, державшая на руках ребенка:
— Скажи нам о Детях.
И он сказал:
— Ваши дети — не дети вам.
Они сыновья и дочери тоски Жизни по самой себе.
Они приходят благодаря вам, но не от вас,
И, хотя они с вами, они не принадлежат вам.
Вы можете дать им вашу любовь, но не ваши мысли.
Ибо у них есть свои мысли.
Вы можете дать пристанище их телам, но не их душам,
Ибо их души обитают в доме завтрашнего дня, где вы не можете побывать даже в снах.
Вы можете стремиться походить на них, но не старайтесь сделать их похожими на себя.
Ибо жизнь не идет вспять и не задерживается на вчерашнем дне.
Вы — луки, из которых ваши дети, как живые стрелы, посланы вперед.
Стрелок видит цель на пути бесконечности и сгибает вас своей силой, чтобы его стрелы летели быстро и далеко.
Пусть ваш изгиб в руке стрелка несет радость,
Ибо как любит стрелок летящую стрелу, так любит он и лук, который неподвижен.
Тогда просил богатый человек:
— Скажи нам о Даянии.
И он ответил:
— Вы даете лишь малую толику, когда даете от своего достояния.
Вы истинно даете, лишь когда даете от самих себя.
Ибо что есть ваше достояние как не вещи, которые вы храните и стережете из страха, что они могут понадобиться вам завтра?
А завтра? Что принесет завтра самой сообразительной собаке, которая зарывает кость в нетронутый песок, когда идет следом за паломниками в святой город?
Что есть боязнь нужды, как не сама нужда?
Разве страх, что может наступить жажда, когда колодец полон, не есть неутолимая жажда?
Есть такие, которые дают мало от многого, чем они владеют. Они дают с тем, чтобы прославиться, и это тайное желание делает их дары отвратительными.
И есть такие, которые дают все то малое, что есть у них.
Они верят в жизнь и в щедрость жизни, и их сундуки не бывают пусты.
Есть такие, которые дают с радостью, и она — награда им.
Есть такие, которые дают с болью, и она — их крещение.
И есть такие, которые дают и не знают при этом боли, они не ищут радости и не дают в надежде, что им зачтется.
Они дают так же, как мирт в долине наполняет воздух своим благоуханием.
Руками подобных им говорит всевышний, и их глазами он улыбается земле.
Хорошо давать, когда просят, но лучше давать без просьбы, предугадывая;
Для щедрого найти того, кто получит, — радость бо́льшая, чем само даяние.
Есть ли что-нибудь, что стоило бы утаивать?
Все, что есть у вас, будет когда-нибудь отдано;
Потому давайте сейчас, чтобы время даяния было вашим, а не временем ваших наследников.
Часто вы говорите: «Я бы дал, но только достойному».
Деревья в вашем саду и стада на ваших пастбищах не говорят так.
Они дают, чтобы жить, ибо утаить — значит погибнуть.
Истинно, тот, кто достоин получить свои дни и ночи, заслуживает от вас всего прочего.
И тот, кто удостоился пить из океана жизни, достоин наполнить свою чашу из вашего ручейка.
Есть ли пустыня больше той, что заключена в вашей смелости, уверенности и даже снисходительности приятия?
Кто вы есть, чтобы люди раскрывались перед вами и снимали покровы со своей гордости, дабы вы увидели их сущность в наготе и их гордость свободной от смущения?
Посмотрите сначала, достойны ли вы сами давать и быть орудием даяния.
Ибо воистину лишь жизнь дает жизнь, а вы, считающие себя дающими, лишь зрители.
Вы, принимающие даяния — а вы все принимаете, — не возлагайте на себя ношу благодарности, чтобы не надеть ярмо на себя и на дающего.
Лучше подымайтесь вместе с дающим на его дарах, как на крыльях;
Ибо сверх меры беспокоиться о своем долге — значит сомневаться в великодушии того, для кого мать — щедрая земля, а отец — бог.
Потом просил старик — хозяин харчевни:
— Скажи нам о Еде и Питье.
И он сказал:
— Если б только вы могли жить, вдыхая аромат земли, и вас, как растения с воздушными корнями, питал бы свет!
Но раз вынуждены вы убивать, чтобы насытиться, и лишать детеныша материнского молока, чтобы утолить жажду, то пусть тогда это будет таинством.
Пусть стол ваш станет алтарем, на который чистых и невинных из леса и с равнины приносят в жертву еще более чистому и невинному в человеке.
Когда вы убиваете зверя, скажите ему в своем сердце:
«Та же сила, что сразила тебя, сразит и меня; и меня тоже поглотят.
Ибо закон, который отдал тебя в мои руки, отдаст меня в руки еще более могущественные.
Твоя кровь и моя кровь — всего лишь влага, которая питает древо небес».
Когда вы надкусываете яблоко, скажите ему в своем сердце:
«Твои семена будут жить в моем теле,
Бутоны твоего завтрашнего дня распустятся в моем сердце,
Твой аромат станет моим дыханием,
И вместе мы будем радоваться во все времена года».
Осенью, когда вы собираете виноград в своих виноградниках, чтобы выжать из него сок, скажите в своем сердце: «Я тоже виноградник, и мои плоды попадут под давильный круг, и, как молодое вино, меня будут хранить в вечных сосудах».
И зимой, когда вы будете черпать вино, воспевайте в своем сердце каждую чашу;
И да будет в песне память об осенних днях, о винограднике и давильном круге.
Потом просил пахарь:
— Скажи нам о Труде.
И сказал он в ответ:
— Вы трудитесь, чтобы не отрываться от земли и от души ее.
Ибо быть бездельником — значит стать чужим для времен года и выйти из шествия жизни, движущегося к бесконечности в величии и в гордом смирении.
Когда вы трудитесь, вы — флейта, в сердце которой шепот времени превращается в музыку.
Кто из вас хотел бы стать тростинкой, немой, безмолвной, когда все вокруг поет в согласии?
Всегда говорили вам, что труд — проклятье и работа — несчастье.
А я говорю вам: когда вы трудитесь, вы исполняете часть самой ранней мечты земли, уготованную вам в те времена, когда эта мечта родилась,
И, работая, вы истинно любите жизнь.
А полюбить жизнь через работу — значит приблизиться к глубочайшей тайне жизни.
Но если в своем страдании вы называете рожденье горем и заботу о плоти — проклятьем, начертанным на вашем лбу, то я отвечу: ничто, кроме пота на вашем лбу, не сотрет начертанного.
Говорили вам также, что жизнь есть тьма, и вы в усталости своей вторите тому, что было сказано уставшими.
А я говорю:
Жизнь на самом деле есть тьма, когда нет стремления,
Всякое стремление слепо, когда нет знания,
Всякое знание тщетно, когда нет труда,
Всякий труд бесплоден, когда нет любви;
И когда вы трудитесь с любовью, вы связываете себя с самим собой, друг с другом и с богом.
А что значит трудиться с любовью?
Это — ткать одежды из нитей своего сердца так, словно те одежды наденет твой возлюбленный.
Это — строить дом с усердием так, словно в том доме поселится твой возлюбленный.
Это — сеять семена с нежностью и собирать урожай с радостью так, словно плоды будет есть твой возлюбленный.
Это — наполнять все, что ты делаешь, дыханием своего духа,
И знать, что все благословенные усопшие стоят подле тебя и смотрят.
Часто я слышал, как вы говорили, будто во сне: «Тот, кто ваяет из мрамора и обретает в камне образ своей души, благороднее того, кто пашет землю.
И тот, кто ловит радугу, чтобы перенести ее на холст в облике человека, выше того, кто плетет сандалии».
Но я говорю, не во сне, а в ясном бодрствовании полудня, что ветер беседует с могучим дубом так же нежно, как и с тончайшими стебельками травы;
И лишь тот велик, кто превращает голос ветра в песню, становящуюся нежнее от его любви.
Труд — это любовь, ставшая зримой.
Если вы не можете трудиться с любовью, а трудитесь лишь с отвращением, то лучше вам оставить ваш труд, сесть у врат храма и просить милостыню у тех, кто трудится с радостью.
Если вы печете хлеб равнодушно, то ваш хлеб горек и лишь наполовину утоляет голод человека.
Если вы давите виноград с недобрым чувством, то оно отравляет вино.
Если даже вы поете как ангелы, но не любите петь, то вы не даете людским ушам услышать голоса дня и голоса ночи.
Потом просила женщина:
— Скажи нам о Радости и Печали.
И он ответил:
— Ваша радость — это ваша печаль без маски.
Тот колодец, из которого доносится ваш смех, часто бывал полон вашими слезами.
А разве бывает иначе?
Чем глубже печаль проникает в ваше естество, тем большую радость вы можете вместить.
Разве чаша, что хранит ваше вино, не была обожжена в печи гончара?
И разве лютня, что ласкает ваш дух, не была вырезана из дерева ножом?
Когда вы радуетесь, вглядитесь в глубину своего сердца, и увидите, что ныне вы радуетесь именно тому, что прежде печалило вас.
Когда вы печалитесь, снова вглядитесь в свое сердце, и увидите, что воистину вы плачете о том, что было вашей отрадой.
Некоторые из вас говорят: «Радость сильнее печали», а другие говорят: «Нет, сильнее печаль».
Но я говорю вам: они неразделимы.
Вместе они приходят, и, когда одна из них сидит с вами за столом, помните, что другая спит в вашей постели.
Истинно, вы, как чаши весов, колеблетесь между своей печалью и радостью.
Лишь когда вы пусты, вы в покое и уравновешены.
Когда хранитель сокровищ возьмет вас, чтобы взвесить свое золото и серебро, ваша радость или печаль непременно поднимется или опустится.
Тогда вышел вперед каменщик и просил:
— Скажи нам о Домах.
И сказал он в ответ:
— Постройте в пустыне жилище из своих образов, прежде чем строить дом в стенах города.
Ибо как вы возвращаетесь домой в своих сумерках, так возвращается и странник в вас, вечно далекий и одинокий.
Дом ваш — ваше бо́льшее тело.
Он растет под солнцем и спит в ночной тиши, и ему снятся сны. Разве не спит ваш дом и не уходит он во сне из города в рощу или на вершину холма?
Если б я мог собрать ваши дома в свои ладони и, как сеятель, разбросать их по лесам и лугам!
Если бы долины были вашими улицами и зеленые тропы — аллеями, чтобы вы могли искать друг друга в виноградниках и приходить с ароматом земли в своих одеждах!
Но этому не пришло еще время.
В страхе своем ваши праотцы собрали вас слишком близко друг к другу. Не сразу исчезнет этот страх. Не сразу перестанут городские стены отделять очаги ваши от ваших полей.
Скажите мне, люди Орфалеса, что у вас в этих домах? Что вы храните за закрытыми дверями?
Есть ли у вас мир, безмятежное стремление — свидетельство вашей силы?
Есть ли у вас воспоминания — мерцающие своды, что соединяют вершины разума?
Есть ли у вас красота, что уводит сердце от вещей из дерева и камня к святой горе?
Скажите мне, есть ли это в ваших домах?
Или у вас есть лишь покой и жажда покоя, то потаенное, что входит в дом как гость, становится хозяином, а после — властелином?
Да, оно становится укротителем, кнутом и плетью превращающим ваши пылкие желания в игрушки.
Хотя руки его нежны, сердце его из железа.
Оно убаюкивает вас лишь для того, чтобы стоять у вашей постели и глумиться над достоинством плоти.
Оно осмеивает ваш здравый ум и кладет его в мягкие листья, как хрупкий сосуд.
Истинно, жажда покоя убивает страсть души, а потом идет, ухмыляясь, в погребальном шествии.
Но вы, дети пространства, вы, беспокойные и в покое, вас не заманить в ловушку и не укротить.
Не якорем, а парусом будет ваш дом.
Не пленкой, затягивающей рану, будет он, а веком, что защищает глаз.
Вы не сложите крылья, чтобы пройти в двери, не склоните голову, чтобы не удариться о потолок, и не будете сдерживать дыхание из страха, что стены потрескаются и рухнут.
Вы не станете жить в гробницах, возведенных мертвыми для живых.
И каким бы великолепным и величественным ни был ваш дом, он не будет хранить вашей тайны и не укроет вашу страсть.
Ибо то, что в вас безгранично, пребывает в небесной обители, врата которой — утренний туман, а окна — песни и ночная тишина.
И просил ткач:
— Скажи нам об Одежде.
И он ответил:
— Ваша одежда прячет бо́льшую долю вашей красоты, но не скрывает уродства.
Вы ищете в одеяниях свободу уединения, но подчас обретаете в них узду и оковы.
Если б вы могли подставить солнцу и ветру свою кожу, а не одежды!
Ибо дыхание жизни — в солнечном свете, и рука жизни — ветер.
Некоторые из вас говорят: «Это северный ветер соткал одежды, что мы носим».
А я говорю: да, это был северный ветер,
Но стыд был ему ткацким станком и вялость мускулов была ему нитью.
И, закончив свой труд, он смеялся в лесу.
Не забывайте, что стыдливость — щит от глаз порочности.
А когда порочность исчезнет, чем будет стыдливость, как не оковами и сором разума?
Не забывайте, что земле приятно прикосновение ваших босых ног и ветры жаждут играть вашими волосами.
И просил торговец:
— Скажи нам о Купле и Продаже.
И сказал он в ответ:
— Земля приносит вам свои плоды, и вы не будете нуждаться, если только будете знать, как наполнить свои ладони.
В обмене дарами земли вы обретете достаток и удовлетворение.
Но если в обмене не будет любви и доброй справедливости, то одних он приведет к жадности, а других к голоду.
Когда вы, труженики моря, полей и виноградников, повстречаете на рыночной площади ткачей, гончаров и собирателей пряностей,
Взывайте тогда к духу — хозяину земли, чтобы он появился среди вас и освятил весы и расчеты, сравнивающие ценности вещей.
И не допускайте к обмену людей с пустыми руками, которые расплачиваются своими словами за вашу работу.
Скажите таким людям:
«Идите с нами в поле или отправляйтесь с нашими братьями в море и закиньте там свои сети;
Ибо земля и море будут так же щедры к вам, как и к нам».
И если туда придут певцы, плясуны и флейтисты, купите и у них, ибо они тоже собиратели плодов и благовоний, и, хотя то, что они приносят, соткано из снов, — это одеяние и пища для вашей души.
И прежде чем покинуть рыночную площадь, уверьтесь, что ни один не ушел оттуда с пустыми руками.
Ибо дух — хозяин земли не заснет мирно на ветру, пока не исполнятся нужды самого меньшего из вас.
Потом вышел городской судья и просил:
— Скажи нам о Преступлении и Наказании.
И сказал он в ответ:
— В тот час, когда ваш дух странствует по ветру,
Вы, одинокие и беззащитные, причиняете зло другим, а значит, и себе.
И потому вы будете стучаться и ожидать, оставаясь незамеченными, у врат благословенного.
Подобна океану ваша божественная сущность;
Она всегда остается чистой.
И, как эфир, она поднимает лишь окрыленных.
Подобна солнцу ваша божественная сущность;
Она не знает ходов крота и не ищет змеиных нор.
Но не одна божественная сущность составляет ваше естество.
Многое в вас все еще человек, и многое в вас еще не человек, а лишь уродливый карлик, который, сонный, блуждает в тумане в поисках своего пробуждения.
О человеке в вас хочу я сейчас сказать.
Ибо это он, а не ваша божественная сущность и не карлик в тумане, знает о преступлении и наказании.
Часто слышал я, как вы говорили о том, кто творит зло, так, будто он не один из вас, а чужой вам и незваный гость в вашем мире.
Но я говорю: подобно тому как святые и праведники не могут подняться над высочайшим, что есть в каждом из вас,
Так злые и слабые не могут пасть ниже самого низкого, что также есть в вас.
И как ни один лист не пожелтеет без молчаливого согласия всего дерева,
Так и причиняющий зло не может творить его без тайной воли на то всех вас.
В едином шествии идете вы вместе к своей божественной сущности. Вы — путь, и вы же путники.
И когда один из вас падает, он падает за тех, кто идет позади, предупреждая о камне преткновения.
Он падает и за тех, кто идет впереди, за тех, которые хотя и шагают быстрее и увереннее, но не убрали камень.
И вот что я скажу вам еще, хотя слово это будет тяготить ваши души:
И убитый причастен к своему убийству,
И ограбленный виновен в том, что его ограбили.
Праведник повинен в поступках нечестивца,
И честный запятнан проступками злодея.
Да, виновный часто бывает жертвой оскорбленного,
Еще чаще осужденный несет бремя невиновных и безупречных.
Вы не можете отделить справедливого от несправедливого и добродетельного от нечестивца;
Ибо они стоят вместе перед лицом солнца, подобно тому как сплетены воедино черная нить и белая.
И когда черная нить обрывается, ткач осматривает всю ткань и проверяет ткацкий станок.
Если кто-нибудь из вас приведет на суд неверную жену,
Пусть он также взвесит на весах сердце ее мужа и измерит мерами его душу.
И пусть тот, кто захочет ударить обидчика, вникнет в дух обиженного.
И если кто из вас захочет покарать во имя справедливости и вонзить топор в худое дерево, пусть он посмотрит на его корни;
Истинно, он найдет корни хорошие и плохие, плодоносные и бесплодные, сплетенные воедино в молчаливом сердце земли.
А вы, судьи, которые хотят быть справедливыми,
Какой приговор выносите вы тому, кто честен по плоти, но вор по духу?
Какому наказанию вы подвергаете того, кто умерщвляет по плоти, но сам умерщвлен по духу?
Как можете вы обвинять того, кто поступает как обманщик и притеснитель, но сам обижен и поруган?
Как вы покараете тех, чье раскаянье уже превышает злодеяние?
Не есть ли раскаянье — правосудие, что отправляется тем самым законом, которому вы с радостью бы служили?
Но вы не можете заставить невиновного раскаяться и сердце виновного избавить от раскаянья.
Непрошеное, оно будет звать в ночи, чтобы люди смогли проснуться и вглядеться в себя.
Вы, желающие понять справедливость, что можете вы, пока не посмотрите на все дела при ясном свете?
Лишь тогда узнаете вы, что поднявшийся и павший — один и тот же человек, стоящий в сумерках между ночью своей сущности карлика и днем своей божественной сущности.
И что краеугольный камень храма не выше самого нижнего камня в его основании.
Потом спросил законовед:
— Что скажешь ты о наших Законах, учитель?
И он ответил:
— Вы охотно устанавливаете законы,
Но еще охотнее преступаете их.
Как дети, играющие на берегу океана, которые любят строить башни из песка, а потом, смеясь, разрушают их.
Но пока вы строите свои башни из песка, океан вновь приносит песок на берег,
И когда вы разрушаете их, океан смеется вместе с вами.
Истинно, океан всегда смеется вместе с невинными.
Но что сказать о тех, для кого жизнь — не океан, и законы, созданные человеком, не башни из песка,
Для кого жизнь — скала, а закон — резец, коим они обращают ее в свое подобие?
Что сказать о хромом, который ненавидит плясунов?
Что сказать о быке, который любит свое ярмо и считает лесного лося и оленя бездомными скитальцами?
Что сказать о старой змее, которая не может сменить кожу и называет всех остальных голыми и бесстыжими?
И о том, кто рано приходит на свадебный пир и, пресытившись, уходит, говоря, что все пиры отвратительны и все пирующие преступают закон?
Что мне сказать о них, кроме того, что они тоже стоят под лучами солнца, но спиной к нему?
Они видят лишь свои тени, и эти тени — законы для них.
Что для них солнце, как не источник тени?
И что значит признавать законы, как не склоняться и следовать за тенями на земле?
Но вы, идущие навстречу солнцу, какие образы, начертанные на земле, могут удержать вас?
Вы, странствующие с ветром, какой флюгер укажет вам путь?
Какой человеческий закон свяжет вас, если вы сбросите свое ярмо, но не перед дверью тюрьмы человека?
Каких законов вы убоитесь, если будете плясать, не наталкиваясь на железные цепи человека?
И кто приведет вас на суд, если вы сбросите с себя одежды, но не оставите их на пути человека?
Народ Орфалеса, ты можешь заглушить барабан и ослабить струны лиры, но кто запретит жаворонку петь?
И просил оратор:
— Скажи нам о Свободе.
И он ответил:
— У городских ворот и у ваших очагов я видел, как вы падаете ниц и поклоняетесь своей свободе, — так рабы заискивают перед тираном и восхваляют его, хотя он убивает их.
Да, в храмовой роще и в тени крепости я видел, как самые свободные из вас носят свою свободу, как ярмо и наручники.
И сердце мое обливалось кровью, ибо вы можете стать свободными лишь тогда, когда даже само желание искать свободу станет для вас уздой и вы перестанете говорить о свободе как об искомом и достигнутом.
Истинно свободными вы станете не тогда, когда лишены забот будут ваши дни и ваши ночи будут избавлены от нужды и горя,
А когда ваша жизнь будет опоясана ими, но вы подыметесь над ними нагие, без оков.
И как вам подняться над днями и ночами, не разорвав цепей, которыми вы сковали свой полдень на заре своего постижения?
Истинно, то, что вы называете свободой, — самая крепкая из этих цепей, хотя звенья ее блестят на солнце и слепят ваши глаза.
И что, как не частицы вас самих, хотелось бы вам сбросить, чтобы обрести свободу?
Если это несправедливый закон, который вы хотели бы отменить, то закон этот был начертан вашей же рукой на лбу вашем.
Вам не стереть его, даже если вы бросите в огонь книги законов; вам не смыть его со лбов ваших судей, даже если вы на них выльете целое море.
А если это деспот, которого вы хотели бы свергнуть с престола, посмотрите прежде, разрушен ли его престол, воздвигнутый в вашей душе.
Ибо как может тиран властвовать над свободными и гордыми, если нет в их свободе тирании и нет в их гордости стыда?
Если это забота, от которой вы хотели бы избавиться, то эта забота скорее была избрана вами, чем навязана вам.
И если это страх, который вы хотели бы изгнать, то источник этого страха — в вашем сердце, а не в руке устрашающего.
Истинно, все в вашем естестве движется в неизменном полуобъятии, желанное и ужасающее, отвратительное и заветное, то, что вы ищете, и то, от чего вы бежали бы.
Все это движется в вас, как свет и тень, слитые в пары.
Когда тень бледнеет и исчезает, угасающий свет становится тенью другого света.
Так и ваша свобода, теряя свои оковы, сама становится оковами большей свободы.
Вновь заговорила жрица и просила:
— Скажи нам о Разуме и Страсти.
И сказал он в ответ:
— Часто ваша душа — поле битвы, где разум и воля ведут войну против страстей и влечений.
Если бы я мог стать миротворцем в душе вашей, если б мне удалось превратить разлад и соперничество ваших частиц в напев и единство!
Но как мне достичь этого, если и вы сами не станете миротворцами, возлюбившими все частицы свои?
Ваш разум и страсть — руль и паруса вашей плывущей по морю души.
Если ваши паруса и руль сломаны, вы можете носиться по волнам и плыть по течению либо недвижно стоять в открытом море.
Ибо разум, когда он властвует один, — сила ограничивающая; а одна страсть — пламя, сжигающее само себя.
Потому пусть ваша душа вознесет ваш разум на вершину страсти, чтоб он мог петь; и пусть она направляет вашу страсть разумно, чтобы ваша страсть жила, каждый день воскресая, и подобно фениксу возрождалась из пепла.
Хотел бы я, чтобы вы считали вашу волю и ваши влечения двумя дорогими гостями в своем доме.
Ведь не будете вы оказывать одному гостю больше почестей, нежели другому; ибо тот, кто более внимателен к одному, теряет любовь и доверие обоих.
Когда вы сидите среди холмов, в прохладной тени серебристых тополей, разделяя мир и спокойствие с далекими полями и лугами, — пусть тогда ваше сердце промолвит в тишине: «Бог покоится в разуме».
Когда разразится буря и могучий ветер начнет сотрясать деревья в лесу, а гром и молния возгласят величие неба, — пусть тогда ваше сердце воскликнет в благоговении: «Бог движется в страсти».
И раз вы дыхание в божьем мире и лист в божьем лесу, то и вы покойтесь в разуме и двигайтесь — в страсти.
Потом просила женщина:
— Скажи нам о Боли.
И он сказал:
— Ваша боль — это раскалывание раковины, в которую заключен ваш дар понимания.
Как косточку плода нужно расколоть, чтобы его сердцевина увидела солнце, так и вы должны познать боль.
Если б ваше сердце не уставало изумляться ежедневным чудесам жизни, то ваша боль казалась бы вам не менее изумительной, чем радость;
И вы восприняли бы времена года своего сердца, как всегда принимали времена года, проходящие над вашими полями.
И вы безмятежно смотрели бы сквозь зимы своей печали.
Многое из вашей боли избрано вами самими.
Это горькое зелье, которым лекарь в вас исцеляет вашу больную сущность.
Поэтому доверьтесь лекарю и пейте его лекарства в молчании и спокойствии: ибо его руку, тяжелую и твердую, направляет заботливая рука незримого,
И хотя обжигает вам губы чаша, которую он подносит, она сделана из глины, которую гончар смочил своими святыми слезами.
И просил мужчина:
— Скажи нам о Самопознании.
И он ответил:
— Ваши сердца познаю́т в безмолвии тайны дней и ночей.
Но ваши уши жаждут услышать знание вашего сердца.
Вы хотели бы познать в словах то, что вы всегда знали в мыслях.
Вы хотели бы прикоснуться пальцами к нагому телу своих снов.
И это прекрасно.
Тайный родник вашей души должен излиться и с журчанием потечь к морю;
И сокровище собственных беспредельных глубин откроется вашим взорам.
Но не стремитесь взвесить на весах ваше неведомое сокровище;
И не пытайтесь измерить глубины своего знания посохом и лотом.
Ибо оно — море беспредельное и безмерное.
Не говорите: «Я открыл всю истину», но лучше скажите: «Я открыл истину».
Не говорите: «Я открыл путь души». Скажите лучше: «Я повстречал душу, идущую моим путем».
Ибо душа ходит всеми путями.
Душа не идет в одном лишь направлении и не растет как тростник.
Душа раскрывается как лотос с бесчисленными лепестками.
Тогда просил учитель:
— Скажи нам об Учении.
И он сказал:
— Ни один человек ничего не может открыть вам, кроме того, что лежит в полудреме на заре вашего знания.
Учитель, что ходит в тени храма в окружении своих учеников, дает не от своей мудрости, а скорее от своей веры и благоволения.
Если он истинно мудр, он не повелит вам войти в дом мудрости, а скорее поведет вас к порогу вашего разума.
Астроном может говорить вам о своем понимании пространства, но не может дать вам это понимание.
Музыкант может передать вам ритм, которым наполнено все пространство, но не может дать вам ни ухо, которое улавливает ритм, ни голос, что вторит ему.
И посвященный в науку чисел может сказать о мире весов и мер, но не может ввести вас туда.
Ибо видение одного человека не дает крыльев другому.
И как каждый из вас стоит одиноко в божием знании, так должен каждый из вас быть одиноким в своем знании бога и в своем понимании земли.
И просил юноша:
— Скажи нам о Дружбе.
И он сказал в ответ:
— Твой друг — это твои исполненные желания.
Он — поле твое, которое ты любовно засеваешь и с которого собираешь урожай со словами благодарности.
Он твой стол и очаг.
Ибо ты приходишь к нему голодный и у него ищешь мира.
Когда твой друг поверяет тебе свои мысли, не бойся сказать «нет» и не утаивай «да».
И когда он молчит, сердце твое не перестает слушать его сердце.
Ибо в дружбе все думы, все желания, все надежды рождаются и разделяются без слов, в безмолвной радости.
Когда ты разлучаешься с другом, не горюй;
Ибо то, что ты более всего любишь в нем, становится яснее в его отсутствие, ведь взбирающийся на гору яснее видит ее с равнины.
И пусть не будет иной цели в дружбе, кроме проникновения в глубины духа.
Ибо любовь, которая ищет что-либо помимо раскрытия своей собственной тайны, это не любовь, а расставленные сети, в которые попадается лишь бесполезное.
И пусть лучшее в тебе будет для твоего друга.
Если ему суждено узнать отлив твоего моря, пусть он узнает и его прилив.
Зачем тебе друг, если ты ищешь его лишь для того, чтобы убить время?
Всегда ищи его, чтобы прожить время.
Ибо он призван исполнить твои желания, но не наполнить твою пустоту.
И пусть смех и взаимное наслаждение сопутствует сладости дружбы.
Ибо в росе малостей сердце встречает свое утро и освежается.
Потом просил ученый:
— Скажи нам о Словах.
И сказал он в ответ:
— Вы прибегаете к словам, когда вы не в силах совладать со своими мыслями;
И когда вы не можете долее обитать в одиночестве своего сердца, вы переселяетесь на уста, и звук становится отвлечением и забавой.
Во многих ваших словах мысль наполовину убита.
Ибо мысль — птица в пространстве, которая может расправить крылья в клетке из слов, но не может летать.
Есть среди вас такие, что ищут многоречивого из страха перед одиночеством.
В молчании одиночества их глазам предстает их нагая суть, и они бегут прочь.
И есть такие, что невольно открывают в разговоре истину, которую сами не понимают.
И есть такие, что хранят истину в себе, но не изрекают ее.
В сердце подобных им дух живет в размеренном молчании.
Где бы вы ни встретили друга — на обочине дороги или на рыночной площади, — пусть дух в вас движет вашими губами и повелевает вашим языком.
Пусть голос вашего голоса говорит уху его уха;
Ибо его душа будет хранить истину вашего сердца так же, как вспоминается вкус вина, когда цвет забыт и нет более сосуда.
И спросил астроном:
— Учитель, что скажешь ты о Времени?
И он ответил:
— Вы хотите измерить время безмерное и неизмеримое,
Вы хотите жить согласно часам и временам года и даже дух свой подчинить им.
Из времени вы хотите сделать ручей, чтобы сесть на берегу и следить за его течением.
Но вневременное в вас осознает вневременность жизни,
И знает, что вчерашний день — лишь память сегодняшнего, а завтрашний — его мечта.
И то, что поет и мыслит в вас, все еще пребывает в том первом мгновении, которое рассыпало звезды в пространстве.
Кто из вас не чувствует, что его способность любить безгранична?
Но кто при этом не чувствует, что сама любовь, хотя и безгранична, заключена в центр его естества, а не тянется вереницей любовных мыслей и деяний?
И разве время не подобно любви — неделимой и неизмеримой?
Но если в своих мыслях вы должны отмерять время по временам года, то пусть каждое из них объемлет все другие.
И да обнимет сегодняшний день прошлое памятью и будущее — страстным влечением!
И просил один из старейшин города:
— Скажи нам о Добре и Зле.
И он ответил:
— О добре в вас могу я говорить, но не о зле.
Ибо что есть зло, как не добро, терзаемое голодом и жаждой.
Истинно, когда добро терпит голод, оно разыскивает пищу даже в темных пещерах, и, когда оно жаждет, оно пьет даже затхлую воду.
Вы добры, когда вы наедине с собою.
Но и когда вы не наедине с собою, вы не злы.
Ибо заброшенный дом — не логовище воров; это всего лишь заброшенный дом.
И корабль без руля может бесцельно блуждать среди коварных островов, но так и не пойти ко дну.
Вы добры, когда стараетесь давать от самих себя.
Но вы не злы, когда ищете выгоды для себя.
Ибо когда вы стараетесь извлечь выгоду, вы всего лишь корень, что держится за землю и сосет ее грудь.
Истинно, плод не может сказать корню: «Будь таким, как я, спелым, сочным и вечнодающим от своего изобилия».
Ибо для плода давать — потребность, как получать — потребность для корня.
Вы добры, когда говорите, полностью пробудившись от сна,
Но вы не злы, когда спите, а язык ваш болтает попусту.
И даже косноязычная речь может укрепить слабый язык.
Вы добры, когда идете к своей цели смело, уверенным шагом.
Но вы не злы, когда идете к ней, хромая.
Даже те, кто хромает, не идут вспять.
Но вы, сильные и быстрые, не притворяйтесь хромыми перед хромым, полагая это благом.
Несть числа примерам вашей доброты, но вы не злы и тогда, когда вы не добры.
Вы лишь бездельничаете и ленитесь.
Жаль, что олени не могут научить черепах проворству.
В вашем влечении к собственной сущности исполина лежит ваша доброта: и оно — в каждом из вас.
Но в одних это влечение — бурный поток, мчащийся к морю, несущий тайны горных склонов и песни леса.
А в других это — мелкий ручей, что теряется в излучинах, петляет и иссякает прежде, чем достигнет берега.
Но пусть тот, кто жаждет многого, не говорит тому, кто довольствуется малым: «Почему ты медлишь и колеблешься?»
Ибо истинно добрый не спросит нагого: «Где твоя одежда?» и не спросит бездомного: «Что стало с твоим домом?»
Потом просила жрица:
— Скажи нам о Молитве.
И сказал он в ответ:
— Вы молитесь, пребывая в горе и нужде; о, если б вы молились также в полноте своей радости и во дни изобилия!
Ибо что есть молитва как не проникновение ваше в живой эфир?
И если вам не сдержать слезы, когда ваша душа зовет вас на молитву, она сквозь слезы будет взывать к вам снова и снова, пока вы не придете с улыбкой на устах.
Творя молитву, вы подымаетесь, чтобы встретить в воздухе тех, кто молится в этот час и с кем вы можете повстречаться лишь во время молитвы.
Потому входи́те в тот незримый храм лишь ради экстаза и сладостного общения.
Ибо если вы войдете в храм лишь для того, чтобы просить, вы не получите.
Если вы войдете в него и падете ниц, вы не будете подняты.
И даже если вы войдете в него просить добра для других, вы не будете услышаны.
Довольно того, что вы входите в храм незримый.
Я не могу научить вас творить молитву из слов.
Бог слышит ваши слова, лишь когда он сам влагает их в ваши уста.
И не могу я научить вас молитве морей, лесов и гор.
Но вы, рожденные горами, лесами и морями, можете найти их молитву в своем сердце.
Если только вы вслушаетесь в ночную тишину, вы услышите, как они говорят в безмолвии:
«Господь наш, наша окрыленная сущность,
Это твоя воля в нас повелевает,
Это твое желание в нас желает.
Это твое побуждение в нас превращает наши ночи, которые принадлежат тебе, в дни, которые тоже твои.
Мы не можем просить тебя ни о чем, ибо тебе ведомы наши нужды прежде, чем они родятся в нас:
Ты — наша нужда; и, давая нам больше от себя, ты даешь нам все».
Тогда вышел вперед отшельник, который бывал в городе раз в году, и просил:
— Скажи нам о Наслаждении.
И ответил он:
— Наслаждение — это песнь свободы,
Но не свобода.
Это цвет ваших желаний,
Но не их плод.
Это глубина, зовущая в высоту,
Но не глубь и не высь.
Это пленница в клетке, расправляющая крылья,
Но не замкнутое пространство.
Да, поистине наслаждение — это песнь свободы.
Я бы с радостью услышал, как вы поете ее от всего сердца, но я бы не хотел, чтобы вы утратили свое сердце в этом пении.
Есть среди вас юноши, которые ищут одного — наслаждения, а их судят и укоряют.
Я не стал бы ни судить их, ни укорять. Пусть они ищут.
Ибо они найдут не одно лишь наслаждение;
Семь у него сестер, и даже самая меньшая из них прекраснее наслаждения.
Разве не слышали вы о человеке, что искал в земле коренья, а нашел сокровища?
И есть среди вас старцы, которые вспоминают о наслаждениях с сожалением, как о грехах, совершенных в опьянении.
Но сожаление — это лишь затмение разума, но не наказание для него.
Им стоило бы вспоминать о наслаждениях с благодарностью, как о летнем урожае.
Но если их утешает сожаление, пусть они утешатся.
И есть среди вас те, что не столь молоды, чтобы искать, и не столь стары, чтобы вспоминать.
В своем страхе перед поисками и воспоминаниями они сторонятся всех наслаждений, дабы не пренебречь духом и не оскорбить его.
Но даже их воздержание приносит им наслаждение.
Так и они находят сокровища, хотя ищут в земле коренья дрожащими руками.
Но скажите мне, кто может оскорбить дух?
Разве оскорбит соловей тишину ночи или светлячок — звезды?
И разве ваше пламя и ваш дым отяготят ветер?
Или вы думаете, что дух это тихая заводь, которую можно всколыхнуть посохом?
Часто, отказывая себе в наслаждении, вы лишь прячете желание в тайники своего естества.
Кто знает, быть может, то, что кажется упущенным сегодня, ждет завтрашнего дня?
Даже ваше тело знает, что́ ему завещано, знает, в чем оно по праву нуждается, и его не обманешь.
А тело ваше — арфа вашей души,
И вы вольны извлечь из нее нежную музыку или нестройные звуки.
И сейчас вы вопрошаете в своем сердце: «Как различить нам, что есть благо в наслаждении и что не есть благо?»
Пойдите в свои сады и поля и вы узнаете, что для пчелы собирать нектар с цветка — наслаждение.
Но и для цветка наслаждение давать нектар пчеле.
Ибо для пчелы цветок — источник жизни,
А для цветка пчела — вестник любви.
И для обоих — пчелы и цветка — приносить и получать наслаждение есть и потребность, и экстаз.
Народ Орфалеса, уподобься в своих наслаждениях цветам и пчелам.
И просил поэт:
— Скажи нам о Красоте.
И он ответил:
— Где вы будете искать красоту и как вы ее найдете, если не она сама станет для вас и путем, и вожатым?
И как вам говорить о ней, если не она будет ткачом вашей речи?
«Красота ласкова и нежна, — говорят обиженные и оскорбленные. — Как молодая мать, чуть смущаясь своей славы, ступает она среди нас».
«Нет, красота грозна и могущественна, — говорят пылкие. — Как буря, сотрясает она землю и небо».
Говорят усталые и утомленные: «Красота подобна нежному шепоту. Она говорит в нашем духе. Ее голос отступает перед нашим молчанием, как слабый свет, что дрожит в страхе перед тенью».
Но беспокойные говорят: «Мы слышали, как она кричала в горах. И вместе с ее криками раздавался топот копыт, хлопанье крыльев и львиный рык».
Ночью говорят городские стражники: «Красота взойдет с зарей на востоке».
В полдень говорят труженики и путники: «Мы видели, как она склонилась над землей из окон заката».
Зимой говорят занесенные снегом: «Она придет с весной, шагая по холмам».
И в летний зной говорят жнецы: «Мы видели, как она пляшет с осенними листьями, видели снег в ее волосах».
Все это сказали вы о красоте.
На деле же говорили вы не о ней, но о своих неисполненных желаниях,
А красота — не желание, а экстаз.
Это не жаждущие уста и не пустая протянутая рука,
Но пламенное сердце и очарованная душа.
Это не образ, что вам хотелось бы видеть, и не песня, что вам хотелось бы слышать,
Но образ, который вы видите, даже если сомкнете глаза, и песня, которую вы слышите, даже если закроете уши.
Это не смола на морщинистой коре и не крыло, сросшееся с когтем.
Но вечноцветущий сад и сонм вечнолетящих ангелов.
Народ Орфалеса! Красота есть жизнь, снимающая покров со своего святого лика.
Но жизнь — это вы, и покров — это вы.
Красота есть вечность, глядящаяся в зеркало.
Но вечность — это вы, и зеркало — это вы.
И просил старый жрец:
— Скажи нам о Религии.
И он сказал:
— Разве говорил я сегодня о чем-то ином?
Разве не есть религия все дела и помышления,
А также то, что не есть дело и помышление, но радость и удивление, вечно возникающее в душе, даже когда руки обтесывают камень или трудятся за ткацким станком?
Кто может отделить свою веру от своих поступков или свои убеждения от занятий?
Кто может разостлать свое время перед собой, говоря: «Это для бога, а это для меня; это для моей души, а это — для тела»?
Все ваши часы — крылья, своими взмахами рассекающие пространство.
Лучше бы нагим был тот, кто облачается в свою мораль, как в лучшие одежды.
Ветер и солнце не причинят вреда его коже.
И тот, кто в своем поведении следует этике, заточает свою певчую птицу в клетку.
Самая свободная песня не пройдет сквозь решетку и проволоку.
И тот, для кого поклонение — окно, которое отворяют и затворяют, еще не бывал в доме своей души, чьи окна — от зари до зари.
Ваша каждодневная жизнь — ваш храм и ваша религия.
Когда бы вы ни вошли в него, берите все свое с собой.
Берите плуг и горн, молот и лютню,
Те вещи, что вы сделали по необходимости или в удовольствие.
Ибо в мечтаниях вы не можете ни подняться выше своих успехов, ни пасть ниже своих неудач.
И берите с собой всех людей.
Ибо, поклоняясь, вы не можете ни взлететь выше их надежд, ни унизиться ниже их отчаяния.
И если бы вы познали господа, вам не пришлось бы разгадывать загадки.
Посмотрите вокруг, и вы увидите, как он играет с вашими детьми.
Посмотрите в пространство, вы увидите, как он ступает по облакам, простирает руки-молнии и опускается дождем.
Вы увидите, как он улыбается в цветах, поднимается и машет рукой в древесной листве.
Потом заговорила аль-Митра:
— Теперь скажи нам о Смерти.
И он ответил:
— Вам хочется узнать тайну смерти. Но где вы найдете ее, как не в сердце жизни?
Сова, чьи глаза завязала ночь, не может снять покров с таинства света.
Если вы подлинно хотите узреть дух смерти, распахните свое сердце перед плотью жизни.
Ибо жизнь и смерть едины, как едины река и море.
В глубине ваших надежд и желаний лежит молчаливое знание запредельного;
И, как семена, спящие под снегом, ваше сердце видит сны о весне.
Верьте снам, ибо в них скрыты врата в вечность.
Ваш страх перед смертью — лишь трепет пастуха, стоящего перед царем, который вскоре возложит на него руку в знак милости.
Разве в трепете пастуха не таится радость от того, что он будет отмечен царем?
Но разве не трепет беспокоит его всего более?
Ибо что значит умереть, как не встать нагим на ветру и растаять на солнце?
И что значит перестать дышать, как не освободить дыхание от его беспокойных приливов и отливов, чтобы оно могло подняться, расшириться и беспрепятственно искать бога?
Лишь тогда вы будете петь по-настоящему, когда изопьете из реки молчания,
И начнете восхождение, лишь когда достигнете вершины.
И лишь тогда вы исполните свой подлинный танец, когда земля потребует к себе вашу плоть.
И вот настал вечер.
И сказала аль-Митра, пророчица:
— Да будет благословен этот день, это место и дух твой, что говорил нам.
И ответил он:
— Разве это я говорил? Разве не был я также тем, кто слушал?
Потом он сошел по ступеням храма, и весь народ последовал за ним. Он дошел до своего корабля и встал на палубе.
И, снова обратясь к народу, возвысив свой голос, он сказал:
— Народ Орфалеса, ветер велит мне покинуть тебя. И, хотя я не так спешу, как ветер, все же я должен идти.
Мы, путники, вечно ищущие безлюдного пути, никогда не начинаем день там, где закончили предыдущий; и восход солнца никогда не застает нас там, где нас покинул закат.
Мы в пути даже тогда, когда земля спит.
Мы семена живучего растения, и, как только мы достигаем зрелости и сердца наши переполняются, ветер подхватывает нас и рассеивает.
Коротки были мои дни среди вас, но еще короче слова, что я сказал.
Но если мой голос затихнет у вас в ушах и моя любовь сотрется в вашей памяти, я приду вновь,
И с сердцем, более полным, и устами, более воздающими духу, буду я говорить.
Да, я вернусь с приливом,
И, хотя смерть может скрыть меня и бо́льшая тишина может объять меня, все же я вновь буду искать вашего понимания.
И не напрасно я буду искать.
Если что-нибудь из того, что я сказал, есть истина, то эта истина откроется в более звонком голосе и в словах, более созвучных вашим мыслям.
Я ухожу с ветром, народ Орфалеса, но я не кану в пустоту;
Если в этот день не суждено сбыться вашим желаниям и моей любви, то пусть он остается обещанием, пока не наступит другой день.
Меняются желания человека, но не его любовь, и он неизменно жаждет, чтобы любовь исполнила его желания.
Потому знайте, что я вернусь из большей тишины.
Туман, исчезающий на рассвете и оставляющий лишь росу на полях, поднимется, соберется в облако и упадет дождем.
И я был подобен туману.
В безмолвии ночи бродил я по вашим улицам, и дух мой входил в ваши дома, биение вашего сердца было в моем сердце, и ваше дыхание — на моем лице, и я знал всех вас.
Да, я знал вашу радость и вашу боль, и, когда вы спали, ваши сны были моими снами.
Часто я был среди вас озером среди гор.
Во мне отражались ваши вершины, и пологие склоны, и даже проходящие стада ваших мыслей и желаний.
В мою тишину с ручьями врывался смех ваших детей и с реками — страсть ваших юношей.
И, достигнув моей глубины, ручьи и реки все же не переставали петь.
Но нечто более сладостное, чем смех, и более великое, чем страсть, пришло ко мне.
То было беспредельное в вас;
Великан, в котором все вы — лишь клетки и мускулы;
Тот, в песне которого ваше пение — всего лишь беззвучный шепот.
Именно в этом великане вы велики,
И, глядя на него, я увидел и полюбил вас.
Ибо каких далей, которых нет в этой великой сфере, может достичь любовь?
Какие видения, надежды и помышления может вызвать этот полет?
Этот великан в вас подобен исполинскому дубу, покрытому яблоневыми цветами.
Его сила связывает вас с землей, его аромат поднимает вас в пространство и в его несокрушимости вы бессмертны.
Вам сказали, что даже если вы цепь, вы слабы, как ваше слабейшее звено.
Но это лишь наполовину истина. Вы и крепки, как ваше крепчайшее звено.
Оценивать вас по самому малому из ваших дел — значит измерять силу океана по хрупкости его пены.
Судить о вас по вашим неудачам — значит возлагать вину на времена года за их непостоянство.
Да, вы подобны океану, и, хотя севшие на мель корабли ждут прилива у ваших берегов, вы, даже если вы океан, не можете торопить свои приливы.
Еще вы подобны временам года,
И, хотя зимой своей вы отрицаете свою весну,
Весна, покоясь в вас, улыбается в дремоте и не таит обиды.
Не думайте, что я сказал это, чтобы вы говорили друг другу: «Он воздал нам хвалу. Он видел в нас лишь доброе».
Я говорю вам словами известное вам самим в мыслях.
Но что есть знание, облеченное в слово, как не тень бессловесного знания?
Ваши мысли и мои слова — волны, расходящиеся от запечатанной памяти, что хранит следы нашего прошлого,
И тех давних дней, когда земля не знала ни нас, ни саму себя,
И тех ночей, когда земля пребывала в смятении.
Мудрые люди приходили дать вам от своей мудрости. Я пришел взять от вашей мудрости.
И вот я нашел большее, чем мудрость.
Это пылающий дух в вас, все более распаляющийся,
Пока вы, не замечая его возрастания, сетуете на угасание ваших дней.
Это жизнь, ищущая жизнь в телах, которые страшатся могилы.
Здесь нет могил.
Эти горы и равнины — колыбель и ступени.
Всякий раз, как вы проходите мимо поля, где покоятся ваши предки, вглядитесь и вы увидите самих себя и детей ваших, пляшущих, взявшись за руки.
Истинно, часто вы веселитесь, не ведая того.
Другие приходили к вам; за золотые обещания, ставшие вашей верой, вы дали им лишь богатство, силу и славу.
Я дал вам меньше, чем обещание, но вы были великодушнее ко мне.
Вы дали мне более сильную жажду жизни.
Воистину нет большего дара для человека, чем тот, что превращает все его цели в запекшиеся губы, а всю жизнь — в источник.
И в том моя честь и награда, что, когда бы я ни пришел к источнику напиться, я вижу, что живая вода сама жаждет.
И она пьет меня, пока я пью ее.
Иные из вас считали, что я горд и слишком робок, чтобы принимать дары.
Да, я слишком горд, чтобы принимать плату, но не дары.
И хотя я кормился лесными ягодами среди холмов, когда вы могли усадить меня за стол,
И спал на галерее храма, когда вы с радостью приютили бы меня,
Все же разве не ваша нежная забота о моих днях и ночах делала еду сладкой для моих уст и окутывала мой сон видениями?
За это я более всего благодарен вам.
Вы даете много, но вовсе не знаете того.
Истинно, доброта, которая глядится в зеркало, обращается в камень.
И доброе дело, которое упивается собой, порождает проклятие.
Некоторые из вас отзывали меня в сторону и опьянялись моим одиночеством.
И вы говорили: «Он держит совет с лесными деревьями, но не с людьми. Он сидит одиноко на вершинах холмов и смотрит на наш город».
Верно то, что я поднимался на холмы и бродил в дальнем краю.
Как еще было мне увидеть вас, если не с высоты и не издалека?
Как можно быть воистину близко, не будучи далеко?
А другие из вас звали меня, но безмолвно, и говорили:
— Незнакомец, возлюбивший недостижимые выси, почему ты живешь среди вершин, где орлы вьют свои гнезда? Почему ищешь ты недосягаемое? Какие бури хотел бы ты поймать в свои сети и за какими диковинными птицами охотишься в небе?
Приди и будь одним из нас. Спустись, насыть свой голод нашим хлебом и утоли жажду нашим вином.
В одиночестве своих душ говорили они эти слова;
Но если бы их одиночество было глубже, они бы знали, что я искал лишь тайну вашей радости и боли и охотился лишь на ту часть вашей сущности, что блуждает по небу.
Но охотник был и добычей;
Ибо многие стрелы покинули мой лук лишь затем, чтобы найти мою грудь.
И кто летал, тот и ползал;
Ибо, когда я расправлял свои крылья под солнцем, их тень на земле была черепахой.
И я, верующий, предавался сомнению;
Ибо часто я вкладывал перст в свою рану, чтобы более поверить в вас и лучше узнать вас.
И вот с этой верой и знанием я говорю:
— Вы не заточены в свои тела, и вас не удержат дома и поля.
Суть ваша обитает над горами и блуждает с ветром.
Она не тварь, что выползает на солнце погреться или роет ходы во тьме, чтобы уйти от опасности,
Но нечто свободное, дух, который окутывает землю и движется в эфире.
Если эти слова туманны, не пытайтесь прояснить их.
Ибо смутно и туманно начало всех вещей, но не конец их,
И я буду рад, если вы будете помнить меня как начало.
Жизнь и все живое постигается в тумане, а не в кристалле.
И кто знает, может, кристалл — это рассеивающийся туман?
Мне хочется, чтобы, вспоминая обо мне, вы помнили:
То, что кажется в вас самым слабым и смутным, — самое сильное и ясное.
Разве не ваше дыхание подъяло ваши кости и укрепило их?
И разве не сон, который никто из вас не помнит, построил ваш город и придал облик всему, что в нем есть?
Если бы вы только могли видеть приливы того дыхания, вы перестали бы видеть все остальное.
И если б вы могли слышать шепот того сна, вы не смогли бы слышать другие звуки.
Но вы не видите и не слышите, и пусть будет так.
Пелену, что застилает ваши глаза, поднимут руки, которые ее соткали, и глину, что закрывает ваши уши, снимут пальцы, которые ее замешивали.
И тогда вы увидите.
И тогда вы услышите.
Вы не будете жалеть о том, что познали слепоту, и раскаиваться в том, что были глухи.
Ибо в тот день вы узнаете скрытые цели всех вещей.
И вы благословите тьму, как благословляли свет.
Сказав это, он посмотрел вокруг и увидел, что кормчий его корабля стоит у руля и смотрит то на поднятые паруса, то вдаль.
И он сказал:
— Терпелив капитан моего корабля.
Дует ветер и неспокойны паруса;
Даже руль просит дать ему направление;
Но спокойно ждет капитан, когда я умолкну.
И матросы, которые слушали хор великого моря, терпеливо слушали меня.
Теперь им не нужно больше ждать.
Я готов.
Ручей достиг моря, и вновь великая мать прижимает своего сына к груди.
Прощай, народ Орфалеса!
Этот день подошел к концу.
Он закрывается перед нами, как водяная лилия перед своим завтрашним днем.
То, что нам было дано здесь, мы сохраним,
И если этого будет мало, мы соберемся вместе и протянем руки к дающему.
Не забывайте, что я вернусь к вам.
Еще мгновение, и моя страсть соберет песок и пену для другого тела.
Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина родит меня.
Прощай, народ Орфалеса и юность, что я провел с тобой.
Лишь вчера мы встретились во сне.
Вы пели мне в моем одиночестве, и я из ваших страстей построил башню в небе.
Но вот промелькнуло сновидение, окончился наш сон и минула заря.
Полдень над нами. Наше полупробуждение превратилось в ясный день, и нам пора расставаться.
Если мы еще встретимся в сумерках памяти, мы вновь заговорим, и вы споете мне более проникновенную песню.
И если в другом сне встретятся наши руки, мы построим другую башню в небе.
Сказав так, он дал знак матросам; те тотчас подняли якорь, отвязали корабль от причала, и они поплыли на восток.
Крик вырвался из уст народа, как из единого сердца, и поднялся в сумрак, и разнесся над морем, словно могучий рев трубы.
Лишь аль-Митра молчала, провожая взглядом корабль, пока он не исчез в тумане.
И, когда народ разошелся, она все еще одиноко стояла на берегу, вспоминая в своем сердце его слова:
«Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина родит меня».
В эти злосчастные дни, всякий раз как я сажусь за письменный стол и собираюсь писать о литературе, у меня в ушах начинает звенеть множество голосов, несущихся со всех сторон. Это голоса голодающего и жаждущего человечества, голоса нищих и бездомных, скитальцев и изгнанников. Это голоса наций, стираемых в порошок жерновами рока, голоса народов, гибнущих на кресте желаний и страстей. И все они говорят:
«Разве сейчас время заниматься литературой? Неужели ты не видишь, что человечество барахтается в собственной крови, умывается слезами и давится горем? Голодного не накормишь стихами, жаждущего не напоишь чернилами, раздетого не оденешь страницами книг, ограбленному не захочется услаждать свой слух звонкими рифмами.
Если хочешь, то расскажи нам, чем наполнить пустые животы. Если желаешь, то открой нам тайны политики. Скажи нам, если хочешь, восторжествует ли в мире большевизм. Поведай нам о судьбе Сирии и о будущем Египта или разъясни нам важные экономические проблемы. А если не хочешь, то оставь нас в покое, ибо мы нуждаемся в предметах первой необходимости, а ты рассказываешь нам о предметах роскоши». Однако хотя эти голоса и тревожат мои мысли, я мысленно отвечаю голодному:
«О брат, не хлебом единым жив человек! И если голод испытывает только твой живот, то лепешки у меня нет».
И говорю жаждущему:
«Жажда телесная, о брат, не есть то же самое, что жажда истины, которую испытывает душа. И если жажда томит лишь плоть твою, то воды у меня нет».
И говорю я раздетому:
«Нагота твоего тела, лишенного одежды, о брат, не может сравниться с наготой твоей души, лишенной добродетели. И если ты ощущаешь лишь наготу своего тела, то одежды у меня нет».
И говорю я тем, кого волнует политика, тем, кто хочет узнать о будущем своей страны, и тем, кого интересуют экономические проблемы:
«Не вверили мне судьбы свои священные писания, чтобы мог я знать наперед, что будет. И не тесно мне на этой земле, чтобы я стал поклоняться одному ее клочку, предпочитая его другим. И не высохло чрево земное и не перестало плодоносить, чтобы я обращал внимание на то, что говорят экономисты и финансисты».
Я слышал о Бисмарке и Мольтке, но слышал также и о Гете и Ницше, однако забыл, что говорил Бисмарк и о чем возвещал Мольтке.
Я читал о Кромвеле и Гладстоне, но читал также и о человеке, который звался Шекспиром, и о другом, который звался Мильтоном, однако не запомнил того, что говорили и делали первые двое; что же касается двух последних, то кое-что из сказанного ими до сих пор прочно хранится в моей памяти.
Поведали мне книги о человеке по имени Гарибальди, поведали они мне еще об одном, которого звали Данте, и тяга к Данте перевесила мое восхищение перед Гарибальди.
Читал я в книгах предшественников о борце за правое дело Гамбетте{94}, и узнал я из тех же книг еще об одном борце — Бальзаке. С Бальзаком вместе я прошел километры, а с Гамбеттой — всего лишь несколько шагов.
Я видел, что политика каждый день надевает новую маску. Ибо изо дня в день меняются формы правления государств: от абсолютной монархии к республике, к социализму, потом опять к монархии, потом — к анархии и снова — к республике. Перемещаются границы этих государств от этой реки до той реки или от той горы до другой горы, потом они стираются и исчезают и не остается от них ничего, кроме вечных плодов мысли и чудесных творений духа.
И видел я, как знатоки экономики возвышаются и понижаются подобно биржевому курсу. Однако эта земля по-прежнему вертится, и уже забыли ее сыновья, каковы были цены на муку во времена Гомера — пиастр или два пиастра, однако они не забыли и никогда не забудут «Илиаду».
Придет день, когда посмеются над нами наши внуки и правнуки, будут насмехаться они над нашей политикой и нашими правителями, однако они никогда не будут смеяться над тем, что создал наш разум и чем переполнялись наши сердца и души, как не смеемся и мы ни над Абу-ль-Аля{95}, ни над Ибн аль-Фаридом{96}, ни над Ибн аль-Мукаффой{97}. И нет сомнения в том, что и в их времена находились такие, кто говорил им: «Вы создаете предметы роскоши, а мы нуждаемся в предметах первой необходимости».
Но если бы Абу-ль-Аля думал только о предметах первой необходимости, то откуда были бы у нас тогда эти строки:
Могут исчезнуть с лица земли все арабские государства. Но держава Абу-ль-Аля будет только крепнуть с каждым днем.
Завтра бездна небытия затопит нас с нашими печалями и недугами, с нашими голодающими и обжорами, с нашими бедняками и богачами, с нашей знатью и нашей чернью. И дни разрушат основы нашей политики и экономики, и не останется от нас ничего, кроме того вечного, прекрасного и истинного, что есть в нас.
А кто же останется, чтобы рассказать об этом вечном, прекрасном и истинном в нас, как не сын литературы, как не сын искусства? А где они, сыны литературы? Где они, сыны искусства, среди нас?
Может, это «соловьи Нила», или «дрозды Ливана», или «щеглы Сирии», имя которым легион? Нет, клянусь богом литературы! Ведь большинство их — грохочущие барабаны и мыльные пузыри, плавающие на поверхности нашей литературной жизни. Что же касается тех, кому предстоит увековечить нашу эпоху в летописи поколений, то их всего лишь горстка; коснулась жизнь их губ горячим угольком — и разгорелись их сердца огнем, какого не знали сердца их предшественников, относивших себя к царству пера. Одни из них еще не явились на свет божий, другие дышат тем же воздухом и ступают по той же земле, что и мы. И среди них — нет, в авангарде их — поэт ночи, поэт одиночества, поэт тоски, поэт недремлющего духа, поэт моря, поэт бурь — Джебран Халиль Джебран.
Не постигли еще арабы значения этого поэта. Боюсь, что и в будущем они не скоро постигнут его. Как мне смешны те из них, которые говорят, что Джебран — фантазер, что он экстремист в своих убеждениях! Еще более смешны мне те, которые прежде говорили, что они и гроша не дадут за все написанное Джебраном, а когда вышла первая книга Джебрана на английском языке, они стали осыпать его похвалами: он-де их талант, их философ и свет их очей! Для меня не важно, фантазирует ли Джебран, витает ли он в облаках, пишет ли языком символов, придерживается ли крайних убеждений. Для меня совсем не важно, так же ли он силен в английском языке, как в арабском, и что говорит о нем иностранец. Ибо для меня Джебран Халиль Джебран — это прежде всего революция, сама революция. «Бунтовщик» — так называли его другие, так называл себя он сам. Бунт есть не что иное, как одна из его ипостасей. Ведь он революционер, а начало революции — бунт. Но революция не останавливается на этом рубеже: она уничтожает, ломает, искореняет — и в то же время строит, наделяет землей и сеет. И часто рушится то, что она созидает, и засыхает то, что она возделывает, пока не поднимутся из руин новые силы, которые восстановят разрушенное революцией, но на новом фундаменте, и вновь вырастят урожаи, спаленные ее огнем, но на земле более плодородной, чем прежде.
Поистине стиль Джебрана, мелодика стиха, точность описаний дали нам новое понимание красоты композиции и изложения. А его блестящие стихотворения в прозе, исполненные внешней и внутренней гармонии, сделали единую рифму уродством в наших глазах, и звон ее в наших ушах стал подобен жужжанью и кваканью. Хотел бы я знать, кто читал что-нибудь равное касыде Джебрана «О ночь!..»:
и найдет ли он после этого сладость в болтовне наших поэтов о ночи и звездах? О бессоннице, о безумной любви и страсти, о тоске по далекому возлюбленному и о тому подобном?
«Ты беспристрастна, ибо соединяешь под крылами дремоты грезы слабых и желания сильных. И ты милосердна, ибо закрываешь своими невидимыми перстами веки несчастных и уносишь их сердца в мир менее жестокий, чем наш.
В складки твоих черных одежд изливают влюбленные свои души, а на ноги твои, покрытые каплями росы, одинокие льют капли слез. В твоих ладонях, благоухающих ароматом долин, покинутые скрывают вздохи своей страсти и тоски. Ибо ты наперсница влюбленных, подруга отшельников и спутница одиноких».
Хотелось бы мне знать, будет ли кто, услышав эту опьяняющую музыку, так же наслаждаться звоном рифм, которые вертелись на языке у тысяч и осели в недрах тысяч книг? И обратит ли кто внимание на метафоры, которые, передаваясь из поколения в поколение, износились и обветшали? И сочтет ли он важными идеи, которые без конца переворачивались под пером тысяч поэтов и прозаиков?
Говорю я: поистине Джебран — революция. А революция не детище лишь своего часа, но итог действия многих сил, которые время бережно хранит у жизни в груди до той поры, пока не встревожится ее сердце, — и тогда переполнится этими силами ее грудь и извергнутся они снарядами и бурями. Так и Джебран — он не только сын своего времени, но плод чувств и стремлений нации, которая обрекла себя или была обречена судьбой на то, чтобы долгие века говорил лишь ее язык, а сердце молчало бы, сжатое в комок. И чтобы шла она, ни к чему не стремящаяся, потерянная, по дороге, заросшей колючками, закрытая покрывалом от глаз солнца, а душа ее мечтала бы о светлом пути, по обеим сторонам которого цвели бы розы и базилик. Веками пребывало сердце Ливана в молчании. И кто же поверит, что стихи, написанные поэтами Ливана, шли из его сердца? Будь это правдой, тогда у Ливана не было бы сердца. Да, клянусь богом, не было бы ни сердца, ни совести! Но у Ливана есть сердце, которое приводится в движение множеством чувств и в котором борются множество страстей. Где же эти чувства, эти страсти и эти стремления? В «Слиянии двух морей»{98}, или в «Сиянии»{99}, или в диванах ливанских поэтов? Где престиж Ливана? Где его сила, его гордость, его чистота? Где музыка его речек и аромат его базилика? Напрасно терял я время в поисках хотя бы следа всего этого в бессчетных касыдах, на которые так щедры умы некоторых ливанцев. Я нашел в них воспевание «белых вершин Ливана», я услышал о том, что Ливан — это «величественный старец», и о том, как сладка его вода, как чист его воздух и прозрачно его небо, но — увы! — так и не нашел я касыды, которая выражала бы дух Ливана. Когда же я взял написанное Джебраном, коснулись моей души страсти Ливана; зримо ощутил я достоинство и величие Ливанских гор и почувствовал силу Ливана; я услышал музыку его речек и вдохнул аромат его базилика. В прозаических и поэтических произведениях Джебрана бился пульс страны и трепетало ее сердце. Но где же были это биение и этот трепет до того, как появился Джебран Халиль Джебран? Неужели Ливан был бездыханным телом с угасшим пульсом, с застывшим сердцем? Нет, он был живым существом, лелеявшим втайне свои мечты и скрывавшим в груди свои желания, ибо некому было раскрыть эти тайны и сказать об этих желаниях. И долгие века влачил Ливан мрачный удел безмолвия, пока не настал час, когда он не мог больше молчать и заговорил. И были его слова подобны ударам молний, раскатам грома, реву шторма. И первым языком, на котором он заговорил, был язык Джебрана Халиля Джебрана. Удивительно ли тогда, что язык этого поэта незнаком нам, картины, нарисованные им, непривычны для нашего глаза, — слишком ярки краски, а то, о чем ведет он с нами разговор, кажется нам загадочным, хотя в том нет ничего загадочного? Разве может река, в которую стекается множество ручьев, заключить свои воды между берегами одного из этих ручьев? Разве может тот, у кого в душе молодое вино, вылить его в старый бурдюк? Не мог ограничить себя Джебран правилами и заповедями, которым подчинялись испокон веков наши писатели и прозаики, не мог, потому что заповеди были для него тесны. И когда он почувствовал необходимость выразить все то, что бурлило в нем, ища выхода, то не захотел обращаться к избитым литературным формам и отказался от них, а потом восстал против них.
Почему Джебран восстал против общепринятых традиций в литературе и общественной жизни?
Восстал, потому что жизнь вложила в его грудь сердце, которое было сгустком тончайших ощущений и обостренного восприятия. Когда же он огляделся вокруг, то увидел только сердца, запечатанные традициями, убившими в них истину, искренность и тоску по тому, что скрыто за завесой сегодняшнего дня, сердца, потерявшие всякую связь с языком и мозгом их владельцев. Джебран понял, что поэты пишут в своих стихах о чувствах, которых они не испытывают, а прозаики пишут не из любви к выражению мысли и не ради распространения той или иной теории, а из любви к словам. И он оказался «колесом, которое вращается вправо, среди колес, которые вращаются влево».
Он восстал, потому что его душа была лирой, и не проходило мгновения, чтобы жизнь не касалась ее струн невидимыми кончиками пальцев и не наполняла бы все его существо необычайными, чарующими мелодиями, в то время как окружавшая поэта толпа испытывала радость лишь от рева тромбона и барабанного грохота.
Он восстал, потому что в нем была душа, стремившаяся к абсолютной красоте, из которой она родилась и в которую была влюблена, в чем бы эта красота ни проявлялась, — и потому душа его сжималась и вздрагивала от всего, в чем был разлад и противоречие. И видел он внутренний разлад и противоречия во многом и во многих вокруг себя и не знал, удалиться ли ему от этого мира или остаться в нем и постараться раскрыть перед ним тайны своей души — может быть, тогда мир раскроет глаза и прозреет. И будучи не в силах сделать выбор, то расширялась, то сжималась душа поэта — и при этом капал и тек к нам волшебный сок его произведений.
Таковы свойства натуры Джебрана. И тот, кто не понимает их, напрасно пытается понять поэта.
Да! Душа, чувства которой не скрыть, жажду которой не утолить, а огонь страстей не погасить, — это душа особенная. Ее нельзя измерить обычной мерой. И если мы видим противоречивость в ее стремлениях, то это потому, что одни из них она бросает на восток и запад, другие — на север и юг.
Передо мною сейчас книга «Бури».
Прислушаемся к жалобе «Поэта» на свою отчужденность, одиночество и тоску:
«Я чужд этому миру.
Я чужд — и в этой отчужденности скрыто жестокое одиночество и мучительная тоска, однако она всегда заставляет меня думать о неведомой волшебной стране, наполняя мои мечты призраками далекой, невиданной земли».
Не удивительно, что поэт оказался чужим в мире, которому нет дела до человеческой души и который поглощен тем, к чему поэтическая душа питает отвращение, и отказывается от всего, что она любит и чем живет; однако Джебран чужд не только миру, но и самому себе тоже:
«Я чужой самому себе, и когда я слышу собственный голос, он кажется странным моему слуху. Когда я вижу свою тайную сущность то смеющуюся, то плачущую, то беззаветно храбрую, то боязливую, удивляется этому моя натура, и душа просит объяснения у самой себя, но я остаюсь непознанным, спрятанный под сенью тумана, окутанный пеленой молчания».
Вы скажете: возможно ли, чтобы человек был чужд даже самому себе? И я вам отвечу: поистине все мы чужды самим себе, однако мы не знаем об этом, потому что наши души не обращаются к себе с вопросом и тоска не побуждает нас к разгадыванию наших тайн. А поэтическая душа всегда стремится прорвать завесу неведомого и обнаружить скрытое, словно у поэта две души вместо одной и две сущности вместо одной: душа исследующая и душа исследуемая, сущность явная и сущность скрытая. Между этими душами и сущностями взлетает и падает дух поэта, и при взлетах и падениях его «обуревают мысли и борются в нем желания — тревожные, радостные, мучительные, сладостные». Когда же он пытается выразить эти мысли и желания, то обнаруживает, что «нет в мире никого, кто понял бы хоть слово на их языке». Поэтому в произведениях Джебрана многое нам кажется неясным и нам бывает трудно понять сказанное им. Более того, подчас это трудно понять и самому поэту. Так, он говорит о «совести земли», о «рабстве жизни», о буре, которая «не ест кислой плоти», об отшельнике из плоти и крови, который пьет кофе, вино и курит табак, несмотря на то, что оставил людей вместе с их порочными традициями, укрывшись в своей келье, «когда земля была пустынной и безлюдной, а над затопившей ее бездной стоял мрак и дух божий реял над лоном вод»; предметом его размышлений становится роющий могилы, он же «бог своей души», «безумное божество», — родится «везде и всегда»; он неразумен, «потому что разум суть свойство рода человеческого», но он проходит, безумный и могучий, — и «дрожит земля под его ногами», остановится — и останавливаются с ним «вереницы звезд»; однако это безумное божество научилось от дьяволов насмехаться над родом человеческим и постигло тайны бытия и небытия, после того как оно «общалось с царями духов и сопровождало тиранов ночи».
Честно говоря, мне трудно объяснить эти символы в произведениях нашего поэта (а их предостаточно) его желанием придать своему повествованию оттенок той значительности, какая неизбежно присутствует во всем неопределенном и таинственном. Признаюсь, я неспособен их понять; думаю, что и сам поэт сможет объяснить лишь немногие из них. Может быть, это происходит оттого, что его душа в порыве вдохновения переносится в иной мир и, возвращаясь из него, приносит с собою множество картин и видений, которые она пытается воссоздать для жителей земли земным языком, но получаются они неясными и зыбкими. Поэт же остается во власти этих видений, жаждет разгадать их тайны, прояснить их смысл, и в его стремлении к далекому и неведомому ему сопутствует «жестокое одиночество и мучительная тоска».
Поэтому и не удивительно, что Джебран постоянно говорит об одиночестве, тоске и чаще всего рисует такие картины природы, которые вызывают ощущение одиночества, уныния и таинственности, как не удивительно и то, что почти все его герои похожи на самого поэта своим стремлением к уединению и познанию мира, своей тоской и страстью — неразлучными спутницами этого стремления — и своей ненавистью ко всякому препятствию, возникающему на его пути.
Так, ночь с унынием ее мрака, ужасом ее призраков, тайнами ее тишины — излюбленный образ Джебрана. Ибо в ночи он встретил «Могильщика»{100}, и «во мраке ночи» он стоял, оплакивая судьбу своего народа, а «когда наступила ночь», он пошел к морю, где встретил трех призраков, которые раскрыли ему три ипостаси жизни: любовь, бунт и свободу.
Ночью открыл ему тайны своей души его герой Юсеф аль-Фахри{101}. И стоял он в ночи, обращаясь к ней:
«О ночь влюбленных, поэтов и певцов!» Удавалось ли кому-нибудь еще так описать ночь, как делал это Джебран? Не читал я и не думаю, что кому-нибудь приходилось читать подобное описание ночи у поэта доисламской эпохи, или в средние века, или в новое время.
«О великанша, встающая между карликами заката и невестами зари, опоясанная мечом ужаса; ты увенчана луной, ты закутана в плащ молчания; тысячью глаз всматриваешься ты в глубины жизни, тысячью ушей прислушиваешься к стенаниям смерти и небытия».
Более того, редко приходилось мне читать у западных писателей или поэтов что-либо равное этому:
«В твоей тени зарождаются чувства поэтов, на плечах твоих пробуждаются сердца пророков, а в переплетениях твоих кос содрогаются умы мыслителей. Ибо ты даришь вдохновение поэтам, посылаешь откровение пророкам и наставляешь мыслящих и созерцающих».
Если Джебрану удалось достичь совершенства в поэтическом описании ночи, то это, как я уже говорил, связано с тем, что поэт видит в ней нечто очень близкое своей душе; и ночь, и душа поэта — обе полны тайн:
«Я подобен тебе, о ночь!
Я — ночь, широко и далеко простирающаяся, то спокойная, то взволнованная; и нет у моего мрака начала, и нет моей глубине конца».
Среди прочих картин природы, к которым тянется душа Джебрана, как железо к магниту, можно назвать морскую стихию, ибо море с постоянным смятением его волн, тайнами его глубин, мощью, великолепием и страстностью его вечного гула в глазах Джебрана является не чем иным, как символом его души, в которой бушует спор между уже открытым и неведомым, которая страстно желает проникнуть за грань бытия и, отвергая любые оковы, рвется в беспредельность.
Так и буря — бунт стихии, стоящей выше физических и духовных возможностей человека, — служит для Джебрана символом абсолютной свободы, той свободы, которой не может противостоять никто и ничто.
Буря также олицетворяет элементы стихии, свойственные личности поэта: противоречивые и сходные, сближающиеся и отдаляющиеся, согласные и противоборствующие, вечно бушующие в своем сближении и отдалении, согласии и противостоянии.
И если мы перейдем сейчас от символов природы к символам человеческим либо подобным человеческим, то обнаружим, что Джебран выбирает из них только те, которые близки ему самому (тоска, одиночество, отчужденность, отказ от земных благ, углубление в духовную сферу и бунт против устоев человеческого общества), так что порой удивляешься, когда видишь в «Бурях» рассказы, чуждые по духу Джебрану и «Бурям», хотя и не лишенные красоты и профессионального мастерства. Речь идет о таких произведениях, как «Навоз, покрытый серебром», «Философия логики», «Яд, смешанный с медом». Может быть, поэт хочет тем самым показать нам, что он постиг комическую сторону жизни в не меньшей степени, чем серьезную. Так, в «Философии логики» мы видим цинизм, который смеется и кусается в одно и то же время. В рассказе «Навоз, покрытый серебром» — привычные черты нашей повседневной жизни, и для нас даже несколько неожиданно, что Джебран придает этому значение. В рассказе «Яд, смешанный с медом» — картина, которая не привлечет к себе внимания надолго и не заставит того, кто смотрит на нее, остановиться в смятении и раздумье, разве что его смутит история с Наджибом Маликом и его самоубийством, — почему он покончил с собой?
Однако не стоит больше задерживать наше внимание на этих картинах. Вернемся вновь к картинам тоски, одиночества и бунта.
От «Могильщика» сквозь целую галерею произведений — «Пленный властелин», «Распятый Иисус», «Волшебница», «Перед самоубийством», «Видение», «Праздничный вечер», «Буря», «Дьявол», «Сульбан», «Баальбекский поэт» — проводит нас Джебран от одного героя к другому, и все они — одинокие, тоскующие, мятежные; и в каждом образе этой галереи откроется нам новая грань души поэта, ибо Джебран — поэт субъективный, а «субъективный поэт» в моем понимании — тот, в ком переполнилась чаша жизни, и потому уже ничто его не занимает, кроме его собственных мыслей и чувств; либо тот, чья душа расширилась до таких пределов, что он уже не видит ничего, кроме нее, и не ощущает ничего, кроме ее страданий, и не слышит ничего, кроме ее голоса, и не поступает иначе как согласно ее страстям и желаниям. Потому, хотя и многочисленны имена его персонажей или героев, по сути дела, это одно лицо — сам поэт. Джебран и есть тот странный призрак, у которого только одно ремесло — рыть могилы; он же и Пленный властелин, и Волшебница-фея, он же и говорит устами самоубийцы: «Подлинно, жизнь — распутная женщина, но она красива; тот же, кто видит ее распутство, ненавидит ее красоту». И три призрака на берегу моря, олицетворяющие триаду жизни — Любовь и то, что ее порождает, Бунт и то, что его вызывает, Свободу и то, что ее питает, — это тоже он. Он и Юсеф аль-Фахри в «Буре», и Дьявол в «Дьяволе», и Булус ас-Сульбан в «Сульбане». Не удивительно тогда, что мы находим полное сходство между этими героями: несмотря на то, что имена у них разные, это имена одного и того же человека, и человек этот — Джебран Халиль Джебран. И все они бегут от цивилизации, питая к ней злобу, и живут в мире неведомых нам страстей, мыслей, желаний, и стремятся проникнуть за пределы чувственного восприятия мира. Часто поэт так щедро наделяет своих героев необычными свойствами, что невольно начинаешь думать, не поражены ли они какой-нибудь разновидностью безумия; но, самое интересное, поэт гордится тем, что его герои проявляют признаки безумия, — ведь это отличает их от остальных людей, меряющих добродетель, любовь, справедливость и красоту аршином своих физических потребностей. И Джебран своими частыми упоминаниями о безумии и безумных подводит нас к той грани, когда мы уже невольно останавливаемся и спрашиваем самих себя: кто же безумен, они или мы? Так, рядом с «Могильщиком» — «безумное божество»; Христос является поэту в праздничный вечер, и слова его подобны то словам философа, то речам безумного; о Юсефе аль-Фахри некоторые говорят: «Он безумен». Есть еще у Джебрана стихотворение в прозе с названием «Ночь и безумный», ранний рассказ, который он назвал «Безумный Иоанн», а также книга на английском языке под названием «Безумный»; но что же это за род безумия, которым не гнушается поэт? Может быть, это психическое расстройство? Или смятение чувств? Вовсе нет. Это отклонение от привычных заповедей и избитых правил, отклонение, причина которому — страстная тоска души по абсолютной красоте и безупречной истине.
И как безумный убежден в безумии всех прочих людей, так и Джебран, отклонившийся от привычных норм, видит в своем поведении истинную норму, а в поведении других — отклонение от нее. Поэтому наряду с обычными сетованиями поэта на одиночество («Я чужой в этом мире») мы слышим еще и такое: «Я чужой среди людей или они чужие в замках, которые воздвигла жизнь и вручила мне ключи от них?..» Не приходится сомневаться в том, что тот, у кого в руках «ключи» от жизни, стоит на правильном пути, а все остальные пребывают в заблуждении. Некоторые могут вообразить, что тот, кому даровано жизнью такое благо, непременно должен быть счастлив до конца своих дней. Но Джебран не счастлив, ибо в сердце у него горечь, а в душе печаль. Откуда же взялась эта горечь и где источник той печали? Если мы хотим узнать это, нам нужно сначала понять философию поэта. В чем, по мнению поэта, состоит смысл бытия?
В «Бурях» есть рассказ, великолепный по композиции и содержанию, под названием «Гордая фиалка». В нем — ключ к философии Джебрана. Маленькая фиалка не хотела довольствоваться выпавшей на ее долю судьбой в мире цветов и страстно желала стать розой, подняться над землей и повернуть свое лицо к солнцу и небесной синеве. Но как только природа исполнила ее желание, «возмутилось спокойствие бытия». Буря вырвала ее с корнем и разбросала ее лепестки. И когда стали остальные фиалки насмехаться над ней и злорадствовать, она ответила им:
«Я могла бы подавить в себе желания и не стремиться к тому, что по своей природе выше меня. Но я прислушивалась к тишине ночи и услышала, как высший мир сказал нашему миру, что истинная цель бытия — это стремление к тому, что лежит за его пределами».
Вот он, смысл бытия, по мнению Джебрана: стремиться к тому, что находится за его пределами, а все, что убивает или заглушает такое стремление, — это суета сует и сдерживание свежего ветра. «Суетна цивилизация, суетно все то, что создано ею». Все изобретения и открытия человеческого разума — только «игрушки, которыми забавляется скучающий ум». Все науки и знания — только «тайны и загадки». Одним словом, «все человеческие дела тщетны» и «тщетно все на земле». Вместе с тем среди этой тщеты поэт видит одно, достойное любви и страсти души. Однако как может существовать среди суеты нечто достойное «желания, страсти и безумной любви», я предоставляю объяснить самому поэту. Это нечто есть «бодрствование в душе», и в этом бодрствовании — ключ к постижению мысли, которая уже была высказана, о том, что цель бытия — это «стремление к тому, что находится за его пределами». Что же представляет собой это бодрствование? «Это чувство, которое нисходит на душу человека, — и тогда он останавливается и ему кажется странным и низким все то, что противоречит этому чувству; он испытывает отвращение ко всему, что с ним не согласно, восставая против тех, кто не понимает его тайн». В том и кроется источник горечи в сердце Джебрана и печали в его душе: он, чья душа пробудилась, увидел, что его окружают души, которые по-прежнему безмятежно спят в объятиях жизни, и он пытается разбудить их, но они не просыпаются, — и тогда он находит их странными, порицает, ненавидит их и в конце концов восстает против них. Порой ненависть доводит его до безумного преувеличения в порицании и протесте, и тогда мы видим его то роющим могилы для всех тех, чья душа так и не проснулась, то вооружившимся скальпелем, чтобы применить их к тем, кто не желает бодрствовать, подобно ему. Далее мы слышим, как он обращается к своим братьям в такой манере:
«Я ненавижу вас, о сыны моей матери, за то, что вы ненавидите благородство и достоинство.
Я презираю вас за то, что вы презираете сами себя».
Что это за горечь, которая сокрушает твердые скалы? А разве вы не видите, что эта горечь смешана с глубокой печалью? Разве вы не видите, что сердце поэта разрывается из-за того, что его соотечественники не понимают его, из-за того, что души их не пробудились подобно его душе?
Возьмите «Бурю», разве вы не видите, что бунт Юсефа аль-Фахри против цивилизации и всего того, что она несет в себе, вызван гневом, пылающим в его сердце, ибо вы, сыновья цивилизации, не постигли секретов его душевного бодрствования. И порожденные душевным бодрствованием жар и страдания толкают его на грань безумия в степени его отвращения к людям и заставляют говорить то, чего он не сказал бы никогда, если бы немного подумал. Он советует поэту оставить людей, «их порочные обычаи и жалкие законы», жить «как птицы, в краю, где царит лишь закон земли и неба». Как будто люди не являются частью этого закона! Вместе с тем каждый, кто постигнет всю горечь поэта и глубину его печали, простит ему этот абсурд. К тому же Джебран достаточно умен, чтобы искать спасения человечества, уходя от него: ведь если бы Христос ушел от людей, скрылся в горах и лесах и жил бы «как птицы в краю, где царит лишь закон земли и неба», то откуда у человека был бы тот образ божества, в котором воплотились сокровеннейшие чаяния рода человеческого и к которому обращается Джебран с такими прекрасными словами:
«А ты, о распятый гигант, взирающий с Голгофы на шествия веков, прислушивающийся к гулу народов, постигающий грезы вечности, ты и на кресте, обагренном кровью, величественнее и достойнее тысячи царей на тысяче тронов в тысяче государств. Ты и безоружный страшнее и сильнее тысячи полководцев тысячи армий в тысяче битв».
И если каждый, в ком просыпается душа, уходил бы от мира, то откуда были бы в мире его Сократы, Платоны, Мухаммеды и им подобные реформаторы, мыслители, поэты — свет, озаряющий мир, сила, рождающая в нем силу? И, наконец, откуда был бы у нас Джебран?
Но нет. Ведь Джебран проповедует подвижничество не потому, что сам убежден в правильности этого пути, но потому, что его раздражают болезни цивилизации и ее грязь, и порой это раздражение приводит его к тому, что он уже не хочет видеть в людях — а он ведь тоже один из них — всего того, что есть в них хорошего, благородного, достойного. Или ему трудно отделить прекрасное от уродливого в цивилизации — и тогда с энтузиазмом молодости он отрицает цивилизацию и все, что с ней связано? Я говорю «энтузиазм молодости», поскольку молодость — это пора половодья духовных и физических сил, и в своих поступках она чаще руководствуется чувствами, чем умом, ибо молодость живет больше сердцем, чем головой; и подтверждением того, что нападки Джебрана на людей и их цивилизацию идут не от ума его, а от сердца, может служить тот факт, что большинство их приходится на тот период, когда Джебран был в расцвете юности, и что теперь, когда уже созрела в нем молодая сила, мы слышим, как он говорит нам о законе развития и эволюции. Прочитайте в «Великанах» вот эти строки:
«Я из тех, кто говорит о законе развития и эволюции, и в моем понимании действие этого закона распространяется на явления духовной жизни, ибо оно распространяется на существа, наделенные чувствами, так что они в развитии своих религиозных и государственных институтов переходят от хорошего к лучшему, как переходят все без исключения создания от приспособленного к более приспособленному. И возврат назад в этом процессе может быть лишь внешним, а упадок — лишь поверхностным».
Таким образом, если Джебран-мыслитель говорит, что «упадок может быть лишь поверхностным», то Джебран-поэт кричит с горечью и страданием: «Суетна цивилизация, тщетно все то, что создано ею… И тщетно все на земле». И эти страдание, горечь и печаль, о которых я говорил раньше, до конца не оставят поэта, если не повернет он свой взор от теневых сторон жизни к светлым ее сторонам. Джебран уже сделал большой шаг в этом направлении, смягчив во многом свою резкость, свой пыл и свои преувеличения. И редко мы видим в том, что льется из-под его пера сегодня, ту досаду и ту горечь, какие мы видели раньше. Сравните его произведения «Могильщик», «О сыны моей матери», «Наркоз и скальпель», написанные десять лет назад или около того, и чудесное эссе, которое называется «Перед рассветом», разве вы не увидите, какая горечь льется с каждой строчки первых трех произведений? Что же касается последнего, то печаль в нем уже возобладала над горечью — пожалуй даже, это печаль и только:
«Молчи, о сердце мое, ведь мир не слышит тебя.
Еще недавно была моя душа старым могучим деревом, корнями уходившим в глубины земные, а ветвями — в заоблачные выси. Весной расцвела душа моя и летом принесла плоды, а когда пришла осень, собрал я плоды ее на серебряные блюда и поставил их посреди дороги, и проходящие брали их и ели, а потом шли дальше.
Когда же кончилась осень и песнопения в ее честь сменились плачем и причитаниями, взглянул я — и не увидел на блюдах своих ничего, кроме одного-единственного плода, который оставили для меня люди. Взял я его и стал есть, но оказался он горьким, как колоквинт{102}, и кислым, как зеленый виноград…»
Это он, поэт, собрал все плоды своей души на серебряные блюда и преподнес их соотечественникам, а они съели их и пошли своей дорогой; и ни один из них не остановился хоть на миг, чтобы одарить того, кто одарил их плодами, словом благодарности и сказать ему, что плоды его вкусны и приятны. Какую же он получил награду от них? Они оставили ему всего один плод, да и тот — уксус и колоквинт. Но что сделал поэт? Быть может, он стал упрекать их, ругать и рыть для них могилы? Быть может, он пустил в ход свой скальпель, осыпал их стрелами своего мщения или уподобил их испорченным зубам? Нет, он не сделал этого. Он отправился в «город мертвых» и сидел там «среди побеленных могил, размышляя об их тайнах», и вновь обращался к своему сердцу:
«Молчи, о сердце мое, до утра!..»
В этом обращении поэта к своему сердцу — печаль, глубину которой нельзя постичь, — это печаль пророка, которого не ценят в его родной стране, печаль того, кто творил благодеяния и был распят теми, на кого он щедро их изливал. Печаль поэта, который пишет кровью сердца, но люди не отличают ее от красных чернил.
Однако, хотя арабский мир — вернее сказать, литературы арабского мира — в целом не признал Джебрана, память о нем будет свята во веки веков. Ибо нельзя спрятать горящий светильник под рогожей, как не спрятать город на вершине горы. Джебран будет жить в нашей литературе, потому что он революция, которая пошатнула многие опоры наших литературных твердынь, находящихся накануне разрушения, и дала нам новые критерии красоты художественного произведения. Будет жить Джебран, потому что он буря, которая вырвала многие из наших старых, безжизненных насаждений, не дававших ни тени, ни плодов.
Будет жить Джебран не потому, что он критикует традиции и церковные обряды. Будет жить он благодаря чувствам своим, разлившимся стремительным потоком, и душе своей, которая неизменно рвется в беспредельность и, витая в мире абсолютной красоты, рождает звуки вечной гармонии.
Будет жить Джебран, ибо он — новое вино в новом сосуде.
Порой бушуют бури, потом они утихают, словно и не бушевали. Но не утихнет в нашей литературной жизни рев бурь, вызванных «Бурями» Джебрана Халиля Джебрана, до тех пор, пока в арабском мире не перестанут существовать дряхлые мозги, растекающиеся дряхлыми мыслями по дряхлым сосудам, прогнившие души, распространяющие зловоние, и глупцы, почитающие эти умы сокровищницами, а эти души — мускусом и алоэ.
Вдали от городской суеты, у дороги, ведущей ко дворцу, который еще недавно принадлежал хедиву Исмаилу{104}, на берегу почитаемого египтянами Нила — кормильца долин Изиды, — реки, несущей и оплакивающей останки молодых девушек{105}, принесенных в жертву и брошенных в ее глубины, красуется роскошный сад, открытый для всех, лелеющий грезы своих задумчивых посетителей.
Ясным, светлым утром я отправилась в этот сад и, отбросив привитые цивилизацией привычки, растянулась на прохладной земле так, как это делают жители степей — бедуины, располагаясь на песке пустыни. Я лежала на зеленой мягкой траве в тени деревца, а у ног моих находилась одна из статуй.
Вблизи не видно было никого, кроме двух англичанок с тремя детьми. Не прошло и нескольких минут, как один из них, мальчуган лет четырех, оказался неподалеку.
— Подойди ко мне, малыш! — позвала я его.
Он подошел с робкой улыбкой.
— Садись ко мне на колени, — сказала я.
Он молча послушался. Почувствовав тяжесть его маленького тела, я вспомнила моего единственного погибшего брата. Волнение сердца устремилось к моим губам и к векам, по которым заскользили слезы. Я наклонилась к ребенку и прильнула к его щеке, впитывая ее сладость, выливая в поцелуях мое страдание, поднявшееся изнутри, словно туча из-за моря.
Как сладко целовать детей и как приятно наслаждаться их улыбкой!
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Роберт, — ответил он.
Я стала рассматривать его лицо, оно являло шедевр английской красоты: тонкое, прозрачное, как будто изваянное из застывшего сока розы и жасмина. Рот — маленький и нежный, как розовый бутон, золотистые волосы падают на высокий лоб. Цвет его голубых глаз был подобен лазури бездонного моря, по которому скользнул последний луч заходящего солнца. Они походили на одни знакомые мне глаза — своим внешне твердым взглядом и скрытым жаром, своей прелестью и игрой.
Я внимательно разглядывала красивое лицо ребенка, потом сказала ему:
— Откуда у тебя такие глаза, Роберт, кто дал тебе их голубизну?
Он, поняв только слова «кто дал тебе», ответил:
— Мама.
— Мама твоя занята тобой, — сказала я, — а кем работает твой отец?
— Папа — офицер, и я тоже военный, как папа, — ответил он, мило, по-детски картавя.
— Ты красивый, — сказала я, — и я люблю тебя, Роберт, дай мне твою ручку.
Рука ребенка была необыкновенно приятна, так же как его улыбка. Я взяла руку Роберта, стремясь прочесть по ней предначертания его судьбы, — квадратную руку, с сильным большим пальцем, на которой отчетливо выделялись линии жизни, ума и сердца, а бугор Марса был грозно приподнят на маленькой ладони.
Я посмотрела на этот бугор и стала шепотом рассказывать мальчику:
— Эта рука, которая сегодня тянется только к росинкам и цветам, эта маленькая нежная рука станет рукой солдата. Она будет сжимать меч и штык, будет рассылать смертоносный огонь из пушечных жерл, будет убивать людей, не заботясь о том, были они злыми или добрыми…
— Я военный, как папа! — закричал Роберт, топнув ногой.
— Да, Роберт, — продолжала я, — со временем, когда ты вырастешь, то станешь солдатом. Тебе очень пойдет военная форма, очень, однако сегодня, в этом детском костюмчике, ты более миловиден. Тебе будут улыбаться женщины — они любят военных, так как позолота на военном мундире уводит их от будничной действительности в мир грез. Эта маленькая слабая рука станет большой и сильной, будет мучить людей, причинять им несчастья и убивать. Она возьмется за орудия разрушения и гибели. Твои прекрасные глаза превратятся в глаза палача, которого вид крови оставляет равнодушным и жестокосердным. А твое сердце? Ты увидишь, каким будет твое сердце, которое сегодня чувствует и постигает еще очень немногое!..
Уподобишься ли ты тем, кто не отдает себе отчета в собственных стремлениях? Они играют, смеются, наслаждаются, тоскуют, но никакого следа в их сердцах не остается. Радости и печали проходят мимо них, как капли дождевых туч, которые, падая на стекло, вскоре бесследно исчезают. Или же ты уподобишься тем, кто чувствует в себе бессилие и ярость, а притворяется величавым и благоразумным…
Ударит ли тебя когда-нибудь женская рука так, чтобы на твоих глазах выступили слезы любви, вонзится ли в твое сердце кинжал отчаяния?
Скоро, Роберт, ты повзрослеешь. Скоро ты узнаешь, что такое жизнь, и почувствуешь себя одиноким среди людей. Тебя будет мучить ответственность и истощать борьба, жечь пламя мысли и расплавлять огонь безумной любви. Ты испытаешь духовную жажду, ты станешь человеком. Как ужасны эти слова! Завтра ты станешь человеком, то есть и животным, и божеством одновременно!
Я умолкла и сидела в раздумье среди тишины окружавшей меня природы. Вдруг где-то вдали послышался голос муэдзина, призывающего верующих к молитве.
— Слышишь ли ты этот голос, Роберт? — спросила я.
— Да, — ответил он.
— Скоро, Роберт, — продолжала я, — ты узнаешь, что означает язычество, христианство, ислам. Скоро ты поймешь, что такое религиозный фанатизм и шовинизм, исступление и нетерпимость, антипатия и эгоизм. Скоро ты узнаешь, что из тех же тканей, из которых шьют подвенечное платье, делают и саван для мучеников. Скоро ты увидишь, как одни народы уничтожают другие потому, что те собрались вокруг куска ткани, окрашенного в иной цвет, чем их ткань. Скоро ты увидишь все это, Роберт, и примешь в этом участие, потому что ты солдат, как и твой отец.
Я ушла, не поцеловав ребенка, не сказав ему приветливого слова, потому что мною владел страх перед человеком завтрашнего дня, а он не поцеловал меня, потому что я не угостила его ни конфетами, ни пирожным.
Когда до меня доносятся звуки родных имен,
Я, начертав на листе бумаги имя своей отчизны и припав к нему губами,
Перечисляю ее страдания, гордая тем, что и у меня, подобно другим, есть свой отчий край.
Затем наступает череда холодных раздумий, я понимаю всю неразрешимость проблем,
Моя голова склоняется под тяжестью мыслей;
И не успеет мысль обратиться в чувство,
Как меня охватывает глубокая подавленность,
Ибо я являюсь той единственной, у кого нет родины.
Утром меня будит прощальный армейский рожок. В мелодии медных труб слышатся ноты, омраченные слезами разлуки и окрыленные призывом к безудержной храбрости. Я не терплю победителей, но мечтаю о той минуте, когда смогу влиться в их ряды, чтобы в их богатстве нашла забвение моя бедность, а в их могуществе — мое унижение.
Когда движутся колонны угнетенных народов, склонив знамена пред гробами героев, павших в борьбе, и возгласы опьяненных свободой заглушают скорбные стоны вдов и матерей, я мужаю и крепну, ибо я дочь народа, ставшего на путь созидания и прогресса, а не наследница былого величия, ждущего своего заката.
Но с их уст срывается шепот, который гулко отдается в моих ушах. «Ты не наша, ибо иного племени», — шепчут первые. «Ты не наша, ибо ты иного рода», — вторят другие.
Так почему же я стала той единственной, у кого нет родины?
Родилась я в одной стране, мой отец — в другой, моя мать — в третьей, живу я в четвертой, а призрак моей души витает повсюду. Так какой же стране мне принадлежать, какою дорожить?
Мертвые уходят, оставляя свой опыт и мысли, которыми внуки пользуются, национальное достоинство, которым внуки гордятся, древние традиции, которым внуки остаются верны. Я же унаследовала от предков лишь непомерную ношу, что стесняет мои руки и грудь. Ношу, при попытке избавиться от которой и убежать наливаются ноги свинцом. Вот я и иду своим путем к Голгофе. Тычут в мою сторону пальцами ехидные насмешники, но никто не протянет руку милосердия, помощи и сострадания.
Имуществом моих предков завладели те дальние стяжатели, а отрекись они от наследства, завладели бы эти ближние, чье бесстыдство обращает мои добродетели в порок и чья праздность и зависть отказывают мне в праве на благо, что досталось мне по́том и слезами.
На каком же языке говорить с такими людьми и как с ними общаться? Ограничиться языком соплеменников, который, по их мнению, не принадлежит ни мне, ни мне подобным? Или удовольствоваться языком чужаков, в чьих глазах я непрошеная гостья? Стать ревнительницей древних традиций, на которые ныне ополчились реформаторы, или поборницей новейших идей, чтобы оказаться мишенью для стрел ретроградов?
Если склонюсь перед непомерной гордыней, то меня назовут угодливой, заискивающей прислужницей, а если своим оружием сделаю откровенность и щитом высокомерие, то падет на меня железная длань, будут меня хулить языки «братьев» и отпрянут от меня «спасители», ибо их удел есть спасение собственных душ.
Так зачем суждено мне быть дочерью родины, не познавшей любви сыновей, и зачем стать мне той, у кого нет отчизны?
Каждая нация твердит о своем величии, превосходстве идей и бескорыстной заботе о благе ближнего, — так кем восхищаться?
И каждая нация, только она одна, стоит на страже свободы и печется о равенстве, справедливости и братстве, — так кому верить?
И каждое вероисповедание, только оно одно, несет своим верующим истину и добродетель при жизни, а рай и святость с кончиной, — так какой вере принадлежать?
И каждая партия считает свой курс истинным и непогрешимым, а каждый ее член сознательно жертвует своим личным благом ради общественного, — так кому отдать свой голос и в чьи ряды вступить?
Ничего я не слышала о других странах, пока не пробудился к ним мой интерес.
И не замечала геройства и силы народов, пока не возжелала тех же качеств и своему.
И не внимала голосу иных людей, пока не стал он голосом моих скорбей и надежд.
И не различала человеческих достоинств и пороков, пока не постигла собственных.
И не обращала внимания на взаимные обвинения в излишней пристрастности ко всему своему, пока не нашла в себе того же пристрастия.
И не представляла ни шири земли, ни высот поднебесья, ни границ у пустынь, ни глубин у морей, ни просторов вселенной, пока не охватила меня тоска по ним, словно все это и есть моя родина, где звенят напевы моего детства и ждут верные и любящие сердца.
Так почему безрассудно и бесцельно тратятся силы моей любви, а силы моей безысходной грусти сливаются воедино, чтобы оставить меня в этом мире одной, той единственной, у кого нет родины?
В воздухе моей родины витает дух вдохновения и пророчества, а в лучах солнца струится великолепие. Здесь за личиной бессилия и слабости кипит неуемная жизнь, и вездесущие тени богов несут неусыпный дозор.
Поутру с долин и вершин, со скал и родников, с лугов и рощ устремляются ввысь помыслы моей страны и, достигнув небесной гармонии, собираются с приходом сумерек вместе, словно держат совет об устройстве новых миров.
Я люблю запах земли моих предков и пахучий дурман изборожденных плугом полей.
Я люблю камни, травы и капли воды, притаившиеся в расщелинах валунов.
Я люблю пышные кроны деревьев, скрывающиеся в глубинах долин или возвышающиеся над далеким морем.
Я люблю ухабистые дороги, исчезающие в чреве чащоб или петляющие, подобно змеям, по горным склонам: кажется, что золотистая пыль этих простирающихся без конца и края дорог достигает солнечного лика.
Но разве достаточно любить какую-то вещь, чтобы счесть ее собственной? Вот и я, несмотря на безграничную любовь к своей родине, смотрю на себя как на беглянку и изгнанницу, у которой нет родины.
Мне довелось испытать патриотизм разного рода: патриотизм мыслей, патриотизм вкусов, патриотизм устремлений.
А этот патриотизм сродни священному — патриотизм сердец.
Я нашла в мире понятий все, что знала в мире чувств, не сыскала лишь того заветного уголка, где формы ни с чем не сравнимы, а идеи возвышенны.
Взрастили меня сыны моего отечества, а воспитали меня сыны чужих отечеств. Помогали мне сыны моей земли и помогали мне чужеземцы.
Трудно выделить среди моих соотечественников того, кто больше других осыпал меня упреками, и довольно я натерпелась от иноплеменников.
Так какой меркой отмерять мне сынам отечества и почему я стала той единственной, кто не знает, где ее отчизна?
О счастливцы, имеющие отечество и соотечественников, дайте познать и вкусить от вашего счастья!
Прежде я была довольна, что нет родины ни у науки, ни у философии, ни у поэзии, ни у искусства, а теперь познала, что и ученый, и философ, и поэт, и художник имеют отчий край. Познала слабость людей, которые, если желают сна и покоя, ищут для своего усталого тела блаженного ложа, а не прохлады и зноя бескрайних просторов и всепоглощающих океанских пучин.
О древний философ! Преклоняюсь пред тобою, сломившим печать молчания. Пред тем, кто, открыв чудодейственность знаков мысли, со вздохом сказал, словно бросая вызов векам: «Я хочу иметь друга, ради которого стоит умереть».
А сейчас я, верная твоей памяти, преклоняю колена и повторяю тебе вслед: «Я хочу иметь отчизну, ради которой стоит умереть — или жить».
Айн-Зхальта — живописно расположенное селение, известное всем, кто проводит лето в горах Ливана. Но еще красивее этого селения хвойные леса, окружающие его. Однако прекраснее и того, и другого вид реки ас-Сафа, текущей у подножия гор. В нескольких метрах от нее бежит река аль-Каа. И каждая ведет свой бесконечный рассказ, который слушают склоненные над водой деревья, одетые в зеленый шелк. Обе реки стремительно несутся, жалуясь, бунтуя, и вослед им стонет душа долины, а воды их все бегут вперед, пока не сольются в поцелуе с водами Великого моря.
Здесь одна за другой протекают картины земной жизни, здесь тают частицы небесного эфира. Сюда слетаются соловьи Орфея, чтобы почтить память Эвридики, сердце которой разбито. Здесь вздыхают ароматы, насыщенные любовью, и розы превращаются в волшебные лучи. Здесь радуга свершает омовение и отдает воде свои вечные краски, которые тотчас становятся серебряными звуками, но затем вновь радуга извлекает эти краски из крови застывших грез. Здесь небосклон излучает тончайшие золотые нити, поверяя земле свои тайны. Здесь дремлют тени меж век дочерей моря и сливается свет с мраком, здесь переплетаются сон и явь. Здесь рыдают горлицы поэзии, и сирены поют свои песни. Здесь прикосновения нежного зефира наполнены страстью и пылкой любовью.
Здесь резвятся волны, даря друг другу взгляды и улыбки. Здесь резкие очертания берега разрывают мягкий сумрак ночи и неверный свет дня. Здесь в трепете листьев на ветвях — приветные взгляды звезд, а в покачивании и игре ветвей — тайные знаки владыки откровения и небесного вдохновения. Здесь ночь огней и заря мрака, здесь рождаются непостижимые ощущения, мелодии, краски.
Когда рассвет скользит по вершинам гор, он видит свое отражение в этом хрустальном зеркале — видит символ молодости с ее надеждами, прекрасными, как цветы, и крылатыми, как птицы. Потом приходит закат и льет в глубины этого зеркала горечь своей печали, печали изменчивых взглядов, погасших улыбок, нахмуренных лиц, печали губ, шепчущих молитву, и губ, сжатых в молчаливом раздумье.
Здесь стонут лютни скорби, оплакивая израненное сердце. И в каждое мгновение кажется, что они испускают дух с громким рыданием, в нем — затаенное страдание и долгое терпение, но в нем же отзвуки славы, величие отваги и гордость, непокорность души.
Но воды не живут и не умирают — они воскрешают память о прошлом и шепчут свои пророчества, предсказывая будущее, вторят крикам восторга и повторяют стоны печали. Здесь одна из загадок жизни и одна из тайн времени. Однако и я сама — загадка, еще сложнее этих загадок, я сама — тайна, еще глубже этих тайн. Я брожу одиноко по печальному берегу, смотрю и не вижу, слушаю и не понимаю, ищу и не нахожу, стремлюсь постичь и не постигаю. Сердце мое бьется в унисон с сердцем таинственной реки, душа моя — кифара грез и мелодий. Словно живая загадка, я блуждаю в тени ветвей, стараясь раскрыть тайну реки, но вижу в ней только свое отражение. Я хочу разбить его, уничтожить, хоть и люблю его!
В час, когда умирает день, я отправилась к истоку реки и села на камень, который возвышался средь водного потока, вытекающего из груди огромной скалы.
Мне казалось, что вокруг меня витают фантастические призраки, вдыхая сладостный аромат, исходящий от волос дочерей моря. Боги четырех ветров играют минутами вечерней зари, покачиваясь на волнах наступающей тьмы. Их прозрачные фигуры украшены гирляндами из фиалок и жасмина, а на устах ярко сверкают россыпи звезд. Музы поверяют друг другу под сенью пиний свои тайные огорчения и надежды, а вакханки добывают из спелых гроздей вино, пьянящее богов. И из божественного опьянения рождаются поэты и пророки.
На этом самом камне, где я сижу, погруженная в мечты, опьяненная выдержанным вином небесной фантазии, которым упиваются мои чувства, вот так же сидел когда-то и великий эмир Башир аш-Шихаби{107}. Многие после него сидели здесь, и сердце каждого из них сжималось, испытывая благоговение и почтительный страх перед дыханиями природы и голосами вечности. Я думаю сейчас о том же, о чем думали они, потому что мысли людские, при всем их различии, сходны как в источнике, так и в конечном результате. И мечты, и желания, таящиеся во множестве в глубинах души человеческой, одни и те же повсюду и во все времена.
Все мы ставили перед собой вопрос, который я задаю сейчас бегущим водам, ибо он — самая глубокая из тайн, которую доносит до нас эхо храма, возведенного в святая святых человеческой природы: «Откуда и куда? Откуда и куда? Откуда вы приходите, о воды? И куда уходите? Откуда мы пришли и куда уйдем?»
Воды текут вслед за водами, возвеличивая и восхваляя всевышнего, и вот уже их голоса взлетели ввысь и пение слилось с рыданием.
Мельчайшие частицы воды в шуме и грохоте низвергающегося потока передавали друг другу тайны божественного света, и над рекой, казалось, парили крылья вечности. «Откуда и куда?»
Мой мозг отягощен мыслями, которые я не могу постичь, и грудь моя стеснена тревогами, сущности которых я не знаю. Я сорвала со своей руки часы с золотым браслетом и, взглянув на них, воскликнула: «О часы! Вы — символ минут, текущих в реке времени, которая впадает в море вечности. Вот я погружаю вас в эти воды… Может быть, вы сохраните в вашем реальном бытии след абстрактных символов?» Затем я подобрала несколько красивых разноцветных камешков, лежавших на дне реки, и сказала: «О сокровища! Я унесу вас с собой в долину Нила, чтобы вы напоминали мне о том множестве чувств, которые бушевали в моем сердце здесь, у реки ас-Сафа. Вы — память вечности, в которой я жила одно мгновение».
Когда я подняла глаза к небесам, то увидела око Венеры, которое следило за рукой повелителя тьмы, рисующей на покрывале ночи очертания небесных образов. Тогда я покинула исток реки, повторяя: «О река ас-Сафа! Откуда и куда?»
О река ас-Сафа! Я пришла к тебе, утомленная душой и телом. Я прочла газеты, и в моем воображении зазвучали раскаты артиллерийских орудий, и глазам моим предстали ужасные картины войны. Потом я отправилась к людям, и мои уши наполнились их никчемными разговорами, а душа устала от их пустых мыслей и гнусных желаний. Я была поражена глупостью человека, скудостью его стремлений и слабостью его порывов. Тогда я услышала твое мелодичное имя и полюбила его, ибо в нем — красота, очарование и покой. Горячие пески обожгли мои ноги, а тернии жизни изранили мои руки. Я пришла, чтобы извлечь из твоих трав бальзам для моих ран. Пыль материального бытия осела на моих ресницах, скрыв от меня красоту духа. Я пришла смыть эту пыль в твоих священных волнах. Я пришла увлажнить свои глаза и ладони сладостной водой. На сердце моем была тяжесть, и я поспешила отправить его с тобой к духу Великого моря, который взывает к тебе из своей далекой лазурной бездны.
Ты — дочь облаков и забава небесного тепла, смех вечной материи и хохот ветра среди холмов и долин.
Ты — поцелуй солнца, посылаемый морю.
Ты — гимн горы в долине.
Ты — душа, спешащая в объятия великого духа.
Ты глубока, как тайны сердца, и сладостна, как взоры влюбленного. И в имени твоем смешались краски и звуки.
Ты взываешь ко мне, о река! Так возьми же меня с собой подальше от шума и суетной жизни. Возьми же меня с собой…
Впрочем, что между нами общего? Ты — стремительный поток, у которого нет души и в котором не бьется сердце. А я — я совсем другое. Ты — загадка морей и миров. Я — загадка человеческой жизни и вечности. Я не понимаю тебя, но чувствую все невежество человека и его обреченность. А ты… Впрочем, что тебе до нас, а нам до тебя?
Бегите, о воды, бегите и оставьте меня наедине с собою. Напоите растения и травы, вложите жемчуга в уста роз, увлажните пылающую грудь земли, наполните своими песнями безмолвие долины, рассказывайте свои нескончаемые истории; плачьте и радуйтесь, кричите и шепчите, пойте и рыдайте, веселитесь и печальтесь. И мы, дети восторга и скорби, знаем, что все это присуще вам. Бегите, о воды, не мешайте мне плакать. Небосвод моих мыслей уже заволокли черные тучи, а мое сердце… Но что вам до него, а ему до вас! Оно одиноко и печально.
Бесконечна ширина горизонта, бесконечна глубина ночи. Стремительно падающие звезды и светящиеся окна кажутся ранами и ожогами на теле мрака. Голоса города вещают лишь о его недугах, ни о чем ином город не ведает. И вот я пришла к тебе, о сфинкс, чтобы воспеть твое одиночество за холмами, отделяющими шумную и скованную традициями людскую цивилизацию от твоей самобытной цивилизации, покоящейся на груди бесконечного безмолвия. Сменяются на земле государства и народы, а с ними религии и законы, языки и обычаи. Состязаются друг с другом землетрясения, вулканы и грозы, эпидемии и мятежи, ураганы и наводнения, уничтожая деяния многих поколений. А ты притаился здесь, в засаде у пирамид, устремившихся к лику космоса, и опровергаешь губительные законы преходящего мира. И храмы рассказывают тебе свои нескончаемые повести голосами камней и гравия, подкрепляя свои слова изображениями богов, царей и воинов. А бедствия, которые обрушились на эти храмы, придают их рассказам особую выразительность и блеск.
Вот лежишь ты здесь, на мягких песках, одинокий в своем огромном царстве — царстве тайн, величия и символов. И величие современных владык — лишь уродство по сравнению с твоим возвышенным, чистым величием. Дерзкий человек, охваченный стремлением постичь все твои тайны, проникает в чертог гордого одиночества. Но тайная сущность твоя невидима для этих призраков тленного мира, неосязаема для их мушиных лапок, тянущихся к твоим мощным когтям и плечам то ли ради познания, то ли ради развлечения.
Но человек не только наслаждается, не только стремится к познанию, он тяжко болен, он страдает. На него обрушивается смерч катастроф и бедствий, и он сознает, что всеобщее равновесие на самом деле соткано из страха и волнений, а кажущееся постоянство мира сложено из перемен. Он постигает всю трагедию борьбы между свободой выбора и неотвратимостью рока, он понимает, что бурное кипение его сил без пользы теряется в водопаде грядущих поколений, уносящем без разбора и богов, и воинов, и законодателей, и святых, и пророков, и убийц, и убиенных. Он видит нищету на путях к престолам, царские скипетры и венцы рядом с оковами преступников, он видит свадебные шествия и похоронные процессии, рождения и смерти, а с ними рука об руку идут бедность и богатство, болезнь и здоровье, предательство и верность, заблуждение и истина. И сколько бы человек ни страдал, сколько бы ни мучился, все равно мир останется таким, каков он есть.
Живые существа и мертвая материя возникают и рождаются, как бушующие, вечно меняющие свою форму волны. И всякий раз, когда кажется, что их движению скоро придет конец, появляются новые волны, вздымающиеся над рассыпавшимися брызгами предыдущих.
Если человек, тяжко вздыхая, ищет объяснения этих событий, то ему говорят — такова жизнь; это и есть жизнь; жизнь может быть только такой.
Да, равнодушный сфинкс! Для одаривания и лишения, для верности и измены, белизны и черноты, гордости и унижения, победы и поражения, для каждой радости и горести — для всего этого есть лишь одно объяснение. Мы объясняем жизнь жизнью. Мы лечим недуги жизни лекарством жизни. Мы бежим от жизни, чтобы вновь встретиться с ней лицом к лицу.
Я, одна из миллионов ипостасей жизни, стремлюсь понять жизнь, как стремятся понять ее все обездоленные. И, подобно тому как ты стоял некогда на пути в Фивы, задавая путникам вопросы, я остановилась на дороге, расспрашивая проходящих о смысле жизни. Один из них ответил мне: «Жизнь — это грудь матери».
Тогда я припала к материнской груди и оказалась в теплом и уютном гнезде, защищенном, безопасном. Не страшили меня ни буйные ветры, ни раскаты грома, ни сверкание молний, ни потоки воды, низвергающиеся с небес. Прошел день. Мне стало тесно у материнской груди, и я вернулась на прежнее место, вопрошая: «Что же такое жизнь?»
Кто-то ответил мне: «Это вера и благочестие». И я поспешила испачкать свой лоб пылью с порога алтаря, в котором под расшитым золотом покрывалом сокрыты символы аскетизма и преданности. Я била себя в грудь, прося отпущения грехов, которых не совершила, прощения проступков, которые даже не могли прийти мне в голову.
Безмолвные иконы в своих ризах беседовали со мной, кресты шепотом сулили кару, пугая гвоздями и копьями. Прошел день. И лоно алтаря, прежде полное нежности и любви, стало холодным и твердым, как мрамор. А религиозные обряды оказались театральным действом. Аромат ладана, ниспославший мне откровение и божественное вдохновение, стал раздражать меня, как резкие духи у женщин с дурным вкусом. И вновь вернулась я на старое место на дороге, спрашивая: «Что такое жизнь?»
И ответил мне голос тщеславия: «А разве жизнь для девушки — это не гордость, кокетство и красота?»
Тогда я подошла к зеркалу, чтобы поговорить с ним, и влюбилась в свое отражение, влюбилась так сильно, что смогла расстаться с ним только для того, чтобы отыскать, чем бы еще украсить свое лицо, сделать его еще привлекательнее. Но вскоре созерцание скорбящих влюбленных заставило меня разрыдаться, и я поняла, что наслаждалась, веселясь и играя, страданиями чужих сердец. Прошел день, и вновь появилась тоска в моих глазах. Как и прежде, вернулась я на дорогу, чтобы спросить у путников: «Что такое жизнь?»
И голос цивилизации, сквозь свист пара и грохот машин, произнес: «Жизнь — это богатство и высокое положение в мире, это блеск современной культуры».
И я погналась за этим, но не прошло и часа, как остановилась, не в силах двинуться дальше. Мне пришлось вернуться назад, тоска душила меня.
И вновь я вопрошала: «Что же такое жизнь?» Долго задавала я этот вопрос и лила обильные слезы, пока окончательно не потеряла надежду и не возжелала смерти. Тогда из глубины моих страданий встало безмолвное видение, и я поняла, что оно владеет тайной жизни.
О сфинкс! Видел ли ты когда-нибудь пляшущие звезды? На мгновение заколебалась незыблемая стойкость законов, все звезды пустились в пляс вокруг меня, а все твари смиренно склонились перед той, кто будет их защитницей перед всемогущим. И стали все они передавать друг другу образ единого лика и гордиться своим сходством с ним. А все зори и рассветы черпали свой свет из блеска его глаз.
Синева неба, очарование весны и красота морских волн были лишь слабым и неясным отражением его улыбки — той удивительной, нежной и неотвратимой улыбки. И призвал меня творец к своему престолу, и возложили мы с ним ладони на спираль бытия, управляя движением миров. Прошел день. И был подавлен мятеж звезд, они покорились единственному в мире порядку. И каждое существо обрело свое прежнее значение в мировой системе. А я продолжала спрашивать у прохожих: «Что такое жизнь?»
Тогда раздался спокойный голос знания: «Я — жизнь, ибо я объясняю ее».
И я бросилась в многоводное, разливающееся море Познания, чтобы изучить и самый материальный мир, и философию.
О владыка! Сколько наук мы создали для того, чтобы изучить то, что непознаваемо; сколько придумали языков, чтобы разъяснить то, что необъяснимо! Ученые указали мне силу, с помощью которой небесные тела взаимодействуют во вселенной и из объятий которой не могут вырваться ни солнце, ни пылинка, — силу притяжения. И я спросила: «Что такое эта сила притяжения, кто видел ее, кто слышал ее, кто касался ее? Может быть, она дух, движущийся по волнам эфира? Или она — поток, который бушует сам по себе, независимо от природы. И ответили мне прохожие: «Это тайна жизни, а она — неведома».
Жизнь! Неведома! Два слова, означающие одновременно и объединение, и разъединенность.
Эти пески покрывают мягкими коврами твои владения вот уже четыре тысячелетия, о страж пустыни, четыре тысячелетия! А наука по-прежнему рассматривает только одну песчинку, переворачивает ее, разбивает на осколки, а осколки еще дробит на частицы. Наука лишает ее жизни, исследуя и изучая, и убивает ее, познавая и объясняя, стремится открыть суть ее строения и разгадать загадку, скрывающуюся в ней. Усилия науки вели от неизвестного к неизвестному, от вопроса к вопросу. И она, подобно мне, наивному ребенку, все вопрошала: «Что такое жизнь? Что же такое жизнь?»
Я тоже все ждала ответа от прохожих. Многие смеялись мне в лицо и проходили мимо. Это потому, что они не понимали меня. А те немногие, которые останавливались и отвечали, лишь укрепляли мое упорство, разжигали во мне пламя, усиливали мою печаль.
О детище Вавилона, родины чародейства и колдовства, что означают твои символы? Почему меж твоих лап высечены потайные ступеньки, ведущие к подземному ходу, что протянулся и исчез в неведомых глубинах пирамид? Почему сердцу твоему доверены ключи от врат потустороннего мира, в котором прорицатели внимают сокровенным голосам божеств? Почему никто не знает тайны твоей души, кроме твоих губ, плотно сжатых на протяжении многих веков?
На губах твоих застыла улыбка, но они не отверзлись и ничего не изрекли. Что означает эта улыбка? Подтверждает ли она мою правоту или мое заблуждение? А может быть, в ней сожаление о крови, пролитой на алтарь самопожертвования, в которой растворилось все низменное; или она означает, что все существующее ничтожно по сравнению с тем, что грядет после?
Вот твой Нил — животворная влага природы; все поклоняются Нилу от его истоков до устья, за его щедрость и постоянство его разливов.
Понимаешь ли ты, почему он летом становится красным? Откуда берется его плодородие?
Постигаешь ли ты смысл той геометрической фигуры, которую являют собой вечные пирамиды? Ты, которого халдеи{108} изваяли раньше, чем изобразили знаки зодиака?
А знаешь ли ты, для чего служили эти пирамиды? Были ли они маяками в пустыне или гробницами фараонов, оборонительными крепостями или хранилищами сокровищ, местом свидания влюбленных или торжественного собрания, где Озирис вершил суд над усопшими?
Известно ли тебе, почему при пеленании мумий в них вкладывали папирусы с иероглифическими письменами, почему клали их в саркофаги и гробницы?
Ведомо ли тебе значение водяной лилии и цветов нильского лотоса, плавающих по водам священной реки? Для нас, несведущих, это все лишь символы жизни, которая повелевает нами.
А ты? Неужели здесь ничто не привлекает твоего взора, и потому ты погружен в бесконечное безмолвие?
Или ты видишь во всем этом лишь то, что видим мы? Быть может, ты следишь за движением божьего перста, направляющего в сторону севера магнитную стрелку, которая увлекает за собой солнечную систему и созвездия? Или ты производишь смотр войскам огня и мрака, армиям неподвижных звезд и бегущих по своим орбитам планет, полчищам пространства и времени? А может быть, ты пытаешься прочесть слово «жизнь», начертанное пером мировых законов, буквами солнц и комет, звездных туманностей и галактических миров? Или тебя приводит в изумление божественный поток, текущий из-за пределов бытия и образующий эфир, воздух, огонь, воду и материю? Подобно тебе, мы наблюдаем и ждем, ждем и наблюдаем. А знаешь ли ты, чего мы ждем и чего ждут склоняющиеся над нами горизонты? Мы — пленники вечной тьмы, которую время от времени пронизывают лучи света. И мы готовы считать их предвестниками осуществления наших надежд. Но они не что иное, как обманчивый мираж. Еще более сгущается тьма, а мы продолжаем ждать; колебаться и ждать.
Ты уже наполовину погребен в песках, наступающих на тебя, но по-прежнему глядишь на восток и улыбаешься. А на нас нападают бедствия, нас губят несчастья, но мы по-прежнему ждем и надеемся.
Правда ли, что твоя загадка — загадка веков? Правда ли, что человек сделал тебя своим символом, подобно тому как он сотворил богов по образу своему и подобию?
От тельца он взял бока — чрево инстинктов, символ молчаливости; от льва — лапы, горячий нрав, — символ смелости; от орла — крылья, летящие в безграничную даль, — символ знания; от себя же, от своего человеческого образа, он дал тебе голову, что указывает на разум и сознательную волю, побеждающую природные инстинкты, вожделение и иллюзии.
И почему же, вложив в тебя качества, присущие ему самому, он не добавил к ним все остальное? Почему твоя улыбка никогда не бывает отражением его постоянно обновляющихся надежд? Быть может, он подобен тебе, потому что ты подобен ему? Быть может, у него самого где-то в глубине прячется сфинкс, вечно обращающий свой взор к небесным высотам, и всякий раз, встретив зарю и восход, он ожидает появления новой звезды и восхода нового, более яркого солнца.
Люди часто говорят о поэзии и часто декламируют стихи. Поэт и художник, историк и философ, монах в монастыре и отшельник в келье, юноша-школьник и девушка-затворница, пастух средь лесов и гор и жнец меж колосьев и снопов, моряк, борющийся с волнами, воюющий с бурей в маленькой лодке, — все они рассказывают о поэзии много различных историй, приписывают ей удивительные свойства, и язык, которым они говорят о ней, приближает то, что в душе у каждого, к вершинам истинной поэзии. Все они читают стихи в часы одиночества, напевают их, когда остаются наедине с собой и слушают бесконечные повести своего сердца. Но если бы ты спросил любого из них о поэзии, о том, как понимает он это маленькое слово, языки бы их онемели, губы беспомощно дрогнули, и ты бы увидел улыбки, порой растерянные, порой насмешливые, порой наивные, наполненные ощущением радости бытия.
Поэзия! Разве о поэзии спрашивают?
Поэзия — это сама жизнь. Она заключена в красоте жизни и ее безобразии, в ее тиши и шуме, в спокойствии и буре, во сне и пробуждении, в каждом ее образе и каждой ее краске.
Поэзия! Разве о поэзии спрашивают?
Поэзия, друг мой, это то, что ты распознаешь в гуле ветра и реве морей, в смущенной улыбке цветка, над которым жужжит пчела и порхают мотыльки, в щебете птицы, который уносится вдаль, в звоне мечтательного ручья, напевающего среди полей, в шуме бурной реки, устремляющейся к морю, в восходе солнца и в угасании звезд — во всем, что ты видишь и слышишь, что ты ненавидишь и любишь, чему ты доверяешь, чего боишься. Разве после этого ты спросишь меня о поэзии?
Так ответит тебе поэт, так скажет художник. Историк же пояснит тебе: «Поэзия — это то, что воплощает в себе обычаи народа и его нравы, убеждения и заблуждения, добродетели и пороки, то, что дает тебе яркий и верный образ исторической действительности». И добавит: «Разве поэзия, друг мой, не то, что заставило тебя остановиться в храме бытия, научило тебя мудрости и пело тебе песни жизни и ее молитвы?» Отшельник скажет тебе: «Поэзия, сын мой, это все, что воспевает славу Аллаха в небесах и на земле, что вырывает неверие и сомнение из сердца человека». Аскет скажет тебе: «Поэзия, брат мой, это то, что учит душу любить смирение и благочестие, что удаляет ее от мирской суеты, чтобы внимать голосу Аллаха».
Юноша скажет тебе: «Это то, что поет в моем сердце, опьяненном вином жизни». Девушка скажет тебе: «Это то, что я слышу из уст красивого юноши, когда он садится рядом со мной и я забываю весь мир». Пастух скажет тебе: «Это моя прекрасная утренняя песнь, когда я пасу в горах овец и слежу за птицей, что парит над горными вершинами, это вечерние мелодии моей свирели, когда я возвращаюсь домой и в сердце моем ликует счастье, а в глазах сверкает радость». Жнец скажет тебе: «Это те веселые песни, которые распевают юноши и девушки, когда выходят в поле, чтобы собирать спелые колосья и вязать пышные снопы». Моряк скажет тебе: «Это волшебная песня, которую я пою среди ужасов моря и рева волн, она заставляет меня забыть об опасностях морской пучины и рождает в руках богатырскую силу, а в сердце — решимость молодости».
Так ответят они тебе о поэзии. Каждый из них раскрыл перед тобой свою душу и вложил мечты своего сердца в это слово, малое и великое одновременно.
Что касается меня, то я не хочу тебя запутывать и скажу так: «Поэзия — это все, о чем они говорили тебе, все это правда», — и замолчу. Потому что я уверен — душа твоя растревожена, и время от времени ты вновь станешь спрашивать себя: что же такое поэзия? Тогда я возьму тебя за руку и поведу по широкому, ясному пути, на котором нет ни шипов, ни терний.
Я буду беседовать с тобой о поэзии спокойно, без принуждения и насилия, как беседуют друзья лунной летней ночью. Я попытаюсь сделать свой рассказ о ней доступным, ясным, простым, попробую нарисовать тебе отвлеченный образ поэзии и дать правильный — или по крайней мере близкий к правильному — критерий для понимания ее и суждения о ней. Рассказывая о поэзии, я постараюсь быть по возможности кратким, потому что не хочу отнимать у тебя много времени.
Поэзия, друг мой, — изображение и выражение.
Изображение той жизни, что окружает тебя, — поющей, смеющейся, веселой или хмурой, скорбной, плачущей; кроткой, мечтательной, удовлетворенной или смятенной, бунтующей, гневной. Или же она — изображение впечатлений об этой жизни, которые ты ощущаешь в глубинах твоего сердца, в колебаниях твоих мыслей, волнениях души, трепете дерзновенных мечтаний, впитавшее в себя силу и жизнь. Люди читают стихи и понимают, что перед ними — живой человек из плоти и крови, наделенный сердцем и чувствами, потому что они ощущают, что стихи — часть души поэта, аромат его чувств, кусок сердца самой жизни. Стиль поэзии бывает жесток, как буря, когда она выражает неприятие жизни и волнение чувств; он бывает мягок, как лунный свет, когда она выражает удовлетворение жизнью и душевный покой, бывает ласков и нежен, как звуки далекой свирели, когда поэзия отражает мечты жизни и тайную беседу любящих сердец; бывает скорбным и мрачным, как глубокая тьма, когда она выражает горе жизни, людские печали.
Правдивое изображение, создаваемое воображением поэта, ярче, чем картины, возникающие в воображении обычных людей. Прекрасное художественное выражение, которое является живым человеческим воплощением заключенного в нем смысла, — именно это ты должен искать, читая стихотворение или поэму, перелистывая поэтический сборник. Если ты найдешь его, знай: перед тобой подлинная поэзия, а если нет, то прочтенное тобою — поэзия поддельная, которая ничего не стоит на рынке вечности.
Когда ты найдешь «правдивое изображение» и «верное выражение», тебе не важно, будет ли то лирическая поэзия, поющая о душевных переживаниях и человеческих чувствах, или эпическая, которая повествует о жизни такой, какова она есть, либо рисует тебе ее идеалы, рожденные мечтой, или же поэзия изобразительная, представляющая реальные состояния души, картины жизни и явления действительности. Если же ты убедишься, что в руках у тебя плод щедрого таланта и верного, живого воображения, то самое важное для тебя — понять, читаешь ли ты высший образец человеческой поэзии, который поднимается почти до самых вершин вдохновения, или же образец поэзии низкой.
Чтобы уловить это, посмотри, относится ли прочтенное тобой к тому виду поэзии, что расширяет горизонты восприятия мира в твоей душе, делает ее более чувствительной, чем прежде, к биению жизни, так что ты начинаешь постигать ее смысл и слышать ее звуки лучше, чем раньше, и на мгновение забываешь все мирское и погружаешься в мир абсолютной красоты, созданной для тебя поэтом, подаренный им тебе. Говорю тебе: посмотри, и если это так, то знай: ты читаешь божественную поэзию, какая редко встречается в жизни, — а если нет, значит, ты читаешь ее более низкий образец.
Мне кажется, такова поэзия, друг мой, и таков критерий, с помощью которого я отличаю поэзию и ее идеалы от всего прочего.
Однако прежде, чем покинуть тебя, скажу: этот критерий потребует от тебя, если ты будешь ему следовать, бросить множество поэтических кумиров и стихотворных сборников в огонь или в мусорную корзину. Если у тебя нежное сердце и чувствительная душа, я искренне советую тебе не пользоваться этим критерием совсем, друг мой, и если у тебя был свой критерий для оценки поэзии в мире литературы, то довольствуйся им.
А если ты предан литературе и искусству так, что тебя не огорчает вид людских кумиров, горящих в аду жизни, и душа твоя не тревожится, а чувства не волнуются при виде многих книг, сгинувших во тьме безразличия и распространяющих вокруг запах тлена, тогда бери этот критерий и честно пользуйся им; я ручаюсь, ты получил точный критерий, с ним ты сможешь отличить поэзию вечную от поэзии традиционной и банальной.
Ты внемлешь поэту и ощущаешь, что перед тобой божественный, благородный дух, который возносит тебя к горизонтам истины, искусства, красоты и наполняет чувствами, пылкими и священными. Ты слушаешь другого и убеждаешься, что это лишь простая наивная речь, отличающаяся от речи обычных людей только певучестью, непрерывностью рифм и красотой выражения. Слушаешь третьего, и тебе кажется, что ты исхлестан плетью или что тебя ведут на казнь.
Ты внемлешь певцу или музыканту, и душа твоя пробуждается, чувства в смятении, воображение твое воспламеняется до предела и, кажется, вот-вот вспыхнет ослепительным факелом фантазий, воспоминаний и грез. Ты слушаешь другого и не слышишь ничего, кроме сладостного голоса, красиво сложенных куплетов и нежного напева; удовольствие, которое ты при этом испытываешь, облегчает тебе тяготы и невзгоды жизни. Слушаешь третьего, и тебя одолевает дремота или раздражение.
Ты видишь картину художника или скульптуру ваятеля и испытываешь высокое душевное наслаждение, которое уносит тебя к высотам вдохновения. Ты видишь другую и чувствуешь в душе только слабую, вялую заинтересованность. Видишь третью, и душа твоя остается спокойной и безмолвной, как будто ты ничего и не видел, или же ты с отвращением устремляешься прочь.
Вот народ, один из народов земли, — он работает, трудится, сеет и пожинает самые спелые и вкусные плоды. У него есть зрелая литература, высокоразвитая наука, он ведет цивилизованный образ жизни и стремится к идеалам, еще более высоким и прекрасным, скрытым во мраке неизвестного. А вот другой народ, погруженный в бездеятельность и праздность, склонный к лени и расслабленности, не работающий, не производящий, не приносящий человечеству добра. У него нет ни искусства, ни науки, ни литературы, ни стремлений. Он живет, как стадо овец в поле или стая зверей в горах.
В чем же секрет этого очевидного различия между ними?
Ты скажешь: свобода. Когда художник свободен в своем искусстве, он открывает новые горизонты волшебной красоты и поднимается над другими, над теми, кто не дает своему искусству свободы жизни.
Что ж, хорошо. Однако то, что можно отнести к художнику, нельзя отнести к народу, потому что часто приходится видеть народ живой и деятельный, в жилах которого — бурлящая кровь и воля к жизни, но при этом у него нет свободы, которая соответствовала бы плодам его труда и его жизненной силе.
Итак, подобное объяснение я считаю неверным и полагаю, что действительной причиной этого различия является пробуждение чувств, а не свобода. Потому что свобода художника в его искусстве. Она — следствие духовного бодрствования, его плод. Если в сердце поэта и вообще любого художника чувства не дремлют, он независимо от собственной воли обретает самобытность, позволяющую ему ощущать себя живой, деятельной силой, которая не может подчиниться никакой другой силе и не может не проложить себе свой собственный путь к славе и жизни; он обретает достоинство, которое не растворится в другом и не унизится до уровня подражательности. Поэтому душа поэта становится живым, ярким факелом, разгорающимся в сердце жизни, птицей, поющей в небесах о мыслях и чувствах людей.
Если пробуждаются чувства в душе народа, в его груди оживают, несмотря ни на что, те пылкие страсти и пламенные стремления, которые были скованы в ночи долгих веков. Тогда у него появляется самосознание — сказав «самосознание», мы этим сказали все, — и он ощущает себя частью человеческого общества, долг которого — работа и труд во имя желанного человеческого совершенства, во имя жизненных идеалов, во имя истины, силы, красоты.
Обратившись к истории и фактам, чтобы найти подтверждение сказанному, укажем на аль-Мутанабби{110} — арабского поэта, на Бетховена — немецкого композитора, на Уотса{111} — английского художника, на Микеланджело — итальянского скульптора. У каждого из этих великих людей были современники, выступавшие против них или идущие с ними по одному пути. Однако они выделялись среди современников поразительной гениальностью и снискали бессмертную славу.
Почему же человечество одарило их такой славой, в то время как другие художники и поэты, жившие в ту же эпоху, не удостоились даже десятой ее доли?
Причины этого — в пробуждении духа этих людей, которое было неведомо их современникам. Вечное бодрствование духа, глубокое и возвышенное, оно наполняло их чувством жизни, ощущением своего «я». А тот, кто глубоко чувствует свое «я», уважает себя и возвышается над уровнем обыденности. Тот, кто глубоко чувствует жизнь, не может быть эхом, повторяющим чужой голос, или застоявшейся лужей, поверхность которой отражает чужую тень. Нет, он будет бескрайним морем, шумящим и рокочущим, таящим в своей глубине силу душевного пробуждения, решимость и страсти.
Именно этот вечно бодрствующий дух дал аль-Мутанабби возможность познать законы жизни, установления и обычаи общества, что было недоступно его современникам; этот же дух наделил его живым, гармоничным стилем, исполненным силы и красоты.
Именно эти недремлющие чувства создавали в душе Бетховена поэтическую атмосферу неземных бессмертных мелодий, наполняли его музыку радостью, танцующей в лунном свете, болью страдания в горестной тьме, мечтами, поющими заре светлые гимны, страстями, пылающими огнем ликования и тоски, — всем тем, что есть в этой бушующей жизни, в человеческом сердце.
Это пробуждение чувств помогало Уотсу воплотить смысл жизни, любви, смерти в линиях и красках; из грез, ощущений и мыслей оно создавало для него волшебные картины, какие не могли возникнуть в воображении других.
Эти чувства указали Микеланджело недостатки скульптур его времени — болезненность, бледную, изможденную красоту, которая казалась безобразной, уродливой художнику, наделенному свежестью ощущения и здоровым вкусом. Это побуждало его возродить умирающее искусство, вдохнуть в него душу, чтобы оно смогло отразить величавую красоту силы.
Обратимся к арабской нации. Вчера, когда дух ее не дремал, а чувства были пылкими и кипучими, она вела за собой народы мира, была посланцем цивилизации и света. А потом, когда притупились ее чувства и она перестала осознавать свое «я», ощущать жизнь, она оказалась в хвосте каравана человечества, сонная, пережевывающая мечты прошлого.
И вот сегодня она пытается опять восстать и бодрствовать, потому что душа ее вновь пробуждается.
Существует явление, которое на первый взгляд может показаться странным и вызвать недоумение и споры. Оно заключается в том, что литература и искусство очень часто расцветают во времена революций и переворотов среди разбросанных трупов и потоков крови. Более того, бывает, что литература и искусство в это время становятся прекраснее и ароматнее, глубже раскрывают смысл жизни, чем в дни спокойствия, безмятежности и мира.
Мне это не кажется ни странным, ни удивительным. В этом я вижу логическое следствие состояния духа бунтующей нации, так как революции происходят только тогда, когда сердца полнее чувствуют жизнь, неудовлетворенность настоящим, устремленность в будущее, страсть к неизвестному.
Вот что такое пробуждение чувств в глубоком и общем смысле слова. Народ, пробудившись, расширяет горизонты жизни, он достоин пользоваться лучшими плодами искусства и истины. А источник искусства — в духовной жажде, которая воспламеняет души, в тех мятежных чувствах, которые будоражат сердце народа. Иными словами, источник искусства — в глубоком духовном прозрении, которое мы назвали пробуждением чувств. Таково подлинно живое искусство, не довольствующееся одной оболочкой без сердцевины.
Из сказанного ты поймешь, что пробуждение чувств — это дух деятельной плодотворной жизни, которая шлифует таланты и разжигает огни дарований.
…То была далекая жизнь… Блеснула, словно заря, и исчезла, как сон, погибла во мраке могил.
То была прекрасная жизнь… Проплыла розовым облаком в небе бытия, промчалась рекой, в чьем пении звенели мечты о море, а потом превратилась в безмолвный ручей в долине смерти…
То была волшебная, поэтическая жизнь… Вчерашний день соткал ее из райских сумерек и рассветов, судьба украсила ее весенними цветами.
Далекая, давно минувшая жизнь… Сияла, словно звезды, и испарилась, как облака, исчезла, будто аромат цветов.
Молодая, полная мечтаний жизнь… Купалась в море ночей и дней, разметав по волнам свои золотые локоны, пока не схватила ее судьба и не утащила в свое далекое жилище. А там, во мраке темной, ужасной вечности, страдает эта несчастная жизнь, одиноко плачет среди скал.
…Мы шли к лесу, шорох полей рассказывал нам о любви и жизни. Небо укрылось за нежным прозрачным облаком, как будто оно вуаль гурии, дочери снов. Или плащ одного из ангелов рая.
Лес в лунном свете казался видением пророка или мечтой поэта. Хмельная любовь, покачиваясь, шла впереди меж дремлющих лугов в безмолвии ночи; на плечах ее было одеяние, сотканное из предрассветного тумана, прекрасное, словно весенние облака. Вокруг нее пели дочери весны, и голоса их были нежнее журчания ручьев средь полей.
Когда мы подошли к лесу, то услышали, как соловей пел гимн луне. Мы услышали лиру любви, звенящую где-то рядом. Мы услышали твой прекрасный, чистый голос, который пел, вдохновленный красотой, о дочь ночи, о повелительница снов.
Когда мы сели под сенью оливы и цветущих деревьев миндаля, соловей умолк, а лира любви вздыхала в твоих руках, о дочь ночи, о повелительница снов. И гимны любви долетали до нас откуда-то издалека.
Мы долго слушали их, пока полная луна не оказалась в середине небесного купола и не засверкали ночные звезды. И в этот миг я почувствовал, что любовь кипит в моем сердце, и жизнь рвется с моих уст.
Такою была моя жизнь вчера, когда душа моя была словно фимиам, разливающийся в храме любви, словно вино, текущее к ногам красоты, словно божественный гимн, воспевающий бытие…
Такою была моя жизнь вчера, когда в сердце моем трепетали чудесные видения любви, словно покрывала райских дев в сиянии луны, когда в груди моей шелестели мечты первой молодости, будто волны озера, розовеющие в лучах прекрасной зари…
Такою была моя жизнь вчера, когда это взволнованное сердце источало аромат жизни, пылало огнем вечности и разрывалось от чувств и мечтаний. Когда душа моя преклонялась перед алтарями прекрасных лесов, слагая молитвы любви и песни всех времен года.
Такою была моя жизнь вчера, когда сердце мое было опьянено вином жизни, а в душе звучали песни бытия и кружились в танце мечты, словно лесные нимфы.
Такою была моя жизнь вчера; но то, что создал вчерашний день в тумане зари, усыпанном звездами, разрушил ужас, укрывшийся в недрах мрачных пещер, разметали демоны тьмы.
Такою была моя жизнь вчера, а сегодня увял среди льдов смерти тот небесный, чистый цветок, который удерживал меня в этом мире, я остался один среди скал, воспевая не возлюбленную свою, а смерть и могилы.
Как горька ты, о боль, и как мучительна!
О горечь, которая наполнила реки жизни волнами слез и отметила горизонты мира знаками окровавленных душ!
О страшная, зловещая десница, которая оторвала от уст сердец чаши мечтаний и разбила их, а вино душ вылила в пещеру тьмы.
О ужас, черты которого страшат нас, воспоминания о котором пугают нас!
Ты — жуткая боль, которую мы любим и которой боимся.
Ты — вечный и прекрасный луч, который опоясал зарею тьму души моей, украсил ее звездами и увенчал утренним светом!
Ты, ты — божественный, благородный голос, который вдохновляет нас небесными гимнами и учит, как петь человечеству песни красоты.
Ты, ты — удивительный волшебный источник, который украшает пути человечества, обагренные кровью, алыми розами жизни.
О божественная, благородная боль, которую мы любим и которой боимся! Разве могут губы, пьющие нектар жизни, не опалиться ее огнем? А цветок, распустившийся до весны, — разве могут мечты его не бояться стужи? А человеческая душа, объятая зарей, — разве могут не плясать в ней ужасы тьмы и не мучить ее демоны ада?
Преклоним колени, о жизнь, у ног этого прекрасного исполина, устремившего свой взор за пределы бытия.
Падем ниц, о ночи и дни, перед теми огненными крыльями, раскаленными болью сердец, которые уносят людские души к далеким пределам вечности и низвергают их во тьму жизни. Туда, где волнуются неясные чувства бытия, где рождаются сомнения в сердцах людей, не утихают печали судьбы. Туда, где слагал аль-Маарри{112} свои «Лузумийят»{113}, пел Хайям свои рубаи, где бессмертные читают евангелие жизни!
Споем, о сердце мое, гимн горьких нескончаемых печалей!..
Послушливо преклоним колени, о бытие, перед той божественной силой, которая отливает из крови стонов людских самое святое в этом мире, самое совершенное во все времена и создает из тьмы сердец волшебное вечное утро, которое не затянут тучами никакие ветры!..
Восславим, о ночи и дни, те чистые розовые лучи, из которых вырастают вокруг кровавых ручьев мечтаний священные огненные цветы, наполненные ароматом страданий Маджнуна{114} и его песен. Споем, о сердце мое, песнь горьких нескончаемых мук!
Обратим смиренную молитву, о живущие, к тому волшебному туману, который укрывает своим покровом обрученных с поэзией и погруженных в мечты!
Воспоем, о ночи и дни, славу того неугасимого факела, который осветил человечеству темный путь жизни и привел его к древу познания, растущему только на берегу реки слез и горя. Споем в тишине, о сердце мое, песнь горьких нескончаемых страданий!
Славьтесь же, о рыдающий лес, о печальная долина, о безмолвная пещера, о молчаливое смятение, о жизнь, залитая кровью, о потерянное человечество, увенчанное терновым венцом, омытое слезами, ступающее по огненному ковру страданий; воспоем все вместе ту боль, которая превращает поэта в странную, таинственную лиру, брошенную на перекрестке ветров бытия, звенящую песнями любви и красоты!
Споем, о сердце мое, печальное и страдающее, гимн боли, горькой от слез, и пусть будет он вечно будоражить тьму!
До первой мировой войны в состав Османской провинции Сирии включались также территории Ливана и Палестины.
Египет на этом пути весьма преуспел, став уже в начале XIX века фактически независимым от Турции.
На русский язык переведены два его романа: «Сестра Харуна ар-Рашида» (Л., 1970) и «Аль-Амин и аль-Мамун» (Л., 1977).
К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве, т. 1. М., 1967, с. 387.
В русском перевода, близко передающем образную систему его стихотворений в прозе, ритм и рифма не сохранены. Приводим в качестве образца транскрипцию первых строк «Революции»:
Долина в горах Ливана, где родился ар-Рейхани.
Не имея возможности подробно изложить здесь систему взглядов ар-Рейхани, мы отсылаем читателя к книге З. И. Левина «Философ из Фурейки» (М., 1965).
Этот рассказ я написал в стиле американской новеллы под названием «Крики могил».
Эта статья была написана после получения известия о том, что прославленный русский философ Толстой покинул свой дом, чтобы вести уединенный образ жизни в лесу или в одном из монастырей.
Намек на характеристику поэтов, данную в Коране (сура 26, стих 221 и сл.): «Рассказать ли вам о тех, на кого нисходят дьяволы? Нисходят они на всякого лжеца, грешника, который прислушивается к ним, а ведь многие из них обманщики. Таковы и поэты, за которыми вослед идут заблуждающиеся. Разве ты не видел, как они бродят по всяким долинам, как они говорят то, чего не делают?»
Распространенная со времен древности пословица. Под «двумя мельчайшими» органами разумеются язык и сердце, определяющие достоинство человека.
Раб божий
Адиб Исхак (1856—1885) — известный арабский литературный и общественный деятель, сыгравший большую роль в движении арабского просветительства. Образование получил в Дамаске, затем сотрудничал в бейрутских газетах. Жил в Египте: в Александрии и Каире. Содействовал развитию египетского театрального искусства. Основные труды — сборник эссе «Жемчужины», трактат «Услада для глаз в повестях о гибели влюбленных». Известен также как переводчик с французского. Переводы в настоящем издании выполнены по сборнику «Жемчужины» («Ад-Дурар»; Бейрут, 1909).
Мустафа Камиль (1874—1908) — прославленный борец за освобождение Египта от колониального ига. Получил юридическое образование в Тулузе (Франция). Основал газету «Ал-Лива» («Знамя»), создал Национальную партию Египта и был ее лидером. Известен как выдающийся публицист и оратор. Основные труды — «Восточный вопрос», «Египет и английская оккупация». Перевод статей в настоящем издании выполнен по книге: Мустафа Камиль-паша. Его жизнь и труды: общественно-политические речи, интервью, письма, ч. 9. Каир, 1910.
Мустафа аль-Манфалути (1876—1924) — известный арабский просветитель и писатель. Образование получил в мусульманском университете аль-Азхар в Каире. Был тесно связан с Мухаммедом Абдо, одним из основателей реформистского направления в исламе. Слава его начала расти с 1907 года, когда он опубликовал в газете «Аль-Муайяд» серию статей под названием «Взгляды». Перевод новелл и эссе в настоящем издании выполнен по сборникам «Слезы» («Абарат», Бейрут, 1966; 1-е изд. 1915) и «Взгляды» («Назарат», Бейрут, 1910).
Амин ар-Рейхани (1876—1940) — классик арабской литературы, известный арабский мыслитель. Начальное образование получил в Ливане, с одиннадцатилетнего возраста жил в Америке. Его ранние произведения были написаны на английском языке. Совершал неоднократные поездки на родину, путешествовал по арабским странам. Впечатления от этих путешествий легли в основу его самого крупного произведения «Арабские цари» (1929). Другие труды: «Ар-Рейханиййат», «Современная история Неджда», «Вне стен гарема»; на английском языке — «Песнь суфиев» и «У арабских берегов». В настоящем издании стихотворения в прозе «Революция» и «Исцели меня, богиня долины!» в переводе И. Ю. Крачковского публикуются по тексту книги «Современная арабская проза» (Л., 1961); перевод эссе «Писатели» публикуется по архивным материалам И. Ю. Крачковского (Архив АН СССР, опись 1, № 397). Перевод повести «Вне стен гарема» выполнен по книге «Харидж ал-харим» (Каир, 1922; 1-е изд. 1917).
Джебран Халиль Джебран (1883—1931) — крупнейший арабский писатель-романтик и талантливый художник. В 1895 году эмигрировал в Америку. Образование получил в Бейруте, затем в парижской Школе изящных искусств и в США. Возглавлял группу арабских писателей-эмигрантов в Америке, получившую название «Ассоциация пера». Основные произведения: роман «Сломанные крылья», сборники рассказов «Мятежные духи», «Обрученные с лугами», сборники эссе и стихотворений в прозе «Слеза и улыбка», «Бури» и другие. Ряд произведений написан Джебраном на английском языке (позже их перевели на арабский): «Безумный», «Пророк» и другие. В переводе на русский язык В. Волосатовым опубликованы произведения Джебрана «Сломанные крылья» (М., 1962), а также «Слеза и улыбка» (М., 1976). В настоящем издании переводы выполнены по «Полному собранию сочинений Джебрана Халиля Джебрана. Предисловие и редакция Михаила Нуайме» («Ал-Маджмуа ал-камила ли муаллафат Джебран Халил Джебран»; Бейрут, 1961); стихотворения в прозе «Жизнь любви», «Видение I», «Взгляд в грядущее», «Песня», «Песня волны», «Песня дождя», «Песня красоты» в переводе И. Ю. Крачковского публикуются по тексту книги «Современная арабская проза» (Л., 1961); переводы стихотворений в прозе «Видение II», «Пред троном красоты», «Плач поля», «Беседа душ», «Песня радости», «Песня цветка», «Песня человека» публикуются по архивным материалам И. Ю. Крачковского (Архив АН СССР, опись 1, № 397). Эссе «Пророк» переведено по нью-йоркскому изданию (1967).
Михаил Нуайме (род. 1889) — крупнейший арабский писатель — поэт, новеллист, драматург, критик. Образование получил в школах Русского Палестинского общества, с 1906 по 1911 годы учился в Полтавской духовной семинарии. С 1911 по 1931 годы жил в США, там началась его литературная деятельность. В 1932 году вернулся на родину, в настоящее время живет в родном селении Бискинта в Ливане. Основные произведения: пьеса «Отцы и дети», сборник литературоведческих статей «Сито», книга о Джебране Халиле Джебране, сборники рассказов «Было ли, не было», «Высшие», мемуары «Семьдесят лет. Рассказы о жизни». Перевод в настоящем издании выполнен по сборнику «Сито» («Ал-Гирбал», Каир, 1923).
Мейй (Марьям Зияде; 1886—1941) — известная арабская писательница, одна из первых женщин, участниц просветительского движения арабов. Родом из Ливана, но большую часть жизни провела в Египте. Образование получила в школах Назарета и в Ливане. Автор очерков о женском движении в Египте и об арабских писательницах. Кроме арабского языка, прекрасно владела французским, английским, итальянским и немецким языками. Основные произведения: «Цель жизни», «Исследовательница из пустыни», «Слова и указания», «Прилив и отлив», «Мрак и лучи», «Улыбка и слезы». Перевод новелл в настоящем издании осуществлен по сборнику «Мрак и лучи» («Зулумат ва ашиа», Каир, 1933).
Абу-ль-Касим аш-Шабби (1909—1934) — знаменитый тунисский поэт-романтик. Образование получил на юридическом факультете известного университета аз-Зейтуна в Тунисе. Основные произведения: «Песни жизни» — сборник стихотворений, исследование «Поэтическое воображение у арабов». Статьи в настоящем издании переведены по книге: