Если же рассматривать гипотетическое существование телепатии с точки зрения психологии и психиатрии, это безусловно отклонение. Возможность слышать человеческие мысли неизбежно обрекает носителя на созерцание ногой, ничем не прикрытой правды о собеседнике.

Как следствие, сдерживающие паттерны коммуникации, такие как этика, этикет, общественная мораль, политкорректность и прочие, направленные на сглаживание противоречий и избегание конфликтных ситуаций, перестают работать. Гипотетический носитель сверхспособностей, так называемый телепат, будет постоянно испытывать стресс из-за несоответствия декларируемых субъектом общения постулатов и фактических мыслей.

Подобное перманентное негативное воздействие постепенно разрушало бы личность телепата, оказывало бы дестабилизирующее влияние на его психику и, вероятно, сопрягалось бы с различными расстройствами, как-то паранояльный синдром, маниакальный синдром, в маниакально-параноидном варианте, образные обсессии, навязчивые сомнения и навязчивые воспоминания, депрессии, вероятно, в присутствии и косвенных признаков психологических расстройств, чувство вины, заниженная самооценка, неспособность принимать решения.

Это все возможные защитные механизмы. Остановимся подробнее на двух последних. Депрессии и паранояльный синдром у детей встречаются еще намного реже, чем у взрослых, так как детская психика еще гибкая, не застывшая. Воздействие многих стрессовых ситуаций, пережитых в детстве, в полной мере зачастую проявляется уже у взрослого человека. Ребенок легче отвлекается и переключается с проблемой.

Таким образом, логично было бы предположить, что телепат предпринял бы попытку зафиксировать себя в детском состоянии психики. Это, разумеется, относится не к интеллектуальному развитию, а к сугубо эмоциональному. Телепат может быть весьма умен, обладать хорошей памятью и высокими аналитическими способностями. Однако, как и любой ребенок, он будет эмоционально зависим от старшего. Это возвращает нас ко второму защитному механизму, выбору так называемой точки опоры.

Вероятно, телепат, руководствуясь инстинктом самосохранения, начнет искать партнера, общение с которым будет для него максимально комфортным. Со временем такая связь превращается в болезненную зависимость. И тогда пренебрежение со стороны партнера может оказаться для телепата губительным и разрушительно воздействовать на его психику. Доктор Джей Леоне. Некоторые занимательные размышления о несуществующих явлениях. Центральный институт психиатрии Европейского конгломерата.

Рим. 2000 год.

Шум, грязь и толкотня на вокзале — привилегии мегаполисов, а в провинциальных городках станции будто вылизанные и совершенно пустые. Когда скоростной поезд исчезает в горном туннеле и стихают предупредительные гудки, то в первые минуты кажется, что ты просто оглох, особенно душными августовскими вечерами, когда ни птиц, ни цикад уже не слышно.

Марцель Шванг подобные места ненавидел, целиком, начиная с архаичных пластиковых табличек на станции Хаффельберг, саксонская зона Европейского конгломерата, и заканчивая местными жителями, с их неизменными благостными улыбками и полным неумением развлекаться. Обычному человеку здесь просто скучно, но телепату вроде Шванка тошно.

Такие городки одинаково сонные и кукольные. Они оживают раз в году, в пик туристического сезона, и вся инфраструктура заточена под короткий период бодрствования. Стандартный набор достопримечательностей — умеренно старинная школа, ратуша, какая-нибудь церквушка, один круглосуточный магазинчик на парковке, два-три занюханных супермаркета.

Но зато много пекарен, кондитерских, кофеен, пабов, швейных отелье и сапожных мастерских, лавочек, торгующих выпечкой и колбасками по якобы уникальным местным рецептам, старушек с кружевами, бесталанных художников, ошивающихся на сувенирном ряду вдоль главной улицы. И дети, одеты так ярко, что режут глаза, но зато все взрослые, серые, как и их мысли. Хаффельбергу полагалось быть таким же. Скучным, а не настороженно замерзшим, кислым и дерущим горло, как сухая придорожная пыль.

Марцель раскашлялся и зашарил по карманам в поисках спичек и сигарет. — Нет, Шванг. Курт Шелдон безжалостно пихнул ему в руки чемодан. — Дымить будешь потом. — Сволочь. Между прочим, я в поезде тоже терпел. Кто-то взял места в вагоне для некурящих. Нарочно издевается, что ли? — Ну да, потом, конечно.

Куда спешишь? — Боишься не добежать до сортира? Шелтон и бровью не повёл. — Ящерица хладнокровная, херов стратег. — Не огрызайся, гроза идёт. Хочешь потом шлёпать два километра под дождём? — Нет, — неохотно согласился Марцель. — Тогда сам неси свой багаж, педант-хренант, — добавил совсем тихо. Шелтон хмыкнул и перехватил в левую руку двадцатикилограммовый так, будто тот ничего не весил.

«Догоняй, Неженка! И, кстати, тут куда больше твоих вещей, чем моих». С востока дул влажный и теплый ветер. Небо там было истинно черное. Солнце уже наполовину скатилось за горизонт, за самую линию рельсов, упирающихся прямо в горы. Хафельберг, игрушечные домики среди сочной зелени, рассеченные на два квартала мутной лентой реки, перемигивался издали фонарями, как многоглазые чудовища, вывалившие пыльный язык дороги до самой станции.

«Я не хочу, чтобы меня сожрали», — пробормотал Марцель. Но Шелтон, бесчувственная тварь, не собирался нянчиться с капризным телепатом, спрыгнул с платформы и уверенно направился к окраинам, прямо в пасть к монстру. Марцель выругался в последний раз и побежал догонять напарника.

Проблемы начались сразу. Во-первых, в Хаффельберге не было ни единой таблички с названием улиц, а захватить с вокзала карту Шелтон не догадался. Во-вторых, к половине девятого вечера местные уже попрятались по домам, даже дорогу спросить не у кого. Марцель смутно ощущал бубнёж мысленных голосов, но метров на триста вокруг ни припозднившегося гуляки, ни даже завалящей старушки с пуделем на вечернем променаде.

— Ну и где нам искать эту твою гостиницу? — Где-то здесь, — равнодушно пожал плечами Шелтон. Она должна быть сразу за центральной площадью, напротив монастыря. Только что-то я не вижу ни монастыря, ни чего-то хоть отдалённо похожего на гостиницу. Может, мы вообще не туда приехали, а? — Не кипятись, — Шелтон вынул из кармана записную книжку в чёрной коже и быстро пролистал до нужной Улица Дука, 4.

Гостиница «Огни Хаффельберга». Контактное лицо — Хармут Вальц. — Найдём. Надо только поинтересоваться у местных жителей. — У кого-кого? — Не перебивай меня. Сдержанно попросил Шелтон, аккуратно закрыл книжку, застегнул ремешок на кнопку замок на обложке и неторопливо убрал обратно в карман.

— Лучше поищи кого-нибудь на улице. — Будем спрашивать у прохожих дорогу до гостиницы. Не стучаться же во все двери подряд в надежде, что одна из них окажется именно той, которая нам нужна. — Почему нет? — осклабился Марцель. — Забыл. Мы же блаженные идиоты из какого-то там университета, приехали изучать монастырь святой Клары, историю, архитектуру и бла-бла-бла.

Млуждание по городку в поисках гостиницы вполне в образ впишется, не? «Нет», — также спокойно ответил Шелтон и мягко напомнил. — Гроза. — Сволочь. — Да-да, я помню. — Ищи, Шванг. Когда Шелтон говорил таким терпеливым тоном, спорить категорически не рекомендовалось, и поэтому Марцель смирился и закрыл глаза, впуская в себя мысли города.

Выдохнул. Вдохнул. Сосредоточился. Мысленный бубнёж превратился в голдёж. Некоторое время Марцель старательно вслушивался, пытаясь выцепить что-нибудь полезное, но потом скривился. — Бесполезно. Ты прикинь, они правда все по домам сидят. Придётся стучаться.

А, да, только в крайний дом не лезь, и вон в тот. В тех хоромах живёт мэр, а там — Марцель ткнул пальцем в чистенький и тихий с виду коттедж сумасшедшая старуха с тремя десятками кошек. — Спасибо за предупреждение, — хмыкнул Шелтон. — Даже не знаю, кто страшнее, мэр или кошки. Ладно, жди здесь, я поспрашиваю.

А то у тебя вид, хм, неконтактный, э-э-э, фиолетовые очки, шванг и рваная футболка с черепами, не думаю, что здешние благовоспитанные фрау это оценит. Шелтон расчесал пальцами растрепавшиеся волосы и медленно направился к ближайшему дому. И не торопится даже. Наверное, кто-то другой заливал пять минут назад про грозу, нет? Марцель воровато оглянулся и выудил из кармана сигареты со спичками.

На один заход времени должно было хватить, зато руки может перестали бы наконец трястись. Телепатия — зло. О, постоянные нервные срывы, нестабильная психика, социофобия в дикой смеси с зависимостью от общения, а в перспективе ещё и какая-нибудь дрянь, вроде паранойи, шизофрении или маразма. Специальных исследований на эту тему, разумеется, никто не проводил.

Наука вообще отрицала существование экстрасенсорики. Но те немногие телепаты, о которых Мартель знал, заканчивали жизнь именно в психушке. И, к сожалению, он не имел никаких оснований считать себя счастливым исключением. Чиркнула спичка по коробку, раз, другой, сломалась, полетела на брусчатку. Следующая оказалась непрочнее.

Поджечь сигарету получилось только с пятого раза. Но даже сам процесс порчи спичек был этаким медитативно успокаивающим, а после первой порции никотина стало совсем хорошо, и Марцель временно перестал ненавидеть весь мир. Пышные кусты гортензии вдоль оградки скрывали Шелтона от взгляда с площади, однако слушать разговор это нисколько не мешало.

«Добрый вечер».

«Вам кого?» Из домика выглянули только после четвертого звонка. Судя по голосу, женщина, причём не молодая». Марцель прислушался к мысленному фону. «Да, не молодая, полная, робкая, хроническая домохозяйка, в жизни ни одного дня не работавшая». «Добрый вечер, фрау». Бархатный глубокий баритон Шелтона словно давил на специальные центры в мозгу, вызывая подсознательное доверие.

Интонации успешного психиатра или священника, принимающего исповедь. — Простите за беспокойство, но мы с другом заблудились. Вы не подскажете, как пройти к гостинице «Огни Хаффельберга»? — Куда-куда? — озадаченно прокудахтала женщина. — Клуша. — Определился про себя типажом Марцель и нервно затянулся.

Пепел с наполовину истлевшей сигареты осыпался на футболку. — Не знаю никакой гостиницы. Огни какие-то. — Святая матерь, отродясь, у нас такого не бывало. — Ну как же! — так же мягко, но уже с нажимом продолжил Шелтон. — Гостиница «Огни Хаффельберга». Мы связывались с ее хозяином только сегодня утром, с Гером… с Гером Вальцем.

— А-а-а! — вздохнула Клуша с облегчением. — Вальцев у нас два, один вон в пекарне работает, — а другой комнат издает на втором этаже. Вам, наверное, он и нужен, да? Шелтон замешкался с ответом. — Вероятно. Как нам его найти? — А вы ступайте к монастырю, потом повернитесь, чтоб площадь слева осталась, прямо в дом к вальцу и уткнетесь, — добродушно объяснила она. — Только это…

Он спит уже, наверное. — Делать нечего, придется его разбудить. У нас оплачены комнаты, — вежливо ответил Шелтон. — Благодарю за помощь. Доброй ночи, фрау. — Доброй ночи, — растерянно отозвалась она.

А вы откуда будете? Туристы? Вам, наверное, надо будет завтра город показать, — добавила вдруг кокетливо. Марцеля чуть не стошнило. Она что, с Шелтоном заигрывает? — Это старая курица. Он прислушался. Хуже, не заигрывает, планирует подсунуть ему свою дочь. На вторую сигарету ушло еще четыре спички.

Мы из Шельдорфского университета, с кафедры средневековой архитектуры. Речь Шелтона оставалась такой же вежливой и убийственно-обаятельной. Изучаем религиозные постройки, возведенные в период правления Карла Градостроителя. — Ваш монастырь Святой Клары — очень интересный образец. Однако, разрешите откланяться, меня ждет друг. — Ну, в добрый час, — расстроенно вздохнула Клуша, — если что понадобится, обращайтесь.

— Непременно. Спасибо, фрау. Надо же, ни один нерв не дрогнул. Марцель вздохнул и потушил сигарету о ботинок. «Всё же Шелтон есть Шелтон», — подслушивал. — Угу.

— Что скажешь? — У неё артрит, дочка засиделась в девках и имеются виды на тебя распрекрасного. — Я не о том, — отмахнулся Шелтон и наклонился за чемоданом. На поддёвку ноль внимания. — Ты хоть понял, что нас надули с гостиницей? — А… Нет. Марцель почувствовал себя полным идиотом и понял, что тремя сигаретами за сегодняшний вечер он не ограничится. «У-у-у, мы что, будем на улице ночевать?»

Шелтон внимательно огляделся. Плотные ряды игрушечных домиков, пышная зелень, вянущие цветы, грозовая туча на полнеба, с запада подсвеченная алым. Увидев то, что искал, он тронул Марцеля за плечо. — Нет, всё не так плохо. Вон та громадина, видимо, и есть монастырь. Напротив него некий Герр Вальц сдаёт комнаты на верхних этажах и гордо называет это гостиницей.

— Интересно, он налоги платит как с гостиницы или не только туристов дурит, но и государства? — Не перебивай, я же просил. Шелтон не стал повышать голос, он просто забрал напарника сигарету, уронил ее на брусчатку и медленно раздавил. Видимо, нам придется делить кухню и ванную с хозяевами дома. В лучшем случае, только кухню. А значит, придется и много общаться.

Одним словом, Шванг, веди себя прилично. И помни, что сейчас ты по документам студент, я твой научный руководитель. И единственное, на чем ты можешь быть помешан, это старинная архитектуры. Понял? Никаких внезапных истерик, приступов немотивированного бешенства или капризов, никаких указаний на твой настоящий возраст или разудалое трущобное прошлое. Частный дом не гостиница, особенно в провинции.

На нас будут смотреть. Нас будут слушать. Все ясно. Марцель к концу монолога уже балансировал на грани того самого немотивированного бешенства. — Инструктаж закончен, господин научный руководитель? — протянул он елейно. — Или еще будут указания, сэр? — Вот примерно так себя и веди, — невозмутимо кивнул Шелтон и поудобнее перехватил чемодан.

Затем подумал, поднял раздавленную сигарету и донес до ближайшей мусорки. — Не отставай, Шванг, и побудь пай мальчиком хотя бы немного. Доводить Шелтона было бесполезно. Марцель кровожадно подумал, не стоит ли помучить его сегодня ночью насланными кошмарами, но потом великодушно решил простить. За те полчаса, пока Шелтон обаял толстую фрау и проводил инструктаж, успело стемнеть окончательно.

Воздух стал холодным и влажным, кажется, даже футболка отсырела. Шаги по брусчатке отдавались гулким мэхам в тишине, а кроме них ни шороха, ни шелеста. Даже ветер трусливо затих. Далеко на востоке беззвучно вспыхивали молнии, ветвистые, острые, белые в синеву. Ясно, почему местные предпочитали в такое время сидеть по домам. И тем удивительнее, что Герр Вальц открыл дверь почти сразу.

«А, вы из университета, да? Проходите, проходите, — засуетился он, — мы с женой как раз для вас ужин оставили. Двухразовое питание включено, да? Мы и так договаривались. У меня все записано. Абсолютно все. Завтрак и ужин. Одна комната, две кровати.

Вид на монастырь, да? Шелтон, нисколько не смущаясь, быстро подстроился под манеры Вальца и также затороторил в ответ что-то про долгую дорогу, местные красоты и удивительный архитектурный ансамбль. Общение с людьми — прерогативы стратега. Телепат, ищейка и живое оружие. Поэтому Мартель ограничился невнятным «добрый вечер» и дальше в разговор уже не вмешивался, молча наблюдая за напарником.

Шелтона сейчас действительно можно было принять за младшего профессора из университета. Чёрные джинсы, серая водолазка, скромная неброска. На сей раз любимые перчатки с отрезанными пальцами и тяжёлые кольца остались лежать на самом дне чемодана. С провинциалами лучше выглядеть скучным, так легче завоевать доверие. Темнокаштановые волосы слегка вились, они были растрепаны ровно настолько, чтобы это выглядело неформально, непринужденно, а не по-разгильдяйски.

Улыбались губы, улыбались глаза, и лишь телепат, пожалуй, мог догадаться, что все улыбки вранье. «Он ведь людей любит еще меньше, чем я». С фамилией и удостоверения Шелтон мудрить не стал, оставил обычную, зато к возрасту для солидности приписал семь лет. Рост и серьезный взгляд, конечно, играли ему на руку, но все же в тридцати трехлетнего профессора легче верить, чем в двадцати шестилетнего.

Марцелю, наоборот, пришлось помолодеть. На свои реальные тридцать четыре он никак не тянул. Тощий, вёрткий, мелкий, как будто вся жизненная сила ушла в телепатические способности. Поэтому то, что ассистента сыграет именно он, даже не обсуждалось.

Так и появился на свет божий некто Марцель Шванг, 22 лет от роду, студент с факультета средневековой архитектуры, белобрысый фрик, сюрреалистический и аккуратный мкаре, в круглых очках, с цветными стёклами и врезанных джинсах. Шелтон на очки косился неодобрительно. Марцель утешал себя мыслью, что новенькие так или иначе будут привлекать внимание в провинции, с очками или без. «Значит, у нас будут соседи?»

Шелтон — милый парень. По голосу никогда не поймешь, что он вот-вот готов открутить собеседнику голову. Марцель задумался и временно отключился от реальности, но судя по тому, что стратег начал проявлять недовольство, Квартирный хозяин уже не в первый раз за разговор подкладывал свинью. — Соседи — самое то для пары наемников, прибывших в город инкогнито. — Да-да, — хевнул Швальц, он так ничего и не заметил.

По правде сказать, там уже живут. Но она в отъезде, будет через денечек-другой, да. Комнаты в разных концах коридора, но ванная общая. Это ничего, да? — Идиот, правильно говорил кто-то там по ящику, если голова похожа на картофелину, то и вместо мозгов — картошка. — М-м-м, ничего. Шелтон колебался только секунду, но Марселю этого хватило, чтобы понять, у Вальца потом будут проблемы.

— Можно получить ключ? Мы бы хотели поужинать в комнате. Понимаете, долгая дорога, две пересадки. — Да-да, как пожелаете, — услужливо закивал головой Вальц. — Только ключей нет, на двери изнутри задвижка. — А в ваше отсутствие мы с Гретой наверх ни ногой, да. — Не извольте беспокоиться.

Марцель подумал, что в благодарность этому чудесному старичку нужно оставить какой-нибудь сюрприз, что-то вроде повторяющихся снов про надвигающийся поезд или атомную войну. — Неизволим, — любезно улыбнул сестротек. — Вы нас проводите к номеру? — Конечно! О чём речь? Идёмте, идёмте! Выделенная комната, похоже, когда-то давно была детской.

Поспешный косметический ремонт не смог окончательно стереть все следы. Ночники в виде полумесяцев, сказочные резные ставни на окне, дешёвая картинка в голубой рамке, две хохочущие ведьмы бегут за руки среди подсолнухов. — У вас здесь мило, — дипломатично прокомментировал Шелтон, разглядывая скромную обстановку. Лицо у него закаменело. Марцель проследил за его взглядом и проглотил смешок.

Длинноногий стратег не помещался на кровати даже по самым грубым прикидкам, разве что согнувшись. — Благодарю за помощь. Ужин оставьте вот здесь, на столе. Полагаю, мы можем уже воспользоваться ванной? — Да-да. С трудом выпроводив надоедливого хозяина из комнаты, Шелтон дождался, пока проскрепят ступени лестницы и хлопнет дверь внизу, и только потом коротко спросил.

И как? — Хочу курить, жрать, в душ и спать, — сообщил Марцель, покачнулся на пятках и рухнул спиной на кровать. Она жалобно крякнула, но выдержала. — Можно в любом порядке, но сначала курить. Спасибо, что поинтересовался, ты просто душка. — Я не о том. Стратег стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди и пристально смотрел на Марцеля.

— Вальц, ты же его слушал. Я видел, как ты специально дотронулся до его запястья, когда передавал удостоверение. И жене его подал руку и помог встать с кресла. А о галантности за тобой я раньше что-то не замечал. — Всё-то ты знаешь, — вздохнул он напоказ и перевернулся на бок, кутаясь в плотное покрывало. — Нет, они не имеют отношения к нашему должнику.

Хартмут Вальц и Гретта Вальц не являются Ноуаштайном, никогда не видели его лица и не знают ни одного человека с такой фамилией или именем. — Глухо, — скрипнула вторая кровать. Похоже, Шелтон Несгибаемый все же решил присесть и не корчить из себя статую. Что ж, отрицательный результат — тоже результат. В конце концов, я не ждал, что мы сразу по прибытии в город найдем человека, который обул шельдерскую группу на триста миллионов чистыми.

— Кстати, Шванг, насчет сигарет, ты ничего не ронял на площади случайно? — Я? — Марцель подскочил как ужаленный. — Ты на что намекаешь? Стратег ничего не ответил, разлёгся на своей кровати, заложив ногу на ногу. За окном как назлогра мыхнуло, уже совсем близко.

Небеса были истинно чёрными. Марцель торопливо зашарил по карманам, нашёл спички. Один, два, три коробка, но единственная, последняя пачка сигарет как испарилась. «Где?», — угрюмо уставился он на Шелтона. Стратег ни на секунду не задумался. — На краю площади, около дома старухи-кошатницы.

Сволочь, — констатировал Марцель, — видел, но не сказал. А если я сейчас не успею до грозы сбегать? — Значит, я проведу с тобой одну счастливую ночь, не задыхаясь от табачного дыма. И в любом случае успею первым спокойно вымыться, пока ты будешь носиться за сигаретами. Дружелюбно улыбнулся в потолок Шелтон. Удачи, Шванг, хорошей тебе прогулки перед сном. Марцель хотел пафосно пообещать страшную месть в ближайшем будущем, но тут опять громыхнуло, и угрозы пришлось отложить.

Появился риск остаться без сигарет до завтрашнего дня, если не поспешить сейчас, а ведь наверняка еще придется тратить время, выпрашивая у хозяина ключи от входной двери. Обошлось. Хафельберг был настолько провинциальным городком, что двери на ночь здесь, как выяснилось, не закрывали принципиально. На улице Марцель не сразу сориентировался, куда надо бежать, было темно, фонари не горели, только небо иногда подсвечивало дорогу беззвучными вспышками.

Спасла положение очередная ветвистая молния, ударившая прямо в ратушный шпиль. Тут же вспомнилось, что кошачий дом стоял наискосок от ратуши, на противоположном конце площади. Дальше стало полегче. Сигареты, тем более свои, любимые, Марцель мог отыскать и в полной темноте, по одному запаху.

А если подсвечивать себе зажженной спичкой, то вообще расплюнуть. — Есть! — азартно вскинул руку Марцель, заметив на брусчатке белую картонку с синим принтом. — Я такой везучий, что сам себе завидую. — Ну-ка, идите ко мне, мои хорошие. Один вид смятой пачки подействовал успокаивающе.

Даже расхотелось идти и бить Шелтону морду. Всё равно не допрыгнешь. — Лучше вместо этого здесь покурю. Без идиотских нотаций. С удовольствием загубив четыре спички, Марсель наконец затянулся. Гроза, погремев немного над головой, свалила куда-то к югу. Небо на севере постепенно светлело, кое-где, в разрыв туч проглядывали звезды. Яркие. Провинция, возвышенность, никаких тебе задымлений, как в мегаполисе.

Сунув руки в карманы, телепат покружил сначала по площади, а потом выбрел на боковую улицу. Не особо стараясь запоминать дорогу. Легче потом вернуться, ориентируясь на мысленный шепот Шелтона, чем сейчас забивать себе мозги. Улица вполне предсказуемо вывела к речке, рассекающий Хаффельберг пополам. На тот берег тянулся узкий пешеходный мост, деревянный, к удивлению Марцеля.

За день перила нагрелись, и теперь сидеть на них было сплошным удовольствием, даже несмотря на то, что от воды слегка несло загнивающей тиной. И за свежими впечатлениями телепат не сразу заметил, что на мосту он не один. — Добрый вечер, фрау. Вежливо здороваться с туманным женским силуэтом было глупо, но молчать ещё хуже. Незнакомка взмахнула рукой, словно в знак приветствия. Марцель заулыбался и спрыгнул с перил обратно на мост, отводя в сторону руку с зажжённой сигаретой.

Шелтон ведь спросил, вести себя с местными, как поймальчик. И только спустя долгие, бесконечно долгие три секунды накатило осознание. Марцель только видел эту женщину. Не чувствовал, не слышал. Сигарета, разбрасывая красноватые искры, стукнула о перила и полетела в воду.

Дрожащими руками Марцель полез за спичками. Чиркнул осторожно, стараясь зажечь огонек с первого раза. Близко, очень близко, в шагах в пяти действительно стояла молодая женщина. Ржеволосая, в джинсах и клетчатой рубашке, застегнутой на все пуговицы. Незнакомка приветливо улыбнулась Марселю, уголки губ у него едва-едва дернулись в ответные улыбки, сердце зачастило, как сумасшедшее, и вдруг закричало беззвучно.

Рот ее был раскрыт, точно криком его раздирало изнутри, глаза превратились в узкие щелки, лоб испещрили морщины, кожа смялась, словно бумажная. А потом девушка подняла руки и вспыхнула, как спичка, ярким, пронзительно-оранжевым пламенем. Марцель стоял в четырех шагах от нее и видел все — проступающую сквозь одежду угольную черноту, обнажающиеся медленно кости, цепочку с каким-то дешевым амулетом, плавящуюся как сырная стружка в духовке.

Последними сгорели почему-то волосы, такие же ярко-рыжие как пламя. Марцель сухо сглотнул и отступил назад, и почти сразу шагнул вперед, желание убедиться в том, что это померещилась, почудилась, приглючилась, возобладала над иррациональным страхом перед смертью.

На том месте, где стояла сгоревшая девушка, не осталось ничего. Марцель на коленках прополз полмаста, ощупывая каждый миллиметр деревянного настила. Ни опаленного пятна, ни спекшихся металлических фрагментов от сгоревшей молнии или пуговиц, ни даже искры, только воздух был горьким от запаха гари. Догадка, мгновенная и обезоруживающе ужасная, прошила разум.

Самый, самый, самый жуткий кошмар всех телепатов. «Шелтон», — простонал Марцель, с трудом поднимаясь на подкибающихся ногах. «Шелтон, я свихнулся, я все-таки свихнулся». Обратный путь оказался адом. Марцель никак не мог сосредоточиться на реальном мире.

Все вокруг превратилось в сумасшедшую какофонию разрозненных монологов, мужских и женских, детского невнятного попискивания и старческого бормотания, как если бы телепат продирался сквозь густую толпу, в которой каждый бы внил себе под нос скверно заученный отрывок из газетной статьи. А важен был только один голос Шелтона, холодный, безвкусный, спасительный, как глоток воды, когда просыпаешься с пересохшим горлом от ночного кошмара.

Марцель шел на голос, как лиса по кроличьему следу. «Дойти, дойти, дойти!» Лестницу на второй этаж он, кажется, преодолел ползком, по крайней мере, в комнату точно ввалился на четвереньках. Шелтон, видавший и не такое, глянул поверх ноутбука и опять углубился в расчеты. «Встань и отряхнись!

Почему в таком виде? Я же говорил, что надо вести себя незаметно. Марцель зажмурился, под черепом сцепились рогами два желания, убить и сдохнуть, и медленно пополз вперед. Нашел Шелтона на ощупь, уткнулся лбом в колено и только потом вытолкнул из себя оправдание. — Никто не видел. Правда. — Почему ты в таком виде, — повторил стратег.

Клавиши ритмично щелкали, что-то потрескивало, и Марцель представлял, что это на него сыплются электрические искры. Шварк, шварк, шварк, шванг, шванг, шванг. Сейчас от искр загорятся волосы, и он вспыхнет, как та женщина на мосту. — Не знаю, наверное, падал или бежал напрямую через полисадники.

Я не видел ничего, Шелтон, Шелтон, только голоса в голове были, и всякие мысли шебуршащие. Шелтон, я с ума сошел!

Пожаловался Марцель, кусая губы. Отчаянно хотелось курить. — С ума сошел! — ровным голосом переспросил стратег. Щелкнула крышка ноута. — Это серьезно. Сиди так и не двигайся, я тебя посмотрю. Накатило облегчение. Курт Шелтон не только стратег, чистый, логичный, архисложный разум, хотя и этого хватает, чтобы по нему истекали слюнями все шелдерские службы безопасности и мафиозные группировки вместе взятые.

Он еще и биокинетик. Дурацкое название Марцелю не нравится. Старомодный «целитель» звучит лучше и ярче отражает его сущность. Оператор биологических единиц, механик живых организмов. Он может диагностировать любую физическую неполадку в человеческом теле, идентифицировать ее и устранить.

Ну, почти любую. Психические отклонения вылечить нельзя, но можно хотя бы их обнаружить. «Спасибо», — прошептал Марцель непослушными губами. «Спасибо, спасибо, спасибо!» «Помолчи», — сказал же, — «сиди спокойно». В голосе Шелтона прорезалось раздражение. Марселя без всякой телепатии понимал, почему. Биокинез требовал болевой стимуляции.

Хочешь посмотреть, что там внутри, под человеческой шкуркой, воткни себе иголку в плечо или ущипни кожу до синяка. Для лечения приходилось искать стимул посерьезнее, поэтому Шелтон знал наизусть все легкодоступные болевые точки. Хорошо еще, что чувствительность у биокинетиков была завышена до предела и обычно удавалось отделываться одними неприятными ощущениями, избегая серьёзных травм. Но даже боль Шелтон ненавидел люто, поэтому свои способности скрывал со всей изворотливостью стратега.

Знал о них, наверное, только Марцель. Только он имел право замирать настороженно, пока тёплые пальцы силой давили на виски, осторожно массировали кожу головы, поглаживали лицо, а исключительный разум Шелтона анализировал состояние чужого рассудка. Через некоторое время стратег загадочных мыкнул и откинул крышку ноута.

Опять застучали клавиши. Щелк, щелк, щелк. Шванг, шванг, шванг. Псих? И как я? В пределах нормы. Ровно ответил Шелтон. Напуган до истерики, но никаких значительных отклонений. Выспишься, перекусишь, выкуришь сигарету и будешь в порядке. Ложная тревога, Шванг. У меня один вопрос.

Что спровоцировало этот приступ?

Там девушка сгорела. Заживо.

О-о-о! Шелтон даже не потрудился достоверно изобразить удивление. — Надеюсь, ты хорошо спрятал труп? Нам еще тут работать. — Придурок! Марцель сердито боднул лбом коленку Шелтона. — Это Это не я сделал. Да? Значит, у нас конкуренты? Вот теперь стратег заинтересовался. И хватит об меня биться, а то правда что-нибудь повредишь у себя в голове.

Марцель послушно замер. Открывать глаза пока не хотелось. Слишком приятно было просто сидеть и слушать Шелтона. Не разум, сложнейший механизм. Даже Марцелю, Телепату, невозможно осознать процессы, которые происходили внутри него. Учисления, схемы, логические цепочки, слишком запутанные, чтобы их понимать.

Рассудок не справляется и пасует, а какофония отдельных мыслей сливается в ровный прохладный гул, и слушать его можно бесконечно, как бесконечно смотрят на волны, вновь и вновь набегающие на берег, на трепещущее пламя. Пламя. Марцель очнулся от полутранса. Шелтон все еще терпеливо ждал продолжения рассказа. На мосту я увидел девушку, только увидел, мысленного шепота у нее не было, вообще никакого.

Знаешь, люди попадаются разные, кто-то думает тише, кто-то громче, у кого-то в мыслях ни слова, а одни картинки или вообще какая-нибудь хаотическая мешанина ассоциаций образов, которые прочитать невозможно. Но тут было вообще глухо, ни единого звука, как будто это была не живая девушка, а какая-то коллограмма. Марцель нервно потер виски, подумал о сигаретах и вспомнил, что, кажется, уронил пачку на мосту.

Раньше эта мысль ввергла бы его в панику, но сейчас было слишком хорошо. Я посветил спичкой, хотел разобраться, откуда эта девчонка взялась, а она вдруг разинула рот, как будто заорала, только без звука. А потом вспыхнула как-то спичка. И сгорела. Вот. — Интересно. — протянул Шелтон, откинулся на спинку стула и заложил руки за голову.

Экран ноута сиротливо светился в темноте. То зеленоватый, то кислотно-голубой. — Это всё? — Ну, да. Я пошарил на месте. Следов возгорания нет, но пахнет дымом и… Марцель помялся, но потом вспомнил, что напарнику лучше сразу говорить всю правду. И болью. Я раньше думал, что все эти россказни про то, что мысли оседают на месте преступления, полная хрень, а теперь сомневаюсь.

Некоторое время Шелтон разглядывал темноту за окном, подозрительно щурясь. — Забудь об этом, — решил он наконец. — Возможно, ты просто словил чей-нибудь сон. Такое ведь уже было? — Ну, было, — неохотно осознался Марцель, — но во сне. А тут я точно не спал.

Все случается в первый раз. — Ну, Шелтон… — Успокойся, — с нажимом повторил стратег, стуча по клавишам. — Физически ты здоров. Эмоциональный дискомфорт пройдет, как только ты перекроешь неприятные воспоминания чем-нибудь рутинным. Сходи в душ, конфетку сгрызи, что ты там обычно делаешь? Давай, иди, не мешай мне работать. Покури, что ли? Ах, да, ты же сигареты посеял.

«Мстительная мразь», — с удовольствием констатировал Марцель. Ну и сиди со своим компом, зрение испортишь. Как испорчу, так и починю. Ответить на это было нечего. В ванной Марцель чувствовал себя неловко. Не потому, что чужое место. Своего дома у телепата вообще не было, к гостиницам он привык. А потому, что до жути не хотелось оставаться одному.

Но просить Шелтона подежурить за занавеской, пока Марцель.

Будет плескаться… нет, убьет же, причем в буквальном смысле.

Шелтон терпел выходки телепата, потому что тот был ему выгоден. Но если недостатки перевесили бы возможные плюсы, избавился бы в тот же день. Может, действительно бы убил, но, скорее всего, просто уехал без предупреждения. А это тоже смерть, только отсроченная. Телепат в одиночку, без тщательных расчетов стратега через пару месяцев вляпается либо в мафию, либо в спецслужбы, а там ему быстро перепишут личность или отправят в утиль.

В лучшем случае протянет два-три года, прячась по норам, а потом тихо свихнется. А Шелтон запросто выживет и без напарника. И что за шлак лезет сегодня в голову? Наверное, посторонним в это верилось с трудом, но Марцель был человеком болезненно аккуратным. Иногда до смешного доходило, как сейчас вот. Сначала прибрался в ванной, расставил банки и тюбики на полке по цвету и размеру, ровно повесил полотенце, настроил воду до совершенной температуры и только потом стал раздеваться сам.

Носки, джинсы, футболка, белье, всё сложено в идеальную стопку, на самом верху, как вишенка на торте очки, металлическая оправа под серебро, фиолетовые стекла, на душке брелок с пиратской эмблемой.

Без одежды и побрякушек телепат чувствовал себя беззащитным, только он и чужие мысли вокруг, и даже за много-много лет не удалось привыкнуть к тому, что эти другие его не слышат, только он их, а значит, бояться нечего. «Всё будет хорошо», — бормотал Марцель, намыливая голову по второму разу. Горячие струи воды били по спине, в ушах звенело.

Шелсон потом станет ругаться, что кретин едва не довёл себя до теплового удара, но сейчас Марцелю было всё равно, лишь бы заглушить тревогу.

«Всё будет хорошо, хорошо, хорошо».

Гроза тоже гремела, даже по ратушному шпилю молния шарахнула. И что? В итоге прошла мимо. Может, и с этими глюками про горящую девушку будет так же? Подумаешь, вдруг правда словил чей-то кошмарный сон. Марцель замер, мыло щипало глаза. — Нет, — тихо сказал он, — ни хрена это был не сон.

В этом-то и проблема. Пока Марцель отмывался до скрипа и подсушивал волосы полотенцем, Шелтон успел не только доделать работу, но и уснуть. Свет в комнате не горел, кроме ночника над кроватью телепата фантасмагорического и сине-фиолетового месяца в желтых звездах. Окна были распахнуты настежь, и занавески мерно колыхались. По черному экрану ноута бежала строка с лаконичным напоминанием.

«Пожрать не забудь, кретин!» Марцель хмыкнул. Ужинать, тем более остывшим овощным рагу с жирными с ордельками он не собирался, но раз уж Шелтон соизволил напомнить… Сидя с тарелкой на подоконнике и глядя на темную громадину монастыря, подсвеченную бледным серпом луны, Марцель отчего-то не мог избавиться от мысли, что произошедшее с ним сегодня будет еще долго аукаться.

И бежать некуда. Они уже взяли задание на возврат долга Шельдорфской группе, а значит, придется поработать с этим городом. Шпиль ратуши, стены монастыря, неровная брусчатка, деревянный мост и шесть с половиной тысяч жителей, шесть с половиной тысяч тайн, из которых нужна только одна. Но для того, чтобы выцепить ее, придется пропустить через себя их все.

А то невыносимое «нечто», которое приветливо взмахнуло Марцель рукой на мосту, будет стоять за плечом постоянно. И смотреть. Думать об этом было жутко. Не думать невозможно. Марцель аккуратно составил пустую тарелку на стол, тщательно закрыл ставни, проверил задвижку на двери, оттягивая момент решения. Вздохнул, помялся, присел на пол у кровати Шелтона.

«Ты спишь?» Ноль внимания. Тональность мыслей даже не поменялась. Те же сложные логические цепочки, как всегда, но сейчас глубже, под пышным слоем невнятных образов и видений. Шилтон совершенно точно спал, он не пошевелился даже тогда, когда Марцель осторожно отогнул край его одеяла и пощекотал ногтем басую пятку. Телепатический контакт, как и биокинез, тоже легче всего поддерживать через прикосновения.

Я просто немного настроюсь на твои мысли, придурок, — и пойду спать к себе, — пробормотал Марцель. — Постарайся утром меня не убить. Нервно выдохнул и прижался щекой к костлявой лодыжке Шелтона. Прохладный шепот поднялся выше, выше, под самый потолок тесной комнатушки и рухнул на Марцеля. Тот прерывисто вздохнул, едва не захлебнувшись чужими с нами, и позволил увлечь себя на глубину.

Курту Шелтону кошмары не снились никогда. Марселю Шванку с недавних пор тоже. — Шванк, ты мелкая, трусливая, эгоистичная дрянь! Шелтон никогда не повышал голоса, но когда он говорил так, телепат непросто проснулся, его буквально вышвырнул из сна инстинкт самосохранения.

— Не знаю за что, но извиняюсь, не кричи только, — пролепетал Марцель, но тут осознал, что происходит, и, глотая убийственно-неуместный смех, начал быстро-быстро сползать с постели задом наперед, стараясь держать Шелтона в поле зрения. — Да не кипятись ты так! Подумаешь, занесло меня не туда во сне. Ты же не будешь убивать своего единственного и неповторимого напарника за то, что он случайно отлежал тебе коленку.

— Случайно, я подчеркиваю. Знаешь, что такое случайно? Это, типа, ненарочно, без преступного умысла. Марцель действительно не помнил, как его угораздило во сне перебраться с пола к Шелтону на кровать и там свернуться клубком, невинно обнимая чужую ногу. Впрочем, стратега вряд ли волновали какие бы то ни было объяснения.

Он многое спускал на тормозах, но неприкосновенность личного пространства хранил свято. Сначала Марцеля это забавляло. «Надо же, и у хладнокровных сволочей бывают навязчивые идеи». И он специально доводил напарника. Но потом Шелтон как-то обронил, что биокинетики в принципе чужих прикосновений не выносят, даже случайных. Чувствительность кожи слишком высокая, всё тело как оголённый нерв, и это с ума сводит и тому подобное.

Сумасшествие телепаты сам боялся до подгибающихся коленок, поэтому с тех пор старался лишний раз Шелтона не беспокоить и не ржать над его правилами предосторожности. Всегда ходить в одежде с длинными рукавами, носить с собой перчатки, держаться холодно и безукоризненно вежливо, чтобы собеседник не вздумал сокращать дистанцию, аккуратно выбирать девушек для компании.

Проблема была в том, что Марцель правила не то, чтобы не любил. Он про них просто не помнил. Иногда это выходило боком им обоим. Как сейчас.

«Шванг! Хочешь, я завтрак приготовлю?» — заговорщически предложил Марцель, понизив голос, как дилер на темной улице. — Мне все равно за сигаретами надо в магазин бежать. Я могу и тебе что-нибудь купить. Успокоительное, например. Тут он все-таки заржал, и это оказался уже перебор. У стратега и так редко бывало хорошее настроение по утрам, потому что идеальные мозги начинали работать не сразу, а только после чашки приторно-сладкого кофе.

— А-а-а! Только не ногами! Приложиться спиной Оппол оказалось неприятно, но терпимо. Видимо, цели прикончить напарника у стратега всё-таки не было. — Никогда больше так не делай, — скучным голосом произнёс Шелтон, слегка надавливая босой ступнёй на горло Марцеллю. Тот и не пытался пошевелиться. Трагично распластался по ковру, раскинув руки в стороны и беззвучно хохотал.

Дергаться было бесполезно. Во-первых, Шелтон все равно был сильнее и тяжелее почти в два раза, во-вторых, ему требовалось срочно спустить пар. — Каюсь. Заблуждался. Ошибался. Кстати, у тебя простыня на тогу похожа, только надо ее не так просто через плечо перекидывать, а закалывать чем-то. Тебе идет.

Хватит ржать. — Ну, я серьёзно, прям оратор! Ступня надавила на горло сильнее, и Марцель поперхнулся. — Не, тиран, тиран-оратор, тиранозавр! — Хватит, я сказал, — повторил Шелтон угрожающе. Марцель изобразил смертные судороги. Замер, закатил глаза, подумал и ещё вывалил язык на сторону.

Шелтон сдался. «Ты неисправим. Исчезни с глаз моих!» «Слушаюсь и повинуюсь!» радостно осклабился Марцель, мгновенно оживая. «Я за сигаретами. Тебе что купить?» «Ничего». «Ага, понял. А кроме сыра и крекеров?» «Исчезни, я сказал!» «Ну, экзотические фрукты вряд ли будут завозить в местный супермаркет.

Кстати, а можно ли считать папаю чем-то экзотическим?» Ее ж везде навалом. А ты знаешь, что если на дынном дереве растут только цветочки с пестиками, то она называется не папайя, а мамайя. Эй, ты слушаешь? У-у-у, да ну тебя, зануда. Шелтон, как был, в тоге из простыни, босой и лохматой перебрался за письменный стол, включил ноут и воткнул в уши наушники.

Ушел в глухую оборону. В таком положении ему не был страшен даже приступ хорошего настроения у напарника. А утро, как нарочно, выдалось такое замечательное, что приступ того самого хорошего настроения грозил затянуться на несколько часов. Марсель распахнул ставни и высунулся наружу, перегибаясь далеко за подоконник.

Расцвело только недавно, и воздух еще не успел прогреться. Он был свежим, сочным, как арбуз из холодильника. Хотелось жадно вдыхать полной грудью и смаковать каждый вдох. Прущатка мокро блестела, то ли роса выпала, то ли ночью тучи все же зацепили краешком город. Солнце пряталось где-то за темной громадиной монастыря, и казалось, что свет льется не из конкретного места, а отовсюду с неба, на аккуратные черепичные крыши, ухоженные сады, на площадь и зеленоватую ленту реки.

Хафельберг неторопливо просыпался. У детей пока не закончились каникулы, а старшее поколение работало больше в охотку. Никаких тебе скучных офисов или фабрик, у каждого своё любимое дело или семейный бизнес. Поэтому, наверное, ощущение от утра было воскресное, а не понедельничное.

Или даже праздничное. Так ясно ощущалось в городском шуме ожидание подарков. Марцель счастливо жмурился, вслушиваясь в мысленный гомон. Трудолюбивые фрау уже готовили завтрак, напивая себе под нос. Ленивые досматривали последние, самые сладкие сны. Пожилые, но все еще бодрые герры сообща выгуливали вдоль речки своих мопсов, спаниелей и пуделей. Монахини пололи грядки на огороде за монастырем. Старуха из углового дома созывала гортанным голосом бесчисленных кошек.

Жизнь текла так, словно времени впереди оставалось даже слишком много. Внизу по улице пробежали на перегонки две девчонки, совсем мелкие, лет по восемь. За ними неспеша следовали мамаши, бурно обсуждая какого-то Густава и его гулящую дочь. Марцель торопливо юркнул обратно в комнату. Еще не хватало в первый день засветиться перед местными фрау чуть ли не голышом.

Они бы вряд ли оценили вид по достоинству. Вот если бы Шелтон так в окошке показался. Зависливо пыхтя, Марцель влез во вчерашние джинсы и футболку, перевесил брелок-черепушку с фиолетовых очков на шизофренические желтые, глянул на свое отражение в металлической крышке ноута и заскрепел зубами. Волосы, так и не высушенные вчера до конца, стояли дыбом. «Сволочи!

Все кругом сволочи! Все меня ненавидят!» Марцель с руганью полез в чемодан за феном и щеткой. Даже собственные волосы! И те сволочи! Шелтон, кажется, наметание телепата из ванной в комнату и обратно внимания не обращал. Но когда тот привел наконец порядок в свое каре, напялил очки, зашнуровал кроссовки и собрался выходить, негромко напомнил, не снимая наушников. — Мою кредитку возьми! Твоя пустая была, придурок!

Мартель пробурчал нечто среднее между благодарностью и нецензурщиной, схватил карточку и смылся из комнаты, пока еще чего-нибудь ласковое не услышал вдогонку. А на улице оказалось даже лучше, чем виделось из окна. Утренний холодок пощипывал голые руки, прогоняя остатки сонливости. Хотелось бежать в припрыжку, напрямик через чужие клумбы и ухоженные палисадники, разгоняя вездесущих кошек и перекормленных голубей.

Марсель даже рискнул и свернул к речке, к злополучному мосту, но в ярком солнечном свете вчерашний кошмар действительно казался глюком, чужим сном. Единственное, что напоминало о нем, промокшая от росы сигаретная пачка и народное пятно на деревянном настиле, издалека бросающееся в глаза. Воровато оглянувшись, Марцель поднял ее, донес до урны и выбросил.

Обычно его одержимость аккуратностью распространялась только наличное имущество и временное жилище, но в этом кукольном городке царила такая чистота, что нарушать её было почти болезненно. К тому же Шелтон просил не выделяться. Бесшабашно весёлое настроение куда-то сдулось. Марцель немного побродил вокруг моста, а потом прислушался к городу и отыскал супермаркет. Народу там толкалось немного.

Несколько тощих и одинаково сонных домохозяек закупались диетическими хлопьями для завтрака, кофе из цикория и молоком с полпроцентной жирностью. Мальчишка уныло набирал в корзинку собачьи консервы. У стенда с косметическими средствами задумчиво изучала состав шампуня долговязая девушка в мешковатом черном свитере и узких джинсах. Мысли у нее были неразборчивые. Картинки, звуки, смутные образы, ни намека на сформировавшуюся речь.

Марцель заинтересованно прислушался. Такой тип сознания встречался достаточно редко, в основном у маленьких детей, а годам к десяти уже почти все начинали думать хотя бы обрывочными фразами. Исключение составляли психи, латентные телепаты и особо талантливые художники. Марцель задумался, к какому типу относится незнакомка и слегка отвлекся от реальности.

«Привет! Ты приезжий?» Он даже не сразу сообразил, что обращаются именно к нему, причем не кто-то, а та самая странная девушка. Речь у нее не предварялась мысленным формулированием будущей фразы. Один-ноль в пользу версии о латентной телепатке. «Тип-то-о, а ты местная?», — дружелюбно оскалился Марцель и, задрав голову, с любопытством уставился на незнакомку.

Черты лица у нее были резкие, по ассоциации с хищной птицей. Истребиный нос, четко обозначенные скулы, узкие губы. Глаза темно-кари, почти в черноту, и сонные. Обычно женщин такие черты не красят, но это была молоденькая свеженькая, лет 17, не больше, не складная еще, не сформировавшаяся, на исходе подросткового бунта, нарочито в мужской одежде, но зато с куцей-косичкой.

«Смешная». «Ага, местная. Клёвые очки», — похвалила она, заложила руки за спину и покачнулась на пятках. «Я вообще клёвый», — доверительно сообщил Марцель. Марцель. Вижу. Я. Ульрике. Шва. Марцель. В последний момент телепат почему-то исправился. Своё настоящее имя он светить не любил, но тут как током дёрнуло.

Не подходит для общения с этой девчонкой прозвище, ставшее с подачи стратега фамилией. Приятно было познакомиться, Марцель. А сыр здесь не покупай. Он горький. Глубокомысленно посоветовала Ульрике. До встречи. — Ну да, до встречи. Запоздала пробормотал Марцель, пытаясь решить про себя головоломку. Девчонка случайно ляпнула про сыр или словила его мысли.

— Она что ли правда из наших? Марцель уставился ей в спину. Телепатка шла к кассам между рядами с бокалей, слегка раскинув руки, словно балансируя на невидимом канате. В разрыве между стойками она попала в пятно солнечного света, темно-русые волосы вспыхнули рыжим, и Марцеля Я пробрала от жуткого ощущения дежавю, девушка, рыжие волосы, огонь.

Сразу стало неуютно. Бродить по магазину, придирчиво выбирая продукты, Марцелю расхотелось. Он торопливо покидал в корзину острые крекеры, оливки, что-то сладкое, ненадолго завис над холодильником с нарезками, но глянул на даты и передумал брать сыр. На кассе, естественно, оказалось, что любимых сигарет Марцеля тут отродясь не водилось. Пришлось брать какую-то дешевую отраву.

На заправке посмотрите, там выбор больше, — добродушно посоветовал сердобольный кассир. Марцель, конечно, покивал и благодарно поулыбался, но тащиться на другой конец города ему пока не хотелось. — Ничего, потерпит Шелтон Денек и ментоловые вонючки. На обратном пути Марцель опять заметил краем глаза ульрики. Она сидела на корточках на мосту и методично ковыряла ногтем деревянной настил.

Волосы у нее были уже распущены, и на Солнце отдавали ржавчиной.

Завтракать пришлось в компании Вальца и его жёнушки. В этом оказались и свои плюсы. Шелтона обеспечили и любимым пресным сыром, и сносным даже на придирчивый вкус кофе, а Марцелю по первой же просьбе испекли оладьи. Гретта, в отличие от мужа, радовалась постояльцам не только из-за того, что с них можно было содрать деньги. Ей отчаянно хотелось общения. Взрослые дети давным-давно переехали в город и звонили раз в год в лучшем случае, а сама она мегаполисов боялась, до паралича посреди оживленной столичной улицы.

Минусов было два. Во-первых, не получилось совместить ежеутренний инструктаж от Шелтона с завтраком, во-вторых, пришлось поддерживать идиотский разговор и отвечать на дотошные расспросы. Мартель откровенно скучал и не стеснялся обогащать свою легенду бредовыми подробностями, игнорируя предупреждающие взгляды стратега.

— Значит, вы изучаете архитектуру? Ой, как здорово! Наш младшенький тоже хотел, но пошел на экономику, да, Хартмут? Фрау Гретта подперла щеку рукой и приготовилась внимать. — Я воспитывался как раз в приюте при таком монастыре, вот поэтому и решил потом изучать кирпичную готику, печально поддакнул Марцель.

Шелпан поперхнулся глотком кофе. — Ох, а ваши родители, — взволнованно выдохнула Гретта. Морщинистые щеки раскраснелись от переживаний. — Никогда их не видел, — с видом поймальчика опустил глаза Марцель. — Если верить генкарте, один из них был британцем, поэтому для меня так много значит опека профессора Шелтона.

Он мне отца заменил, — трагически прошептал телепат. Гретта сочувственно шмыгнула носом, Вальц заерзал на месте. Шелтон невероятно медленно открыл сахарницу и подложил себе в кофе еще четыре ложки сахара, сыпая его в чашку аккуратной тонкой струйкой. Направление кирпичной готики в архитектуре изучено вдоль и поперек. Безмятежно улыбаясь, стратег попытался вернуть разговор в относительно безопасное русло.

Поэтому в своей работе мы хотели бы сделать упор на историческую перспективу и и роль монастыря святой Клары в жизни города. К слову, кому, по вашему мнению, лучше всего обратиться с расспросами на эту тему? Шелтон, само воплощение вежливой заинтересованности, повернулся к хозяевам дома. Растаявшая от внимания молодого и красивого профессора, Гретта набрала воздуху, чтобы выложить все, что знает, но муженек ее опередил.

— Но экскурсиями у нас отдельный человек занимается. Хитро сощурился он, и мысли у него наполнились кисловато тянущим желанием подзаработать. У Мартеляш скулы свело от злости. — Герр Шнайдер сильно обидится, если я у него бизнес буду перебивать, да, не по-соседски это, но если нужно, адресок я подкину, Герр Шнайдер все расскажет, да, и цены у него умеренные.

И мне он потом процент с прибыли отстегнет. Это осталось невысказанным, но буквально повисло в воздухе. Никакой телепатии не надо, чтоб догадаться. Кстати, о телепатии. Марцель под столом ущипнул себя за локоть, дождался, пока глаза станут влажными, и потелячье уставился на Гретту.

Женщина и так была уже на крючке, понадобился лишь небольшой толчок, чтоб установить контакт. А когда люди начинают кому-то сочувствовать, то открываются достаточно сильно. Шелтон, глянув на напарника, мгновенно сообразил, что к чему.

Откровенно говоря, нам требуется не столько обзорная экскурсия, сколько беседы с местными экспертами, с теми, кто разбирается в истории города, кто знаком с большинством его жителей, может, старожилы или те, кто в силу своей профессии часто имеет дело с людьми. «Вы можете посоветовать кого-нибудь?» Ну… Гретта всё ещё колебалась, опасаясь мужненного недовольства, но мысли её ничего не связывало. Марцель едва сдерживал сытую улыбку, пролистывая этот виртуальный каталог с именами, адресами, короткими и точными характеристиками.

«Я даже не знаю…» Интенсивность мысленного потока усилилась. Полезла куча посторонней информации. Случайные воспоминания об упомянутых людях, размышления самой Греты, каждый вечер глядящий на монастырь из окна спальни, страх перед бранью вальца. Марцель проглотил рвущиеся на язык ругательства. Голова становилась похожа на ведро, в которое пытались перелить воду из целой бочки.

И был только один способ не расплескать такой массив информации. Стараясь не разрывать контакт с Гретой, Марцель уронил вилку под стол, ойкнул, полез за ней, как будто бы случайно оперся на бок Шелтона и незаметно задрал край водолазки, прижимая раскрытую ладонь к голой коже. На секунду все сложные, безупречно логичные мысленные построения стратега перекрыла одна мысль — холодные руки, боже мой, какие холодные — а потом Марцель вывалил ему в голову то, что успел вытянуть из Гретты и разорвал оба контакта.

Тут же появилось ощущение, что вот-вот из носа кровь пойдёт. Такой металлический запах и мерзкое чувство, будто кто-то мозги через трубочку вытягивает.

— Спасибо за помощь, непременно обратимся за экскурсией к вашему другу, Гервальц, — донёсся до него глухой голос напарника. Марцель вяло вспомнил, что он вообще-то за вилкой наклонился и сидеть под столом глупо. Через пару минут должно было полегчать, но сейчас… — Шванг, с вами все в порядке? — Ага, — Марцель проглотил смешок, — я тут, э-э-э, таракана увидел, вот и завис. Уже вылезаю.

Таракана? Волна ужаса, накатившая от Греты, отозвалась в мозгах неприятной щекоткой. — Может, с улицы забежал, — мирно предположил Шелтон. — Мы, пожалуй, пойдем. Благодарю за завтрак, это было замечательно. «Да-да, обалдеть просто», — энергично поддакнул Марцель. «Фрау Гретта, вы просто волшебница. Кстати, таракан убежал под буфет».

Фрау залилась краской до ушей. В столовую Марцель покидал с чувством глубокого удовлетворения, хотя голова трещала, как с похмелья, а в лестнице теперь по ощущениям было не 30 ступенек, а 130. «Может, обезболивающий выпьешь», — предложил Шелтон. Телепат, постановая, распластался на кровати, прижав к животу подушку. «Ня, это вредно. Сейчас пройдет, забей».

Он еще немного поюрзал и замер. «Ну как? Что-нибудь полезное есть?» «Да. В план придется вносить коррективы». «Даже так?» Мартель перевернулся на бок и заинтересованно уставился на стратега. «И что теперь делаем?» «Идём в монастырь», — сообщил Шелтон и машинально погладил ноут. Я околебался, думая, с чего начать поиски Ноуаштайна.

Лучшим и самым простым вариантом представлялся просмотр записей в регистрационной базе полицейского отделения, потому что все вновь прибывшие либо вернувшиеся в город обязаны становиться на учёт. Точнее, не обязаны, но так будет меньше всего проблем с медицинской страховкой в случае неприятностей. К тому же это естественно, два исследователя прибывают в город, наводят связи с полицией, тебе было бы несложно усыпить на пару минут дежурного, а я быстро скопировал бы базу к себе.

Но одна мысль фрау Гретты заставила меня передумать. — И какая? — Священник из церкви при монастыре Святой Клары собирается уехать в столицу. У него обнаружили рак, а больницы должного уровня в Хафельберге нет. На замену отцу Петеру приедет некий Александр Декстер, который первое время не будет знать своих прихожан.

Понятно. А зачем нам священник? Думаешь, Штайн станет ходить на проповеди? Разум Шелтона сейчас был похож на океан во время шторма. На первый взгляд чистый хаос, но на самом деле все подчинено строгим законам физики. Противоборство течений и воздушных потоков. Идеальная симфония. Ну, а Штайн был религиозным фанатиком. В Шельдорфе он каждое воскресенье посещал храм и часто разговаривал по душам со священниками, рассказывал о своих намерениях, о том, что тревожило его, так в конце концов и вышли на его след.

— Штайн возвращается к своим корням, в Хафельберг, и собирается там залечь на год-другой, — процитировал по памяти Марцель и поморщился. — Твою ж мать, на какой хрени прокалываются люди? Он бы еще адрес этому своему священнику оставил.

Он — верующий человек. Шилтон поднялся и натянул рукава водолазки до самых пальцев. А для верующего сама мысль о нарушении тайны и исповеди — нонсенс. «Невозможно, потому что невозможно» — вот и вся логика. И знаешь, что самое интересное, Шванг? Такие люди будут снова и снова наступать на те же грабли. Впрочем, у меня есть еще одно объяснение для такой глупой ошибки Штайна, но о нем я пока умолчу.

У Марцеля от азарта зачесались ладони. Головная боль отступила на второй план и стала совсем-совсем неважной. Ты тут сказал, что мы идем в монастырь, а при нем действующая церковь, единственная на всю округу. Думаешь, что Штайн побежит на исповедь, как только приедет? «Кто знает», — пожал плечами Шилтон, убрал за ухо непослушную вьющуюся прядь и шагнул к двери.

— Поднимайся, Шванг, и постарайся за время прогулки прийти в себя. Твои способности при общении со священником нам очень понадобятся. Монастырь Святой Клары вблизи выглядел угнетающе. Марцель почти физически ощущал на себе давление. Можно было сколько угодно убеждать себя, что во всем виновата готическая архитектура, сама идея которой заключалась чтобы человек почувствовал себя мелкой букашкой перед чем-то грандиозным и ощутил благоговейный трепет.

Но приятней от этого не становилось. И вообще, для ущемления самооценки хватало и дыл Де Шелтона, которым он едва доставал до плеча. «Мрачное тут все какое-то», — недовольно пробурчал Марцель, разглядывая монастырь сквозь желтые стекла очков. «Фу, а разве кирпичи не должны быть красные?»

Сам монастырь и большинство прилегающих построек, строили из глазурованного кирпича, — пояснил Шелтон, разглядывая центральные ворота и слегка щурясь от солнца. — А он чёрный. — Шванг, ты не смотрел свою легенду? — Смотрел. Местами. — А что, там и про кирпич было? — Было, — вздохнул стратег и даже не стал читать нотации. — Эй, вот только без этого.

Что, так и пойдёшь в монастырь сигаретой? — А нельзя? — искренне удивился Марцель. От ментола слегка щекотало горло, но после утренней встряски курить хотелось просто до боли. — Тогда подожди минут пятнадцать. Я же сдохну, если не… — Да-да, знаю. Догоняй. Глядя, как напарник неспешно направляется к воротам, Марцель меланхолично раздумывал, почему тот, вопреки своим привычкам, задержался, чтобы переодеться во все светлое — белая водолазка, жемчужно-серые брюки.

Образ на солнце получался сияющий, только нимба не хватало. Да, надо полагать, монашки будут в восторге. Сигарета догорела почти до фильтра. Марцель хотел, как обычно, бросить ее на землю и растереть ногой, но заметил, что на другом конце улицы сидят на лавочке три престарелые фрау из той болтливой породы, которой лучше не попадаться на язык.

Пришлось прогуляться до урны. Фрау приветливо заулыбались. Марцель вяло помахал рукой и побежал за напарником. — Нет, тут свихнуться можно. Никакой свободы. А Шилтон, судя по течению его мыслей, уже успел пройти вглубь монастыря и даже выбрать первую жертву своего обаяния.

Раньше работал в Британском университете, позже перевелся в Саксонскую зону, чтобы лучше изучить кирпичную готику раннего периода. Монастырь Святой Клары был основан в первой половине тринадцатого века, это типичная постройка того времени. Но, к сожалению, до наших дней дошло мало образцов, сохранившихся в таком прекрасном состоянии. У вас еще и кирпич глазурованный, а считалось, что этот элемент появился немного позднее.

Мы с моим помощником очень интересуемся. А вот и он, к слову, сестра Анхелика. Я вас познакомлю сейчас. «Очень способные и скромные юноши. Не смотрите на внешность, это всего лишь подростковый бунт. Шванг, идите сюда, я здесь». «Скромные юноши…», Марцель мысленно взвыл от восторга и, опустив очи долу, поплелся к напарнику.

«Да, да, очень скромный, особенно по сравнению с самим Шелтоном, у которого стыд и совесть отсутствуют в принципе». «Добрый день, фрау», — вежливо поздоровался Телепат. Подозревая, что вялые интонации напоминают скорее не о скромности, а о слабоумии. «Простите, профессор, я хотел сделать пару фотографий снаружи и немного отстал». «Ничего, я все понимаю. Юношеский энтузиазм», — отеческий улыбнулся Шелтон.

Зрачки у него неприятно сузились. Наверное, не стоило врать про фотографии, если аппаратуры никакой у Марцелля явно с собой нет. Ну, можно же подумать, что он делает снимки на телефон. Шванг, это не фрау, это сестра Анхелико, она монахиня и смотрительница здешнего музея. Сестра Анхелико, познакомьтесь, это Марцель Шванг, один из лучших моих студентов, а ныне еще и ассистент.

Очень горжусь им, надо сказать. Хотя гордыня, наверное, грех. Непринужденно рассмеялся Шелтон. Белозубый, домашний, солнечный, с непослушной прядью, все время выскальзывающий из-за уха, он то и дело поправлял ее, сквозь проводя пальцами от уголка глаза к виску. Монахиня следила за Шелтоном и ласково улыбалась, прикрыв морщинистые веки. Кожа у нее была словно пергаментная, желтоватая и хрупкая на вид, сплошь в пигментных пятнах.

Руки тонкие, такие птичьи косточки, как у марцеля, а глаза, голубые, удивительно ясные. Мысли у сестры Анхелики текли спокойно, точно ложились ровные стежки на полотно для вышивания. Одно к другому, привычно и размеренно. Радость от приезда нежданных визитёров из города, наслаждение тёплой и ясной погодой, память о том, что нужно подрезать какие-то там кусты в саду, а тонким флёром поверх всего размышлений о Шелтоне.

— Ах, как похож на него! — так же смеется негодник. — А он, поди, уже состарился или вовсе умер? — Боже святый, храни всех нас, дай здоровья этому мальчику. Марцель поспешно вынырнул, отодвигая мысли монахини на периферию сознания неразборчивым шепотом. Почему-то подслушивать чужие молитвы было неловко, даже такие незамысловатые.

К тому же, вряд ли эта птичка божья может знать что-то о таком мерзавце, как Штайн. Между тем, Шеллтон не терял времени зря. «Значит, с материалами из коллекции-музея мы можем ознакомиться в любое время?» «Очень хорошо», — нахмурился он, словно припоминая. «Наверное, перед началом работы нам следует хотя бы засвидетельствовать почтение отцу Петеру, так?»

Все-таки это он в свое время провел огромную работу по систематизации фондов. От монахини пахнула грустью, кисловато обреченной, застарелой. — Он редко сейчас может разговаривать с прихожанами, — вздохнула женщина, машинально оглаживая кончиками пальцев крупные агатовые четки на запястье. — Не по слабости душевной, а из-за телесного недуга. Я могу узнать, выйдет ли он сейчас к вам, но надежды немного.

— Понимаю, — Шелтон скорбно наклонил голову, — не смею требовать большего, но я был бы очень счастлив иметь возможность хотя бы взглянуть на этого удивительного человека по крупицам собравшего историю монастыря. Сестра Анхелика еще раз вздохнула и начала медленно перебирать черные бусины. Щелк, щелк, щелк.

Мартель хотела уже было вмешаться, но тут она решилась. — Подождите здесь, пожалуйста. Я проведу и отца Петера, и тогда позову вас, если он может сегодня подняться с постели, — добавила монахиня совсем тихо. — В конце концов, может, разговор с новыми людьми облегчит его страдание? Это безыскусно простое страдание острым камешком прокатилось по нервам Марцеля.

Курить захотелось просто нестерпимо, не потому что организм просил никотиновой добавки, из-за привычки не думать за сигаретой, просто чувствовать. Шванг, не надо настолько открыто плевать на правила, там была табличка «не курить». Шелтон, конечно, был дико умным, но некоторые вещи не понимал в упор. Никто не увидит.

Одна сломанная спичка, вторая, третья, наконец, вспыхнула ярким огоньком. Марцель покачал немного зажжённые сигареты и оттягиваю удовольствие. — Монашек тут на целый монастырь, человек пятнадцать. Они сейчас делами заняты. Это сестра Анхелика уже слишком старая, чтобы выполнять серьёзную работу. Вот она и дежурит у главных ворот. Так что забей. У меня всё под контролем.

Шелтон, а мне ведь придётся читать этого больного, да? — Ответ очевиден. «Не делай такие жалобные глаза!» Стратег, не слишком доверяющий мнению Марцеля, бдительно разглядывал окна монастыря и арки выходов, словно искал затаившихся монахинь. «Сначала я, конечно, попробую расспросить его по-своему, но шансы на полный удовлетворяющий моим интересам ответ оцениваю крайне низкие.

Тебе же потом будет хуже. Придется затирать лишние воспоминания в случае неудачи. — Переживу, — буркнул Марцель. Открыто демонстрировать перед Шелтоном слабость и нервозность не хотелось, но дрожащие пальцы выдавали его с головой. — В крайнем случае, ты ведь меня подлечишь. — Если ты заработаешь инсульт, конечно. Для всего остального, Шванг, есть аптека и обезболивающие.

Запрокинув голову, Марцель выпустил безупречно голубое небо облачко ментолового дыма. Тишина. Не было слышно ни цикад, ни птиц, одних, потому что еще утро, а других из-за того, что осень на носу. Вчерашняя не случившаяся гроза не считалась, она сошла бы разве что за последний привет уходящего лета. Через неделю-другую синоптики грозились такими дождями, что проселочные дороги должны были бы превратиться в сплошную грязь.

Вот бы закончить дела пораньше и свалить отсюда быстрей. Искусанные губы горячо пульсировали. Дымок почти не холодил. Марцель прикрыл глаза. Тихий шепот монашеских голосов зудел где-то на окраине сознания. Телепат чутко прислушивался, и когда один из них начал приближаться, быстро затушил сигарету окрай пачки и спрятал в карман джинсов.

— От тебя пахнет. Шелтон не упрекал, он просто ставил его в известность. — Я конфеткой зажую. Отмахнулся Марцель, запустил руку в другой карман и нашарил горсть дежурных карамелек. «Хочешь? Есть яблоко, апельсин и мёд с имбирем». Он предлагал просто так, по привычке, но Шелтон почему-то без раздумий взял яблочную конфету и зашуршал фантиком.

Марцель тоже подумывал закусить такой, но теперь из чувства противоречия выбрал имбирную. Сестра Анхелика явно шла быстрее, чем позволяло состояние ее старческих суставов и легких. По ступенькам она вообще спускалась боком, рванными шажками, похожие на маленькую черную птицу. Когда она добралась до Шелтена с Марцелем, то уже начала слегка задыхаться и прихрамывать. Но улыбка ее не оставляла сомнений в исходе дела.

Отец Петр поговорит с вами, — просто сказала монахиня. Черное одеяние слегка замялось, но она, похоже, этого даже не заметила. — Знаете, ему было так одиноко в последние дни. Думаю, свежие впечатления пойдут ему на пользу. Надо же, такой молодой, а так тяжело болеет, — горестно вздохнула она. Марцель едва удержался от смешка.

Молодому, судя по ее воспоминаниям, было далеко за шестьдесят. — На следующей неделе за ним приедут и увезут в Рейнбах. Бог даст, вылечит, и тогда к весне он уже вернется. Немного восстановив дыхание, монахиня подняла на Шелтона глаза, голубые и чистые, как августовское небо. Идите за мной, я вас провожу. Только хочу предупредить сразу.

На некоторых сестрах наших лежит обет молчания. Не стоит заговаривать с ними. Приветствовать вас они могут только кивком или улыбкой. Если нужно будет что-то узнать, то спрашивайте меня. — Хорошо, — понятливо кивнул Шелтон, — сестра Анхелика, а вам обеты не запрещают опираться на руку мужчины при ходьбе? Я вижу, что идти вам трудно, вы немного припадаете на левую ногу, могу я немного помочь? Если, разумеется, это не идет вразрез с вашими правилами.

И, — у Марцеля чуть глаза на лоб не полезли, — протянул ей руку, явно предлагая помощь, причем рукава водолазки у Шелтона были немного закатаны. — Ох, очень любезно с вашей стороны, — улыбнулась старушка и тяжело оперлась на подставленную руку стратега, крепко переплетая свои сухонькие мозолистые пальцы с его.

— Я, наверное, слишком поспешила, когда возвращалась, а годы-то уже не те. — Понимаю. Голос Шелтона даже не дрогнул, хотя по коже пробежали мурашки, а мысль буквально заклинила на желание отдернуть руку и натянуть рукав мягкой шелковистой водолазки до самых пальцев.

«Но у всех нас есть свои слабости, и только от силы характера зависит, может ли человек с ними бороться или же станет им потакать, если речь, разумеется, не идет о здоровье, как в вашем случае», — добавил он после едва заметной паузы. Марцель только зубы стиснул. Да уж, после такого представления не вышло бы прикрыться телепатическими заморочками и увильнуть от прослушивания больного человека. Умная сволочь, он бы еще додумался своей умной башкой до того, чтобы понять, у нас с ним слабости разного порядка.

Идти пришлось далеко, сначала через колоннаду, к одной из боковых лестниц, затем на второй этаж, по сумрачному коридору. Марцель в лёгкой футболке зябко ёжился и жалел, что не захватил с собой толстовку, потом почему-то опять вниз. Отец Петр сидел в кресле в какой-то холодной, тёмной, полуподвальной комнатушке, и он не просто болел, он умирал.

«У него мигрени», — тихо пояснила сестра Анхелика. Мысли её были пропитаны уже не тоской, скорбью. Свет, жара, шум — всё мешает. Мы нарочно подготовили старую келью. Здесь ничего не беспокоит. Марцель прерывисто выдохнул, максимально отключаясь от контакта. — Шелтон, тварь, будешь мне должен.

Но в одном стратег был прав. Телепаты такого уровня, как Марцель, должны уметь делать свою работу и через не хочу, и через тошнит. А Шелтон мягко и ненавязчиво выставил сестру Анхелику под благородным предлогом что-то вроде «вам лучше подождать на солнце, здесь слишком холодно, о, не беспокойтесь, мы не будем слишком навязчивыми». Начало разговора с отцом Петером Мартель пропустил, стараясь пересилить себя и вновь прислушаться телепатически.

А когда подключился, то стратег заканчивал проникновенный спич про исследование периода зарождения кирпичной готики в саксонской зоне. Священник внимал благосклонно, даже мучительные раздумья о скорой смерти отступили. Стратег договорил и выразительно замолчал, удерживая его взгляд. — Мне очень приятно, что такие, такие достойные молодые люди интересуются историей нашего монастыря, — произнес отец Петр наконец.

Говорил он с трудом, спотыкаясь на словах. Ему трудно было сосредоточиться на устной речи. Мысли у него напоминали вязкую резиновую массу. С каждым новым приступом боли они вновь и вновь откатывались к неизлечимому недугу, к страху перед операцией и к этому судорожному «Господи, за что?

Я не готов, мне еще рано!» «У нас вообще бывает мало гостей. Даже туристы заглядывают редко, редко!» Это прискорбно, будто бы в растерянности вздохнул Шелтон и опустился в проваленное кресло. Теперь он не нависал над священником со всей высоты своего завидного роста, а смотрел снизу вверх. — Вы не возражаете?

Мы с самого утра на ногах. — Ноги. Может ходить. А я никогда уже не встану. Опухоль давит на мозг. Они мне все врали. Точно врали. А сердце? — Да-да-да, анестезия. Многие умирают во время операции. Как страшно! Нет, присядьте.

А вы, юноша? — Куда? — хотел скептически поинтересоваться Марцель, потому что оба сидения были заняты. Но вместо этого обошел кресло Шилтона и встал за ним, облокачиваясь на спинку. — Да я постою, нет проблем. Спасибо. Так было поближе к Шелтону и к его успокоительно-безмятежному разуму. И без того уже казалось, что эта тугая боль, мерно выгрызающая череп изнутри, принадлежит не сморщенному, посеревшему от недуга человеку в кресле напротив, а ему, Марцелю.

И именно он должен лечь через две недели на стерильный операционный стол. А потом придет врач и вскроет череп, чтобы вырезать смертоносный, отравляющие тело на рост. — Почему, почему, почему я отказался от боли утоляющих? Один укол — и никаких страданий. Это гордость, гордыня, грех, грех, расплата за грех.

За что, о господи! Марцель сглотнул, тошнота подступала к горлу. — Скажите, отец Петр, а в Хаффельберге всегда так мало туристов? Никто не приезжал сюда в последний месяц. Герр Вальц говорит, что комнаты у него простаивают. — Может, приезжал, может, нет. Ничего не помню. Лица все одинаковые.

Кто это? Девушка или юноша смотрит на меня. Глаза сияют, и сияние белое кругом. Ангел ли пришел меня забрать? Скорей бы уже. Да, с каждым годом все меньше, у нас нет ничего, кроме монастыря, и даже наши молодые уезжают в большие города и не возвращаются, да, не возвращаются.

Шелтон обернулся к Мартелю, он только головой мотнул, уста. Поверхностные мысли у священника были целиком заняты болезнью. Стратег на секунду опустил ресницы, обдумывая дальнейшие действия, а потом решился. — Что ж, благодарю за беседу. Не смею вам больше докучать, — сказал он, поднялся с кресла и засунул правую руку в задний карман, нащупывая визитку.

— Вот, возьмите, пожалуйста. Мне бы очень хотелось поговорить с вами еще раз, если получится. С этими словами Шелтон вложил карточку в скрюченные пальцы священника и накрыл его ладонь своей. В ту же секунду руку Марцеля прострелила резкая боль, до самого локтя, и телепат даже не сразу сообразил, что она принадлежит Шелтону, а когда понял, сразу увидел загнанную под ноготь булавку, средний палец левой руки, самый исколотый из всех.

Отец Петр несколько секунд сидел без движения, а потом медленно-медленно откинулся в кресле. Мысленный фон его выровнялся, сгладился, подернулся дымкой. — Ты его усыпил? — догадался Марцель. Грызущая боль в голове исчезла. Во сне священник не думал о ней и переставал автоматически транслировать на окружающих.

— Да, — коротко ответил Шилтон и осторожно вытянул иголку из-под ногти и сунул палец в рот, чтобы остановить кровотечение. — Усыпление — твоя работа. Биокинетика тут справляется хуже телепатии. «Но я посчитал, что тебе не стоит распылять силы перед глубоким прослушиванием», — невнятно добавил он, посасывая ранку. Выглядел жест одновременно и смешно, и непристойно, и настолько неуместно в стенах монастыря, насколько это вообще возможно.

«А обязательно? Я про глубокое прослушивание». Марцель уже прекрасно понимал все сам, но хотелось потянуть время. «Работай, Шванг! Глубокое прослушивание, полное погружение в память и личность другого человека под гипнозом или во сне, когда сознание отключается. Это само по себе было не слишком приятно, всё равно, что по локоть залезть в чужие внутренности.

О том, на что будет похоже взаимодействие с разумом медленно и гадко умирающего человека, Марцель старался не думать. У Шилтона тоже работка не сахар, он стеснул зубы. Иголки вон под ногти пихать приходится. — Шванг, мне не нужен напарник, на которого я не могу положиться. Или ты начинаешь прослушивание, или следующую работу ищешь сам и выполняешь в одиночку.

На мгновение Марцеля прошила таким ужасом, что даже ноги ослабели, но только на мгновение, следом пришла полная сосредоточенность. — Да подумаешь, первый раз, что ли? Марцеля взгромоздился на подлокотник кресла отца Петера и опёрся на спинку, прижимая голову священника к своей груди. Минута или две ушли на то, чтобы войти в один ритм дыхания с объектом.

Жёсткий воротничок Сутаны мешал, и пришлось расстегнуть его, чтобы прижать ладоник голой кожи, влажной и прохладной на ощупь. Шёпот чужих мыслей становился громче и громче, Марцель чувствовал себя ребёнком, склонившимся над бурлящим котлом с тягучей смолой. Нырять туда не хотелось, но нужно было. Или следующую работу ты ищешь сам.

Марцель отпустил себя и упал. Черная смола оказалась горькой. — Отче, на мне грех, взял я непринадлежащее мне. — Дозволено ли человеку наказывать другого человека и зло искоренять, или суд — дело Всевышнего? — Соблазн, такой соблазн. Он меня мучает, ведьма должна сгореть!»

Марцеля выбросила из транса так резко, что все тело свели судороги. Позвоночник выгнула дугой, еще немного и переломится. Длилось это недолго, секунду или две, а потом мышцы стали как желе. Пять чувств медленно возвращались, одно за другим.

Сначала осезание, холод шершавых каменных плит стёртого пола, живое тепло под затылком, слух, собственное надрывное дыхание и сердцебиение, метрономом стучащие в висках, потом обоняние, прелый запах сырости, горькие лекарства, дорогой ненавязчивый парфюм, океан и песок, вкус, остаточная медовая сладость конфеты, холодок сигаретного ментола и ещё что-то солоновато-металлическое, и, наконец, зрение. Высокий каменный потолок, нестерпимо яркое пятно окна, картонно-четкий силуэт священника в кресле, будто вырезанный и наклеенный на реальность.

Шелтон сидел рядом с Марцелем. Левую руку он подсунул ему под голову, правую положил на лоб. «Физически ты абсолютно здоров». «Что? Серьезно?» — хмыкнул Марцель, закрывая глаза. Сразу полегчало. Дурнота и боль еще бродили по венам тяжелым эхом, но можно было сосредоточиться и отличать свои ощущения от чужих.

«Меня тошнит». «Удобство, кажется, там, в конце коридора». Шелтон невозмутимо помог телепату сесть. «Проводить?» «Морально тошнит». «А, понимаю». «Ни черта ты не понимаешь». Слух Марцеллета, конечно, не сказал, но подумал. Не в первый раз уже подумал, если быть честным хотя бы с самим собой.

Даже сейчас, когда телепатия ослабла почти до полной глухоты, как слабеет слух после рок-концертов, разум Шелтона все равно ощущался холодным, спокойным и бесконечно сложным. Простые человеческие эмоции вязли где-то на самой поверхности, в ровном и плотном потоке логических цепочек. Иногда у Марцеля появлялось чувство, что задеть стратега эмоционально так же сложно, как пробить с ноги футбольным мечом реку до самого дна.

Законы физики, то, что легче воды, сразу выталкивается. Именно поэтому Шелтон смог стать для телепата абсолютной точкой опоры. И именно поэтому он был не в состоянии осознать какой это кошмар, слить разум с сознанием медленно умирающего человека, принять его кошмары, пропустить их сквозь себя, забывая о том, что у него нет выхода, не у тебя.

Хуже, чем самому получить смертельный диагноз и только на операционном столе узнать, что он был ошибочным. Хуже потому, что кроме колоссального облегчения появляется еще мерзкое ощущение напоминания, для кого-то другого эти чувства были не понарошку. «Сводит с ума!» Что-нибудь полезное обнаружил? Спокойно поинтересовался Шелтон, когда Марцель наконец открыл глаза.

Точнее, лишь внешне спокойно. Руки, поддерживающие телепата, были напряжены. Ах, да, прикосновения, ага, только вот облом, лиц он правда не запоминает, вообще, последние месяца два как в тумане, а дальше нам и смотреть не нужно, да? Марцель на пробу пошевелил ногой. Мышцы уже слушались вполне нормально.

Затем попробовал встать, немного водило голову, но это скорее относилось к самовнушению, чем к физиологии. Шелдтон отступил на шаг, на вид невозмутимо, как всегда, но рукава сразу натянул до самых пальцев. — Смысла нет. Крайняя дата возвращения Штайна в Хаффельберг — тридцать четыре дня назад, после его исчезновения из Шелдорфа. — Ага, — повторил Марцель уже задумчиво.

Значит, еще кое-что отсеивается. Там была, похожая по описанию девушка, чуть пораньше. Она зашла, поздоровалась со священником и вышла. Но Штайн ведь парень, да? Ладно, забудь. В общем, новых прихожан в храме Отец Петр не помнит. Если кто-то и заявлялся на проповеди, то отсиживался на задних скамейках и одевался неприметно. Но есть кое-какие любопытные воспоминания. Об исповеди.

Некий человек, вроде молодой, дважды приходил и говорил с отцом Петром. В первый раз спросил о том, можно ли украсть у вора и будет ли это грехом. Во второй жаловался на какое-то искушение. «То, что мне не принадлежит, я хочу отдать во искупление нуждающимся, но это соблазн, такой соблазн, он меня мучает», — по памяти процитировал Марцель. Странная такая речь, слегка театральная, на публику, как говорится. И знаешь что? Его голос отец Петр раньше никогда не слышал, или слышал настолько давно, что успел забыть». — Интересно…

— мыкнул Шелтон, поднялся с пола и подошел к священнику. Застегнул ему воротничок, чинно уложил руки на подлокотники, потом подумал немного и подтянул повыше зеленый плед, накрывая старика до плеч. Вероятность шесть к одному, что это не совпадение, а след. В разговорах с шельдорфским священником Штайн тоже часто упоминал искупление, ошибку, украденные у вора.

Очевидно, организация привязала Ноа Штайна недостаточно крепко. «Ну, стопроцентно надёжных поводков в принципе не бывает», — насупился Марцель. Слово «привязывать» ему не нравилось в принципе, кому бы оно ни относилось, даже если и к Штайну. Было в этом слове что-то такое обречённое, гадкое, как в неизлечимой болезни. И вообще, чем может зацепить средней руки мафиозная группировка неженатого молодого мужчину, у которого нет ни родственников, ни сколько-нибудь значимого имущества, ни даже хобби.

Ну, кошка была, как он запросто удрал вместе со своей кошкой или пристроил ее в приют для животных, кто знает. — Амбициями, Шванг, — усмехнулся Шелтон, скрещивая руки на груди. — Амбициями и возможностью быстро заработать деньги. Есть еще адреналиновые маньяки, но Штайн к ним явно не относится.

— Ты достаточно оправился от прослушивания. — Угу, — механически кивнул Марцель, и только потом до него дошло. — Что, тебе его голос дать послушать из воспоминаний? Прямо сейчас, да? Даже при одной мысли об этом заломило виски. Телепат уставился вниз и сморгнул. Каменный пол был истечен трещинами, как морщинами, в них набилась буроватая грязь и испеклась, зацементировалась, и отчего-то Марцель очень ясно представил себе, какое будет чувство, если ковырнуть эту грязь ногтем.

— Не мои воспоминания. — Чьи? — Было бы неплохо, — подтвердил Шелтон, игнорируя намек. Перед уходом из организации, но Аштайн хорошо затер все следы. Осталось только несколько личных фотографий плохого качества и словесные описания. Но если внешность изменить достаточно просто, то голос практически невозможно.

По крайней мере, быстро. «Ну, ладно. Только учти, я потом часов шесть-восемь буду никакой», честно предупредил Марцель. Трещины в камне дергались, как паучьи лапки. Жутковатая оптическая иллюзия из-за неровного освещения. «Мне и так сейчас паршиво. А уж после второй перекачки за день… Но потом я и забыть могу, ты прав. Чужие воспоминания долго в голове у меня не задерживаются.

— Поэтому я и прошу передать сейчас, — повторил Шелтон и протянул руку. — Давай. И, к слову, Шванг… Голос его смягчился, стал обволакивающим, провоцирующим на доверие, словно Марцель был одной из жертв обаяния, а не напарником. — Я понимаю, что тебе трудно. Потерпи немного, а во второй половине дня будешь свободен. Если хочешь, можем вместе прогуляться по окрестностям, ведь, так или иначе, нам надо осмотреться.

Но сейчас еще поработай. У нас были уже до этого масштабные дела, но не на триста миллионов. Думаю, тебе не надо объяснять, что начнется, если мы с тобой провалимся. Марцель вспомнил формулировку в конце листа с заданием «Доставить живым, передать экзекуторам организации» и поежился.

Шелдорфская группа была средней только в масштабах европейского конгломерата, Но у нее хватило власти, чтобы перекрыть беглецу-предателю выезда из саксонской зоны, влияния, чтобы даже осторожный Курт Шелтон счел за благо согласиться с выгодным предложением о поимке одного человека, и денег, чтобы гонорар за эту сделку сгладил неприятные воспоминания о прежних столкновениях с шельдерфцами. «Мне уже жалко этого Штайна», — вздохнул Марцель, цепляясь за ладонь Шелтона и настраиваясь на передачу.

— Мне тоже. — Прозвучало это искренне. — Да? — удивился Телепат. — А почему? — Считай это цеховой солидарностью. — Я почти уверен в том, что Штайн — стратег. — Ну, в досье ничего такого не было. — Досье вообще составлено в крайне лаконичной манере, — хмыкнул Шелтон.

Но кем еще мог быть молодой, якобы выпускник математического факультета, состоявший при группе консультантом? «Любовником любовницы босса?» «Очень смешно! Давай, Шванг, время!» Шелтон слегка сжал пальцы. Марцель длинно выдохнул, сконцентрировался на нужных воспоминаниях и рывком установил канал. Удерживать его долго не получилось, усталость сказалась, но основные сведения передать удалось.

«Всё!» Марцель сморгнул, ресницы слиплись от слез. Вообще лицо было мокрым, словно он километров шесть без остановки. Уши, как ватой, заложило, и опять мерещился запах крови. Те же ощущения, что и утром, плюс паршивое настроение после прослушивания священника. «Я выжат. Что хочешь со мной делай. Больше сегодня ничего не смогу. Ну, может, вечером, если поем нормально и посплю часок».

«Хорошо», — ободряюще улыбнулся Шелтон. Руку Марцеля, мелко подрагивающую и мокрую, что он отпускать не спешил. — Ты молодец. Если хочешь, можешь послушать меня немного. Тебя же это успокаивает. Марцель уставился на него снизу вверх. Шелтон был… обычным таким Шелтоном. Умные серые глаза, ни грана тепла, полуулыбка, волосы в легком беспорядке.

— Не, не надо. Спасибо, конечно, но я сейчас как глухой. С ожилением отказался Марцель, размышляя на не слишком весёлые темы. Как всегда, заманчивые предложения тогда появлялись, когда принять их ну никак невозможно. Или Шелтон специально подгадал и заботу проявил вроде как, и себя обезопасил, потому что напарник всё равно откажется. И вообще, мне хочется побыть одному, совсем одному, понимаешь? Сестра Ангелика говорила, что в монастыре есть смотровая площадка, очень красивый вид на город и окрестности.

Улыбка обозначилась явственнее. Могу проводить тебя, а потом спущусь один и закончу дела здесь. Я сам дойду. Ты объясни только как. Что там Шелтон говорил об удобствах? В конце коридора? Ох-о-о! Вернешься на ту же лестницу, по которой мы добрались сюда.

Поднимешься вверх до упора, попадешь в колокольню. Мимо не пройдешь. Колокольная башня старше всех остальных монастырских построек и сделано совсем в другом стиле. Серый такой камень, грубый. Как увидишь, сразу поймешь. — Ну и чудненько, спасибо, — криво улыбнулся Марцель. — Оставляю здесь все на тебя. Заглянешь за мной, когда надумаешь отчалить. Он развернулся и поплелся к выходу из комнаты.

Дверь показалась отлитой из свинца. Шванг. — А! На что-то более осмысленное мозгов уже не хватило. — Ты ничего не забыл? — Не-а, — буркнул он и протиснулся в коридор. За спиной послышались торопливые шаги, а потом Марцеля придержали за плечо и сунули что-то в задний карман джинсов. — Твои очки и сигареты упали, когда ты свалился с кресла Петера. Даже прожженный параноик не смог бы различить в голосе стратега и тени иронии.

— Давай, иди. Марцеля разобрал смех. «Профессор Шелтон, вы мне заменили отца!» Трагичности определенно не хватало, но Марцель списал упадок актерских способностей на усталость. «Ну что ты, Шванг, мог бы не благодарить!» И закрыл дверь. «Сволочь!» Марцель потоптался немного на месте и потащился по коридору дальше, искренне надеясь, что никому из монашек не придет сейчас в голову прогуляться.

Но в меняемого он сейчас наверняка был похож меньше всего. И потащился по коридору дальше, искренне надеясь, что никому из монашек не придет сейчас в голову прогуляться. Но в меняемого он сейчас наверняка был похож меньше всего. Удобства оказались весьма условными. Средневековое такое понятие комфорте, суровое.

Никаких разделительных мужских-женских кабинок, одна тесная комнатушка с неустойчивым толчком за деревянной дверцей и с массивной раковиной под узким высоким окошком, где включался свет Марцель так и не нашел, поэтому умываться пришлось в загадочном полумраке. Вода, кажется, была ржавой, по крайней мере, железом она воняла ужасно. — Пить или не пить, вот в чем вопрос, — задумчиво процитировал Марцель нечто смутно-классическое.

Подозрительная вода бодро журчала в раковине. — Не, потерплю лучше. Если Шелтону придется меня от отравления лечить, он не вылечит, а лучше убьет. В темноте рожа, отражённая в зеркале, была потусторонне бледной. Марцель тщательно пригладил волосы, поскрёб подбородок, как там не пробивается уже щетина, и напялил очки. Отражение обрело более-менее приличный вид. Риск напугать встречных монашек до седых волос немного снизился.

Ну и славно промурлыкал Марцель себе под нос. Просто замечательно. До смотровой площадки он добрался без приключений. Так, поплутал немного по лестницам, но колокольню все же нашел, благо добросердечные монахини развесили везде указатели. Видимо, потому что местечко было одной из ключевых точек туристического интереса, наряду с хиленьким здешним музеем. Поднимался по ступенькам Марцель без особого энтузиазма, наоборот, даже обругал бездушного гада Шелтона, пославшего его на такую верхотуру с головной болью.

Но когда вышел на саму площадку, обомлел. Колокольная башня парила над Хаффельбергом. Готика, стремление ввысь, да, теперь я понимаю. Взгляд терялся в пространстве. Город, распахнутый в небо, горизонт в зыбкой августовской дымке, воздуха так много, что он комом в легких застревает.

Мурашки по коже, блики на черепице, сине-зеленое, кирпичное, зеленое, прозрачно-голубое. Марцель перегнулся через Балюстраду, высунулся далеко, цепляясь ступнями за столбики и рискуя сорваться, и жадно пил впечатление.

Вся панорама, целиком, не распадающаяся на неважные детали, только невесомая тишина, только ощущение прохлады, высоты, неярких солнечных бликов и вянущей зелени далеко внизу, а удеальные и тактильные впечатления, впервые за много-много дней, чистые, не искаженные призмой чужого восприятия, свои собственные. Лишь когда запястье начало сводить от напряжения, инстинкт самосохранения взял свое. Марцель отклонился назад, осторожно высвободил онемевшие ступни из промежутков между столбиками балюстрады, ноги ощущались как что-то искусственное вроде протеза, и распластался на каменном полу.

Кажется чистым, условно. Солнечные блики щекотали ресницы. Было слишком хорошо, чтобы думать про всякую там идиотскую бытовуху. Камни холодили спину. Если перекатишься направо, то сможешь дотронуться до грубых веревок, ограждающих колокол, если потянешься налево, коснешься нагретой солнцем балюстрады.

Можно бы, но лень. Мартель просто лежал, навзничай, дышал, всем телом впитывая ощущение одиночества и запасаясь им впрок. Постепенно отслаивались и уходили в небытие, принадлежащие кому-то другому чувства и воспоминания. Болезнь и боль, страх перед смертью скорый, неотвратимый, чудовищный. Желейная слабость в дряблых мышцах, горечь во рту, мерзнущие ноги, негнущиеся пальцы, марива перед глазами.

Чужое, не его. Марцель, не поднимая век, уперся кулаками над головой, согнул ноги в коленях и медленно выгнулся, отчетливо чувствуя, как напрягаются мышцы. Секунду или две привыкал к новым ощущениям, затем начал осторожно переступать руками и ногами, выгибая позвоночник все сильнее. Нашел свой предел и опять растянулся на полу морской звездой.

Тело ныло, но приятно. В нем была жизнь. Глубоко вздохнув, Марцель открыл глаза. Да, и по росту, и по силе, и даже гибкости ему до того же Шелтона, как ползком до Шельдорфа. Тощий, костлявый. Марцель неосознанно задрал футболку и провел кончиками пальцев от низа живота вверх, до края ребер, потом еще вверх, машинально считая косточки. Ага, и пресловутых кубиков тоже нет, в отличие от Шелтона.

Еще часа три назад физическое превосходство стратега ощутимо давило на Марцеля. А теперь чистый кайф накатывал от одного осознания. Молодое, здоровое, «Моё тело». Ошмётки мыслей священника плавали на поверхности сознания, но уже не пугали. Марцель лениво перебирал их, придирчиво вдумывался, не окажется ли что-нибудь полезным для поисков Штайна.

Особенно интересной казалась одна «Ведьма должна сгореть». Она напоминала обрывок речи злодея из блокбастера. Интонации, тембр, всё такое насквозь показушное, пафосное, безумная, Марцель бы выкинул её из головы, если б не привязавшийся к ней странный набор сопроводительных эмоций и картинок. Темнота исповедальняя, растерянность, страх, стиснутые судорожно пальцы, прищемлённая бусинами чёток кожи на ладони.

— Это было на самом деле? — пробормотал Марцель. — Старик это действительно слышал? — Вот засада, а! Значит, где-то в округе живёт буйно помешанный с идеей фикс на Инквизиции и ведьмах, а мне тут просвечивать каждого второго. Ну, зашибись! — Ты с кем разговариваешь? — Сам с собой. Машинально и честно отозвался Марсель и подскочил.

Шелтон, ты уже закончил, что ли? Побочные размышления о ведьмах и Инквизиции благополучно отдрифовали в глубины подсознания. — Да. Самодовольная голова Шелтона торчала из люка в полу, словно существовала отдельно от тела. Подняться по лестнице до конца стратег не соизволил. — Идём, Шванг. Сестра Анхелика, этот кладезь полезной информации, посоветовала мне одну кофейню в первом переулке от главной площади.

Говорят, там кормят неплохо. Перекусим, а потом прогуляемся по городу. Будем лечить твои больные мозги. — Они неизлечимы, — фыркнул Марцель, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. — Смирись. Ты связался с психом. — С инфантильным психом. Ага. А мороженое в твоей кофейне подают? А сладкие булочки? Хватит кривляться, Шванг. Ты же не идиот на самом деле.

Да, разумеется, подают. Притихший было в полдень город, после обеда стал немного оживать. Около трёх закрылись немногие официальные учреждения, мэрия, полицейская станция, почта. Зато в пивнушках и кафе начал собираться народ. Причём в каждом заведении публика была своя, особенная, точно объединенное чем-то невидимым. Сосватанная монахиня-изобегаловка оказалась насквозь семейной, даже с отдельным детским меню, что для Хафельберга было редкостью.

Сами дети к величайшему облегчению Марцеля пока отсутствовали. Всё остальное — вычурную деревянную мебель, белые круженые занавески на окнах и такие же скатерти, искусственные пионы в вазах и прондительные лирические баллады, исторгаемые хриплым музыкальным автоматом — можно было и потерпеть. А развешанные по стенам лаковые миниатюры, женские портреты, то ли старинные, то ли стилизованные под старину, ему даже понравились.

Ну-с, что заказывать будем? — поинтересовался он, потирая руки, и тут же сам отобрал у Шелтона меню. — Дай сюда, я сам посмотрю. Ты вечно какую-то хрень выбираешь. — У-у-у, скукота какая. Мне пиццу с пепперони. — Обойдёшься, — полголоса парировал Шелтон и обернулся к официантке, обворожительно улыбаясь. — Пожалуйста, для меня крем-суп с шампиньонами и салат номер три, а для этого молодого человека бифштекс, двойную порцию овощей на гарнир и морковно-сельдерейный фреш. На десерт два кофе и…

А вот что бы порекомендовали вы? Официантка, полноватая молодая женщина, залилась помидорным румянцем. — Ну, парфе очень вкусное. Попробуйте. — Ой, оно к кофе не пойдет.

Она смущенно прижала к необъятной груди блокнот для заказов, словно закрываясь от Шелтона. — Ищу ягодный пирог, ничего? Мы с мамой его только час назад выпекли. Он остыть не успел, наверное. — Тогда ищу ягодный пирог. Две… Стратег наткнулся на красноречивый взгляд Марцелля и невозмутимо поправился. То есть, три порции. Концентрация обаяния Шелтона превысила опасный порог, и у девицы скоропостижно наступило отравление мозга эндорфинами.

Марцеллю стало противно, и он отвернулся. «Через две минуточки принесу…» Томно вздохнула официантка и забрала у стратега меню. «Если что-нибудь еще будет нужно, обращайтесь». «Непременно», — вежливо уверил ее Шелтон, — «большое спасибо». «Ага, конечно», — пробурчал Мартель, когда официантка, покачивая пышными бедрами, уплыла в подсобные помещения.

«И зачем тебе эта белобрысая фрау? Фу, страшная». «Для тебя все страшные, у кого рост больше ста шестидесяти», — мыкнул Шелтон. — Зато ты отвлёкся на неё и не стал оспаривать мой заказ. — А что с ним? — А-а-а, — Марцель покрутил в памяти диалог и уронил голову на стол. — О, сволочь! Зачем мне овощи? Я что, кролик? И от сельдерея меня тошнит.

Хочу пиццу. Стратег нытьё проигнорировал и полез в сумку за ноутом. — Ну да, идеальный мозг без работы жить не может. — Шванг, я как врач говорю. С такими нагрузками тебе надо не пиццу трескать, а нормально, сбалансированно питаться. Врач, ага, ты даже до бакалавра не дотянул, отучился два года. Формально. Все, что необходимо, я из программы взять успел.

И кто бы говорил, кстати. Марцель ухмыльнулся в столешницу. Ага, достал таки. Где-то глубоко в подсознании Шелтон все же был уязвлен отсутствием официального диплома. Неплохо разбираться в медицине, экономике и политике, быть специалистом в столь разных областях, как огнестрельное оружие и биржевые махинации — это одно, а вот иметь официальное подтверждение собственных заслуг — совершенно другое. Фу, нашёл, к чему придраться.

Я и в школе-то не учился, — невинно произнёс Марцель и шаркнул ногой под столом. — Ну, кажется. Не помню. У меня воспоминания начинаются с четырнадцати лет примерно. Сельдерей, к слову, благотворно влияет на память. — Да ну тебя, — обиделся Мартель. — А такое хорошее настроение было, а? — Что там со Штайном? Нарыл чего-нибудь? — Да, зацепки есть. Но уже сейчас ясно, что быстро мы его не найдем, — ответил стратег после секундной запинки.

Видимо, проверял, не подслушивает ли кто. Но нет. Белобрыса и официантка бесследно исчезла в подсобных помещениях, а её мамаша, ещё более объёмная, раз выглянув в зал, больше не появлялась. Если судить по воспоминаниям священника, то здешний храм Штайн или человек, похожий на Штайна, посещает нерегулярно. Он приходил трижды. Один раз на проповедь и дважды добивался личной беседы с отцом Петером.

Значит, смысла нет караулить в церкви на воскресной проповеди и просвечивать потихоньку всех прихожан. «Ну да», — скривился Марцель и отлип от стола. Да и вообще, слушать людей подряд сплошняком нерационально. Это какой же предлог нужен, чтобы всех незаметно перещупать? Я в прямом смысле говорю. В общем, в шуме мысленных голосов Штайн попросту утонет.

К тому же, наверняка у него будет в голове примерно то же самое, что и у остальных. Ну, молитвы всякие, грехи, отбивная на ужин, птички за окном и прочее. А чтобы прослушать человека поглубже, нужен тактильный контакт. И за час-полтора проповеди я, ну, никак всех не перетрогаю. Соседей прослушаю, в лучшем случае. — Согласен. Трудности со сплошной прослушкой есть, но они преодолимы. — кивнул стратег, поглядывая на монитор.

Я бы позаботился об их устранении, если был бы уверен, что Штайн наверняка появится в храме. Но гарантировать это нельзя. А значит, трудоемкая и опасная операция может стать просто потерей времени. А потому действовать будем осторожно. Из подсобки выплыла белобрысая официантка с нагруженным подносом, и Шелтон осёкся. Марцель злорадно отметил про себя, что теперь блузка у неё была расстёгнута ещё на две пуговицы, и декольте стало практически неприличным, с шестым-то размером бюста.

«Эй, тебя всерьёз планируют совратить!», — свистящим шёпотом окликнул телепат напарника. «Твои способности уже восстановились?», — мгновенно отреагировал Шелтон также в полголоса. — Да тут и без телепатии, всё ясно. Ха! Да ты понюхай, как она надушилась! Мартель хихикнул. — Как тебе её духи, а?

Не в моём вкусе. Ещё тише ответил Шелтон, но тут официантка подошла на опасно-близкую дистанцию, и он, мгновенно согнав с лица недовольную гримасу, дружелюбно улыбнулся. — Ваш заказ! — трепеща ресницами вздохнула жертва обаяния. — Суп, бифштекс с гарниром, фрэш, кофе позже принести, да? И, не дожидаясь кивка, Шелтона смущённо добавила. — Вот ещё за счёт заведения, второй морковно-сельдерейный фрэш и чесночные сухарики к супу.

Мартель подавился хохотом и притворился, что кашляет в бумажную салфетку. На лице у стратега ни одна чёрточка не дрогнула. — О, какой приятный сюрприз! — ответил он все с той же чарующей улыбкой. — Благодарю вас, Фройляйн. — Анна! Просто Анна! — жарко зарделась официантка и опустила взгляд.

Спасибо, Анна. К слову, я Шелтон, профессор Шелтон, а это мой лучший студент Марцель Шванг. Улыбка стратега стала еще шире. Не смотрите на его манеры. На самом деле он очень интеллигентный юноша. Просто застеснялся, видимо. У Марцеля началась истерика. На кашель это уже при всем желании не тянуло, но одурманенная Шелтоном Анна только благосклонно кивнула.

«Рада приветствовать вас в нашем городе, профессор Гершван», ответила она мечтательно. «Если что-то понадобится, ну, не только насчёт совета по заказу, я к вашим услугам, ну, подсказать, куда сходить и всё такое». Она окончательно смутилась и умолкла. — Непременно обратимся к вам. Кофе, пожалуйста, принесите через полчаса. — Хорошо.

Зовите, если что. Несмотря на внешнюю глуповатость, намек ей эта Анна ловила с полуслова. Шелтон проводил ее задумчивым взглядом, а потом обернулся к бессовестно ржущему напарнику. — Весело? А кому, думаешь, придется пить это? И многозначительно отодвинул бокал с фрешем от себя. — Тебе! — простонал Марцель, утирая злосчастной салфеткой выступившие слезы. — И не смотри так на меня, я от двух порций лопну, а тебе витамины тоже полезны.

— У-у-у, какие сухарики острые. Слушай, она точно пытается отвадить от тебя других поклонниц? Или любит поцелуи со вкусом чеснока? — Возможно, — усмехнулся Шелтон и выхватил один сухарик из вазы. «Хм, а фрэш с ними хорошо идёт. Шванг, ты лучше ешь, а не смотри мне в рот. Нам завтра много работать, ты должен быть в адекватном состоянии.

Наголодный желудок способностей восстанавливается медленнее». Мартель хотел огрызнуться, но прислушался, и понял, что телепатическая глухота пока никуда не делась. Даже Анну он воспринимал исключительно глазами и ушами, и от этого было неуютно. «Ну ладно, уговорил», — проворчал он и взял в руки нож с вилкой. «Так какие у нас планы?»

«В первую очередь мы навестим полицейский участок. Это наиболее перспективный путь на данный момент». Шелтон пустил глаза, разглядывая что-то на экране ноута. Ещё перед приездом я кое-что проверил. В полиции тут работают два человека, инспектор Йоган Вебер и младший офицер Герхард Штернберг. Вчера я пробил их данные по налоговой базе, и в списках представленных государственным наградом тоже кое-что любопытное нашлось.

Семьи Вебер и Штернберг проживают в одном доме в Хаффельберге, так что наши полицейские совершенно точно родственники. Видимо, престарелый дядюшка и его юный, но поддающий надежды племянник. Вебер по молодости служил в армии и был в составе миротворческого контингента Еврокона во время вооруженного конфликта в Северной Африке. Имеет несколько наград. Судя по фотографиям и подробностям биографии, человек суровый, но очень и очень пожилой уже.

А Герхарду Штернбергу всего 22 года. Фотографии отсутствуют, но есть упоминания о его участии в школьных олимпиадах по истории и географии. После школы он окончил курсы по программированию, уехал в ближайший большой город и некоторое время Шелтон прокрутил информацию на экране скроллером, И некоторое время работал клерком в банке, если судить по его единственному резюме на горячих вакансиях.

Но что-то у него там не заладилось, и вскоре он вернулся. Так что, скорее всего, Герхард Штернберг, хоть по должности и офицер, но фактически секретарша в брюк. И именно он, наверняка, занимается всеми базами данных Хаффельберга. Вот его мы и расспросим на предмет недавно прибывших и вновь вернувшихся. А после визита в полицейский участок прогуляемся по окрестностям. — О, как романтично! — фыркнул Марцелли, едва бифштексом не подавился.

— Мне фотоаппарат взять, а корзинку для пикника? — Возьми. Без тени иронии кивнул стратег. — Для отвода глаз. Нам много придется сходить. Будем осматривать заброшенные дома в окрестностях городка. Беглец запросто может устроиться в одном из них. Еще полезно будет наведаться в городской архив и узнать, какие родственники были у Ноуэштайна в этом городе. Сомнительно, что он будет у них скрываться, но все же.

Кстати, в сводной базе данных по Европейскому конгломерату существует только один Ноуэштайн. И родственников у него, что любопытно, нет. «Что, вообще?» — скинулся Марцель. «Он прям как я. Или думаешь, у него псевдоним?» «Возможно». Вновь согласился Шелтон, но уже неохотно. «Но тогда у нас прибавляется проблем. Потому что если это так, то он может осознавать себя не Нуаштайном, а каким-нибудь Рихардом Ноттом, или как там его настоящее имя.

Значит, прослушивать придется глубже. — Вот засада, — вздохнул Марцель. После обработки священника о новом глубоком прослушивании думать не хотелось. — Ты не подумай, я справлюсь. Просто хотелось бы пореже прибегать к крайним методам. «Именно над этим я сейчас и работаю», — улыбнулся Шелтон и отхлебнул из бокала через край, игнорируя жизнерадостно торчащую из оранжево-зелёной гущи соломинку.

— Можешь расслабиться на сегодня. Я был серьёзен, когда говорил, что тебе нужно отдохнуть. — Уже отдыхаю, — невнятно ответил Марцель и в один укус прикончил бифштекс. — Слушай, а если он правда стратег? Тогда у меня есть клёвая идея. Другие стратеги ведь похожи на тебя. Шелтон задумался, а потом пожал плечами и вернулся к работе.

«Честно говоря, не знаю. Я понял, что ты имеешь в виду. Похоже ли, мы звучим телепатически. Но это вопрос сложный. Мы с тобой встречали слишком мало стратегов для того, чтобы собрать достаточную базу для исследования. А научных трудов на эту тему, разумеется, не было. Но давай попробуем разобраться. Ты помнишь доктора Амаргия? — Смутно, — честно признался Марцель, — такая блондинка из британской зоны.

— Да. А Джильда Леоне, глава Международного института психиатрии? — Уже совсем робко предположил он. — Ты еще лет семь назад к этому старикану мотался, чтобы добыть информацию о стратегах, кажется. Извини, я тот период совсем не помню. Сам знаешь, почему. — Да, — кивнул Шелтон и медленно провёл указательным пальцем вдоль брови, одновременно отводя упавшую на лоб прядь.

Марцель знал этот жест, значит, стратег размышляет. Именно как стратег, а не как обычный человек. — Как по-твоему, мы схожи мыслям, доктор Амарги, Джильда и я? — Ну… Под задумчивое настроение Марцель быстро прибрал с тарелки остатки овощей, даже ненавистную морковь и зелёную фасоль.

«Знаешь, ты явно круче них, как стратег, у тебя больше этих, как их, мысленных потоков, то есть ты одновременно можешь думать про несколько вопросов, и не только прямыми логическими цепочками, а вширь еще что ли…» «Я выстраиваю модель», — негромко поправил Шелтон и подпер щеку ладонью. «А кроме комплиментов можешь сказать что-нибудь?» «Иди ты», — попытался обидеться Марцель, но не вышло. «Нет, ничего конкретного.

Хотя, погоди, есть такое ощущение прохлады. С тобой точно и с Амарги вроде было, но я ее плохо помню». «Значит, высматривай еще и эту прохладу», — невозмутимо подытожил Шелтон. «Вдруг действительно попадешь на стратега. А сейчас помолчи, Анна возвращается с кофе». Мартель послушно заткнулся. После сытной еды его разморило.

Расхотелось не то, что спорить, а даже двигаться. Пока Анна расставляла на столе чашки с кофе, десерта и собирала грязную посуду, напрополуя флиртуя с Шелтоном, телепат сонно разглядывал противоположную стену с портретами. Картинки были разные, большие и маленькие, черно-белые и цветные, в дорогих каменных рамках и в простом дереве. Висели они плотно, от самого потолка и почти до пола, Только ближе к стойке их было меньше.

Марцель насчитал штук двести. Издалека лица выглядели почти одинаково, но подходить и разглядывать их он ленился. Шелтон проследил за взглядом напарника и равнодушно отвернулся обратно к Анне. «Скажите, пожалуйста…» Краем сознания уловил Марцель смысл его фразы. «Откуда все эти портреты?» «О, ну тут давняя история…» С удовольствием откликнулась Анна. Наверное, трудно поверить, но дело нашей семьи, имеется в виду ресторанному бизнесу, уже две сотни лет исполнилось.

Сначала у моего пра-пра-пра, в общем, у моего дальнего предка был обычный трактир. Назывался он «Первая красавица». Ну, а тогда обычно украшали интерьеры в соответствии с названием. Кабанья голова, значит, внутри должен быть щит с головой животного. Ундина, соответственно, Ундину рисовали на вывеске или прямо на стене в зале, а мой пращур вывесил за стойкой портреты жены и дочерей.

Вон они, прямо по центру, четыре лаковых миниатюры. — Под стеклом? — Да-да. Анна поудобнее перехватила тяжелый поднос грязной посуды и продолжила. Так вот, один из посетителей, достаточно богатый человек, обиделся на то, что первыми красавицами назвали наших родственниц и заказал маленький портрет своей сестры.

Вон он, в голубой раме. Портрет тоже повесили. Так была заложена традиция. Ну, а в прошлом веке ежегодно стали избирать первую красавицу Хаффельберга, и ее портрет обязательно вешали тут же на стену. Но, конечно, любой посетитель может оставить изображение своей родственницы-красавицы. Два условия. Во-первых, действительно красивая девушка, во-вторых, «Портрет должен быть выполнен в старинном стиле, либо лаковая миниатюра, либо масло, основа деревянная.

Очень рекомендую внимательно осмотреть все экспонаты. Девушка, правда, очень симпатичная». И она смущенно зардилась. «А ваш портрет там есть?» Дальше пошел чистый флирт. Шелтон развлекался, оттачивая навыки, Фройлейн млела от внимания. Марцель заскучал и отвлекся. Что-то среди этих портретов неумолимо притягивало его внимание.

Какое-то яркое пятно, которое видно боковым зрением, а глянешь в упор, пропадает. Некоторое время Марцель разглядывал портреты, а потом потихоньку сполз на стуле, откинул голову на спинку и задремал. А что, сон тоже неплохо восстанавливает телепатию.

У каждого свои кошмары. У кого-то они повторяются регулярно, кому-то требуется спусковой крючок, стресс или травма. Навязчивые или забывающиеся к утру, одинаковые вплоть до мельчайших деталей или вариативные. Нет человека свободного от кошмаров. У Марцеля они тоже были. Ему снился невыразимый ужас в пустоте. Начинались такие сны по-разному.

Чаще всего Марцель толкался где-нибудь в людном месте, шел через толпу на площади, скандировал речевки в гуще фанатов на футбольном матче, сидел в центре зала в переполненном кинотеатре и в какой-то момент понимал, что не слышит мысли окружающих. Накатывал ужас, по спине щекотно стекал холодный пот, руки становились непослушными, а ноги подгибались. Потом вдруг отключался звук, и люди начинали двигаться в ускоренном темпе, как в черно-белых немых комедиях.

И стоило только Марцелю подумать об этом, как и зрение начинало исчезать. Картинка выцветала, очертания размывались, пока не оставался только белый-белый свет вокруг. Ощущение, будто лежишь навзничь на чем-то твердом. И почему-то боль, тупая, ноющая, кольцом охватывающая запястья. Марцель, беззвучно подвывая, жадно втягивал воздух, стараясь почувствовать хотя бы запахи.

Кафель, до скрипа вымытой хлоркой, что-то химически неопределённое, металл и, кажется, кровь. Потом от шеи начинало разливаться онемение, и тело становилось лёгким-лёгким, бесчувственным, и в этой бесчувственности растворялись запахи. От Марцеля оставалось только самосознание, способность мыслить, чистый разум, зависший во вселенской пустоте. Это было мучительно, хуже, чем проснуться заживо погребённым на десять метров под землёй, хуже, чем очнуться от наркоза с ампутированными руками, хуже, безнадёжнее.

Марцель звал, едва не вывихивая мозги. Ну кто-нибудь, ну хоть кто-то, ну приди, ну просто будь, всё равно где, но чтобы я знал, что ты есть. А потом вдруг появлялось ощущение присутствия — голодного, заинтересованного, чужого.

Захлебнувшись кашлем, Марцель сполз со стула, врезался лбом в столешницу и только тогда, кажется, окончательно проснулся. Тонкая футболка была мокрая от пота. На периферии сознания слышался едва различимый шепот мысленных голосов. — Выспался, — ровно поинтересовался Шелфен откуда-то сверху. — Ты, извини, я тебя пнул легонько, а то пить кофе под аккомпанемент жалобных стонов не очень-то приятно.

«Ха-ха», — благодарно прохрепел Марцель, разлепляя глаза. В зале царил мягкий полумрак, разгоняемый приглушенным, желтоватым светом бумажных ламп. Пахло чем-то изумительно вкусным, кажется свежеиспеченным хлебом, кофе и корицей. Шея болела, затекла от сна в неудобном положении. «Что так грустно? Кошмар приснился». Марцель прижался щекой к холодной ножке стола и прислушался к своим ощущениям.

— Ещё я курить хочу и есть. Здесь можно курить? — Конечно, нет. Ты что? — хмыкнул Шелтон и громко позвал. — Анна, а можно нам пепельницу? В порядке исключения. — И ещё вашего с мамой чудесного пирога. Тут же раздалось торопливое «да-да, сейчас». Марсель хихикнул.

Судя по мысленному шёпоту, что она стояла тут же, в дверях кухни, из-под тишка любовалась на профиль Шелтона, и возможности приблизиться к кумиру и поболтать с ним немного радовалась как манни небесной. И готова была воспользоваться любым предлогом. Марцель как раз собрался с мыслями и выбрался из-под стола, когда она появилась с куском пирога на блюде в одной руке и глиняной пепельницей в другой. Распущенные белокурые волосы велись и кукольно отблёскивали в электрическом свете.

Поверх блуза был накинут полупрозрачный шелковый платок, нежно-голубой с синеватыми разводами. — Ты сейчас похожа на диснеевскую принцессу, — ляпнул Марцель. Ему было хорошо, и поэтому очень хотелось осчастливить кого-нибудь еще. Вот просто так, задаром. Анна покраснела. — А разве она раньше не была похожа на принцессу? — коварно подлил масло в Шелтон нарочно глядя только в экран ноутбука.

Румянец Анны сделался чахоточным. «Не знаю. Я тогда на ходу засыпал. А, кто выпил мой кофе? Шелтон! Убью, сволочь!» Остаток фразы из-за Анны пришлось проглотить и выкрутиться. «Профессор Шелтон, это как-то непорядочно». «Ничего, Шванг. В качестве извинения я уже заплатил за обед», Улыбнулся Шелтон для Анны, Марцеллю же достался предупредительный пинок под столом.

«Если хотите, закажу еще». «Хочу. Пахнет вкусно». «У вас вообще все здесь обалденно вкусное». Шелтон так явно давил на Аннин инстинкт размножения, что Марцеллю не оставалось ничего иного, как надавить на другой, более сильный, материнский.

Иногда широко распахнутые ярко-голубые глаза, трогательные веснушки на носу и идеально ровная, как у девочек-подростков в каре оказывали более убойное влияние на неустойчивую психику, чем все уловки матерого ловеласа. — Ага, особенно если ты телепат. — Спасибо. Анна засияла, как весеннее солнышко, искренне польщенное простым комплиментом. — Я сейчас сделаю. Вам черный и без сахара? — С молоком и с сахаром, пожалуйста.

Марцель склонил голову на бок, так, чтобы брелок черепушка на душке очков как бы невзначай черканул по плечу. От Анны повеяло умилением, почти физически ощутимым, как тёплый ветер или запах ванили. — Ну, если можно. — Конечно, можно. Через пять минут будет, — пообещала Анна и поплыла на кухню. И тут же долетел обрывок мысли, смутной, но счастливой. — Боже, как хорошо!

Сегодня такие милые клиенты, и фрау Кауфер не пришла. Так тихо. Он такой милый, милый, милый. Боже, пошли мне мужа, как профессор Шелтон. Марцель едва не поперхнулся пирогом. — Что? — коротко поинтересовался напарник, не отвлекаясь от щелкания клавишами. — Она за тебя замуж хочет. Несколько приукрасил Марцель правду. Шелтон на секунду сбился с ритма и несколько раз с Чувством нажал дилит.

— Сочувствую ей. — Хе-хе. Судя по твоей зашкаливающей наглости, телепатия уже в норме. С изысканной издёвкой поинтересовался стратег. Марцельс кис. — Неа. Так, обрывки, временами вообще какие-то пятна глухоты наплывают. До завтрашнего утра я в пролёте точно. Ну, и что-то серьёзное лучше дня два не делать.

Он грустно откусил от пирога, едва не сломал зуб по вишнёвую косточку и жалобно чертыхнулся. — О, невезуха! Пожалел бы меня кто-нибудь, что ли? Который час, кстати? — Половина восьмого. Разжалобить Шелтона было нереально. Легче укоризненным взглядом выманить на свет божий затерянный где-то в комнате непарный носок. И кафе уже час как закрыто, но для нас Анна сделала исключение.

— И еще. Пока ты спал, мы немного поболтали, и она подкинула интересную информацию. Да такую, что одна из абсолютно бесперспективных версий стала очень даже перспективной, но всё по порядку. Итак, Штайну ведь нужно чем-то питаться, так? Ну, логично. Не отстреливает же он зайцев в окрестных лесах. Вот-вот. Доставка здесь не работает.

Значит, у него два варианта. Либо он закупается провиантом в Хафельберге, либо ездит раз в неделю, раз в две недели, раз в месяц, в конце концов, в соседний большой город. Так вот, сведения о продуктовых магазинах в Хафельберге раньше у меня не было. Исходя из размеров города и населения в 6000 человек, я предполагал, что тут несколько супермаркетов и мелких точек, специализирующихся конкретно на овощах или, к примеру, на рыбе. Мартель задумался.

«Знаешь, а я тут не видел никаких овощных магазинчиков, пока сигареты искал. Хотя, по логике, они должны быть, Везде же есть. Но не в Хаффельберге. Шелтон склонил взгляд на дверь в кухню, но Анны нигде не было видно. Выяснилось, что раньше супермаркетов было несколько, но владелец сети посчитал, что и одного на весь город хватит. Поэтому остальные прикрыли год назад.

Кафе и баров в Хаффельберге достаточно, здесь принято обедать на людях хотя бы пару раз в неделю, а в идеале вообще всегда. «Да». «Так что у каждого заведения свой постоянный контингент. Беглецу там показываться не с руки. Он ведь понимает, что Шельдорфская группа пошлет за ним людей». «Угу», — поддакнул Марцель. Про странные рассуждения Шелтон усыпляли как хорошее снотворное. «Понял, к чему ты ведешь.

Если Штайн будет закупаться провизией в Хаффельберге, то у него один вариант — супермаркет». «Именно», — кивнул Шелтон. Второй вариант — поездки за продуктами в соседний город. Маловероятен. Во-первых, Штайн со своим поспешным бегством вряд ли успел обзавестись машиной, во-вторых, редко ездить на поезде в соседний город за продуктами, значит, таскать большие сумки — это неудобно и привлекает внимание.

Или можно ездить через день, но так как пассажиропоток из Хаффельберга микроскопический, то это гарантированный способ засветиться перед преследователями. «Если Штайн стратег, он не будет так глупо подставляться и, скорее всего, пойдет по самому простому и безопасному пути — супермаркет. А работают там, по словам Анны, только двое — управляющий и его сын. За кассой они сидят по очереди. Можно допросить обоих.

Вполне вероятно, что, раз туристов сейчас в городе нет, продавцы запомнили странного чужака». «Ага. Меня», — ухмыльнулся Мартель, — «я как раз там утром сигареты покупал». — Ах, да, я же курить хотел, — спохватился он и через полминуты расстроенно протянул. — О-о-о, четыре штуки осталось. Этого даже на вечер не хватит. Да еще ментоловая гадость. Шелтон, а сходи со мной к заправке.

Там нормальный табак есть. Сам знаешь, если не могу курить, подыхаю. — Сходим, — кивнул Шелтон, — как только допьешь кофе и доешь пирог. Как я понимаю, против идеи допросить работников в супермаркете ты не возражаешь. — Не-а. Я вообще не думаю, — серьезно признался Марцель. — Решение у нас принимаешь ты, я тупо следую. Ну, сегодня точно. У меня мозги выдохлись.

Потом Анна принесла кофе. Как ни странно, после него спать захотелось даже больше. Шелтон, заметив, что напарник начинает задремывать, быстро расплатился, распрощался и потянул его к выходу, напоследок пообещав Анне, что обязательно зайдет снова. А на улице было свежо, сумеречно и пели птицы. Точнее пела одна сумасшедшая птица, где-то у реки. Долгие трели и щелчки, звук чистый, звонкий, от которого веет детством и неясными воспоминаниями о счастье.

Марцель остановился посреди дороги и запрокинул голову к небу. Слегка влажноватый, совершенно особенный вечерний ветер шевелил волосы, оглаживал щеки. Если закрыть глаза, то появлялось ощущение, что стоишь на морском берегу. Сам воздух сейчас казался нежным, лиловато-серо-синим, невероятный, неописуемый оттенок, который бывает у неба сразу после заката, спокойствие и умиротворение.

Где-то вдалеке визгливо залаяла собака. Женщина гортанно прикрикнула на нее, и Марцель разом выбила из романтически возвышенного состояния. Это он называл про себя приложить мордой об реальность. — Идёшь. С лёгким смешком Шелтон подтолкнул его в спину. — Я уж думал, заснёшь опять, на ходу, и не дойдёшь за сигаретами.

— У меня автопилот, — авторитетно заявил Марцель. — Сигареты я могу добыть даже во сне. Кстати, а где тут та самая заправка с круглосуточным магазином? — Спроси у своего автопилота. — Он навигатором не оснащён, — выкрутился Марцель. В таком случае, это, вероятно, устаревшая модель, которая, на полном серьёзе задумался Шелтон и спохватился.

Так, не заговаривай меня. У нас час на все прогулки сигареты, потом ты пьёшь на ночь что-нибудь сладкое, вроде какао или молока с мёдом для мозгов, как ты и сам говорить любишь, и ложишься спать, чтобы к утру способности уже полностью восстановились. — А ты? — А я ещё поработаю. Кстати, заправка в той стороне. Мысли о работающем Шелтоне всегда умиротворяли. Марцель довольно хмыкнул и потопал в указанном направлении, не особенно заботясь о том, следует ли за ним стратег.

А что? У него ноги длинные, захочет догонит. Сейчас, когда не было слышно мысли города, он вовсе не казался голодным чудовищем. Обычный, тихий, провинциальный, скучный. Шесть тысяч жителей это только звучит солидно, а на самом деле тысячи семей, да еще многие только зарегистрированы здесь, а живут где-нибудь в мегаполисе. Учатся, работают, пытаются взять эту жизнь за горло и вытрясти из нее все, что можно.

А остаются только безнадежно пожилые уже, совсем еще дети или неудачники, привыкшие довольствоваться малым. Ну, с точки зрения гордых сынов мегаполиса, разумеется. Чем ближе к ночи, тем становилось зябче. Марцель ежился в своей влажной футболке, и все ускорял шаг, а недавней сонливости и след простыл. Путь до заправки был запутанный. Хорошо еще, что на другой берег реки идти не пришлось.

Чем дальше от центра, тем больше город становился похож на огромный сад с мощенными булыжниками-дорожками. Дома терялись среди деревьев, клумб, живых изгородей и лужаек. Окна почти везде горели желтым уютным светом, кое-где отбрасывал цветные блики на стекло телевизор. Некоторые горожане уже спали. До марца ли временами долетали обрывки бессвязных мыслей и образов, чаще всего старческих или младенческих.

Он так сосредоточился на этих неясных шепотах, тренируя непослушную после срыва телепатию, что не заметил, когда и откуда выскочила на дорогу здоровенная черная кошатина и бросилась ему под ноги. Под аккомпанемент чудовищного мрау Марцель полетел на булыжную мостовую, обдирая колени и локти. С трудом встав на четвереньки, он помотал головой. В голове после экстремальной акробатики звенело. А наглая зверюга, причиной вина всему, уселась, обернув хвостом лапы и обиженно светя желтыми глазищами.

— Убью! — хрипло посулил Марцель. — Мрррр! — саркастически ответила кошка и, мазанув ему по носу кончиком пушистого хвоста, неторопливо направилась к узенькой боковой улочке между двумя участками, соединявшей две параллельные аллеи. Марцель понял, что если сейчас не догонит эту наглую морду и хотя бы не шуганет ее, то до самого утра будет чувствовать себя последним лузером.

Кошка нервно дернула хвостом и засеминила шустрее. Поспешно вскочив на ноги, Мартель помчался за ней, глотая зловещий хохот. Охотничий азарт накачивал кровь адреналином. Хорошо еще, что Шелтон отстал, а то завел бы сейчас пластинку «Поймальчик, поймальчик, внимание, привлекать нельзя». Почуяв опасность, кошатина драпанула по дорожке уже со всех лап.

Но примерно на полпути встала, как вкопанная, выгнула спину колесом, распушила шерсть и зашипела, а потом вдруг сиганула куда-то под забор. Марцель на всякий случай замедлил шаг, затем и остановился. На дорожке под тенистой аркой, образованной сросшимися кронами двух старых яблонь, кто-то сидел. — Эй! — неуверенно окликнул телепат. — Вы в порядке?

Человек, а с десяти шагов уже стало ясно, что это не собака или какая-нибудь там гора мусора, неряшливо сваленная между участками, зашевелился и обернулся к Марцелю. Бледное лицо светилось в темноте белесым пятном. Еще можно было различить кисти рук и пышные светлые волосы, но темная одежда полностью сливалась с окружающим пространством. «М-м-м, вам нужна помощь?»

Человек торопливо кивнул. Раз, другой, и, тяжело перевалившись, медленно пополз к Марцелю на четвереньках. Тот сглотнул, пытаясь побороть необъяснимый приступ ужаса, и шагнул навстречу. Через две секунды стало ясно, что на дорожке молодая женщина с распущенными волосами, а через три она вспыхнула.

Короткие языки пламени высветили склоненные ветви яблонь, зеленый деревянный забор, серые плиты дорожки, искаженное криком женское лицо, старомодное черное платье, кожа на руках у незнакомки трескалась от жара и в трещины проглядывала что-то багровое, жуткое, все сильнее пахло дымом и в горле першило. Марцель попятился. Женщина отчаянно протянула руку, разевая обугленный рот. В фильмах ужасов к потусторонней хрени нельзя поворачиваться спиной, всплыло в голове подцепленное из какого-то блога.

Марцель развернулся и рванул к основной дороге, слепожмурясь и каждую секунду рискуя налететь животом на низенькую деревянную оградку с заостренными пиками. Пронесло. Он выскочил на открытое пространство, успел сделать несколько шагов на заплетающихся ногах, а потом его поймали. Сгребли в охапку, уткнули лицом в плечо. Марцель проглотил рвущийся с языка крик и задышал часто-часто.

В ушах звенело от облегчения. Горьковатый парфюм Шелтона он не мог не узнать. — Что случилось? — с прохладцей в голосе поинтересовался стратег. — Эй, хватит за меня цепляться, синяки останутся. Шванг! — Кошка! — Понятно, кошка. И с каких пор у тебя айлурафобия? — Айлу-чего? Мартель нервно хохотнул и рискнул открыть глаза.

Сумка Шелтона с бесценным ноутом валялась на дороге. Дома в глубине садов рассеивали полумрак мягким жёлтым светом из окон. Где-то тявкала собака. Стратег, с выражением бесконечного смирения на лице, поглаживал Марцеля по голове. — Айлурофобия — боязнь кошек. И когда ты её приобрёл? — Вот прямо сейчас, — огрызнулся Марцель. В нём боролись два желания — снова зажмуриться или, наоборот, осмотреться получше, чтобы ничто потустороннее и жуткое внезапно не подкралось со спины.

— Шелтон, ты не думай, я не спятил. Но там опять была женщина. Она горела. — Та же самая? — спокойно осведомился стратег, будто речь о погоде шла или о билетах в Шельдорф. — Не, кажется, другая. Та была рыжая в современной одежде, а эта в черном платье и блондинка.

Шелтон, клянусь тебе, она была там! — Марцель запрокинул лицо, жадно ловя взгляд напарника. — Я даже дым чувствовал, такой мерзкий, как отпаленные шерсти и горелые яичницы одновременно, а она ползла ко мне и ползла. — Яичница, — смертельно-серьезно уточнил Шелтон. Марцель похлопал глазами, беззвучно разевая рот, а потом заржал.

Животный ужас поджал хвост и отступил куда-то вглубь подсознания. Не исчез совсем, просто свернулся клубком и задремал до поры до времени. — Нет, женщина. Шелтон, она там правда была. Честно. — Ясно, — все так же серьезно кивнул стратег. — Жди здесь, я посмотрю. Ты вообще откуда выскочил? Из сада? — Там дорожка. Отсюда не видно, ближе подойти надо.

Ладно. И где конкретно? — Под яблонями. Там два дерева ветками сцепились, как шатер. — Хорошо. Шилтон расщедрился на ободряющую улыбку. Охраняй пока тот мой ноут, а я гляну, что к чему. Хлопнул напоследок напарника по плечу и бесстрашно направился в жуткую, жуткую, жуткую аллейку между двумя садами. А Марцель уже и сам не знал, чего хочет больше, чтобы Шелтон увидел эту горящую женщину или чтобы он ничего не нашел.

Сумку с ноутом телепат все-таки подобрал. Подумал, что если галлюцинация появится снова, то так удобнее будет от нее отмахиваться. Ветер усилился, стало холоднее раза в два. Небо залила чернильная синева, только на западе еще горела красновата-золотистая полоска. Чёрная кошатина выскользнула из кустов на дорогу и, чутко поводя ушами, направилась к Марцелю.

Остановилась в двух шагах и виновата вылупилась жёлтыми глазищами. Телепат дёрнул плечом и демонстративно отвернулся. Кошка, пушистой тенью, скользнула к ногам и принялась тереться об них, выгибая спину и утробно урча. Марцель вздохнул и уселся на корточке.

Мстительно пинать животное уже расхотелось, а захотелось наоборот, сграбастать на колени и загладить до полного расслабления. И себя, и её. Вот Дурында, пробормотал он, почёсывая кошатину за ухом. Та довольно склоняла голову на бок, подставляясь под ласковые пальцы поудобнее. Ты же и сама чуть не облысела там, и меня подставила. И надо было тогда подножку делать, а… Кошка ткнулась в ладонь влажным носом. Так вот о какой кошке речь шла, — прозвучала совсем рядом задумчивая.

— А ещё, незаметнее, ты не мог подкрасться? — полголоса проворчал Марцелли, уставился на напарника снизу вверх. — И как, есть что-нибудь? — Действительно, сильно пахнет горелым, — уверенно констатировал он. — Не скажу точно, горелой плотью или просто каким-то мусором, но дым есть. Следов огня нет, никаких женщин, мужчин или детей тоже. Что бы ты ни увидел, оно уже ушло, — шванг.

Сердце в груди трепыхнулось, как в романах с мягкими обложками. — Ты… Так ты мне веришь? — Да, — коротко ответил стратег. — Но сейчас это неважно. Завтра сольешь мне воспоминания, и я попробую их проанализировать на досуге. А сейчас поднимайся и пойдем за сигаретами. Полагаю, после такого стресса тебе тех четырех и до магазина не хватит, не то что на вечер.

Шилтон, разумеется, оказался прав. Ментоловые вонючки Марцель истребил прямо на ходу, а пустую пачку выбросил в урну на заправке. Кошка так и увязалась за ним. Шелтона она почему-то высокомерно игнорировала, а вот к телепату ластилась, как к старому другу, даже в магазин попыталась зайти вместе с ним. Подрюмывающий в кресле продавец косился на нее подозрительно, но замечания не делал, только спросил. — А это, случайно, не фрау Кауфер, кошка?

Что-то чумазая она. «Да, искупать бы её». Кошка выразительно чихнула, а потом начала рьяно вылизывать лапу, точно поняла каждое слово. — Не знаю, — честно ответил Марцель. — М-м-м, а можно мне сразу два блока, вон те, зелёные? — Эх, молодёжь, — вздохнул продавец и, кряхтя, выбрался из низкого кресла. — Лучше б трубку завёл. Вот трубка — это культура, а сигареты — так, баловство.

Марцель собирался едко возразить, что пока трубку набьешь и раскуришь, можно скончаться от невроза, но кошка, предупреждающая, потерлась об ноги, и он смолчал. Вести вежливую дискуссию сейчас никаких сил не было, а хамить местным Шелтон настрого запретил. Домой? В комнаты Гера Вальца они возвращались кружной дорогой. Марцель не хотел идти опять мимо той страшной аллеи, а стратег не стал настаивать.

Кошка проводила их почти до самого конца, только на углу площади шмыгнула в сад, мяукнув на прощание. Дома же было темно. Видимо, Вальц уже лег спать. Ужин его заботливая жёнушка оставила в холодильнике, проинформировав квартирантов об этом умилительно сюсюкающей запиской на обеденном столе. Шелтон сбагрил Марцелю сумку и блоки сигарет, велел занести вещи в комнату и идти в душ, а сам остался на кухне, варить какао.

«Я сам, это же мне нужно, а не тебе!» — запротестовал был и телепат, но напарник флегматично пожал плечами. «Как хочешь, но если опять она убежит и зальет плиту, отмывать тоже будешь сам». И все возражения у Марцеля отпали. В комнате он стащил с себя грязные вещи, педантично разложил их на две стопки на столе и сразу достал чистую футболку, чтобы не бродить после душа в грязном.

Провозился довольно долго. Шелтон, судя по звукам, успел сварить обещанное какао и перемыть посуду. Одеваться было лень, поэтому в ванную Марцель так и пошлёпал ногишом, только полотенце на плечи накинул. Глаза от сонливости уже закрывались, от усталости кружилась голова, да и телепатия до сих пор барахлила. И только этим можно было оправдать то, что он не заметил, в душе уже кто-то есть. Высокая, костлявая и совершенно голая девушка стояла к нему спиной и выкручивала мокрые волосы над раковиной.

«Еще один призрак?» — успел панически подумать Марцель, холодея, прежде чем она заметила его, обернулась и гибко отпрянула, одновременно прикрываясь руками. Особенно шокированной или напуганной незнакомка, впрочем, не выглядела, скорее уж заинтересованной. «Я случайно, извините, дверь не закрыта была», — затороторил Марцель, и пулей вылетел из ванной, одновременно заворачиваясь в полотенце.

Оно так и норовило сползти или раскрыться, точно обладало собственной и весьма злокозненной волей. За дверью ненадолго замерли, а потом завозились с удвоенной силой. — Марцель? — полуутвердительно, полувопросительно произнесла девушка, выглядывая из ванной уже в великоватом мужском халате. — Ух, и правда ты! Я не узнала сначала без очков, ну, твоих, клёвых.

Он пригляделся повнимательнее и глазам не поверил. — Девчонка из магазина. — Улики? А ты-то что здесь делаешь? — Живу, — коротко ответила она, как словно более естественной вещи и быть не могло. Потеребила пояс халата, зыркнула на свободолюбивое полотенце, выгнула брови. — Кто тут кого домогается, интересно, — засопел Марцель, укутываясь понадежнее.

— Что, всегда? — Нет, — мыкнула Улирики, расчесывая пальцами мокрые волосы. Глаза у нее из-за темноты были совершенно черные и блестели, как у какого-нибудь мелкого лесного зверька. Я просто сейчас с Бригитой поссорилась, она моя родственница, я у неё живу. Ну, вы слышали, наверное, Бригитта Кауфер, у неё ещё тридцать кошек, её все знают. Ну и когда мы в ссоре, я иду снимать комнаты у Гера Вальца.

Ему без разницы, обычно их сдавать больше некому. Кстати, у тебя полотенце сбоку раскрылось, я всё вижу. Спокойной ночи. И, безмятежно макнув рукой, она прошествовала по коридору, распространяя тёплые запахи ванильного геля для душа и яблочного шампуня. Ну, или наоборот. Марцель проводил её осоловелым взглядом, прошёл в ванную и тщательно закрылся на задвижку, даже подёргал на всякий случай, открывается ли, нет.

Стрессов на сегодняшний день ему и так хватило с избытком. На рассказ об эксцентричной девушке-соседке Шелтон отреагировал на удивление спокойно. Сказал только «Интересно», и сунул в руку засыпающему на ходу Марцелю кружку с какао. Дальнейшие попытки вернуться к разговору о бульрике потерпели сокрушительное поражение.

На красочное описание домогательств Шелтон отреагировал без всякого сочувствия, наоборот, сухо заметил — совращение несовершеннолетних, двадцать лет тюремного заключения либо химическая кастрация, а потом и вовсе уткнулся в ноутбук со словами «не мешай мне зарабатывать наши деньги». Деньги были весомым аргументом, пришлось замолчать. Грустно дохлебав какао, Марцель составил грязную кружку на пол и зарылся под одеяло. Было тепло, лениво, томительно и пусто. Обычное дело после нервного срыва.

У Баюкивала постепенно разноголосится чужих мыслей. Совсем близко шелестел холодным океаном разум Шелтона, котировки и графики, методичная обработка воспоминаний священника и биржевые схемы, легкая усталость и два ощутимая тревога, как лимонная кислинка на языке. Чуть дальше и глуше пели тропическими птицами сны ульрики, цветные, фантасмагорически яркие.

Еле слышно, почти на грани возможности телепатического слуха, царапался тоскливый ночной кошмар Гера Вальца, состряпанный заботливым Марцелем еще накануне. Мысли путались, логические цепочки рассыпались, чуждые образы мягко укутывали сознание. Марцель засыпал. — Как хорошо, что ты пришел, как хорошо, хорошо, хорошо, что ты пришел, наконец, да, да.

Не уходи, нет, просто дослушай, я прошу. Завтракали все впятером. Ульрики проснулась на рассвете и напекла каких-то изумительных блинчиков с начинкой из ягод и творога. Запах разбудил сначала вечно голодного Мартеля, потом любопытную фрау Гретту и Вальца. Заработавшийся почти до утра Шелтон проснулся самым последним. Сонно щурясь, одергивая на ходу мятую коричневую водолазку, он спустился в столовую, когда Ульрике уже начала со значением коситься на телепата.

«Доброе утро», — обаятельно улыбнулся стратег, усаживаясь рядом с Марцелем. «И приятного аппетита всем». «Если не ошибаюсь, за это чудо надо поблагодарить вас, Фройлейн». Она прыснула. Да, просто ульрики. А ты Курт, ага? Профессор Шелтон. Так привычнее.

Его трудно было сбить с толку. Ульрики, впрочем, тоже. Ну, профессор, это ведь не твое на самом деле. И фамилия слишком британская для небританцев. Мне больше нравится Курт. Она задумчиво расковыряла свой блин вилкой, нашла в творожной начинке ягоду и переложила ее на край тарелки. — Хорошее имя, сильное. Кстати, а почему Курт, если Конрад?

Просто так нравится или причина есть? — Что еще ты успел ей выболтать, кретин? Мысль Шелтона была такой резкой и злой, что у Марцеля кусок встал поперек горла. Это даже на обычное хреновое утреннее настроение не тянуло. — Стоит тебя выпустить из поля зрения, как ты начинаешь все портить. «Следи за языком, бесполезная, болтливая, тупая тварь!»

Марцель почувствовал, как кровь от лица отливает. Шелтон продолжал улыбаться, но его разум ощетинился такими острыми ледяными иглами, что даже дышать стало больно. «Мне не нужен напарник, на которого я не могу положиться!» Давление стало невыносимым. Уже не заботясь о том, что подумают Вальц и Ульрике, Марцель вскочил из-за стола и, ухватив Шелтона за руку, потащил в коридор, а там пихнул к стене, упираясь ему рукой в грудь и прошипел, захлебывая словами.

— Шелтон, чем хочешь, клянусь, это совпадение, я не говорил ей ничего, это Гретта про тебя уже сказала, сосед Курт Шелтон, молодой профессор, а так никто не знает ничего, ни что ты имя менял, ни откуда ты, я же не дурак совсем, ну правда, успокойся уже. Мартель осёкся, груди колотило, воздуха не хватало.

Не дави на меня, я после вчерашнего весь как со снятой кожей. Это типа специфика телепатов. Ты же знаешь. Ты же сам объяснял мне, ну… Стратег на секунду прикрыл глаза. Ледяные иглы стали будто бы внутрь втягиваться. Обжигающий холод постепенно сменялся привычной успокоительной прохладой. Марцель перевел дыхание. Злился Шелтон редко, но каждый раз это было почти невыносимо.

— Хорошо… — тихо произнес он, глядя в сторону на дверь кухни в конце коридора. Видимо, это действительно совпадение. — Прости. Ты можешь прослушать ее и узнать, почему она это говорила? Ее слова звучали как намек. — Не могу, — честно сознался Марцель. — Она картинками думает, и звуками, и образами, такой типичный творческий фрик.

Могу залезть поглубже, конечно, но это бесполезно будет, скорее всего. Вряд ли она из тех, кто за тобой охотится. Хорошо следы замели. Сократили имя, взяли фамилию его бабки и прибавили к возрасту несколько лет. И вот никто уже не может связать Курта Шелтона с канадским студентом Конрадом, который вполне официально сдох в Шельдорфе. И семью его никто не найдет. Никаких связей, никаких рычагов давления. Все, что теперь действительно важно, содержимое головы Шелтона. Остальное, начиная с любимых мягких водолазок, заканчивая ноутбуком и даже им, мартелем, легко можно отбросить, если прижмёт.

Идеальная схема. — Верю, — коротко произнёс стратег. — Возвращаемся тогда. И сделай что-нибудь со своим лицом, Шванг, иначе они подумают, что я тебя здесь пытал. — А ты пытал, — он кисло улыбнулся. — Ну ладно, как скажете, сэр.

Так-то лучше. Шелтон вернулся на кухню первым. Марцель заскочил наверх и ополоснул лицо холодной водой. Оттон на смертельно бледную рожу и впрямь смотреть было тошно. Когда он спустился, то Гретта с мужем уже, видимо, получили свою порцию лапши на уши от стратега и потому о причинах странного поведения Марцеля спрашивать не стали. Ульрике в просторной мужской рубашке и джинсовых шортах по-прежнему сидела, поджав под себя одну ногу и продолжала методично потрошить свои блины, выкладывая ягоды редком по краю тарелки.

Скопилось уже прилично. «А, так вот, про Курта и Конрада». Невозмутимо продолжила она, точно специально дождавшись Марцелля. «Я тут подумала, что Конрад тебе больше подходит. Знаешь, что это означает? Смелое решение. Ты человек, способный на невероятные поступки Курт Шелтон. Но, с другой стороны, такое значительное имя нужно еще заслужить, я так думаю».

Она запихнула блин в рот целиком и потянулась за стаканом с молоком. «У тебя великое будущее, похоже. Ну, если потянешь его». Воздух точно уплотнился резко и начал завязать в горле на вдохе. «Что она несет?» «Не стоит судить о характере, по внешности и имени», — мягко рассмеялся Шелтон, покачивая вилку в пальцах. «Вот взять, к примеру, шванка.

Кроме прямой интерпретации слова, вернее, термина, «Короткая шутка или назидательная история? Есть еще значение, неустойчивый». «Сих, что ли?» — пробубнила Уйрики с набитым ртом. Гретта взглянула на нее с неодобрением. «Хм…» — интеллигентно кашлянул Шелтон. «Так вот, значит, она неустойчивый. Но более надежного человека в моей группе просто нет. Шванг, несмотря на юный возраст, проявляет большой интерес к науке.

Он очень усидчив, и, думаю, в конце концов пойдет по моим стопам в преподавание. Он с безупречно изображенной гордостью посмотрел на Марцеля. «Ну…» Ульрики провела по краю стакана, собирая белые капельки и облизнула палец. «Я бы не сказала, что это его имя. И Марцель тоже. Хотя она чуть получше, поближе к истине».

Молча сидеть, изображая пай мальчика и гордость университета стало совсем невозможно. Какой такой истине? А, одно из толкований, тот, кто посвящен богу войны, Марсу. Боец, воин. Ульрики быстро-быстро наколола на вилку ягоды из начинки, лежавшие на краю опустевшей тарелки. Ммм, люблю самое вкусное оставлять на десерт. Бойцом меня еще никто не называл. Интересно, а есть имя, которое переводится как истеричка?

«Мне бы подошло». «Ну, ты просто ходячая энциклопедия, — хмыкнул он, — где учишься, кстати? — Нигде. Книжки читаю, всякие интересные. Говорю с людьми и с книжками». Ульрики была сосредоточена на еде и напряжённой атмосферы вокруг вообще не замечала. В мыслях у неё мелькали сюрреалистические, но объёмные и яркие образы.

Ночь, костры, хоровод, глиняные маски, вытоптанная земля под босыми ногами, огонь, крики, дым, гроза, молнии, вспыхивающие ежесекундно, струи воды, темно-красные и густые, небо, словно в разводах голубой золотисто-розовой акварели, намокшие от росы подол, прилипший к коленкам, долина чаша, сплошь в дурманных синих цветах, пустой амбар, окошко под самой крышей, солнце, что льется сквозь

него медом и рассыпаются блики тончайшими пластинками янтаря, и отполированные временем доски пола источают тепло, и на тёплых досках сидит в позе лотоса Шелтон, полностью обнажённый, на ногах у него ноутбук, и край упирается в живот, а по чёрному экрану бегут зелёные столбики цифр. Мартель поперхнулся глотком молока и закашлялся. Ульрике улыбнулась, точно знала.

Глаза у неё блестели. — Ты странная. — Есть немного. «Я говорила, что у тебя очки клёвые?» «Ага». «Только вчера они вроде жёлтые были, а сегодня синие». «Ну, у меня их несколько», — деликатно напомнил о своём существовании Шелтон. «Спасибо за завтрак и интересную лекцию Ульрике». «Знал бы он, в каком виде она его представляет».

«Да пустяки, всегда обращайтесь». Ульрики перегнулась через стол, поймала руку Шелтона и крепко ее пожала. Улыбка у него застыла. «Кстати, Корт, ты вроде говорил, что вы хотите город посмотреть. Можно с вами? Я много чего могу интересного про округу рассказать. Про людей, такого, чего в справочниках нет». Шелтон уже открыл рот, чтобы вежливо отказаться, но тут Марцеля как током дернуло.

У девчонки в голове зажглась первая с момента знакомства словесно оформленная мысль, четкая и уверенная. — Хорошая, хочу помочь. — Да, — выпалил Марцель и с сумасшедшими глазами обернулся к Шелтону. — Так лучше будет, да? Стратегу хватило полсекунды, чтобы сориентироваться. — Благодарю, ваше любезное предложение весьма кстати.

Шванг, кажется, в вашем багаже был термос. Непринужденно осведомился он и, немного помедлив, как в раздумьях, сам же себе и ответил. Да, конечно, был. «Фрау Гретта, вы не возражаете, если мы себе сделаем кофе в дорогу?» «Можно будет пикник устроить», — азартно подхватила Уйрике и почему-то подмигнула Марцеллю. В её мыслях промелькнула картинка, он в смирительной рубашке лежит на целом ворохе алых лепестков и сладко жмурится.

«Я сейчас сэндвичи сделаю, можно?» Фрау Гретта, кажется, была так счастлива, что недолгая размолвка между гостями благополучно разрешилась, что готова была позволить всё. «Да, миленькая моя, давай помогу. Кстати, а этот рецепт блинчиков случайно не Бригитты? Её. Хотите, запишу». Пока женщины сюсюкались, обмениваясь рецептами и комплиментами, Шилтон с Марцелем поднялись наверх в комнату. В чемодане, на удивление, впрямь обнаружился термос.

Небольшой, на два стакана, но это было лучше, чем ничего. Оставалось разыскать ветровку на случай, если опять станет холодно, сумку и… «Чёрт! Я же тебе хотел слить воспоминания о тех глюках, то есть призраках, ну, обогненных девушках!» Марцель окончательно запутался, как называть свои загадочные видения, и вопросительно уставился на Шилтона. Тот пожал плечами.

«Поступай, как знаешь. Если думаешь, что твои способности уже в норме, давай. Но потом нижался на головную боль и опять наклонился над чемоданом. Вспомнилась вдруг очень ярко та первая девушка на мосту в преддверии грозы. Стало зябко и жутко, совершенно иррациональное чувство, а потому неодолимое. Куцых, птичьих мозгов телепата явно не хватало на то, чтобы понять, с чем он столкнулся.

Можно было только видеть и чувствовать, не анализируя, Нечто необъяснимое, запредельно чуждое, дымное, яркое и реальное, не имеющее права на существование, настигающее внезапно то, от чего не скрыться, неизбежное. Для телепата слишком сложно, но стратег мог бы разобраться, если бы захотел. Марцель сглотнул и сделал шаг к напарнику. — Посмотри, пожалуйста, я сам, наверное, не справлюсь.

Голос куда-то делся, горло соднило. — Я пытаюсь все это задвинуть подальше, не думать и не вспоминать. Но вчера, когда увидел Ульрики в ванной, то снова, ну, накатило. Я даже не понял сначала, что это живая девчонка. — Тогда сливай мне воспоминания, — кивнул стратег, не оборачиваясь. Солнце пятнами ложилось на коричневую водолазку, превращая ее в какой-то чудной камуфляж или в змеиную шкуру.

Марцель видел как-то питонов в зоопарке. Они точно также умели замирать неподвижно, притворяясь безвредными поваленными деревьями. Интересно, какие мысли у змей? Марцель переступил с ноги на ногу, сосредотачиваясь на нужных воспоминаниях, подошел вплотную к Шелтону, задрал ему водолазку почти до лопаток и положил на спину руки, стараясь поплотнее прижать от кончиков пальцев до локтя и разом вывалил в чужой разум свои воспоминания.

Головная боль навалилась так резко и сильно, что к горлу подступила тошнота, руки задрожали от напряжения, и Марцель едва не свалился на напарника, в последний момент успел прянуть в сторону и рухнуть на пол. Слишком быстро перекинул. Хотелось зажмуриться, но от приступа головной боли это никогда не помогало.

Не рассчитал после вчерашнего. Ээээ, Шелтон? Тот почему-то замер над чемоданом в крайне неудобной позе и даже не пытался одёрнуть задранную водолазку. Боже! Шелтон с видимым усилием заставил себя подняться и сесть на кровать. Лицо у него стало бледным, глаза почернели от расширенных зрачков, губы подрагивали. Шванг, ты мне слил всё, вместе с эмоциями.

Я как будто за одну секунду пережил, перечувствовал. Такого раньше не было, это странно. Несомненный плюс, я теперь хорошо понимаю, что ты ощутил и почему потом вёл себя неадекватно. С каждым словом голос его креп, а тон становился увереннее, чужие и навязанные эмоции словно тонули в ледяной воде, рациональные, отстранённые рассуждения, цепочки размышлений.

Так, первый и самый главный вывод, ты больше один никуда не ходишь, особенно это касается мостов, тёмных переулков и всего такого в том же духе. — И, Шванг, успокой мой смятенный разум, ты действительно погнался за котом по уединенной аллее, чтобы отомстить ему за то, что ты сам же на него и налетел? И это после того, как накануне ты видел то, что едва не свело тебя с ума? — Ну, да, — согласился Марсель меланхолично.

— Да я бы и сейчас побежал, наверное, потому что кошка.

Сейчас его мысль занимала другое. Неужели он смог не просто передать Шелтону мысли и чувства, а сумел, наконец, хоть разок затуманить ему мозги, как обычным смертным. «Ух, буду гордиться собой аж до вечера!» «В таком случае ты неисправимый идиот!» Шелтон не был бы Шелтоном, если бы не умел разбивать сладостные мечты одной фразой. «А ты скучный!»

обиженно буркнул Марцель, утыкаясь лицом в колени. «Предлагаешь мне за тобой хвостом ходить? Сам первый рехнешься, между прочим!» Голова болела, но терпимо. Первый, самый острый приступ закончился, теперь оставалось только подождать полчаса, чтоб окончательно прийти в норму. «Ты сам-то не понимаешь, зачем это нужно!» Шелтон длинно вздохнул и нарочито утомленным жестом прижал ко лбу ладонь, точно изображая кого-то.

«Ну что же, позволь разъяснить доходчиво, чем бы ни были Все эти видения, галлюцинациями, результатом гипнотического внушения или даже призраками с того света, являлись они лишь тогда, когда ты был один. И более того, только в темноте. Больше информации пока нет. Значит, единственный пока способ оградить тебя от дальнейших стрессов, не оставлять в одиночестве.

Так что завязывай с блужданиями по городу в поисках сигарет и с охотой на кошек по темным улочкам. Если запланируешь пройтись где-то вдали от скопления людей. Сообщи мне. А лучше и не ходи никуда. Будь подле меня. Он что, серьезно? Но я думал, что ты… Никаких «но», Шванг. Мы приехали сюда работать. Не распыляйся по пустякам. Появятся новые факты, сообщи.

Шелтон поднялся и одернул, наконец, водолазку. Безупречный океан разума подернулся рябью, точно стратег пытался что-то скрыть там, в глубине своих мыслей. «Но лучше давай сделаем так, чтобы они не появлялись. Для этого тебе нужно всего лишь некоторое время не вести себя по-идиотски. Заметь, я не прошу невозможного». Стратег невозмутимо захлопнул ноут и аккуратно сложил его в сумку.

«Не навсегда. Побудь умницей хотя бы до тех пор, пока мы не уедем отсюда». На душе у Марцеля стало мерзко. Шелтон даже не попытался разобраться в том, откуда взялись эти сгорающие девушки. Он просто ограничил свободу передвижений напарника, да к тому же по башке настучал за глупое поведение. — А купаться вместе не будем? Вдруг из унитаза тоже вылезет призрак? — обиженно огрызнулся телепат. — Если что, я и спинку могу тебе помылить, если на табуретку встану.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Шелтон только плечами пожал. — И шванг, это, конечно, не мое дело, но ты опять забыл сигареты. «А зачем напомнил, раз не твоё?», — огрызнулся Марцель, запихивая смятую пачку в задний карман. «Нытьё потом слушать не хочу, идиот!», — сказал, как отрезал. У Лирики на кухне строгало бутерброды, напивая что-то под нос.

В голове у неё крутились одновременно обрывки из последнего клипа модного бойсбенда в апокалиптическом антураже и идиллические пасторали. Жуткая межанина. По скромному мнению Марцеля долго на такое смотреть невозможно, мозги ломит. У тех, кто обладает хоть зачаточными способностями к телепатии. Шилтон, с позволения Гретты, запустил старенькую фырчащую кофеварку, чтобы наполнить термос для пикника. Судя по пропорциям кофе и сахара, питье должно было получиться невыносимо крепкое и сладкое.

Ага, как раз на его извращенный вкус. А Марцель плюхнулся на стул, стоящий задом наперед, сложил руки на спинки, уткнулся в них подбородком и начал пялиться на загорелые ноги Ульдрике и прикидывать, сколько же ей на самом деле лет, если она сама за себя платит, снимая жилье. Расчеты не клеились, с ее внешностью и манерами не вязались, что-то выпадало из образа, то ли взгляды, то ли отдельные фрагменты мыслей.

«Ладно, детектив из меня хреновый», — признал он наконец. «Может, обсудим потом это с Шелтоном или нет?», — подумал и тут же выкинул лишние мысли из головы. В конце концов, ноги у Улерики были действительно красивые. С высоты птичьего полёта Хафельберг был бы похож на раковину виноградной улитки.

В самом центре площадь Святой Клары с примыкающим к ней монастырём и уже дальше раскручивается широкая спираль. Дома, сады, скверы и улицы. Зелень, разноцветные черепичатые крыши, старинные здания официальных учреждений и особняки на окраинах, только стилизованные под старину. Трещина реки рассекала Хафельберг пополам и в западной окраины раздваивалась, там же начиналась хаотическая россыпь разрозненных коттеджей.

Начать прогулку решили именно оттуда. Мартель шагал, полуприкрыв глаза и пропускал через себя сонно-летнее настроение города, стараясь не вслушиваться в каждый шепоток по отдельности. Немного впереди, метрах в четырех, шли рядышком Шелтон с Ульрике и разговаривали о чем-то страшно заумном. Так казалось со стороны. На самом же деле, Шелтон пытался вытянуть из Ульрике хоть какие-то достоверные биографические данные, а она гнала откровенную пургу, по уши занятая своими мыслями.

— То есть, вы согласны, что иметь желание — свойство именно живого, разумного? — Ну да, конечно. Жмурясь на солнце, Ульрике заложила руки за голову и поднялась на цыпочки, потягиваясь на ходу. Сумка с бутербродами мотнулась и шлепнула ее по ногам. — Мертвецы ничего не хотят. — То есть, желания умирают вместе с человеком?

«Кстати, Ульрике, вы никогда не планировали поступать на философский факультет? Или, может, вы уже там отучились?» Как бы между делом поинтересовался Шелтон, но Ульрике вопрос проигнорировала, ответив только на первую часть фразы. «Не-не, не умирают. Желания-то как раз живут. Ну вот, хоть этот город возьми. Смотри, Курт!» — позвала она и крутанулась на мысочках, вытянув руки в стороны и слегка запрокинув голову.

Волосы взметнулись рыжеватой волной. Однажды некий человек захотел, чтобы здесь жили люди. И вот он давно умер, а его желание стало городом. «Интересное суждение для ваших лет. Глубокое, я бы сказал. Сколько вам лет, вы говорите?» Голос Шелтона истекал мёдом. «А-ха!» Не моргнув глазом, проглотила Оль реки комплимент.

«Ты тоже ничего так для двадцатилетнего мальчика». Марцель хихикнул и пожалел, что со спины не может увидеть выражение лица напарника. — Мне тридцать четыре, Ульрике, вы немного ошиблись. — Да? — искренне удивилась она и даже забежала вперед, чтобы вдумчиво глядеть стратега. — У-у-у, тогда ты неплохо сохранился, старичок, смазливая такая физиономия. — Спасибо.

Но Марцель симпатичнее, я от него вообще тащусь, педантично уточнила Ульрике и тут же подотстала, чтобы поравняться с телепатом. — Слушай, не хочешь бутерброд? — Да не, я не голодный пока. — Что ж, неудивительно, что вам интереснее с Марцелем, ведь он фактически ваш ровесник, — слегка повысил голос Шелтон, пытаясь снова привлечь к себе внимание Ульрике. — Так сколько вам полных лет?

Тщетно. Снаксшибательное обаяние стратега на сей раз не сработало. — Мы не ровесники. Солнечно улыбнулась Ульрике, и в голове у нее пели охотничьи и стремительно неслись по рваным облакам всадники на огромных косматых волках. «О, смотри, Курт, и Мартель тоже. Вон станция. Там раньше было кладбище. А потом проложили железную дорогу. И теперь поезда ездят прямо по костям. Ту-у-у».

И, раскинув руки в стороны, как птица крылья, Ульрики побежала к платформе. «Железная дорога, построенная на кладбище». Шелтон скептически выгнул бровь. — Шванг, ты и правда думаешь, что эта прогулка будет нам полезна? В такой компании? — Не знаю, — честно сознался Марцель и отвернулся. Солнце сквозь фиолетовые стекла очков казалось багряным. Разноцветные мысли-ульрики плясали на окоеме сознания.

Вдалеке, едва различимым шумом, зудело что-то угрюмое, давящее, болезненно-беспокойное.

— Считай, что у меня был приступ интуитивного озарения.

— Интуитивного?

— А, это теперь так называется? Мерзко усмехнулся стратег.

— Что? — Тщательно скрываемая от самого себя, извращенная с сексуальным подтекстом тяга к несовершеннолетнему лицу противоположного пола.

Тщательно чего? Да иди ты, она взрослая. Это просто зависть, слышишь? Я ей больше нравлюсь, а ты в игноре, в полном пролете.

— Мяч у ворот!

— Пас! Аут!

— Не шипи, лучше двигай ногами побыстрее. Назло Шелтону, Мартель догнал Ульрики бегом и приобнял ее за плечи. Она не стала дергаться или вздрагивать. Наоборот, подалась к нему, словно только этого и ждала.

Что, говоришь, было раньше на месте железной дороги? — шепнул Мартель на ухо девчонки. — Вот ведь длиннющая, и откуда рост берется? Мне что, на цыпочки вставать теперь все время? «Кладбище, видишь?», — откликнулась она и провела пальцем по воздуху, словно скользя вдоль невидимого контура. — Вот отсюда досюда. Здоровенное кладбище с кучей мертвецов, от окраины леса до гор.

В двадцать третьем году кладбище закрыли, а в сорок втором, перед четвертым Евроконгрессом, перевезли самые красивые памятники на восток от Хаффельберга, а тут все разровняли бульдозерами и протянули рельсы. Вон тот домик, видишь? «Примерно на километр в сторону от туннеля, на склоне горы». «За деревьями?», — Марцель сощурился, пытаясь разглядеть хоть что-то, но до туннеля было как минимум километров шесть. Слишком большое расстояние даже для телепата, что уж о глазах говорить.

«Нет». «Там кто-нибудь живет или дом пустует?» «Ну-ка, ну-ка, не подойдет ли эта милая избушка на отшибе для нашего Штайна?» Он попытался прислушаться телепатически, но к горлу подступила тошнота, последствия того, что утром пришлось излишне поднапрячься и слить разом кучу воспоминаний. Из-за этого не иначе мерещилась всякая гадость, как в первый день, дурацкое, навязчивое чувство взгляда в спину, глухая застарелая ненависть, тянущее ожидание предвкушения, как будто злой ребенок ждет подарка.

Марцель рефлекторно сжал пальцы, стискивая плечо ульрике. — Живет. И давно. Это дом кладбищенского сторожа. Она мельком оглянулась, потемневшие глаза, сумбур в мыслях. Огонь, много огня, чьи-то жадные руки с растопыренными пальцами, раззявленные рты, птица в вечернем небе, распростершая крылья над миром.

Самый настоящий, оставшийся еще с тех времен. Он деревянный, в него четыре раза попадала молния, пожар Я начинался, но сторож успевал потушить пламя. Ему, в смысле сторожу, говорят лет триста, его зовут Цорн и он очень, очень плохой человек, чужих не любит.

Раньше в полиции работал, — добавила Ульрике совсем буднично. — Лучше не ходите к нему, он может и из ружья пальнуть. — Сумасшедший совсем! При слове «сумасшедший» Марцелю заранее сделалось дурно, но, оглянувшись на неторопливо приближающегося Шелтона, он вспомнил о работе и попытался вытянуть побольше сведений. — А этот Цорн один живет? У него нет наследничков там, племянников или внуков?

Нет. Ноздри у Ульрики гневно раздувались, словно к Цорну у нее были глубоко личные счеты. — Он последний из рода. У него отец священником был, Цорн тоже в семинарию пошёл сначала, а потом вдруг подался в полицию. — Ты много знаешь про местных, — коварно похвалил Ульрики Марцель. — А про другие дома можешь чего-нибудь рассказать? — Да расплюнуть, — выркнула она.

Ткни пальцем только. Про любой дом прям рассказать можешь. — Про любой из 1238 домов Хафельберга, — на полном серьёзе уточнила Ульрики. — Поспорим? — Давай. А на что? «Ясен пень, что на желание…» «Ну, пойдёт… Шелтон… э, я хотел сказать, профессор Шелтон. Разобьёте?» «Конечно!»

дипломатично улыбнулся стратег. Неодобрением от него веяло так же явно, как холодом с распахнутой морозилки. «Шванг, вы не посвятите меня в суть спора?» После объяснений Шелтон немного оттаял. Видимо, посчитал, что так или иначе польза будет, а уж с нежелательными последствиями опрометчивого спора, Марцель, если что, справится и сам. «И куда теперь?» — поинтересовался стратег, когда рукопожатие было торжественно разбито.

Ульрике облизнула пересохшие губы. «За солнцем, конечно. Вот так, по часовой стрелке обойдем город. Кстати, вы знаете, что улицы в Хаффельберге закручены против осалонь. Это очень, очень плохая примета». Вопреки скептическому отношению Шелтона, из «Ульрики» вышел замечательный экскурсовод. Иногда её заносило, и рассказ об очередном доме превращался в краткое изложение сюжета бразильского сериала.

Кто, когда, на ком женился, сколько было детей, внуков и правнуков, где работал троюродный племянник хозяина и сколько раз писали на них жалобу соседи. Марцель вслушивался в истории с удовольствием. Пил их, как чистый крепкий кофе, закусывая в охотку сигаретным дымом. Но частенько приходилось толкать Шелтона локтем в бок и шептать «Так, это она врет». Врала уйрики вдохновенные со смаком, сочиняя на ходу, и тут же начиная верить в свои выдумки.

Если бы не телепатия, отличить ложь от правды было бы невозможно. Разве что Шелтон смог бы сделать это, сопоставив факты, но информации валилось столько, что рациональнее было сразу отделять зерна от плевел, а не насиловать идеальный мозг стратега идеальным же враньем. Со временем Марцелю начало казаться, что Хаффельберг населён сплошь стариками и многодетными семьями.

Почти в каждом домике либо доживала свой век в тепле и спокойствии престарелая пара, либо располагалось родовое гнездо, этакое обширное на три-четыре поколения с малолетними отпрысками в количестве не менее пяти штук. И тем удивительнее было, что одиноких мужчин в интервале от 20 до 40 лет, стабильно отсутствовавших в городе последние три года, набралось от силы с полдесятка. — Ну, есть что-нибудь? — сонно поинтересовался Марцель, когда Удрике ускакала дальше по тропе искать местечко для пикника.

— Надеюсь, ты все запомнил, потому что у меня в голове что-то не задерживается ничего. — Это потому что у тебя мозг, как большой локатор. — Собирать информацию можно, а хранить негде, — мгновенно отреагировал Шелтон. — Ты меня сейчас похвалил или поругал? «Я пошутил, Шванг», — смертельно серьезно ответил он, — «вынужден признать, что интуиция тебя не подвела.

Ульрики действительно рассказала немало интересного. Я бы посоветовал тебе запомнить четыре фамилии — Майнхарт, Бекенбауер, Хайнце и Линден». «А что с ними?» Марцель снял очки и педантично протер фиолетовые стеклышки краем футболки. «Линдон. Вроде знакомая фамилия». «Это фамилия Анны. Помнишь кафе, где мы вчера обедали?»

Шелтон машинально огладил сумку с ноутбуком, тем же жестом, каким Марцель проводил пальцами по кромке сигаретной пачки. «Так вот, оно принадлежит Линдонам. Анна — младшая дочь в семье. Старший брат учится на экономиста, предположительно в Харбине. И знаешь, что мне кажется странным, Шванг?» Марцель прислушался к мыслям Стратега и фыркнул. Ответ, как будто нарочно, по плавкам плясал в холодном потоке логических заключений.

Старший, говоришь? А этой Ане уже тридцать точно есть, значит, ее братцу… — Тридцать три ему, — я уточнил. — Хм… И что такой здоровенный лоб делает в университете? — Спроси у своей ульрики. Шелтон откинул со лба вьющуюся каштановую прядь и усмехнулся. А я, как выпадет возможность, обязательно проверю, есть ли в университете студент по имени Томас Линдон.

Что же до остальных? Пожалуй, легче всего будет проверить Юргена Беккенбауэра. Если верить Ульрике, последние два года он провел на лечении в больнице Шельдорфа. Ммм, какое совпадение. Конфетка просто. Не перебивай. Два года он провел в Шельдорфе, однако три недели назад вернулся. Совершенно официально. Большую часть времени он сидит дома, только один раз выбрался в церковь на воскресную службу.

«Опа!» Мартель оживился, сонливость как рукой сняло. «Перспективный, навестим его?» «Разумеется», — тонко улыбнулся Шелтон, — «Бекенбауры живут в старинном красивом особняке, грех не попроситься к ним и не расспросить об истории и архитектуре». Удерике вынырнуло из кустов у подножья ближайшего холма, приглашающая махнула рукой и опять скрылась в буйной зелени.

«Кажется, нас зовут». Радостно оскалился Марцель и припустил к холму, набегу, крикнув через плечо, «Надеюсь, бутерброды у нее в сумке в кашу не превратились. Э-э-э». Марцель чуть не опрокинулся на спину, когда что-то неожиданно дернуло его за шиворот. «Не ходи в одиночку», — холодно заметил Шелтон, не выпуская футболку напарника.

Марцель рванулся еще разок по инерции и послушно замер. — Ты куда сейчас побежал? — Ульрики из виду скрылась, я бы в два счета отстал. Там шиповник, мне тяжело будет лезть через колючки на пролом. — Хочешь словить очередную галлюцинацию? — Сейчас день вроде. — слабо пискнул Марцель. У Шелтона хватка была железная, а глаза злые. — И ты же меня сразу догнал, чего теперь нудишь?

Дело не в том, что я сделал. Шелтон отступил с явной неохотой, разжимая пальцы. В мыслях у него чётким рефреном повторялась мысль, что, будь его воля, Марцель бы давно на шлейке ходил. А в том, что ты сам не думаешь, опять действуешь бездумно. Мы ведь вроде сошлись на том, что огненные девушки появляются только тогда, когда рядом с тобой никого нет. Марцель скис. Зануда. Ого!

Так почему ты радостно ломишься в кусты один? Когда Шелтон начинал читать морали, правильная линия поведение была только одна. — Понял, проникся, осознал, учел на будущее, — протараторил Марцель себе под нос, тщательно излучая в пространство чистое раскаяние. — То-то же. Пока они припирались, Ульрики успела расчистить место для пикника на пологом, залитом солнцем склоне холма, разложить на траве плед и вывалить из сумки сэндвичи.

У Марцеля при виде еды желудок аж подвело. Терпение на то, чтобы дождаться, пока Шелтон достанет термос разольёт кофе по пластиковым стаканчикам, естественно, не хватило. — Да ладно, стащенный втихую кусок всегда вкуснее съеденного вовремя. — М-м-м, слушай, а сколько мы бродили? — Час-два.

Марцель с наслаждением впился в сэндвич. Ржаной хлеб, чеддер и бекон показались пищей богов. — У Финя все нофи бафят. — Четыре с половиной часа, — ответил Шелтон, усаживаясь на плед аккурат между Марцелем и Ульреки. «Вам надо заниматься спортом, Шванг, тогда столь короткая прогулка не будет вызывать у вас недомогания». Ульрики хихикнула. «Недомогания?

Это как-то по-женски звучит. Курц, сделай мне кофейку». «Прошу, Фройлейн», — стратег протянул ей исходящий кофейным паром стаканчик. «Шванг, вам надо?» «Давай сюда, не тормоз… То есть, я был бы благодарен, профессор, если бы вы налили кофе и мне. Делая глоток, Улирики как-то странно хрюкнула и чуть не подавилась. Шелтон предпочел на этом внимание не заострять.

— К слову, Улирики, вы начали говорить о том особняке с колоннами. Стало быть, сейчас он уже не жилой? Вместо этого поинтересовался он ровно. — Ого! — кивнула она. — Там пожар был. Шелтон покопался в сумке с ноутом, выудил со дна два пакетика с сахаром и скеп-кофе и оба высыпал в свой стаканчик. — Видимо, в Хаффельберге пожары — нередкое дело.

Ульрике, уже надкусившая, было сандвич, прерывисто выдохнула и отложила его. — Ага, случается. В принципе, если так подумать, то каждый третий дом у нас хоть разок, но горел. Глаза у нее не просто потемнели, черными сделались, как головешки. Мысли наполнились такой жуткой какофонией звуков. Крики, смех, выстрелы, собачий вой, что Марцелю захотелось зажать уши.

Останавливало его только то, что это было бы бесполезно. — Вот у Гера Вальца, всего месяц назад вдруг загорелся шкаф на кухне. Решили, что проводка виновата. Бедная Грета, она перепугалась жутко. Мы с ней едва успели огнетушители с подвала достать. Шилтон совершенно явно хотел что-то спросить, но вдруг Брюк вздрогнул и начал торопливо подниматься на ноги.

Потом вылодил из кармана брюк телефон, посмотрел на экран и нахмурился. — Шванг, Ульдрике, подождите немного. Это по работе я должен ответить. — По работе. Марцель вспомнил киллеров из Шелдерской группы. Абсолютно безэмоциональных ребят с жуткими пустыми глазами, и кусок хлеба встал у него поперек горла как сухой картон. — Да-да, — донесся из кустов удаляющийся голос Шелдер.

Конечно, я могу говорить Герблау. Работа идет прекрасно, мы делаем большие успехи. Но хотел бы обратить ваше внимание на то, что в городе мы находимся меньше сорока восьми часов. Да? Могу вечером прислать вам свои наработки. Что? Нет-нет, мы прекрасно справляемся сами. Мартель медленно откинулся на траву и уставился в зеленовато-голубое августовское небо.

Сердце глухо тумкало в груди, с каждым ударом кажется разрастаясь больше и больше, еще немного, и оно заполнит все тело. — Тяжелая у вас работа. Ему даже не сразу стало ясно, что это Ульрике говорит. — Типа того. Она перекатилась по пледу и нависла над Марцелем, уперев руки в землю по обе стороны от его головы. — Все будет хорошо, — сказала она тихо.

Я обещаю. — Справляемся сами, ага. Молодец, Шелтон. Он, даже такой идиот, как я, догадается, что если в Хафельберг приедут новые помощники, то нас потом прикопают, чем бы задание ни кончилось. Она осторожно опустилась на землю и прижала щекой к плечу Марцеля. Он инстинктивно повернулся, невесомо прикасаясь губами к пылающему лбу улерике, обнял ее одной рукой, притягивая к себе плотно-плотно и зажмурился.

Когда Шелтон вернулся, то так и застал их, дремлющими в обнимку. Марцель почти сразу почувствовал его присутствие. Холодный океан мыслей бурлил, словно где-то на дне включился гигантский механизм, как в джакузи. Безмятежно улыбнувшись сонно-щурящейся парочке, Шелтон сел на плед и, как ни в чем не бывало, потянулся за своим стаканчиком с уже остывающим кофе. Сделал глоток, другой и, словно в задумчивости, положил руку на лоб Марцелю.

«У нас проблемы, Шванг». Разум Шелтона равнодушно просчитывал варианты. Вот, шелдорфцы всё же присылаются к глядатеев. Секретность операции летит к чертям, работоспособность Марцеля снижается из-за постоянного травмирующего фактора, недовольный хозяин даёт сигнал к устранению напарников. Шелдорфцы приезжают, но тайно. Марцель, конечно, их замечает, и дела скатываются к первому сценарию.

Блау не доверяет Шелдону и действительно хочет прислать контролёров. Блау доверяет, но хочет простимулировать скорость расследования. В группировке идёт внутренняя борьба, и Блау думает, что Шелтон может работать на конкурентов. Борьба действительно идёт, и Шелтона пытаются подставить те, кто хочет ослабить Блау. «У нас проблемы, но я выторговал отсрочку на неделю. Работать придётся очень быстро. Если через семь дней не предоставим ощутимые результаты, то в Хаффельберг нагрянут люди Блау».

«Значит, неделя…», — сонно пробормотал Марцель, глядя в небо. Зеленоватая морская синева быстро затягивалась облаками, перистыми, полупрозрачными, как будто с той стороны небесного стекла кто-то дышал на него, и дыхание оседало изморозью. — Мы успеем? — говорив вслух, она спит, крепко, как ребенок. Как в насмешку, Ульрике беспокойно завозилась во сне и стиснула пальцами плечо Марцеля.

— Что-нибудь успеем, — тихо, едва слышно произнес Шелтон, и, морщись, залпом выпил остывший кофе. Пока я отошлю им пустышку с дезинформацией. Не хотелось бы сливать свои наработки так рано. Через неделю нужно либо достать Штайна, либо скомпилировать из маловероятных версий что-нибудь правдоподобное. Хочешь оставить Штайна себе? Возможно.

Хватит лыбиться, Шванг. Лучше буди свою милую чокнутую подружку и продолжим пикник. Я пока получил информацию только о 163 домах. Маловато для статистики. Марцель посочувствовал Ульрике, но всё же растолкал её. — Семь дней, семь дней, а за полтора дня мы почти ничего не раскопали. Резко расхотелось жалеть себя и беречь телепатию. — Что там хотел Шелтон, прослушать полицейских из участка? Сразу двоих? — Да не вопрос.

Но человек предполагает, а проведение располагает. После неурочного дневного сна Ульрике стала неразговорчивой, задумчивой. Она постоянно косилась на Марцеля, и то старалась оказаться поближе к нему, то наоборот шарахалась, и мысли у нее в этот момент становились неразборчивыми, быстрыми, как видео, записанное клочками и включенное на ускоренную промотку.

А иногда вдруг загоралась какой-нибудь дурной идеей. «Давайте заглянем за тот холм, постучимся в тот дом и попросим воды, а то кофе надоел. Поиграем в салочки, а то холодно». А давайте… Дело кончилось тем, что она завела всю компанию к подножью гор, туда, где начинался редкий лесок. У опушки вымахали густые высокие заросли ежевики. Ульрики замерла, как-то по-звериному принюхалась к воздуху и, бросив сумку, умчалась, свопляя «Я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-ядки».

«Придуривается», — устало пояснил Марцель, когда Шелтон уставился ей в спину, явно удерживаясь от того, чтобы у виска покрутить. «Наверное, в туалет захотела». А сказать стесняется. «По крайней мере, мысли о туалете у нее есть. А ежевики нет». «Слушай, вот теперь мне кажется, что мы зря тратим время. Целый день прошел.

А Блау дал нам только неделю. — Страшновато как-то, если честно. Шелтон, прищурившись, обернулся к западу на город. Огромное рыжее солнце сползало к горизонту раскаленной монетой, четкий круг заседой пати на облаков. — Не так уж зря. Тебе нужно было отдохнуть и развлечься. К тому же мы собрали достаточной информации о домах из пригорода. Вечером я пробью подозреваемых по своим базам, а завтра продолжим работу в полицейском участке.

— Хорошо, — согласился Марцель покорно. — Слушай, раз уж мы остановились, я покурю, пока Оль реки не вернется. А потом домой, ладно? — Как раз к ужину успеем, — кивнул Шелтон и вытащил ноут из сумки. — Иди, а я начну кое-что забивать в базу. — Шванг, ты хотя бы против ветра не становись, чтобы на меня не дымить. — А откуда я знаю, куда тут ветер дует?

Я что, флюгер? Марцель потряс около уха коробком со спичками. — Пойду на опушку, ягодок пощиплю. Эй, не надо ржать только! Я по-настоящему за ягодами. Ежевикош в августе воспевает. Закурив, Марцель поплёлся к зарослям. На самом деле, никаких ягод и не хотелось, но дым Шелтон и правда не выносил. У кромки леса мысли Ульрики слышались чётче, но они были тревожными, вязкими, как ночной кошмар во время болезни, совсем не такими, как четверть часа назад.

Вспышки в темноте, яркие образы полуразрушенной церкви и женский силуэт на фоне чернильно-синего ночного неба, угрюмые обормотания, то стихающие, то становящиеся громче, где-то рядом еще бродили отзвуки прежних мыслей, ярких, хоть и немного грустных, но они почти полностью перекрывались новыми.

Чудно. С другой стороны, улерикия с самого начала была странная. Мартель не стал подходить ближе, чтобы не концентрироваться на неприятных картинках и улёгся с сигаретой на траву рядом с ежевичником. Ягоды почему-то пока созрели не до конца. На каждой грозди попадалась одна, от силы две спелая. Ежевичная кислинка причудливо смешивалась с привкусом табачного дыма и почему-то отдавала металлом.

Быстро темнело, словно кто-то жадно вытягивал свет, как яблочный сок через соломинку. Шелтон так и остался сидеть на холме, пристроив ноутбук на колени. Марсель периодически оглядывался на напарника, потихоньку отползая дальше и дальше вдоль ежевичника. Ульрике постепенно углублялась в лес, мысли ее с каждой минутой становились неразборчивее и затихали. И в один ослепительно-кошмарный момент Марцель осознал что-то болезненное, жуткое, вязкое, принадлежит не ей.

Посторонний человек следил за Ульрике. Сигарета, как живая, вывернулась из пальцев и упала прямо на джинсы. Марцель, обжигаясь, торопливо стряхнул ее на землю, вдавил в почву голой ладонью и едва ли не на четвереньках ломанулся в кусты. Опомнился, скочил на ноги, цепляясь за колючие плетья, крикнул во весь голос «Ульрике, возвращайся!», и в то же мгновение нахлынули две волны, почти одновременно — ослепительная злость и удушающий страх.

Марцель зажмурился, покачнулся, полностью дезориентированный Где земля? Где небо? Где Шелтон? А потом вслепую шагнул вперед. И еще, и еще, и еще. Расцарапанные руки и плечи зудели, но это ощущение словно принадлежало кому-то другому.

Почва под ногами была мягкой, влажной после вчерашнего дождя. Она спала под мышечным одеялом перегнивающих листьев и сухих веточек. Запах у нее был кисловатый и древесный. И Марцеллю почему-то отчетливо представлялись белесые нити грибниц. Тянущиеся глубоко под лесом от края до края. Мысли Ульрики подернулись рябью как отражение на воде и исчезли. Марцель с размаху налетел плечом на тоненькую рябинку, едва не свалился, потом выругался, потряс головой и огляделся.

Где бы он ни находился, а пушку отсюда не было видно. Тот, кто напугал Ульрики, бродил поблизости, метрах в ста-ста двадцати. Марцель пытался прислушаться к его мыслям, чтобы понять, с кем имеет дело, но не мог себя заставить сделать это. Чувствительность намертво заблокировала отвращение из категории чего-то физиологического. Для телепата больной разум, как полусгнивший труп, съеденный червями, с червями в глазницах и на языке.

Даже смотреть на него невозможно, а подойти, а коснуться рукой, а… Горлу Марцеля подкатила тошнота. Невыносимо. Почти как с отцом Петером, только в сто раз хуже, потому что болезней телесных Марцель боялся куда меньше душевных. Телепату безумием заразиться легче, чем каким-нибудь гриппом.

И Шелтон, если это случится, даже помочь не сможет. «Не слышу…», — Марцель глубоко и часто задышал, глотая ртом холодный сыроватый воздух, отчаянно не хватало сигарет. «Ничего не слышу, не хочу…». Сколько спичек впустую сломалось и упало вниз, на мягкую, кисло-пахнущую землю Марцель не запомнил. Дым обжег легкие и привычно выгнал из головы дурную муть.

Телепатия приглохла, но обычный слух обострился. Метрах в тридцати раздавалась тихая, потерянная мяуканье кошки. И ничего больше. Ни криков у лирики, ни мыслей. — Так! — нарочно вслух и громко произнес Марцель, выпрямляя спину. С одной стороны, это хорошо, что нет криков, значит, никто ее не мучает, а с другой — черт, а вдруг ее убили!

Стало совсем мерзко. Марцель тоскливо оглянулся. Сгущающийся мрак, лиловатое небо в промежутках между древесными кронами, черные неподвижные ветки. Воображение отчетливо дорисовало девичий силуэт в полутьме, вспыхивающий жизнерадостно оранжевым огнем. Где-то вдалеке затрещали ветки, и Марцель уже совсем было довел себя до ручки, когда услышал встревоженный оклик. — Шванг! Твою мать, да где ты?

Из горла с мешок вырвался. — Это как надо было Шелтона перепугать, чтобы он сам за меня испугался? — Я тут! — откликнулся он хрипло, откашлялся, попробовал крикнуть громче. — Тут! — Ура! — раздалось совсем близко, и Марцель подпрыгнул на месте. В шагах в четырех у куста светились желтые кошачьи глаза. «Кис-кис?»

неуверенно спросил Марцель, на всякий случай готовясь зажмуриться, чтобы не увидеть случайно какую-нибудь потустороннюю хрень. «Мрау!» — печально согласилась кошка и прищурилась. Интонации показались Марцелю отдаленно знакомыми. «Ты, случайно, не кошак из подворотня?» — подозрительно осведомился он.

«Мрау!» Загадочно ответила кошка и, медленно повернувшись, удалилась в кусты. Первым порывом было рвануть за ней, но Марцель представил, что на это скажет Шилтон и только покрепче ухватился за бедную рябинку. — Шванг! Голос хоть подай! — Я тебе что, собака? — Спасибо, Шванг. Я уже рядом. Не сходи с места. Марцель чертыхнулся и с раздражением дернул за рябиновую гроздь. Маленькая ягодка смялась, сок брызнул на пальцы.

Марцель облизнул. Горько. — Ты далеко еще? — Уже тут. Шелтон неожиданно вынырнул из кустов. Равнюхонько напротив тех, куда шмыгнула кошка. Дорогу себе он подсвечивал экраном мобильника. — Ты в порядке? — Ага. Марцель уже нарочно сорвал ягоду рябины и сунул в рот, испытывая от неприятного острого вкуса какое-то мазохистское удовольствие.

Ты не видел Ульрики? Сначала я ее слышал, но вдруг словил волну какого-то психа, сорвался и… Ну ты понял. — Шелтон… Он замялся. — Понимаешь, этот псих ведь за ней следил, а она думала, думала и вдруг перестала. Ну, и я не могу просто так вот сейчас уйти и бросить ее. — Да, — сухо ответил Шелтон, — позже расскажешь, где Где ты в последний раз слышал ульрики? Ты поможешь найти ее? Не кричи, идиот! Голосом Шелтона можно было воду замораживать.

Конечно, помогу. Если мы вернемся одни, а ульрики пострадают, угадай, кого обвинят. Мы ведь уходили вместе. Конечно, я помогу. Так где ты ее потерял? Марцель попытался вспомнить и неуверенно ткнул рукой вправо. Кажется, там.

Хорошо. Иди за мной след в след, не отставай. «Можешь прислушиваться сейчас телепатически? Или твой псих рядом?» Шелтон говорил отрывисто, без эмоций, и это странным образом успокаивало. «Ты уверен, что он следил именно за ней, а не просто прогуливался рядом? Или тебя искал?» «Нет», — мотнул головой Мартель. Подумал, снял очки, сложил в карман. И так было уже слишком темно и без фиолетовых стекол.

«Просто он был рядом с ней, а когда я ее окликнул, то среагировал на имя. И, наверное, показался ей. И тогда Ульрике пропало. Да. Плохо. Впрочем, будем надеяться на лучшее. Поисками Шелтон занимался точно так же, как и любым другим делом. Педантично, аккуратно, неторопливо и очень эффективно.

Он сопоставил направление, в котором слышались мысли Ульрики у опушки, с тем, какое запомнил Марцель, когда слышал ее в последний раз, прикинул что-то по поводу рельефа, сверился с навигатором на мобильнике и вполне уверенно зашагал вперед, осторожно отводя ветки, чтобы они не хлестнули по лицу. Вскоре условная тропинка между деревьями уткнулась во враг. — Слышишь тут чего-нибудь? — спросил Шелтон, замерев у обрыва. — Неа. Марсель виновато втянул голову в плечи и на всякий случай крикнул негромко — Ульрике, ты тут? На секунду ему показалось, что пришел слабый мысленный отклик, но только на секунду.

— Придётся лезть, — резюмировал Шелтон. От него ощутимо фонило разочарование. — Тут постоишь или со мной спустишься? Марцель представил, как останется наедине с перспективой словить дивный пылающий глюк в женском обличье, и изябко обхватил себя руками. — Спущусь. Может, мне спичкой подсветить, а то ещё навернёмся?

Спичкой бесполезно. Вот зажигалку бы, — отмахнулся Шелтон и вдруг застыл. «Так, погоди-ка, у меня же салфетки есть!» Он отломил ветку, быстро очистил её от листьев и намотал на один конец бумажку. «Это типа факел?» «Это типа фигня», — без намёка на иронию ответил Шелтон. «Поджигай! Долго оно не прогорит, но хотя смотрим, склон». Первая спичка сломалась и улетела в лесную подстилку, а вот вторая загорелась с первого чирка.

Импровизированный факел заниматься никак не хотел, но потом запылал. Шелтон, придерживаясь за траву, перегнулся и подсветил склон. Я так и знал. У Марцеля внутри все оборвалось. — Видишь ее? — Вижу ногу. Надеюсь, она лежит неотдельно от ульярки. — Сволочь ты! — Да, да, конечно.

Факел потух. Шелтон бросил его на землю и тщательно затер ногой. — Давай спускаться. Я запомнил дорогу, так что просто держись за меня. — Что, прям за тебя? — Да. За руку, что ли? — не поверил Мартель. — Чтоб не дотрога, Шелтон, и позволил себя коснуться. Да к тому же без коварных, далеко идущих планов по перевоспитанию напарника. — А за что еще? — опасно ласково поинтересовался Шелтон.

Не дури, Шванг. У меня с координацией все в порядке, в отличие от некоторых. И угадай, кто будет возиться с твоими переломами, если ты покатишься по склону в темноте. — У нас слишком мало времени, чтобы его тратить на лечение. Это осталось невысказанным, но повисло в воздухе. Спускались, наверное, минут пятнадцать, а когда были уже на полпути вниз, Марцель вдруг отчетливо услышал мысли Ульрики, странные, тихие, но определенные мысли человека, пребывающего в сознании.

Ульрики словно думала синхронно с окружающим миром. Ее разум был наполнен шелестом ветра в листве, хрустом веток под ботинками у Шелтона и сосредоточенным пыхтением Марцеля, отчаянно пытающегося не навернуться со склона. «Слышу её…» Почему-то общаться с Шелтоном вслух сейчас казалось опасным. «Хорошо, значит, она живая… Ульрике…», — хрипло позвал её Марцель.

Неожиданно она завозилась и, кажется, села. Мысли стали чётче, отделившись от естественного фона. «Я тут…» У неё голос был не лучше, сорванный, как от долгого крика, хотя Марцель запомнил только один вопль. — Ульрике, вы в порядке, можете идти, — поинтересовался Шелтон участливо. — Как вы оказались во враге? — Не помню. — Врет.

Вы не видели ничего подозрительного, странного человека, например? Продолжая расспрашивать, Шелтон умудрился не только спуститься, но и провести Марцеля. — Нет. — Опять врет. Так что произошло? — Меня… Меня привела сюда кошка. — Правда. — Нет. Полуправда. — Ульрике, так ты себе ничего не сломала?

Вроде нет. Голос у нее стал снова жизнерадостным, но мысли выдавали напряжение. Теперь он раздавался ближе, как будто Ульрике встало. Послышался характерный звук, как будто отряхивая что-то с плотной джинсы. — Ребята, а как мы выбираться будем? Склоны здесь, ого-го! — Ай, не лапай меня! Курт, как не стыдно! Ульрике глупо хихикнуло.

Простите! — невозмутимо откликнулся Шелтон, умудрившийся всего за несколько секунд провести полную биокинетическую диагностику состояния девчонки. Марцель в очередной раз, ловив непередаваемые ощущения отводкнутой под ноготь иголки, сдавленно чертыхнулся. — Я не заметил вас в темноте. Рад, что с вами всё в порядке, Ульрике. Что же до обратного пути? Через шестьдесят метров этот овраг станет более пологим, и мы легко сможем выбраться.

Правда, и выйдем из леса с противоположной стороны — железнодорожной станции, так что нам придется делать крюк, чтобы вернуться в Хаффельберг. — Надеюсь, фрау Гретта нам что-нибудь на ужин оставит. Беспокойно вздохнула Ульрике, и на долю секунды мысли ее заслонил образ огромного, подпирающего небо хребтом разъяренного чудовища, слепленного из волчьих голов. Заслонил и растаял, оставив после себя холодную испарину на лбу и заположно колотящееся сердце.

Зашуршали листья. Ульрики, похоже, шагнула в сторону Марцеля. «Я голодная, ужас, ой, а я свою сумку забыла на опушке». Не переставая трещать, как сорока, Ульрики вслепую нашла руку Марцеля и крепко сжала. Он инстинктивно оглянулся и вздрогнул. На какое-то мгновение ему показалось, что глаза у девушке отсвечивают из желто-зеленым, и он не сразу сообразил, что это ее самовосприятие наложилось на его зрение.

— Я взял вашу сумку, Ульрике, — сказал Шелтон. — Следуйте за мной, пожалуйста. Шванг, и вы тоже. Я подсвечу дорогу телефоном. До гостиницы Вальца они добрались уже глубоко за полночь. Хозяева давно спали. Ужин в пластиковых контейнерах стоял в холодильнике. Едва переступив порог, Ульрике нахально заявила, что в и умчалась на второй этаж.

На спине на футболке у нее налипли прелые листья, а ноги были все изодраны ежевикой. Хуже даже, чем у телепата, вслепую продиравшегося через колючие плетья. Руку Марцеля Ульрики не выпускала до самого дома.

Львиная доля ночью ушла на то, чтобы обработать царапины. Шелтон, также изрядно пострадавший от колючих плетей ежевики, наотрез отказался лечить Марцеля и вместо этого вручил ему аптечку Вальца, сухо заметив, надеюсь, это послужит тебе уроком и укрепит твой самоконтроль. Как связанный самоконтроль, пластыри и перекись водорода, Марцель упорно отказывался понимать и поэтому нарочно возился с аптечкой громко, мешая напарнику спать.

Конечно, усыпить себя для биокинетика раз плюнуть, но не тогда, когда рядом телепат. Вскоре противостояние перешло с исключительно физического на сверхчеловеческий уровень, и, конечно, Марцель одержался крушительную победу. Поэтому на утро Шелтон был еще мрачнее обычного, так что даже фрау Гретта заподозрила что-то неладное и не стала навязывать ему беседу за завтраком. Ульрики своей комнаты даже не высовывалась.

Наверное, она гуляет или к Бригите вернулась, чтобы помириться.

Искоса поглядывая на хмурого Шелтона, предположила Гретта, когда Марцель поинтересовался, часто ли такое бывает.

Бригита ведь всегда переживает очень, когда они ссорятся. Но первая никогда этого не признает.

Гордая. Она вздохнула. — Вот бедная девочка у нас и пережидает, пока Бригита остынет, а потом уже извиняется. Марцель не стал разочаровывать старушку и сообщать ей о том, что Ульврике никуда не ушла и уходить не собирается, а вчера за целый день у нее не промелькнула ни единой мысли о фрау Кауфер. И все же, чего она там сидит? Может, устала после вчерашнего? Откровенно говоря, Марцелли сам задремывал на ходу.

Вероятно, оттого, что день выдался пасмурный, хмурый, ощутимо похолодало, и даже воздух, кажется, пропитался влагой. Хотелось надеть толстый свитер с высоким горлом, засесть в каком-нибудь переполненном кафе в самом темном углу, закрыть глаза и слушать мысленный шепот города, согревая ладони на чашке с горячим шоколадом. К сожалению, шоколада не было, только мерзкий Шелтонов кофе, который кроме него самого и пить-то никто не мог.

«Фрау Грете, а вы не знаете, случайно, кто такой Герхард Штернберг?» — поинтересовался Шелтон, воспользовавшись паузой, и сделал знак Марцелю готовиться считывать. В прошлый раз это прокатило, но сейчас телепат обломался. Мысли Греты были заняты семейными проблемами Ульрики.

Штернберг? Хм…

Штернберги живут в доме у моста, кажется, а Герхард… Герхард… — рассеянно пробормотала она — кажется, он в полиции работает. А почему вы спрашиваете? — Дважды слышал вчера это имя, вот и заинтересовался. Дружелюбно улыбнулся Шелтон и встал из-за стола. — Благодарю за завтрак, фрау Грета. «Нам, пожалуй, пора приниматься за работу.

Для фотосъемки день, увы, не очень хороший, но мы хотя бы посмотрим архивные записи. Шванг, вы не закончили?» Сказано это было таким тоном, что Марцель, потянувшийся сделать еще один бутерброд, поспешно вскочил. «Ага, уже все, профессор, вот переоденусь только и спущусь, а то холодно что-то» и демонстративно похлопал себя по голым плечам. Фрау Гретта сочувственно цокнула языком, прищурилась и уохнула.

— Боже святый! Да у тебя же все руки в пластырях, а я и не заметила сослепу! Она торопливо достала из кармана платья очки в широкой пластиковой оправе и напялила их на нос. — Боже! — повторила изумленно. — Марцель, простите, что спрашиваю, но вы вчера к Бригитте не заглядывали?

Нет, — слегка пришибленно ответил Марцель, старательно отгоняя навязчивый поток мыслей. — Кошки, злобные твари, порвали мальчика-бедняжку симпатичного. Потравить бы их всех мышьяком. Вкусные блинчики у Бриты, конечно. Попробую рецепт. Зайти бы к ней, но кошки-кошки-кошки… Кошек фрау Гретта, похоже, боялась панически. — А что же тогда?

Шванг — неловкий юноша, книжный, я бы сказал, — спокойно вмешался Шелтон. Он явно получал удовольствие, развешивая лапшу по ушам старой женщины. Вчера у оврага он оступился и случайно свалился в ежевичник, но не волнуйтесь, сегодня я присмотрю за ним и на шаг его от себя не отпущу. И Марцелю достался преисполненный заботы взгляд. Ещё одна такая выходка, и царапины будут заживать месяц, Шванг.

Марцель сглотнул. О, да, Шелтон легко мог это обеспечить. Что, правда, так злиться на то, что я ночью сделал, или за то, что поцарапался из-за меня в ежевичнике, или за то, что я вообще за ульрики рванул. Для чужаков Шелтон выглядел доброжелательным, понимающим, заботливым, умным, ироничным, искренне заботящимся о непутевом спутнике, каким был на самом деле тайно за семью печатями.

Множество мысленных потоков накладывались друг на друга, и в итоге разум-стратега звучал гармоничным, но неразложимым на отдельные звуки шумом штормящего океана. Выцепить из этого массива отдельную эмоцию, чувство, проливающее свет на мотивацию, все равно, что найти оброненное в океанскую пучину золотое кольцо. То есть, можно, конечно, но удача нужна невероятная. Шванг.

«Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э».

Улыбка застыла как наклейное. — Я сегодня буду паинькой, профессор, обещаю. — Очень продуктивно поработаем, га… Гарантирую. Гретта смотрела на них обоих с умилением и не подозревала, что у Марцеля коленки подгибаются. Когда настало время выходить, начал накрапывать мелкий-мелкий дождик, больше похожий на водяную взвесь. Хаффельберг накрыла густым белым туманом, особенно плотным у реки.

От сырости одежда казалась тяжелее, сигареты подло гасли, кожа становилась влажной и холодной, как лягушки и постоянно хотелось кашлять. Марцель угрюмо шаркал по брусчатке, сунув руки в карманы и натянув горловину свитера по самые уши. Жизнерадостно желтые очки, специально выбранные, чтобы сделать мир более солнечным, сделали туман химически нездоровым, похожим на выхлоп аварийной станции из фильма ужасов. Брелок черепушка болтался на дужке и периодически чиркал по царапине на щеке.

Это раздражало ужасно, но без своих финтифлюшек Марцель чувствовал себя неуверенно, особенно после вчерашнего.

Тот псих, я его уже где-то слышал, жадное болезненное внимание, ненависть, город… Хаффельберг многоголосо.

Шелестел где-то на периферии восприятия, но прислушиваться к нему не хотелось.

Я боюсь, что не смогу услышать, или я боюсь, что услышу.

Шванг, стой, мы пришли. Полицейский участок располагался на практически лысом участке земли. Никаких буйных зарослей и одичалых садов, к которым Марцель уже привык в Хаффельберге. Только ровный желтоватый газон и чахлые цинии в пластиковом вазоне у двери. На стоянке две машины под навесом, побитый служебный минивэн и чья-то личная легковушка «Астрель» пижонского белого цвета. Само здание было двухэтажным, с огромными окнами, с горбатой крышей и высланной бордовой черепицей, с лаконично-синей табличкой «Полиция» на фасаде, словом, совершенно обычным по мнению Марцеля.

Намётанным взглядом он быстро выцепил крыло, отведённое под камеры, приземистую пристройку с глухими стенами. Вряд ли она хоть раз использовалась по назначению. Марцель на секунду замер у мемориального камня, Рихард Вебер трагически погиб при исполнении, тра-та-та, и поспешил за напарником, уже открывающим дверь полицейского участка.

Звякнули ветряные колокольчики. «Добрый день, есть здесь кто-нибудь?» Шелтон заглянул внутрь, но никого не обнаружил. Марцель хмыкнул. В здании определенно был человек, но принимать посетителей он не имел, ну, совершенно никакого желания. Его больше интересовал вопрос, как незаметно смыться с работы и накопать в лесу хорошей земли для пересадки какого-то чертового цветка.

«Жарко», — громко подумал Шелтон, — и с ним сложно было не согласиться. Кто-то поставил кондиционер на обогрев, на температуру градусов в 28, поэтому в помещении стояла страшная духота и влажность, то ли из-за погоды, то ли из-за целой армии комнатных растений, заполонивших всю левую половину комнаты.

Шутковатые монстеры с темными глянцевыми листьями, диффенбахии, цветущие калы, на стене две отдельные полки, отведенные под фиалки и под кактусы, папоротник, ярко-малиновые цикламены и, разумеется, фикус, ухоженный в здоровенной катке, приютившийся у самой стойки регистрации. Стены были бледно-розовыми, жалюзи коричневыми, кресла для посетителей мягкими. Всё похоже скорее на домашнее, чем на казённое. На стенде за стеклом вместо традиционного «Разыскивается» висело объявление о ярмарке на городской площади в следующие выходные.

За стойкой на стене висел приклеенный календарь с восточными драконами и большой плакат с улыбающимся полицейским в полном обмундировании и слоганом «Полиция саксонской зоны — лучшая полиция европейского конгломерата». — Добрый день, чем я могу помочь? Вы, наверное, туристы? — дружелюбно поинтересовался низкий мужской голос. Марцель инстинктивно потянулся навстречу мыслям незнакомца и вздрогнул, разом осознав три вещи.

Во-первых, младший офицер Герхард Штернберг, а это был именно он, сумел подойти совершенно незаметно, даже для Шелтона. Во-вторых, входя в комнату, Герхард еще не знал, кто его ждет, и думал исключительно о пересадке Диффенбахии переростка. Но одного взгляда ему хватило, чтобы проанализировать курсирующие по городу слухи и сопоставить их с визитерами. И, задавая вопрос, он уже знал, кто перед ним, вспомнил и имена, и цель прибытия в Хаффельберг, частью мнимую, из легенды, а не настоящую.

Да и откуда бы ему знать о настоящих целях? В третьих, и в главных, Герхард Штернберг был стратегом. Хреновеньким, всего-то с двумя параллельными потоками мышления, похожими на чахлые рукава унылой равнинной речушки. Но все же сейчас, на расстоянии нескольких метров, Марцель отчетливо чувствовал легкую водяную прохладу, исходящую от чужого разума.

Очень похоже на Шелтона, только в разы, нет, на порядок слабее. Мы из Шельдерского университета, с кафедры средневековой архитектуры, изучаем религиозные постройки, возведенные в период правления Карла Градостроителя. Шелтон заметил, что Марцель забеспокоился, но сам не отреагировал ни жестом, ни словом, продолжая излагать легенду по схеме. «У меня возникло небольшое затруднение, и я, право, не знаю, к кому обратиться.

Моя коллега Вильгельмина Хофман, профессор из нашего университета, очень хорошая женщина, честное слово, просила меня передать письмо одной своей подруге, проживающей в Хафельберге. Её фамилия Фишер, кажется, или Фридман, а зовут или Регина, или Кристо, что-то в этом роде. Видите, вот здесь на конверте очень неразборчивый почерк. Ну, знаете, про нас с профессору всегда говорят, как курица лапой пишет.

Да-да, возьмите письмо, взгляните на конверт. Так вот, по указанному адресу проживает другая семья. Вельгельмине я дозвониться не могу уже третий день, а наше пребывание в Хафельберге, увы, ограничено. Словом, не могли бы помочь нам разыскать подругу моей коллеги? Я, разумеется, не прошу вас о разглашении каких-то конфиденциальных сведений, но не могли бы вы проверить

регистрационные карточки и хотя бы выяснить, проживает ли в Хаффельберге женщина по имени Фишер или Фридман? Шелтон говорил сбивчиво, морщил лоб, нервно откидывал свиска, мешающую прятку, заламывал пальцы, заглядывал Герхарду в глаза и то преисполнялся уверенностью, то робко потуплялся. Словом, вел себя как вылитый среднестатистический молодой профессор из солидного университета.

Уже достаточно наглый, чтобы думать, что к нему будет особый подход, но еще слишком робкий, чтобы эти мысли воплощать на практике, и поэтому отчаянно стесняющийся. — Хм, но это нарушение служебных инструкций. Понимаете, моя коллега Вильгельмина очень хотела… — Фишер, Фишер, не знаю никакой Фишер, но инструкция. — Пожалуйста, просто посмотрите, есть ли здесь такая женщина и всё.

Понимаете, мне очень неловко будет перед Вильгельминой. Минут через пять ритуальных плясок Герхард рискнул пойти на небольшое служебное преступление, включил компьютер и открыл базу. Шелтон отступил на несколько шагов, готовясь подать сигнал напарнику и выбирая оптимальный момент, чтобы усыпить офицера. Но тут Марцель отвлекся от мыслей Герхарда и, наконец, удосужился взглянуть на него самого.

Секунды хватило, чтобы оценить, вспомнить и подытожить. — А-а-а, Шелтон, он же почти как тот чувак из рекламы про секси-трусы. Марцель встал на цыпочки и еле слышно зашептал в ухо Шелтону, по мере возможностей дублируя слова телепатии. — Что за чушь? Слова Шелтона даже не слышались, угадывались по губам и по течению мыслей. — Ну, я видел недавно, — поспешил уточнить Марсель, увидел, какое направление приняли мысли напарника и ужаснулся.

— Не-не, ты чего, я порно без девочек не смотрю, там был канал про моду, из бесплатного пакета в гостинице. — А-а-а, — Шелтон мгновенно сообразил и успокоился. Но в мыслях у него по-прежнему сквозило ревнивое недовольство, Словно его раздражал сам факт, что ему может быть что-то неизвестно о напарнике. Манекенщик, работающий на показе нижнего белья.

Да, по типажу похож. Шванг. Давай. Что давать, пояснять не было необходимости. Марцель, который с самой первой минуты скрупулезно настраивался на разум Герхарда, нанес один точный и сильный удар, замыкая все мыслительные потоки в один — спать. Ровно через три секунды тело Герхарда Штернберга мешком повалилась на пол. — О, черт, почему я не такой?

Уже вслух посетовал Марцель, присаживаясь рядом с офицером на корточке и разглядывая его лицо. Тонкий породистый нос, порочно яркие губы, густые светлые ресницы, слегка отливающие рыжим. — Он, наверное, ростом, как ты. — Ниже. Всего метр девяносто два. Лаконично возразил стратег, усаживаясь за компьютер и быстро подключая к нему флешку с программой взломщиком. — Камер нет, прослушки нет, я уже проверил, но работаем осторожно, Шванг.

Следи, чтобы наш герой не проснулся или кто-нибудь не заглянул с улицы. — Ага, я тебе скажу, если что. Тут на шесть с половиной минут работы, — педантично уточнил Шелтон. — Защита от копирования крайне примитивная, — сказал человек, который взломал четырнадцать хорошо защищенных баз в трех странах, включая базу налоговой, таможни и Министерство иностранных дел, чтобы стереть информацию о своём существовании.

Шелтон завёл руки за голову и с хрустом потянулся. Мысли его покрылись рябью беспокойства. — Не ёрничай. Нужда заставит, и не такое сделаешь. И не отвлекайся, если этот офицер проснётся. — Не проснётся, обещаю. Хочешь, вообще не проснётся? — Я могу устроить. Мрачно пошутил Марцель, положил руку Герхарду на лоб и поморщился.

Кожа была слегка липкая от испарины и прохладной. — Вот ведь рептилия! Мартель невольно задумался, для кого Герхард ставил кондиционер на самую высокую температуру. Действительно ли создавал для своих цветочков эффект парника или сам грелся? — Четыре минуты, Шванг. Проверь улицу. — Ага, — Мартель прислушался, стараясь не отпускать спящий разум Герхарда.

Нет, никого. Какой дурак высунется из дома в такой мерзкий денёк? Шелтон хмыкнул. — Дурак, у которого есть дела вне дома. — Понятно. А что будем делать потом, когда… Чёрт! Герхард Штернберг вдруг пошевелился. Марцель поспешно нырнул в его сознание, прислушался и успокоился. Провинциальный офицер с лицом избалованной модели по-прежнему пребывал в беспамятстве, а дёрнулся рефлекторно.

На самом деле его состояние лишь со стороны походило на сон. Физиологически Герхард бодрствовал. Частота сердцебиения и мозговая активность оставались на прежнем уровне, даже глаза были открыты. Но разум, зацикленный на одной и той же мысли, не фиксировал ничего из происходящего. Реальность проходила сквозь Герхарда, не задевая его как радиоволна через обычного человека. Вроде бы она и есть, но совершенно неощутимая. Теоретически после пробуждения должны были остаться только воспоминания о чувстве беспомощности или о хаотических цветных пятнах, словом то, что вполне можно принять за сон.

Марцель покосился на Герхарда, поежился и закрыл ему веки. Видеть застывшие, как стеклянные, глаза было жутковато. — Долго еще? — Полторы минуты, плюс минута, чтобы почистить следы. Шелтон глубоко вздохнул и оттянул горловину водолазки.

Тебе прям очень-очень жарко, — сочувственно поинтересовался Марцель. Ему самому плюс 28 на градуснике и сильная влажность в комнате особых неудобств не доставляли, холод он переносил куда хуже. Душно, ткань цепляется за кожу, неприятно, мешается средоточиться. Неожиданно искренне пожаловался Шелтон. Марцель рискнул прислушаться к нему и едва не выпустил Герхарда.

Водолазка, слегка липнущая к телу из-за испарины, по ощущениям напарника была как грубая и мокрая насквозь мешковина. «Больше никогда не стану покупать вещи с таким высоким содержанием шерсти, или нужно надевать под них что-то шелковистое. — Шванг, готово. По моему сигналу разбудишь его. Шелтон встал из-за стола, убрал флешку в сумку и поставил стул в такое же положение, как раньше.

Затем вышел из-за стойки, хладнокровно перешагнув через распластавшегося на полу Герхарда, отыскал в глубине комнатных джунглей брызгалку для полива растений и вернулся. — Готов, — уточнил он, откручивая с бутылки распылитель. Марцель хихикнул, представив, что будет дальше. «Ага», Шелтон мерзко улыбнулся, «будь дей», и медленно перевернул бутылку над физиономией бедняги Герхарда.

Несколько секунд ничего не происходило, вода булькала в горлышке, стекала по лицу и шее, пропитывала роскошную блондинистую шевелюру, а Марцель давился смехом. А потом Герхард вдруг раскрыл рот, хлебнул, от неожиданности раскашлился и рывком сел. — Э-э, спокойно, дружок, — успокоил его Марцель и придержал за плечи, не давая вскочить и треснуться лбом о стойку. — Ты как, в норме? — Не-е-е, не знаю, — ошарашенно пробормотал Герхарт.

Зрачки у него были широкие, как у пьяного, серые глаза стали черными. Дышал он часто, но поверхностно. — Что… что со мной случилось? — Это мы у вас хотели бы спросить… задумчиво сочурил глаза Шелтон, отошел к стойке и поставил на нее опустевшую бутылку. Вы включили базу и, видимо, начали искать, а потом внезапно вы упали со стула.

Мы с Шванком… к слову, это мой студент, очень способный юноша, интересуется кирпичной готикой… вы себя хорошо чувствуете? — Я странно себя чувствую… — признался Герхард и медленно встал, опираясь на руку Марцеля. — Голова немного кружится. — Может, стоит обратиться в больницу? Шелтон мгновенно оказался рядом, будто бы помогая идти, но при этом виртуозно избегая прикосновений. — У вас часто такое бывает?

Признаться, у меня самого сейчас голова кружится. Здесь очень душно.

Что со мной происходит? Я, правда, упал в обморок. Чёртов дед с чёртовыми цветами, ненавижу, ненавижу, ненавижу.

А, да, — растерянно ответил Герхард и облокотился на стойку. Теперь, выпрямившись, он возвышался над Марцелем на полторы головы точно. Синяя полицейская жилетка замялась, а рубашка выскочила из-под ремня брюк. Вид у Герхарда был самый, что ни на есть расхристанный. — Очень душно. Дома у нас еще хуже, поверьте. Вся семья проклинает день и час, когда старик подписался на чудесные комнатные растения.

— Простите, — попросительно изогнул бровь Шилтон, безупречно изображая недоумение. — Что? — сначала не понял намека Герхард, а потом прокрутил в памяти последние свои реплики и по-детски непосредственно сморщил нос. — Я про дядю говорю, про Иоганна Вебера, он тоже работает в полиции, можно сказать, что у нас это семейное.

Раньше еще Герцорн работал, но он уже лет двадцать как на пенсии. — Династия полицейских, как интересно! — с энтузиазмом отозвался Шилтон, опираясь на стойку рядом с офицером. — А вы всегда хотели работать в полиции или пошли по стопам деда по настоянию семьи? — Прошу прощения, мне что-то нехорошо. — нагло соврал Герхард, слишком резво для больного отступая к компьютеру.

Марцель заинтересованно вытянул шею, прислушиваясь к двум параллельным мысленным потокам. На первом Герхард пытался проанализировать случившееся, но память выдавала ему только ощущение духоты, полета в невесомости и цветных пятен. А на втором крутились какие-то ужасно неприятные воспоминания, в которых доминировал образ невысокой, полноватой женщины лет пятидесяти, одетой в темно-красный деловой костюм. «М-м-м, я обязательно помогу найти подругу вашей коллеги.

«Но не могли бы вы зайти позже?», — попросил Герхард с официально нейтральными интонациями. Марцарю на секунду даже стало его жалко — мокрый, с липнущими колбу волосами, взбившейся одежде, наедине с незнакомыми и слишком уж навязчивыми посетителями. Но сочувствие испарилось сразу же после всплывшей у Герхарда мысли о белобрысом фрике с очками, как у Гея. — Ай-яй-яй, как предвзято!

На себя бы посмотрел, дружочек. С такой смазливой физиономией в гей-бар не то, что пустят, а с улицы силком затащат. Им можно подумать, что это что-то плохое. Герхард, будто почувствовав, оглянулся на Марцеля. Тот жизнерадостно оскалился и мысленно продемонстрировал ему оттопыренный средний палец. Слишком ярко представил, задействуя телепатию. И Герхард потерянно моргнул, пытаясь избавиться от непонятно откуда появившегося зрительного образа, и отвернулся.

«Да-да, конечно, мы зайдем в другое время», — кивнул между тем Шелтон. Обмен взглядами между Марцелем и Герхардом он заметил, но расшифровать не сумел, поэтому оставил без замечаний. «Может, я оставлю заявление или что-то вроде того?» «Да. Запишите здесь данные на женщину, которую вы ищете. Вот тут, в блокноте у телефона».

Герхард был уже готов на всё, чтобы выпроводить надоедливых визитёров. Ему с каждой секундой становилось всё хуже. Не физически, но морально. Словно два потока мыслей одинаково неприятной направленности резонировали друг с другом, и чувство дискомфорта нарастало в геометрической прогрессии. «И свои данные оставьте. Я приложу визитку». Шелтон Белозуба, как кинозвезда, улыбнулся и сунул карточку между страницами блокнота.

«Большое спасибо вам за помощь, офицер… эээ…» Он скосил взгляд на Бейджик. — Офицер Штернберг! — поспешно откликнулся Герхард. — Простите, я ведь не представился раньше. — О, это у меня ужасная память, — повинился Шелтон. — Не помню. Может, вы и представлялись. — Вот я закончил. Еще раз прошу прощения за то, что оторвал вас от дел, офицер Штернберг.

На самой двери Марцель обернулся и послал Герхарду приторную кокетливую улыбку, нарочно, чтоб позлить, и на улице попросил Шелтона. — Узнай потом, что случилось пару лет назад с этим Герхардом на первой работе, а? Он работал в Голден Сити, если я правильно запомнил. Там еще какая-то баба была замешана. — Зачем тебе? — Хочу позлорадствовать.

Он мне не понравился. Честно сознался Марцель, обвел взглядом ближние дома, утопающие в тумане, и добавил. — Кстати, он стратег. Шелтон остановился, словно налетел на невидимую кирпичную стенку. — И ты говоришь это только сейчас? — очень-очень спокойно спросил он, и только тогда шагнул к напарнику, нагоняя. Получилось угрожающее. Мартель виновато вжал голову в плечи и ускорил шаг. Подошвы кроссовок зашаркали по асфальту, как будто ноги стали тяжелее килограммов на десять.

— Ну и что? Мы там работали! — буркнул он, стараясь смотреть не на напарника, а на кусты шиповника, растущие вдоль дороги. Кроме кустов, собственно, ничего видно и не было. Ближний ряд домов утопал в тумане, небо стало однотонно серым, такого же унылого цвета, как дорога. Я не могу отвлекаться на всякие свои мысли, когда кого-то держу. И вообще, чего ты так забеспокоился?

Он слабый стратег, всего два потока. Вряд ли он нас раскроет. Ну, он умнее обычных людей. И все. — Ещё же ведь опыт нужен, а какой опыт у офицера полиции, который все два года службы занимался разведением комнатных растений? — Ты действительно идиот, — сухо констатировал Шелтон, без труда нагоняя Марцеля. — Я тебе говорил, что Штайн вполне может быть стратегом.

Вероятность этого, по моим оценкам, очень велика. — Ну и? — Штернберг точно не Штайн, я тебе гарантирую. Профессор Джиль де Леоне полагал, что сверхспособности могут быть привязаны к генам и передаваться по наследству. То есть это не единичная мутация. Возможно, подчеркиваю возможно, идёт накопление признака. Скорее всего телепатия, стратегия или биокинез признаки рецессивны, но… Ты что замер? Марцель прокрутил в голове монолог Шелтона, подумал секунды две и выдал «Тогда я детей точно не заведу».

— А ты что, планировал? — несколько удивлённо отозвался Шелтон. — Ага, — растерянно кивнул Марцель, чувствуя себя слишком расстроенным, чтобы врать. — Думал, хорошо бы девочки получились, потому что с моим ростом у парня точно проблемы будут и комплексы всякие.

Только если он в мамочку пойдёт, а она высокая окажется, а я на высоких не западаю. — Э-э, ты чего? На какую-то долю секунды разум у Шелтона стал девственно чистым. Кажется, это у обычных людей называлось «шок». — Ты это серьёзно? — Ну да, — грустно вздохнул Марцель, снял очки и протёр стёкла рукавом свитера.

— А теперь планы к чёрту летят. Ладно, забей. Я очень-очень теоретически рассуждаю. Какие дети при нашей жизни? — Да, конечно, — кивнул Шилтон и нервно сжал край сумки с ноутом. Небывалое проявление эмоциональности. Океан разума штормила. — Слушай, Шванг, — обратился Шелтон как-то слишком осторожно, — получается, ты свою телепатию, кхм, не очень любишь?

Почему не люблю? Марцель искренне удивился и даже полез проверять. Не шутит, не издевается. — Я от нее тащусь. Наверное, если у меня отобрать телепатию, я просто разбегусь и шваргнусь головой в стенку, ну или таблеток наглотаюсь. Но это, понимаешь, такая штука, которую никому не пожелаешь. Есть она, всё, без неё уже не можешь, кранты.

Нет её, живёшь в сто тысяч раз счастливее. Иди сюда и давай лапу, я тебе образ скину, что ли, чтоб понятней было. На душе у Марцеля стало погано подстать сегодняшней погоде, хотя причин вроде и не было. — Нет, спасибо. Шилтон рефлекторно отступил в сторону, и мысли у него стали совершенно нечитаемыми. Слишком много потоков текло одновременно. Я примерно понял. Давай лучше вернемся к теме разговора.

Так вот, профессор Леоне считает, что экстрасенсорные способности могут передаваться по наследству. А если Герхард Штернберг — стратег, значит, его кровные родственники также могут быть стратегами. А-а-а! Мартель радостно выбросил из головы размышление о телепатии. Да меня дошло, кажется. «Предлагаешь проверить всяких там братьев этого смазливого типа?» Герхард Штернберг, единственный ребенок в семье, задумчиво откликнулся Шелтон.

Но не мешает обратить внимание на родственные связи с Веберами, например. Штайн может приходиться Герхарду дальним родственникам. «Может, я прослушаю этого Герхарда?» «Сколько энтузиазма!» — усмехнулся Шелтон. «Прослушаешь. Но в следующий раз. Сейчас возвращаться нельзя. Себя. Слишком подозрительно, если он дважды за день в нашем присутствии потеряет сознание. Даже простой человек заподозрил бы что-нибудь, а уж стратег, пусть и слабый.

Да и вообще, еще два-три обморока в твоем присутствии и поползут нежелательные слухи. Я знаю, что изменение памяти тебе дается нелегко, но в следующий раз с одной прослушкой мы уже не обойдемся. Ну, черт возьми! Марцель Хмур опнул вордюр. Заболела нога, и на душе стало вдвойне поганее прежнего. «Ага, Шелтон осторожный, Шелтон предусмотрительный, идиот.

Не ему придется мозги выворачивать с риском свихнуться». «Но это позже. Пока расслабься», — посоветовал Шелтон, заметив, что напарник приуныл. «Сейчас мы идем в монастырь Шванг. Для поддержания легенды. Я там буду якобы работать с архивами, а на самом деле начну просматривать полицейскую базу данных. — А мне что делать? — заинтересовался Марцель. Перспективы провести несколько часов, наблюдая за работающим Шелтоном, не особенно вдохновляло.

— Что угодно, но в пределах моей видимости. — Или, если захочешь, поболтай с кем-нибудь из монахинь. — пожал плечами стратег. — Я пока не хочу отпускать тебя далеко. — Из-за глюков? — сообразил Марцель. — Да ну, уже второй день идёт, а от них ни слуху, ни духу. «Может, не проявится больше?» «Я бы не стал так рисковать, но дело твое».

Шелтон равнодушно посмотрел на напарника, но океан его мысли подёрнулся рябью тревоги. «Если по дурости забредёшь в какой-нибудь уединённый коридор, а там наткнёшься на очередную сгорающую девушку, сочувствия от меня не жди». В переводе с шелтоновского языка на человеческий это означало «Увидишь призрак, получишь в дополнение экстрессу три часа нотаций». Марцель обиженно фыркнул. — Да вообще не факт, что они появятся, если я один останусь.

— Пока две закономерности, которые мы смогли вывести — это темное время суток и отсутствие свидетелей. — Ладно, ладно, я понял, — поднял руки Марцель, сдаваясь. — Не нуди. Посижу с тобой, будет совсем скучно, так посплю. — Конечно, если монахи не позволят. Возможно, и для тебя найдется работа. Шелтон как в воду глядел. К архивам монастыря, касающимся первых этапов строительства его допустили, пусть и со скрипом.

Строго говоря, там и изучать-то было нечего. Два письма на латыни, несколько чертежей и рисунков. Всё было ужасно старое, рассыпающееся даже от неловкого вздоха и поэтому лежало под толстым стеклом в музее. Сестра Анхелика, заведующая музеем, провела Шелтона в зал, выдала стул и большую тетрадь для записей. Фотографировать источники запрещалось. Выдала и сама уселась на табуретку, благожелательно наблюдая за молодым профессором.

Это, разумеется, Шелтона категорически не устраивало. Поэтому Марцелю пришлось отвлекать монахиню всеми возможными способами, чтобы дать напарнику возможность поработать и одновременно поддержать легенду. К счастью, через час или около того сестра Анхелика решила, что профессор Шелтон не нуждается в постоянном присмотре и позволила Марцелю выманить себя наружу.

Пользуясь расположением старой монахини, он сначала развел ее на приглашение в трапезную, потом на кружку очень вкусного травяного чая, а затем и на душевный разговор, вскоре свернувший на оврике.

А я ведь помню, как она появилась здесь.

Сестра Анхелика пригубила чай из своей чашки, расписанной мелкими голубыми цветочками, и улыбнулась.

Дело было три года назад. Я как раз гуляла по Центральной площади. Была ярмарка, только не для туристов, а наша, и люди вокруг бродили только знакомые — Анна Линден, Майнхарды.

С младшенькими, Штраубе, еще Гюнтеры тогда с детьми гуляли. Офицер Вебер, конечно, за порядком присматривал. Торговые ряды, маленькие такие, всего десяток ларечков, и все друг друга тоже знают. Только вот Хайнсы новенькие были, и вот двое из Тюрберга приехали.

И все ходят, прицениваются только, потому что раннее.

Утро и солнышко светит, а всем погулять охота. И вдруг в конце улицы той, которая выходит на дорогу к станции, появляется она — Ульрике, такая тоненькая, в черном плащике, с одним рюкзачком, выходит на середину площади, прямо в гущу ярмарки и громко так спрашивает, аж на всю площадь. — Кто здесь знает, где живёт Бригитта Кауфер? А я тогда ближе всех стояла. Возьми да и скажи ей, я, мол, знаю.

И что? Марцель подался вперёд, жадно впитывая воспоминания и впечатления. Ульрики трёхлетней давности почти не отличалась от Ульрики нынешней, разве что была менее загорелой. В памяти сестры Анхелики Ульрики смотрела на город удивлённо и с лёгкой обидой, словно жила здесь когда-то давно и теперь никак не могла узнать вроде бы знакомые с детства улочки. Но голос, сами модуляции речи были точь-в-точь такими же, как и сейчас.

— Я её и провела к дому фрау Кауфер, — вздохнула монахиня. — Фрау Кауфер, помнится, тогда совсем плоха стала. Соседки её звали, прости Господи, Старой Стервозиной.

Она каждый божий день скандалы закатывала. Мне тоже открывать не хотела. Ругалась все из-за двери. Потом, правда, вышла. А как увидела Ульрики на пороге, так и сразу переменилась в лице и притихла. Ульрики тогда заулыбалась и говорит «Давно не виделись, Брита, совсем ты старенькая стала». А та в слезы.

Обнялись они, а я потихоньку и ушла, потому что лишняя там была совсем. С тех пор ульрике у Бригитты Кауфер живет. Она ей то ли родная внучка, то ли троюродная, никто не знает, в общем, а сама фрау Кауфер не говорит. Но я-то помню, какая она в молодости была, ну, вылитая ульрике, только Бригитта черненькая, а эта вишь посветлей, волосы у нее рыжеватые, а на лицо похожи, да.

И сестра Анхелика погрузилась в воспоминания. Мысли её текли ровно и спокойно. Марцелю тоже стало спокойно. Тревоги словно остались далеко, за каменными стенами монастыря. И что-то подсказывало, что, вздумая он сейчас прогуляться по тёмным коридорам, ничего опасного бы ему не встретилось.

Без десяти семь зазвонил большой колокол, и сестра Анхелика спохватилась, что пора идти к вечерней службе, и музей уже час как должен быть закрыт, а молодой профессор так и корпит до сих пор над древними источниками. Марцель клятвенно заверила её, что сию секунду же пойдёт и выведет Шелтона из монастыря, а дверь музея закроет на ключ, который аккуратненько спрячет под коврик. «Да-а-а», задумчиво взвесив в руке отданной сестрой Анхеликой под честное слово ключик, протянул Марцель.

«Интересно, эта жизнь в безопасной провинции так развращает. Я ведь могу оказаться опасным преступником. «Собственно, я он и есть». Соблазну строить что-нибудь этакое только потому, что доверчиво подставили открытую спину, несколько секунд боролся с искренней симпатией к старой монахине. В итоге Мартель ограничился тем, что сделал слепок с ключа в хлебном мякише, чтобы потом заказать дубликат, и на том успокоился.

Шелтон на заявление, что пора бы и честь знать, отреагировал на удивление благожелательно, и даже побаловал напарника байкой по пути к дому Вальцев. — Я нашёл историю твоего Герхарда Штернберга, — сообщил он, когда Марцель, едва успев до закрытия, отдал слепок с ключа в мастерскую на углу, попутно промыв мастеру мозги от излишней подозрительности. Это оказалось несложно. Он умудрился засветиться пару лет назад в газете, правда под инициалами, не под полным именем и фамилией, но там была фотография с заретушированными глазами, так что, думаю, это он.

И ты был прав, там действительно замешана баба, одна немолодая стерва из правления банка Голден Сити. Мысли у стратега подернулись рябью брезгливости. «И что же там случилось?» Марцель любопытно подался к напарнику, но вычленить хоть что-то понятное из нескольких смысловых потоков не смог.

«Ну, не тяни резину». Если сказать совсем коротко и просто, она его домогалась. Цинично усмехнулся Шелтон. Глаза у него оставались такие же добрые-добрые, как во время разговора с сестрой Анхеликой, и от этого сочетания у Марцеля в мозгах всегда короткое замыкание случалось. Сначала ненавязчиво предлагала вместе ужинать. Герхард сперва отказывался, а потом пошел на маленькую уступку.

Так эта дамочка его попыталась сначала напоить, а потом зажала в коридоре, угрожая, что если бедняга Герхард ей не ответит взаимностью, то в тот же день вылетит из банка с волчьим билетом. Герхард то ли не сразу опомнился, то ли нарочно позволил дамочке себя немного потискать, а затем пошёл и написал заявление в полицию. В ходе дела всплыли другие фигуранты, тоже молодые симпатичные клерки, которых дамочка набирала себе в гарем.

По решению суда она выплатила жертвам солидную компенсацию. Правда, после этого скандала Герхард всё равно не смог оставаться в банке, уволился через два месяца и вернулся в родной город, где с тех пор и работает в полиции. — Да уж, точно бедняга. Интересно, у него травма на всю жизнь случайно не осталась? На месте Герхарда я бы обеспечил ей такие ночные кошмары, что она б зареклась приставать к своим подчиненным, — мрачно посулил Марцель.

— У тебя несколько больше возможностей, чем у обычного человека, — пожал плечами Шелтон. — Мне гораздо ближе другой вариант — использовать дамочку, держа её на коротком поводке, а потом, когда она себя исчерпает, слить на неё компромат. Правда, есть одна загвоздка. — Какая? Мартель не удержался и положил пальцы Шелтону на сгиб локтя, чтобы яснее слышать мысли.

— Она наверняка бы попыталась распустить руки. А я не выношу, когда меня трогает, — задумчиво ответил Шелтон, глядя на аллеющий горизонт. — Поэтому, наверное, я бы просто подстроил для неё несчастный случай. Марцель поспешно одернул пальцы, разрывая прикосновения. — Ты серьезно? — Я всегда серьезен, — шванг. С достоинством откликнулся он.

Особенность характера? Ему было весело, хотя торжественное выражение лица говорило об обратном. — Вот что хочешь, могу поставить, — пронеслось в голове. — Но сейчас меня накололи. Правда, в чем состоял прикол, ответить Марцель затруднялся. Кафе Линденов оказалось уже закрытым, вполне ожидаемо. Классический саксонский ужин от добродушной Гретты стал слабым утешением, поэтому решено было заскочить на заправку, круглосуточный магазин и хотя бы купить мороженого на десерт.

Прогулка затянулась, и в итоге домой получилось вернуться только около десяти часов. Вальцы, естественно, уже спали. Ульрики куда-то запропастилась. Марцель даже специально подошел и подергал дверь в ее комнату. Шелтон, наскоро перекусив, опять засел за работу. На сей раз полез проверять свои вложения. Под окном орали коты, перепутав август с мартом.

Марцель поглядел-поглядел на светящийся экран Шелтонова ноута, на сгущающиеся в темном небе тяжелые, явно грозовые тучи, послушал кошачьи вопли и полез в аптечку за берушами. Проснулся он от полнейшей, оглушающей тишины. Бируши были ни при чем. Они уже давно вывалились, закатились под шею и теперь только мешали спать.

Но даже и с заткнутыми ушами обычно что-то слышно. Ток крови, собственное сердцебиение. Сейчас же Марцель не слышал ничего. Даже чужих мыслей. Как будто телепатия отключилась. А еще все тело было в холодной испарине.

Кошмар приснился, наверное.

Сонно выпростав руку из-под одеяла, Марцель вслепую нащупал шнурок ночника, дернул и только потом открыл глаза по привычке Щурись. Свет был неестественно тусклым, лиловатым, он словно шарахался от предметов, окруженных сюрреалистически густыми угловатыми тенями, но кое-что Марцель разглядел сразу. На краю его кровати сидела женщина в старомодной шляпке.

— Ульрике? — беззвучно выдохнул Марцель, уже зная, что ошибается. Руки и ноги стали ватными, а влажное от пота одеяло потяжелело килограмм на пятнадцать.

Я дома.

Кровь застучала в висках, игольной болью отдаваясь во всем теле. — Это просто ночной кошмар.

Я дома, а рядом спит Шелтон. Три шага до него, три шага. Это сон. «Я тоже сплю, я дома, я…».

Женщина обернулась к Марцелю, словно услышав оклик. «Ну не надо…» Губы у Марцеля растрескались и пересохли. Хотелось кричать, но почему-то получался только шепот и то беззвучный. «Уходи, не надо… Отстаньте вы все от меня…» Очень естественным, почти до боли человеческим движением — женщина перевернулась на бок и поползла по скомканным одеялам к парцелю.

А он даже ноги не мог поджать и двинуться не мог, и даже зажмуриться, только дышал все чаще, и воздух был колючим, и горячим, и с привкусом ржавчины. Неимоверная тяжесть вжимала в матрас, словно наваливалась бетонная плита — на щиколотке, на колени, на бедра, на грудную клетку. — Тусклый свет ночника наливался краснотой.

Не надо!

Марцель шептал и даже голоса своего не слышал, словно оглох. Разум был парализован, не дотянуться, не позвать. Матрас почему-то не прогибался от её страшной тяжести. Даже на подушке не оставалось вмятин, там, куда опирались её руки, по обе стороны от головы Марцеля.

Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста,

Пожалуйста!» Он уже и сам не знал, кого и о чем просил. Ее лицо было совсем-совсем близко, на расстоянии вздоха, но черты расплывались. Марцель и не понял, что это слезы, пока не моргнул и не почувствовал, как к вискам стекает что-то горячее. Женщина смотрела на него, широко распахнув абсолютно черные глаза. Брови были заломлены болезненно, рот раскрыт, и в уголках его запеклась кровь.

Сердце у Марцеля стучало уже так сильно, что, кажется, тело сотрясалось, и что-то кололо в лёгких, и каждый мелкий лихорадочный глоток воздуха отдавался болью.

«Не надо!».

Смотреть было страшно, но зажмуриться, потерять женщину-изведа ещё страшнее. И Марцель смотрел. А потом она вспыхнула. Пламя не обжигало, но Марцель видел, как её кожа чернеет, пресыхает костям, обтягивает череп хрупкой корочкой, как сморщиваются глаза, как глянцевые черные локоны перегорают в дым, и сами кости осыпаются пеплом, и пепел все сыплется, сыплется, сыплется, неощутимый, песочно-серый, на подушку, на лоб, на щеки, в марцелевы слепо распахнутые глаза.

Где-то слева, под грудиной у него появилась боль. Она была не острая, не тянущая, а какая-то всеобъемлющая, давящая. Она растекалась вопреки физическим законам во все стороны сразу, отдаваясь в плече, в горле, под черепом.

Марцель дышал мелко и часто, и простыни липли к мокрому от испаренной телу, а кисти рук и ступни почему-то не мели. «Шелтан», — растрескавшиеся губы не исторгли ни звука. «Шелтан», — растрескавшиеся губы не исторгли ни звука. Звука. — Шелтон! Имя как будто разбило невидимый заслон, и вернулись звуки. Шум проливного дождя за окном, гудение перегревшегося ноутбука, скрип кровати и резкий выдох напарника одним телепатическим воплем вырванного из сна.

Вспыхнул свет настольной лампы, ударяя по глазам. Марцель беспомощно моргнул. — Чтоб тебя, Шванг, идиот! Ты чего разорался? Шелтон, как был, босиком и голый, пошлёпал по деревянному полу. Каждый шаг болью отдавался в груди Марцеля. Дышать становилось всё труднее.

«Что с тобой происходит, Кре…» Шелтон осёкся. Даже ругаться не стал. Просто замолчал. Шванг.

«Больно…».

Шелтон стянул с него одеяло движением одновременно быстрым и бережным, Наскоро ощупал ладонями с ног до головы, задирая влажную футболку, попытался найти пульс на запястье, и вот тогда выругался. Марцель опустил веки. Просто смотреть, и то было уже слишком, слишком. Где-то на грани восприятия вспыхнули чужие ощущения, тоже боль, резкая, но не опасная.

Шелтон, опять иголки под ногти.

А потом теплые пальцы начали разминать грудную клетку, то ли ребра пересчитывать, то ли давить на невидимые точки. Сознание у Марцеля плыло, как у пьяного. Он не сразу осознал, что с каждым выдохом боли становится меньше, а тяжесть пропадает. — Холодно, Шелтон. — Кретин! Кретин! — голос у стратега звучал не сердито, а устало. — Это у тебя температура тела в норму возвращается.

Лежал здесь холодный, как труп. — Шванг, что случилось? Я еле-еле успел. Он наклонился, быстро повыдергивал из-под ногтей на ноге иголки и осторожно сыпал на прикроватную тумбочку. — У тебя инфаркт миокарда был и гарью пахнет. Шелтон запнулся. — Это опять случилось, да? Марцель сморгнул, на глазах опять выступили слезы, а горло свело судорогой.

— Да-а-а… — его начала потряхивать. — Прямо здесь, пока я спал… — Шелтон не спрашивал, он утверждал. — Да-а-а… — Марцель всхлипнул и зажмурился. Голова была пустая и память тоже, но чувство ужаса по-прежнему ходило на цыпочках вокруг кровати карауля. — П-прямо тут… залезло на постель и лицо… прямо на меня. Я…

Тихо. Очень твёрдо и спокойно произнёс Шелтон и приподнял Марселя за плечи, принуждая сесть, взъерошил ему волосы на затылке, накрыл шею тёплой ладонью. Зачистивший было пульс, начал успокаиваться. Я понял, не надо вспоминать, если страшно. Завтра мы во всём разберёмся, а сейчас просто расслабься. Физически я тебя подлатал, но со стрессом справляйся сам.

Все, что я могу сделать, это нормализовать гормональный уровень, выровнять давление и температуру до уровня здорового человека. Но если ты себя станешь накручивать, то все опять вернется. Понял? Марцель кивнул и открыл глаза. Шелтон был лохматым с просонья и встревоженным.

Ага.

Вот и хорошо. Я тебя сейчас отведу в душ. Теплая вода и приятные запахи тоже снимают стресс. Не дергайся так. — Я рядом там посижу, естественно. Потом мы спустимся вниз, выпьешь горячего шоколада — для мозга полезное, чтобы телепатию восстановить, — улыбнулся Шелтон. — Потом вернемся наверх, и ты попробуешь поспать. — Черт! Он как с ребенком сюсюкается.

Соберись уже, кретин! Марцерик глубоко вздохнул, обхватил себя за плечи, пытаясь унять дрожь, и поднял взгляд на напарника. — Я сам точно не усну. — Мне или снотворное понадобится, или твои способности. — Походу, дело решим. Шелтон, помедлив, положил руку на голову Марцеля и провёл ладонью по спутанным волосам, отбрасывая их с лица. — Сам встанешь. Физически у тебя сил должно хватить.

Ага, только ноги подгибаются и дрожат.

Вся дурь от головы, да?

Встану. Руку дай. Шелтон помог ему добраться до ванны и перешагнувся высокий бортик так, чтобы не навернуться и не треснуться затылком, потом заставил задрать руки и стянул с Марцеля влажную футболку. Мелье Марцель кое-как снял сам и аккуратно сложил на дальнем бортике. Шелтон настроил воду до приемлемой с его точки зрения температуры, вручил напарнику душ, а сам уселся на пол, дипломатично отвернувшись.

Первый попавшийся на стеклянной полочке гель пах как ульрики солнцем, яблоками и медом. Марцель закрыл глаза и принялся методично намыливать себя, с затылка до пят, пока весь не оказался покрыт ароматной пеной. Поднялся на ванной душ и направил на лицо, ловя губами пресную воду.

Она ушла.

Холодный океан мысли Шелтона словно встал на дыбы, отгораживая Марцеля от всего остального мира. Сердце билось ровно, спокойно и совершенно неощутимо. Потом Шелтон, руководствуясь какими-то своими исключительными медицинскими, как он уверял, показателями, заставил Марцеля выпить две чашки горячего шоколада, переодеться в сухую чистую одежду и лечь спать.

Сменного постельного белья в комнате не оказалось, а будить Гретту в половине четвертого ночи было совершенно бессмысленно, поэтому стратег благородно уступил напарнику свою кровать, а сам с ноутбуком на коленях уселся ему в ноги. Через полчаса Шелтон, конечно, отключился. Сил на лечение он потратил ого-го, а Марцель еще долго лежал и смотрел в потолок, по которому разбегались тени от ночника, и вспоминал, с чего все началось, девять лет назад, девять лет назад.

Кон Маккена всегда был умнее других, и в свои 17 он твердо знал, что нет таких дверей в мире, которые устояли бы перед силой разума. В 13 школа наскучила Кону, и года хватило, чтобы окончить ее экстерном. Еще 6 месяцев ушло на подготовку к поступлению в университет. Кон до последнего колебался между кибернетикой и медициной, но все же сделал выбор в пользу последней, решив, что информационные технологии можно изучать и самостоятельно, а вот освоить ту же хирургию на дому будет весьма затруднительно.

Разум открыл перед Коном двери лучшего канадского университета. Разум помог получить через год грант на обучение за границей, в европейском конгломерате, когда Альма Матер себя исчерпала. Разум подсказал, что следует скрывать некоторые необычные способности, например, то, что кон может унимать головную боль, затягивать небольшие порезы и даже регулировать температуру тела и давление у себя и иногда с помощью прикосновений и у других людей.

Но сейчас ничто иное, как разум, завел его в ловушку, из которой не было выхода. Их пятеро. Странного вида женщина, одетая в джинсовый комбинезон и четверо охранников-сопровождающих, в штатском, в темном, бейсболки надвинуты на лоб, все четверо вооружены.

Вы Конрад Маккена? — громко спрашивает женщина. У нее очень некрасивые губы, тонкие и накрашенные ярко-оранжевой помадой. В ушах у женщины наушники, и музыка грохочет так, что слова песни на немецком может различить даже кон. Остальные четверо молчат. Один следит за коном, трое других — за улицей и крышами гаражей. — Они уже знают, кто я. Они наблюдали за мной. «Им сойдет любой ответ, как повод увезти меня».

«Нет», — отвечает из чувства противоречия. Женщина кивает. Белый провод наушников качается в такт. «Хорошо. Следуйте, пожалуйста, за нами, герр МакКенна». Конн как будто бы неуверенно делает шаг вперед, просчитывая варианты. Где он накосячил, понятно. Две недели назад, когда взломал ради спортивного интереса один плотно зашитый архив и напоролся на информацию о торговле оружием с военных складов в Шельдорфе. 83% 17, что Кона сейчас вывезут за город и аккуратно уберут, предварительно выяснив, на кого он мог работать.

Против этого только один аргумент. Подчеркнута яркая внешность женщины, из-за нее потом полиция легко выйдет на его похитителей. 11% на то, что ему хотят предложить сотрудничество в добровольно-принудительном порядке. 3% на то, что его забирают, дабы устранить грязно, показательно, чтобы другим неповадно было. Но это вариант из популярного боевика.

Два на то, что это посторонние люди, не шелдерская группировка, например, полицейские. Один процент на то, что на глухую улочку в тупик где-то между университетом, промышленной зоной и жилым районом кто-то заглянет и спугнет этих людей. Все размышления занимают одиннадцатую долю секунды. Конн сглатывает, приказывает своему сердцу замедлиться, глубоко вздыхает и спрашивает, Простите, мы знакомы? Разум ищет варианты.

Идти с ними, почти наверняка сдохнуть, вопрос только когда. Если кон идёт, он отдаёт инициативу, и дальше от него мало что будет зависеть. Пытаться убежать? Хорошо бы, но некуда. Между гаражами слишком узко. Ни громилы, ни странная женщина там не пролезут, а долговязый тощий кон вполне. Но это слишком медленно. В него наверняка успеют выстрелить. Бежать мимо громил?

Не вариант. Либо перехватят, либо выстрелят. Дойти с ними до улицы и попытаться сбежать там? Рискованно, но можно попробовать. Женщина морщится, глядя на кона, как будто один его вид вызывает у нее приступ зубной боли. — С вами хотят поговорить, герр Маккена. Вы можете отказаться, но не советую. У вас ведь есть семья. «Большая семья в Канаде, верно?»

Значит, всё-таки сотрудничество. Канада далеко, семья пока в безопасности, но если Конн свяжется с шельдерской группировкой, то окажется на крючке. И тогда к ним вполне могут послать заглядатые. Семья — хороший рычаг давления. Шантаж. На восьмой доле секунды разум Конна парализует ужасом. Я… Хорошо. Тянет время, изображая растерянность и продолжает искать выход.

Погодите, я на секунду, шнурки завяжу только. Можно сунуть руку в карман, набрать последний вызов на мобильном. Двадцать минут назад Конн звонил профессору с кафедры, а он всегда носит телефон с собой. Если говорить достаточно громко, то можно дать понять, что с ним, Конном, что-то случилось. Минус, если профессор заговорит, то Громилы наверняка это услышат. Динамики слишком громкие. Можно попытаться набрать автоматический вызов экстренных служб, но пока приедут спасатели, Конна уже увезут.

Риск меньше, но действие почти бесполезно. Вряд ли Конна выцарапает у Шерлдерской группировки, если он исчезнет из города. Изобразить на улице припадок, приступ астмы, эпилепсии. Сразу догадаются. Врежут по голове, а без сознания Конн не сможет больше искать пути спасения.

«Что делать, что делать, что делать, святая Матерь, помоги!»

Кон одновременно перебирает варианты, прикидывает, как именно с ним будут разговаривать, готовит ответы и оправдания, пытается сообразить, как предупредить семью. Некоторые загадочные события вдруг становятся ясными и понятными. Например, кто звонил сестре несколько раз, произносил ее имя и вешал трубку. Кон слишком медлит, и женщина теряет терпение. Она резко и грубо хватает его заволосы, дергает и охает абсолютно синхронно с Коном, ошалевшим от неожиданного, болезненного и омерзительного вторжения в личное пространство.

«Я иду!» Голос Кона звучит беспомощно. Женщина разжимает пальцы и брезгливо вытирает их о свой комбинезон. Дальше ей ничего говорить не надо. Кон сам послушно встает и на негнущихся ногах плетется за ней. Впрочем, достаточно быстро, чтобы не возникало нужды брать его под локоть, или подталкивать в спину.

Их машина припаркована за углом, серый Мерседес минивэн с затемненными стеклами. Мотор не заглушен, водитель явно сидит внутри. Значит, они уедут тихо и быстро, и вряд ли кто-нибудь еще увидит в университете Конрада Маккену вундеркинда с кафедры хирургии. До машины остается восемнадцать с половиной метров, когда за углом улицы вдруг раздаются шаги. Кто-то бежит, причем очень быстро, и совершенно не скрывает своего присутствия.

Ненадолго Конн загорается надеждой — полиция, кто-то видел его и вызвал помощь, но сразу же паникает. Не полиция, а какой-то фрик. По манере двигаться — мальчишка, но волосы длинные, светлые, спутанные, как пакля, панамка явно девчачья, розовые сандали тоже. Рост — метр шестьдесят пять или шестьдесят три.

Конн по привычке пытается определить на вскидку, но не может, сбитый с толку яркой внешностью. Еще девять секунд, и становится совершенно ясно, что это именно парень. Он останавливается в трех с четвертью метрах от женщины, возглавляющей процессию, и некоторое время просто тяжело дышит, уперев руки в коленки. А потом запрокидывает голову и говорит хрипло и тихо «моё». Женщина делает знак телохранителю, и тот кладет руку на кобуру.

«Что вы сказали, юноша?» Он выпрямляется и смотрит только на кона яркими-яркими голубыми глазищами. «Моё! Моё! Моё!» — повторяется стервенением. Женщина пытается обернуться к телохранителю, и вдруг вскрикивает коротко и заваливается на землю. А телохранитель, вместо того, чтобы помочь ей или устранить фрика, вдруг начинает хладнокровно расстреливать товарищей.

Четыре выстрела, почти беззвучных хлопка. «Глушитель», — соображает кон. Потом еще один хлопок, когда телохранитель подходит к Минивену и заглядывает внутрь. Шестой раз он выстреливает себе в рот. А Фрик улыбается и протягивает руку. «Идем со мной. Я тебя не брошу». Хон просчитывает все варианты, но прежде чем он вслух задает вопрос «Твоя работа, да?».

Фрик растерянно оглядывается по сторонам, будто в первый раз осознавая, где находится, и потом говорит. «Да, но я случайно. Они просто мешались, а она…» На мёртвую женщину фрик смотрит с невыразимой врезгливостью. «Была, как я. Только такая слабачка, фе». И снова оборачивается к Кону. «Пойдём, пожалуйста», — просит почти жалобно. «Я тебя издалека услышал. Ты мне нужен. Ну, пойдём».

И Кону от чего-то хочется подчиниться. Он смутно осознаёт, что это желание не его, Оно как будто навязано извне, и вместе с тем чувствует дружелюбие, интерес, восторг, облегчение, надежду, злость, всё одновременно и всё чужое. «Хорошо, пойдём», — соглашается Конн и вкладывает руку в протянутую ладонь. Обычно прикосновения ему неприятные, но не сейчас. Кожа по-прежнему запредельно чувствительная, от каждого прикосновения мурашки по спине и слабость в ногах, однако без привычного привкуса боли или отвращения.

Как будто трогаешь сам себя. Парень на секунду замирает, а потом вдруг по-змеиному резко припадает к руке Кона, прижимается к ней щекой. Щека гладкая, нежная, как у ребенка, похоже, бриться ему еще не приходилось. В голове у Кона начинает звенеть от избытка ощущений. «Охренеть!», — делится фрик впечатлениями через четырнадцать секунд и, наконец, отлипает от чужой руки.

Кону уже все равно. Его сознание словно распалось на полторы сотни зеркальных осколков, и в каждом отражается что-то свое. Какая-то часть разума продумывает последствия убийства людей из Шельдерской группировки, другая пытается проанализировать неожиданного спасителя и понять, откуда он взялся, третья методично перебирает варианты дальнейшего поведения, а фрик тащит его вглубь городских трущоб и тараторит безумлку.

«Сначала я услышал ее. Она такая же, как я, только хуже. «Недоделка, но она громко думала про тебя, и я услышал тебя у нее в голове, и пошел за ними, и услышал тебя». Не оборачиваясь, рефлектор нажимает запястье Кона, потом скользит пальцами вверх, забираясь под рукав водолазки. У фрика инстинкт — обтрогать, общупать с головы до ног жесткими мозолистыми ладонями, впитать тактильные ощущения.

Кон чувствует, что за этим стремлением стоит нечто большее, словно через прикосновение этот странный парень изучает его, разглядывает или, иногда, просто благоговейно слушает, тянется за впечатлениями, как заядлый курильщик в нервный момент за сигаретами. — Ты, ты потрясающий, правда, меня как водой окатило, я до этого уже несколько месяцев совершенно чокнутый ходил, меня где только не мотало, а тут, как якорь, и все, я спокоен, я могу чувствовать, где я, а где остальные, разделять, Как будто ты — барьер между остальными и мной.

И это, знаешь, такой кайф, просто неописуемый — быть собой. Но не успел я обрадоваться, когда вдруг та стерва подумала, как именно тебя будут убивать. И я понял, убьют ведь, и даже не поймут, на кого руку подняли.

А я ведь тебя даже толком распробовать не успел, все равно что слизываешь с десерта взбитые сливки, самую верхушку, а остальное прямо из рук вырывают. «И меня как перемкнуло! Нельзя упускать, надо отбить!» Ну, я и отбил, как сумел. Конн вслушивается взбивчивый монолог и с каждой секундой все яснее осознает, что его неожиданный спаситель не идиот. Он странный, очень нервный, совершает нелогичные и пугающие поступки, не имеет представления о личном пространстве собеседника.

Он кажется сумасшедшим и перескакивает с темы на тему как ребенок, но речь у него богатая, правильная и осмысленное. «Что теперь делать будем?» Кон спрашивает по инерции, больше у самого себя. Но парень неожиданно тормозит и всерьез задумывается. «Прятать тебя?» — выдаёт он неожиданно.

«Я уже решил, где. Знаешь, Кон, я ведь постоянно живу в чужих квартирах. Сторожу, когда кто-нибудь богатый и одинокий надолго уезжает в командировку, караулю его, заставляю отдать ключи и забыть это. Потом месяц с чем-то перебьюсь у него в квартире и ищу следующего. Сейчас вот заныкался в апартаментах у одного бизнесмена. Он вернётся только осенью. Там нас никто точно искать не будет. Камер в подъезде нет, а консьержа я отключу.

Пойдём? Возвращаться в свою квартиру Кон не может, поэтому соглашается и только потом спохватывается. «Так, а откуда ты знаешь моё имя?» Фрик счастливо вздыхает, прикрывая глаза, и снова подается к кону, прижимается щекой к костлявому плечу. Кон чувствует кожей чужой пульс, частый, словно птичий. Я теперь про тебя много знаю.

Не все, потому что ты думаешь странно, про много-много вещей одновременно. Знаешь, на океан похоже. Поверху пена плавает, и я ее вижу, а что на глубине нет. И это здорово, кон. Знаешь, какие обычно пустые люди, пустые и громкие, а еще в толпе у них никакого порядка, как будто идешь в толпе, и каждый кричит свое, хочется просто не слышать их, а я не могу, и поэтому иногда забываю, где проходят границы между мной и… и всем остальным.

Кон замирает, разум не хочет верить, но факты уже невозможно игнорировать. — Ты читаешь мысли? «Ага», — легко соглашается Фрик и добавляет, — «Я. Шванг».

«Прозвище?» — не сразу соображает Кон, и Фрик снова кивает. «Ну да, наверное». Удивительно, как легко затеряться в мегаполисе. Для этого достаточно всего лишь пройти через трущобы в сумерках, а потом закрыться в квартире на 27 этаже нового, даже не до конца еще заселенного дома. Камер в подъезде действительно нет, а консьерж спит, и ему нет дела до странной парочки. До кона медленно, но верно доходит осознание того, что произошло.

И опять, какая-то часть разума шокирована, но другая перебирает варианты развития ситуации и управляет действиями в настоящем. Поэтому со стороны кон выглядит абсолютно спокойным. Он идет в чужой душ, моется чужим мылом, ложится в чужую кровать, застеленную до хруста чистым бельем. Кон в полусне, полушоке валяется на ней, как морская звезда, на дне, раскинув руки и ноги, и, кажется, над ним, словно пёстрые стаи рыб, проплывают воспоминания о жизни, уже прошлой, к которой вернуться нельзя.

Сестра, родители, университет, грядущая практика в госпитале, взлом чужих компьютеров ради развлечения. Да пропади оно всё пропадом! Кон жмурится, глаза почему-то жжёт. Через некоторое время из ванной выходит шванг и садится на край кровати. Воду из волос он отжимает прямо на паркет.

Будет лужа, но кого это волнует? Конн молчит. «Эй!» Шванг трогает его за локоть мокрыми пальцами. «Всё будет хорошо. Знаешь, Конн, у меня уже план есть. Я хочу исчезнуть. Как Конрад Маккена. Зачем? Надо. Семья».

Это Конн не говорит, просто думает. И про шантаж, и про то, что шельдерская группировка его уничтожит, если узнает, что он причастен ко всему, что произошло. «Я знаю, как исчезнуть», — коротко отвечает Шванг и вытягивается на кровати, вывернув голову на бок и пялится на кона голубыми глазищами. Это немного жутковато, но, кажется, кон начинает привыкать. «Знаешь, я гулял с разными бандами, а люди там иногда хотят завязать с преступной жизнью.

И очень, очень тщательно продумывают, как. Он умолкает. И… «Завтра расскажу», — обещает Шванг и натягивает на себя одеяло одной рукой. «Давай спать, я устал, болит голова, слишком много слушал и говорил». Он как-то по-особенному выделяет эти слова. Не просто слушал и говорил, а как будто бы делал нечто особенное.

Пока Кон размышляет, Шванко мудряется заснуть, и во сне протянуть руку и положить холодную ладонь прямо Кону на живот. Иногда Шванко шевелит пальцами, неосознанно, и нестриженные ногти слегка царапают по коже. Кон от этого кидает то в жар, то в холод, ему тоскливо. Он смотрит в потолок и думает, что все это очень похоже на затянувшийся ночной кошмар.

А на следующий день они со Шванком и впрямь обдумывают план исчезновения, и в течение всего одной недели воплощают. В маленьком полицейском участке случается накладка. Труп некоего утопленника с документами на имя Конрада Маккены отправляют в крематорий по вине офицера-идиота. Но оставшиеся в архиве фотографии тела и снятые для базы отпечатки пальцев не оставляют никаких сомнений в том, что погибший был именно Конрадом Маккеной.

Газеты целую неделю трубят о дипломатическом скандале в связи с загадочной гибелью иностранного студента Вундеркинда. В одной статье Конн видит фотографию заплаканной сестры, уткнувшейся в отцовское плечо. Конн еще не знает, что через месяц у него будут новые документы с новым именем. Свое старое он переиначит на немецкий манер, а фамилию возьмет от бабки-британки. Не знает, что через полтора месяца они со Шванком сбегут через полстраны в самый восточный город саксонской зоны и вернутся только через четыре года, и шельдерская группировка вновь заинтересуется ими обойми.

Впрочем, никто и никогда так и не заподозрит, что блестящий эстротек Курт Шелтон и смертельно опасный телепат Марцль Шванг имеют отношения к студенту-неудачнику из далекой Канады и полоумному фрику из трущоб Шелдерфа. Людям свойственно забывать.

Марцель стоял на смотровой площадке монастырской колокольни и, перегнувшись через перила, глядел вдаль. Ветер доносил запахи дождя и мокрой травы. Солнце казалось по-осеннему негреющим и далеким, а свет его был словно бы тронут ржавчиной. Дела обстояли хренови некуда. Налюбовался. Ага, Марцель поднял воротник джинсовки и полез в карман за сигаретами.

Озябшие пальцы слушались плохо. «Перекурю и пойдем». «Хорошо». Шелтон был пугающе терпеливым и покладистым. Вообще, день начался уж слишком поздно, где-то в районе четырех часов. Марсель проснулся абсолютно здоровым физически, но морально разбитым. Телепатия работала нестабильно, слух то становился излишне острым, то практически исчезал. Проникновение в чужой разум через прикосновение почему-то сразу затягивала в глубокую прослушку.

Марцель дважды это проверил, сначала на Гретти, потом на сестре Анхелике, и каждый раз успевал выскочить из состояния полутранса в самый последний момент. А ведь на поиске Штайна оставалась неделя, и то в лучшем случае. — Что будем делать? — Марцель прикрыл глаза и выдохнул дым в блеклое осеннее небо. Где-то недалеко звучала музыка, очень сложная, Красивая, как в консерватории, куда Шелтон затащил его однажды уже очень давно.

— Пойдем по городу, проверять твоих подозреваемых. — Нет. Голос напарника прозвучал неожиданно близко, практически над головой. Марсель слегка отклонился назад и спиной почувствовал тепло чужого тела. — Штайн подождет. Сейчас главное разобраться с тем, что происходит с тобой.

У меня сильно развито чувство собственника, Шванг. Я очень недоволен тем, что кто-то пытается свести с ума или убить моего телепата. Это «моего» обожгло сознание, как будто капля расплавленного олова, обнажённое плечо. Короткий, но яростный всплеск эмоций, тут же усмирённый холодным разумом стратега. На мгновение Мартель увидел себя чужими глазами.

По школьному прилизанное каре, дурацкие фиолетовые очки, тонкие запястья, торчащие из рукавов толстовки, пальцы конвульсивно вцепившиеся в каменные перила до побелевших костяшек. Шелтон стоял прямо у него за спиной, тоже положив руки на парапет, одновременно и защищая, и лишая свободы. «Я как в клетке. А как же наблюдатели от Блау?»

«Вряд ли они приедут быстро. А у тебя за четыре дня было три… случая», — запнулся он, подбирая слово, но так и не произнес то, что подумал на самом деле. Что же касается Штайна, я пока проведу информационную работу. Я говорил, что над полицейской базой потрудился кто-то посторонний. От неожиданности Марцель выпустил сигарету. «Неа».

«Значит, говорю», — спокойно продолжил Шелтон. «Если бы не кое-какие явные несоответствия, я бы даже не обратил на это внимание. А так, добрался до статистики внесения изменений и сеансов работы системы, я обнаружил интересную вещь. Во-первых, около трех недель назад база была отредактирована, причем дважды, и оба раза сеанс работы длился с одиннадцати вечера до половины четвертого ночи.

Я уточнил у фрау Гретты, имеет ли Герхард Штернберг обыкновение задерживаться на работе допоздна, а она ответила, что за ним такого никогда не водилось. Наоборот, полицейский участок частенько закрывается уже около трёх пополудни. — Нетипичное служебное рвение, — Марцель криво улыбнулся. — Я бы не исключал такой возможности, если б не во-вторых.

А во-вторых, работа шла с аккаунта Иоганна Вебера, а ему семьдесят шесть лет, Шванг. Не думаю, что он приходит тайком по ночам в закрытый участок и работает с базой. — Думаешь, это был Штайн? Марцель почувствовал, что мрачное настроение постепенно сменяется охотничьим азартом. — Вполне вероятно, больше некому, — хмыкнул Шелтон. — Я еще вернусь в участок и попробую посмотреть, не осталось ли резервных копий базы где-нибудь в недрах жесткого диска.

Если да, то сравню информацию, узнаю, что подчистили, и, возможно, это выведет нас на Штайна. Или хотя бы на того, кто работал с базой в неположенное время. Но потом, позже. Впервые. Сперва разберемся с твоими… твоими видениями. Ты все-таки сказал это слово. Я не знаю, что происходит и откуда оно взялось.

Марцель сгорбился и уставился вниз, на зеленую лужайку перед монастырем. Где-то там, внизу, тлела сигарета, если, конечно, она не погасла в полете. Раньше ничего такого не было, никогда. Чужие сны, да, чувства тоже. Я даже в психушке успел поваляться, но такого никогда и нигде не видел, как кошмар какой-то. Шилтон рефлекторно сжал пальцы, стискивая порчень.

Именно. Кошмар. Я проанализировал твои видения, Шванг, включая последние, и вот что заметил. Те женщины горели неправильно. Ты когда-нибудь видел, как горят трупы? Марцель честно задумался. Ну, видел, но не присматривался, если честно. Ну и меня от сильных запахов тошнит, сам знаешь. А сегодня специально уточнил и сравнил с твоими воспоминаниями. И знаешь что? Живой человек не может так гореть.

То, что ты видел, скорее похоже на чьё-то представление о том, как ведёт себя человеческая плоть в огне. Но, хотя сам процесс горения нереалистичен до крайности, — чувства и эмоции переданы очень живо. Эти гримасы… Даже мне стало не по себе. — Ещё бы… — пробормотал Марцель и поёжился. Опять захотелось курить, но для этого пришлось бы чиркнуть спичкой и зажечь огонь, который сейчас ассоциировался только с трупами и болью.

Это одно наблюдение. Другое — одежда девушек. У первой жертвы она достаточно современная, однако свободные клечатые рубашки в сочетании с широкими джинсами сероватого оттенка были в моде примерно четыре года назад. У второй жертвы — платье в стиле сороковых годов, волосы, начёсанные точь в точь, как у актрисы Вивьен Шарм в фильме «Синица в небе», который вышел на экраны в сентябре 1942-го.

Шляпка третьей — начала века. Не этого века шванг — прошлого. Повисло неловкое молчание. Марцель не выдержал, полез в карман за спичками, потряс скоробок около уха, но на том и остановился. Музыка, неуловимо похожая на что-то классическое, симфоническое, торжественное, стала ближе и громче.

Значит, они все из разного времени? Или кто-то хочет убедить нас в этом? Дьявольское спокойствие Шелтона было непоколебимо. Надо найти этих девушек, может, поспрашивать местных? С сомнением протянул Марцель, потому что просто молчать уже не мог. «Вдруг их убили где-то здесь или что-то вроде того?»

«Я уже начал искать», — невозмутимо откликнулся Шелтон. И сегодня утром составил фотороботы каждой из трех предполагаемых жертв. Ту, что в клечатой рубашке, поищем через соцсети, я напишу какую-нибудь несложную программку, чтобы разыскивать похожие лица. Конечно, мусора наверняка будет много, но попытаться стоит. Две оставшиеся девушки, судя по одежде, жили в такое время, когда мобильность населения была крайне низкой.

Европейский конгломерат основали только в сорок восьмом году, а закон о внутренней миграции приняли в пятьдесят первом. Раньше люди в основном жили и работали в своих родных городах, лишь изредка выезжая на курорты. Причем отдых за границей очень долго оставался привилегией людей побогаче. Так что искать первых двух жертв будем тут, в Хаффельберге. Таинственные исчезновения, убийства, травмы, сумасшествия и так далее, наверняка они чем-то выделялись.

А городок маленький, происходит здесь не так уж много событий. Значит, жители бы наверняка запомнили, если бы стали свидетелями чего-нибудь неординарного. Значит, опять расспросы, пронеслось в голове. Только вряд ли теперь получится прикрыться исследовательскими целями. — Профессор с кафедры средневековой архитектуры, который интересуется убийствами.

— Ага. Очень правдоподобно. Хороший план, Шелтон. — Что-то не вижу на твоём лице энтузиазма. — Вообще-то, из своего положения ты можешь видеть только мой затылок. — Рассуждай логически, Шванг. Если я не вижу твоего лица вообще, как я могу разглядеть на нём энтузиазм? Так что утверждение полностью верно. Ум Марцеля появилось стойкое ощущение, что напарник попросту смеется над ним.

«Что-то я твою логику не догоняю», — буркнул телепат, облокачиваясь на перила. Музыка сменила тональность и переместилась немного правее и выше. Марцель начал догадываться, что она играла у кого-то в воображение. «Ну и что еще величайший ум современности выцепил из моих дурацких воспоминаний?» «Увы, не так уж много», — проигнорировал подначку Шелтон.

Напоследок, нечто среднее между наблюдением и догадкой. «Шванг, скажи…», — голос у него стал подозрительно нейтральным. — Ты ведь блокируешь свою телепатию, когда видишь призраков, так? От неожиданности Марцель резко распрямился и едва не засветил Шелтону затылком по подбородку. — Ты из чего это взял? — Сам подумай. Вроде не совсем идиот же.

Шелтон отлип от перил, подхватил с пола сумку с ноутом стал медленно спускаться по лестнице. Марцель, не отрываясь, наблюдал за тем, как исчезает напарник в темном зеве каменного проема и пытался вспомнить. «Я действительно ничего не слышал. Горящая девушка на мосту. Девушка на темной аллее. И тогда в спальне. Кажется, да…» «Эй, Шелтон, погоди!» Марцель спохватился и кинулся за напарником.

«Ты прав, похоже. Каждый раз, когда они появляются, наступает тишина. Я не слышу чужих мыслей, и вчера даже не сразу смог тебя дозваться». Шелтон обернулся на лестницу и посмотрел на напарника снизу вверх. В полумраке глаза у него были как две черных дыры на смутно-различимом бледном пятне лица. «Тогда немного изменю вопрос. Ты сам блокируешь телепатию, чтобы не слышать нечто неприятное.

«Или кто-то делает это с тобой?» «Да нет, быть такого не может», — нахмурился Марцель и прикусил губу. «Чтобы законсервировать чьи-то способности, нужно быть на порядок сильнее. А я пока ни на кого еще не напарывался, кто мог хоть бы приблизиться к моему уровню». Он осёкся. «Шелтон, у тебя странные мысли сейчас».

«Ничего». Стратег продолжил спускаться вниз, а Марцелю стало вдруг жутко. Раньше он боялся столкнуться в открытом противостоянии только с психами. Сумасшествие заразно. А вдруг тут действительно есть кто-то сильнее? Марцель поймал себя на том, что уже с минуту фальшиво напоказ улыбается. Мышцы лица сводило от напряжения. Все, абсолютно все телепаты, попадавшиеся ему раньше, были намного слабее.

Они ничего не могли противопоставить Марселю. Он чувствовал их издалека, умел приглушать свои мысли и сливаться с толпой. Считывал даже самые глубоко запрятанные воспоминания и чувства. Мог играть с памятью, как с кубиком-головоломкой, тасуя разноцветные фрагменты чужой жизни по собственному усмотрению. Мог стереть личность, мог убить в конце концов.

За могущество приходилось, конечно, расплачиваться адскими головными болями, усталостью, истеричностью, затяжными депрессиями, нестабильностью психики с перспективой когда-нибудь свихнуться, но это все были второстепенные детали. Среди чужих мыслей Марцель чувствовал себя почти неуязвимым, как человек с заряженным пистолетом в кармане. Можно по неосторожности поранить себя, но пусть кто попробует выйти против огнестрельного оружия с голыми руками.

А теперь вдруг замаячила перспектива столкнуться с тем, кто на порядок сильнее его. Оказаться безоружным? Марцель тряхнул головой и ускорил шаг, нагоняя напарника. Нужно было срочно отвлечься. — Шелтон, а ты музыку слышишь? Такую с оркестром. Виолончели там всякие, скрипочки, пеликолки, барабаны и прочая саксофонь.

И голос еще, кажется. — Сейчас, — прохладно уточнил напарник. В голосе ни грана удивления. — Нет, не слышу. — Ага, — глубокомысленно протянул Марцель. — Значит, правда, кто-то думает музыкой. — Шелтон, а давай сгоняем и глянем. Тут близко, где-то во внутреннем дворике. Ну, где лимонное дерево и лавочка.

Сад сестры Анхелики, — мгновенно сообразил стратег. — Если хочешь, можем пройти. В принципе, отсюда нет разницы, в какую сторону выходить. Много времени не потеряем. Опа! Так легко уступил? Черт, не к добру. На электричестве в монастыре экономили. Ни о какой подсветке фасада и речи не шло. В коридорах и то не всегда горели лампы.

Стены же были толстыми, сыроватыми в любую жару, но странное дело, слышимость обеспечивали прекрасную, почти как в дешевых панельных домах с окраины Шельдорфа, и иногда Марцель даже немного сомневался, на что он ориентируется, на чужие мысли или на речь, но не сейчас. Музыка гремела уже так, словно он оказался посреди симфонического оркестра, захлебываясь в гармонии противоречий и созвучий, и арфа сплетала звенящий голос с контрабасом, и фортепиано дробно рассыпалось по гитарным аккордам, шорох маракасов эхом откликался в барабанном бое.

«Я знаю эти названия, потому что их знает она, та, кто придумывает эту музыку». А еще Марцель знал, что эта музыка означает радость от того, что на коленях у женщины мурлычет здоровенная рыжая кошка, а солнце, такое мягкое и далекое, и вот-вот наступит осень, ослепительно торжественная, головокружительная, кристально прозрачная, как глоток ледяной воды из ровняка в лесу.

«Сколько их там?», — внезапно спросил Шелтон. «Трое», — откликнулся Марцель и замедлил шаг. «Сестра Анхелика и еще две. Не переживай, я не буду ничего такого делать. Так, пройду мимо, поздороваюсь, узнаю, кто тут думает музыкой.

Интересно же, редко такое услышишь. Ну, заодно легенду подтвердим про изучение архитектуры». Тут пришлось умолкнуть, потому что коридор кончился и начался осад. Под лимонным деревом на лавке с чугунной спинкой сидели три монахини. Сестра Анхелика негромко втолковывала что-то хмурой женщине с морщинистым лицом, все мысли которой были заняты больными ногами и сквозняком.

С краю, поодаль от остальных, девица в черном платье и белой косынке задумчиво гладила огненно-рыжую зеленоглазую кошку. Прядь волос, выбившаяся из-под белой косынки, была такой же огненно-рыжей. «Добрый вечер всем! Сестра Ангелика, здрасте!» Растерявшись в первый момент, Марцель жизнерадостно махнул рукой. Молодая монахиня испуганно вздрогнула, и музыка в ее голове стихла, оставив только тревожное гитарное «трин-трин-трин», а Марцель замер, как завороженный.

Глаза у монахини оказались точь-в-точь как у кошки — зеленые. Замеченные секунду спустя конопушки на носу стали контрольным в голову. — Не монашка, а ведьма какая-то. Марцель неловко переступил с ноги на ногу и сделал попытку спрятаться за напарника. Монахиня подтянула к себе кошку, явно с той же целью, и опустила взгляд.

Сестра Анхелика умолкла, а ее собеседница неодобрительно поджала губы, полыхая такой неприязнью, что аж зубы сводила. — Добрый вечер, — ослепительно улыбнулся Шелтон, спасая положение. — Прошу прощения, если помешал. Мы просто шли мимо и не думали, что здесь кто-то будет. — Ай, что вы! — искреннее тепло откликнулась сестра Анхелика.

И Марцелю сразу стало легче дышать. Эта сухая, съежившаяся от времени старушка действительно им обрадовалась. И ему, и Шелтону, и такое отношение перебивало и разъединяющее смущение рыжей монахини, и колючую неприязнь ее старшей подруги. — Спасибо, что с ключом тогда подсобили. Сёстры, поглядите-ка, это те, про кого я рассказывала, те милые мальчики, — Марцель прикусил губу, чтобы не заржать прямо здесь и сейчас, — которые приехали полюбоваться на наш монастырь аж из самого Шелдорфа.

Улыбнулась она поочередно обеим подругам. — Это Гер Шелтон, а это Марцель. — Рад знакомству, — отвесил церемонный поклон стратег, А телепат только хмыкнул. — Как же, опять кто-то Герр Шелтон, а кто-то просто Марцель. — А это сестра Андреа, — продолжила между тем Анхелика, указывая на ворчливую монахиню.

— Ей сестра Рут. У нее обет молчания, уж не обессудьте. Виновата развела руками сестра Анхелика, хитро улыбаясь. — Ох, бедная, бедная девочка, не место тебе здесь. «Боже, дай ей время для покоя и вразумления, мосты за спиной горят ярко, они греют, о-хо-хо». Мысли у сестры Анхелики были подернуты флером тревоги, хранили скрип автомобильных тормозов и густую черную гарь, и в тон им звучала высокая дрожащая скрипичная песня.

Кошка на коленях Урут заворчала и запустила в монашеское одеяние коготки. «О-о-о», — с безупречным уважением откликнулся Шелтон и пошутил. В таком случае не смею вводить вас в искушение своей пустой болтовнёй сестра Рут. Сестра Анхелико, а можно ли будет как-нибудь на днях поснимать монастырь? Нам бы хороших фотографий в приложении к исследованию, и не только с фасада.

Шелтон опять ударился в развешивание лапши по ушам всех, кто готов послушать, и Марцель отвлёкся от разговора. Рыжая монахиня была куда интереснее. Виделось в ней что-то такое, необычное, тревожное, и не столько из-за музыки, сопровождающей каждую мысль, сколько из-за постоянного чувства вины.

Телепат попытался копнуть глубже, но тут напарник как назло закончил вести беседы, а сестра Анхелика наоборот вспомнила о деле. — Кстати, коли ж мы об услугах заговорили, — простодушно сказала она, улыбаясь, — вы ведь в город, да? Так занесите фрау Кауфер кошку. Её на позовут. А то на завтра опять руганье будет, руганье, что, мол, сманиваем чужих кошек, не гоже это.

Сухонькая сестра Анхелика поёрзала на скамье, вспомнив последний скандал, который закатила фрау Кауфер из-за своих зверюк. Шелтон с сомнением покосился на кошку. Марцель почти физически ощущал, как желание и дальше отыгрывать роль безотказанного и обаятельного профессора сталкивается с неприязнью к мелким, но обременительным поручениям. «С удовольствием бы отвёл её к хозяйке, но не уверен, что кошка согласится пойти за мной», — наконец развёл стратег руками, пойдя на компромисс с самим собой.

Прозвучало это как шутка, но Марцель знал, что напарник вполне серьёзен. «Так возьмите на руки и так отнесите», — обрадовалась Анхелика, уцепившись за половинчатое согласие. «Напа — смирная девочка, ласковая». Ласковая девочка ответила исполненным подозрительности и глубоко затаённой неприязней взглядом.

Шерсть у неё на загривке вздыбилась. Сестра Анхелика многозначительно кашлянула и просительно уставилась на стратега голубыми глазищами. В них плескалось абсолютное, совершенное неверие в то, что этот милый мальчик, профессор Шелтон, может отказать ей в маленькой необременительной просьбе. — Хм, если не ошибаюсь, дом фрау Кауфер находится у края площади, за большой акацией, — сдался Шелтон, и, дождавшись радостного кивка Анхелики, царственно приказал Марцелю.

— Шванг, возьмите, пожалуйста, животное. Марцель сначала хотел возмутиться, но потом представил, как здоровенная злобная кошатина запускает когти в чувствительную кожу Шелтона и вполне закономерно превращается в дохлую кошатину и только хмыкнул. «Напарники нужны, чтобы выручать друг друга, ага!» Он шагнул вперед и присел на корточке перед шипящей и с подозрением прижимающей уши кошкой и перед испуганно таращейся рыжей монашкой, соответственно, и протянул с сомнением.

«Кис-кис-кис!» Кошка фыркнула и слегка приподняла уши, заинтересованно принюхиваясь к пальцам Марцеля. Кусать, кажется, она не собиралась. Пока. То у нас хороший зверек. Мррр. Обращаться к животному телепатически было глупо.

Марцель прекрасно знал, что человеческие мысли воспринимают только люди. Но видимо, какие-то отголоски чувств все же доходили, потому что кошка странно сморщила нос, будто собираясь чихнуть, и лизнула пальцы. Осторожно, словно на вкус пробовала, не отрава ли. Марцель довольно хмыкнул и принялся подчесывать кошатину под горлом. Кошатина жмурилась и урчала громче и громче, и больше не прижимала уши и не вздыбливала шерсть.

А потом он случайно поднял взгляд и встретился глазами с рыжей монашкой. Абсолютное безмолвие на мгновение, и ее внутренний оркестр грянул торжественный гимн. На щеках райскими розами проступил румянец. Марцель по инерции скользнул пальцами дальше, за кошачий и наткнулся на пылающую лихорадочным жаром чужую ладонь. Монахиня вздрогнула и зажмурилась.

Чёрт, я влип. — Эм, ну я забираю её. Монахиня кивнула и спихнула кошку с колен. От неожиданности та даже забыла вцепиться когтями в чёрную ткань одеяния, но с удовольствием наверстала упущенное на плече у марцеля. — Тогда мы пойдём? — то ли и спросил, то ли просто уведомил всех о своём высочайшем решении Шелтон, когда Марцель, наконец, костеря про себя пять килограммов когтистого, вертлявого и шипящего кошачьего веса, выпрямился и обрёл относительное равновесие.

До встречи, сестра Анхелика, сестра Андреа, сестра Рут, моё почтение. Проходя мимо лимонного дерева, Марцель зачем-то потянулся и отломил зелёную тоненькую веточку с одиноким листком на конце, принюхался к ней и только потом сообразил, что это желание принадлежало не ему, а старой ворчливой Андреа, для которой просто встать на цыпочки и поднять руку уже лет десять было чем-то за гранью фантастики.

Кошка мурлыкнула и ткнулась мокрым носом в ухо. Марцель вздохнул, вернулся и положил лимонную веточку монахини на колени, а потом, ничего не объясняя, побежал за напарником, как будто нет ничего естественнее такого поведения. А за спиной у него дробные звуки фортепиано обжигали душу, как нечаянные, внезапные слезы, сморщенную старческую ладонь.

В горле почему-то стоял комок. — И зачем ты это сделал? — Скрыть что-либо от Шелтона было совершенно невозможно. — Не знаю. Мартель рассеянно почесал разомлевшую кошатину под горлом. Она в ответ довольно мурлыкнула и шершаво лизнула шею. — Захотелось. Я же эгоист, забыл?

Ну да, ну да, — серьезно покивал Шелтон. — Разумеется. — Делаешь только то, что хочешь. — Полегче! Я тебя от кровожадного монстра спас! — хмыкнул Марцель и дунул монстру в ухо. Кошатина затрясла головой, но не обиделась и когти не выпустила. — Кстати, а до этой кауферы еще долго идти? У меня такое чувство, что уже вечер. — Это из-за освещения.

Шелтон на секунду запрокинул голову к небу, где солнце ржавым пятном бродило в просветах между серыми тучами. Погода портится, сейчас занесем животные хозяйки и пойдем обедать. — Завтракать. — Кто завтракать, а кто обедать? — пошел на компромисс Шелтон. — В кафе Линденов. Хочу расспросить Анну насчет местных призраков. Она увлекается мистикой, так что попробуем ненавязчиво выяснить, были ли у кого-нибудь видения, подобные твоим.

— Если и были у кого-то, то этот кто-то наверняка язык за зубами держал, чтоб в психушку не загреметь. Мрачно откликнулся Марцель, прижимая к себе кошку. Та, словно почувствовав его настроение, заурчала с новой силой, щедро делясь своей кошачьей радостью. — Но попробовать можно. В таком маленьком городке слухи — страшная штука. Чуть задеваешься, и вот твои потаенные секреты уже стали достоянием общественности.

Площадь была практически пуста. Небольшое оживление наблюдалось только около пивной, вправо от ратуши. Испугавшись стремительно надвигающихся туч, посетители спешно откачевывали со столиков под открытым небом в помещение. Единственный официант, долговязый парень с коротким ёжиком тёмных волос, сноровисто помогал переносить огромные кружки с пивом и тарелки с закусками. Жареный лук в кляре, солёные крендельки, поджаренные колбаски, ветчина, раки, орешки, копчёности.

Марцель принюхался и сглотнул слюну. Организм охотно напомнил о том, что завтраком телепат озаботился. Небо все плотнее заволакивалось облаками. «Эй, стой, Шванг, пришли». Черт, чуть не просвистел мимо. Дом фрау Кауфер утопал в Гортензиях. Причем старые, позеленевшие и даже высохшие коричневые соцветия никто и не думал отстригать.

Они болтались рядом с пышными белыми, розовыми, фиолетовыми и голубыми гроздьями. С дороги приземистый домик защищал от любопытных взглядов старая акация, ветки у которой склонились почти до самой земли. А кроме гортензий, в заброшенном палисаднике ничего больше и не росло. В промежутках между кустами была только сорная трава. На потемневшем от времени пороге дома единственным украшением вытянулась здоровенная белая кошка с хитрыми желтыми глазами.

Стоило Шелтону приблизиться, она подскочила как ошпаренная и выгнула спину. Стратег трезво оценил опасность и вытолкнул вперед Марцеля. «Иди. Если что, тебя не жалко». «Ну, спасибо. Закурить перед смертью позволите, сэр?» «Обойдёшься. Всё равно у тебя руки заняты». Марцель осторожно шагнул к дверям, ожидая каждую секунду, что его вот-вот полоснут по ноге когтями.

Но кошка, видимо успокоенная видом своей довольно мурчащей соплеменницы, сменила гнев на милость, а потом и вовсе боднула Марцеля в гулень, напрашиваясь на свою порцию ласки. — Стучи в дверь, страж укращён! — обернулся он к Шелтону. — Сам не можешь. — У меня руки заняты, сам сказал. Ухмыльнулся Марсель, почёсывая за ухом одну рыжую кошатину и стоически терпя мельтешение под ногами от другой, белой.

— Кстати, видишь, как я у женщин популярен. От меня они без ума. — Да-да, умираю от зависти, — кивнул Шелтон и нажал на кнопку звонка. «Кстати, стучать в наш продвинутый век вовсе необязательно. Можно просто позвонить». «А я фанат ретро». Препирательство вскоре пришлось оборвать, потому что через несколько секунд за дверью послышалась возня, и подозрительный голос недружелюбно протянул «Кого принесло еще?» «Это Напа с друзьями».

По инерции ляпнул Марсель, не успев перестроиться после перепалки с напарником. «Фрау Кауфер, добрый день. «А мы кошку принесли. Она заблудилась в монастыре. Говорят, ваша». Дверь без всяких предупреждений распахнулась, шибив Марцеля с ног.

Кошка от сотрясения оскорбленно взвыла и запустила когти ему в плечо. Взвыл Марцель. «Твою мать! Дура, что ли!» — рявкнул он, и запоздало сообразил, что это несколько выходит за рамки образа пай-мальчика. «Где напа?» — рявкнули в ответ. Марцель задрал голову и замер, едва разглядев совеседницу. Она была точь в точь к акулерике, только раз в десять старше.

Те же резкие черты лица, пронзительный взгляд, даже родинка на шее, под ухом, почти на том же месте, но кожа потемневшая и изрезанная морщинами от времени, а волосы, наоборот, выцветшие до белоснежной седины. А таким взглядом, кажется, можно было убивать. — Праукауфер! — пролепетал Марцель, пытаясь отключиться от изливаемых на него сплошным потоком гневных мыслей. Ощущение было, как от попытки дышать в машине через окно, открытое на 120 километрах в час.

Даже очки сползли с одного уха. «Напа тут!» Кошка, потоптавшись по Марцелю, свернулась у него на ногах и согласно мяукнула, глядя на хозяйку снизу вверх. Белая зверюга ошивалась тут же, старательно вытирая шерсть об спину телепата. «Вижу!» — нахмурило брови Бригитты Кауфер, оправляя на плечах черную драную шаль. «Проходите!

«И этот со слащавой мордой тоже!» Марцель почти как наяву увидел, как слащавая морда у него за спиной вытянулась. Дому фрау Кауфер оказался под стать ей самой. Мрачный, старый, со скрипучими лестницами и ветхой мебелью, задрапированной огромными кружевными салфетками. Вообще ткани вокруг было даже слишком много. Многослойные занавески на окнах, гобелены на стенах, все это словно впитывало свет.

В сумрачной гостиной, отделённой от кухонной зоны высокой стойкой, как в баре, скатерти вообще укрывали массивный стол в три слоя. Снизу пожелтевшая от времени ажурная, потом наискосок тёмно-синяя с решелье-покаёмки, и поверх маленькая, чётко под размер столешницы, кипенно-белая кружевная салфетка. На салфетке дремала, растянувшись во всю длину, трёхцветная кошка с коротким, как обрубленным хвостом.

Садитесь, — коротко приказала фрау Кауферке, внув на стулья. — Спасибо, сейчас будет чай. Марцель напряженно оглянулся на напарника, но тот лишь пожал плечами, какая разница, где обедать, и невозмутимо уселся за стол, уставившись в пыльное окно. Трехцветная кошка мгновенно проснулась, недовольно прижала уши, спрыгнула на пол и вихляющейся походкой направилась к хозяйке, по дороге мазнув хвостом по ноге Марцелю.

Вдалеке лениво громыхнула сонная гроза. — И ты садись, — буркнула, не оборачиваясь, фрау Кауфер. Ее ноги в черных колготках нелепо торчали из-под пышной коричневой юбки, как две кочерги. Шаль постоянно сползала с плеч и болталась где-то в районе лопаток. — Инапу, отпусти, задушишь! — Она сама не хочет уходить, — вздохнул Марцель, почесывая рыжую кошатину за ухом.

Белый монстр завистливо светил желтыми глазами из-под стола. — Пригрелось! «Значит, человек хороший. Кошки всё чуют. Вы голодные?» «Ага», — честно сознался Марцель, чувствуя, что лукавая вежливость и ритуальные пляски в этом доме не приветствуются. «А Шелтон чай не любит. Ему можно кофе сделать?»

Фрау Кауфер плюхнула тяжёлый чайник на старомодную газовую конфорку. «Я не умею делать. Хочет, пусть сам варит. Кофе в буфете, приправы там, в ящике». «Турка!» «Вот». Шелтон едва успел убрать руки перед тем, как фрау Кауфер с размаху брякнула на стол медную турку. И Шелтон не был бы Шелтоном, если бы после этого он, нисколько не смутившись, поднялся и, подхватив турку, подошел к буфету.

За кофе, естественно. Фрау Кауфер поставила на огонь почерневшую чугунную сковороду и достала из холодильника связку колбасок. У Марцеля живот подвело. Не то чтобы он был любителем саксонских копченостей, но запах. Кошки заинтересованно поводили носами и жмурились, тоже рассчитывали на порцию. Что-то коснулось под столом ноги Марцеля.

Он заглянул под скатерть и, не особо уже удивляясь, увидел еще двух серых. Огромных, пушистых и наглых, как и все остальные зверюги в этом доме. Угощению для гостей хозяйка подошла основательно. Кроме поджаренных колбасок, на столе вскоре появилось блюдо с печеным картофелем, на скороразогретом микроволновке и три салатника с маринованным луком, с огурцами и капустой. Себе фрау Кауфер сделала чаю и присела за стол только после того, как Марцель с Шелтоном приступили к трапезе.

«У меня мало гостей бывает», — сказала вдруг Бригитта Кауфер. «Спасибо за Напу. Она уже старенькая, забывает дорогу домой». Напа, получившая свою долю колбаски, согласно Мурлыкнула с коленей Марцеля. Вокруг стола же сидели и лежали теперь общим счётом одиннадцать разных кошек. Все они жались к телепату, по каким-то загадочным причинам избегая приближаться к Шелтону, который, впрочем, ничуть не расстраивался.

— Ну, она не похожа на старенькую. — С кошками так всегда, — мрачно отрезала фрау Кауфер, и мысли у неё заполнились невыносимой чернотой. Они бодрые, весёлые, играют, а потом просто умирают. Сгорают за два месяца. Перестают есть, пить, высыхают. Напе двадцать два года. — Совсем старушка, действительно.

Марцель укратко отломил ещё кусок колбаски и скормил рыжей кошатине под столом. Она благодарно вылизала пальцы горячим шершавым языком, слегка прикусывая кожу, и заурчала громче. «Некоторые люди стареют так же», — тихо сказала фрау Кауфер. — Живут, играют, а потом сразу умирают. Мне восемьдесят четыре, старше меня из городских только сестра Анхелика, ей уже сто шесть, но она ещё поживёт.

Старуха многозначительно умолкла. — Вы тоже ещё поживёте. Марцель остервенел, располовинил картофелину и насадил её на вилку. «Подумаешь, восемьдесят четыре, вам больше шестидесяти не дашь». Бригитта Кауфер пожала плечами. «Как знать!» «А вы действительно родственница Ульрики?», — внезапно спросил Шелтон, отвлекшись от трапезы.

«Дальняя. Сейчас Ульрики живет у меня». Марсель насторожился. Фрау Кауфер говорил абсолютную правду, но привкус у этой правды был странный, совсем как у травяного чая, что-то Старинная, близкая к знахарским снадобьям, горькая, но полезная. — Она дома? Герр Вальц и Гретта беспокоились, когда она ушла.

Продолжил Шелтон, явно ведя к чему-то. Марцель пока не мог уловить цель, но ясно чувствовал, что она есть. — Тут, спит наверху, всю ночь гуляла, — коротко ответила фрау Кауфер. — А вам что? И Вальцу скажите, не его дело. Зря она ему за комнаты платит. Дрянь они комнаты, их кормят плохо, а ульрики худенькая.

Вальцы просто беспокоятся. Безмятежно пожал Шелтон плечами. Кофейная чашка перед ним исходила беловатым дымком, еле заметным в тусклом электрическом свете. За окном у него за спиной было темно, как будто вечер уже наступил. Среди туч крохотало все чаще, и молнии вспыхивали синеватой белизной, на мгновение делая грань резче, о тени гущи. Я слышал, тут уже были некоторые проблемы.

Исчезали люди, вроде бы пропала молодая женщина. Даниэла Ройтер, три года назад. Писали в газете. У нас про это помнят, потому что Хаффельберг очень тихий город. Фрау Кауфер отвернулась. Мысли её ощутинились страхом как ёж иглами. Марцель инстинктивно облизнул губы, пытаясь сосредоточиться, но разум Бригитты Кауфер чем-то напоминал разум Ульрике, такой же наполненный образами, изменчивый.

Звучали в нем и слова, но они шли фоном и не складывались во смысленные фразы. Огонь, чума, костер, церковь, авария, боль, боль, боль, боль. Еще одна кошка, толстая, полосатая, белая с серым, подошла к хозяйке и потерлась боком о ноги, оставляя на черных сморщенных гармошкой колготках светлую шерсть.

О! А что с ней случилось? — продолжал вытягивать информацию Шелтон. — Просто ушла и не вернулась. — Говорят, пошла к горам, и там упала в расщелину. Угрюма соврала фрау Кауфер. Марцель прислушался. — Нет, не соврала, просто сказала то, во что не верила. Она была не наша. Приехала к Линденам, подруга их младшенькой.

Все шаталось по скалам, фотографировала, колупала камни, а потом ушла, а вечером была гроза. Искали и наши, и полиция, но никто не нашел. Так бывает. Мы не разрешаем своим детям ходить к горам за железной дорогой, а она просто не знала. Знала, она знала, но все равно пошла. Даниэла, дурочка, дурочка.

Эта мысль была такой чёткой и неожиданной, что Марцель даже вздрогнул. Шелтон бросил на него быстрый и острый взгляд и без слов понял, что, выстрелив наугад, наткнулся на нечто интересное. Кошки забеспокоились, кто-то перестал морлыкать, кто-то начал недовольно щуриться, кто-то мести хвостом по скрипучему паркету, кто-то бродить кругами, норовя задеть то Марцеля, то Бригитту Кауфер. Их было уже куда больше одиннадцати, десятка два точно, и среди матерых зверюк появились мелкие пушистые комочки котята и нескладные длинноносые кошачьи подростки.

«Кто убил Даниэла Ройтер?» Марцель услышал вопрос как будто со стороны, хотя голос был его, не Шелтона. Фрау Кауфер остро и зло усмехнулась. «Страх!» И в этот момент громыхнуло сильно, оглушительно почти над самой головой.

Свет вспыхнул ярче, а потом погас, и остался только голубоватый огонёк на старомодной плите в кухонной зоне. Несколько секунд царила тишина, даже мысли прослушивались еле-еле, а потом кошки начали орать. Сначала одна, потом другая, третья, последней завелась рыжая напа у Марцеля на коленях, запустила когти ему в ногу, заурчала гортан и зло, а потом зашипела, как будто на кого-то невидимого.

Его. Марцель сглотнул и прижал ее к себе, почти не чувствуя боли в поцарапанной ноге. Фрау Кауфер шумом отодвинула стул и встала. — Сидите, принесу свечи, тут так часто бывает, особенно осенью. В городе старые линии электропередач и гроз много. — Пожары случаются из-за этого? — спросил вдруг Шелтон, и фрау Кауфер застыла темным силуэтом на фоне окна.

«Нет», — ответила она странным голосом, — «сидите здесь». Шаркая ногами, она прошла в кухонную зону за барную стойку и принялась греметь ящиками. Из-за плотных занавесок и грозы света почти не было, только молнии иногда высвечивали очертания предметов. Поэтому Марцель успел мимоходом удивиться, когда понял, что различает лицо сидящего напротив Шелтона.

«Что ты там увидел?» Начал телепат и осёкся, заметив круг света, наступающий откуда-то из-за спины. Обернулся, умирая от страха и стискивая несчастную кошку, и выдохнул с облегчением, различив знакомый силуэт. «Ульрике! Ты меня до инфаркта доведёшь! Чёрт! Эта тварюга меня поцарапала! На-па сюда!» — коротко скомандовала Ульрике, зевнув, и кошка молнией метнулась к её ногам.

Другие тоже подошли ближе. Они уже не шипели и не выли, успокоились мгновенно, как по волшебству. — Хочу есть. — Марцель, можно я у тебя колбаску утяну? — Да, пожалуйста. Все равно ее Напан откусила. Телепат обиженно отпихнул от себя тарелку и отодвинулся вместе со стулом. — Хочешь, да едай. — Не вопрос, — хмыкнула Ульрики и поставила подсвечник на стол.

— Врита, а сладкое есть? Я чаю хочу. «Будет», — законючила она, — «будет», — коротко ответила фрау Кауфер. Воцарилось молчание. Где-то вдалеке шарахнул гром. — Э-э-э, и что все такие мрачные? — сомнением поинтересовалась Ульрики и провела зубцом вилки по дну тарелки. Раздался мерзкий скрежещущий звук, у Марцеля аж скулы свело.

— Мы говорили о Фройляйн Ройтер, — коротко пояснил Шилтон, прежде чем Марцель успел его остановить. «Дэнк», — разлетелась чашка. Фрау Кауфер развернулась так резко, что едва не смела локтем с края мойки вообще всю посуду. Ульрики на секунду застыла, и мысли у нее полыхнули яростным огнем, но почти сразу же она улыбнулась. «А, помню. Чего-то такое и мне рассказывали.

Тут две страшилки. Одна про исчезновение Даниела Ройтер, другая про автомобильную катастрофу. Ну, то, что случилось почти сразу же после того, как Кройтер пропала. Были погибшие. — Ай, ладно, не за столом же об этом говорить. — поморщилась Ульрике. Храу Кауфер тяжело наклонилась и принялась собирать с пола осколки. — Ребят, а вы как сюда попали вообще? — За мной пришли. — Марцель, ты бы, что ли, брить и помог с чашкой.

У тебя-то спина не больная? — Занесли кошку из монастыря, — ответил Шелтон за двоих, пока Марцель послушно сгребал тряпкой осколки в совок. Делать это в темноте было трудновато. А потом фрау Кауфер пригласила нас на чай. Мы разговорились и случайно вышли на Даниэлу Ройтер. «Вы ее знали, Ульрике?» «Не-а», — задумчиво протянула она. Вилка снова корябнула по тарелке и по нервам Марселя.

«Никогда не видела, но догадываюсь, какой она могла быть. Умеете вы находить нескучные темы, ребята. «Мы вообще не скучные, сами по себе», — хмыкнул Марцель, сыпая осколки в помойное ведро. Кошки вертелись рядом. То ли на подачку рассчитывали, то ли просто любопытствовали. Ульрики рассмеялась. «Да, вы особенные».

После этого серьезного разговора не получилось. Марцель вообще мало что запомнил. Полумрак, белые зубы Ульрики, когда она смеялась, травяной привкус чая, мурлычащие кошки, сначала на полу, а потом и на нем, на Марцеле, когда вся компания переместилась в комнату на диван. Шелтон много улыбался, пару раз даже искренне. Где-то на грани восприятия комаринным зудом мерещался злой, болезненный и слишком уж внимательный разум.

Домой они стали собираться ближе к полуночи. На прощание фрау Кауфер вручила им здоровенную сумку с домашней выпечкой и копченостями, то ли гостинца для вальцев, то ли запас провизии для ульрики, и два зонтика, маленький, со сломанной спицей и здоровенный семейный. Сумку Марцельс-Ульрики сообща спихнули на Шилтона, как самого трезвого и сильного, а сами вдвоем спрятались под большим зонтом.

Фрау Кауфер провожала гостей до края своего заросшего сада, а потом долго махала рукой вслед, стоя в окружении мокрых, но счастливых кошек, мурлычащих на разные голоса. Ноги у Марцеля заплетались. Часа три назад на столе появилось домашнее вино, сначала просто в бокалах, под сыр и сушеные фрукты. Потом у Лирики хвасталась, как умеет варить Глинтвейн, и дегустировали уже его. Шелтон, как и всегда, мало что сам не пьянел, так к тому же умудрялся время от времени прочищать мозги напарнику.

Впрочем, тщетно. Хронически не пьющего Марцеля развезло уже с первого стакана. А слегка подвыпивший телепат, та, ещё пороховая бочка. Хуже только пьяные телекинетики, да-да. — Ничего, что я за тебя цепляюсь, — виновато спросил Марцель, тяжело опираясь на плечо Ульрики.

Хотелось обнять её за талию, уткнуться носом в тёплую шею или ещё чего-нибудь в этом роде сделать, но взгляд стратега и так уже сулил кары небесные. — Спасибо, что провожаешь нас. — А что делать, если у вас зонтиков нет? Беспечно откликнулась у лирики. Веса Марцеля она, кажется, вообще не ощущала, не сбавляя шаг, даже когда телепат спотыкался и обвисал на ней. Наоборот, подтягивала его к себе ещё ближе, и мысли у неё в этот момент становились очень тёплыми и запутанными.

«И вообще, я собиралась к Вальцам вернуться, потому что за комнату уже заплатила до конца недели, а ты понравился нашим кошкам, кстати». «Я заметил», — пьяно хихикнул Марцель, — «они так ко мне липли. У меня теперь футболка в шерсти и джинсы черные. Тоже мне проблема. Хочешь, я почищу? У меня есть щетка.

Ну, специальная. В голове у нее промелькнул яркий образ. Телепат, раздетый до нога, смиренно ждет, сложив руки на коленях, пока она ульрики возится с его одеждой. — Ты моя лапочка! — обрадовался Марцель и полез целоваться. Ульрики была слишком высока и костлявой, и щеки у нее стали холодными и мокрыми от водяной взвеси в воздухе, а шея под хомутом свитера, наоборот, теплой и от контраста сносила крышу.

Вытянувшись в струну, еле-еле удерживая пьяное эфемерное равновесие, Марцель мягко прижимался губами к губам ульрики, ловя каждое ее желание, едва разделяя чужие ощущения и свои. Лихорадочная дрожь, пульс в висках, ласковые касания вдоль позвоночника, до поясницы, а потом раскрытой ладонью с нажимом вверх — это точно было не его.

Так хорошо, да, да? А дыхание все еще пахло кисловатым вином с пряностями. Ульрики в первую секунду замерла настороженно, а потом вдруг выгнулась лозой, выпустила зонтик и ветер швырнул его куда-то назад в чертыхнувшуюся темноту. Марцеля повело, чувство реальности затопило теплом, рваными прикосновениями, запахом дождя и мокрых волос, чужим ответным желанием, а потом реальность отвесила за трещину.

Тяжелую, с размаху, такую, чтобы аж зубы заныли. — Простите его, Ульвике, — донесся сквозь звон в ушах ледяной голос Шелтона. — Он, кажется, совсем пьян. Давайте лучше я его поведу, то есть потащу.

Да ничего, — разочарованно откликнулась она, явно недовольная тем, что их прервали. — Я не в обиде. А ты что, злишься, что по тебе зонтиком попала, Курт? Он завидует, — встрял Марцель и ойкнул, когда его плечо стиснули железной хваткой. — Ещё раз полезешь к несовершеннолетней, станешь импотентом, — тихо пообещал Шилтон, улыбаясь в пустоту.

По его лицу, как по бесстрастной венецианской маске, стекали мелкие капли дождя. — Ясно. — А с чего ты взял, что Уллирике… — Тебе ясно? — Я думаю, что она старше, чем… — Тебе ясно? — повторил Шилтон в третий раз, и от его мыслей веяла могильным холодом, а еще чем-то тревожно кислым как уксус.

«Да…» Марцель сглотнул. Адреналин стремительно вытеснял хмели с крови. Мокрая футболка липла к телу и деревенела на ветру. Вот и хорошо. У Вальцев Марцель от греха подальше первым сбежал в ванную. Оставаться наедине с Уллирике было неловко, а с Шелтоном страшновато. Прибьет и не заметит… Впрочем, пока Марцель сушил укладывал волосы, напарник, похоже, успел остыть. По крайней мере, ни воспитательных бесед, ни новых затрещин не последовало.

Телепат бочком, бочком пробрался к своей кровати и залез под одеяло. — Доброй ночи. — Я нашел ее, — не впопад откликнулся Шелтон, полностью погруженный в свои размышления. — Ту погибшую женщину. И, как оказалось, женщину из твоих воспоминаний, «Даниэллу Ройтер. Хочешь взглянуть?» Марцеля подбросила как от удара электротоком. «Где?»

На сайте их разыскивают родственники, в разделе пропали без вести, предположительно погибли. Накинув на плечи одеяло, Марцель прошлёпал босыми пятками по полу и встал за спиной у стратега. С экрана ноутбука улыбалась рыжеволосая и сероглазая женщина лет 28. На ней была клечатая рубашка, застегнутая на все пуговицы и джинсы.

Справа длинный столбик с информацией венчала крупная надпись. Так выглядела Даниэлла Ройтер, когда 28 августа 2018 года она вышла из дома и не вернулась. — Это действительно она? — ошеломленно прошептал Марцель, в голове опять зазвенело, как от давешней оплеухи. — Шелтон, это она, первая! «Она действительно существует, и… Она умерла?»

«Похоже на то». Стратег задумчиво откинулся на спинку кресла, невольно задевая Марцеля плечом. «Смотри». Он щелкнул по вкладке. «Это страница Даниэла Ройтер в социальной сети. Обрати внимание на хобби. Фотография, коллекционирование минералов и образцов горных пород, спиритизм, путешествия. Как по-твоему? Что лишнее?» Марцель задумался и наклонился к экрану.

Черные буковки плясали перед глазами и норовили разбежаться, как муравьи на белой доске. — М-м-м, спиритизм? Это вроде вызов духов. Стол оверчения… Он похолодел. — Черт, Шелтон, только не говори мне, что думаешь, будто это она сама ко мне приходила. — И не собираюсь. Шелтон сложил ноут и обернулся к напарнику. Глаза у него были потемневшие, а разум непроницаемый, слишком много мыслей, слишком сложных и разных.

— Вариантов море, Шванг. Это может быть телепат, который проецирует образы девушек тебе в мозг. — Зачем? — нахохлился Марсель. — А зачем ты иногда проецируешь людям в мозг порнографию или ужасы? — спросил в ответ Шелтон. — Развлекаешься? Вот и он развлекается. И или сбивает нас со следа, если он Штайн или его сообщник.

А может, это не телепат вовсе, а какой-нибудь ещё одарённый со способностью создавать зрительные образы, фантомы. Или вовсе некий кукольник, материализующий мысли. Голова у Мартеля кружилась уже так сильно, что приходилось налегать на спинку кресла всем телом. Шелестел за окном холодный, по-осеннему занудный ночной дождь, тикали настенные часы, разбрасывал звездчатые тени, детский ночник над кроватью.

Так не бывает! Я никогда ни о чем таком не слышал. — Присядь, — мягко приказал Шелтон, и Марцель не смог ослушаться. Стёганное покрывало на кровати казалось жёстким, как стёртый асфальт, и царапало голые ноги. — А я не верил в телепатию, пока не встретил тебя, хотя сам был человеком со странностями. Множественные мыслительные потоки, самоисцеление, зафиксированные факты излечения других людей.

Однако же мне и в голову не могло прийти, что телепат — это не выдумка фантастов, а реальность. — А значит? — А значит, Шванг, возможно, всё. Как ты думаешь, почему я люблю читать фантастику? Голос Шелтона обволакивал сознание, убаюкивал, будто смывая соленой прохладой застывшую корку тревог и сомнений.

Потому что она раздвигает границы восприятия, при Включает разум к тому, что картина мира не статична, она гораздо сложнее, чем видится на первый взгляд, а гибкость позиции, запас изменчивости — это главные показатели развитого интеллекта. Чем больше знаешь, тем яснее понимаешь, что мир непостижим и наполнен чудесами. Помнишь профессора Джильда Леона Шванг?

Смутно. Марсель обхватил под одеялом ноги, подтягивая коленки к подбородку. И я тогда в полном неадеквате был. «Профессор Леон — эстротек», — коротко пояснил Шелтон, — «причем количество мысленных потоков у него гораздо меньше, чем у меня, но я уверен, что он легко справится с той задачей, перед которой я спасую, а все потому, что он видит больше вариантов, чем я, поскольку обладает более обширным опытом.

До приезда к профессору Леоне я думал, что существует только два типа одаренности — телепатия, как у тебя и мои способности. И что мы с тобой две аномалии, каких больше нет. Но профессор рассказал о десятках, о сотнях случаев, и теперь я знаю, что есть не только стратегии, телепаты или, например, биокинетики, встречающиеся крайне редко, но и тактики, люди, способные мгновенно и быстро просчитать ближайшие возможности и таким образом предвидеть будущее.

И сновидцы, умеющие создавать необыкновенно реалистичные сновидения, и дикари, те, чей слух, обоняние и сила сравнимы со звериными. Я слышал от него и о телекинетиках, поэтому был психологически готов и уже знал, как действовать, когда Ирэн одной силой мысли подняла грузовик и швырнула его в нас.

Возможно, все шванг, нельзя закрываться в раковине, так не бывает. Нет. Нужно опираться на факты и верить своей интуиции. Факты говорят, что девушка по имени Даниэла Ройтер мертва, но ты видел ее сгорающую на мосту. Интуиция подсказывает, что опасна не сама девушка, а нечто рядом с ней. Автомобильная авария, о которой вспомнила Бригитта Кауфер, тоже как-то связана с твоими видениями.

И, пожалуй, в целом эта Бригитта знает больше, чем говорит. Но информации пока слишком мало, чтобы составить ясную картину. Марцель фыркнул и растянулся на кровати, сонно прижимаясь щекой к подушке. Жесткая покрывала давно сбилась на бок и свесилась до пола. — Когда чего-то не знаешь ты, это уже пугает.

Я же не всеведущь, — хмыкнул Шелтон и уставился в шелестящую темноту за окном. Дождь так и не прекратился. — Знаешь, Шванг, мы с тобой словно попали в сказку про Ганса и Греттель. — Которую из… — Ту, в которой дети заблудились в лесу и вдруг увидели, что в траве раскиданы сладости — леденцы, марципан, цукаты — стали собирать их, и вышли клочуги-ведьмы.

И чем все закончилось? Марцель сощурился. От влажности волосы Шелтона начали виться, придавая ему вид легкомысленный, беспечный, сонный, а глубоко внутри глухо ворчал потоками холодный океан разума. — Жуть! Неосторожного Ганса ведьма запекла в пироге, и за это мстительная сестричка Гретель заживо сожгла ее в печи, а потом жила долго и счастливо, пожал плечами Шилтон.

— Мы с тобой сейчас как детишки в том зачарованном лесу, только вместо леденцов — обрывки информации. Я уже думаю, Шванг, а стоит ли нам вообще идти к ведьминой лачуге? Бывает, что на жизненном пути встречаются соперники, намного превосходящие по силе, и тогда шансов на победу объективно нет.

У Ирен тоже не было шансов, — не кстати ответил Марцель. Перед глазами, как живая, стояла Ирен, юркая, темноволосая, с даром телекинетика и воистину лисьей хитростью. Ну, совершенно беспомощное перед биокинезом и холодным умом Шелтона. Не было. Доброй ночи, Шванг. Спи, я пока поработаю.

Следующие двое суток были наполнены нудным, кропотливым трудом. Шелтон под разными предлогами протащил Марцеля по всем подозрительным точкам, от Линденов до Бекенбауеров, но тщетно, не появилась ни единой новой зацепки. Марцель слушал, как проклятый день напролет, а ночь встречал головной болью и разбитостью. Никакие девушки ему больше не являлись, да и когда Шелтон выпускал напарника из виду только во сне, а добудиться телепата после шестнадцати часов прослушивания не та еще задачка, тривиальному призраку такое не под силу.

Мало что прояснилось и по линии загадочных видений. В деле с исчезновением Даниэлы Ройтер явственно чувствовалась какая-то гнильца. Шелтон несколько раз пытался заговорить на эту тему с Анной Линден, с Гретой Вальц, с монахинями, но каждый раз получал в ответ нечто уклончивое, изрядно сдобренное чувством вины. И только сестра Анхелика прямо сказала, плохими вещами занималась девочка, и Ану бедняжку туда же вела.

Марцель прислушался к мыслям монахини. Они звучали неразборчиво, словно два голоса перебивали друг друга. Один повторял, что вреда не было, а другой шептал что-то едко неприязненное. — Что за плохие вещи? — ровно спросил Шилтон, заглядывая Анхелики в глаза. Старая монахиня сдвинула седые брови, и лоб у нее сморщился, как коричневая кожица запеченного яблока.

Разное баловство. Хорошая была девочка, но странная. Водила Анну на кладбище, чтоб духов каких-то вызывать. И вообще молодежь нашу подбивала на всякое такое. А в храм ходила, и ей здесь легко было. С легким удивлением в голосе закончила сестра Анхелька. И Йоганн Вебер, когда узнал, что она какие-то странные сеансы устраивает, очень ругался.

Он человек верующий, но иногда строже судит, чем надо. И сказал тогда, мол, да играется девка. А дело было перед монастырем, на людях. А на следующий день она и пропала. Иоганн очень себя корил. Они с братом всю округу облазили, да так и не нашли девочку. А потом та авария была, где Рихард насмерть разбился.

Рихард, — эхом откликнулся Шелтон. — Его младший брат, — автоматически подсказал Марцель, подслушав мысли Анхелики. Монахиня удивленно распахнула голубые глаза. — Я уже слышал эту историю, мне Ульрике рассказала, — выкрутился он. — Ульрике? — тонкие суховатые губы монахини изогнулись в улыбке. — Да, Ульрике, наверное, знает.

Она дружна с его племянником Герхардом. — У Штернбергов и Веберов, похоже, была большая семья, — деликатно заметил Шелтон, и сестра Анхелика с охотой подхватила. — Да, да, очень хорошие люди, и потомственные военные, как и Цорны. Все либо в полиции служат, либо в армии. Старший был Маркус Вебер, но они с женой и сыном лет тридцать назад переехали куда-то на юг, к морю.

У Катарины было плохое здоровье. Уже три года, как он умер, но его сын с молодой женой навещает родных. Вот на похоронах Рихарда был, у них уже двое внуков вроде бы, близняшки, а может и нет. Второй по старшинству — Иоганн Вебер, он развелся, жена с обеими дочками уехала в столицу, живет там, не пишут друг другу даже, девочки отца знать не хотят, — грустно вздохнула Анхелика.

Потом есть еще Эвангелина Вебер, это уже от второй жены. Николас рано овдовел. А Эвангелина сейчас стала Штернберг, и вот Герхард как раз её сын. Ох, какая же красавица наша Эва! Сейчас-то ей уже к шестидесяти, а всё как королева.

Вы как-нибудь посмотрите в кафе у Линденов, там на стене её портрет у самого края висит. Она там такая молодая, такая красивая. А вот муж у нее уже в возрасте, ему семьдесят три. — Ох, заболталась я, — спохватила сестра Анхелика и по девичье кокетливо зажала рот ладошкой. — Сплетничать грешно. Словом, Рихард был самый-самый младший, поздний ребенок, любимец в семье, в школе самым умненьким считался, Все ждали, что он в университет пойдет, а он стал в полиции служить по семейной традиции.

Так и погиб. Вот ведь судьба странная. Иоганн на войне был, стрелял, в него стреляли, а вернулся невредим, а Рихарда смертью самого дома подстерегла. Шелтон скорбно склонил голову.

Это печально. Простите, что заставил вас вспоминать о столь грустных вещах, сестра Анхелика. Больше монахиня ничего не смогла рассказать о Рихарде Выбере, но Шелтон, похоже, высадил из ее слов больше, чем даже Марцель из мыслей. Особенно стратега заинтересовала фраза о том, что Рихард якобы несколько раз провожал Даниэлу Ройтер до дома Линденов. «Думаешь, у них был роман?» — громким шепотом поинтересовался Марцель позже, уже за ужином в «Первой красавице», когда Анна уплыла на кухню за заказом.

«У этого Рихарда? Да он лет на десять был старше Фройляйн Ройтер. — Потише, — Шелтон глядел в окно в душный лиловый вечер. — Роман не роман, но Рихард Вебер определенно был заинтересован в Даниэле Ройтер, и именно поэтому он позднее принял такое живое участие в расследовании обстоятельств ее исчезновения.

И еще, ты рассказывал мне, что словил в памяти священника воспоминания о странном мужчине, который говорил о ведьмах. Что-то вроде «Ведьма должна сгореть». Это верно? — Ну да, — передернул плечами Марцель, чувствуя, как по спине бегут позорные мурашки. — Слушай, я обычно такие вещи почти сразу забываю, а тут сидит в голове и не вылезает.

Думаешь, это было как-то связано с Фройляйн-Ройтер? — Возможно. Шелтон так старательно глядел в сторону, что если бы Марцель не знал его так хорошо, — то подумал бы, что тот прячет глаза. И вспомни, как отзывались о ней монахини, Анна, Вальце, даже Анхелико. Она делала непонятные вещи. И в хобби в соцсети у нее указан спиритизм. — Как думаешь, Ванг, может женщина, увлеченная спиритизмом, вызовом духов, гаданиями и прочим, сойти в провинциальном, очень религиозном городке за ведьму? Марцель оцепенел.

— Эй, ты же не хочешь сказать, что ее действительно сожгли местные? Бред какой-то! Мы же не в шестнадцатом веке, ну или когда там сжгли ведьм? — Возможно, — подчеркиваю, возможно, — Даниэлу Ройтер убили. А Рихард Вебер, опять-таки, возможно, кое-что узнал о ее смерти, и поэтому его тоже устранили.

Шелтон быстро оглянулся на двери в служебное помещение и продолжил еще тише. И, это уже совсем из области фантастики, мог остаться еще кто-то, знающий правду о смерти Даниэлы Ройтер. И теперь он побуждает нас к тому, чтобы мы расследовали обстоятельства гибели. Нам нужно вытащить этого Герхарда Штернберга куда-нибудь в тихое уединенное местечко и поговорить с ним.

Неожиданно подытожил стратег. Полагаю, что об обстоятельствах смерти своего родного дяди он знает больше сестры Анхелики. — Ну уж, наверное, — хохотнул Марцель и стащил из корзинки маленький перчёный хлебец. — Она чисто божий одуванчик, сплетни не любит. Как будем Герхарда вытаскивать? Мне ему внушение сделать, что ли?

Сомневаюсь, что он сам по своей воле пойдёт куда-то с нами. — Нет, обойдёмся без внушений, — быстро ответил Шелтон. — Возможно, слегка надавишь на него, создашь атмосферу доверительности, чтобы всё выглядело естественно. Лучше перестраховаться. Я обычно чувствую твоё воздействие. Скорее всего, потому что я стратег. А ты не можешь отдавать приказ по всем мысленным потокам. Что-то обязательно упускаешь.

Фе! — Марцель даже закашлялся от возмущения. — Ты себя с ним не сравнивай, а. Ты уникум, ясно? Тебе приказывать всё равно, что с целой толпой работать. Голов 100−150, а этот Герхард от силы на двоих потянет. Я могу за раз вскипятить мозги трём десяткам человек, а тут какое-то внушение. Чёрт, решай, короче. Я всё сделаю. Ответить Шелтон не успел, подошла Анна с заказанным кофе. Подошла и залипла, как обычно.

Марцелю раньше казалось, что он успел привыкнуть к её заигрываниям с Шелтоном и бессмысленному трёпу, но сейчас его все раздражало. В голове не укладывалось, почему Анна, такая болтливая, беспечная, по уши влюбленная, а потому податливая, закрывается наглухо после вопросов о Даниэле Ройтер, отвечает уклончиво, теряет нить разговора. Даже мысли у нее становились звенящие и испуганно пустыми. Уже не раз Мартель подумывал о том, чтобы припереть Анну к стенке и глубоко прослушать, но Шелтон запрещал.

Мол, пойдут слухи, слишком много людей теряет сознание в присутствии подозрительных профессора и его студента. Одно было совершенно ясно. Анна Линден чувствует вину за то, что пригласила подругу в Хафельберг и считает себя виноватой в ее смерти. Один раз даже промелькнула словесно оформленная мысль «я должна была ей поверить».

Но почти сразу разум Анны затопило чувство вины, и Марцель инстинктивно отстранился, чтобы не цеплять негатив, а когда спохватился, мысли уже перескочили на другое. «Кстати, Ульрик и искала вас», — услышал Марцель краем уха и встрепенулся. «Да? Я же говорил, что мы сегодня в монастыре работать будем». «Вы говорили это фрау Гретти Шванг», — снисходительно улыбнулся Шилтон и обменялся с Анной якобы заговорщически понимающими взглядами.

Ох уж эта молодежь! Анна, польщённая тем, что Шелтон причислил её к своим, просияла. Марцелю стало противно. К счастью, затягивать Шелтон не стал. Поболтав с Анной достаточно для поддержания имиджа обаятельного молодого профессора, он быстро свернул разговор и распрощался. Марцель к тому времени уже кипел, поэтому выскочил из кафе, не дожидаясь напарника, и торопливо закурил.

Он успел пройти уже достаточно далеко, почти до угла улицы, когда сообразил, что уже вечер, Шелтон ещё расплачивается за кофе, а видений не было уже два дня. Марцель машинально скомкал сигарету в кулаке, обжегся и втянул холодный воздух сквозь зубы. Улицы утопали в полумраке. Небо с востока обложило тяжелыми тучами, а бронзовое сияние на западе не освещало, а только слепило.

Пощурившись с полминуты на закат, Марцель не сразу проморгался и смог различить хоть что-то на улице, а потом Заметил тоненький женский силуэт за поворотом под изгибом акации. Марцель шарахнулся, налетел спиной на оградку, ругнулся, поскользнулся, шлепнулся на задницу и только потом осознал, что по-прежнему слышит чужие мысли, и эти мысли ему очень знакомы, яркие, как тропические птицы и такие же экзотичные образы.

«Ульрики?» Она, словно расслышав, махнула рукой издалека. «Чего расселся?» Жизнерадостно поинтересовалась Ульрике, когда подошла ближе. Марцель торопливо поднялся и начал отряхивать джинсы. Сегодня ее издалека действительно можно было принять за одну из женщин-призраков.

Длинная до пят юбка, старомодная шаль на плечах, волосы заплетенные в косу. «Ну, Марцель, ну что за рожа? Ты меня испугался, что ли?» Марцель случайно поймал фокус восприятия Ульрики, — разглядел себя, бледного, растрёпанного, с осъехавшими с одного уха очками, жалко болтающимся на душке брелоком черепушкой, и заржал. — Ага, думал ты местное привидение, — признался он честно, и лицо у ульрики улыбнулось.

— А ты откуда знаешь? — смех у мартеля как обрезало. — В смысле? Только не говори, что ты привидение, ладно? До инфаркта доведёшь. — Я не привидение, я хуже, — мрачно ответила Ульрике, и, вытянув руки, как зомби из ужастика, нависла над Марцелем и провыла низким голосом. — Я пришла, чтобы увезти тебя на место, где погибла прекрасная молодая женщина.

У-у-у! — Боюсь, — хмыкнул Марцель и пощекотал ее пальцем по ребрам. Ульрике взвизгнула и отпрыгнула, а потом, как ни в чем не не бывало, поправив шаль на плечах, сказала. — Между прочим, я серьезно. Грета говорила, вы спрашивали про Даниэлу Ройтер, да? А хотите, отведу вас на место, где она умерла? Ну, как говорят здесь.

Правду ведь никто не знает. За плечом Ульрики словно встала тень с распахнутыми крылами. Марцель знал, что это всего лишь проекция мыслей, наложение зрительного образа чужой тревоги на чуткое и податливое восприятие телепата, но всё равно ему стало жутко. Тень эта была высотой в три человеческих роста и словно врастала корнями в сам город, поднималась из его сердца, чёрная, густая, как масло или нефть.

Марцель сглотнул и опустил глаза. — Ага, давай сходим, я только у Шелтона спрошу. Вообще-то он решение принимает, так что подожди здесь, ладно? — Ладно, — улыбнулась Ульрике. Уже у самых дверей кафе Мартель обернулся. По всем законам физики, уйрик ее в черных одеждах должна была слиться с полумраком, но ее силуэт оставался четким, как наклеенная на воздух картонная фигурка.

Чуть поодаль сидела рыжая кошка, огненно яркая и нереальная. И почему мне кажется, что я упускаю какую-то очень важную вещь, очевидную, лежащую на поверхности. Идея с походом в горы на место гибели Даниэлы Ройтер Шелтону неожиданно понравилось. Тем же вечером он заставил Марцеля глубоко прослушать бедняжку Гретту, прикорнувшую в кресле, и вытащить из ее разума все подробности, касающиеся происшествия с Даниэллой.

— Иногда я думаю, что ты меня ненавидишь, — прохрепел Марцель, сползая на пол после филигранного слива избранных элементов чужих воспоминаний напарнику. — Шелтон, дай таблетку, голова сейчас взорвется. — Обойдешься без лишней химии. Шелтон валялся на кровати с закрытыми глазами, мысленно перебирая свежую информацию, воспоминания, собственные измышления Гретты, свидетельские показания монахини и Анны.

Отправляйся в душ, под прохладную воду, прохладную шванг, я подчеркиваю. Если после этого головная боль не пройдет, тогда поговорим. А вообще, ложись спать, завтра выдвигаемся рано утром. В первую половину дня у нас намечено обследование участка, где пропала Фройляйн Ройтер, а вечером нужно попытаться вытащить на откровенную беседу Герхарда Штернберга.

Возможно, тебе придется много прослушивать, так что отдыхай. Какой ты добрый! И поменьше сарказма, Шванг. Это вредит пищеварению. Марцель хотел уточнить, что пищеварению, сну и вообще жизни больше всего вредят издевательство напарника, но смолчал. Интуиция настойчиво шептала, что спокойных деньков осталось не так много, а рядом с тем, что начнется потом, померкнет даже адская головная боль после тяжелой работы.

Тропинка, уводящая в горы, начиналась на опушке прямо за Хафельбергом. «Достаточно пологий подъем есть и у железной дороги, но там территория старого кладбища граничит с личными землями цорнов», — слух рассуждала Ульрике, бодро шагая по утоптанному грунту. Чем дальше влез, тем уже становилась тропинка и мягче почва под ногами.

Появлялись сухие листья, ветки, выпирали на поверхность корни, постепенно увеличивался и наклон, идти было все труднее. А к цорнам лучше не соваться, особенно к последнему из семьи. Он в деда пошел. Отец у него стал священником, и, как говорили, близость к Богу ему привила терпимость и смирение, а вот цорн-дед Курт был тем еще с морчком, палил из своего дробовика по каждому, кто заходил на его территорию или заявлялся ночью на кладбище.

Он тоже был смотрителем в свое время. Ульвики неуютно передернуло плечами и подтянуло лямки милитаристского рюкзака. В общем, идти лучше кругом. К тому же, тут склон менее крутой и колючек меньше. А ты, Курт, зря надел такую красивую кофту, да еще белую.

Весь извозюкаешься. Это же горы, а не прогулочный парк. Лучше бы послушал моего совета. Честно, ничего бы с тобой не стало из-за куртки Гера Вальца. Она почти чистая, только дымом пахнет немного. Зато ее никакая ежевика не проколет». Ульрики не оборачиваясь, наставительно воздела палец к небу и ойкнула, случайно зацепив пресловутую ежевичную плеть. — Не люблю носить одежду с чужого плеча, — нейтрально ответил Шелтон, одергивая рука в светлого кашемирового джемпера, и Марцель сцедил с мешок в кулак.

Стратег бы скорее удавился, чем нацепил на себя что-то жесткое, тесноватое в плечах, с натирающим шею воротником и с пуговицами на внутренней стороне манжет, да еще и чужое, а значит, по определению грязное. — Ну, значит, нам с Марцелем придется тебе дорогу расчищать, если что. Философский развела руками Ульрики.

Я в такой экипировке, как танк, везде пройду. Выразительно похлопала она себя по ноге. — Учитесь, мальчики, это вам не попсовые джинсы, это настоящие военные штаны маскировочного окраса и специальной ткани. И куртка плотная, и ботинки с шипами. Марцель сунул руки в карман толстовки и хмыкнул скептически. — Запаришься. Это вы замерзнете, — парировала улерике, лихо отвернув бейсболку козырьком назад и прищурилась.

— Горный массив Фелленд — не горка в песочнице. Высота у него около тысячи метров, и если здесь внизу двадцать три градуса тепла, то на тропе выше четырнадцати не будет. Я взял запасные свитера, а еще спички и термос с горячим кофе. Непререкаемый тон Шелтона ясно давал понять, что с темой одежды покончено.

Ульрике, вы так уверенно рассуждаете об Элленде. Случалось бывать в здешних горах? — Когда-то часто бродила тут, — рассеянно откликнулась она, срывая на ходу рябиновую гроздь, нависшего над тропой дерева. Ветка пружиниста качнулась, едва не хлестнув по лицу Марселя, идущего вторым. — Тут очень красиво. Внизу больше лиственных деревьев, вяз, бук, дуб, орешник, а выше — хвойники, сосны, ели и кедры.

Вы знаете, как пахнет воздух в кедровой долине! Улья реки порывисто развернулась, продолжая идти, только спиной вперед. Марцель поежился, ожидая, что она вот-вот зацепится за очередной корень, выпирающий из тропинки и растянется на земле. Но у ульрики словно была лишняя пара глаз на затылке, или просто чертовское везение, или кошачья ловкость. — Имею некоторое представление, — ответил Шелтон туманно.

Марцель ухмыльнулся в сторону. — Соврал, не хочет ударить перед ней в грязь лицом. Это было слегка забавно. «Он чудесный», — проникновенно сказала Ульрике и даже зажмурилась на секунду, а потом снова развернулась и раскинула руки в стороны, касаясь раскрытыми ладонями ветви орешника по бокам тропинки. Солнце покрывало медью волосы, торчащие из-под бейсболки. Сначала кажется, что ты вдыхаешь что-то лекарственное, чистое эфирное масло, а потом дышишь, дышишь.

Это смола и иголки, и сама почва все так густо пропитана запахом, что он проникает в кровь, и уже кажется, что любой другой воздух непригоден для дыхания, это как чары. Слово оказалось спусковым крючком. Мысли ульрики, калейдоскоп непохожих обрывочных картинок вдруг вспыхнули одним ярким, объемным образом, больше похожим на воспоминания или череду кадров из фильма.

Ночь, звездная бездна над головой, огромная поляна, травы примяты, утоптаны, кедровые спалины, окаймляющие ее с трех сторон, и обрыв в узкое, заросшее хвойниками ущелье с четвертой. Костер до небес, женщины в ярких платьях, горячее вино с можжевельником, перцем и лимонником горчит на губах, делает голову легкой, глупой, а ноги непослушными.

И надо идти в круг, ведь скоро танцы, но как хочется просто распластаться в траве, уставиться в небо крепить воздух, кедровый, горный, с привкусом дыма и вина. — Шванг! — А? — не в попад ответил Марцель, хлопая глазами, и только через секунду сообразил, что ни с того ни с сего застыл посреди тропинки и, видимо, стоит неподвижно уже достаточно для того, чтобы Шелтон забеспокоился.

— Не обращай внимания, задумался. И, добавил он совсем тихо, глядя в спину беспечно вышагивающей по тропе Ульрике, у нее завораживающие мысли. Я как будто кино смотрю. Раньше думал, что только твои мысли могу слушать бесконечно. Но ульрики — это нечто. В своем роде, конечно».

Взгляд Шелтона стал колючим. То же солнце, которое добавляло игривые медные искры в волосы ульрики, ложилось пятнами на лицо стратега, делая его похожим на мраморную маску. — Не увлекайся. Оставайся на чеку. Забыл? — Где-то поблизости ты слышал того сумасшедшего. — Скорее уж монстра, — Марцель инстинктивно обхватил плечи руками, как от холода. — Он не просто псих, он агрессивный псих, у него не разума, а труп разума, еще и сгнивший.

Черт, спасибо, что поднял мне настроение. Разозлившись непонятно на что, Марцель повернулся и побежал за Ульвике. — Кретин, сбил настрой. Но ведь правда, тот же лес, те же места… Чёрт, как бы действительно не напороться на монстра. — Ммм, Ульрике, послушай… Марцель был готов болтать о чём угодно, кроме загадочных психов с манией убийства и гниющими мозгами.

— Ты говорила, что отведёшь нас к месту смерти Даниэлы Ройтер, но ведь полицейские ничего не нашли, так откуда ты знаешь, куда она направилась? Ульрике скосила глаза на Марцеля. Ну, честно, я не знаю, я предполагаю. Все почему-то считают, что Даниэла пошла искать камни. Вообще, похоже на правду, разных камешков тут много, халцидон, цветной ангидрид, кварц, липидолит, нефрит, иногда даже малахит встречается, но это на разработках.

А вот на поверхности вряд ли найдется что-то интересное. Анна Линден водила Даниэлу к старым шахтам с той стороны горы. Ещё Даниэла любила фотографировать, но в тот день обещали грозу. Задумчиво протянула уйрики. И Даниэла знала.

А какая может идти речь о том, чтоб камешки искать или снимки делать, если вокруг скользкие скалы и дождь? С другой стороны, она взяла с собой коврик, спальный мешок и ещё кое-что в том же духе. Значит, собиралась ночевать в горах, в одной из пещер. Странно, да? Плюнув на гендерные стереотипы, Марцель ухватил Ульрики за локоть, так легче было подлаживаться под ее размашистые шаги.

— Да, — согласился он, — странно, а полицию странности не насторожили? — Это не у меня, спрашивайте, — хмыкнула Ульрики, — я там не работаю, но зато хорошо знаю горы и представляю, куда могла отправиться девушка вроде Даниэлы. — И куда же? — На могилу Ман-Нон. Марцель замедлил шаг, поневоле тормозя и ульрики.

Ман-Нон? — Ну, говорят, что она — главная ведьма этих земель. Жила в Хафельберге, когда он был еще деревушкой с дикими нравами. Криво улыбнулась ульрики. В мыслях у нее творилось нечто невообразимое — огонь, крики, мечущиеся человеческие тени. Марцель, вняв инстинкту самосохранения, отстранился от этого бедлама, стараясь особо не вслушиваться.

По легенде, она пришла издалека, эта Манон. У нее было другое имя, не похожее на здешние имена, и другой облик, волосы как смоль, кожа как горячишный мед, глаза как черный уголь. Манон умела предсказывать погоду по приметам, чувствовала ложь и знала свойства растений. Конечно, странную пришелецу посчитали ведьмой, однако сын старосты, рыжий великан с добрым сердцем полюбил ее и сделал своей женой, и никто в деревне не смог пойти против его слова.

А потом у Манон родилась девочка, чем-то похожая на нее, чем-то на отца. И все бы кончилось хорошо, и финал у сказки был бы счастливый, но однажды муж Манон заболел. Чтобы вылечить его, она послала дочь в лес за травами и какой-то особой плесенью из дальней пещеры, а сама осталась ухаживать за больным.

Но в то же время одна злая женщина, которая хотела забрать мужа Манон себе, обвинила ее в злом колдовстве и в том, что она пытается не вылечить, а извести собственного мужа. Видимо, наветы были правдоподобными, потому что в ту же ночь Манон вытащили за волосы из дома и забили насмерть, а тело скинули в угольную яму, закидали хворостом и сожгли.

Деревенский священник, который ненавидел Манон за ее знания, благословил жителей деревни на расправу и сам первым подбросил вязанку дров. А муж Манон, словно почувствовав, что с любимой происходит что-то страшное, очнулся и попытался выйти на улицу, но был так слаб, что оступился на пороге и сломал шею.

Когда дочь Манон вернулась из леса с нужными травами, она застала только почерневшие кости своей матери в угольной яме и труп отца, подготовленный для погребения. Тогда девочка собрала обгорелые кости и поднялась так высоко в горы, как только смогла, и там, близко-близко к звездам и полной луне, похоронила ее и посадила на могиле росток кедра.

А после свернулась там в клубочек и заснула, умоляя мать указать на убийц. И дочери Манон был сон, в котором у злой женщины падали изо рта черви и змеи, у священника руки были объяты пламенем. На рассвете дочь Манон проснулась и спустилась в деревню. Там она забралась в дом к злой женщине и пролила ей в глаза, в уши и в рот по три капли сока ядовитых ягод.

До священника девочка добраться не смогла, потому что этот трус запер все двери, она прокляла его и ушла. Говорят, что через много лет дочь Манон вернулась в деревню никем неузнанная, чтобы увидеть, сбылось ли проклятие, а на могилу Манон к старому кедру до сих пор ходят, чтобы узнать правду о чем-либо. Если не верите мне, спросите сестру-анхелику, она расскажет то же самое.

Не в попад закончила Ульрике. Марцель облизнул пересохшие губы и только тогда осознал, что последние минуты две слушал буквально с открытым ртом. — Это местная легенда такая, да? — Типа того. Пожала плечами Ульрике и вздохнула. — Я вот к чему клоню. Даниэла была как раз из тех, кто мог бы пойти к Манон. Неважно, за правдой или просто так, но она точно поверила бы в легенду, как и ты.

А кто сказал, что я верю? Я знаю, просто ответила улерике и сощурилась на солнце. Эх, что-то у меня голова болит. Наверное, гроза будет. Через час утоптанная дорожка превратилась в узкую, едва намеченную тропинку, задирающуюся вверх под углом в сорок пять градусов. Марцель дважды оступился.

Один раз без фатальных последствий, когда из-под ноги вывернулся камень, второй капитально, потерял равновесие, рухнул навзничь и если бы не Шелтон, подхвативший напарника у самой земли, то наверняка еще и скатился бы по тропинке в заросле ежевики. Ульрике, полюбовавшись на живописную композицию из тихо сквернословящего телепата на руках у невозмутимого стратега, порылась в карманах своей необъятной куртки и извлекла на свет божий пару потрепанных кожаных перчаток.

На, надень! Во-первых, так теплее, во-вторых, удобнее хвататься за всякое колючее, когда вверх по склону лезешь. Кстати, скоро привал. «Скоро» оказалось понятием растяжимым. Чем выше в горы и дальше от города, тем становилось тише. И в буквальном смысле, первыми сходили на нет голоса, потом гулофт мобильных моторов, редкие объявления на станции о пребывающих составах, шелестящий шум редких поездов и в переносном, исчезали мысленные шепоты и крики.

Тишина давила Марцелю на уши и на мозги, он невольно концентрировался на единственных близких сознаниях. Мерный океанский прибой бездонного разума Шелтона, немой, но ослепительно-цветной кинематограф в голове Ульрике. Возникало ощущение запредельной интимности.

Слишком редко Марцель оставался в эдаком почти одиночестве, не до уединения, а потому буквально кожей чувствовал малейшие изменения в сознании своих спутников, партнеров, своих, своих, неважно кого, главное, что своих. Навязанные слитным гомоном толпы желания, законы, мысли, устремления, правила, все это облетало с разума как сухая шелуха, оставляя его нежным, обнаженным и уязвимым, Чувствительным.

Чистым. — Я, наверное, мазохист, если тащусь от этого. Или эксгибиционист, — так Шелтон говорил, да? Мартель нервно облизнул губы, продолжая упрямо карабкаться вверх. — Интересно, какое желание в итоге больше — открыться до конца или спрятаться? Всё явственней становился лекарственный запах кедров. Плечи почему-то жгло, точно они сгорели на солнце.

Так… — Ульрики внезапно остановилась посреди тропы и нахмурилась. Деревья уже так плотно сплетались кронами, что здесь внизу царил прохладный полумрак. — Кажется, мы проскочили поворот на одно удобное для привала местечко. Как же тут заросло, не узнаю тропу. Мальчики, подождите здесь, ладно? Я пробегусь вверх-вниз и проверю, а то что-то долго идем.

— Как вам будет угодно, — легко согласился Шелтон, без тени осуждения или недовольства в голосе. Хотя океан его разума помрачнел, как перед штормом. Удачи в поисках Ульрике. Она скинула рюкзак на тропу, махнула рукой и побежала вверх по тропинке. Шелтон немного выждал, а потом тоже снял свой рюкзак и сел на него. «Устал, что ли? Вроде для тебя это не тяжело?» участливо поинтересовался Марцель.

«Лямки рюкзака натирают», — объяснил напарник и, оглянувшись на всякий случай, спустил свитер с одного плеча. На бледной коже отчетливо выделялось покрасневшее пятно. Шелтон поморщился и начал осторожно массировать его кончиками пальцев. — Ну, брал бы чемодан, как обычно, — проворчал Марцель, осознав, наконец, что настырное сжение было чужим ощущением, — и не пришлось бы сейчас лечиться.

Телепат посмотрел еще раз на напарника, устроившего мини-привал, и сам растянулся на земле, сместив рюкзак под голову. Опасности дикой природы, вроде муравьев, острых камешков или грязи, уже казались неважными мелочами. Ноги гудели, как после подъема на небоскреб. «Ты соображаешь, как выглядел бы чемодан в лесу!» «Не более дико, чем брендовый кашемировый свитер за несколько тысяч!» — хмыкнул Мартель.

Чёрт! Я уже не встану, кажется. — Что-то слишком быстро ты устал. «Мы идем всего два с половиной часа», — тщательно запрятанным превосходством ответил Шелтон и, судя по звукам, полез в рюкзак. «Вообще, горный воздух очень полезен, и… Ого! Кажется, телефон тут не работает». Марцель ужом извернулся, выползая из лямок рюкзака и переворачиваясь на живот, чтобы увидеть лицо напарника.

«А должен?» «Должен. Сигнал-то со спутника». Шелтон, с крайне озабоченным видом, перезагрузил мобильный и помрачнел еще больше. «Это не сбой. Что-то глушит сигнал. Может, просто скалы?» «А может, магнитная аномалия», — боязливо поежился Марцель. Перед мысленным взором промелькнули десятки просмотренных фильмов про паранормальные зоны, пришельцев, оживших мертвецов и зловещих ведьм.

«Может, мы зря идем туда? Я вообще могилы не люблю». «Какие еще могилы?» После короткой паузы уточнил Шелтон, не прекращая мысленно просчитывать последствия выпадения из потока информации на один день. Блау, биржи, деловые партнеры, результаты работы самопального скрипта, внедренного в соцсети. Марцель потряс головой, чтобы выбраться из омута чужих мыслей и сосредоточиться на диалоге.

«А, ты же не слышал. Ульрики рассказала, что у местных есть легенда про Шелтон выслушал историю на удивление внимательно, даже телефон спрятал обратно в рюкзак, чтоб не отвлекаться. Дослушав, поразмыслил секунду-другую и сухо резюмировал. Нет, ничего подобного мне не рассказывали. Это, видимо, сугубо местная легенда, а не очередная реинкарнация распространенного сюжета.

Возможно, история имеет вполне реальные корни. В средние века чего только не случалось, а уж убийство Ведьмы было делом обыденным вплоть до девятнадцатого века, особенно в глубинке. Удивительно, что до сих пор никто и ничего не рассказывал о могиле Манон, если это такое культовое место. — Думаешь, Ульрике соврала? — А ты бы не почувствовал ложь?

Резонно переспросил Шелтон. — Почувствовал бы, наверное, — растерянно откликнулся Марцель, вспоминая мысли Ульрики во время рассказа. Она явно принимает историю Манон близко к сердцу и верит, что так все и было на самом деле, но и думает, соответственно, что и Даниэла Ройтер в это верила. — Вполне возможно, — кивнул Шелтон, учитывая ее увлечение. — Шванг, послушай, уль реки сейчас далеко, я что-то не слышу никаких шагов, а ведь на земле полно сухих веток.

— Сейчас… — Марцель сосредоточился. Ветер шелестел листвой, кричала птица где-то далеко, ровно и мерно гудел океан разума вечно спокойного и хладнокровного напарника, но ярких, сюрреалистических образов не было нигде. Пару раз Марселю померещилось что-то похожее, но картинки исчезали быстрее, чем он успевал сконцентрироваться на них.

— Эм, я ее не слышу, хотя прислушиваюсь изо всех сил. — А ведь должен. Не успела же она убежать на три километра. Шелтон резко поднялся на ноги. — Надеюсь, она не свалилась опять в какой-нибудь овраг? — Я посмотрю. Марцель рванулся по тропинке, но Шелтон успел схватить его за воротник и повалить на землю, рявкнув, — Куда, придурок? Он так стиснул пальцы, что Марцелю показалось, плечи сейчас хрупнут.

— Чтоб я потом и тебя тоже искал. — Нет уж, давай дожидаться здесь. Если через час она не появится, тогда пойдем искать. Зрачки у Шелтона были расширены, дыхание сбилось от резкого рывка. Приоткрытые губы подрагивали, словно он вот-вот оскалится по-звериному. — И откусит мне что-нибудь.

В воспитательных целях. Мартель посмотрел, посмотрел на напарника снизу вверх, шевельнул отбитым от удара об землю плечом и жалобно протянул. — Хорошо, хорошо, только не бросай меня в терновый куст, братец-лис. Градус напряжения тут же спал. — Хватит ёрничать, — прохладно ответил Шелтон, поднялся, отступил на шаг и принялся педантично обирать с белого свитера листочки и веточки. — Лучше бы слушал, не покажется ли Ульрике. — А я уже…

— Я её слышу, — Марцель изумлённо распахнул глаза. Ульрике была совсем рядом, метрах в тридцати, но почему-то не выше по тропинке, а ниже, да еще и где-то сбоку, в зарослях. — Она в порядке, кажется.

Но, Шелтон, я клянусь тебе, что минуту назад ее не было нигде. — Верю, — коротко ответил стратег. — Интересно. Уже второй подобный случай. Шванг, проверь потом, не является ли она телепатом. — Нет, это вряд ли. Отмахнулся Марцель и похолодел от неожиданной ужасающей мысли. «Если… Если только она не сильнее меня на порядок, тогда она могла скрыть свои способности».

Шелтон усмехнулся, и ничего доброго в этой усмешке не было. «Сильнее тебя на порядок? Тогда нам нужно быть очень осторожным, Ишванг. Чем сильнее телепат, тем он более неуравновешенный. Так что постарайся на всякий случай не обижать эту милую девочку. «Да я и так её вроде не обижаю», — проворчал Марцель и сонул руки в карманы. «Она мне нравится».

«Кто тебе нравится?» Жизнерадостно поинтересовалась Ульрике, призраком выбираясь из кустов. Ни одна ветка не хрустнула. Марцель дёрнулся. Шелтон и бровью не повёл. «А у меня хорошая новость. Мы совсем немного перескочили нужный поворот. Там раньше путевой камень стоял, а сейчас он откатился по склону в расщелину, вот я и заблудилась. Кстати, мальчики, а у вас фотоаппарат есть?

Там виды, ух! — Нет, — коротко ответил Шелтон. Ульрике сникло. — Невезуха! Всю дорогу до предполагаемого места привала Мартель сверлил взглядом спину Ульрике. Но ни сама девушка, ни какие-либо части ее тела не демонстрировали не малейших способностей к телепатии. У Марцеля был приличный опыт устроения гадостей коллегам по цеху. Большая часть фокуса встроилась не на паранормальных способностях, а на умении концентрировать собственные мысли на определенных образах.

Не телепатия, самодисциплина. И что бы там ни говорил Шелтон о разгильдяйстве напарника, умение сосредотачиваться было отточено у Марцеля до бритвенной остроты. Но Ульрике все также шла на три шага впереди и вела себя, как и положено, невинной, простодушной, не подозревающей ни о какой телепатии девушки.

Она не реагировала ни на откровенные образы, ни на сцены жутких пыток и убийств, ни на гениальный в своей простоте прием, дорисованную пылким воображением Марцеля жирную черную гусеницу, которую он якобы видел у Ульрики на шее. Полный игнор, так, как и должно быть, если телепатический слух отсутствует. С другой стороны, на внушение девушка откликалась очень чутко. «Ты проголодался, что ли?» Мгновенно обернулась она, когда Марцель заигрался в деталях, представляя, как он сперва рассыпает ягоды ежевики по загорелому плечу ульрики, а потом медленно по одной снимает их губами.

В какой-то момент сознание повело, и образ из пассивно воображаемого превратился в активно транслируемый. «Ежевика в горах еще кислая, пока не созрела. Потерпи». Марцель мысленно отвесил себе за трещину, а вслух удивился, честно-честно распахнув глаза.

«Какая еще ежевика? В смысле, это шипастая гадость? Ага», — хмыкнула Ульрике и поднырнула под колючую плеть, уходя с тропинки. «Сюда». Шелтон в два шага нагнал Марцеля и придержал его за рукав. «Прекращай это». «Что прекращать?» — весело поинтересовался Марцель. Сквозь синие стеклышки очков Шелтон казался еще бледнее обычного. «Я всего лишь тестирую ее телепатические способности. И думай потише и посложнее, пожалуйста.

А то сейчас даже я тебя могу слышать и кое-что понимать. А уж телепат рангом повыше…» Шелтон молча подтолкнул его в спину. Густой заслон из ежевики рос только около тропинки. Стоило отойти метров на шесть, где перешагивая, а где подныривая под колючие лозы, как под лесок стал заметно Деревья по-прежнему сплетались кронами, и солнечные лучи с трудом пробивались сквозь лиственный шатер, и свет был зеленовато-рассеянным.

Хвойники здесь действительно встречались чаще, чем у подножья гор. Красноватые, прямые колонны сосен, чьи вершины покачиваются от ветра где-то там, за плотной пеленой листвы. Темные конусы елей, у корней ветки сухие, с осыпавшимися иголками, перепутанные, как паутинки, и хрупкие. На запах свежести кедровую смолистую пряность наслаивалось что-то землисто-грибное, кисловатое, осеннее.

Вдалеке тонко кричала птица. «Нам туда, где просвет!» — остановилась Ульрике, указывая рукой на белесое солнечное сияние между черными древесными стволами. «Будем делать костер!» Шелтон качнул головой. «Времени нет». «А, жаль». Мысль была такой отчетливой и при этом необычной для стратега, что Марцель даже улыбнулся. Лес закончился внезапно.

Ближе к опушке снова загустел подлесок, раскинуло шипастые ветки ежевика. Какой-то звереныш шмыгнул в кусты. Ульрики на секунду замерла, точно принюхиваясь к воздуху, а потом хмыкнуло «лисы» и решительно двинулась через заросли к свету. Солнце ударило в глаза. Привыкший к лесному зеленоватому сумраку Марцель сперва зажмурился и сделал по инерции несколько шагов, пока Шелтон предусмотрительно не придержал его за капюшон толстовки.

— Куда? — со странной интонацией произнес стратег. — Свалишься же! В мыслях у него мелькнуло что-то невообразимо сказочное, и Марцель распахнул глаза. Вокруг были горы. Горы, покрытые лесом так плотно, что издалека они походили на выгнувшийся горбом темно-зеленый ковер с длинным ворсом. Солнце, только-только закрепившееся в зените, лениво ласкало по осеннему бледными лучами склоны, создавая иллюзию плавного течения.

Кажется, ступи с обрыва, раскинь руки, и темная зелень внизу примет расслабленное тело пружинно, ласково. А на самом-самом краю обрыва росла кряжистая сосна. Она вгрызалась узловатыми корнями в камни, словно хотела достать до сердца скал, вытягивала мощные ветви в сторону горы, как если бы удерживала равновесие.

В красноватой коре были такие глубокие борозды, что там могла утонуть мужская ладонь. На высоте двух человеческих ростов, почти параллельно земле, отходил от ствола толстый сук, на котором болталась веревка с петлёй. — Символично, — выгнал брови Шелтон, проследив за взглядом напарника. — Даже стало интересно, это висельная петля или неподвижная. — Подойди и посмотри, — буркнул Марцель, пряча руки в карманы.

Быть пойманным на любование видами, да еще с открытым от избытка впечатлений ртом, оказалось немного стыдно. «Ульрике! Эй, Ульрике! Где садиться-то? А где хочешь?» С щедрым жестом обвела она выступ в почти лишенной растительности. Песок, земля, редкие кустики жесткой травы. «Давайте я одеяло постелю, так сидеть холодно». «Это было бы неплохо», — легко согласился Шелтон.

А я пока достану кофе и бутерброды. Ульрике аж в лице переменилась. — Опять такой же, как в прошлый раз? Не, мальчики, вы как хотите, а я лучше чаю попью. Вашу крепкую и сладкую жижу только в гомеопатических дозах принимать. Покапли на стакан. — Мне нравится. Шелтон старательно глядел в сторону, выдерживая нейтралитет. — А мне — нет, — бессовестно улыбнулась Ульрике.

«Марцель, чай будешь?» «С превеликим удовольствием, только не прямо сразу, а то кое-кто меня прибьет за отклонение от политики партии». «Попозже», — виновато вздохнул он, — «но спасибо за предложение». Ульрике заговорщически подмигнуло. А потом они втроем сидели на одеяле на краю обрыва, свесив ноги в пропасть.

И Ульрике беспечно трепалось, а Шелтон, удивительное дело, некоторое время просто не думал ни о чем, впитывая впечатления и методично консервируя их в потаенных уголках разума. На океане сегодня штиль, пронеслось в голове. И даже приторно-сладкий, крепкий-прикрепкий кофе казался почти что вкусным. Разомлев, марцель откинулся на спину и уставился в прозрачно-голубое небо. Облака становились гуще к горизонту и напоминали приставшие к краям чаши сливки.

На этом фоне сучья древние сосны выглядели чёрными. Верёвка висела неподвижно, как дохлая змея. «Ульрики! А это что?», — Сон наткнул пальцем телепат в сторону петли. — Вешаться? — Ну, вряд ли, — пожала плечами девушка. — Наверное, подростки здесь катаются. Что-то вроде испытания храбрости. — А-а-а, как тарзанка, — догнал Марцель и загорелся идеей.

— Хочу прокатиться. «Интересно, она крепкая?» «Эй, даже не думай!» Тихо, чтоб не расслышала улерики, но грозно напомнила себе Шелтон, не отводя созерцательного взгляда от зелёных склонов гор. «Кто тебя потом отскребать будет со скалы?» «Ты!» — заржал Марцель. — Сложишь в пакетик то, что останется, и скормишь рыбкам в зоомагазине в центре Шелдорфа.

Да ничего со мной не будет, я же не дурак, проверю сначала. Шванг. Голос стратега похолодел еще на несколько градусов. Ульрики удивленно обернулась, и Марцель сообразил, что легенда про воспитанного студента и его мудрого наставника-профессора приказала долго жить. Причем по его, Марцеля, вине. Впрочем, поступай как знаешь.

Шелтон не был бы Шелтоном, если бы тут же не вывернул ситуацию в свою пользу, доверительно обратившись к Ульрике, «Знаете, я за этим балбесом уже много лет приглядываю, и все это время он старается убиться самыми разнообразными способами, и выживает скорее вопреки, чем благодаря моей заботе». — Веселенькая жизнь у вас в институте, — хмыкнула она. — А что до веревки? Я тоже хочу прокатиться, так что проверим вместе. Не беспокойся, Курт, я верну твоего любимого Мартеля целым и невредимым, и даже очень довольным, мы просто немного развлечемся.

«Хорошо», — в который раз за день повторил Шелтон и отвернулся. Марцель подозрительно сощурился. В диалоге явно был какой-то подтекст. Но с двумя такими объектами, стратегой, мыслящая зрительными образами девчонка, нельзя было рассчитывать на телепатию как на универсальное средство дешифровки.

Оставалось только довериться интуиции. А она, упорно шепча, что здесь что-то есть, не удосуживалась уточнить, что именно. Между тем, Ульрики успела не только добраться до веревки, но и немного повисеть на ней. Сосновый сук, которым укрепилась тарзанка, на первый взгляд был достаточно прочным. Марцель подошел к обрыву, заглянул вниз и шумно сглотнул. В худшем случае лететь пришлось бы долго.

Знаешь, чего я боюсь, — спросил он вслух. Ульрики качнула головой, деловито ощупывая веревку, что сосна целиком оторвется. Видишь, она на самом краю держится, качнется посильнее и отвалится. Ульрики вздохнула и выпустила веревку из рук, оставив ее болтаться из стороны в сторону. Потом подошла к сосне и прижалась лбом и ладонями к сухой красноватой коре, словно прислушиваясь. Прикрыла глаза. Извилистые корни прошивали скалу сквозь, крошили древний камень, вгрызались в сухую землю, оплетали валуны где-то глубоко, глубоко, глубоко.

Ульрики резко выдохнула. — Нет, она крепко стоит, я думаю. Можно прыгать. — Кто первый? Веревка с петлей, ужасно похожей на висельную, многозначительно покачивалась из стороны в сторону. У Марцеля во рту пересохло. «Ну, раз я мужчина, наверное, и я».

Одобрение в глаза Хуллирики и скептическое «ммм» от Шелтона подсказывали, что это был ответ верный с патриархально-социальной точки зрения, но очень глупый с позиции здравого смысла. Для того, чтобы кататься на веревочной петле сидя, Марцеллю не хватало роста, а висеть на ней на вытянутых руках, не задевая ногами землю, не смог бы даже ребенок. Поэтому оптимальным, хотя и не самым устойчивым вариантом было продеть петлю подмышками и повиснуть на ней мешком.

Шелтон, взглянув, как напарник готовится к прыжку, нахмурился. В его мыслях отпечаталось ясное «в наивысшей точке поменяется угол приложения силы, и устойчивость конструкции может потеряться, и тогда кое-кто вылетит из петли». Марсель напоследок посмотрел с обрыва вниз. Красочно представил свое тело в смятку разбитым о насаженным на острые сучья, как на копья, вздохнул, отступил, разбежался.

Одиннадцать шагов, хрустящие под ногами веточки и расползающийся песок, дрожащее небо, агорафобия, восторг, и оттолкнулся от края. Ноги продолжали двигаться сами по себе, делая шаги в пустоте, веревка врезалась в грудь, вышибая воздух из легких, руки свело так, что пальцы не разожмешь при всем желании. Марцель инстинктивно зажмурился, но тут же заставил себя распахнуть глаза.

Мысленная картинка восприятия Ульрики накрыла разум и будто отпечаталась в нем. Внизу — пропасть, вверху — бездна. Посредине — человечек, вцепившийся в ворсистую веревку, как мышонок на ниточке, повисший под куполом цирка. Хедровый воздух наполнил грудь, растворился в крови, как будто превращая ее в шампанское, бурлящее, опьяняющая с первого глотка, на какую-то долю секунды

Марцелю вдруг отчаянно захотелось разжать руки и рухнуть в пустоту абсолютно свободным, не привязанным ни к чему, ни к чужим желаниям и мыслям, ни к этой земле. «Человек достигает настоящей свободы лишь за мгновение до смерти», — прозвучало в голове чужим голосом. И в наивысшей точке, пространстве или времени, Марцелю показалось, что свобода того стоит. А потом тарзанка покачнулась назад. Тело по инерции рванулось вперед, продолжить полет, веревка резко стала неудобной и ненадежной.

Марцель спиной ощутил дыхание пропасти и судорожно дернул ногами, пытаясь найти равновесие. Но, прежде чем успел запаниковать, подошвы кроссовок шаркнули по сухой земле, вздымая фонтаны песка, хвоинок и мелких веточек. Выпустив веревочную петлю, Марцель шлепнулся на задницу. — Ну как? — поинтересовалась Ульрике, склонившись над ним. Куция косичка свешивалась через плечо, чуть ниже, и она бы пощекотала Марцелю щеку.

Он честно вслушался в свои ощущения. — Круто! Хочу еще! — Э, нет, моя очередь! — засмеялась Ульрике и, сбросив на землю куртку, поймала раскачивающуюся веревку, вцепилась в нее чуть повыше петли, отошла подальше от края и разбежалась. Хрустнул песок, под тяжелыми военными ботинками.

Уже у обрыва, на ходу, она запрыгнула в петлю, умудрившись попасть обеими ногами и завизжала в голос «ваааааааааааааааа!» Марселя накрыла волной восторга, уже второй раз, только теперь чувства были чужие. Он распластался по земле, едва переводя дыхания и уставился в небо. На обратном пути она точно на меня наступит. Чувства и мысли Шелтона почему-то казались сейчас бесконечно далекими и пресными, и… Скучными.

А-а-а! Лови меня! Я остановиться не могу! — выкрикнула Уля Рекки и рассмеялась, болтая ногами. Марцель поспешно встал на ноги и, примерившись, со второго раза сумел ухватиться за веревку. Девушка тут же ловко выскользнула из петли. — Здорово! «Теперь твоя очередь. А хочешь, сядь на верёвку, а я тебя раскачаю и отпущу? Так даже круче будет». «Давай». Тут же загорелся идея Марцель. «Ты где держалась? Здесь?»

«Да хватайся, где удобнее». И он прокатился ещё раз. Впечатления были уже не такими экстремальными, но тоже сильными, да и сидеть оказалось гораздо удобнее. Потом снова каталась Ульрике минут пятнадцать, как на качелях, а Марцель подталкивала ее, когда амплитуда слишком уменьшалась. Потом им ударило в голову покачаться вдвоем, и они с полчаса уламывали тихо закипающего Шелтона подтолкнуть их.

«Хотите, я вас без всякой веревки подтолкну», — ласково поинтересовался стратег наконец. Его взгляд был холоднее арктической зимы. Ульрике солнечно улыбнулась. «А может, ты сам хочешь прокатиться, но стесняешься попросить?» Шелтон недоумевающе моргнул. В мыслях у него на тысячную долю секунды воцарилась полная тишина, а потом он вздохнул, смиряясь с неизбежным.

«Хорошо. Видимо, чем быстрее вы наиграетесь, тем раньше мы продолжим путь. Ульрике, к слову, далеко еще идти до этой самой могилы Манон? — Туда. «Да!» Девчонка беспечно ткнула пальцем, указывая на дальнюю вершину. «Сейчас перевалим через хребет Хиндер, а там и до горы Элленд недалеко. Кстати, раньше эта гора называлась Зойверин, Чародейка.

Вокруг нее частенько образуются всякие загадочные атмосферные явления, цветной туман, например, красноватый или желтоватый, внезапные грозы. В общем, нескучное местечко. — Марцель, а как мы вместе уместимся? Тут даже невозмутимый Шелтон не удержался и фыркнул. Марцель почувствовал, что к лицу у него приливает кровь. — Ну, давай, я сяду, а ты на коленке.

Раздавлю. Сказано было это без всякого намерения обидеть, более того, с искренней заботой о нем Марцеле, но… Шелтон цинично хмыкнул. — Что, поучил? Глаза у Ульрики смешно округлились. «Ой, извини, пожалуйста. Конечно, сядем, как ты сказал. Это я так ляпнула, не подумав. Ну, а если совсем тяжело будет, то можно наоборот…»

Тихо-тихо закончила она. Через секунду хохотали уже все трое, даже Шелтон. На практике Ульрике оказалось совсем-совсем легкой. Правда, вдвоем в петле было тесновато, но стратег Марцель заметил, что так даже лучше, меньше шанс выпасть случайно. Марцель одной рукой накрепко ухватился за веревку над головой, а другой прижал к себе ульрики и сглотнул. — У тебя что, просто футболка?

Без ничего? — шепот получился еле слышный. — Ага, — кивнуло ульрики, опуская ресницы, и крикнуло громко — Курт, отпускай! И они ухнули в пропасть. Марцель заорал от избытка чувств. Слишком много их было, и своих, и чужих, и восторг от полета ульрики, и колотящееся сердце под ладонью, и кинжально-острый удар в спину, зависть Шелтона и его же беспокойство, и кипящий адреналин в крови, и…

И… Тарзанка только пошла назад, а Марцель уже задыхался. Кажется, они успели качнуться пару раз туда-сюда, прежде чем у него окончательно потемнело в глазах. — Я же говорил, идиот! — Сам такой! — прохрепел Марсель в ответ, с трудом принимая вертикальное положение. Момент, когда Шелтон остановил петлю, вытащил горе напарника и уложил на землю, совершенно выветрился из головы.

— Что случилось? — Ты упал в обморок. Узрики стояла, опершись на веревочную петлю и сумрачно глядела на Марцеля из-под козырька бейсболки. — Курт тебя поймал, ну и меня заодно. Он очень сильный, — протянула она с таким обожанием в голосе, что Марцель даже немного приревновал.

Видимо, на тебя навалилось слишком много разных впечатлений одновременно. К тому же, тут уже высоко, — прохладно дополнил Шелтон скупой раскосульрики, голосом выделяя слово «разный», с явным намеком на телепатию. — Уверен, что сможешь идти дальше. — У тебя давно не было подобных приступов, а это похоже на то, что часто случалось до ИРН и до психушки.

Стратег беспокоился, и было из-за чего. — Да без проблем. Марцель поднялся на ноги и одернул куртку. Стала зябко. То ли от короткого обморока, то ли от мысли, что прежний уровень телепатических возможностей, а значит и прежние проблемы может вернуться. — Запросто, — упрямо повторил он, отряхиваясь. Мелкий мусор, налипший на одежду, раздражал до кислого привкуса во рту. — Что мы, зря сюда шли, что ли?

Ну, смотри, — Ульрике покачнулась, встав на мыски. Веревка при натяжении слабо-слабо скрипела, но сейчас этот тихий звук царапал слух, как шуршание крошащегося пенопласта или скрежет ногтей по школьной доске. — Нам часов пять надо топать. А вон с того момента — она неопределённо повела рукой вдоль горного хребта — придётся идти без остановки, потому что тропинка одна. Свернуть с неё из рельефа нельзя, некуда, а удобных площадок для передышки нет.

— Да справлюсь я! — спылил Марцель. — Мне чего, на голове постоять, чтоб поверили? Всё у меня в порядке. Ну, свалился в обморок — ерунда. «Да, черт, старшеклассницы пачками валятся, и ничего». «Ты не старшеклассница, не суетись», — ровно произнес Шелтон, почему-то глядя не на спутников, а на небо, на запад, на линию горизонта.

«Хорошо, пойдем дальше, но сначала выпьем еще по чашке чая. Да, кстати, Ульрике, я правильно понимаю, что домой мы вернемся около одиннадцати вечера?» — Примерно так, — согласилась она и выскользнула из петли, а затем, присев на корточке, принялась скатывать одеяло, попутно отряхивая его от мелких веточек и сухой земли. — Но с горы вообще легче идти, так что можем и в десять уже добраться до города.

Главное дойти до этого самого места, где мы сейчас, пока не стемнеет. Тут падать не больно и невысоко. А вон там, — она кивнула в сторону хребта, — прямо у тропинки начинается обрыв. «Эй, мальчики, да не делайте такие лица!» Ульрике рассмеялась и вжикнула молнией. Краешек синего одеяла так и остался торчать из рюкзака. Зато там пейзажи обалденные, ну и подъем не слишком крутой, хотя и длинный.

Как-нибудь доковыляем. На деле это оказалось труднее, чем на словах. Через некоторое время подъем действительно стал более пологим. Ульрике уверенно сворачивала на развилках, то направо, то налево окажется без всякой системы. Склон сбоку от тропинки постепенно превращался в обрыв. Исчезала с обочин вездесущая ежевика, а запах кедров уже почти не чувствовался. Приелся, принюхался, но слабое щекотание в легких напоминало о том, что он есть.

Через два с половиной часа у Марцеля начали побаливать ноги. Признаваться в этом было стыдно. Ведь слабая женщина, ульрикия, шла себе и шла, мурлыкая песенку под нос, да и Шелтон не показывал видимых признаков усталости, а у него в рюкзаке было самое тяжелое, термос, двухлитровая бутылка питьевой воды, еда, сменная обувь, оба пистолета, складной нож и ноутбук.

Напарнику стратег спихнул только теплые свитера, шоколадку и навязанную Гером Вальцем сигнальную ракету. «Мы сдохнем раньше, чем дойдем», — мрачно посулил Марцель после краткого вынужденного привала, когда в кроссовку ему случайно попал камешек. Вдобавок ко всем неприятностям сигарет осталось полпачки и приходилось экономить. «И Даниэлла Ройтер сама прошла по этому адскому маршруту? Верится с трудом».

Говорят, она не раз бывала в горах и подготовку имела соответствующую. Пожала плечами ульрики, не оборачиваясь, и повела рукой. «И вообще, хватит о мёртвых в таком месте говорить. Лучше смотрите, какой пейзаж. Вы в своём университете такое видели?» «Нет», — коротко ответил за двоих Шилтон и оглянулся через плечо. Замер. — Хм… Интересно… Что… Марцель затушила камень-недокуренную сигарету.

Тон напарник обудил паршивые предчувствия. — Дорога очень хорошо просматривается, — тихо ответил Шелтон. Ульрики по инерции сделала несколько шагов, но потом тоже остановилась и прислушалась. — Оглянись сам. До самого поворота видно. Потом она ныряет под кроны метров на триста, а потом обрати внимание, виден довольно большой отрезок, который находится на расстоянии полутора километров от нас.

Ульрики, поправьте меня, если я ошибаюсь. Но ведь если кому-то понадобилось бы проследить за нами, он не смог бы миновать этот отрезок незаметно. Ульрики приставила колбу ладонь козырьком и пригляделась. Ну, да. Это уже после последней развилки, и другого способа добраться сюда нет. Но вообще, видимость сильно зависит от погоды. Сейчас холодно, дует западный ветер, тумана нет.

А если он есть, то разглядеть кого-то сложнее. Но вообще тайком тут не подкрадешься, это точно. Непонятно с чего развеселилась она. Марцель оперся ладонью на шершавый склон. Солнце заливало рассеянным светом зеленый лес, красноватую ниточку тропы и пестрое полотно долины. Но почему-то представлялся ясно, как наяву густой туман, — серой пеной скопившейся в ложбинах гор, нахмуренное сумрачное небо и запах близящегося дождя.

А еще кукольно-четкая женская фигурка в красном плаще с широким капюшоном, упорно вредущая по тропе. Туман расходится, и на тропе полутора километрами ниже мелькает оранжевый дождевик. Пальцы сжались сами собой, и под ногти набилась сухая земля. — Шелтон, — охрипшим голосом спросил Марцель, — ты думаешь, что Даниэлла Ройтер могла видеть своего убийцу? — Вполне, — кивнул стратег, все так же глядя на тропу, извивающуюся по склону.

Наверняка она оборачивалась. Женщины, которые ходят в одиночку, часто ведут себя тревожно, вздрагивают от любых звуков, воображают себе преследователей. Небезосновательно вынужден признать. И даже если Даниэла не раз бывала в горах, наверняка она держалась очень осторожно.

— Ульрике, сколько раз вы оборачивались, чтобы посмотреть на тропу? — неожиданно спросил он. Девчонка хмуро сдвинула кепку на самый лоб. — Не считала. — Двадцать четыре раза за два с половиной часа. При этом шванг обернулся всего трижды, если не считать случаи, когда он оступался или падал. Это так, в качестве иллюстрации.

Неприятно улыбнулся стратег. Разум его просчитывал варианты поведения Даниэлы так быстро, что Марцель даже не успевал все осознавать. — Ульрике, а если бы мы заметили преследователя и захотели избежать с ним встречи, то куда бы мы могли пройти? — она задумалась ненадолго. — Тут никуда, — признала через полминуты. — Дальше у могилы Манон можно кое-куда свернуть.

Там несколько вариантов. «Ну, есть еще и рисковый вариант — прямо тут сползти с обрыва», — хмыкнула она скептически и спихнула камешек вниз. Он покатился по склону. Обыденный и негромкий шорох показался странно зловещим. «Но я бы не стала этого делать. На обочине тоже особо не спрячешься, негде. Кусты растут ниже, а тут кедра и голая земля». Значит, если бы Даниэла Ройтер увидела преследователя, она была бы вынуждена продолжить путь до могилы Манон, а уже там искать, где спрятаться, — подвел итог Шелтон.

Интересно. Что именно интересно, уточнять он не стал.

Следующие два с половиной часа пути дались легче. Возможно, оттого, что бесстыжий Шелтон отобрал у напарника сигареты и цинично пообещал вернуть их на привале. После этого Мартель перестал уныло тащиться по тропе, как раненый Спаниель, и даже начал временами обгонять ульрики. Местные красоты утомили уже настолько, что вызывали теперь только раздражение. Разлапистые кедры, изломы гор, рыжеватое солнце, лезущее то в правый, то в левый глаз.

Мартель угрюмо сдувал с Албани послушные прятки белесых волос и щурился. Подъем кончился внезапно. Просто вдруг оказалось, что горы темнеют где-то внизу, а тропа идет почти ровно, даже немного на спуск. Трава и кусты совсем исчезли со склонов. Осталась одна голая сероватая земля. Реже попадались и кедры. Зато рядом с камнями то и дело проглядывали маленькие звездчатые цветы, белые и нежно-голубые.

«Они растут только здесь», — сказала Ульрике, заметив, куда смотрит Марцель. Их нет ни у подножия наших гор, ни на других хребтах Саксонской зоны. Есть легенда, что цветы проросли из костей Манон. Похоже на правду. На ее могиле их действительно больше всего. Это… Ульврике запнулось, и голос у нее стал надтреснутым, как у старухи.

Это очень необычное место.

Еще сто метров, и скала по левую руку сошла на нет, а тропа вывела на плоский уступ. С востока он был ограничен протяженным каменным зубцом, с юга обрывался в пропасть. Внизу горы зеленели бархатными изломами, в какую сторону ни посмотри. Сам уступ был практически голым, между камней торчали редкие чахлые пучки травы, кое-где развалистый кустарник с колючими и угловатыми прутиками.

У поворота, где тропинка окончательно терялась на сухой и твердой земле, упрямо топорчился молодой кедровый побег, а у восточного зубца выступа раскинуло корявые ветви, древние, как будто посидевшие от времени дерево с пыльноватой хвоей. — Тот самый кедр над могилой Манон? — тихо спросил Шелтон, нарушая молчание. Ульрики переступила с ноги на ногу до побелевших костяшек, вцепляясь в лямки рюкзака.

Ага.

Вы идите, я вас немного позже догоню. Болезненно улыбнулась она, усаживаясь прямо на землю. — Холодно тут. — Может, из-за того, что вершина? — предположил Шелтон, и, не дождавшись ответа, подтолкнул напарника в спину. — Идём, хоть посмотрим, что это за местная достопримечательность такая. Мартель опомнился только шагов через двадцать. — Эм, Шелтон, она плачет.

Ульрике? — Да, я заметил. Шелтон скосил взгляд на девчонку. — Поэтому мы и отошли. — А ты не знаешь, почему она… — Нет, — отрезал Мартель. — Слушай, если ты не заметил, я последние часов пять стараюсь вообще отключить телепатию. Неконтролируемые провалы в глубокую прослушку никому не нужны. Забыл, что сам говорил? — Я помню, но сейчас прислушайся.

Вдруг Ульрике скрывает что-то важное. Она вполне могла быть знакома с Даниэллой Ройтер. — Думаешь? Марцель запнулся ногой за камень и чертыхнулся. Да, слишком много она знает о ее привычках, это свидетельствует либо о личном знакомстве, либо о глубоком интересе к смерти девушки. Марцель виновата оглянулся на Ульрике и сдался. Нервы и так были словно оголены после вынужденной пятичасовой глухоты.

Телепатия — это ни зрение, ни слух. Нельзя заслонить ее плотной повязкой на глаза или заткнуть берушами. Если зажиматься, то рано или поздно сработает принцип сжатой пружины, либо сломается, либо сорвется. Ульрике смотрела на горизонт изломанной линии гор, темно-фиолетовая туча неторопливо наползала на прозрачно-голубое небо. Глубоко вздохнув, Мартель закрыл глаза и сосредоточился.

Ее руки, сильные, с суховатыми пальцами и сильно выпирающими косточками на запястьях. Ее руки всегда теплые, даже зимой, даже в лесу, когда… Да, она увязывает хворост гибким прутом прямо на снегу. Ее руки пахнут мхом и полынью. Ее руки никогда больше не заплетут твои косы.

Марцель отключился от прослушки так резко, что голова закружилась. Она вспоминает мать, погибшую, кажется, не своей смертью. Он облизнул пересохшие губы. Это как-то связано с легендой о Манон. С одной стороны, у Лерике тяжело здесь быть, а с другой «Ой, она стремится сюда. Как-то все очень сложно», — пожаловался он Шелтону. Стратег только пожал плечами.

«Человеческая психика вообще непростая штука. Значит, у Ульрики семейные причины. Любопытно, но для дела Даниэлы Ройтер бесполезна. Издали могила Манон казалась сплошь усыпанной снегом. И только с расстояния метров в десять становилось понятно, что это всего лишь цветы. Те самые, белые, мелкие, звездчатые, которые робко проклёвывались вдоль тропы. Здесь они росли густо, как мох.

Ползучие стебли цеплялись за выступы кедровой коры и увивали ствол почти до высоты человеческого роста. — Жёсткие! — непонятно для кого констатировал Марцель, присев на корточке и тронув стебелёк пальцем. — На проволоку похоже. — Хочешь цветок в петлицу, а, Шелтон? — Я в свитере, тут петлиц нет, — хмыкнул стратег. — Как тебе это место? — Я что-то не вижу, куда здесь можно спрятаться или свернуть.

Тропа одна, ответвлений нет. — Сейчас у Ульрики спросим, — решил Марсель и с некоторым трудом поднялся на ноги, опираясь на дерево. Кора под ладонью была шершавой и теплой. Минут через десять он обернулся к Ульрике и замер. Туча, еще минуты две назад маячившая где-то над Кедровой долиной, надвинулась, закрывая пол неба. — Слушай, мне что-то не нравится вон та черная громадина.

Как по твоим расчетам, мы не промокнем? В мыслях Шилтон намелькнуло растерянные удивления. — Не должны. Ветер с востока, а туча на западе. Но она приближается. — Это ты меня спрашиваешь? — Сам с собой говорю, за неимением равного по интеллекту собеседника. Нахмурился Шилтон и сунул руки в карманы. Черно-фиолетовая туча как в насмешку сверкнула из далека молнией.

Так, идем к ульрике. Личная трагедия, конечно, причина уважительная, но что-то мне не хочется оказаться на вершине горы во время грозы. Высоковольтные электрические разряды, знаешь ли, плохо влияют на здоровье. До ульрики они дойти не успели. Та сама поднялась и пошла навстречу. Глаза у нее были покрасневшие, но ясные и совершенно сухие. «Гроза!», ткнула ульрике пальцем в горизонт, «минут через пятнадцать будет тут. Простите, мальчики, это я виновата».

Она шмыгнула носом и сжала губы. — Я тоже хорош, только сейчас заметил тучи, — мягко вклинился Шелтон. — Важнее другое, здесь есть где укрыться. На тропе вроде бы ничего не попадалось, но вы говорили, что есть какое-то ответвление. Ули реки просияло. — Есть, и кое-кто из местных про него знает. Точнее, есть два ответвления. Спуск прямо за кедром, он достаточно крутой, проход вон там за скалой.

Проход выводит на что-то вроде естественного карниза, который идет вокруг горы против часовой стрелки. Чуть пониже он выводит на параллельную тропу, а затем на основную дорогу. А еще есть спуск. Там где-то 300 метров, что-то вроде лестницы, а в конце пещера, если успеем до нее добежать, прежде чем начнется гроза. В общем, мы должны это сделать.

Лестница крутая, скользкая, навернуться проще простого. — О, замечательно! — Мартель хрустнул пальцами от нетерпения. — Черт! Я боялся, что нас смоет. Шелтон, отдай сигареты, я покурю и будем спускаться. — Потом, — коротко ответил стратег. — Времени нет. Ульрики, у вас глаза бегают. Вы знаете что-то неприятное о пещере, но не хотите говорить?

Да ничего такого. Она покачнулась на пятках, слепо уставившись на темное грозовое небо.

Просто эта пещера — тупик. Там небольшая долина, кедры, ели с соснами, но другого выхода из нее, кроме как через могилу Манон, нет.

Это не столь важно. Показывайте дорогу Ульрике. — Нет выхода, нет выхода. Если убийца шел за Даниэлой Ройтер здесь, то куда он ее загнал, на параллельную тропу или в тупиковую пещеру. От мыслей Шелтона веяла сырым холодом. Чтобы добраться до лестницы, пришлось перелезть через хаотическое скопление валунов, гладких от времени и ветра, скользких от влаги.

Марцель, несмотря на снисходительную помощь Шелтона, порядочно рассадил ладони и коленки, прежде чем перебрался на другую сторону. А Ульрике как издевалась над ними обоими. Скакала бодрой козочкой с камня на камень, почти не глядя под ноги, но легко удерживая равновесие. Туча наползала все ближе. Подул, наконец, западный ветер, сильный, сырой, вымывающий из легких въедливый смолисто-пряный запах кедров.

Не успеем, — резюмировал Шелтон, посмотрев сперва на тучу, а затем на извилистый спуск. И оказался почти прав. Последние тридцать метров до пещеры бежать пришлось уже под проливным дождем. Гром Шандарахл кажется прямо над головой. Синеватые молнии вспыхивали в такт ударом сердца «тум-тум-тум-тум-тум». Марцель жмурился, чертыхался, слепо цеплялся за руку улерики и поскальзывался на мокрой хвойной перине, устилающей землю.

Ежевичные лозы цеплялись за ноги, как лапы голодных чудовищ и тянули, тянули куда-то в темноту, под сырые скалы. Когда дождь перестал молотить по плечам и голове, Марцель даже не сразу это осознал. — Мы где? — спросил он и чихнул. Получилось гулко и смешно. Вокруг царил полумрак. — В пещере, вероятно. Назад к архетипам называется, — хмыкнул стратег.

Ульрики. Здесь случайно змеи не водятся? — Ну, не должны. С подозрительной неуверенностью протянула она. Марцелю невыносимо захотелось очутиться где угодно, только подальше отсюда. «Всё! Или мне отдают сигареты, или я кого-нибудь убиваю!» Шелтон в темноте вжикнул молнией и плюхнул на протянутую ладонь напарника смятую пачку. «Держи. Кстати, если не ошибаюсь, спички были у тебя в кармане джинсов? Я бы на твоем месте не слишком надеялся на то, что коробок останется сухим».

Марцель пошарил в карманах и взвыл. После многочисленных приземлений на задницу и бега под проливным дождем, спички закономерно превратились в мусор. Мокрый-мокрый мусор. — Я самый несчастный человек в этом мире! — Ты — идиот! — А у меня зажигалка есть. — Ульрике, я тебя люблю! Иди сюда!

Ох, вашу ж мать! Я уже не прошу, не при мне, но хотя бы не на мне!

Ой, Курт, извини. Это твоя коленка или Марцеля?

Мать! Зажигалка! В процессе судорожного прикуривания надломленной сигаретой выяснилось, что жизнь не так уж плоха. На рюкзаке улерике сидеть мягче, чем на шелтоне, а у стенки пещеры свалены в кучу ветки. — Это что, гнездо монстра? — блаженно затянувшись, Марсель черкнул зажигалкой. Неровный огонек давал слишком мало света. Стены и свод пещеры казались черными, будто закопченными.

Неряшливая куча веток отбрасывала дрожащие тени. — Скорее, дрова, приготовленные для незадачливых путников вроде нас. Шелтон, сунув руки в карманы, ткнул лохапку Хорреста мыском ботинка. — Ульрике, вы ведь хотели развести костер еще на привале. — Что ж, приступайте. И чем скорее, тем лучше. Стратег брезгливо оттянул свитер от плеча и попытался отжать мокрый насквозь кашемир. — Шванг, хватит баловаться зажигалкой, она все равно не дает нормального света.

У тебя в рюкзаке фонарь. Серьезно? Искренне удивился телепат, вывернулся из лямок и расстегнул рюкзак. В один из свитеров действительно оказалось завернуто что-то твердое. Гляди-ка, вот он, и даже работает. Автомобильного фонаря на 24 светодиода вполне хватило чтобы осмотреть пещеру. Она оказалась не такой уж маленькой. Узкий и высокий вход расщелена с изломанным верхним краем, а внутри комната размером с хороший гостиничный номер.

К дальнему концу пещера снова сужалась, вытягивалась, свод опускался ниже. Это дракон какой-то, подвел итог осмотру Марцель. Вон зубы торчат, ага, а вон там хвост, а мы, получается, посередине между зубами и хвостом, в желудке. Ну и дракону положено быть огнедышащим, так что костер будет тут очень в тему.

К тому же я замерз, промок, хочу курить и вообще все люди сволочи. Твоя логика неподражаема. — Спасибо, Шелтон, в твоей горячей любви ко мне я не сомневался. — Ульрике, так что с костром? Пихнув в руки напарнику фонарь, Мартель подошел к девушке и присел рядом с ней на корточке. — Или дрова слишком сырые? — Сырые, — хмыкнула она, — но костер я вам обеспечу.

Подождите, только отсортировать надо. Ульрекия с тоской оглянулась на вход в пещеру, словно занавешенной сплошным потоком дождя.

Эх, что-то мне подсказывает, что эта гроза надолго. А уже четыре часа вечера, между прочим.

Не будем о плохом, — попросил Шелтон и повёл фонариком, разглядывая свод. — Сейчас, главное, более-менее согреться, иначе мы все простудимся. Кроме внушительной кучки сыроватого хвороста в пещере обнаружились три гладких, относительно сухих брёвнышка. Осмотрев их, Ульрики вынесла вердикт, «Кажется, на этом сидели, но нам пойдёт на костёр, если придётся здесь ночевать».

«Ночевать?» — в ужасе протянул Марцель. Шилсон, перебирающий содержимое своего рюкзака в поисках вещей, полезных для текущей ситуации, только плечами пожал. «Я тоже об этом подумал. Гроза постепенно переходит в проливной дождь. Если он затянется ещё часа на два, что весьма вероятно, то уже наступит вечер. Сперва подниматься по мокрой скале около трехсот метров, потом идти по скользкой тропе вдоль обрыва несколько часов, при том, что постепенно будет становиться все темнее и темнее.

Неразумно, Шванг. Похоже, нам придется ночевать здесь и надеяться, что Вальц не вызовет поисковый отряд. — Они только на третий день выезжают. Со вздохом Мартель присел на бревнышко, достал новую сигарету, пригляделся к оставшимся в пачке восьми и с еще более горьким вздохом сунул обратно. Тут какой-то адский сквозняк, снаружи вроде не настолько холодно было, а сейчас прям как из холодильника несет.

— Это потому, что пещера уходит в самую глубину горы. — Есть! Ульрекья довольно распрямилась, вскоре запахла дымом. — Минут десять, и можно будет греться. Курт, а ты вроде говорил, что у вас запасные свитера были. Так вы бы переоделись. Я отвернусь. — Да, хочешь, смотри. Мне как-то скрывать нечего, — хмыкнул Марцель и медленно задрал толстовку.

Ульрики хлопнула ресницами и захихикала. Водушевленный благожелательным приемом, Марцель, пританцовывая, избавился от толстовки, затем от мокрой футболки, но прямо аккурат во время попытки красиво расстегнуть заевшую от сырости молнию на джинсах, по затылку ему крепко прилетела любовно скрученным в жгут запасным свитером. — Спасибо, Шелтон! Вы так добры, сэр! — Заканчивай с клоунадой, — ласковым голосом посоветовал стратег и, положив фонарь на пол, сам принялся снимать свитер.

Луч света был предусмотрительно направлен в сторону, так что стратег оставался в загадочной полутене. — Кстати, Ульрике, а у вас есть во что переодеться?

Нет, но у меня куртка непромокаемая. «Ну, а штаны?».

Ульрики похлопала по бедрам и грустно вздохнула. «Потерплю пока. Все равно придется идти за ветками для спального места, когда дождь поутихнет». «Ветки для спального места?» осторожно переспросил стратег, расправляя на себе сухой свитер. «Что вы имеете в виду, Ульрики?» «Ты что, никогда в лесу не спал?» искренне удивилась она. «Ну, на земле еще куда не шло, особенно летом, когда тепло.

Но на голых камнях… Не, я бы не рискнула. Но вы не волнуйтесь, мальчики, здесь ёлок полно. Я наломаю лапника и настелю постель. Втроём тесновато будет, но ничего, переживём. У меня и одеяло флисовое есть, толстенькое. Марцель начал потихоньку сомневаться, кто тут предусмотрительный расчётливый стратег. — У меня два одеяла со специальным термослоем.

Ваше флисовое мы подстелим для мягкости, а моими накроем С облегчением выдохнул Шелтон, перехватывая инициативу в благоустройстве лагеря. Быть ведомым ему, очевидно, не нравилось. Так что не замерзнем. Что же касается веток, то пойдем вместе, Ульрики. Вдвоем набрать нужное количество материала получится быстрее. Я бы предложил взять с собой Ишванка, но он, увы, в таких вопросах абсолютно бесполезен.

Может, хватит самоутверждаться за мой счет? «Эта пафосная фраза звучит по-особенному проникновенно, когда ты произносишь ее без штанов». Мартель чертыхнулся, натянул свитер до самых коленок и, скрестив руки на груди, уставился на разгорающийся костер. В Кедровой долине неумолчно шелестел холодный августовский ливень. Промокший, голодный и выбивающийся из рабочего графика Шелтон был совершенно невыносим.

Через полтора часа стало ясно, что оправдываются самые худшие опасения. Дождь, конечно, слегка поутих, но прекращаться на совсем и не думал. У входа в пещеру образовалась большая лужа, пересечь которой в безопасности промочить ноги можно было только в милитаристских ботинках Ульрике. Она вообще оказалась самой предусмотрительной из всех троих и наиболее подготовленной к походу, на зависть Шелтону и к искреннему восхищению Марцеля.

Из трех небольших бревнышек и кучи сыроватого хвороста Ульрике умудрилась соорудить долгоиграющий костер со смешным названием то ли «Надо», то ли «Нодия». Тепла от него было не так, чтобы уж слишком много, но его хватало и на просушку мокрых вещей, и даже на кипячение воды в металлической крышке от термоса. Глядя на огонь, Марцель кутался в одной из одеял с загадочным, но очень действенным термослоем, меланхолично жевал предпоследний сэндвич и думал, что жизнь не так уж плоха.

Ровно до тех пор, пока Шелтон в очередной раз, посмотрев на часы, не спросил «Видимо, ночевать все же придется здесь. Жаль. Я до последнего надеялся, что погода улучшится. Ульрике, что вы говорили насчет лежанок из лапника? Ульрике, до того растерянно ковырявшейся прутом в углях, вскинула голову. — Ой, я покажу.

Тут рядом елки растут, вроде пушистые, так что много веток не понадобится. Нож возьми на всякий случай, но вообще удобнее руками ломать. — Я так думаю. — добавила она и вскочила на ноги, стряхивая одеяло на пол, подхватила куртку и перекинула ее через локоть. «Дождь не кончился, так что ты лучше надень влажный свитер, чтобы этот не испортить. Или, слушай, иди-ка ты вообще без свитера, потом лучше вытришься.

За пятнадцать минут замерзнуть не успеешь». «Одежду я ценю все же немного меньше, чем себя», — хмыкнул Шилтон и с брезгливым выражением ощупал подсыхающие на бревне кроссовки. «Но мокнуть действительно не хочется, так что будем работать быстро». Хоть он и морщился, но во влажную одежду всё же влез. Ну и славно. Ульрике застегнула куртку и надвинула бейсболку на самый лоб. «А Марцель пока за костром последит, ага? Ага!»

На автомате согласился телепат. На периферии сознание замаячило гнусненькое ощущение, как бывает, когда на спуске бегом промахнулся мимо ступеньки и ещё не упал, но изменить уже ничего не можешь. «Так, стоп! Я тут один буду сидеть?» Неприятное ощущение расползалось по организму. Холодом обняло желудок, сдавило горло, тронуло сердце щекоткой.

А если те огненные девушки опять появятся?

Ну да, — подтвердила Ольвике. — А что такого? Тут ни волков, ни медведей теперь не водится, да и вообще зверек к костру обычно не выходит. Ну и люди вряд ли станут спускаться сюда в такую погоду. Мы мигом. Одна нога здесь, другая там. Курт, пошли. Ноги. Она вцепилась в руку стратега, сильно вдавливая ногти в кожу даже сквозь кашемировый свитер, и потянула к выходу. На какое-то мгновение Шелтон оказался полностью дезориентирован.

Резкое вторжение в личное пространство, боль, настойчивость. Он сделал на автомате пару шагов и, только наступив в лужу, опомнился. — Подождите, я тут вспомнил, что у Шванка недавно было плохо с сердцем. Шелтон слегка запинался, дыхание у него сбилось. Медленно, очень медленно он отстранился от Ульрики, едва ли не по одному, отцепляя её пальцы от локтя, и только потом немного расслабился.

И я полагаю, что действительно не стоит оставлять его одного.

Но стоит тащить в лес за ветками, скептически поинтересовалась.

Ульрики. В мыслях её вспыхнул яркий образ. Потрёпанный лис, с осторожностью кружащий вокруг взведённого капкана. У лиса были серые человечьи глаза. — И как он с таким слабым сердцем на тарзанке катался? — Чего-то вы темните, мальчики, — подозрительно сощурилась она. — Но дело ваше. Воркуйте тут, а я и сама справлюсь. Она отвернулась, а Мартель обожгла такой едкой и горячей обидой, что дыхание перехватило.

— Шелтон, иди. Ульрик и права, не такой я больной. Он чувствовал, что губы кривит неискренняя улыбка, но ничего поделать не мог. Разочаровывать ульрики было стыдно до судорог, даже мерзко. К тому же после того случая не было этих, как их, рецидивов. Валите уже отсюда за своими ветками. — Действительно, не было.

Эхом откликнулся Шилтон, машинально поглаживаясь царапанный локоть. — Мы вернемся быстро. А если тебе что-то привидится, то можно просто не смотреть. Потрепанный лис храбро наступил в центр капкана. «Щёлк!», Марцель выдохнул, «Ага!», и закутался в одеяло. Момент, когда Шелтон с Уллирикой вышли из пещеры, совершенно не отложился в памяти. «Значит, просто не смотреть…», и Марцель закрыл глаза.

Это всегда служило спусковым крючком для телепатии. Стоило приглушить одно из чувств, как другое тут же пыталось занять освободившееся место. Обычный слух улавливал потрескивание углей в костре, тихий свист сквозняка в туннеле, уходящем вглубь горы, шорох дождя снаружи и хруст мелких веток под ногами у Шелтона и Ульрики, отходящих дальше и дальше. Слух телепатический жадно тянулся к их разумам, и Марцель ощущал то, что ощущать никак не мог.

Холодные капли воды, стекающие по лицу, по шее, забирающиеся под вырез свитера, чекочущие спину, как невидимые пальцы, мокрые пряди волос, липнущие к щекам, тяжесть ненавистных армейских ботинок, куртка, сползающая с плеч. Причем слышать все это получалось так просто, естественно, что даже становилось немного страшно. А вдруг и там, в городе, эта странная обостренная чуткость останется? Мысль пугала.

Ведь одно дело — сливаться мысленно с двумя приятными, пожалуй, даже близкими людьми, и совсем другое — остаться обнаженным перед толпой, без возможности отделить свою личность от прочих. — Не хочу, — Марцель шептал и не узнавал свой голос, — не хочу возвращаться обратно к хаосу, не хочу в психушку. Шелтонс» улерики действительно не задержались надолго, и четверти часа не прошло, как они вернулись, нагруженные целым ворохом пышных еловых веток.

Правда, при разборе этого богатства вскоре выяснилось, что даже на две лежанки лапника не хватит, пол слишком холодный и неровный. — Я ночью встаю часто, так что сплю с краю, — сразу предупредила Ульрике, наскоро расстелив на еловом ложе флисовый плед. — А вы между собой решайте, как хотите.

Улучив момент, когда Ульрике занялась изготовлением подушки из своего рюкзака и подсохшую костра куртки, Шелтон наклонился к напарнику и шепнул. — Ты спишь рядом с ней? — Вроде ты против совращения малолетних, — не удержался от шпильки Марцель. — Я против того, чтобы эти теоретические малолетние внезапно хватали меня за разные части тела и царапали. Локоть — это еще куда ни шло.

А что-нибудь понежнее… Шелтон выдержал зловещую паузу, и глаза у него сверкнули в полумраке, ловя отблеск костра. — У тебя же явная склонность к мазохизму, так что переживешь. — Ну, спасибо. — Не шипи. И так холодный и скользкий, на гадюку похож. — И да, кстати, Шванг, на голове у тебя полный бедлам, и что-то мне подсказывает, что если ты не приведёшь себя в порядок сейчас, то утром нас, Ульрике, будет ожидать весьма забавный концерт с воплями и плясками.

Марцель чертыхнулся и полез за расчёской. Тем временем, художественно развесив мокрые брюки и носки и сушиться у костра на двух палках, Шелтон забрался под одеяло. Ульрике давно уже лежала с края настила и, кажется, спала, поэтому телепату пришлось бронясь лезть через голову напарника. Еловые иголочки покалывали даже сквозь толстый флиз, жесткий рюкзак никак не мог заменить подушку.

Впрочем, к хреновым условиям для ночлега Марселю было не привыкать. Спал же я когда-то на картонных коробках в подворотне. — Доброй ночи всем! И пусть нас не съест медведь во сне! — Медведи здесь не водятся, Шванг. Тебе уже говорили об этом. — Ну, пусть нас не съест кто-нибудь, водится же здесь кто-нибудь, кто-нибудь хищный, кто-нибудь хищный и голодный.

— Да уймись уже, придурок! Марцель ухмыльнулся и мстительно запустил руки Шелтону по цвитер. — Прибью! От прикосновения ледяных пальцев к животу стратег резко шарахнулся, врезался лбом в стену пещеры и едва не взвыл. — Убьешь при свидетелях? — еле слышно выдохнул Марцель напарнику в ухо, который пытался без лишнего шума отцепить от себя чужие руки.

«Шванг, ты нарываешься! Мне не нужен напарник, который… Мальчики, ну хватит уже!» Сонно пожаловалась Ульрике и перевернулась на другой бок, прижимаясь грудью к спине Марцеля. «Спите! Оба!» И она потянулась вдоль согнутой руки Телепата, накрывая горячей ладонью и его пальцы, и пальцы Шелтона. От прикосновения стратег будто окаменел разум.

Ульрике, я бы вас попросил… — Заткнись, Курт, я устала. И, как ни странно, Шелтон действительно заткнулся. Постепенно рука у него расслабилась, утих и шторм, бушевавший в океане разума. Марцель, ежесекундно ожидавший новых жутких угроз от напарника, весь издергался, вслушиваясь в его мысли. Но они оставались, как всегда, нечитаемыми.

Слишком сложно, слишком много, и стратегия грядущего разговор с Блау шла параллельно с сортировкой фрагментов разрозненных сведений о Даниеле Ройтер, а биржевые графики паутиной опутывали карточный домик рассуждений о возможном укромном убежище Нуаштайна. И чем глубже Марцель нырял, вслушиваясь в напарника, тем навязчивее ему мерещилось, что вот эта злость, вторжение в личное пространство, угрозы и жесткие ответы на любые попытки втянуть стратега в идиотские шутки все это наносное, ненастоящее, наигранное.

Элемент дрессировки. Непривычно ироническая мысль всплыла в сознании Шелтона и растворилась. Ее можно было бы даже принять за иллюзию или часть сна, тем более что стратег действительно уже засыпал. Это Марцель, накрутивший себя за день, никак не мог успокоиться и расслабиться, несмотря на оглушительную усталость. Он лежал и тупо пялился в камень стены поверх Шелтонова плеча, но не мог сосредоточиться толком ни на своих мыслях, ни на чужих.

А потом, когда Шелтон уже.

Совершенно точно заснул, Ульрике вдруг прошептало «Марцель, а ты все-таки любишь ежевику или нет?».

От неожиданности телепат ответил честно «Люблю, но зрелую, в смысле сладкую». — Тогда обернись, только тихо, не разбуди его. Марцель осторожно повернул голову, а Ольвике в то же время приподнялась, нависла над ним, опираясь на локоть. — И где ежевика? Телепат ничего не мог поделать с собой, губы сами в улыбке разъезжались.

— Ты дурак, — очень серьезно спросила Ольвике, — сам же понимаешь, что это предлог такой. — Провокаторша! Марцель тихонько, стараясь не разбудить напарника, приподнялся навстречу ей. Дыхание смешивалось. — Тебе сколько лет? Скажи, очисти мою совесть. — Не скажу, — улыбнулась Ульрике, но Марцель это уже не увидел, ощутил.

Щекой, краешком губ, языком. — Достаточно. И тебе на самом деле ведь без разницы? Дыхание сбилось. Рядом Шелтон спал и во сне прижимал к своему животу ладони Марцеля и Ульрики, со всей своей природной жадностью, уверенностью в неоспоримом праве старшего, сильного и с какой-то болезненно-нежной заботливостью. И от этого сердце почему-то начинало колотиться как бешеное.

— Похоже на секс втроем. Марцель улыбнулся, и уже Ульрики впитала его улыбку — щекой, краешком губ, языком. У дурацких, неловких поцелуев был кисло-сладкий привкус недозрелой ежевики. — А это затягивает… — сбивчивым шепотом констатировал Марцвель через четверть часа.

— Плечо, шея, снова плечо… Кожа теплая, влажноватая, футболку с широким вырезом можно просто сдвинуть вправо или влево… Вот черт, я с ума сойду, и у меня затекла.

Рука. «А ты как?».

Хочу, — буркнуло Ульрике куда-то за ухо, — а придётся спать. — Почему? — Марсель даже не понял сначала, но шевельнул ногой и тут же задел Шелтона. Тот пошевелился во сне, но, к счастью, не очнулся.

А-а-а, да, проблема.

Угу, — грустно вздохнула Ульрике и потерлась лбом о его плечо.

Завтра утром всё будет по-другому. — Уже не до всякого такого.

С чего ты взяла? Костер выстрелил угольком. Марцель вздрогнул, въехал коленкой Шелтон в бедро и с перепуга создал такую реалистичную иллюзию внушения сна, что сам в нее поверил. — Ладно, вечер не к черту, зато Шелтон нас не спалил. — С чего? Я просто знаю, — сказала Ульрике и зевнула. Ее тоже задело внушением хоть и самым краешком.

Спи. Она мягко опустилась на еловую лежанку и чуть ползла вниз, упираясь лбом в лопатки Марцеля. Ее тепло ощущалось даже сквозь свитер.

И прости, пожалуйста.

За что? Ульрике не ответила. Мысли у нее сонно поплыли. Марцель осторожно улегся и тоже попытался хотя бы задремать. Получалось не слишком хорошо. Ульрике снилось что-то хреновое. Она иногда напрягалась, каменела, потом вдруг Воздух всхлипывало или втягивало воздух со свистом через плотно стиснутые зубы. Костер потрескивал, капала вода снаружи, то ли с деревьев, то ли дождь накрапывал, и пахло дымом и сыростью.

Из глубины пещеры доносились жутковатые звуки, слабое царапание, стук, временами Марсель услышались даже шаги. Он плотно-плотно закрыл глаза и прижал лоб к плечу Шелтона и постарался перелить у лирики немного холодного спокойствия Стратега. После напряжённого, полного эмоциональных потрясений и физических нагрузок дня телепатия выматывала посильнее бега с препятствиями, но зато Ульрике стало потихоньку успокаиваться.

Кажется, Марцель так и заснул, не разрываясь цепки с ней и с напарником. Или, как подсказывал здравый смысл, скорее потерял сознание от переутомления. Около трёх по полуночи, и это Марцель знал совершенно точно, ему приснился сон. Просон, впрочем, он тоже сразу догадался.

Костра никакого не было, зато вокруг лежанки в беспорядке стояли прямо на каменном полу глубокие медные чаши, в которых пылал огонь. Впрочем, кое-что было настоящим, например, шелтон, до боли стискивающие его пальцы, или ульрики, тихо сопящие в спину. Мартель вывернул шею, вглядываясь в узкий проем пещеры, уводящей вглубь горы. Там, в нереально тёмной арке, стояла обнажённая женщина.

Кожа у неё была, как гречишный мёд, а на лицо свешивались перепутанные чёрные волосы. Словно почувствовав взгляд Марцеля, женщина улыбнулась и медленно повела рукой, указывая на пещеру за своей спиной. Один раз, другой, как непонятливому ребёнку. — Да дошло до меня, дошло! — ворчливо отозвался Марцель, сползая обратно на лежанку.

«Утром прогуляюсь». Марцель проснулся. Сильно пахло дымом и немного поджаренным хлебом. Невидимое солнце так ярко сияло, что его настырный свет протискивался даже через ломаную щель прохода в пещеру. Придавливала двойная тяжесть одеял, ласкала щеку мягкость свитера, кашемирово-нежного, пахнущего любимым горьковатым парфюмом Шелтона. «А-а-а, проснулся наконец-то.

Курт, ты был прав. «Не позже девяти, не раньше восьми», — восхищенно протянула уль реки откуда-то справа из слепой зоны. Стратег выркнул. «Я просто слишком хорошо его знаю. Ну, может, хватит меня обсуждать, а?» Марцель, проморгавшись, уселся на примявшейся за ночь щейловой лежанке и с хрустом потянулся. «Подумаешь, проспал. Спокойный сон полезен для психики».

Все, кроме него, уже давно встали и привели себя в порядок. Шелтон задумчиво хрустел под жаристым хлебцем, наблюдая, как Ульрике возится с костерком. Обугленные остатки бревнышек были сдвинуты вглубь пещеры. — У меня в рюкзаке, оказывается, бутерброды завалялись, аж четыре штуки. Но если ты не поторопишься, то и оставшийся один уплывет, — серьезно пообещала Ульрике, не оборачиваясь. — А вы уже три между собой потелили, что ли?

Обиженно вскинулся Марцель, но тут его взгляд упал на чёрный зёв пещеры, уходящей в глубину горы. «А… А у меня ночью было видение…» Шилтон брезгливо сковырнул с хлебца приставший уголёк и поинтересовался. «О чём?» «Видение? Это круто!» вздохнуло Ульрике. Мартель хмыкнул. «Знаете, за что я вас обожаю? Вы не называете меня психом, даже когда я говорю всякое странное!» «Странное?» Ульрике, наконец, соизволила обернуться, хмурая и удивлённая.

— По-твоему, видеть вещи и сны, засыпая в пещере равнёхонько под могилой Манон, это странно? — Ну, ты даёшь, Марцель, это самая нормальная вещь в мире. — Могила прямо над нами? По спине у Марцеля пробежал холодок. — Мне снилась женщина. Она указывала пальцем туда.

Телепат кивнул в сторону узкого конца пещеры. Очень настойчиво показывала. Несколько раз. — Как думаете? Он замялся. Шелтон за предложение послушаться женщину из сна мог и за трещину отвесить. «Я не настаиваю, конечно. В общем, короче, можно мне прогуляться туда? Ну, вглубь пещеры?» «Нет». Шелтон в подобных вопросах был ужасно предсказуем.

«Вместе пойдем». А вот Ульрике вносила элемент хаоса. «Ты не шутишь?» Марцель переполз по лежанке, встал, босиком прошлёпал по пещере и посмотрел у лирики в глаза. Ни тени на смешке, ни во взгляде, ни в мыслях. «Думаешь, там может что-то быть?» «Я тоже думаю, что там может что-то быть», Шилтон разглядывал обгрызенный по краям кусочек хлеба так, как будто хотел прочитать на нём код защитной системы Центрального банка Европейского конгломерата.

«И именно поэтому вам идти не стоит». — Да что там может быть такого? — спылил Марцель. — Змеи? Я кроссовки надену. И вообще, от укуса гадюки не умирают. Сразу. Шванг. Я сказал нет. — Да почему? — Да потому, что вот такая корка, как здесь, могла образоваться только при температуре от тысячи ста градусов и выше, — тряфкнул стратег.

Эта пещера буквально обгорела до кости, до камня. Я полночи ломал голову, пытаясь понять, что могло запечь вот это всё до состояния гладко-эмалевой корки. Здесь преобладают поливошпатовые породы, температура плавления у них ниже, чем у глины кварца, но тем не менее. Вулканическая активность тут в горах нулевая, и я думать не хочу, какая хрень случилась в этой пещере, причём не пару тысяч лет назад, а недавно, так, что на оплавленной и застывшей поверхности не успели появиться царапины, трещины и сколы.

— Шелтон! — Марцель ошалело захлопал глазами. Внутренний стратег был абсолютно спокоен. Орал он для ульрики, чтобы перетянуть её на свою сторону. Не обаянием, так хоть скандалом. Разница между внешним и внутренним ошарашивала. — Ты чего?

Под ноги посмотри, придурок! Это было уже тише, зато от души. Марсель опустил взгляд. Камень под ногами не был идеально гладкий, в выпуклости, плавные углы, впадин и щели. Босые ступни кололи веточки, грязь и сухие сосновые иголки. Но, если присмотреться, сам пол скорее напоминал неровную поверхность валуна за несколько лет, обкатанного морем. — Ты думаешь, это…

— Нет, не думаю. Шелтон прикрыл глаза и вслепую кинул недогрызенный кусочек хлеба в костер. Неприятно запахло горелым. «Я думаю, что вообще не стоило оставаться в этой пещере на ночь. И если уж ничего с нами пока еще не случилось, вдвойне глупо задерживаться здесь дольше необходимого и лисоваться глубже в туннеле». Марцель инстинктивно потянулся к напарнику, и как на стену налетел.

Шелтон определенно до чего-то додумался, но результаты своих размышлений тщательно скрывал. Телепату вяз в верхних, самых быстрых и хаотичных мысленных потоках, о более глубоких и говорить было нечего. Плотные, обжигающе-холодные, царапающие, как вода, перемешанная сколотым льдом. В деле Штайн, астротек тоже что-то прятал, но это было иначе. Марцель вслушивался, вслушивался и никак не мог понять, о чем думает напарник, он злится или боится.

А потом Ульрики поднялась, легкая и светлая, и в три шага пересекла расстояние, отделяющее ее от стратега. — Курт! — окликнула она, присела перед ним на корточки и положила узкую ладонь ему на шею. — Я обещаю, что сейчас с Марцелем ничего не случится. — Ты что-то знаешь?

Да. — Но не скажешь? — Нет. И ты, Курт, уже догадался Почему? Шелтон обернулся к напарнику, а затем вдруг склонился к Уллирике, едва ли не прижимаясь губами к ее уху, и что-то еле слышно прошептал. В мыслях взметнулись холодные потоки, и Марцель различил только «Тебе нужен?». Уллирике механически перебирала волосы у Шелтона на затылке.

Тонкие пальцы, коротко остриженные ногти, плавные движения.

«Нам. Обещаешь, что…».

Пальцы замерли.

«Да. Да.»

Шелтон шумно вздохнул и отстранился. Взгляд у него неприятно застыл. Тогда пойдем вместе. Конечно, стратег был упрямее всех, кого Марцель когда-либо знал, но иногда ему приходилось уступать, как правило, законам физики. То, что идти вместе не получится, стало ясно, когда стенки туннеля сошлись так близко, что даже Марцель с трудом мог проскочить между ними. Ульрике, скинув куртку, еще могла кое-как протиснуться, но не Шелтон.

«Пойдёте дальше вдвоём?» Мартель нервно перебросил фонарик из правой руки в левую и сглотнул. Ага. Туннель шёл вниз под приличным наклоном. Оплавленная поверхность под ногами опасно проскальзывала. Из глубины пещеры веяло слабым ветерком, влажным, ледяным, слегка плесневым, похожим на дыхание умирающего. И от этого кожа у Мартеля становилась неприятно холодный и влажный, и его начинал бить озноб.

Солнце сюда уже не доходило, единственным источником света оставался фонарь.

А если батарейки вдруг сядут?

А если дальше проход сузится еще сильнее? В тон его мыслям поинтересовался Шелтон. Или ты поскользнешься и сломаешь ногу? Как будешь выбираться? — Не поскользнусь. — Я не понимаю, откуда такое упорство, Шванг? Сквозь одежду проступает угольная чернота, обнажаются медленно кости, цепочка с дешевым амулетом плавится, как сырная стружка в духовке, последними сгорают почему-то волосы, такие же ярко-рыжие, как пламя.

Мартель прерывисто вздохнул и крепко сжал фонарь. — И не поймешь. — Шелтон, я быстро, правда. Если задержусь, пнешь меня потом, а если сломаю себе ногу, бросишь подыхать. Договорились. Шелтон равнодушно отвернулся. Ульрики наблюдала за их диалогом молча, и глаза у нее красновато-блестели в темноте, как у птицы.

Марцель хмыкнул, подернул толстовку и гордо проследовал в сужающиеся устья пещеры. И только когда ступил за поворот, понял, что забрал единственный фонарь, и Шелтон остался в полной темноте. В полной темноте, под толщами и толщами скал. «Эй!» Марцель замер, и на него тут же налетела улья реки. Мягко, почти сразу остановившись.

«А тебе там, э-э, нормально? Одному?» Стратег ответил с задержкой, а голос у него звучал гулко. Эхо было виновато. «Разумеется. В отличие от тебя я не ребёнок, Шванг. Возвращайся скорее. И целым». Марцель стиснул зубы и осторожно, мелкими шажками двинулся по туннелю, стараясь действительно не навернуться на скользком камне. Теплые пальцы ульрики жестко впивались в локоть, словно она боялась потеряться.

Но поступь была уверенной, а в мыслях бушевало всепожирающее пламя. Жар, искры, треск камня и стон металла. Туннель постепенно становился уже. Разум, кажется, сосредоточился только на звуках и тактильных ощущениях. Свет от фонаря разливался будто бы в ином пространстве, за туманно-сумеречной пеленой. Марцель видел камень, но не мог осознать, что это камень.

Зато ладони осязали поверхность скалы. Холодная гладкость, плавные углы, водный конденсат точно испаренного больного. Каждая капля подтек, каждая выпуклость и впадинка, все смутно знакомое и понятное. Так маленький ребенок в бреду ощупывает лицо склонившейся над ним матери. Это и было, как во сне, или в невесомости, и чувство и реальности разрасталось в груди, как ядовитая плесень.

Мартель слышал свое дыхание и биение сердца, и сердце Ульрики тоже, и даже ток крови в ее венах. Он слышал тяжелое скрежетание камней, неизмеримой массой давящих на свод пещеры, слышал, как сухие кедровые корни слепо тыкаются в сухом и скудном почвенном слое, как шелестит песок, ссыпаясь от ветра в щели. Слышал, как размеренно дышит Шелтон. По вдоху натрия удара сердца пульс замедленный, ровный, уверенный.

А потом туннель вдруг резко нырнул вниз. Мартель вскрикнул, фонарь покатился куда-то в темноту, жесткая поверхность врезалась в спину, лопатки, локти, затылок. Несколько секунд слепого ужаса, и стало ясно, что падать, в общем-то, некуда.

Мы где?

В пещере. Напряженным голосом откликнулось у лирики. Звук шагов, металлическая дзен, фонарика, задевшего камень. И свет стал ярче.

Марцель, смотри, мы как будто в шатре.

А, по-моему, как в гробу. Она фыркнула. — Моя версия звучит оптимистичнее, не находишь? Марцель потряс головой и, наконец, сел, оглядываясь. Если эта часть пещеры и напоминала шатер, то завалившийся набок, испечренный мелкими и крупными складками, изгрызенный временем до дыр, в каждую из которых могла протиснуться крупная собака. Но при том, что структура скал была ломаной, поверхность даже на взгляд казалась очень гладкой. — Ульрике, здесь ведь то же самое, что было там, да? Оплавленный камень, то есть глина, то есть палевные породы…

Полево… Шпатные… Ну, черт, как это Шелтон запоминает? В общем, ты поняла?

Я тоже не знаю, как называется этот камень, и камень ли это вообще?

Призналась она и провела по скале раскрытой ладонью, собирая в горсть влагу.

Да мне и неинтересно, но оно такое же, как наверху. Тут большой наклон, нам придется постараться, чтобы выбраться.

— Да погоди ты с выбраться, — поморщился Марсель. Одна мысль о подъеме и сердитом Шелтоне вызывала приступ зубной боли. — Если мы пришли, надо сначала осмотреться. Я хочу понять, почему мне приснился тот сон. — Тогда осматривайся, — согласилась Ульрике, пихнула ему фонарь и растянулась на холодном камне, слепо глядя вверх. — А я отдохну.

Сначала Марсель бородил вдоль стен, но безрезультатно. Везде было одно и то же. Гладкий камень, кое-где стеклянные вкрапления, кое-где трещины, но опять-таки со сглаженными краями. Ни загадочных надписей, ни даже гари, хотя ладони от постоянных прикосновений к камню становились коричневыми. Просто грязь. А потом, в углу, под нависающей складкой скалы, что-то блеснуло.

Марцелью сперва показалось, что это очередное кварцевое окошко, только размером побольше, но, присев на корточке, он с удивлением обнаружил во впадинке на полу хаотичную россыпь металлических кругляшей. Один из них был побольше, сантиметра полтора в диаметре, остальные мелкие. Они как будто влипли в поверхность камня. Марцель достал нож и принялся аккуратно выцарапывать кругляши. Поддались они не сразу.

Каждой приходилось долго и упорно поддевать, скрести, выталкивать лезвием, как рычагом. Все выковырять так и не удалось, но те, что отскочили от скалы, Марцель рисовал по карманам. Затем обтер об себя грязные руки и выпрямился. Медленно, но неотвратимо наваливалось ощущение запредельной жути. — Эй, Ульрике, ты как? — Плохо, — послышала издавленная.

Увлеченный поисками, Марцель только сейчас заметил, что дыхание Ульрики сбилось и участилось.

«Я… Я несколько дней провела в маленьком ящике. Было страшно. Уже давно. Эй, эй, только не говори, что у тебя… Что-то типа клаустрофобия. Но я себя контролирую, правда».

Марцель присел рядом с ней. Посиневшие губы, дрожащие веки, тёмный ужас в груди. — Я вижу, как ты контролируешь. Пойдем. — Секундочку. Мартель встал на колени около подозрительного участка пещеры и, подсветив себе фонариком, тщательно вгляделся в оставшиеся металлические кругляши, в трещины и изломы, в странные блестящие участки, подозрительно скользкие на ощупь. — Главное запомнить, а Шелтон уже разберется, что к чему.

Давай живей. Ульрики едва стояла на ногах, и невин на девчачьих ноток в ее голосе поубавилось, сейчас он звучал хрипло, слегка постарушище. «Меня сейчас тошнит, только не на меня!» Раньше Марцеля не представлял, какой это адский труд — тащить полуобморочную девицу на полголовы выше себя по узкому туннелю, в котором и в одиночку-то едва пройдешь. Хорошо еще, что Ульрике сама передвигала ногами, пусть и с горем пополам.

Ей требовалось только опора, а уж плечо телепат был готов подставить всегда. Хребта. Через целую вечность по субъективному времени стены туннеля раздались в стороны, а Шелтон, не спрашивая ни о чем, подхватил ульрики на руки и коротко пообещал «прибью». За что именно, он не уточнил. Вчерашней непогоды и следа не было. Яркое солнце нежилось на кромке восточного хребта, небо точно сияло собственным светом, крустально-голубое, без единого пятнышка облаков.

После дождя запахи и краски стали ярче. Вчера синеватая сосновая хвоя и темно-зеленая еловая оказались пропыленными, выцветшими, как ворс затертого ковра, а сегодня цвета стали сочными, напитанными жизнью и хотелось пить и пить их глазами до бесконечности — пахло озоном, размятой травой, смолой кедров, щекочущей слегка искусственно, сырой низинной почвой, грибницей и мхом.

После визуального и альфакторного голодания в каменных туннелях, у Мартеля даже голова немного закружилась. Он немного отстал от напарника и нагнал его уже у относительно сухого взгорка, куда Шелтон усадил бледную ульрики. «Как вы себя чувствуете?» Шелтон спрашивал, не нуждаясь в ответе. Булавка в рукаве свитера уже была разомкнута и царапала чувствительное запястье, стимулируя пробуждение биокинетических способностей.

Мартель начал машинально расчесывать свою руку, хотя и понимал, что болевые ощущения фантом. «Меня тошнит». Губы Улерики стали сухими и белесыми, как после долгого недуга. «И затылок ломит, и еще ноги покалывает, как будто они онемели. Я не знаю, что…» «Дышите глубже.

Сейчас все должно пройти», — посоветовал Шилтон и незаметно вогнал булавку поглубже под кожу. «Просто дышите». По симптомам похоже на паническую атаку, но у вас ведь не беспричинный страх, да?

Причина есть, была, давно.

Шелтон осторожно положил руку Уллирики на лоб. — Закройте глаза. Мартелю было привычно до теплого, ёкающего чувства в сердце испытывать биокинетические способности напарника на себе, а вот видеть, как он лечит кого-то другого, странно и слегка нелепо. На первый взгляд Шелтон ничего и не делал, так, водил кончиками пальцев по лбу улерики, обрисовывая линию бровей, контур век, рта, больше похоже на ласку.

Но побелевшее лицо постепенно вновь расцветало красками жизни. Возвращался на скулы нежный румянец, темнели губы, дыхание выравнивалось, пусть и медленно. Это были уже несудорожные полувзхлипы-полухрипы, от которых у Марцеля кровь стыла в жилах. Когда Шелтон отстранился, Ульрики инстинктивно потянулась за ним, приподнялась, привалилась к боку, обхватила руками, прижала щекой к плечу, резко выдохнула.

И Шелтон тоже, от неожиданности и вторжения в личное пространство, а потом спросил тихо «Вам лучше?» «Ага», — Ульрики потерла щекой о его плечо и улыбнулась. «Да ты волшебник, Курт!» «Ну да, он волшебник, только злой», — встрял Марцель, подбираясь поближе.

Вид ульрики, обнимающий Шелтона со счастливой улыбкой на устах, почему-то раздражал неимоверно. «Может, наслать такое проклятие, что ни один врач не спасет. Если ты в порядке, то, может, будем собирать вещи и пойдем уже? А то Вальс всю местную полицию на уши поставит». Шелтон проследил за его взглядом и хмыкнул. — Шуанг, а ты ведь ревнуешь. — Что? — Марцель аж задохнулся от возмущения.

Чего тебя-то ревновать? Ульрике разом перестала улыбаться и уставилась на Марцеля с очень обиженным видом. — Вообще-то, дорогой друг, — серьезно произнес Шелтон, старательно глядя в сторону. — Я имел в виду Ульрике. — А-а-а, — запоздало сообразил Марцель. — А-а-а, — сделал он единственно правильный вывод. — Конечно, я ужасно ревную, Ульрике, вот просто лопаюсь от ревности.

И хорош ржать. — Идите, что ли, правда, вещи собирать, — махнула Ульрике рукой, отсмеявшись и, наконец, отлепилась от Шелтона.

А я еще тут поваляюсь. Что-то мне пока не совсем хорошо. Как вспомню ту пещеру, опять тошнит.

Это потому, что ваше физическое состояние тесно связано с эмоциональным, — объяснил Шелтон. Шеллтон поднялся на ноги и небрежно отряхнул иголки и землю с брючин. «Шванг, идем!» Прозвучало это подозрительно похоже на «шванг к ноге», но Марцель почти не обиделся. В кармане у него звенели загадочные металлические кругляши, чьё происхождение мог определить только Шеллтон. «Странные штуки, на монетки не похожи».

Задумавшись, Марцель пропустил момент, когда они вернулись в пещеру. Шеллтон сразу приступил к делу и начал заливать костёр водой из бутылки. Угли фыркали и шипели, зола взмывала душными облачками. Недоеденный бутерброд валялся на смятом флисовом одеяле в двух шагах от кострища. После свежего воздуха снаружи, гарь и пыльный запах пещеры чувствовались гораздо острее. — И как? Оно того стоило.

Что? Марсель на автомате сунулся в мысли напарника, наткнулся на глухую стену раздражения, аж зубы заныли, и пробкой выскочил обратно. Шелтон явно был не в духе. — Ну, там определенно что-то случилось, такие же оплавленные стены, как тут, может, даже сильнее, оттуда еще дырки расходятся в разные стороны, но я не полез, узко, запросто застрять можно.

Шелтон на секунду замер. — Хм, только из-за того, что можно застрять, а так бы полез? — Интересно же, — кивнул Марцель и сдул муравья с бутерброда. После исчитывания болезненных ощущений у лирики, аппетит начисто пропал, но простая логика подсказывала, что перекусить перед долгой обратной дорогой было бы разумно. «Всегда хотел спуститься в заброшенные туннели метро под Шельдорфом.

Говорят, там водятся двухметровые крысы, прикинь?» «О, да, двухметровые крысы как раз в сфере твоих интересов», — саркастично откликнулся Шелтон, вороша мокрой, остывшей углепалкой. — Значит, клаустрофобии у тебя нет, даже в зачаточной степени. — Какая клаустрофобия! — тут заржал уже Марцель, причем с полным правом.

Забыл, что ли? В Кернсберге я по трубам полтора километра прополз, а мучился только отсутствием туалетов, ну и когда пришлось за маренгой шпионить. Я тогда еле-еле поместился в сейф под столом, дышал через трубочку. «Все это прекрасно, Шванг». Не прекращая складывать одеяло и подсохшие за ночь свитера в рюкзак, Шелтон окинул напарника внимательным взглядом. «Но о поразительном бесстрашии, внушающем опасение в твоем психическом здоровье, мы поговорим позже.

Если у тебя самого нет клаустрофобии, то как ты мог не заметить ее проявление у Ульрики?» Кусок хлеба встал у Марцеля поперек горла. «В смысле, как? Ну, может, задумался. «Настолько, что пропустил даже такое яркое явление как паническая атака?», — скептически поинтересовался стратег. — Странно.

Обычно ты дергаешься, как припадочный, когда я начинаю болевую стимуляцию биокинеза, хотя к физиологическим проявлениям телепаты менее чувствительны, чем к психическим. — Твои способности вообще-то работали в пещере? — Да, — рявкнул Марцель, инстинктивно натягивая на себя флисовое одеяло. Желудок скрутило от скверного предчувствия. Происходившее в пещере вспоминалось плохо, урывками.

Вот он идет по узкому туннелю, задевая плечами стены, слушает Шелтона и Ульрике, ощупывает стену, влажность становится все больше, а потом… ну, не знаю, кажется, нет. Марцель очень медленно положил недосвернутое одеяло на пол и сел. Ноги отказывались служить, подло дрожали и подгибались.

Что такое, Шванг? — Голос Шелтона был совершенно спокойным, как океан в штиль. — Просто я тут подумал… — Марцель вспоминал ощущения, которые преследовало его в пещере, легкая дезориентация в пространстве, провалы в памяти, чувство нереальности. — Я тут подумал… Это было очень-очень похоже на то, то, что было, когда появлялись те сгорающие девушки.

Только девушку я внизу так и не увидел. Ульрики помешало. — А чёрт знает! Марсель сгорбился. При мысли о том, что один из сгорающих призраков стоял за плечом всё то время, пока телепат находился внизу, становилось зябко. — Там вообще место хреновое, странное какое-то. Я иногда начинаю думать, что мысли просто так не рассеиваются. «Закон сохранения энергии, понимаешь?

А человеческий разум — это такое море энергии!» Мартель нервно облизнул губы. Взгляд Шелтона, даже через плечо, под аккомпанемент суетливой возни с вещами, был слишком внимательным и цепким, чтобы сохранялось чувство комфорта. «И вот я думаю, куда пропадают мысли, желания и мечты после смерти? Растворяются просто так? Но ведь энергия взрыва или там тепло от костра не уходит в никуда.

Может, мысли впитываются в пространство, в землю там, в стены, если это дом, или в камни, как здесь. И моих способностей не хватает, чтобы расслышать эти остаточные мысли, но я что-то чувствую, как внизу в пещере, или тогда на мосту, когда я в первый раз увидел Увидел, произнести это оказалось сложнее, чем подумать.

Увидел Даниэлу Ройтер. То есть ты полагаешь, что эти твои «призраки» могут оказаться сгущенными мыслями? Шилтон перестал делать вид, что занимается сборами и уселся напротив, поджав под себя ноги. И даже сейчас, в грязном измятом свитере, лохматой со следами сажи на лице, он умудрялся выглядеть холеным, ухоженным, сыном цивилизации в лучшем смысле этого слова. Рассуждения о призраках и прочей мистике настолько диссонировались его образом, что Марцель невольно потянулся к разуму напарника, проверить, не издевается ли он.

Не издевался. Действительно был заинтересован. Марцель поерзал на месте. — Ну, ты же понимаешь, ничего точно сказать нельзя. Я с такими штуками, как здесь, раньше не сталкивался, даже когда у меня способности еще не были частично заблокированы, Хотя я тогда так странно мир воспринимал.

Очень мало чего тогда казалось удивительным. Так что я мог и натолкнуться на нечто подобное, но просто не обратить внимания. Если хочешь, на досуге повспоминаю. Ты же не заставишь меня, нет? Не стоит. Вот в умении чувствовать границы Шелтону отказать было нельзя. Я потом поищу информацию по своим каналам.

Лучше скажи, не было ли еще чего-нибудь необычного в той пещере, кроме блокирования телепатии? Все оплавлено. С облегчением перешел он к более приземленным материям. Даже мысленно возвращаться в те времена, когда между своей личностью и чужими не получалось провести грань, было жутко и тошнотворно. Даже сильнее, чем наверху. Ну, на первый взгляд. Плюс в полу были какие-то странные штуки.

Я их еле выковырял. Некоторые вообще намертво влипли. Марцель торопливо зашарил по карманам в поисках железных кругляшей из пещеры. «Я тебе потом воспоминания скину, ладно? Может, увидишь то, что я пропустил. И вот на эти штучки глянь. Лапу давай». Шелтон подставил ладонь, и Марцель аккуратно пересыпал ему железки. Они были теплые, нагрелись от тела и немного влажные.

«Интересно…», — стратег повертел один из кругляшей, попробовал его на изгиб, даже лизнул. «Очень интересно… Это монеты?» «Нет…», — Шелсон перевернул кругляш и осторожно дотронулся ногтем до бугарка в центре. «Это пуговицы… Думаю, что с джинсовой одежды… Крупные с брюк, мелкие с куртки… Обычно для изготовления пуговиц используется никель, черный никель, медь, бронза, намного реже алюминий или латунь.

У всех этих металлов кроме никеля температура плавления около 1000 градусов по Цельсию или ниже. И вот эти пуговицы шванг сделаны как раз из никеля. На крупной можно разглядеть остатки логотипа. Шелтон мягко провел указательным пальцем по плоской стороне пуговицы. Я бы предположил, что это переплетающиеся буквы «Р» и «С».

Возможно, логотип «Риал Стил». У тебя как-то были джинсы этой фирмы, кстати говоря. Потом еще раз взгляну на фотографии Даниэлы Ройтера и проверю. Но если я правильно помню, она тоже отдавала предпочтение «РС». К сожалению, пуговицы слегка оплавлены, и я могу ошибаться. Но что-то мне подсказывает, что в той пещере погибло именно Даниэлла Ройтер.

«А теперь покажи мне воспоминания, Шванг». И Марцель показал. Пока он справлялся с головной болью после сеанса слива воспоминаний, Шелтон обрабатывал полученную информацию и вслух озвучивал выводы. Те металлические кляксы, скорее всего монетки по десять и пятнадцать центов, они из легкосплавного медного сплава. Кольца, намертво влипшие в камень, монеты в два креда.

Ободок у них мельхиоровый, в центре кольца латунь. Она, похоже, полностью расплавилась, ободок же виден достаточно четко. Из этого следует вывод, монета была подвержена нагреву в температурном диапазоне выше 900, но ниже 1100 градусов. Учитывая состояние медных монет и оплавление палевошпатных пород, я бы предположил температуру в 1050 градусов.

Причем у стен пещеры температура была на 100 градусов выше. — А теперь вопрос, Шванг, что могло вызвать такую температуру? И почему сама пещера нагрелась сильнее, чем-то, что было в ней? — Ты правда спрашиваешь или вслух рассуждаешь? — Спрашиваю. Скупо улыбнулся Шелтон. Марцель растерялся. — Эм, ну, может, кто-то нагревал стенки пещеры, потому что не мог видеть жертву и поджечь сразу ее? В смысле, может, у него был какой-нибудь переносной аппарат, который не пролезал в туннель.

— Объемный, но достаточно легкий, чтобы тащить его по горам весь день, — скептически продолжил стратег. — Нет, Шванг, техника здесь ни при чем, тут замешано нечто принципиально иное. Шилтон прерывисто вздохнул, машинально натягивая рукава до кончиков пальцев, и у Марцеля по спине пробежали мурашки.

Почему-то казалось, что близко, слишком близко стоит что-то невыносимо жуткое. Настолько, что разум отказывается осознать присутствие этого чего-то. Шелтон будто облекал это в слова, а оно ликовало.

Кто-нибудь, уберите от меня мое воображение.

Мартель не мог пошевелиться.

А что тогда?

Полагаю, что мы имеем дело с пирокинетиком, — тихо произнес Шелтон и подобрал с полоуголек, потухший, черный, оставляющий на коже грязные следы. Мне уже приходила в голову такая мысль, когда ты показал мне возгорание самого первого призрака. Конечно, пока никто не описывал случаи столкновения с пирокинезом, даже доктор Леоне. Однако и сочетание биокинеза со стратегией у одного носителя он не встречал до знакомства со мной.

Так что, возможно, все. Раньше я склонялся к версии, что тебе кто-то внушает кошмары Шванг, но эта пещера, он медленно провел угольком по гладкому полу, жирная черная черта, как линия таблицы над итого и пуговицы. Я бы предположил, Шванг, что некто или нечто имеет способность увеличивать кинетическую энергию молекул объекта и провоцировать самовозгорание.

Я не многое могу сказать о пирокинетике или его способностях, «Не хватает информации, но кое-какие выводы у меня есть». Шелтон посмотрел из-под лобья, одновременно будто бы и на напарника, и мимо него. Первое. Наш пиротехник может поджигать лишь те предметы, которые находятся в зоне его видимости.

Второе. Он — местный житель, хорошо знающий тропы, либо телепат, способный выследить жертву по мысленному шуму. Третье. Каждый постулат один штрих угольком, одна вертикальная черточка поджирной линии и того. Он находится в неплохой физической форме. Четвертое. Он обладает атлетическим телосложением, рост ненамного меньше моего или, возможно, даже больше, ширина плечи и грудной клетки больше.

Пятое. С вероятностью 90% убийца-пирокинетик мужчина. Шестое. Процесс воспламенения объекта идет в несколько стадий. На первой, назовем ее условно «цепка», пирокинетик настраивается на объект. Температура при этом повышается не сильно, повышение зависит от теплопроводности объекта.

На второй, активной стадии, идет лавинообразное накопление энергии. При достижении критического порога, объект загорается. После этого происходит спад. Седьмое. Уголек стесался до крошки и Шелтон царапнул ногтем по камню. Вибрирующее ощущение отдалось в костях до самого плеча. Итак, седьмое.

Способности к пирокинезу не безграничны. Температурный порог примерно 1050 градусов, длительность пирокинетического воздействия небольшая. Восьмое. Скорее всего, над огнем, то есть над прямым следствием своих действий, пиротехник власти не имеет и может пострадать сам. Посмотри, в нашем случае оплавлена не только та пещера, где спряталась Даниэла, но и вообще весь отрезок пути вплоть до выхода.

Почти наверняка пирокинетику пришлось спасаться бегством из-за потери контроля над способностями. И, наконец, девятое. После прекращения пирокинетического воздействия, объект остывает на порядке быстрее, чем в естественных условиях шванг. — А это-то почему? — не выдержал Марцель. — Очень просто, иначе бы ты так легко эти пуговицы не отковырял.

Шилтон кисло улыбнулся. — А так, выходит, что камень остыл достаточно быстро, чтобы пуговицы не успели вплавиться в него. Я даже могу предположить, что произошло в этой пещере Шванг. Стратег растерянно потер пальцами щеку, и на коже остался темный угольный след. Где-то на полпути к могиле Манон, Даниэла поняла, что за ней следят. Более того, даже издалека она опознала в преследователе не только знакомого, но и своего будущего убийцу — значит, догадывалась о его способностях еще до похода в горы.

Но сворачивать с тропы было некуда, и Даниэле пришлось подниматься выше и выше. Она знала о существовании пещеры под могилой Манон и решила спрятаться там, преследователь был осведомлен на возможных убежищах не хуже, либо просто чуял свою жертву. Так или иначе, он загнал ее сперва в пещеру, затем еще глубже в туннели и в ту комнату, которую Ульрике обозвала «шатром», но сам протиснуться за ней не смог.

И тогда он начал нагревать камни, метр за метром, пока жар не достиг того помещения, где пряталось Даниэла, а потом способности пирокинетика вышли из-под контроля и ему пришлось спасаться бегством. К сожалению, тогда от Фройляйн-Ройтер уже остались только пуговицы и пара металлических клякс.

Теперь мне нужно узнать только одно, Шванг. Взгляд у Шелтона стал отвратительно холодным, и Мартель с трудом подавил желание отвернуться. От всей этой истории его уже выворачивало. «Я не хочу думать, я не хочу думать, что чувствует человек, когда на него постепенно наползает жар в тысячу градусов, метр за метром, ближе и ближе.

Я не хочу знать, каково это — заживо гореть глубоко в пещере под чьей-то могилой. Я не хочу…» Во рту Марцеля было солоно, а губа соднила. — И что же это? Шелтон оглянулся на светлый проем пещеры. Где-то там, невыносимо далеко, снаружи в трех шагах пели птицы, а на синеватых иголках сосны дрожали капельки вчерашнего дождя, и Ульрике, распластавшись на влажной земле, смотрела в небо широко распахнутыми глазами.

Я должен узнать, ответ на какой вопрос хотела получить Даниэла Ройтер на могиле Манон, и, кажется, догадываюсь, с чего нам надо начать. Сейчас мы возвращаемся домой, Шванг, а ты по дороге подумай, под каким соусом преподнесешь офицеру Герхарду Штернбергу предложение поужинать вместе в пивнушке на площади.

Мечтательная улыбка напарника Марцелю очень не понравилась. Так Шелтон улыбался только тогда, когда предвкушал веселье за его счет. К счастью, большое издевательство над маленьким телепатом не состоялось. А все потому, что вальцы ударились в панику. Марцель подозревал, что если бы задержался с ночевкой в горах только он сам с напарником, то старики бы внимания не обратили на их отсутствие.

Но пропало еще и ульрики. Около восьми утра Вальцам позвонила фрау Кауфер и поинтересовалась, не у них ли её девочка. Гретта сразу же поднялась на второй этаж проверить постояльцев. И, естественно, не обнаружила ни ульрики, ни молодого профессора с помощником. Вот тогда-то она и встревожилась не на шутку. История исчезновения Даниэлы Ройтер до сих пор была на слуху.

А грозу над горами ночью видели все. На то, чтобы поставить на уши службу спасателя и полицию, Вальцам и фрау Кауфер хватило сорока минут. В итоге около трёх пополудни к предгорьям выступила целая делегация из четырёх десятков человек — полиция в лице Герхарда Штернберга, шесть распасателей с поисковыми собаками, егерь, приходящийся Вальцам дальним родственником и некоторое количество добровольцев.

Увидев издалека эту большую и дружную команду во главе с фрау Кауфер, отчаянно прижимающий к себе полупридушенную рыжую кошку, Ульрике побледнело, а мысли у нее наполнились чувством вины. Шелтон же, напротив, повеселел и даже соизволил наклониться к напарнику, чтоб шепнуть «Не упусти шанс, придурок!».

Пока Шелтон профессионально развешивал лапшу по ушам участников спасательной операции, а Ульрике с виноватым видом гладил рыжую кошатину, слушая бурчание Бригитты Кауфер, Марцель, как будто невзначай, откочевал к Герхарду Штернбергу, который маялся бездельем чуть вдалеке от компании. Демонстративно похлопал себя по карманам, растерянно взъерошил и без того пребывающие в полнейшем беспорядке светлые волосы, нервно протер цветные стеклышки очков, и, лишь убедившись, что Герхардт спектакль заметил и проникся сочувствием, шагнул к нему и, беспомощно

моргнув, шепнул «Офицер, а у вас спичек нет, ну или зажигалки? Если я сейчас не закурю, то сдохну». Получилось неожиданно проникновенно. Мартель аж сам себя пожалел. Герхард сморгнул и отмер. — А, да, конечно, я сам не курю, но раз мы собрались в горы… — Врёшь, куришь, но думаешь, что бросил и только балуешься, потому что мать недовольна.

Тьфу, ещё и маменькин сыночек. — Ух, спасибо огромное, я твой, то есть ваш должник. Забирая металлическую зажигалку, Мартель основательно пожал бледную кисть Герхарда и настроился на контакт. Недостротек, кажется, почувствовал легкое вмешательство в свой разум, но не смог понять, что это такое, и Марцель поспешил отвлечь его, заваливая потоком малоинформативной,

но высокоэмоциональной речи. — А вообще, к тебе можно на «ты»? Я этого официоза с профессором Шелтоном наелся, тошнит уже. Прикинь, мы застряли там с ночевкой, гроза, молнии, — Чем костер разжигать, черт знает, на чем спать тоже. А этот… — Шванг, будьте любезны, передайте мне термос, бе! — смешно протянул Марцель, с удовольствием затянулся и посмотрел на Герхарда, слегка прищурившись.

— Ну что, деточка, внимательно слушал? Искренне сочувствовал? Умница! Теперь ты на меня настроен. Попробуй-ка, откажи. — Э-э, обращайтесь как вам угодно. «Тебе!» Марцель попробовал осторожно надавить в перерывах между затяжками, и Герхард поддался неожиданно легко.

«Хорошо, как тебе угодно. Объяснишь, как вашу несвятую троицу раздило застрять на ночь в горах?» Герхард одновременно слушал объяснения Шелтона и пытался вытянуть из Марцеля другую версию произошедшего, чтобы сравнить, и поэтому телепат ограничился туманным «Да — Да так, в грозу попали. А чего все так переволновались? Обычно поиски на третий день начинают.

Да и профессор Шилсон предупреждал, что мы можем подзадержаться. — Не на целую же ночь, — механически возразил Герхард, и потоки его разума всколыхнулись, потревоженные тенью неприятного воспоминания. Марцель едва не задохнулся от накатившей горечи и с запозданием осознал, что это чужое чувство. — Опять Даниэла? — У них с Герхардом была какая-то связь? — Ну, вроде волков с медведями здесь нет, тропы нахоженные, демонстративно пожал плечами мартель.

— Так чего бояться? — Или это из-за погибшей девушки? — Нам с профессором вроде что-то рассказывала фрау Кауфер. Ну, и фрау Гретта упоминала. Гретта Вальц. На долю секунды все эмоции Герхарда перекрыло негодование. — Чёртовы старые сплетницы. Но, внешне, он оставался также спокоен, капельку растерян и намеренно дружелюбен.

Да, у нас были неприятные случаи в горах, поэтому мы сочли нужным перестраховаться. К сожалению, дядя сегодня не здоровится — опять погряз в своем чертовом ботаническом саду — и в качестве представителя полиции отрядили меня. — Мда… — Марцель виновато потупился, по растерянности стряхивая столбик пепла себе на джинсы. Что-то даже стыдно из-за того, что мы всех на уши поставили.

— Слушай, а что, если я тебя в качестве извинения угощу пивом, например? — Хм, только пивнушку ты выбираешь, а то я пока не разобрался, куда здесь лучше ходить. Что здесь есть симпатичного? — Ведьмин котел за монастырем — хорошее местечко. Машинально отозвался Герхард и про себя ругнулся. Ответ прозвучал как согласие.

А-а-а, ну вот и договорились. Мгновенно отреагировал Марцель и крепко пожал ему руку. — Сегодня вечером, ну, к восьми поближе, в этом самом котле. За мой счет. Возразить ничего бедняга Герхарт не успел. Он, похоже, еще и не осознал-то толком во что вляпался. Шелтон же, убедившись, что рыбка наживку заглотила, быстро свернул сеанс массового охмурения, сослался на усталость и целеустремленно зашагал к огням Хаффельберга.

Марцель рванул за ним, едва успев распрощаться со странно беспокойной ульрики. «Как прошло?» Больше для проформы поинтересовался стратег. Марцель с хрустом потянулся. Несмотря на многочасовой спуск и тяжелый рюкзак за спиной, идти было очень легко. На границе восприятия звенели мысленные голоса прохожих. Хаотические детские и старческие мысли, мелодраматические образы в голове домохозяйки, бездумно яркие эмоции в мужской компании, медитирующей на местечковый футбольный матч по кабельному.

Приятно было плавать в этой мешанине, выхватывая кусок то оттуда, то оттуда. Вот до чего доводит изоляция, — подумал он почти ностальгически, а вслух ответил, — все прошло прекрасно. В восемь вечера у нас рандеву с прекрасным пивом, если Герхард меня не обманул.

Ты будешь пива, Шелтон? Я — да, ты — нет. — Жестоко. — А тебе забочься, придурок. — Как же, — фыркнул Марцель и обогнал напарника. — Тогда в душ я тоже первый, в качестве компенсации, — поддразнил он стратега. — А ты ходи, грязный. А я как раз собирался сделать пару звонков. Так что час у тебя есть, — отмахнулся тот, и Марцель сник.

— Вот сволочь, вечно ломаешь мне кайф от праведной мести. «Чего-чего?», — искренне и совершенно беззлобно удивился стратег. Марцель проглотил ругательство и махнул рукой. После ночевки в горах и многочасового перехода простого душа показалось мало. Телепат прикинул оставшееся до назначенной встречи время и наполнил ванну. Прохладную, во избежание недоразумений с давлением.

И весьма предсказуемо в ней задремал. Условленный час давно прошел, а беспокойный Шелтон сперва настырно барабанил в дверь, но, дождавшись недовольного бурчания в ответ, расслабился и пошел занимать хозяйскую ванну. Только напоследок пригрозил, если уснешь и захлебнешься, то искусственное дыхание тебе будет делать вальц. Марцель впечатлился. Домывал голову он в рекордные сроки и очень-очень осторожно.

На ужин в пивнушке Герхард собрался, как на свидание. Марцель, издалека заприметив у дверей знакомую пижонскую рубашку в зелёно-голубую клетку, не удержался от смешка. — Глянь, Шелтон, вот он, твой полицейский. Спорим, он ещё и надушился. — Использовать одеколон, к твоему сведению, не девиация. Цивилизованный поступок цивилизованного человека, — сдержанно ответил стратег и тайком принюхался к вороту своей водолазки.

Марцель сцедил ухмылку в кулак. — А вот носить вечером тёмные очки — безусловно странность. — Думаешь, уел? — оскорбился Телепат за любимую игрушку. — А вот ни черта. Они жёлтые. Жёлтый, светлый цвет. Сечёшь? — Думаю, что так или иначе ты в них навернёшься в темноте, и жизнерадостный цвет стёкол тебя не спасёт.

Поспорим? — коварно предложил Марцель. Стратег глянул на него сверху вниз, выдержал театральную паузу и снисходительно напомнил. — Мы уже почти на месте, придурок. Будь любезен не забывать, что я профессор, а ты мой студент. И твое азартное настроение сейчас, мягко говоря, неуместно. — Э-э, дорогой профессор, вы могли бы, хоть иногда, в качестве исключения, не макать вашего ничтожного студента, э-э, фигурально выражаясь, мордой в лужу.

«Продолжай в том же духе, Шванг», — хмыкнул Шелтон. Марцель хотел придумать в ответ что-нибудь едкое, но до Герхарда и пивнушки оставалось шагов двадцать, и пришлось попридержать коней. «Ведьмин котел» снаружи был стилизован под хижину. Соломенная крыша, грубоватые бревенчатые стены, тяжелые ставни — все искусственно состаренное, словно бы потемневшее от времени и непогоды.

На веранде располагались столики-бочки, рассчитанные на двух-трех человек. Основной же зал был оформлен вполне современно. Керамические пепельницы с логотипами известных пивоваренных компаний, ламинированные страницы тощего меню, две плазменные панели, по одной на курящую и некурящую зону, металлический блестящий бок кофейного автомата за стойкой. Всего антуража только и было, что живописные вязанки сухих трав на стенах, да тяжелые и длинные общие столы, как в старинных трактирах.

Зато посетителей хватало. Свободных мест оставалось немного. Контингент был исключительно мужским, если не считать двух солидного уже возраста разносчиц, обряженных в грязновато-серые, очевидно, ведьминские балахоны. По залу плавали запахи поджаренного мяса, кисловатого пива и почему-то кофе, хотя Марцель не заметил ни одного посетителя, который заказал бы не алкоголь.

Оценив обстановку, Шелтон непринужденно улыбнулся и обратился к Герхарду. — Может, посидим снаружи? Тут слишком шумно. И, увлекая Герхарда к выходу, добавил. — Прошу прощения, что навязался к вам со Шванком в компанию, однако все произошедшее в горах в некотором роде моя вина, значит, извиняться за ложную тревогу должен не Шванк, а я. К слову, раз уж мы так случайно встретились, вы не узнали ничего о подруге моей коллеги? Коллегу зовут Вильгельмина Хоффман, а ее подругу — Регина Фридман», — натужно улыбаясь, закончил за стратега Герхард.

— Да, я ее нашел, но сейчас она в городе не проживает. В виде исключения я могу сообщить вам адрес ее ближайших родственников. Возможно, они помогут в поисках, но я сомневаюсь. — Да-да, люди обычно не любят вмешательство в личную жизнь.

— грустно закивал Шилтон и встрепенулся. — Ох, надеюсь, вы не сочли приглашение Шванка вмешательством вашу жизнь. Честно признаться, нами двигало в тот момент желание извиниться за причиненное беспокойство. Но если вы находите утомительной нашу компанию…» Шелтон посмотрел на Герхарда особенным виноватым взглядом, как будто в ожидании удара. Марцель фыркнул в сторону и невзначай коснулся запястья напарника.

— Тебе только очков не хватает для образа печального умника. Ну кто решится обидеть такую лапочку? Шелтон и бровью не повел, хотя мысли у него сочили иронии. Кто? Непорядочный человек, Шванг, или эгоист, например, ты. Так что все эти трюки с простейшим манипулированием действуют только на эмоциональных и совестливых людей.

Значит, подонки неуязвимы? — А для подонков, Шванг, у меня другие методы. Марцель невольно сглотнул. — Зловеще звучит. Герхард же, видимо, оказался именно порядочным и совестливым человеком по классификации Шелтона и поспешил сгладить неловкий момент. — Нет-нет, что вы, я сам искал возможность выбраться куда-то в последнее время, и ваше предложение пришлось весьма кстати.

А как продвигается исследование? Шелтон оживился. — Как хорошо, что вы спросили. Знаете, материал богатейший, я даже удивляюсь, как вокруг монастыря Святой Клары еще не толкутся целые толпы исследователей. Вот, к примеру, башня колокольни была построена на два с половиной века раньше основного здания, что дает нам основание утверждать.

Разговор об исторических изысканиях наскучил Герхарда уже на седьмой минуте, но тактичность не позволила даже намекнуть на это. Шелтон развлекался, громоздя одну на другую цитаты из научной литературы. Марцель лениво следил за сознанием бедного офицера, и как только замечал, что тот теряет нить разговора, незаметно подавал напарнику сигнал. И Шелтон тут же выдавал коронное «А вы что думаете на этот счет, уважаемый?» И Герхард, судорожно напрягая мозги, вспоминал последнюю услышанную фразу и пытался пересказать ее своими словами.

Было весело, а после четвертого пива стало еще веселее. Шелтон оставался трезв, как стеклышко, но феерически разыгрывал слегка опьяневшего профессора, запинался на особо длинных наукообразных терминах, хмурил брови, смешно шевелил губами, поправлял на переносицы средним пальцем несуществующие очки.

У Герхарда два его параллельных мыслительных потока медленно завивались спиралью. А разговор тем временем незаметно, но неумолимо сворачивал на биографию Даниэлы Ройтер. Началось с мелочи. — Знаете, дорогой друг, я ведь могу называть вас другом, Герхард? — доверительно заглянул в глаза офицеру пьяный Шелтон, и тот растерянно кивнул.

— Так вот, мы нашли тут в горах у-у-у-у-у-у-удивительное место, м-м-ми-ми-мистическое. Могилу ведьмы Манон. Знаете такую? — Ее все знают, — сонно подтвердил Герхарт. — Мы туда в детстве ходили. Часто. Испытания храбрости тип того. — Ах, вот как!

Умно покивал Шелтон. Странно, что туда не ходят туристы толпами. Знаете, это место похоже на языческий алтарь. Мы, обязательно, просто обязательно должны туда вернуться, чего бы это ни стоило. В словах Стратега не было ничего особенного. Сам Мартель не обратил бы на них внимания вовсе, но для Герхарда они прозвучали щелчком взведенного курка.

Оба мыслительных потока за долю секунды стали совершенно идентичными. — одинаковое направление, образы, даже эмоциональная окраска. Марцеля дернуло как электрическим током, и он инстинктивно вцепился в руку напарнику.

Этот парень уже слышал что-то такое, только от другого человека.

Шелтон скосил глаза. — Я в курсе, это цитата из переписки между Анной и Даниэллой. — И? — нетерпеливо переспросил Марцель уже вслух и схлопотал от напарника пинок под столом. И Герхард, как видишь, тоже читал эту переписку. Два варианта. Либо он испытывал глубокие чувства к Даниэле, либо не верил в то, что ее смерть была несчастным случаем.

Если захотите вернуться туда, я мог бы составить вам компанию. — Увлекаетесь мистикой, Герхард? Шелтон глядел на собеседника, сонно улыбаясь. Белая водолазка мягко сияла в полумраке. Простой оптический эффект, отражённый свет, но в сочетании с позой и выражением лица получалась удивительно располагающая и домашняя картинка, а разум стратегов скипал ледяными волнами, и этот контраст бил Марцелю по мозгам сильнее одной единственной выпитой кружки пива.

Нет, но были случаи пропажи людей в горах. — Да-да, Даниэла Ройтер, мне говорили. «Значит, она увлекалась мистикой?» С пьяной настойчивостью поинтересовался Шелтон, и Герхард ответил, неожиданно искренне и прямо. — Увлекалась, сильнее, чем следовало бы.

Она даже вела записи, что-то типа дневника открытий. — Настоящий дух исследователя, уважаю, — серьезно констатировал стратег и сощурился. Но что-то мне подсказывает, что вы ее хобби не разделяли. — Ну, летающие тарелки и оборотни не в моем вкусе, — отшутился Герхард. Чувство вины вновь откликнулось интенсивным всплеском.

Да и традиция, понимаете, маленький городок, очень религиозный, семейные обычаи, идти на службу в полицию. Постепенно Марцель отключился от восприятия речи Герхарда, сосредоточившись на его мыслях. Там, на грани между сознанием и подсознательным, вертелось что-то очень интересное. Рихард, слежка, ревность, любопытство, вина, плотное месиво из образов и обрывков чувств.

Реальность меркла, превращаясь в условный фон. Радио в главном зале кашляя выплевывала грубоватые ретро-баллады, трясали по стенам зеленоватые оцветы, на огромной плазме гоняли мячик две одинаково упорные и неумелые футбольные команды. Стучали кружки по столам, хруст крекеров мешался со смехом, монотонными голосами, и что-то звенело стеклянно, и временами начинал вдруг хвурчать кофейный автомат, блестящая махина, хоронящаяся за стойкой.

А над всем этим парили удушливым смогом примитивные, но глубинные, замешанные на инстинктах чувства и мысли. Ощущение причастности к обществу, к силе, приятное сытость, спутник изобильных и благополучных времен, легкий азарт и предвкушение победы своих, смутная тревога, вызванная темнотой.

Герхард был другим. Чем глубже вглядывался Марцель в его полноценное, не одурманенное телепатическим воздействием сознание, тем больше убеждался, что он устроен интереснее, чем кажется на первый взгляд. Если разум Шелпена напоминал океан, сложную гармонию холодных разнонаправленных потоков, то у Герхарда он скорее походил на два параллельно бегущих ручья, но ручья более глубоких, чем может представить человек.

Поверхностные мысли читались легко, и Марцель словно листал книгу, напечатанную крупным детским шрифтом, однако глубокие слои не были оформлены словесно. Так, как будто бы Герхард не успевал додумывать каждую мысль до конца, только делал наметки и строил цепочки из обрывков. Не удержавшись, Марцель попытался заглянуть глубже. Страшно не хватало тактильного контакта, ощущения были как при никотиновом голодании во время долгого авиаперелета, когда пачка сигарет рядышком, в нагрудном кармане, но закурить совершенно невозможно.

Интуицию дразнил заманчивый привкус тайны. Сейчас Марцель был почти уверен, что у Герхарда есть тузы в рукаве, скелеты в шкафу, но никак не мог до них добраться. В висках уже начало противно покалывать от перенапряжения, и даже Шелтон что-то заметил и шепнул «Шванг, притормози, у тебя сейчас физиономия как при запоре».

Нервно хихикнув, Мартель приглушил телепатию и постарался вновь сосредоточиться на разговоре. И через три дня ее объявили без вести пропавшей. Открыли дело, но ничего так и не сдвинулось с мертвой точки. А вскоре после того, как разбился дядя Рихард, дядя Иоганн настоял на том, чтобы закрыть дело и признать Даниэлу Ройтер погибшей в результате несчастного случая.

Дослушав откровение Герхарда, Шилтон ненадолго замолчал хмуря брови, а потом виновата посмотрел на собеседника. — Герхард, простите, если мой вопрос прозвучит нетактично, но как погиб ваш дядя? — полицейский ответил не сразу. Мартелю даже показалось, что он немного протрезвел. Чувство вины в мыслях вытеснила глухая злость.

В общем-то, это не секрет, — произнес он напряженно, почему-то глядя не на Шелтона, а на Марцеля. В тот день шел сильный дождь. Дядя Рихард не справился с управлением, вылетел с Хаффельштрассе и врезался в дерево. Зарвался бензобак, и когда прибыли пожарные скорые, спасать было уже некого. Шелтон молча выслушал его, а затем подался вперед и накрыл ладонью пальцы Герхарда.

— Сочувствую вашему горю, Герхард, правда, сочувствую. Шелтон почти не лгал и уже не притворялся пьяным. — Когда кто-то отбирает часть твоей семьи, это всегда вызывает горечь и гнев. Я не знаю, каким был Рихард Вебер. — Он был самым лучшим, — перебил его Герхард и тут же виновато уставился в столешницу и отдернул руку.

— Извините. Просто у нас в семье было всего два человека, которые безоговорочно поддерживали мои планы на будущее, в том числе и решение уехать из Хаффельберга. И одним из них был дядя Рихард, хотя кое-что не одобрял и он. В том числе и отношения с Даниэллой Ройтер. Осторожно поинтересовался Шелтон, и Герхард ощетинился. — Кто вам сказал?

Гретта Вальц. Без зазрения совести солгал Шелтон. — Простите, Герхард, я действительно позволил себе лишнее. Действительно, не стоило мне поднимать такую тему. После этого Мартель ожидал чего угодно — скандала, ощутимого похолодания в отношениях. Но Герхард выдохнул длинно и неожиданно мягко ответил — Простите меня, я погорячился.

Просто, знаете, я никак не могу понять, почему они не оставят её в покое. Иногда хочется закричать «Да опомнитесь, люди! Она умерла! — Да, хватит уже! Но всё равно постоянно всплывают какие-то сплетни. Закончил он с непередаваемым отвращением, и в голосе, и в мыслях. Марселю даже показалось, что на лице осела невидимая жирная паутина.

— Сплетни всплывают, говорите? — задумчиво произнес Шелтон и поднял на Герхарда абсолютно трезвый и очень цепкий взгляд. — А может, это происходит потому, что история Даниэла Ройтер еще не закончена. — Что вы имеете в виду? — взглядом Герхарда, кажется, можно было резать сталь. — Я так рассуждаю, — растерянно откликнулся Шелтон, прикрыв глаза и улыбнулся.

— Кажется, я не совсем трезв. После этой ночевки в горах мне постоянно мерещится что-то странное, и там тоже за нами будто кто-то следил. Впрочем, не будем о плохом. «Может, закажем что-нибудь еще, как считаете, Герхард?» Что-нибудь еще затянулось почти до полуночи. До десяти часов сидели в ведьмином котле, потом шатались по окрестностям.

Марцель, уговоривший тайком от напарника две кружки пива, наслаждался блаженной тишиной в голове. Никаких собственных мыслей, только яркие пятна чужих образов, проходящие сквозь сознание, не задерживаясь. Герхард, по его же выражению, «выгуливал хмель», дышал ночной прохладой, невпопад отвечал на хаотические расспросы Шелтона и думал о чем-то своем. Небо над Хаффельбергом было как густые чернила, ни звезды, ни лунного оцвета.

Стих и ветер. Воздух словно сгустился. Иногда Марцеллю чудилось, что за ними кто-то следит из темноты, но всякий раз, когда он оглядывался, поблизости никого не было. Только один раз сверкнули таинственно из подворотни желтые кошачьи глаза. После возвращения к вальцам Шелтон безжалостно протрезвил напарника. Не с помощью биокинеза, а ледяной водой.

Сунул в ванну, как котенка, и включил душ. Марцель конвульсивно дергался, фыркал, отбивался и даже, кажется, пытался телепатически воздействовать на стратега, но быстро пришел в себя и затих. Шелтон в гневе был страшен. «Ну что, теперь ты в состоянии слушать?» Марцель потряс головой и поморщился. В висках застучали маленькие молоточки. Ток-ток-ток-ток-ток-ток-ток-ток.

Типа того. Он облизнул пересохшие губы и виновато уставился на напарника. — Прекрасно, — сухо откликнулся Шелтон. — Тогда слушай и запоминай. Завтра мы едем в Клаусталь. Дорога туда займет полтора часа на экспрессе, соответственно, подъем в шесть утра. Постарайся выспаться. Марцель взвыл.

Ты садист! Ты точно садист! — Как я тебе высплюсь за пять часов?

Как-нибудь, — равнодушно пожал плечами Шелтон, — это твое дело. — Зачем нам вообще туда ехать? — Не кричи, разбудишь Вальцев. Шелтон оглянулся на дверь ванной. В Клаустале живут родители Даниэлы Ройтер, сама она только училась и работала в Шельдорфе, но имущества у нее там не было, только съемная квартира, а настоящий дом находится именно в Клаустале, и мне нужно кое-что оттуда забрать.

— И что же это, — пробурчал Марцель, выбираясь из ванны. Сидеть в мокрой одежде становилось прохладно. — Кое-что, — издевательски безмятежно ответил Шелтон. — Причину, по которой в блоге и других электронных источниках Фройляйн-Ройтер нет ни одной даже скрытой записи о событиях в Хаффельберге. — Иди спать, Марцель. Результаты беседы с Герхардом Штернбергом обсудим завтра.

Завтра началось слишком рано. В шесть утра Марселя растормошили, вздёрнули за шкирку, отправили в ванную, а потом, не позволив даже выкурить дежурную сигарету и нормально зашнуровать кроссовки, выпихнули на улицу. Утренняя послегрозовая свежесть продрала до костей, сильнее, чем контрастный душ. Небо было прозрачно-чистым, акварельным, и мокро блестела розоватая брусчатка, и с деревьев по обочинам противно капало за шиворот.

Шелтон не зря лютовал. На поезд успели едва-едва. — Что, проснулся, наконец? Тогда держи, придурок! — позвал стратег и плюхнул на откидной столик перед Марцелем здоровенный сэндвич с ветчиной и бумажный стаканчик с кофе в коричневатых потёках. — Что-то ты сегодня не особо аккуратный, — хмыкнул телепат и, подумав, добавил. — Спасибо. Шелтон откинулся на сиденье и Паёрзов прикрыл глаза.

Глаза. Быстро меняющийся рисунок теней света, просачивающегося сквозь прикрытые жалюзи, делал его лицо похожим на маску. — У меня хронический недосып. Нельзя постоянно насиловать организм и выезжать на разного рода стимуляторах. А я последние два месяца сплю по четыре часа в день. В среднем. — Ну, спи больше. — Какой ты умный, Шванг. Как я сам до этой мысли не додумался?

Шелтон хмыкнул и, не открывая глаз, натянул повыше вор свитера, почти до самого подбородка. — Отосплюсь, когда закончим это дело. Нужно только потерпеть недели две, а потом в отпуск. Как насчет островов где-нибудь в Тихом океане, а, Шванг? Песок, солнце, волны, красивые аборигенки и никаких компьютеров. Марцель поперхнулся глотком кофе.

Э-э, ты не заболел?

Пока нет. Шелтон потянулся и, наконец, изволил посмотреть на напарника. Глаза у стратега действительно были сонные. — Ладно, в качестве разминки перед визитом к Доминику и Мартине Ройтер обсудим вчерашний разговор с Герхардом Штернбергом. — Твои впечатления, как телепата? Марцель задумчиво распотрошил бутерброд и начал по одному вытаскивать луковые колечки, складывая их на край бумажной тарелки.

Беседа с Герхардом сейчас была как в тумане, последствия двух злосчастных кружек пива, но кое-что продолжало оставаться ясным и незыблемым. — Он что-то скрывает. Более того, сознательно скрывает. Вообще он не такая пустышка, как поначалу кажется. Думаю, полезно было бы его как-нибудь прослушать поглубже, — нехотя признал Марцель. — Я это дело не люблю, но тут оно того стоит, кажется.

И у меня такое же мнение, — кивнул Шелтон. — Его нужно при случае тщательно обработать. Но это крайняя мера. Он и так что-то заподозрил. Возможно, у Герхарда есть какая-либо связь с Нуаштайном, и тогда мы рискуем провалить основное задание, если будем действовать слишком грубо. Но что касается дела Даниэлы Ройтер, то тут прямолинейность играет нам на руку. Герхард явно хочет, чтобы мы продолжили дело, начатое Рихардом Вебером.

В горле резко пересохло. Марцель залпом допил остывший кофе. — Эм, то есть ты хочешь сказать, что Герхард уже в курсе, что мы не просто профессор с придурком-студентом?

В курсе?

Вряд ли, — пожал плечами Шелтон, — но он явно мыслит в верном направлении. Кстати, вчера он упорно притворялся пьяным, сливая нам информацию. — Шелтон, у него и мысли были пьяные. В определенный период наверняка легко согласился стратег, Но только до того, как мы всерьез заговорили о Даниэле Ройтер и Рихарде Вебере. А выводы из разговора меня настораживают, скажем так.

Во-первых, совершенно очевидно, что Герхард пытался сам расследовать убийство Даниэлы Ройтер, а затем и своего дяди. Во-вторых, в процессе расследования он докопался до чего-то, что его напугало. По-настоящему. Так, что заставило отложить расследование, несмотря на острое чувство вины. — В точку! — не выдержал Марцель. — Я как раз хотел сказать. Каждый раз, когда он говорил про ту девчонку или своего дядю, его накрывало.

Только там, кроме вины, есть еще и гнев. Ну, какой-то странный. — Наверняка Герхард злится на себя, — предположил Шелтон. Так что это все логично. Но оставим пока эмоции. Если он стратег, то может вполне успешно их глушить, когда они не являются коренными и стержнеобразующими для его личности. Итак, вернёмся к выводам.

Ты как-то слишком спокойно отреагировал на известие о том, что Рихард Вебер был убит.

У меня скоро кончится запас удивления, дорогой напарник.

А он был убит? — сам подумаешь, Ванг. Часто ли взрываются бензобаки при авариях? — В боевиках? Да чёрта! — радостно воскликнул Марцель, а потом задумался. — Ну, вообще, по жизни я только раза два сам видел такие взрывы. Один раз автобус рванул, когда полетел с обрыва, другой раз внедорожник, который Рен столбом шарахнула. — Случаи, когда ты взрывчатку цеплял, мы не считаем, да?

Не считаем, — спокойно подтвердил Шелтон. Так вот, Шванг, и в автобусе, и в том внедорожнике двигатели работали на дизельном топливе. Если бак полупустой или почти пустой, то это создает благоприятные условия для взрыва. Бензобак, по статистике, взрывается гораздо реже, тем более на новых безопасных машинах вроде Химера и Ричарда Вебера. Он, видишь ли, был пижоном и толк в хороших автомобилях знал.

И вот представь себе ситуацию, Шванг. Поздний вечер, проливной дождь. Рихард, вероятно, додумывается наконец до разгадки и спешит подтвердить свои теории на практике. Он оставляет участок на брата, берет любимую машину из гаража. Да, кстати, вспомни, как говорил о своем дяде Герхарт. Солнце, наконец, поднялось на длине гор и теперь безжалостно слепило глаза.

Но опускать жалюзи и оставаться в молочно-стерильном полумраке пустого вагона не хотелось до скрежета зубовного. На ярком солнце Шелтон хоть немного расцвечивался. В волосах появлялся рыжеватый блеск, тень румянца на скулах, а на монотонно-серой радужке можно было разглядеть зернышки синего цвета. А в тусклом электрическом освещении Шелтон казался больным.

Ну, интересно, хоть на море-то ты загоришь, Белоснежка?

Герхард говорил. — Он был лучшим из нас? — Верно. — Еще называл его любопытным, — послушно припомнил Марцель, ежесть под слишком уж внимательным взглядом напарника. Иногда на Шелтона находило такое вот дрессировочное настроение, и это было даже хуже, чем обычные едкие замечания. Марцель чувствовал себя проштрафившимся учеником в начальной школе. «Или слишком тупым… А еще… Еще…»

Марцель мысленно обругал себя за хреновую память и с натугой выдал «Ну, умным кажется…» «Правильно тебе кажется», — кивнул Шелтон и ковырнул ногтём этикетку на пустом стаканчике. На белой картонной стенке вместо имени клиента, как обычно писали в кофейнях, значилось «Придурок» и стоял дурацкий смайл. Мартель почему-то отчётливо представил себе, как Шелтон подходит к стойке в вагоне ресторана и просит «Кофе для одного сонного придурка, пожалуйста».

«Да-да, двойной сахар, а на молочную пенку не забудьте посыпать шоколад. Он ненавидит сладкое, но ему полезно». «Нет-нет, мне ничего не надо». — Вы так любезны, Фройлейн, благодарю вас. На губы просилась дурацкая улыбка, и прогнать ее не было никаких сил. — А еще он один раз проговорился и сказал «почти такой же зануда, как мой кактусовод».

Ну, под кактусоводом, как, я думаю, понимается Иоганн Вебер. — Тебе видней. Марцель незаметно утянул стаканчик и принялся крутить его, разглядывая на свету коричневатые потеки и размашистые черные буквы, начертанные жирным маркером. — Разумеется. А теперь подумай, станет ли зануда, любопытный, но весьма и весьма умный, обожающий к тому же свою машину, гнать за городом на извилистой трассе с такой скоростью, чтобы от столкновения с деревом потом сдетонировал бензобак? — Ну, вряд ли.

— Я бы расценил вероятность подобного исхода как крайне низкую, — вздохнул Шилтон и украдкой посмотрел на в дальнем конце вагона. Да и потом машина выгорела подчистую, а ведь был проливной дождь. С учетом увиденного в пещере можно сделать только один вывод. Рихарда устранил тот же человек, который убил Даниэлу Ройтер.

И это очень опасный противник. Во-первых, обладающий поистине звериной интуицией. Во-вторых, он легко идет на убийство. И если с приезжей, Даниэлой, он не стал особо церемониться, то устранение Рихарда Вебера обставил как несчастный случай. И, в-третьих, самое плохое, Шванг, что я пока совершенно не представляю, как бороться с пирокинетиком.

Его способности, родственной телекинезу, как у Ирэн, она была совершенно неуправляема. Марцеля пробрала дрожь.

Значит, просто не будем попадаться ему на глаза.

Я очень надеюсь, Шванг, что нам это удастся. Но меня не оставляет мысль, что если Пирокинетик — один из родственников Герхарда? Это объяснило бы и страх, и чувство вины, и то, что Рихард Вебер расследовал смерть Даниэлы, не привлекая официальные власти и не запрашивая помощи с Центра. — Пирокинетик — стратег, — Шелтон зажмурился.

«Знаешь, Ванг, мне слегка не по себе».

«Когда ты говоришь, что тебе не по себе, мы потом оказываемся в глубокой…».

«Вот и поспи пока, наберись сил», — рассмеялся Шелтон, не дослушав. «Для погружения в глубины». Вскоре поезд нырнул в длинный туннель. Когда в окошке вновь показался свет, Шелтон уже дремал, склонив голову на плечо под немыслимым для любого небе у кинетика углом. Марцель скосил на напарника взгляд, несколько секунд понаблюдал за тем, как ровно вздымается у него грудная клетка, а потом на цыпочках прокрался к выходу.

В вагон-ресторан. С перепугу всегда неимоверно хотелось жрать. Через два часа объявили, наконец, станцию Клаусталь. Марцель к тому времени успел нахлебаться кофе по самое «не хочу» и выкурить полпачки. Про запас. Шелтон, поглядев на тащавшие табачные запасы напарника и ряд бумажных стаканчиков, только хмыкнул, «Посадишь себе сердце, лечить не стану». «Я не доживу до того времени, когда проблемы с сердцем, почками и прочими радикулитами будут актуальны», — оскалился Марсель.

— Ну, где там обитают наши ройтеры? — Если моя информация верна, на другом конце города. Идем, Шванг. Говорят, в Клаустале ходят забавные трамваи. По дороге к остановке Шелтон успел рассказать кучу любопытных подробностей про городок. Марцель не особо понимал, зачем ему знать, например, что в Клаустале располагаются два из шести крупнейших исторических музеев в Саксонской зоне, однако послушно мотал новые сведения на ус.

Во время повествования о старинном рыцарском замке, располагающемся прямо за Центральной площадью и парком, подошел трамвайчик, смешной, в красно-белую полоску, как леденец. Народу в нем было немного — пара старушек в шляпках, школьницы, несколько туристов и старичок, бездельно раскатывающий по городу дни напролет.

Марцель ради интереса прослушал всех, но ничего особенного не вытянул, разве что запомнил, что к вечеру по прогнозам ожидается гроза и сделал в памяти заметку спереть у кого-нибудь на всякий случай зонтик. Ройтеры жили на окраине, в окружении запущенных яблоневых садов. Сейчас, В августе был самый плодоносный сезон, и воздух плавился от сладких ароматов. Проходя по узкой дорожке мимо клонящихся к самой земле ветвей, Марцель не удержался и надрал целую сумку каких-то совершенно волшебных яблок — полосатых, душистых, рассыпчатых и одновременно плотных.

Он успел сгрызть парочку, прежде чем Шелтон цыкнул на него и напомнил, что сначала нужно отработать Ройтеров. «Когда мы подойдем к дому, прослушай его», — сухо приказал он. — Если ройтеры дома, будем действовать сразу жестко.

Я усыплю, ты подкорректируешь память. Но лучше бы их не было. Тогда я спокойно пройду в дом, заберу, что нужно, и мы отправимся в кафе обедать и тянуть время до отправления поезда до Хаффельберга. Все ясно? — Ясно, — вздохнул Мартель и с сожалению сунул третье уже надкушенное яблоко обратно в сумку. — Ткни тогда пальцем в нужный дом, ладно? Красную черепицу за ветками видишь? Где? А, понял. Сначала дом показался Марцелю пустым.

Ничего удивительного, ведь время было девять утра, все приличные люди в такой час уже спешат на работу. Но потом телепатический слух уловил нечто вроде неглубокого дыхания, легкое ритмическое колыхание мысленных образов. Они походили на отражение реальности, пляшущие в воздухе пылинки, прохлады и полумрак старого деревянного дома, колючий шерстяной плед под щекой, запах зреющих яблок и уходящего лета.

В эти образы не вплеталось ни единого слова, но чувствовалось, что мысленный поток принадлежит женщине уже в возрасте, очень грустной и привыкшей к своей грусти. — Кажется, фрау Ройтер дома, — неуверенно предположил Марцель. – Но она или спит, или дремлет, или чем-то похожа на ульрики. Закончил он совсем тихо.

Шелтон замедлил шаг. — То есть, похоже. — Думает образами, а не словами. Не так ярко, но все-таки… Нет, скорее всего, она просто спит, — с облегчением выдохнул Марцель, слушавшись в чужие мысли получше. — Издалека непонятно было, а сейчас всплывают обрывки всяких там фраз, ну, стандартный набор. Что-то там про одежду, еще про больные ноги, про сквозняк.

Бытовуха. — Она спит. — Хорошо, — подытожил Шелтон, — значит, обойдёмся малой кровью. Я тихо вскрою дверь, а потом усыплю нашу фрау Ройтер на часок. Надеюсь, у неё не назначен визит гостей на ближайшее время. Замок Шелтону вскрывать не пришлось. Дверь была не заперта. Посреди огромного холла, оформленного в тёплых охряных цветах, дремала пушистая белая кошка с рыжим пятном на спине.

Увидев незваных гостей, она сперва вздыбила шерсть, а потом вдруг замурлыкала и принялась стереться Марцеллю об ноги. Шелтон многозначительно вздернул брови.

Не завидуй так явно, а?

Было бы чему. Тише, Шванг, разбудишь нашу хозяйку. Где она, кстати? — Вон по той лестнице, потом сразу направо. Там, наверное, комната. Будем надеяться, что Герр Ройтер хорошо смазывает дверные петли во всём доме. Временно оставшись в одиночестве, Марцель присел на корточки и принялся теребить кошку. Она была на удивление ласковой, так и норовил ободнуть лобастой головой коленку или подставленную ладонь.

— Ты ещё маленькая, наверное, вот и ластешься, — прошептал телепат, почёсывая замахнатым рыжим ухом. Кошка довольно мурчала и временами пыталась слегка прикусить пальцы. — Скучно тебе со стариками, да? — Наверно, ни верёвочку с бантиком для тебя не сделают, ни мышку из плюша. — А поиграть хочется, да? Кошка укоризненно уставилась на него жёлтыми глазищами, фыркнула и потрустила по лестнице наверх.

Рассудив, что Шелтон уже наверняка справился со своей частью плана, Мартель тоже начал подниматься по ступенькам. Справа от лестницы действительно была комната с большими окнами. Сквозь зелёные шторы сочился рассеянный свет, как сквозь воду в старом пруду. Шелтон сидел на краю дивана, на котором дремала под полосатым коричневым пледом сухонькая женщина с темно-рыжими волосами. — Уже все?

В полголоса спросил Марцель. — Да, — кивнул стратег. — Но у меня тут небольшая нравственная дилемма. Посиди где-нибудь снаружи минут пятнадцать, а еще лучше поищи в доме что-нибудь похожее на комнату Даниэлы. У рейтеров была одна дочь, так что вряд ли они переставляли вещи после ее смерти. Обычно такие люди подолгу лелеют своё горе, глядя на этакий вот памятник погибшему ребёнку.

В общем, иди. — Ну, иду, — покорно согласился обескураженный Марцель. В голове у напарника царил хаос, сложные выкладки с медицинскими терминами наслаивались на предчувствие физической боли и чей-то голос, выговаривающий по-английски со странным акцентом — «Почему нет, если тебе это ничего не стоит? «Не будь таким жадиной, Кона!» Женщина из воспоминаний Шелтона слегка напоминала фрау Ройтер.

Марцель вышел из комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь. В память врезался зрительный образ, вереница фотографий на комоде, черно-белых и цветных, вычурных металлических рамках и деревянных, раскрашенных неловкой детской рукой улыбающиеся летучие мыши, глазастые грибы, вытянутые неровные треугольники, слегка напоминающие шляпы, а на всех фотографиях — одна и та же девочка, девушка,

молодая женщина, под руку с такой же женщиной, но только старшей, с испечуренными тонкими морщинками лицом или рядом с высоким и тощим, как жерт, мужчиной.

Ройтеры!

Образ фотографии тянулся из разума Шелтона. Глубже Марцель заглядывать не стал. Он прошел дальше по коридору, свернул за угол и у обитого жёлтым вельветом дивана обнаружил сбежавшую кошку, присел на корточке, потянулся погладить её, и его запоздало накрыло болевыми ощущениями Шелтона. Это было посерьёзнее иголки под ногтем, больше похоже на ожог. Марцель, закусив губу и стараясь отстраниться от чужого восприятия, похлопал себя по карманам и не слишком удивился, обнаружив, что спички куда-то пропали.

Перед глазами так и стояла вереница фотографий. И снова женщина на старом диване, кутающаяся в полосатый плед. Другая, не та, что спала в этом доме. Шелтон появился через четыре минуты. На правой руке у него была шелковая перчатка без пальцев. Марцель быстро отвел глаза в сторону, стараясь не думать и не замечать.

— В конце концов, чужая благотворительность не мое дело. — Ты еще не нашел комнату? Даже холоднее, чем обычно, поинтересовался стратег. Марцель мотнул головой, продолжая тискать разомлевшую кошку. — Естественно. Как я вообще мог подумать о том, чтобы положиться на тебя? — Брось ее и займись делом. Например, прослушай окрестности на предмет незваных гостей.

Мне не нужны проблемы. — Хорошо, хорошо, — вздохнул Марцель, — и вовсе незачем так рычать. Черт, да прослушиваю я, прослушиваю. Ищи то, зачем пришел, и сваливаем отсюда. — Вообще-то, мог бы уже сказать, зачем мы сюда припёрлись, а оцепляться своим биокинезом к любой женщине, которая хоть немного похожа на твою… Шелтон, совершенно нейтральным выражением лица, прицельно пнул напарника по почкам.

Твою мать… Марцель раздраженно спихнул кошку с колен. Она обиженно зыркнула на него и потрусила обратно к лестнице, но вскоре вернулась. Шелтон принялся открывать по одной двери, пока не дошёл до одной, запертой на ключ. Марцель демонстративно уселся на диван, всем своим видом показывая, что помогать не собирается. Через несколько минут замок щелкнул. Ремлющая под диваном кошка выпала на свет Божий и, потянувшись всем телом, прошмыгнула к открытой комнате.

Шелтон, пропустив зверька вперед, вошел следом. Марцель чертыхнулся и вскочил с дивана. «Может, все-таки скажешь, что мы ищем, а?» В комнате грохнул ящик, что-то задребезжало и послышался недовольный кошачий мяф. — Дневник, — ответил Шелтон с запинкой. — Тетрадь, блокнот, ежедневник, что-нибудь, и еще шванг.

Марцель, потирая отбитую поясницу, рискнул подойти ближе и заглянуть в комнату. Шелтон стоял к нему спиной и методично перерывал содержимое ящика старинного комода справа от дверного проема. — Я очень редко позволяю себе приступы такой благотворительности, как сегодня. И в следующий раз, прежде чем ляпнуть что-нибудь своим дурным языком, вспомни, пожалуйста, что я вообще-то пытался выучиться на врача, когда случилось то, что случилось.

Хорошо? Марцель втянул голову в плечи.

Хорошо. Я это… Поищу дневник. А как он может выглядеть?

Как угодно. — пожал плечами стратег. Есть небольшая вероятность, что Даниэлла взяла его с собой в горы, и он сгорел вместе с ней. Но что-то должно остаться — записи, фотографии, заметки на салфетках. И если они есть, то ройтеры сохранили их. Надо просто искать. Комната покойной Даниэллы оказалась на удивление чистой и уютной. Дышало здесь легко и спокойно.

Марцель методично перебирал вещи, пока пушистая кошка отиралась у его ног, и настырное солнце лезло в щелки между узкими планками жалюзи. Не раз он ловил себя на мысли, что это место чем-то напоминает ему то ли храм, то ли древний языческий алтарь в честь полузабытого и потому беспомощного, но все же доброго божества.

На полках застекленного шкафа и в глубоких ящиках комода странным образом соседствовала одежда, игрушки, институтские конспекты, книги в мягких обложках с загнутыми уголками страниц, глиняные фигурки, бусы из перышек и камней, расписные керамические колокольчики, связки сухих трав, пахнущих теперь только пылью, связки фотографий. Шелтон нашел в столе старенький цифровой фотоаппарат с севшими аккумуляторами и попробовал воскресить его через собственный ноут. Марцель, не отвлекаясь от поисков дневника, поинтересовался, как успехи.

«Тут встроенная карта, так что придется раскручивать корпус». Шелтон сдвинул брови. «Жаль, времени мало. Если найдешь что-то интересное, покажи мне. Даже если это что-то, не будет иметь ничего общего с дневником». Следующие полчаса прошли в тишине. Марцель успел перебрать содержимое комода и двух ящиков стола и перешел к нижним полкам. Горка интересных вещей потихоньку росла.

Сперва на покрывали узкой девичьей кровати валялся только магнит с гербом Хаффельберга, потом к нему присоединилась папка уголок с подшивкой к сирокопии газетных статей, несколько связок фотографий. В один момент ладонь кольнула что-то острое, и Мартель с удивлением выудил из стопки разноцветных футболок медную подвеску на цепочке — кошку, свернувшуюся в клубок и оттопырившую хвост. Кончик хвоста был отломан, он-то и поцарапал кожу.

Есть, — сказал вдруг негромко Шелтон, — иди сюда, ты должен это увидеть. Машинально сунув подвеску в карман, Марцель протиснулся между столом и креслом и уселся на поручне, опираясь обеими руками Шелтону на плечи. Экран ноутбука пестрел множеством картинок. Стратег умудрился таки извлечь информацию из карты в неисправном фотоаппарате. — И куда конкретно мне смотреть?

«Сейчас». Шелтон выбрал курсором невзрачный черный прямоугольник. «Это видео. Я сделаю звук погромче, а ты следи». Прямоугольник развернулся на весь экран. Потом изображение дрогнуло, и в кадре появился деревянный мост над речкой в Хаффельберге. Дело происходило, по-видимому, поздним вечером. Естественного освещения еще хватало, чтобы различать очертания предметов, но цвета уже были искажены до неузнаваемости.

Звук шел с жуткими помехами, то ли кто-то шумно дышал в самый микрофон, то ли мешался ветер. Некоторое время ничего не происходило, а потом за кадром вдруг ойкнули и, видимо, уронили фотоаппарат. В кадре мелькнули дома, потом брусчатка, потом опять дома. Незнакомый женский голос восторженно произнес «Анна, Анна, ты видишь ее? Ведь видишь? Нет».

А вот этот голос Марцель узнал.

Даня, пойдем отсюда, ну, пожалуйста.

Ты и правда ее не видишь. Слова едва можно было разобрать, но искреннее удивление чувствовалось очень хорошо. Марцель подался вперед, не обращая внимания на то, что уже практически наваливается на напарника, и тут экран снова стал черным. — Это что, все? — разочарованно протянул телепат, спрыгивая с ручки кресла. — И что это было? Я не понял. Взглядом Шелтона можно было воду морозить, в пустыне, летом.

Мы, очевидно, прослушали фрагмент разговора Даниэлы Ройтер и Анны. Здесь много подобных обрывков. Разные места в Хаффельберге, всегда вечерняя съемка, фото или видео, но диалог есть только в этом фрагменте. Мост, ты видишь ее, тебе это ничего не напоминает, а? Марцель почувствовал лёгкую тошноту и головокружение.

Она ведь не моих призраков имела в виду? — Мне кажется, ты уже знаешь ответ, — мягко произнес Шелтон. — Почти наверняка речь идёт о призраках. Похоже, Даниэла тоже их видела, а Анна нет. В горле у Марцеля пересохло. Он сглотнул и, попятившись, уселся на кровать, сминая покрывало.

Ага. И Анна ещё жива. «А Даниэла…».

«Твои выводы, как всегда, поражают логичностью и оптимизмом», — фыркнул Шелтон и отвёл взгляд от экрана компьютера. «Наши дела не так уж плохи, Шванг. По крайней мере, я нашёл подтверждение своей теории, что не может меня не радовать. А что там у тебя?» «Да хрень всякая». «Как самокритично. Давай сюда, я взгляну». Фотографии и магнит Шелтон отбросил почти сразу, а, А вот подборкой газетных статей заинтересовался.

Наскоро проглядев всю подшивку, он сунул папку в сумку, закрыл крышку ноута и коротко приказал. — Собираемся. Времени до отхода поезда уже мало, а обменять билеты можно только на вечер. Сложи фотографии туда, откуда ты их взял, поправь покрывало на кровати и идем. Да, и вот это все тоже разложи по местам. Выводы я тебе расскажу в поезде.

Как скажешь, — вздохнул Марцель. — Опять на мне вся грязная работа. Помочь распихать этот хлам обратно по ящикам руки отвалятся, да? Уборка под укоризненным взглядом белой кошки заняла семь с половиной минут. Не так уж мало. Зато теперь никто бы сходу не заметил, что помещение обыскивали. Дверь Шелтон запирать не стал, просто прикрыл. Проходя мимо комнаты, где спала фрау Ройтер, Марцель запнулся.

— Слушай, — шепотом окликнул он стратега, — а что ты с ней сделал?

- Убрал кое-что, мешающее жить долго и счастливо, лаконично ответил Шелтон. Я давно не практиковался, а тут удобный образец и прямо под рукой. Жаль, что человеческие чувства не поддаются коррекции так же легко, как и тело. — Ага. Мартеллю в голень ткнулась кошка, и он вздрогнул. В голову пришла жутковатая идея. — Иди вниз один, ладно?

Я тебя догоню. Шилтон удивлённо обернулся. — Уверен? — Я только кое-что узнаю, и всё. Стратег продолжил спускаться по лестнице, а Марцель, потрепав кошку за ухом, проскользнул в комнату и уселся на корточке рядом с диваном, где спала фрау Ройтер. Немного поколебавшись, положил ей руку на лоб и разбудил, одновременно мягко проникая в разум и тумане восприятия.

Привет! — тихо произнес он, когда женщина слепо распахнула светло-зеленые глаза. — Сколько лет твоей кошке? Губы фрау Ройтер едва шевельнулись. — Два года и одиннадцать месяцев.

А как она к тебе попала?

Просто пришла, — Марцель помедлил перед последним вопросом. — А как ее зовут? Женщина устала прикрыла веки. Ответ прозвучал только в мыслях. — Дани. Шилтон поджидал напарников у перекрестка, грея в ладони полосатое яблоко. — Что так долго? — С кошкой прощался, — пробурчал Мартель, поудобнее пристраивая сумку на плече.

После второго перехода сквозь запущенный сад она потяжелела еще на килограмм. — Ты в курсе, что ее зовут Дани, почти как Даниэлу? — Ничего удивительного, — пожал плечами Шелтон. Рейтеры очень тяжело переживали потерю любимой дочери и поэтому назвали домашнего питомца в ее честь. Но сейчас мне интереснее другое. Звонил Блау, расспрашивал о ходе расследования.

Марсель споткнулся на ровном месте. — И что ты ему сказал? — Выдал пару отбракованных версий, как всегда, и намекнул, что, по моему мнению, за Штайном охотится кто-то еще, и у этого кого-то есть информаторы из ближайшего окружения Блау. Нехорошо усмехнулся стратег. — А это-то зачем? — В своё время узнаешь, Шванг, а пока для твоего же блага лучше пребывать в неведении.

Шелтон сверился с часами и запрокинул голову, щурясь на полуденное солнце, пробивающееся сквозь желтеющую листву. — У нас есть час или около того. Вполне можем прогуляться двадцать минут и уже потом торопиться на поезд. Как насчёт кофе? — После звонков Блау нужен не кофе, а чай с ромашкой, — огрызнулся Марцель. «У меня такое чувство, что в итоге они нас все-таки грохнут».

«Обязательно попытается», — многозначительно улыбнулся Шелтон. «Мы еще посмотрим, кто кого». Это не прозвучало, но ощутимо повисло в воздухе. Всю обратную дорогу Мартель бессовестно проспал. Очнулся он только на подъездах к Хафельбергу. Шелтон сидел по обыкновению, уткнувшись в ноут и периодически принимался набивать текстовые сообщения. Заметив, что напарник проснулся, он коротко предупредил «Есть информация, что в ближайшие дни у нас могут возникнуть проблемы.

Старайся по возможности постоянно прослушивать окружающее пространство. Я попробую вытянуть подробности по своим каналам, но надежных источников у меня нет». «Проблемы?» Мартель проморгался и по привычке потянулся за очками щурясь на солнце. Очки обнаружились на коленке у Шелтона. — А какого рода проблемы?

Блау. — А-а-а. Шутить резко расхотелось. — Я удивлен, что это начинается так поздно, — заметил Шелтон, искосы глянув на напарника. — Ты ведь на самом деле не глупый человек, Шванг. Скажи, тебя не настораживает тот факт, что исчезновение Штайна скрывали почти месяц, и что потом Блау предпочел обратиться к наемникам, а не изыскать ресурсы внутри группировки?

Марцель неуютно поёрзал на сиденья. Хотя в вагоне больше никого не было, за исключением спокойно дремлющего семейства в противоположном конце, обсуждать вслух свои подозрения не хотелось. — Ну, мне с самого начала не нравились шельдерские, — признался он наконец. — Они всегда работали очень грязно и всегда привлекали, ну, наших. Ту телепатку, которая пришла за тобой, или там Ирен — это только те, о ком мы знаем, да? Наверняка в штате у них еще куча паранормального народа.

И раз с такими ресурсами нанимают нас для решения всякой внутренней фигни… Вообще, это хреново звучит. Понизив голос, добавил он, руки так и чесались что-нибудь разломать. Душка фиолетовых очков пока держалась, но это явно было ненадолго. Обычно таких наемников потом убирают.

Предположим, мы с тобой уже наработали определенную репутацию, и тихо убрать нас не получится», — спокойно парировал Шелтон. Но в целом верно. Блау не доверяет своему окружению, с одной стороны, с другой — ему нужны люди, от которых потом можно будет избавиться, не ослабляя группировку. И да, касательно побега Штайна… Наверняка сначала было проведено внутреннее расследование, с результатами которого нас не ознакомили, предоставив вместо этого только поверхностные сведения.

И с учетом того, как Блау сегодня заглотил наживку — Шелтон сделал долгую паузу, прикрыв глаза — в общем, у Штайна, скорее всего, есть покровитель в группировке, достаточно влиятельный, чтобы Блау побаивался убирать его открыто. Сложно сказать, играет ли наше расследование этому покровителю на руку или, наоборот, подставляет его.

Мы можем как усилить раскол в группировке, так и укрепить позиции Блау, предоставив результаты независимого расследования, которые однозначно укажут на покровителя Штайна. Либо… На этот раз Марцель не выдержал. — Либо… Ты говори прямо, а не тяни из меня мозги, или хотя бы думай помедленней. — Придурок, — фыркнул Шелтон безлобно. — Либо всю эту кашу заварил сам Штайн, и он гораздо более умен и влиятельен, чем предполагалось.

Но это пока всё уровень домыслов, никаких фактов. Так что не забивай себе голову. Просто имей в виду, если что-то случится, а меня не будет рядом, чтобы разъяснить ситуацию. Марцеля пробрала дрожь.

Э-э, как-то зловеще звучит. Собираешься свалить куда-то?

В моё отсутствие, Шванг, ты имеешь обыкновение вляпываться в такое дерьмо, что мы выбираемся из него месяцами, — сухо ответил Шелтон, глядя в сторону. Океан его разума словно покрылся коркой льда, не пропускающей никого и ничего. Поэтому считай, что я всего-навсего предостерегаю тебя от самостоятельных действий. Это дело гораздо сложнее, чем кажется. Не наломай дров. — Ага, — уныло согласился Марцель.

Душу гладал мерзкий червячок сомнения.

Ну, конечно.

Слушай, мы уже подъезжаем. Я тут пройдусь, покурю, ладно? А потом уже домой и обедать». Шелтон мельком глянул на табло в конце вагона. До прибытия оставалось четыре минуты сорок семь секунд. «Сорок шесть. Сорок пять. Я планировал пообедать у Анны. Подходи туда, как закончишь». Выскочив из поезда, Мартель пошлёпал сразу направо, без тропы, в луга.

После дождей словно началась вторая весна. Заполошно цвели какие-то мелкие невзрачные цветочки, оплетающие взгорки, проталкивались сквозь влажную почву нежные стрелки травы. Выбрав местечко по суше, Марсель растянулся во весь рост, раскинул руки и ноги, как морская звезда на дне. Курить хотелось, но это желание шло не обременительным фоном. Тянуться за спичками и сигаретной пачкой было по-настоящему лень.

Город монотонно гудел вдали. Мысли на таком расстоянии сливались, только иногда Тогда всплесками долетали яркие впечатления. Злость, страсть, страх — три чувства, которые могут поглотить человека полностью. От уходящего поезда слабо веяло сонливостью и ощущением спешки. Надрывно стрекотали цикады, вплетая звук в мелодию, звучащую в чем-то светлом разуме.

И нависало над всем этим нечто смутное, рассеянное, неправильное, как фальшивящая скрипка в слаженном оркестре. Зажмурившись, Марцель постарался сконцентрироваться на неправильной ноте, но источник был слишком далеко, к тому же она словно волнами расходилась, то звучит, то снова умолкает. Все это вызывало неприятные воспоминания.

— Нет, он псих, — пробормотал Марцель, пытаясь поймать за хвосту скользящее ощущение.

Псих, и я таких уже слышал. — Агрессивный, да, но агрессия проявляется только в присутствии….

Воспоминание вспыхнуло так ярко, что Марсель вскочил на ноги одним рывком, голова кружилась. — Ирен, — пробормотал он, покачиваясь из стороны в сторону. — Точно! Прямо как Ирен! У нее тоже начинался психоз, но только когда я был рядом с Шелтоном, и тогда ее можно было услышать километра за три, а обычно простая девчонка. Вот теперь курить захотелось нестерпимо.

Нашарив в карманах спичечный коробок и пачку, Марцель торопливо подпалил сигарету, мысли скакали вразнобой.

Этот псих определенно тот же самый, что был в лесу, и живет он где-то в городе, но слышно его непостоянно.

Образ Ирэн, разгневанный до мельтешащих в воздухе бытовых приборов, словно прожигал сетчатку. Птицы в лугах пели, как за стеклянной стеной.

«Значит, он откликается на раздражитель? А что его раздражает? Может, телепатия?».

Пальцы обожгло. Марцель чертыхнулся и выронил сигарету, догоревшую почти до фильтра, и, подумав, достал еще одну. Телепатия вполне могла спровоцировать обострение у чувствительного психа, особенно если тот сам имел склонность к ней, особые способности. И если задуматься, то вспышки агрессии всегда ощущались, когда Марцель пытался слушать город, и в день приезда на станции, и потом в лесу, и близ дома фрау Кауфер тоже чувствовалось нечто подобное.

Оставаться в полях в одиночестве резко расхотелось. Набив Шилтону сумбурное сообщение с кратким изложением выводов, Марцель начал продираться к дороге. Теперь травы цеплялись за шнурки кроссовок, оплетали щиколотки как живые, не пускали обратно. Поэтому, наткнувшись через некоторое время на тропинку, Марцель не стал искать добра от добра и пошлёпал по ней, хотя она явно уходила к западным окраинам города, а не к центральным улицам.

Постепенно музыка, раньше звучавшая фоном, становилась громче. Марцель, догадываясь, кого встретит за очередным холмом, невольно ускорил шаг. После мысли об агрессивном психе и реагирующем на оставаться в одиночестве не хотелось. Тропа нырнула под сень вековых дубов. Наскоро пригладив волосы по тернёй и спрятав очки с компрометирующим брелоком-черепушкой в карман, Марцель быстрым шагом пересёк рощицу и выскочил к опушке.

Там, между двумя высокими дубами, была перекинута толстенная жерть. С неё свисали качели из толстых верёвок и широкой, потемневшей от времени доски. А на качелях сидела женщина в длинном чёрном платье. Белая косынка, небрежно привязанная к ветке, флажком трепетала на ветру. Тот же ветер колыхал огни на рыжей кудре и теребил страницы книги.

Женщина осторожно придерживала их, сдвигала брови, покусывала губы на особенно тревожных моментах, покачивалась, тихонько отталкиваясь мыском, а в мыслях у нее гремел симфонический оркестр. Некоторое время Мартель просто наблюдал, а потом подкрался поближе и громко поздоровался. — Привет, Рут! Ты ведь та монахиня, да? Она шумно захлопнула книгу и вскочила с качелей стремительно краснее.

Марцель хмыкнул, неторопливо подошел, сдернул косынку с дубовой ветки и, встав на цыпочки, осторожно повязал монахиня на голову. Получилось кривовато. — Вот так вам положено одеваться, когда с посторонними общаетесь. Сестра Рут глядела на него сверху вниз и хлопала глазами как будто вот-вот готова была расплакаться. Надрывно звучало соло на виолончеле.

Эй, ну что такое? — проворчал Марцель и плюхнулся на качеле. Он, в отличие от монахини, едва доставал ногами до земли, поэтому раскачиваться не стал. — Я понимаю, что говорить тебе нельзя, но хоть кивать-то можно? — Ну, если хочешь, чтобы я ушел, врежь вот этой самой книжкой. Давай, прямо по башке. И он зажмурился, втягивая голову в плечи, одновременно стараясь мысленно излучать дружелюбие.

«Я безопасный, я безопасный, я ни черта не странный, просто забавный тип». Карающая книга не спешила опускаться на повинную голову, а вот качели немного просели, принимая тяжесть еще одного тела. Марцель заулыбался, чувствуя себя полным придурком, открыл глаза и подвинулся на край.

Монахиня сидела рядышком, чинно сложив руки на коленях, и щеки у нее алели, как мака, в цвет. Разум ласкала робкая мелодия корильона. Ситуация была прелестная, но что-то мешало просто расслабиться и получать удовольствие от встречи со смешной монахиней и от музыки в ее голове. Странное чувство напряженности, боли, как натянутая до предела струна, которая даже уже и не звенит.

Мартель осторожно потянулся к поющему сознанию, чтобы коснуться этой струны, разобраться, понять, и только через пронзительно долгую секунду до него дошло, что он плотно сидит на крючке чужих желаний и надежд. Я влип, надо линять отсюда, но было уже поздно. Его несло. — Дай-ка попробую угадать, — коварно протянул Марцель, глядя в сторону.

— Ты ведь сюда часто ходишь. «Читаешь?» Монахиня кивнула. «Ага. И читаешь…» Марсель скосил взгляд. «Читаешь любовные романы. Да не шарахайся так, я не ржу. Мне правда интересно». Он заглянул ей в глаза снизу вверх, продолжая улыбаться. «Я вот сюда случайно попал. Шел с поезда, решил погулять.

Ну, слегка заблудился. Во, уже ты смеешься. Правильно. На самом деле не хотелось идти через поле, поэтому я вышел на тропинку. А вообще здесь много народу бывает? Она покачала головой, а потом вдруг нахмурилась, раскрыла книжку и быстро-быстро зашелестела страницами. Нашла нужную и ткнула пальцем с обкусанным ногтем. Вокруг было пустынно, не души, только пели птицы, нараспев прочитал Марцель.

В звучание коррильона постепенно вливался треск кастаньет, диссонируя с основным рисунком мелодии. И это завораживало. В музыке появлялось что-то цыганское, рисковое. — Понятно. Знаешь, может, это не моё дело, конечно, но тогда в монастыре мне показалось, что ты там чужая, Рут. Вроде как сёстры Анхелика и Андреа сами по себе, а ты отдельно.

— Наверное, недавно, ну, это, постриг приняла, или как оно называется. Карельон и Кастаньетты умолкли мгновенно, как отрезало звук, а потом в оглушительном безмолвии чужого разума прорезался слабый росток — скрипка.

Монахиня кивнула, прикусив губу, а потом снова зарылась в книгу, но нужную фразу Марцель услышал до того, как прочитал.

Три года назад графиню постигла ужасное горе.

И поверх этого — яростные вспышки воспоминания. Чистый, высокий голос, колоратурная сопрано, знает не Марцель, и сорвавшиеся в сердцах слова «Чтоб ты сдох, кобель!» Она еще судорожно что-то искала, дергала страницы, едва не выдирая их из переплета, и чувство вины поднималось из глубины души органной подавляющей музыкой и захлёстывала с головой, и мелодия билась в стены монастыря и искала выход.

А потом Марцель решительно накрыл чужую ладонь своей, стараясь концентрироваться на спокойствии и уверенности. — Не обязательно рассказывать все мне, я же просто так спросил. Ну и еще мне кажется, что ты не виновата, и тебе не обязательно постоянно себя наказывать, — громче выговорил он, стараясь подражать обаятельным интонациям Шелтона. Монахиня слушала, замерев, как встревоженная кошка.

И если ты бегаешь из монастыря, чтобы тайком читать любовные романы и слушать птиц, может, в монастыре тебе не место? Может, стоит все-таки рискнуть и махнуть куда-нибудь? Например, в Парижскую консерваторию или в Венскую оперу? Будешь заниматься там музыкой, а? Даже если ты думаешь, что из-за тебя случилось что-то плохое, не обязательно искупать это наказанием. Можно вместо этого принести в мир что-нибудь красивое, понимаешь?

Музыка умолкла. Рутт посмотрела на него зелеными-зелеными, словно у кошки глазами, и кивнула. Марцель почувствовал себя ужасно неловко. — Ладно, — выдохнул он в сторону, — не обращай внимания. Я внушаемый, вот меня и зацепило твое настроение. И не надо так на меня смотреть. Я не ангел, А совсем наоборот — «А, чёрт с ним всем!»

Он подался вперёд, прижал ладони к щекам Рут, выждал мгновение, чтобы та успела всё осознать, и поцеловал её в губы. — Я же вижу, что ты не подходишь этому месту, — сказал не громко, но чётко, едва ли не по слогам, — и это бесит просто неописуемо. Так что мой тебе совет — отправляйся туда, где тебе будет хорошо!»

Марцель выпрямился, сунул руки в карманы и быстро зашагал по тропинке, стараясь не вслушиваться в какафонию звуков захлестнувших разум Рут. Она была шокирована и одновременно счастлива. — Вот ведь дура! Это же было твоё желание, не моё, и твои мысли, я просто высказал их вслух. Сбегая вниз по тропинке и сломя голову, Марцель думал, что не только Шелтон имеет склонность к глупой благотворительности.

— Кстати, о Шелтоне, — пробормотал он, замедляя шаг. Мобильник в карманах отыскался не с первой попытки, зато стратег трубку поднял сразу. — Слушаю. — Буду через полчаса, — выдал главное сразу Марцель. — А ты пока найди мне кое-какую информацию. Кажется, я тут налетел на женщину, которая как-то связана с Рихардом Вебером. — Да?

Ага. Я видел у нее в мыслях его лицо. — Что? Шелтон усмехнулся в трубку. — А это уже интересно. И кто эта женщина? — Рут. Рыжая монахиня, помнишь? — Соберу информацию. Лаконично ответил Шелтон и отключился. Насвистывая, Марцель спустился в город. Вблизи давление сознания психа уже не чувствовалось, его заглушали мысли других людей.

Пару раз по дороге мерещился след знакомых — у Ульрики, у окраины, в саду за высоким зеленым забором, Герхард, ближе к центральным улицам, в доме с большими арочными окнами. Шмыгнула под ногами дружелюбная рыжая кошка, вытерлась от джинсы, оставляя клочки шерсти, мурлыкнула и шмыгнула в подворотню. Солнце палило нещадно, но в ветре чувствовался привкус надвигающихся дождей. В густых яблоневых кронах нет-нет, да и проглядывали желтыми монетками высохшие листья.

«Осень скоро», — Шелтон, как и обещал, дожидался в кафе. Анна, счастливая до умопомрачения в широкой синей юбке и белой блузе, стояла у него за плечом и вроде бы помогала выбирать блюдо из ланч-меню, но на самом деле просто балдела от возможности почти прикоснуться к мечте. Мечта с мнимой сосредоточенностью вела беседу о достоинствах комбинации суп-салат по сравнению с жареным картофелем и не возражала против того, чтобы ей дышали на ухо и или что-то томным голосом.

Входя в кафе, Марцель мстительно громко хлопнул дверью. «О, а вот и вы, Шванг, наконец-то!» — безмятежно откликнулся Шелтон. Анна поспешно выпрямилась, как бы случайно скользнув рукой по его плечу. «Думаю, мы возьмем вторую комбинацию. И еще кофе, пожалуйста», — обратился к ней стратег.

«А вы, Шванг, присаживайтесь». «Угу, как скажете, сэр». Дождавшись, пока Анна упорхнёт на кухню, Шелтон обернулся к напарнику. «Что теперь не так?» «Ты ей позволяешь себя трогать». «Я в свитере, а за шиворот она ко мне не лезет», — сухо заметил стратег. «И глупо было бы отталкивать такой удобный источник информации, Шванг. И, по большому счёту, мои отношения с окружающими не твоё дело».

«Ну да, ну да». Марцель плюхнулся на стул и цапнул салонку. Повертел в руках, сапанул несколько крупинок на ладонь, лизнул машинально и сморщился. — Ты узнал что-нибудь про Руд? Шилтон подпер щеку ладонью. Лиза Ганич — это ее настоящее имя. Семья живет в Хафельберге давно. Отец Лизы имеет польские корни. По личным причинам Лиза ушла в монастырь около трех лет назад, год назад приняла постриг.

По словам Анны, Лиза одно время встречалась с Рихардом Вебером, но что-то не заладилось, и они расстались. Марцель уткнулся лбом в стол и зажмурился. Скатерть пахла земляникой и свежестью. — Знаешь, а она до сих пор его любит, ну, Рут, и уже не считает себя Лизой, даже в мыслях. — Бывает, — равнодушно откликнулся Шелтон. — Полагаешь, что уход Лизы в монастырь связан со смертью Рихарда Вебера? — Ну да, его лицо в ее мыслях, — вздохнул Марцель.

И я так понял, что она пожелала ему смерти в тот вечер, когда он разбился. Ну, что-то такое истерическое, типа, чтоб ты сдох, Хабель. Обычное дело. И почему-то считает, что из-за этого Рихард и умер. — Чувство вины? Самовнушение? — Неа. — Мартель сел и, зеркально повторяя позу Шилтона, подпер щеку.

— Я различаю настоящее и внушенное. Так вот, она знает, что могла убить Рихарда словами, Ну, по желаниям. Это твёрдая уверенность. Другое дело, что Рут в тот раз не хотела на самом деле причинять Рихарду вред и думает, что всё вышло случайно. И ещё Марцель засомневался, следует ли выкладывать напарнику подозрения, но привычка полагаться на возможности стратега победила.

У неё в мыслях огонь был. Может, воспоминания об аварии, может, воображение. — Говоришь, огонь? — Шелтон прикрыл глаза. Прослушай ее, скорее всего, она была свидетелем злополучной аварии. Чего? Твердая уверенность в собственной вине не появляется просто так. Значит, было что-то необычное, что укрепило в Лизе Рут эти мысли.

Например, машина, взорвавшаяся прямо на ходу без видимых причин. Нехорошо улыбнулся стратег. Кто знает, вдруг память монашки хранит лицо пирокинетика. А если нам станет известно его лицо, то мы сможем нанести упреждающий удар. — Кстати, Шванг, — он открыл глаза, — ты давно не видел своих пылающих призраков. Как думаешь, что бы это значило? — Эм… — Марцель растерялся. — Ну, может, что мы на правильном пути?

Хотелось бы верить. — О, Анна, спасибо. После обеда Шелтон ни с того ни с сего погнал Марцеля разбираться с продавцом единственного в городе супермаркета. Допрос походил скорее на разминку, на развлечение, чем на настоящую работу. Шелтон задавал продавцу туманные вопросы, изображая больного праздным любопытством профессора, а Марцель старательно слушал мысли и ассоциации. Уже на улице, получив полную информацию от напарника, Шелтон довольно хмыкнул.

«Прекрасно. Кое-что начинает проясняться». Ночью заглянул в магазин и, покопаясь в журнале заказов на дом. «И что нам это даст?» — угрюмо поинтересовался Марцель. «Тебе знать не надо», — ушел от ответа Шелтон. — Не доверяешь, что ли? — На сей раз Шелтон помедлил, тщательно подбирая слова. — Это тот самый случай, Шванг, когда любая неосторожность может расстроить мои планы.

— Значит, не доверяешь, — насупился Марцель. Взгляд у Шелтона стал холодным. — Если тебе удобнее такое объяснение, да, не доверяю. — И напоминаю, твое беспрекословное подчинение — основа нашего сотрудничества. Так что сегодня ночью, Шванг, я прогуляюсь к хозяину магазина, хочешь ты того или нет. Если боишься, что призраки вернутся, я тебя усыплю, а потом сам разбужу.

— Спасибо, обойдусь. Марцель сунул руки в карманы и, сгорбившись, поплёлся за напарником. В океане разума Шелтона всё же промелькнула одна хорошо читаемая мысль. Деньги. Каким-то боком они были причиной того, что Шелтон тщательно дозировал для напарника информацию по делу Штайна. «Он же ведь не планирует сдать меня потом Шельдерским и слинять с тремя стами миллионами, нет?»

Мысль была мерзкой, но на редкость навязчивой. И от этого мутило.

Ближе к ночи Шелтон действительно ушел. На прощание он подсунул Марцелю подборку газетных сканов из комнаты Даниэлы, бросил нечто вроде «посмотрим, какие выводы из этого сделаешь ты» и закрыл за собой дверь. Марцель тут же распахнул окно и потянулся за сигаретами. Уважать ненависть напарника к прокуренным комнатам отчего-то внезапно расхотелось. А над городом плыла луна, и потусторонний свет превращал облака в черно-серые бумажные аппликации на стеклянном куполе неба.

Монастырь нависал темной громадиной. Если прислушаться, можно было различить отдельные мысленные голоса его обитателей. Один раз даже музыка померещилась, но потом оказалось, что это у кого-то из соседей работает телевизор, настроенный на канал искусства. Может, правда, прослушать Рут? Интересно будет покопаться у нее в голове. После второй сигареты Марцель все же зажег свет и подвинул поближе газетные статьи.

Шелтон, несмотря на его недостатки, никогда не бы давать лишнюю информацию, только то, что однозначно пригодится. И первый же заголовок бил на повал. Вёлк Цейтунг, 6 сентября 1902 года. Линчевание или несчастный случай? Ведьма XX века. Марцель спешно защёлкал выключателями, зажигая все светильники в комнате и впился глазами в блёклый шрифт. Заметка была коротенькой, явно не с первой полосы. Суть её сводилась к тому, что некая Гертруда Эс, жительница Хаффельберга, заживо сгорела в своем магазинчике.

Двери якобы были подперты снаружи, и это указывало на наличие преступного умысла. Магазинчик Гертруды, ранее принадлежавший ее отцу, торговал домашними винами и лечебными травяными чаями по местным традиционным рецептам, как утверждала статья. А сама погибшая якобы была одиозной персоной, носила черные длинные платья, часто одна уходила в лес на прогулку, не посещала церковные службы, поэтому слыла ведьмой.

К месту пожара якобы первыми прибыли офицеры военной полиции Гюстов Цорн и Николас Вебер. Последний выбил дверь, вошел в горящий магазин и вынес Гертруду Эс, однако практически сразу она скончалась от ожогов. Статья заканчивалась предположением, что женщину могли убить из-за подозрений в оккультной деятельности. Бред какой-то.

Марцель отложил газетные вырезки и уставился в окно. Луна уставилась на него. Было тихо. Следующая заметка от 1915 года рассказывала о кошмарном случае. В доме начался пожар. Выбраться сумели все члены семьи, кроме десятилетней девочки-инвалида. Обезумевшая от горя мать вырвалась из рук мужа, бросилась в огонь и сгорела. У нее осталось трое детей, сын четырех лет и две старшие девочки.

Город, в котором произошел несчастный случай, не упоминался в тексте, однако фамилия погибшей показалась знакомой. Хауфер. Это, случайно, не родственница Бригитты? Дальше были подшиты две статьи о крупных пожарах в Хаффельберге. В церкви в 1959 году, во время церемонии крещения девочки, внезапно загорелась одна из церковных пристроек. Огню не позволили перекинуться на исторические здания, но пристройка сгорела полностью.

Второй пожар случился в 1963 году в школе. Погибли две старшеклассницы, оказавшиеся неподалеку от места возгорания. Кто-то даже предполагал, что именно они и устроили пожар. Обе девочки были на дурном счету, говорилось в статье. Подробности не раскрывались. Последняя и самая объемная статья была 1985 года. Она рассказывала о том, как в окрестностях города пропала певица по имени Сирена Нойт, совершавшая свои вторые гастроли по саксонской зоне Евроконгломерата.

Сирена к тому времени обрела уже некоторую популярность и даже получила какую-то местечковую премию, поэтому поиски с участием волонтёров велись в течение трёх месяцев. Однако найти девушку так и не смогли, она как испарилась. Сирена просто вышла в перерыве между номерами подышать свежим воздухом на задний двор концертного зала и исчезла. Причём не было никаких свидетелей, указывающих на то, что девушка выходила через калитку, а перелезть двухметровый забор в сценическом костюме было практически невозможно.

В конце концов, сирену объявили погибшей, сославшись на улику, найденную неким офицером Вебером у реки Туфлю, вероятно принадлежавшую певице. Статья была вырезана из газеты «Хафельберг». «Спокойный городок мы загремели, да», — Марцель почувствовал настоятельную потребность срочно переговорить с напарником.

— Получается, эта Даниэла провела немаленькую такую работу в Хаффельберге и вычислила маньяка-пирокинетика, который охотится за женщинами? Ага. И сама потом повторила путь сирены, пропала без вести, сгорела заживо. Душная, прокуренная комната стала казаться ловушкой. Марцель торопливо натянул свитер, зашнуровал кроссовки и выскочил на улицу, шумно захлопнув за собой дверь.

Сигареты остались в доме, но сейчас это было неважным. Хотелось действовать, как угодно, лишь бы не сидеть на месте, найти Шелтона и вытрясти из него правду, выковырять из норы психоаперокинетика и промыть ему мозги. Стоп! Запоздалое осознание было таким шокирующим, что Марцель застыл как вкопанный прямо посредине площади. Луна стремительно летела к горизонту среди бумажных облаков, то исчезая и погружая город в непроглядную тьму, то вновь озаряя серебряным светом.

Ветер дышал дождем. Но если эти случаи связаны, получается все началось аж в 1902 году, больше ста двадцати лет назад, и сколько же лет тому пирокинетику, или, или у них целая династия убийц? Голова кружилась. На заплетающихся ногах Марцель добрался до края площади и вышел к длинной улице.

Она выводила к деревянному мосту через реку. Тому самому, где телепат оказался в первый вечер в Хафельберге. Было темно, хоть глаз выколи. Некоторое время Марцель стоял, облокотившись на перила, и слушал, как течет река. Луна вышла из-за тучи, и в зыбкой глади воды отразился белый неровный круг. Горло сдавило, как после попытки проглотить слишком большой кусок мороженого. И, оборачиваясь, Марцель уже знал, что увидит.

Точнее, кого. Она была, наверное, очень красивой. Непостоянный лунный свет не позволял различить черты лица. Но пышная копна светлых волос, но гармоничная фигура, но грация кошки-сфинкса, выжидающий наклон головы. Только чрезмерно объемное серебристо-черное платье в блесках выбивалось из общего впечатления утонченности и изысканности.

А еще она молчала, во всех смыслах. Марцель много чего повидал, но сейчас самым сложным на свете поступком казалось разомкнуть губы и хрипло прошептать «Тебя ведь убили, да?». Она вскинула руки, прижала ладони к лицу, только покачнулись крупные браслеты на запястьях и кивнула.

Да, да, да… Во рту у Марцеля пересохло, жуть, невыносимая жуть, как во сне, когда видится, что под одеялом свернулась петлёй ядовитая змея, и нельзя даже пошевелиться, навалилась, сдавила, сломала саму мысль о сопротивлении. Телепатический слух отказал начисто, как после многократных перегрузок. Марцель самому себе напоминал внезапно оглохшего человека, который в отчаянии орёт до сорванного горла, и одновременно теплилась на границе подсознательного понимания, что телепатия никуда не делась. Я сам ее блокирую, сам, сам, надо только постараться пересилить рефлексы и…

Кто тебя убил? Наверное, она очень долго ждала именно этого вопроса. Марцель успел различить сумасшедшую, счастливую улыбку, а потом все потонуло в пламени. Женщина вспыхнула в одно мгновение до кончиков белокурых волос, и ее будто шквальным порывом ветра швырнуло вперед.

Марцель заорал, зажмурился, шарахнулся, ощутил спиной пустоту. Река Хафеля казалась глубокой, глубже, чем можно было предположить. Первые секунды — шок, дезориентация, непонимание, где вверх, где низ, гниловатый привкус воды, резь в легких. Потом руки коснулись чего-то легкого, скользкого.

Последняя вспышка паники едва не свела с ума, но затем наконец-то включились правильные рефлексы. Запрокинуть голову, различить сквозь толщу воды бледное пятно луны и рвануться к нему, загребая руками и ногами, с корнем вырывая водоросли из илистого дна. Всплыть получилось не сразу, мокрая одежда тянула вниз и сковывала движение. Однако погружаться до конца и отталкиваться от дна Марцель побоялся. В таких топких речушках оно бывало коварным, жадным.

Затянет ногу выл и заказывай панихиду. Провал в памяти начисто съел время от той секунды, когда наконец-то удалось урвать глоток воздуха, и до той, когда Мартель повалился набок на берегу, босой, без куртки, выкашливающий кисловатую воду из легких. Голову словно распирало, как футбольный мяч, слишком сильно накачанный воздухом. Горло соднило, а руки дрожали так, что даже не получалось на них опереться.

Когда надрывный кашель наконец унялся, оставив после себя призрачные ощущения тошноты, Мартель перевернулся на спину и распластался на берегу, крепко зажмурившись. Под веками слегка жгло, в следствии плавания под водой с открытыми глазами. Телепатический слух снова улавливал смутные городские сны. Марцель отрешенно перебирал образы и мысли, пока внезапно совсем рядом не ощутил знакомый разум. Уль реки словно соткалась из воздуха, совсем рядом, на мосту. — Эй, там! — послышался неуверенный оклик через секунду. — Марцель, это ты, что ли? — Я…

— прохрепел он и снова закашлялся. Сел со второй попытки, сплюнул куда-то вбок, отер лицо мокрым подолом футболки и повторил уже громче. — Это я, а ты-то здесь откуда? — Гуляла. Ульрики торопливо пробежала по мосту, перемахнула через низкую оградку и в три шага оказалась рядом с Марцелем.

Теплая, встревоженная, в объемном свитере, будто из чужого плеча и зачёсанными в хвост волосами. — А-а-а, вот и я, гулял, а потом искупаться решил, ага, зря. Без тени ирония ответила Ульрике и осторожно протянула руку, касаясь Марцелевой щеки. Прикосновение как огнем обожгло. Марцель не сразу сообразил, что это потому, что он сам продрог до костей.

— Тут грязюка страшная. Марцель истерически хохотнул. Очаг боли в голове от этого словно запульсировал, как отдельное живое существо с собственным сердцем. — Да я уже сам вижу. Надеюсь, у меня никаких проблем с желудком потом не будет? — Я видела, как ты упал, — вдруг перебила его ульрики, и в мыслях у нее смешались в кучу множества чувств — и раздражение, и жалость, и восхищение, и радость, и страх, а образ чего-то невыносимо яркого заслоняла темным, пугающим человекоподобным силуэтом.

— Тебе надо согреться. Идём. Марцель попытался подняться на ноги и вскоре понял, что сам едва может стоять. Видимо, перенапрягся, когда всплывал, или до этого перенервничал. Вдобавок, на каждое резкое движение или даже сказанное слово голова откликалась новым приступом боли, а к горлу подкатывала тошнота.

Ульрике с готовностью подставило плечо, но повисать на ней безвольным мешком было стыдно. Цепляясь за её локоть только для того, чтобы не терять равновесие, Марцель упрямо стиснул зубы и поплёлся вперёд сам, хоть и пошатываясь на ходу. — У меня телефон утонул, кажется, вместе с корткой и ботинки. — Хорошо-то сам жив остался. В голосе Ульрике сквозило странное напряжение.

Ты зачем шарахался? Испугался. — Потому что дурак. Забей, а? Марцель представил, как Мокрый возвращается домой и простонал. «Шелтон меня убьет!» «Завтра!» — с запинкой откликнулась Уллирике. — А сейчас мы идем ко мне. Марцель не возражал. Было слишком хреново. Луна трусливо забилась куда-то под облака, как собака под крыльцо.

Зато подул промозглый ветер с востока. Он забирался под футболку, хлопал широкими штанинами, раздувал искру головной боли в инфернальный пожар. Марцель кривился, морщился и все больше обвисал на Уллирике. Когда показалась калитка фрау Кауфер, он уже едва передвигал ногами. — А твоя бабка не будет возражать? — поинтересовался Марцель, опираясь на забор и тяжело переводя дыхание. Состояние было как при лихорадке. Жар и холод накатывали волнами, а мутило уже постоянно.

— Когда ж меня уже стошнит, а? — Она мне не бабка, — безмятежно ответила Ульрике и добавила. — И она никогда не возражает. Не спрашивай всякие глупости, Марцель. Марсель, лучше скажи мне правду. Зачем ты пошел на мост? Марсель тяжело обернулся, наваливая спиной на забор. Ульвики стояла в двух шагах, на дорожке, скрестив руки на груди и смотрела в сторону.

Света от фонарика над порогом дома хватало только на то, чтобы высветить ее профиль, но выражение лица было не различить. Если бы не телепатия, Марсель никогда не распознал бы за ворчливым тоном вопроса, насколько важен ответ. — Ну, как говорит Шелтон, есть случаи, когда лучше не врать, даже если правду так сразу и не скажешь. — Мне нужно было повидаться кое с кем, срочно, чтобы узнать кое-что.

Ульрикия на мгновение замерла, вся, целиком от кончиков пальцев до самых потаённых мыслей. — И узнал? — Не-а. В последний момент всё наперекосяк пошло, — честно признался Марцель. «Но я окончательно решился на одно дельце». Вспышка чужой радости окатила, как потоком теплой воды. Марцель даже ненадолго забыл, что его вообще-то трясет от холода, тошнит, да и голова по ощущениям похожа на передутый воздушный шар.

«Идем», — улыбнулась Ульрихе сумасшедшая и, ухватив его за руку, потащила к дому. Марцель едва ноги успевал переставлять. «Ты все-таки смелый». — А Шелтон говорит, что я придурок, — наябедничал Марцель. — Кстати, уже давно хочу сказать. У меня такое чувство, что ты в этом замешана поглубже меня. Ну, ты поняла?

Ульрике потянула дверную ручку и обернулась через плечо. Сощурилась. — Нет, — сказала задумчиво. Марцель обрадовался, но рановато. — Наверное, тут твой Шелтон прав. К счастью, ванная комната у фрау Кауфер была не только на втором этаже, но и на первом. Подъем по лестнице Марцель бы не осилил. И даже сейчас ему пришлось употребить весь свой артистизм на то, чтобы убедить Ульрике, что разденется и намылится он без ее неоценимой помощи.

Ульрике явно не поверила, нахмурилась, повздыхала, но вышла в коридор, оставив, правда, дверь приоткрытой. Марцель кое-как стянул с себя мокрые шмотки, затолкал их ногой под шкафчик, пустил из душа воду погорячее и уселся на дне кабинки, уткнувшись лицом в колени. Струи воды барабанили по спине, комнату заволакивало паром. «Надо расспросить завтра Ольги, она точно что-то знает о призраках, может, видела нас с призраком на мосту?» Марцель пытался сосредоточиться, но не получалось.

Головная боль накатывала волнами, да и тошнота никуда не делась. Пока сидишь и пялишься на собственные пятки, вроде ничего, а стоит выпрямиться, или просто рассказать все Шелтону, и пусть он думает. Запрокинув голову, Марцель набрал в рот воды, чтобы вымыть противный привкус речной тины.

Нет, не хочу. Не хочу, чтобы он рылся в жизни ульяки. Моя девочка. Пятки начала покалывать, и Марцель не сразу сообразил, что это просто возвращается чувствительность к закоченевшим конечностям. В кабинке было уже по щиколотку воды, и гелевая мыльница с синими корабликами внутри горда плавала по бурным волнам вокруг стока. Пахла почему-то лимоном и мятой. Марцель услышал тихий мявк и открыл глаза.

Щель между ширмой и стеной просовывала мордочку кошка Сиамка с пронзительно голубыми глазами. Она осторожно трогала лапой воду, фыркала и, кажется, на Марцеля никакого внимания не обращала. «Может, мы все-таки по очереди будем, а?» Кошка удивленно обернулась на него и тоненько мявкнула. Потом тронула напоследок лапой воду и ушла так же беззвучно, как и появилась. Марцель вздохнул и нашарил на дне кабинки мыло. Размокший брусочек, одуряющий пах лимоном, и ни следа мяты. Чудеса!

Через пять минут, с трудом завернув краны и выбравшись из кабинки, Марцель обнаружил, что вещи его пропали. Вместо них появилась банная полотенце кислотно-розового цвета и, И Ульрике эта полотенце, комкающее в руках. — Я думал, ты на кухне возишься, — ляпнул он, по-дурацки улыбаясь. — Вот идиот. Я же ее слышал, но внимания не обратил. — Дай сюда эту тряпку, что ли. Чего смеешься?

Думаю, как все повторяется. Ульрике поднялась и сама накинула полотенце ему на плечи, глядя сверху вниз. Сейчас разница в росте ощущалась болезненно остра, из-за поганого самочувствия и собственной наготы. — Помнишь, как влетела у вальцев в ванную, когда я одевалась? — Я вроде извинился, — хмыкнул Мартель. — Я тоже извинюсь. Потом, — прыснула она, — не бойся, Бритта уже спит.

Пойдем ко мне наверх, я сделала глинтвейн. Выпьешь, а то еще простудишься. Сейчас очень коварная погода. — Ага, а я знаю кое-кого коварнее ее. На Улирике была свободная чёрная футболка и джинсовые шорты. Волосы у неё были распущены и вились от влажности. «На самом деле, ей же ведь не семнадцать на самом деле!» Мартель зажмурился, встал на цыпочки и, цепляясь за плечи Улирики, потянулся к её губам.

Нашёл вслепую, прерывисто выдохнул и только успел распробовать тепло, мягкость и земляничное дыхание, как она его упрямо отстранила. — Сначала тёплое питьё, — сказала упрямо. Голос у неё был хриплым, а глаза чёрными. — А то мне тебя жалко. Да мне самому себя жалко. — А-а-а, — Марцель вздохнул, — аргумент.

Подниматься пришлось аж на третий этаж. С трудом доковыляв до комнаты, Марцель плюхнулся на застеленный диван в разворошённое гнездо из одеял и подушек. Комната оказалась странно пустой. Никакой мебели, кроме спального места, жёлтый торшер в углу, рядом со старинным сундуком, да на широком подоконнике ряд разноцветных свечек, источающих слабый запах сандала и мозжевельника. На полу у дивана стоял поднос, а на нём кувшин и две глиняные кружки. Одну из них Ульрики протянула Марцелю.

— Пей, — сказала негромко, присаживаясь рядом на свободный от диал уголок, там кое-что от головной боли. Марцель осторожно принял глиняную кружку. Она была чуть тёплой, а вот глинтвейн в ней горячим. Пришлось даже дуть на него, чтоб не обжечься. Первый глоток был как мёд, но оставил он горьковато-травяное послевкусие. — Откуда ты знаешь, что у меня болит голова?

Знаю, — улыбнулась Ульрике и, подавшись вперёд, провела рукой по его волосам. — Ты пей и не думай. Зачем ты приехал в этот город, Марцель? — С Шелтоном. — А он зачем? Ульрике подсела ближе, футболка у нее сползала с одного плеча. — Надо было найти кое-кого, — неохотно ответил Марцель, отводя взгляд и глотнул слишком много.

Горло и язык обожгло. — Черт, она же явно дала понять, что сейчас не хочет. Почему тогда? Наклонившись, Ульрике подхватила вторую кружку с пола, пригубила Глинтвейн и только потом негромко произнесла. «А ты не думал, что это была судьба, что тебя здесь кто-то ждет?» «Чего?» Марцель от неожиданности даже рассмеялся. Она улыбнулась и опустила взгляд.

«Забудь».

Глинтвейн допивали в молчании. После первой кружки, как и обещала Ульрике, головная боль начала отступать. Зато навалилась страшная усталость, даже глаза с трудом удавалось держать открытыми. Мартель лениво вслушивался в чужие мысли, завороженные калейдоскопом ярких образов. Дымные костры в пустоте и перезвон, звездное небо со всех сторон, протяжный и заунывный звук песни. Женский голос, мужской голос, снова женский.

А взгляд, как нарочно, постоянно упирался в голое плечо. — И всё-таки ты меня провоцируешь, — проворчал Марцель и составил пустую кружку на пол. Ульрики обернулась, в тёплом сиянии свечей волосы отливали рыжим. — Есть немного, — улыбнулась в сторону. Опрокинуть её после этого на диван было делом принципа. — Зачем ты это делаешь? — Марцель целовал в угол губ, в щёку, в лоб, снова в угол губ, следуя за желаниями Ульрики, яркими вспышками образами, которые она сама пыталась погасить, остудить, спрятать.

Тщетно. И уже не мягкая ироничная симпатия к Марцелю, а некое более глубокое, инстинктивное, непреодолимое чувство захлёстывало ее, и Марцель как со стороны видел себя в ореоле света, упрямым и нежным, с лукавым кошачьим взглядом, которому невозможно отказать.

Но совершенно невозможно не… Вот зачем, а? — Да? Если нет, так скажи нет, и я отстану, я же не идиот, не подросток с гормональным бунтом. Чёрт! Но скажи уже, да или нет? Плечо было солоноватым, но пахло всё той же земляникой и немного дымом.

— Ещё не время, — прошептала Ульрикия, и вдруг обмякла, безвольно растеклась по дивану. Она смотрела на Марцеля и одновременно мимо него, и в ее разуме мелькали странные образы. Розовый дом с красной крышей, раскрашенный фанерный коробок на ладонях у светловолосой и голубоглазой девочки, а другая, такая же, как отражение или близнец, смотрит на нее из окошка игрушечного дома. «Правда, не время, но потом… Я подлила тебе в глинтвейн снотворного», — виновата добавила она.

Марцель замер. «Прости, правда…», — Ульрике прижала горячую ладонь к его щеке. — Зачем? — Этой ночью тебе нельзя показываться на улице. Прости, пожалуйста, я желаю тебе добра. Ульрики не лгала, ни единым словом. Марцель почувствовал, что уже не может даже опираться на руки, и как-то незаметно для себя лег рядом с ней, грея вечно холодной ладони на ее пояснице.

— Я не сказал ничего Шелтону, он будет меня искать. Веки стали свинцово-тяжелыми. — Похоже, правда снотворная, а я не заметил. Найдет сам. Завтра. — Ага, и убьет меня сам. Сказать это вслух уже не было сил.

Всю ночь Марцелю снилось, что он куда-то бежит по бесконечным зеленым коридорам, а за ним кто-то гонится. И если догонит, случится что-то невыразимо жуткое. Иногда, оборачиваясь, Марцель видел женский силуэт, объятой пламенем, иногда гротескную, похожую на пластиковый шаблон, человекоподобную фигуру, от которой летел горячий пепел. В ухе у Марцелла была гарнитура, и голос Шелтона направлял его по лабиринту. Налево, направо, направо, прямо, а потом впереди вдруг оказалась глухая бетонная стена.

Белые граффити, черные граффити, темно-красные подтеки. «Здесь твое место», — шепнул наушник голосом Шелтона и захлебнулся белым шумом. Марцеля вернулся. Волна пламени высотой до неба пожирала зелёный лабиринт. Пробуждение сопровождалось чувством лёгкой тревоги.

Вообще Марцель привык просыпаться в незнакомых местах. Важнее где всегда было как, свободным или связанным, с простреленной ногой или целым, под дулом пистолета очередного киллера или в тепле ласкового женского взгляда. Сейчас обычный слух говорил, что вокруг тихо, только бормочет радио где-то этажом ниже и мурлычет под боком пригревшаяся кошка, телепатический, что вокруг бушует ледяной океан.

Марцель зажмурился еще крепче и попытался как можно естественней закопаться с головой под одеяло. — Я знаю, что ты проснулся, Шванг. Будь так любезен, удели мне пару минут своего драгоценного внимания. — Честное слово, я ненарочно, — невнятно пробурчал Марцель в подушку. «Что ты, ненарочно!» Воцарившаяся после этого вопроса тишина зловеще контрастировала с локальным штормом в телепатическом эфире.

Марцель некоторое время лежал, не шевелясь, но потом не выдержал, сел и решился посмотреть на Шелтона. Стратег сидел на стуле ровно напротив дивана, положив ногу на ногу. Массивные черные ботинки, грубые черные джинсы, прихваченные специально для грязной работы, черная водолазка с высоким воротником и, кажется, легкая небритость. — Черт!

Он, похоже, как ушел вчера вечером, так и не приводил себя в порядок с тех пор. Уже сама эта мысль вызывала панику. — Я ненарочно тебе вчера не позвонил, — придушенно пробормотал Марцель, утыкаясь взглядом в пол. Потемневшие от времени паркеты ссекали трещинки, как паутина морщинок на старушечьем лице. «Я упал в реку, и у меня утонул телефон, и ботинки, и куртка», — холодно продолжил Шелтон.

— Знаю. Я ее нашел. Отложим пока мотивы, по которым ты отправился шляться по городу в три часа ночи, Шуанг. Позволь мне изложить свое видение вчерашних событий. Итак, я вернулся около четырех утра. Спокойно продолжил он, однако металлические нотки в голосе не сулили ничего хорошего. Марцель инстинктивно вжал голову в плечи, и в спальне было пусто.

Более того, явственно ощущался запах дыма, на полу был пепел. — Интересно, что я мог подумать, зная о пирокинетике и предполагая, что твоя персона его уже некоторое время интересует? — А интересует? — ужаснулся Марцель, временно забыв о страхе перед гневом напарника. «С вероятностью в семьдесят три-семьдесят пять процентов», кивнул Шелтон.

Но обуви на пороге не было. Аргумент против теории, что перкинетик сжёг тебя прямо в доме Вальцев. «Телефон у тебя, увы, не отвечал. Я отправился на поиски по городу. Примерно без пятнадцати пять в одной из монастырских пристроек начался пожар. Тушило его полгорода, очаг возгорания удалось ликвидировать вовремя, никто не пострадал. Когда я входил в обгоревшее помещение, то в любую секунду готов был увидеть твой труп-шванг, и, к счастью, не нашел ничего.

Тогда я вернулся домой и попробовал разыскать твой телефон через спутники, пригодился встроенный маячок. Итак, сигнал привел меня к деревянному мосту. Чуть ниже по течению я обнаружил куртку. Было примерно пол девятого утра. И хорошо, что в девять сорок пять к мосту подошла Ульрики и сказала, что ты спишь у нее дома. Шелтон сделал многозначительную паузу. — И что скажешь теперь? — Ну…

В окна ластилось утреннее солнце, на одеялах в изголовье дивана возлежала роскошная сиамская кошка и утробно мурлыкала. — Я догадываюсь, в каком ты был состоянии, когда выбежал из дома, — продолжил Шелтон, когда пауза затянулась. Статьей, видимо, произвели на тебя неизгладимое впечатление.

Я представляю, почему ты пошел именно к мосту. Но как ты умудрился утопить телефон-шванг, и почему не вернулся после этого к вальцам, где я смог бы оказать тебе любую помощь? Марцель открыл рот и тут же его захлопнул. — Если я скажу, что Ульрике приволокла меня к себе домой, а потом накачала снотворным, это ей точно боком выйдет. К тому же она ведь наверняка знала, что сегодня ночью где-то будет пожар, и Шелтон сто процентов решит, что она либо в сговоре с пирокинетиком, либо…

Он зажмурился, прогоняя хреновые мысли. Не помогло. Все равно, что заслоняться школьной тетрадкой от выстрела и снайперской винтовки. Либо она сама пирокинетик. Навязчивые образы огня и костров из памяти Ульрики укладывались в эту теорию слишком уж гладко. — Я увидел там призрака горящей девушки, а потом отключился.

Ну, закричал, наверное, а Ульвике услышала, она же недалеко живёт. Вот, вытащила меня, а потом довела до дома, напоила Глентвейном. А ты знаешь, как меня от этого срубает, вот, — пробубнил Мартель на одной ноте себе под нос, избегая встречаться с напарником глазами. А тот внимательно выслушал и вздохнул. — Ты мне сейчас врёшь, Шванг.

Мартель мгновенно ощутинился. — Ну, вообще-то, ты первый начал, в смысле, скрывать информацию. Что ты откопал сегодня ночью про Ноуэштайна? — Узнаешь своё время, — коротко ответил стратег и сцепил пальцы в замок. — Моя скрытность не причинит нам вреда, в отличие от твоей. — Ага. Только ты начнёшь копать подульрики. «И откуда я это знать могу, а?»

Шелтон дернулся. Все его мысли на целую секунду перекрыло монолитное «как же достал этот идиот», а потом он встал и, прихватив стул, неторопливо направился к двери. «Если тебя что-то не устраивает, Шванг», — произнес негромко, не оборачиваясь, — «то мы можем в любой момент прекратить наше сотрудничество. Паспорт на новое имя, билет в любую точку Евроконгломерата и 126 тысяч на первое время я тебе гарантирую, но выражай свое желание прямо, будь добр.

Не вынуждай меня, жалея твою совесть, первым обрывать контакты. Ты очень любишь позицию жертвы, Шванг, уж мне ли не знать, но уходить со штампом палача на челе и оставлять у себя за спиной мстительного телепата мне совершенно невыгодно. Марселю показалось, что позвоночник у него превратился в пластилин.

— Что он сказал такое? — Ага, — выдохнул Марсель, растекаясь по спинке дивана. В голове появился странный звон. — А может, сразу тогда пристрелишь? Или в реку скинешь? Ну, или под поезд? Ах, да, тебе же это не нужно, можно просто положить руку на лоб и устроить тихий инсульт, да? — Кратц! Стул впечатался в паркет с сухим треском.

Шелтону понадобилось 4 секунды, чтобы преодолеть расстояние от двери до дивана и склониться над застывшим Марцелем. «Значит, инсульт?» Шелтон без улыбки протянул руку и прижал ладонь к щеке Марцеля. «Да, это можно устроить. Хочешь?» «Я…» Марцель зажмурился. Сердце рассыпалось на множество кусочков и колотилось теперь везде. В висках, в жилке на шее, где-то в желудке… Понятно.

Шелтон отстранился. «Я буду ждать тебя на улице, через четыре с половиной минуты». Когда он вышел, Марцель беспомощно сполз с дивана. Совсем. На пол. Только за одеяло успел схватиться. Потревоженная кошка соскочила вниз и принялась тереться по ногам, время от времени начиная пялиться в упор голубыми глазищами.

Его трясло. Конечно, прошло куда больше четырех с половиной минут, когда он смог немного прийти в себя, отпихнуть настырную кошку и подняться на ноги. На ручке дивана оказалась небольшая стопка чистой одежды и кеды, связанные шнурками между собой. — Интересно, кто принёс, Ульрики или Шелтон? Уже на пороге Марцеля тайком-тишком выбирающегося из дома отловила фрау Кауфер, глянула странно и молча сунула бумажный свёрток, за полкилометра распространяющий запах свежей выпечки.

— Спасибо, — сказала тихо и добавила, — будь осторожнее. После выходки Шелтона Марцель даже не смог телепатически отловить причины такого поступка, просто кивнул, мол, спасибо, и опромятью кинулся к калитке. Стратег поджидал его под старой яблоней на границе между садом фрау Кауфер и соседским, слегка сгорбившись, опираясь лопатками на узловатый ствол, наклонив голову.

Издалека, в полу тени, было не разглядеть подробностей. Но, подойдя ближе, Марцель с удивлением увидел в руках у напарника запасную пачку сигарет. Вскрытую. Шелтон растерянно водил фильтром по нижней губе, так же, как иногда стилусом, в забывчивости допоздна заработавшись за ноутбуком. — Ты что, курить начал? — поперхнулся Марцель.

От удивления у него даже паника отступила. — Ничего себе! — Ты не бери мои, если собираешься, они крепкие, лучше с чего помягче начинать. Шелтон рефлекторно прикусил сигарету на мгновение и обернулся. — Что? — недоуменно поинтересовался он, а потом проследил за взглядом напарника, чертыхнулся и переломил сигарету пополам двумя пальцами. — Нет, зачем-то прихватил из дома, а сейчас просто задумался.

Пойдем завтракать, а то у меня со вчерашнего дня ни крошки во рту не было. — неожиданно миролюбиво предложил он. — Пойдем, — согласился Марцель послушно и невольно оглянулся на порог дома фрау Кауфер. Ули реки не было видно. — Я тоже есть хочу. А потом что делать будем? Шелтон отлепился от яблони, сунул сигаретную пачку в карман и неторопливо направился наискосок через площадь.

– Я часа четыре посплю. И так уже злоупотребляю биокинезом. Нельзя так постоянно. А ты пока обработай ту монахиню, Рут. «Постарайся вытащить из нее все воспоминания того дня, когда погиб Рихард Вебер, и, если сможешь, на три дня раньше и на день позже», — подумав, добавил он. Особенно обращая внимание на то, с кем из родственников общался Рихард в день смерти, что говорил при этом, особенно меня интересует упоминание об Иоганне Вебере.

— Подозреваешь его? — насторожился Марцель. Шелтон странно взглянул на напарника и пожал плечами. — Возможно. «Если бы у тебя был любимый младший брат Шванг, и этот брат разбился бы на машине при крайне загадочных обстоятельствах, находясь в шаге от разгадки, ты стал бы признавать произошедшее несчастным случаем, а так и нераскрытое дело класть под сукно?»

«Ну…», Марцель всерьез задумался. Представить абстрактного младшего брата не получалось, в голову все время лез образ самого Шелтона, только не такого, как сейчас, а как восемь лет назад. — нескладного, высокого, слегка сутулого, растерянного и обладающего лишь зачатками нынешнего шарма, уязвимого. — Не знаю, я не следователь, наверное, я бы выпотрошил мозги свидетелям, нашел виновного и… ну, сделал бы что-нибудь.

— Я бы поступил так же, — спокойно кивнул Шелтон и ускорил шаг. А Иоганн Вебер просто самоустранился и занялся цветоводством. На обед была самая обычная лазанья из неприкосновенных запасов морозилки Гретты. Полуфабрикаты в доме Вальцев, где почиталась домашняя еда, явно хранились годами. Шелтон с подозрением присмотрелся к дате изготовления на упаковке, но сказать ничего не успел.

Марцель отобрал у него злосчастную лазанью, вывалил в форму и быстро сунул в духовку. «А если отравишься?» скептически поинтересовался стратег, и тяжело плюхнулся на стул. Подумал и закатал рукава водолазки. Горячая еда испорченной не бывает, — хмыкнул Марцель и уселся на стул напротив. Перебираться из кухонной зоны в гостиную не хотелось совершенно. — И невкусной тоже.

Ты вспомни, какую феерическую хрень мы раньше жрали, ну, при вокзальных кафешках. — Ну да, прямо удивительно, что мы выжили, — Шелтон прикрыл глаза и откинул голову на высокую спинку стула. Шея изогнулась под жутковатым углом. Марцель, хотя и помнил про врождённую гибкость биокинетиков, всё равно поюжился и едва смог удержаться от саркастического вопроса «Ну как, удобно?»

«Так, не будем терять времени. Лучше расскажи, какие ты выводы сделал из вчерашней подборки газетных статей». «А-а-а, ну этому пирокинетику лет сто». Шелтон фыркнул. «Либо способности, как и мания убийства, передаются по наследству. Либо изначально был один преступник, а через некоторое время к делу подключился подражатель. Либо все это просто скопище случайностей. Но такая версия нас не интересует.

Дальше шванг. Ну, сначала он действовал топорно, — вымучил ответ Марцель. — Подпер дверь чем-то там и поджег помещение. На несчастный случай не тянет. Потом начал инсценировать возгорание проводки, шалости школьников и так далее. А сейчас вообще пытается устранять врагов так, чтобы не было даже намёка на пожары. Даниэла пропала в горах, Рихард улетел в кювет. — Как печально! Хороним всем городком, а убийца стоит в первом ряду в чёрной траурной шляпе.

Ну, типа того. — Пойдёт? — спросил он заискивающе. — Пойдёт, — одобрил Шелтон. — Уверни духовку, лазанья подгорит. — Но о главном ты пока молчишь. Как насчёт мотивов? Что объединяет всех жертв, исключая Рихарда Вебера, который вёл расследование и таким образом поставил под угрозу тайну пирокинетика. «А это не твоё дело думать, а, напарник?»

«Ну…» В третий раз протянул Марцель. Прогулялся до духовки, уменьшил температуру, плюхнулся обратно на стул и уставился в потолок. «Чёрт, я не знаю. Они все женщины, вроде все красивые, возраст разный, есть школьницы, есть эта самая Гертруда. — Ты же не намекаешь, что дело в их пристрастиях? Тулгер Труду вроде могли убить из-за каких-то там оккультных увлечений, она же разными подозрительными травками торговала.

Мартель хихикнул. — Интересно, что бы наркополиция у нее нашла? — Не отвлекайся от главного, — недовольно посоветовал Шелтон и даже соизволил выпрямиться и сесть нормально. Взгляд у него был колючим. — Ты прав во всем, кроме одного. Я не намекаю, я говорю прямым текстом. Пирокенетик истребляет ведьм, точнее, тех, кого он считает ведьмами.

Что же касается самого первого побуждения, изначального мотива, думаю, что это месть, Шванг. Помнишь легенду о Манон? — неожиданно спросил он. Марцель поперхнулся. — Которую Ульрике рассказывала? Про ведьму, которую сожгли в деревне завистливая соседка и священник? Ну да. Отчего это ты ее вспомнил? «Легенды, отражения реальной жизни, Шванг», — ответил Шелтон, глядя в сторону.

За окном сияло не по-августовски яркое солнце, кухня была старомодной, опрятной, очень женской и домашней. Шелтон же как будто выпадал из обстановки, неряшливое чернильное пятно на акварельном рисунке. Они говорят на языке метафор. Могли ли в темные века сжечь заживо женщину по лживому навету. Особенно иностранку, да еще и красивую. Конечно, сколько угодно случаев.

В качестве инициаторов обычно выступали либо соседи несчастные, либо чем-то недовольные, либо представители церкви. А теперь вспомни, что говорится о снах дочери Манон. Якобы девочка видела священника, чьи руки были объяты пламенем, и она прокляла его. Ничего не напоминает? «Э-э-э…» Мысль вертелась на языке, но Марцель никак не мог правильно сформулировать ее.

«Тогда родился пирокинетик. Проклятие сбылось? Нет, не то». Но Шелтон, кажется, и не ждал ответа на этот раз. Паранормальные способности часто проявляются именно во время стресса. В полной мере я стал стратегом, когда увидел на асфальте трупы шестерых боевиков из Шельдерской группировки и понял, что вернуться домой уже не смогу.

А что, если Манон была для того священника чем-то большим, чем просто неправильная прихожанка, угроза его власти? Что, если было замешано нечто личное? Что, если сильнейший стресс после того, как дочь Манон прокляла убийц ведьмы, пробудил в мучающемся чувством вины священники неведомый доселе потенциал? Марцель сглотнул. По ощущениям, горло было как наждачка. Он вдруг ярко-ярко, как наяву, представил деревню.

Нет, городок, просто очень маленький, хлипкие дома, где верхние этажи выступают над нижними, смыкаясь аркой над улицей, мусорные ямы, источные канавы, крысы, зловония и болезни, лавка красильщика, лавка мясника — их держат люди нечистые, но городу необходимые, и над всем этим — церковь. Она неказистая, не слишком возвышается над домами, но подавляет их, накрывает, захлёстывает.

Это — центр маленького мирка, а тот, кто держит в руках все ниточки власти в городе, только недавно уничтожил единственную свою слабость, свое искушение, свою ведьму. Но ее дочь вернулась, она ничего не боится, она стоит посреди городской площади, забравшись на крышку колодца и обвиняет — в зависти, в жадность, в подлости.

И никто не смеет прервать эту речь. Люди слушают, люди запоминают, возможно, в следующую секунду они скинут наглую девчонку, повалят на землю, свяжут, а вечером кинут в ту же угольную яму, где сгорела ведьма. Но сейчас все заворожены. Околдованы. Он выходит, нервно оправляя деяние, готовится отдать приказ, но девчонка быстрее.

Кричит «Будь ты проклят!», кричит «Будь проклят всегда, — Да, и дети, и внуки твои до седьмого колена. Детей у него нет. — О, конечно, нет. И зря молодая вдова из крайнего дома опускает глаза и алеет как весенняя роза. Ничего не было. Нет, нет, все порыв, сон, фантазия. Живут. Да мало ли путников проходит через город.

Кто-то останавливался у нее, думает он. Надо узнать позже. А пока, а пока девчонка кричит, ты виновен, ты будешь гореть, ты, она спрыгивает с крышки колодца и бежит по улице, вытирая слезы на бегу, и никто не останавливает ее. Люди шепчутся. А следующим утром церковь, сердце города полыхает. Он не знает, как это получилось, он просто хотел зажечь свечу.

Марцель хрипло выдохнул. Видение было таким ярким и реалистичным, что на мгновение затмило действительность. Может, чужие мысли, но чьи? Было душно до красных точек в глазах. Мартель поднялся рывком, подошел к окну, распахнул его и высунулся по пояс, ловя ртом свежий воздух. Пахло речной тиной, дорожной пылью и еще почему-то кедрами, хотя ветер дул низ гор.

Улица была пустынной, только на углу дома две клуши судачили о пожаре в монастыре, и белобрысый мальчик, то ли сын одной из них, то ли внук, гладил потрёпанную чёрную кошку. И всё. Ни следа посторонних. «Или у меня правда крыша поехала от всей этой хренотени? Что-то случилось?» Шелтон не был обеспокоен, он просто интересовался. Как всегда. «Не-а», — вздохнул Марцель и взгромоздился на подоконник.

Клуши неодобрительно покосились и зашушукались. Марцель радостно улыбнулся им и приветственно помахал рукой. Клуша помоложе неуверенно улыбнулась в ответ, старшая нахмурилась и увлекла ее за угол дома. — Задумался просто. Выключишь тогда лазанью. Кажется, она уже готова. Еще сгорит. — Готова? Надо посмотреть. Рассеянно откликнулся Шелтон и, помедлив, будто собираясь силами, поднялся.

Океан разума был спокоен, полный штиль. — сонная Марьева над ленивой волной. Возвращаясь к пирокинетику. Уже нет сомнений, что твои видения, убийства Даниэла Ройтер и Рихарда Вебера, случаи из газетной подборки и легенда о Манон как-то связаны. Я даже могу предположить, зачем Даниэла в свое время отправилась в горы одна, хотя уже подозревала о существовании пирокинетика и его возможностях.

Вероятно, хотела выманить, подтвердить догадки, и либо переоценила свои силы, либо не получила оговоренной помощи в конце маршрута. Но вот подробности этого дела. По каким признакам отбирает жертв пирокинетик, по формальным, или же его жертвы действительно обладают некими особыми качествами, вроде телепатии, что подтолкнуло Даниэлу начать расследование, видения, схожие с твоими, или чья-то просьба, и так ли случайен в этом контексте наш с тобой приезд в город.

Словно нехотя произнес Шелтон и открыл духовку под пронзительный писк индикатора дверцы. По кухне поплыли запахи плавленого сыра и мясного соуса. Знаешь, Шванг, я давно раздумываю над всем этим и никак не могу отбросить мысль, что слишком уж много удобных случайностей сошлось в одном пространственно-временном промежутке.

Кризис доверия в Шельдерской группировке начался слишком рано, словно кто-то ее подтачивал и изнутри тоже. Контракт нам предложили в тот момент, когда мы не могли отказаться, похоже на наводку, да и Штайн мог сбежать в любой город, но приехал сюда и даже не особенно стал прятаться, наследил в компьютере в полицейском участке, засветился в супермаркете.

Действия настоящего стратега Шванг такими непродуманными быть не могут, либо у Штайна есть мотивы, о которых я еще не знаю. И почему-то мне кажется, что верно последнее, а твое появление, появление телепата, способного видеть образ изгоревших женщин, было просчитано заранее. — Я… Я… — Марцель чувствовал себя так, словно в горле у него застрял теннисный мяч.

— Да что за хрень? Почему я об этих твоих теориях последним узнаю? И что значит, Штайн не стал особенно прятаться? «Ты что, уже нашёл его?» «Я знаю, в каком направлении нужно копать, чтобы достать его за день-два», — спокойно ответил Шелтон, заматывая руки полотенцем. «Чёрт! Горячая!» — «Шванг, подставку принеси.

Крайний шкаф, верхняя полка». — Ага, — как сам Намбул откликнулся Марсель. Подставка, расписная деревяшка, явная самоделка стояла на полке сбоку, и пришлось порыться среди пакетиков, прежде чем достать её. «И почему мы тогда не берем Штайна, а торчим тут и бесим Блау?» Шелтон составил форму с лазаньей на деревяшку, повесил полотенце обратно на крючок, вымыл руки холодной водой и только потом ответил.

«Есть несколько причин. Некоторые из них тебе знать не надо. Пока. А другие… Я жду хода Блау. Любого. Это раз. Я должен узнать, какие цели преследует Нуа Штайн. Это два. Соваться в планы другого стратега, не понимая их полностью, самоубийство. Я не хочу, чтобы нас использовали в тёмную шванг. А ключ к разгадке каким-то образом он соотносится с историей пирогенетика.

Осталось только понять, как именно. Значит, не скажешь. Марцель подцепил кусок лазаньи. От тарелки потянулась тонкая сырная ниточка, как паутина. Шелтон усмехнулся, накрутил её на свою вилку и утащил к себе на тарелку. — Пока нет. — Терпение, Шванг, терпение. И не забудь, тебя еще сегодня ждет работа.

Обижаться на это было глупо, но Марцель все равно обиделся. Шелтон загрузил посуду в машинку, выставил режим и ушел наверх, отсыпаться. Марцель еще некоторое время посидел на кухне, пялись в окно, на клуш кудахчущих о своем, о женском, на ребенка, вычерчивающего прутиком в пыли алфавит, на черную желтоглазую кошку, пригревшуюся на солнышке. Вскоре, со второго этажа, досмотрев очередную серию похождений Доны Симоны и Дона Игнасио, спустилась Гретта.

Марцель выклинчил у нее кружку горячего шоколада, в практике ради покопался в поверхностных мыслях и сбежал на улицу, курить и искать рут. Какая музыка играет для тебя сегодня, а? Рыжая. Перед тем, как идти за четыре километра к секретным качелям рут, Марцель на всякий случай наведался в монастырь. Во дворе отчетливо несло горелым.

Сестра Анхелика подремывала на скамье под деревом, а других монахинь видно не было. — Привет! — широко улыбнулся Марцель, плюхаясь рядом с сестрой Анхеликой. — У вас тут ночью заварушка была, да? — Горело опять, — вздохнула монахиня, глядя в небо, и небо отражалось в ее прозрачных глазах и мыслях, как в спокойном озере. Голубой свет, белесая дымка облаков и бесконечность. «Здесь часто что-то горит, наверное, из-за молний».

«А статистика говорит, что 90% пожаров происходят из-за людей», — наябедничал Марцель, слегка переврав исходную фразу. На самом деле, так говорила не статистика, которой телепат никогда не интересовался, а Шелтон. Сестра Анхелика зябко передернула плечами, кутаясь в черный платок. «Как знать. Вчера к нам кто-то приходил вечером. Я видела его у ворот, но толком не разглядела. «Глаза уже не те».

«Видели?», — Марцель встрепенулся. Замечание Анхелики показалось очень важным, едва ли не той самой недостающей деталью, без которой не работает механизм. Облако задело краем солнечный диск, и тени шарахнулись по земле. «А во сколько?», — он осторожно накрыл рукой сухие пальцы Анхелики, настраиваясь на контакт. Синеватый сумрак, акварельное небо, ворота черные, жутковато.

И прямо под аркой, ближе к правому краю, человек в коричневом плаще и шляпе в стиле итальянских гангстеров. При взгляде на него сердце замирает. Узнавание «почти». Марцель выдохнул сквозь зубы и отодвинулся. Воспоминание было как старый фильм, увиденный сквозь запотевшее стекло. Цвета сохраняются, а форма искажена. Глаза у сестры Анхелики действительно уже никуда не годились.

После вечерней службы. — Это был ваш знакомый? — прямо спросил Марцель, но монахиня только покачнула головой. — Кто знает. Раньше приходил один человек, и часто, но теперь я его только по воскресеньям на службе вижу, и то не всегда. Старость и нерадость. — А где твой друг? — неожиданно спросила она, и Марцель честно ответил.

Спит. Он вчера сюда примчался как укушенный, боялся, что его драгоценная кирпичная готика пострадает, — соврал Марцель. — Теперь вот дрыхнет. А ваши тоже спят после ночного переполоха? — Почти все, — подтвердила монахиня и опять вздохнула. Молодой пастор вот пошел прогуляться по городу, посмотреть на прихожан. Сестра Мартина гуляет у реки, да и сестра Рут ушла.

Она всегда днем уходит. — Вот я и узнал, что хотел. — Ясно. Ну, рад был поболтать. Марцель соскочил в славке и отвесил сестре Анхелике поклон. — Пойду за сигаретами. Надо же мне поторопить молодой организм с утра пораньше. — Да какое уж утро! — рассмеялась монахиня и махнула рукой. — Иди, Марцель, возвращайся только. — А куда я денусь?

Округлил глаза телепат и хмыкнул, а потом спохватился. — Да, кстати, а что за пастор-то? — Совсем еще мальчик, — рассеянно ответила сестра Анхелика. Даша представился — Александр Декстер, а не как по обычаю. — Ну, привыкните, — обудрил её Марцель и подмигнул. — А пару раз назовёте его отцом Александром, и он тоже привыкнет.

Молодёжь надо воспитывать, по себе знаю. Сестра Анхелика рассмеялась. — Ой, ты забавник. Погоди, вот Рут вернётся, то-то я ей расскажу. Повеселеет. — Ага, бывайте. Марсель развернулся на пятках и в припрыжку побежал к воротам, а потом вниз по улице. Выдохся он уже минут через пятнадцать, сказалось вчерашнее купание в реке. Да и дорога к качелям на холме вспоминалась не так хорошо, как хотелось бы.

Поплутав немного по окраинам, Марсель нашел ту самую тропинку через поле и зашагал по ней уже не спеша. Вдали за городом проехал поезд, сияющий металлом змеёныш, скользящий по ниточке рельсов, и на несколько минут замеру платформы. Марцель все инстинктивно ждал, когда же он обовьется кольцом вокруг здания вокзала, но потом поймал себя на этой мысли и фыркнул. А тревожное чувство осталось. Оно немного напоминало комариный укус.

Чем больше думаешь о нем, тем сильнее чешется. Так нарастал и телепатический зуд, свербеж между лопатками, как от пристального взгляда в спину, или красной точки лазерного прицела. Когда окраины Хафельберга остались в двух километрах позади, игнорировать это чувство было уже невозможно. Марцель нервно оглянулся, никого, прислушался, но молчал и город, и телепатический эфир.

Паранойя, — пробормотал Марцель, пиная на ходу камешек на тропе. — Все телепаты страдают паранойей. Через две с половиной минуты он сильно пожалел, что утопил свой мобильник в Хафеле. «Чёрт, Шелтон, ты же меня прибьёшь, если я вернусь ни с чем, да?» Марцель выдохнул медленно и расправил плечи, стараясь выглядеть расслабленным. Первое правило, если заметил слежку, не дай им понять, что ты её заметил.

В конце концов, это и правда может быть паранойя. Шелтон говорил, что на способности Марцеля влияет адреналин. Именно поэтому в стрессовой ситуации телепаты обычно ещё больше себя накручивают. Город, это называлась реакция типа «бей или беги», стоило по-настоящему испугаться, и естественные рамки ограничения слетали ненужной шелухой. Марцель начинал по-настоящему слышать, как в старые времена.

Только что город тихо шуршал на границе сознания, как мышь под полом, сердце колотилось все сильнее, будто в забеге на стометровку. Тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук-тук, и с каждым его сокращением шум становился громче, как будто комкают в кулаке фантик от конфеты, как будто сыпают в деревянную коробку шахматы, как будто неразборчиво бубнит телевизор за стенкой в доме с тонкими перекрытиями.

Далеко впереди звучала музыка, тревожные органные переливы, утробный барабанный рокот и флейта, мелодия кошмара. А позади, отставая на полтора километра, за Марцелем кто-то шел, и его мысли были тусклыми и невзрачными, как блеска ржавой бритвы в мокром песке у моря. — Возвращаться нельзя. Марцель подумал, что так, наверное, чувствовала себя Даниэла Ройтер, когда поднималась выше и выше в горы.

Мелодия захлебнулась. Флейта на мгновение перекрыла остальные инструменты, и Марцеля вдруг озарило. — Кто бы это ни был, он, возможно, не станет нападать на меня в присутствии Рут. И вообще, она наверняка знает кучу коротких троп к городу, значит, выберемся. Марцель стиснул зубы и ускорил шаг. Еще через километр стало ясно, что тот позади догоняет. Солнце спряталось за седое облако, но легче не стало. Футболка стала мокрая от пота. Правда, и музыка Рут звучала ближе.

Кажется, только руку протяни и дотронешься до призрачных инструментов. Шепот ржавого разума за спиной двоился, как в горячке. — Я ведь успею, да? На опушку Марцель выскочил задыхаясь. Рут испуганно отшатнулась, едва не упав с качелей, выронила книжку, и он заполошно вскинул руки. — Спокойно, спокойно, это я, то есть… Рут, тут короткая дорога есть, нужно в город к людям, срочно, и тебе, и мне, за мной кто-то идёт с нехорошими намерениями.

Рут вскрикнула испуганно и тут же зажала себе рот ладонями. В её сознании вспыхнуло что-то, огонь, взрыв, и музыка оборвалась. Марцель на секунду застыл, оглушенный тишиной, а потом нервно обернулся. Преследователь. Преследователи были уже метрах в трехстах.

«Ну что за хрень!» — простонал он и уперся руками в колени, пытаясь выровнять дыхание. «Рут, вспомни, пожалуйста, любая дорога, только не та, по которой я пришел». Монахиня подхватила повязанный на веревку от качелей платок и рванулась к Марцелю, перешагнув через оброненную книгу, ухватила его за руку, сверкнула испуганными кошачьими глазами и потянула куда-то вправо, сперва вдоль опушки, а затем вглубь рощицы.

Едва поспевая за ней, Марцель прислушался. Преследователей было определенно двое. Чем-то вы мне знакомы, ребята. И вы точно не тот псих, к сожалению для вас. За свою панику, за ощущение загнанности и беспомощности и хотелось убить преследователей, медленно и мучительно, а потом положиться на Шелтона. В конце концов, это его работа, последствия разгребать.

Но Рут, рыжую Рут, у которой в голове звучала музыка, подставлять не хотелось. А времени оставалось мало. «Вот чёрт! Бегут, кажется! Рут, прячься! Чёрт, ну быстрее! Давай туда!» И Марцель по-простому отпихнул её стропы к оврагу под защиту густого куста бузины. Эхо двух разумов слышалось теперь совершенно явственно, и это знание одновременно успокаивало и пьянило, как кружка глинтвейна.

Рот кривила злая улыбка. — Не вздумай высовываться, пока я не скажу. Не беги, не кричи, вообще притворись тряпкой, ясно? Монахиня кивнула. Губы у нее дрожали, а лицо было белым-белым. — Ну, вот и молодец. Рут тихо всхлипнула и сползла во вражек. Марцель выпрямился и зашагал обратно по тропе, навстречу преследователям. Они появились спустя полторы минуты. Двое неопределенного возраста мужчин, смутно знакомых по короткому пребыванию на базе шельдерфцев.

Светлые волосы, короткие стрижки, серые глаза. Один в плечатой фермерской рубашке, другой в футболке с фотоаппаратом на шее, как турист. Оба остановились ровно за 20 метров, как будто наткнулись на невидимую стену. Заулыбались одновременно и на показ дружелюбно, но напряженный металлический звон в мыслях только усилился. Преследователи боялись телепата и одновременно были уверены в собственной неуязвимости при условии соблюдения каких-то правил.

Марцель облизнул губы, кишки у него скручивало от нервов. Теоретические расстояния в 20 метров для него критическим не было, хотя быстро взять стоящего по одаль противника под контроль не получилось бы, а тем более двоих. «Интересно, вы у нас киллеры или просто контролёры?» — размышлял он лихорадочно. — Для киллеров тупо сработали, в телепатов надо издалека стрелять.

– Ага, значит, меня убирать не собираются. — Прессуют? — Типа запугать хотят. — Но зачем? Штайна мы ещё не достали. Или тут был информатор, которого мы проглядели, и он доложил о том, что мы маемся дурью. «Чёрт, это Шелтон должен думать, а не я». Марцель глубоко вздохнул, сосредотачиваясь и стараясь прогнать лёгкую панику. От него явно ждали какой-то реакции, и на этой реакции собирались строить дальнейшее поведение.

«Ладно, посмотрим. Надо только спровоцировать, чтобы раскрылись». «Да». «Что же вы меня так пугаете, мальчики? Я же нервный, сорваться могу». Криво улыбнулся Марцель и, сгорбившись, прошёл немного вперёд и в сторону, так, чтобы Рут не оказалась ненароком на линии огня. Преследователи, сохраняя полнейшее спокойствие, отступили назад.

«И кто же вас послал, таких красивых? Молчите!» В ответ снова самоконтроль и ледяное спокойствие. Марцель занервничал всерьёз, хотя доставать оружие или угрожать преследователя не спешили. Голова стала пустой-пустой, как всегда, при полной мобилизации способностей. И в недалёком будущем это обещало адскую мигрень. «Мне что, самому догадаться надо?»

Ещё шире отсклабился Марцель и, откровенно провоцируя агрессию, резко прыгнул вперёд. Мужчины среагировали мгновенно. Турист подался назад первым, за ним с небольшой задержкой отступил и фермер. «Или мозги вам перетряхнуть, чтобы они на место встали, а?» Разозлился он по-настоящему. «Да что же вы такие закрытые, детки?» Или… Марцелю стало смешно. «Или вам кто-то слил дизу про медитации?

Типа, если помедитировать подольше, то телепату зацепиться не за что будет. А молчите и прессуете вы, потому что концентрации у меня нарушаете. Ну, посмотрим, кто у кого концентрации нарушит». Приготовившись упасть на землю за поваленную сосну, Ну, Марцель наотмашь ударил по ним жутковато сюрреалистическим образом, подцепленным из снов ульрики. Гротескная человеческая фигура с искажёнными пропорциями, нависающая над полыхающим городом.

Турист не выдержал. Неуловимым для глаза движением достал из сумки пистолет и наставил его на Марцеля. В мыслях колотилась паническая «не работает, не работает, не работает», но фермера атака явно впечатлило меньше. Он просто увеличил расстояние ещё метра на два, оставив напарника на растерзание телепату. — Значит, главный у нас этот, в рубашке. А второй то ли пушечное мясо, то ли наказание отбывает за провинность.

Слабое звено. — Ага, с глушителем, — радостно констатировал Марцель и уставился туристу прямо в глаза. Тот и бровью не повёл, по-прежнему не понимая, как влип. Фермер отступил ещё на полшага назад, и в голове у него мелькнуло что-то на тему критического расстояния для воздействия и пределы для одновременных воздействий. «Так вы все-таки от Блау?» «Конечно! От кого же еще?»

«Ну, и чем я провинился?» Марцель спрашивал, но уже знал ответ. «Проверка лояльности, для меня, и проверка адекватности». «Господин Шванг, вам следует пройти с нами», — произнес наконец фермер, мгновенно обменявшись взглядами с напарником и подав ему знак выжидать. Не пытайтесь воспользоваться своими возможностями. Ситуация находится полностью под нашим контролем.

Но если вы будете в точности выполнять указания, вам ничего не угрожает. Гер Блау по-прежнему крайне заинтересован в сотрудничестве с вами. Мы просто хотим узнать кое-что о господине-стратеге, так как ход расследования вызывает у Гера Блау вопросы. Выжать из Шелтона информацию, устранить его, забрать телепата с собой. Это промелькнуло в чужом разуме за долю секунды, и этого оказалось достаточно, чтобы Марцель принял решение.

Инстинкты вскинулись на дыбы. Марцель, удерживая взгляд туриста, коротко хмыкнул. — Зря надеешься на правила двадцати метров. Ты уже мой. Убийца на секунду испугался, по-настоящему, да и коты, и пусть сразу задавил этот позорный приступ, но разум дал слабину. Марцель ухватила. Фермер успел что-то понять и попытаться защититься, выхватил пистолет, выстрелил, но турист марионеткой на веревочках шатнулся вбок, закрывая марцеля от пули.

Рефлексы одного боевика сыграли против другого. По белой-белой футболке растеклось красное пятно. Второй выстрел фермер сделать не успел. Турист резко вывернул ему руку с холодной жестокостью человека, терять которому нечего, и всей массой прижал к земле. — А вы, правда, профессионалы, — поморщился Марцель, массируя виски. Ощущение лёгкости и всемогущества пока ещё плескалось в крови, но он знал, что это ненадолго.

Две-три минуты, потом неизбежный приступ мигрени. — О чём ты думаешь, а? — он присел на корточке и заглянул фермеру в лицо. — А-а-а, устойчивость к гипнозу, и напарник, который подстраховывает, правила двадцати метров, медитация. «Поплачьте, ребята, вам слили дизу. И скажите спасибо Блау за хорошую подготовку.

Да, кстати, идея увезти меня куда-то силой или угрозами — фуфло. Телепатые зверьки свободолюбивые, мы куда-то насильно транспортируемся только в виде трупов, ну или под наркотой». «Я запомню», — прохрипел фермер. «Я не позволю», — ласково улыбнулся Марцель и вытянул руки. Одну подсунул под живот туристу, раздирая рану, а другую положил на лоб фермеру.

Ты ведь недолюбливал своего напарника, да? Ого! Даже Блау просил дать тебе другого человечка. И сейчас подставил его. Думал, он умрет один? Не-а. Ты будешь слушать его смерть, — зловеще прошептал Марцель, делая страшные глаза. — Ты ведь убийца, да? А убийца должен знать, что чувствуют люди, когда умирают.

Ага. А пока ты будешь в шоке от избытка впечатлений, я тихонько выпотрошу твои якобы натренированные мозги. И никакая концентрация не поможет. Первые шестнадцать секунд фермер стоически терпел. Потом у него посинели и задрожали губы, потом закатились глаза, стали видны одни белки. А когда турист обмяк, сознание наконец-то не выдержало. «А ты как думал, дружок?»

пробормотал Марцель, машинально вытирая испачканную кровью руку об джинсы. Горло подкатывала тошнота, но сейчас это было нормально. Обычная реакция на слишком глубокое сопереживание чужой смерти. Хотелось болтать безумолку, чтобы заполнить вакуум внутри. И неважно, что один из противников был мёртв, другой в глубоком обмороке, арут могла только сильнее испугаться и натворить глупостей. Умирать очень страшно и очень пусто.

Не волнуйся, в первый раз я тоже отключился, наверное. Воздух звенел от тишины, волнами накатывала головная боль. — Рут! — тихонько окликнул Марцель, подавляя желание сжаться в комок и забиться куда-нибудь в темный угол. Информация, вытащенная из мозгов фермера, словно распирала череп. — Рут! Ты мне нужна! — Да. Подойди, пожалуйста. — Пруд.

Из-за вражка монахиня выползла на четвереньках, но быстро совладала с собой и встала на ноги. Платок так и остался где-то в кустах. Черные от страха глаза, белое лицо. — Ты не бойся, — улыбнулся Марцель и убрал с лица мешающую прядь. Щеку захолодило. На пальцах еще оставалась кровь. Марцель лихорадочно потер лицо по долам футболки, но сделал только хуже. Футболка тоже была перепачкана.

Ну, что ты смотришь так, как на монстра? Они меня убить хотели. То есть, не меня и не сразу убить, но потом задание… Он запнулся и подполз крут, глядя снизу вверх. — Пожалуйста, сходи в город и позови Шелтона. Он дома у Вальцев, на втором этаже. Только никому ничего не говори. — Ой, ты же молчишь. Не зови полицию, в общем.

Иначе нас потом точно устранят. Пожалуйста, Рут! Лиза! Настоящее имя подействовало на нее, как ушат холодной воды. Рут подобрала полое одеяние и опромятью кинулась по тропе. — Не обращайся к посторонним! Найди Шелтона! — крикнул Марцель в догонку и откинулся на траву. Голова у туриста была повернута на бок, и светлые глаза слепо глядели в пространство.

Зрачок, с игольную точку, на губах что-то белое. Смерть стерла с лица напускную холодность, сдернула маску человека без возраста и души. Боевик из шельдерской группировки стал двадцатилетним мальчишкой. Мертвым мальчишкой. — Смотришь? — Марцель протянул руку и положил ладонь ему на шею. Кожа была еще теплая и слегка липкая от пота. — Ну и смотри. Меня даже совесть не мучает.

Как же вы меня напугали, сволочи! Он тыкнул мертвецу в щеку пальцем и рассмеялся. В глазах двоилось. — Шелтон, пожалуйста, приходи быстрее. Время вытягивалось, как тянется липучая смола, запахом кедров с гор, запахом гаря от города, белесовато синим небом, в которое хотелось упасть, с трёхотом и полоумевших цикад, колкостью из сокшей травы под затылком и под ладонями, чувством стянутости на левой щеке и болью, свербящей под черепом.

Хотелось закрыть глаза и раствориться в безмолвии, исчезнуть, но это бы означало остаться одному. Марцель хрипло выдохнул и перевалился навок. Немного впереди, на тропинке, было влажное кровяное пятно. Сейчас вокруг него копошились рыжеватые лесные муравьи. Кто-то кружил у границы, кто-то забирался в самую середину и увязал.

Если прикрыть глаза, это становилось похожим на копошение людей в овощном ряду супермаркетов в день распродажи. Марцель подул, но только зря. Сор взметнулся, а муравьи как суетились, так и продолжали суетиться. Потом от края леса повеяло прохладой. Телепат инстинктивно запрокинул голову, ловя порыв ветра, и только спустя секунд тридцать осознал, что это не физическое ощущение.

Когда Шелтон показался из-за поворота тропы, напряженный, как свернутая пружина, Марцель уже не жалко валялся рядом с трупом, а вполне прилично сидел, привалившись к сосне и покусывая отломанную травинку. — Долго ты, — выдохнул он. Пришлось позаботиться о монахине. У нее случилась истерика. Пожал плечами Шилтон и склонился, разглядывая неудачливых киллеров. — Не переживай, Рут сейчас просто спит в нашей комнате.

О-о-о, знаю этих парней. Тот, что сверху и определенно мертв, Рой. — А второй Хавок? Он жив, я надеюсь? — Должен быть. Поморщился Марселл и сплюнул травинку на землю. Во рту было кисло. Типа в глубокой отключке. Слушай, я тут у него в мозгах покопался.

В общем, какой-то чувак, с которого ты исцеживаешь информацию по текучему положению дел в группировке, стучит на тебя блау. Так что тот почти уверен, что ты работаешь на кого-то левого. Вот, даже послал этих ребят, чтобы они меня разговорили на тему твоей лояльности. — Тебя убрать собирались? Не сейчас. Только я психанул, потому что не разобрался, и вот, видишь… Ну, глупо на самом деле вышло, мы же не нашли ещё Штайна, значит, ты пока в безопасности был, а я всё испортил.

Мартель уставился снизу вверх. Шелтон меланхолично пнул труп и присел рядом с напарником на траву. — Нет. Лучше, конечно, мне было бы просто с ними поговорить, но ничего фатального не произошло. — Эту ситуацию мы можем использовать в своих интересах. Шелтон закатал рука в водолазки и обернулся к напарнику. — Сольешь мне воспоминания Хавака. — Угу.

Марсель прижал расслабленную руку Шелтона ладонью к своей щеке. Информация потекла от кожи к коже, как по невидимым каналам. — А что потом? Я могу подправить ему память или убить. Только скажи. Шелтон облизнул губы, как будто они у него пересохли. — и снова отвернулся. — Подправим память и добавим кое-какие установки.

Сделаешь все в точности по моим указаниям. — Ну что ж, спасибо за щедрый подарочек, Блау, — серьезно добавил он. А Марцелю вдруг стало смешно. Так смешно, как давно уже не было. Отпихнув руку напарника, он повалился на землю, катался и ржал, пока не затошнило. Тогда Шелтон, молча наблюдавший за истерикой, подошел к нему и прикоснулся к колбу. Недолгий приступ дезориентации в пространстве, и дышать стало легче.

— Спасибо, — пробормотал Марцель, — не стоит, тебе еще нужно поработать. Пока Марцель оправлял задравшуюся футболку и шнуровал кроссовки, Шелтон достал из сумки ноут и бутылку ледяной минералки. Компьютер себе, воду Марцелю. Выпей не меньше половины. Потом внушишь Хавоку следующее. Рой, как и подозревали в центре, оказался человеком Стебе. Он планировал забрать всю информацию, а затем передать её Стебе.

Хавок раскрыл его планы. Стрелять Рой начал первым. «А, чуть не забыл». Шелтон, натянув фадолазку на ладонь, подобрал пистолет туриста, вложил в руку мертвецу и, наставив на голень фермера, спустил курок. Это для достоверности. Итак, после этого Хавок вынужден был устранить напарника. Однако свара случилась позднее, а сам разговор со мной прошел хорошо.

Информацию внушишь ему из этого файла, — уточнил Шелтон, развернув к напарнику ноутбук. — О трупе Хавок должен позаботиться сам. С Блау он будет связываться завтра, а в Шельдорф уедет через восемь дней. Это основной слой внушения. На подсознательном сделай установку на убийство Блао двадцать четвертого сентября, если Хавок будет к тому времени жив.

Ни хрена ж себе! — присвистнул Марцель. — И давно ты об этом подумывал? — Девять лет. — нехорошо усмехнулся Шелтон. — Действуй. Я пока кое с кем переговорю и скину на флешку компромат на одного стукача из группировки. Жаль, информатором он был неплохим. Но теперь придется от него избавиться. Руками блау. А потом пойдем покупать тебе новый мобильник.

Хочу желтый, с безрамочным экраном и чтоб заряд держал долго. Подсуетился Марцель и, спихнув труб в сторону, уселся фермеру на грудь, расстегивая по ходу рубашку. — Ага, сейчас будет контакт. — Слушай, голова просто раскалывается. Подлатаешь потом? — Когда завершишь работу, хотя, возможно, тебе лучше будет просто поспать. Шелтон бросил на него взгляд искоса.

Никогда не задумывался о том, почему раньше у тебя не было головных болей после применения способностей. — Нет, — буркнул Марцель, — и вообще, может, они и были. Просто я не помню. Я же себя почти не осознавал, не отделял от других людей. — Прекрасно осознавал, — возразил Шелтон, — только несколько иначе. Головные боли — это твой рефлекс-шванг. Ты сам себя запрограммировал на них.

А вот зачем, подумай. — Не хочу, голова болит. Марцель помолчал. — А ты как думаешь? — Это стоп-сигнал, — спокойно ответил Шелтон. — Ты пока не готов справляться со всем объемом своих возможностей. И как только они выходят за пределы того, что ты можешь контролировать, включается боль. «Всё, больше ничего не говорю. Просто вспомни Ирен, психушку, и сам поймёшь».

Марцель прижал руки к груди фермера, глубоко вздохнул. «Потом вспомню. Ладно, я начинаю. Последи за окрестностями». И провалился в чужой разум. В город они возвращались уже ближе к вечеру. Марцель не только всю минералку вылакал, но и на Шелтона успел наворчать за то, что тот мало воды захватил. Усталость несколько притупила головную боль, но теперь мало того, что в глазах двоилось, так еще и ноги заплетались.

— Я выгляжу пьяным, — пожаловался Марцель, обвисая у напарника на локте. — Уже не в первый раз, так что этим ты никого не удивишь и не шокируешь. — Ну, успокоил. — Тебе нужно обрабатывать рот, — сухо напомнил Шелтон. — Впрочем, ты сегодня в целом хорошо поработал. Судя по всему, Хавок легенду принял полностью, и накладок не будет.

Осталось только проверить завтра, как он справился с трупом. — Как-нибудь справился, профи всё-таки, — угрюмо отозвался Марцель, оглядываясь на витрину кафе Линденов. — Слушай, а купи мне апельсиновый сок, она ведь делает напитки на вынос, жуть как хочется. Шилтон остановился, заглянул в сумку, удостоверился, что взял бумажник с собой и кивнул. — Хорошо, тогда горячий шоколад выпьешь на ночь, а сейчас перед манипуляциями с Рут освежишься соком.

Кстати, можем сегодня взять какую-нибудь еду на дом, раз уж я собираюсь покупать сок на вынос. Честно говоря, не могу смотреть уже на стряпню Гретты. Слишком жирно и плотно. Сознался он неожиданно. А Анна неплохо готовит овощные рагу. — Да бери, что хочешь, — вяло помахал рукой Марцель. При одной мысли об ужине начинала мутить.

Заодно и поболтаешь со своей Анной. А ты уверен, что Рут не проснулась? — Вот и проверишь заодно, — посоветовал Шелтон и слегка подтолкнул напарника в спину. — Иди уже, придурок. — Ты не спеши особо, ладно? Я могу Рут сначала обработать, а потом уже будет и сок, и пиво, и нормальный ужин. — И мне возьми пиццу, а не овощную хрень! — крикнул Марцель, отбежав на безопасное расстояние.

Шелтон предсказуемо сделал вид что ничего не услышал ну и ладно так даже лучше не будешь мешаться разобраться срут хотелось без лишних глаз у вальцев марцелю сперва показалось что шелтон на всякий случай усыпил и хозяев дома, но потом телепат расслышал бормотание телевизора в гостиной и мысленные голоса умиротворенные слегка скучающие и на цыпочках поднимаясь по лестнице

внезапно осознал, что абстрактная радость по поводу отсутствия напарника при разбирательствах с монахиней потихоньку перерастает во вполне конкретную идею. Разумеется, Рут спала на его кровати. Разуть монахиню Шелтон то ли не догадался, то ли поленился, но измазанные землей ботинки порядочно запачкали покрывало. Марцель ощутил мимолетный приступ раздражения. — Да, это кто тут придурок, надо посмотреть.

«Рут, просыпайся!», — он тронул монахиню за плечо, ноль внимания. — А, ладно, попробуем по-другому. От мысленного оклика Рут очнулась сразу. Резко села на кровати, едва не врезавшись в склонившегося над ней марцелялбом, испуганно обернулась к окну, к прикрытой двери, снова к окну. Паника начала подниматься океанской волной с привкусом подступающих слез.

— Эй, тихо, это же я. Марсель постарался улыбнуться дружелюбно и беспомощно. — Ты просто в обморок упала. Давай я помогу тебе дойти до монастыря. А то уже вечер, а у вас вроде в семь какая-то там служба. И вообще, я хотел с тобой поговорить до того, как Шелтон вернется. Скажи, ты испугалась того, что увидела? Рут сцепила руки на коленях и деревянно кивнула.

Марсель почесал в затылке и сел рядом с ней. Все равно покрывало уже грязное. «Знаешь, а это хорошо». Он осторожно подвинулся к ней поближе. Рут старательно глядела в сторону, но хотя бы не шарахалась. «Это даже замечательно, бояться таких вещей. Нормальные люди их боятся. Как там было?» Марцель заглянул ей в лицо, уже без улыбки. «Ты сидела, читала свой романчик, думала о разном.

И вдруг появляюсь я, весь такой не принц на белом коне, а придурок с проблемами. — Мы куда-то бежим, потом нас догоняют два мерзавца с пистолетами, начинают стрелять. — Хе-хе-хе, хорошо, что друг в друга, а не в нас. А потом я делаю с ними что-то жуткое, и они вдруг помирают. — Оба! — слегка приукрасил действительность Марцель. Рут начала потряхивать от нервов, на щеках у нее расцвели красные пятна, как всегда бывает у рыжих и белокожих женщин.

— Так что, конечно, тебе страшно. Ты ведь и меня боишься, наверное. Она так яростно замотала головой, что Марцель на секунду испугался, не отвалится ли, а потом расплакалась. Утешать женщин в слезах Марцель умел. Рут не сопротивлялась. Она позволила и обнять себя, и погладить по рыжим спутанным волосам, и успокоительно, и щекотно подышать на ухо.

Когда истерика сошла на нет, Марцель тихо и просто сказал. Я телепат, я могу убить человека тремя десятками разных способов, даже не глядя на него. Захочу — заставлю спрыгнуть с моста, захочу — вскипячу мозги. «И знаешь что? У меня даже угрызений совести не будет», — соврал Марцель на голубом глазу. Рут замерла настороженным зверьком, несчастная и беспомощная.

Вот это и чудовищно. А ты… Вот дурочка-то, — с нежностью произнес Марцель и поцеловал оставал Рут в висок. — Я знаю, почему ты заперла себя в монастыре. Ведь ты все время думаешь об этом, потому что считаешь, что виновата в смерти Рихарда, но это неправда. Его убил монстр, такой же, как я. Мысленная тишина взорвалась как о фоне иззвуков.

Барабаны, визгливая скрипка и контрабас — все одновременно, все на разные лады. Рут медленно отодвинулась от Мартеля и очень-очень четко подумала. — Это правда? — Клянусь тебе! — серьезно ответил Марцель. — И у меня свои счеты с тем монстром. Так что рано или поздно я до него доберусь. У него вырвался нервный смешок. — Ну, или он до меня.

Неважно. Запомни это хорошо, Рут, ладно? Шелтон хочет, чтобы я стер тебе память. А я не буду. Знаешь, почему? — Убьешь? — подумала она, но вслух изобразила непонимание. И пожала плечами. Марцель хохотнул. — Дурочка, при чем здесь убийство? Нет, я хочу, чтобы ты помнила, потому что это поможет тебе сбежать из города.

Марцель поднялся и подошел крут вплотную, заключая ее лицо в свои ладони, заставляя смотреть только на него. Она дышала тяжело. — Знаешь, что тебя держит тут? То, что ты считаешь себя чудовищем. А зря, потому что это не так. А если ты будешь помнить о том, какие чудовища на самом деле, может, и догадаешься сбежать однажды отсюда в консерваторию. Неловко пошутил Марцель и расплылся в дурашливой улыбке.

И вот, кстати. Я не особо разбираюсь в религии, но, наверное, если тебе даны какие-то таланты, то зарывать их в землю — грех. Ну, я не имею в виду телепатию или ещё какую-нибудь потустороннюю хрень. Но музыка — это же прекрасно. В общем, помни обо всем, думай и решай, — посоветовал Марцель и отступил на шаг, держа рот за руку. — Пойдем, провожу тебя до монастыря, пока Шелтон не вернулся.

Всю недолгую дорогу до монастырских ворот монахиня о чем-то напряженно размышляла. Марцель не подслушивал, почему-то хотелось оставить ей хоть немного уединения. Небо медленно разгоралось закатом, с улицы, с восточного края площади неторопливо выходил Шелтон, нагруженный коробками с едой, на вынос из кафе Линденом и с кем-то говорил по телефону. — Ну, мне пора, — торопливо распрощался Марцельс Монахиней.

Беги, а то еще тебя увидят в моей хреновой компании. Улыбнулся он и, не дожидаясь ответа, развернулся и побежал навстречу Шелтону, крича на ходу нарочито-дурашливо — Ты купил мне мобильник? Желтый, с большим экраном. Завидев напарника, Шелтон быстро закончил разговор, но ответить соизволил, только приблизившись на расстояние в 10 шагов. — Нет. Закажем вечером через интернет-магазин.

Завтра с утра курьер доставит. Все равно в Хафельберге выбор маленький, ничего желтого нет. — А ты уже закончил с сестрой Рут, как я вижу? Он выразительно оглянулся на темную громаду монастыря, где в воротах застыла простоволосая монахиня в запачканном землей платье. — Ага, — безмятежно согласился Мартин. Марцель. Только я не стирал ей память. — Понятно, — кивнул Шелтон, ничуть не удивившись. — Не боишься, что она пойдет в полицию?

Герхарду? Со своим-то чувством вины за смерть человека из его семьи? Не-а, — замотал головой Марцель. — Да и вообще, она не собиралась нас выдавать. Я ей намекнул, что собираюсь прижать убийцу Рихарда Вебера. И все. Она на крючке. — Это аргумент, — согласился стратег. Но все же приглядывай за ней хотя бы неделю. Монахиня не совсем обычная женщина. Вдруг она решит покаяться.

— Она не настоящая монахиня, — выркнул Марцель. — Это просто ее самонаказание. Он запнулся. Шелтон, как всегда, понимал оговорки даже слишком хорошо. — О, да. А самонаказание ты знаешь не понаслышке. Впрочем, вернемся к Рихарду Веберу и его убийству. — Ты просмотрел воспоминания, Рут? Марцель почувствовал себя полным идиотом.

Вся радость от правильного поступка слетела как пух саду Ванчика от порыва ветра. — Э-э-э-э… — Шелтон даже взглядом не удостоил напарника. — Я так и знал. На днях обязательно считаешь память. Это важно, Шванг — с нажимом произнес он и смягчился. — А сейчас все же пойдем и поужинаем. Как твоя голова? — Ну, болит. Отставая на полшага, Марцель поплёлся за стратегом.

От коробок в пакете пахло запечённой брокколи и, удивительно, любимой пиццей с пепперони и грибами. На дне болтыхалась пластмассовая бутылочка с апельсиновым соком. — Огни Хаффельберга, — сказал вдруг Шелтон, и Марцель встрепенулся. — А? — Ничего. Просто мне вдруг подумалось, что это символичное название. В доме у Вальцев свет горел только в гостиной.

Занавески были красные, и поэтому казалось, что там пожар. Курт Шелтон искренне полагал, что привычку делать фатальные ошибки он оставил далеко в прошлом, целых два года назад, там же, где похоронил Кона Маккену. Эта иллюзия выстояла достаточно долго, чтобы он вновь обрел самоуверенность, утерянную после того, как по его же осторожности жизнь разлетелась на осколки.

Но сейчас, глядя на выбеленное до полного обесцвечивание здание психиатрической клиники, на тонкую нить электрошоковой защиты поверху металлического забора, на ярко-алую герань в северном окошке пропускного пункта, он понимает, что снова ошибся. И теперь не сможет разрешить ситуацию, пожертвовав только собой. «Надо было лучше приглядывать за Ирен», — думает он. И еще думает, что Марцеля следовало осадить в самом начале, и не позволить зайти так далеко, чтобы для Ирэна это стало невыносимым.

И что не стоило уезжать к доктору Леоне, не распутав чудовищный узел отношений. И что на подготовку отходного пути потребуется как минимум сорок восемь часов, и Марцель может не выдержать. И что логика подсказывает, что на предателей полагаться нельзя, они обязательно предают вновь. И что правильный выход из этого лабиринта только один. А еще Шелтон чувствует себя мерзавцем, потому что он готов наплевать на правильный выход и сделать так, как хочется.

А хочется ему сесть в машину, позвонить Ирене и предложить ей уехать из Кёнингена прямо сейчас и забыть о психиатрической клинике на окраине города навсегда. Номер Ирены начинается с двух шестерок. Трубку она всегда берет после шестого гудка, и в этом постоянстве есть что-то медитативное. — Конн, боженьки, как я рада, что ты вернулся.

Где ты? Скажи, я сейчас подъеду. Я так тебя люблю, что хочется весь город по кирпичику разнести. Голос у нее подевчачий и звонкий. И самое смешное, что она не врет. — Я тоже тебя люблю, — мягко отвечает Шелтон. На плечи словно опускается что-то теплое и воздушное, медленно обволакивающее все тело. И душная, душащая, на языке появляется привкус манго.

Не надо приезжать никуда, я на машине. Сейчас собираюсь на Гернштрассе, хочу заказать что-нибудь на дом из китайского ресторана. Самое интересное, что он тоже не врет, ни слова. Такие вот странные отношения. Круто, и… Шилтон почти наяву видит, как Ирэн, подкинув телефон, с восторгом переворачивается в воздухе, а вокруг парят горшки с цветами, подушки, стаканы или шельдерские боевики, в зависимости от того, где она находится в данный момент.

«Я хочу курицу в кисло-сладком!» «Прекрасно. Я запомню», — улыбается Шелтон. Следующая фраза дается ему с трудом, но сказать ее необходимо. Это последний шанс решить все без жертв. «Что возьмем шванку?» На том конце трубки грохот. Судя по звуку, упало что-то вроде гардероба или комода или еще чего-нибудь деревянного и массивного.

— Э-э-э… — тянет Ирэн, и голос у нее становится растерянным. — Знаешь, а он сбежал куда-то, но ушел в загул. Недели уже не возвращался. Я думаю, что он и не вернется. Тогда, помнишь, на месяц убежал и сказал, что в следующий раз вообще пошлет нас, если мы… — Врет. Шелтон отводит трубку от уха и медленно выдыхает.

«Земля уходит из-под ног, мысли путаются, а психиатрическая клиника нависает над ним под сюрреалистическим углом. Ещё немного, и она завалится, погребёт его под собой». «Хорошо», — говорит наконец Шелтон, и в голове поселяется лёгкий звон. «Решение принято. Обсудим это при личной встрече». Нормально завести автомобиль получается только со второго раза. Новенький белый индига кашляет, как 20-летняя развалюха, а потом дергается с места и тут же глохнет.

Шелтон обещал Ирен приехать через час, но почему-то кружит и кружит по городу. Движение в Кёнингене не сказать, чтобы особенно активное, но весьма нервное. Цветофоров хватает. Китайских ресторанов десятка три, но хороши из них только два заведения — Цинь в центре и гнездо Цапли в начале Гернштрассе. Логично было бы позвонить в гнездо и заказать доставку, но он едет в Цинь и терпеливо ждёт, пока черноглазые официанты упакуют коробки на вынос.

Обратно он тащится со скоростью черепахи. Бернштрассе упирается в лихорадочно пламенеющий закат. Лифт в доме Шелтон тоже игнорирует, но замечает это лишь на четырнадцатом этаже, открывая ключом дверь своей квартиры. Провернуть его в замке он успевает только раз, потом дверь распахивается сама.

Ирен стоит на пороге, и вокруг неё летают туфли, шарфики, духи, расчески и его, Шелтона, осеннее пальто. Ирен бросается ему на шею, коробки с китайской едой взмывают в воздух, а потолок становится опасно близким. Кон, миленький, хорошенький мой, котеночек. Каждая пауза, поцелуи, прикосновения, ласка. Пиджак и ботинки Шелтона торжественно уплывают куда-то вглубь квартиры, и там невидимые с грохотом падают на пол.

«Как же я соскучилась!» Эффектно расправив рукава, улетает на лестничную клетку рубашка. Шелтон не выдерживает и всё же смеётся. «Подожди, Ирэн, хорошая, сладкая…» Губы у Ирэн с привкусом манго, и она любит эти дурацкие обращения, и оторваться от неё действительно невозможно, несмотря на то, что решение уже принято.

— Нет, правда, подожди, — задыхается Шелтон и всё же с трудом отстраняется. — Поставь меня на пол. Сначала я иду в душ, потом всё остальное. Тридцать пять часов даже без перемены рубашки — это не гигиенично, в конце концов? — Ага, — со всей серьёзностью отвечает Ирэн. Хмурится. Они опускаются на пол вдвоём синхронно.

Рядом точно по кругу выстраиваются флаконы с духами, шарфики Ирен в широкой синей юбке и совершенно прозрачном шифоновом топике стоит, скромно опустив голову и сложив руки, как школьница. Коротко стриженные угольно-черные пряди волос топорщатся во все стороны. Она немного похожа на встрепанную ворону или на дикобраза после спячки. Но губы тщательно подкрашены, а ресницы подведены.

Ждала, готовилась. Шелтон думает, что женщины тратят удивительно много времени, чтобы выглядеть небрежно. Ещё думает, что Ирен идёт синяя юбка, и ещё, что без юбки было бы даже лучше, и ещё, что Манго ему нравится, и ещё, что врач сказал, что Марсель не приходил в себя уже двое суток, и сердцебиение у него замедлено почти до критической отметки.

Шелтон сглатывает и говорит, как насчёт ужина со свечами в честь возвращения. Ирэн, па и девочка, щурится. «Как насчет совместного душа?» Собирая раскиданные по квартире вещи, пиджак, ботинки, носки, ремень, Шелтон останавливается у запертой комнаты. На двери табличка, явно упертая с технической будки. Осторожно, высокое напряжение. Ирэн тут же льнет, кошкой, теплая, гибкая, ласковая.

Давно он ушел? Шелтон не оборачивается, боится, что глаза не соврут. — Ну да, говорю же с неделю. Вещи свои забрал, очки там, кое-что из одежды, наличные деньги. Ирен тихонько вдыхает и трется щекой о голое плечо Шелтона. — Миленький, ну пойдем в душ, что ты опять про него думаешь? Взрослый уже мальчик, погуляет и вернется.

Это взрослый мальчик в устах Ирен звучит особенно смешно. Ей исполнилось восемнадцать в позапрошлом месяце. Марселя через две недели вроде бы исполняется двадцать семь, но рядом с ней он действительно иногда кажется ребенком. Ирэн избалована до крайности, до полного отсутствия комплексов, до холодной циничности в сочетании с опьяняющей жаждой удовольствий, и это все было бы отталкивающим, если бы она не умела так любить, действительно без остатка, боготворя до болезненной зависимости.

Когда Шелтон смотрит в ее глаза, черные и блестящие, он видит в них только себя, всегда. Ирэн видит в Шелтоне идеал. Ей не кажется ни странным, ни смешным, что в его девятнадцать лет у него была только одна женщина, и опыт этот оказался не самым удачным.

Она просто учит его тому, что знает сама, и у нее, с тринадцати лет не знавшей отказа ни в чем, получается удивлять его каждый раз. Ирен восхищается чувствительностью Шелтона и потихоньку открывает ему тайну, что его особенность — не только повод носить одежду из самой нежной ткани и перчатки, шарахаться от прикосновений, но и неисчерпаемый источник удовольствия. От поцелуев, касаний вскользь, от самого дыхания, холодный воздух по коже, теплый воздух по коже.

Ирен люто, до закипающей крови ненавидит нахального телепата, который живет в их квартире, их с Шелтоном, как считает она. Ее бесит все, от легкой инфантильности до беспордонной привычки влезать в голову в самый интимный момент с дурацкими советами «Эй, Шелтон же сейчас не это хочет, я слышу, подсказать что?»

Но больше всего она ненавидит его за то, что Марцель — неотъемлемая часть жизни Шелтона, семья, как он однажды сказал, А семью надо беречь. И в ответ на самые невообразимые выходки, стратег только смеется и говорит Ирене «Эй, относись полегче, это же шванг». Самое смешное, что сам шванг Ирена обожает, ведь она делает Шелтона счастливым. Вода в душевой кабинке течет вниз, вверх, во все стороны, летают зубные щетки и коробочки с кремом, банка геля для душа извергает разноцветные пузырьки.

Ирену же так хорошо, что она просто не может контролировать телекинез. Шелтону так хорошо, что он не может контролировать мысли. «Предательство входит в привычку», — думает он. «Если она предала, предаст и снова». И еще он думает, то, что он собирается сделать, тоже предательство.

Потом, позже, через пять или шесть часов, когда от китайской еды остались одни воспоминания, ужасно хочется спать, подушки раскиданы по всей спальне, а по потолку разбегаются серебристые звёздочки от ночника. На ночнике настояла Ирэн, она не любит полной темноты. Шелтон осторожно сползает с кровати, кутаясь в батистовую простыню.

Всё, что нужно сделать, четыре звонка нужным людям, заказ на минивэн, индиго слишком приметное и не слишком удобно, заказ на доставку медоборудования в уединённый коттедж на расстоянии двухсот пятидесяти километров от Кёнингена, — цепочка переводов денежных средств со счета на счет через офшоры, а затем покупка билетов на беспосадочный перелет в итальянскую зону Евроконгломерата, две недели спустя. И кое-что нужно сделать прямо сейчас.

Швейная игла находится в верхнем ящике стола и открыть его бесшумно не получается.

«Кон».

Ирен приподнимается на локте и сонно щурится в темноту. Простыня Шелтона норовит улететь куда-то под потолок хоть там зависнуть. — Поспи, — тихо советует Шелтон, снова забираясь на кровать и склоняясь над Ирэн. Она тянется к его губам. Привкус манго все еще слабо ощущается. — Я немного поработаю и тоже лягу, правда. У меня дела. — Оставь дела на завтра.

Не уходи. Глаза Ирэн в темноте совсем черные, и в них отражаются серебряные звезды с потолка, летающие по кругу простыня и Шелтон. Он ловит себя на том, что снова и снова тянется за прикосновениями — шея, ключица, грудь — и понимает, что если не решиться сейчас, то из Кёнингена они уедут с Ирэн вместе, а останется здесь другой. И Шелтон решается.

Загнать себе иглу под ноготь — уже привычное действие, но сейчас Шелтону от чего-то почти не больно. «Спи», — повторяет он, и склоняется, чтобы прикоснуться к ее губам. Убивать в поцелуи ему еще не приходилось, как и настолько тщательно программировать биокинез. Сон, четырнадцать часов, эндорфины, инсульт и мгновенная смерть.

Завтра в шесть часов пополудни. Мы все обсудим завтра. Хорошо, — улыбается сквозь поцелуй Ирен. Простыня медленно планирует с потолка. Шелтон прижимается лбом к щеке Ирен, а потом ложится рядом. Навснич. Осторожно дотрагивается кончиками пальцев до собственного лица, крылья носа, веки, и кладет на лоб раскрытую ладонь.

Шелтону интересно, можно ли задать такую же биокинетическую программу, как Ирен, но для себя, или же инстинкт самосохранения в последний момент возьмет вверх. И целую минуту не может думать больше ни о чем. Ирен засыпает. На завтра после трех часов дня минивэн подгоняют на стоянку рядом с домом.

Врачи в психиатрической клинике Кёнингена очень понятливы. Особенно хорошо они знакомы с языком денег. В конце концов, не первый год здесь работают с особыми клиентами, о которых никто и никогда не должен узнать. «Да, да, мы помним пациента, которого привезла Мин Ирен. Очень странный человек. Мы не смогли определить его возраст, однако Фройлейн Мин заявила его как совершеннолетнего.

Пациента доставили в состояние наркотического опьянения. Нет, у него нет отдельной палаты. Он лежит в общей, правда, там в основном овощи, если вы понимаете, о чем я». «Конечно, я понимаю», — думает Шелтон, — «еще бы не понимал». А вот вы не понимаете, герр Доктор. И еще думает, что Марселя в его текущем состоянии нельзя было забирать в пустоту.

Для таких сложных биокинетических воздействий Шелтон слишком неопытен, значит, нужна дополнительная стандартная терапия, а на обеспечение всех необходимых условий так ушло времени по минимуму. И еще думает, что доктор Леоне увидит его раньше, чем рассчитывал. И ещё, что скрыться из города будет несколько проблематично, если один из контактов подведёт. И, что это ещё один повод ненавидеть Шельдорфских.

Это они сделали из Ирэн чудовище. Это они избаловали её, превратив в убийцу в 12 лет, научили решать свои проблемы радикально и мстить с запредельной жестокостью. О, это Шелтон не забудет. Он не забудет, как увидел Марцеля в палате. — крайняя степень истощения, предкоматозное состояние, бред. Как пытался разбудить его, но биокинез давал осечку за осечкой, и даже иголка под ногтем не помогала.

И первую фразу Марцеля после пробуждения — мутные голубые глаза, пергаментная кожа и улыбка. — Ты всё-таки передумал. Я знал это, а она не верила, представляешь? «Она сказала, что ты никогда…» Через восемь с половиной часов Марцель попросит его остановиться на скоростной у заправки и купить сигарет.

Любых. «Там санитар был, заядлый курильщик, — извиняющимся тоном скажет он. — Ну, я его всё время слушал, потому что…» Её сечётся. «В общем, я, кажется, подцепил у него вредную привычку». Шелтон кивнёт и свернёт к заправке. Марцель будет курить так, словно делал это всю жизнь, жадно, небрежно, но пальцы будут плохо слушаться его, и Шелтону придется самому подносить для него сигарету к губам.

И Марцель спросит, глядя светлеющими глазами, — А Ирен? Шелтон пожмет плечами, Марцель поймет. И потом он спросит, — Ты думаешь, это я виноват? Шелтон захочет сказать «нет», но не сможет, вместо этого он почему-то ответит деревянным голосом, чувствуя, что горло сдавливает.

«Ты должен был вести себя осторожнее, должен был слушаться меня во всем», — повиснет жуткая пауза. Через миллион лет Марцель тихо пообещает «Я буду».

И никогда не нарушит обещания.

Появление контролёров из шелдерской группировки всё же имело серьёзные последствия. Марцель простудился. Прячась за раскрытым ноутбуком и вслушиваясь в чихание напарника, Шелтон с едва уловимой иронией читал лекции о разумном поведении и недопустимости возлежания в насквозь мокрой от пота футболки около свежих трупов при наличии сильного северо-восточного ветра. Ульрики сочувственно вздыхала, носила от фрау Кауфер баночки с медом и связки лекарственных растений, а потом готовила на кухне дурно пахнущие отвары.

Взволнованная Грета ходила вокруг прихворнувшего постояльца на цыпочках, ухала и так и норовила закормить его своими фирменными деликатесами. А Марцель бесился, ныл, клянчил то сеанс биокинеза, то домашнюю пиццу, пил жаропонижающие и послушно дышал над кастрюльками стравой, чудодейственными ингаляциями ульрики. Так прошло два дня.

Утром третьего Шеллтон разбудил напарника в несусветную рань, пихнул в руки цивильную рубашку, тёмные джинсы и велел быть готовым к выходу через пятнадцать минут. «Мы что, на похороны собираемся?», — тоскливо поинтересовался Марцель, разглядывая на вытянутых руках помятую рубашку. Блёкло-синий цвет вызывал желание удавиться или кого-нибудь удавить. «Бе! Её хотя бы погладить надо!» «Не на похороны, но ты почти угадал», — ухмыльнулся Шелтон.

Он был уже полностью одет и сейчас утрамбовывал ноут в сумку. «Мы идем в церковь. Во-первых, посмотрим на нового священника, Александра Декстера. Интересно. Во-вторых, есть шанс, что Штайн заявится на службу. В-третьих, там же может появиться и пирокинетик». «С чего ты взял?» Марсель свесился с кровати, подтягивая к себе чемодан в поисках свежих носков. «Тьфу, одни белые остались».

Шилтон вжигнул молнии и уложил сумку на колени. — Предположил, после твоего рассказа. Сестра Анхелика ведь видела кого-то незадолго до пожара.

Ну, да… А-а-а… — Марцель лихорадочно почесал нос. Чихать хотелось неимоверно. — А-а-а… Нет, показалось. Ты продолжай, продолжай… Что там с чуваком в шляпе? — Полагаю, что он и есть пирокинетик. Я опросил монахини кое-кого из ближайших к монастырю магазинов, и одна женщина рассказала, что видела, как некто шел вниз по улице, к реке, когда горела пристройка. — И? — искренне не понял Марцель.

Знаю, знаю, я идиот, разжевывай давай. В это время Шванг, все остальные бежали по направлению к монастырю, а не от него, — произнес Шелтон с особенной интонацией. — Сам представь, маленький город, сирены, огонь, неужели найдется кто-то настолько нелюбопытный, что просто развернется и пойдет прочь, и почему этот нелюбопытный оказался на улице глубокой ночью. — Круто, — мгновенно среагировал Марцель.

Думаешь, он вернется на место преступления? — Думаю, что у него было в монастыре какое-то дело, или, возможно, он частый посетитель. Поэтому мы идем на службу, — подытожил Шелтон и, хмыкнув, заметил, — кстати, у тебя осталось шесть минут на сборы. — Твою ж мать! Рубашку Марцель успел выгладить только наполовину. Рукава так и остались мятыми. Ярко-желтые очки с подвеской-черепушкой Шелтон у напарника бессовестно отобрал, сухо заметив «На всякий случай напоминаю, что мы идем в церковь, а не в клуб, Шванг.

Сигареты тоже лучше оставить здесь, дабы избежать искушения». — Издеваешься! — тихонько взвыл Марцель. Когда напарник отвернулся, он тайком распихал по карманам целых две пачки и, поддавшись влиянию момента, цапнул со стола цепочку с брелоком и надел на руку. Да иду я уже, иду, не надо делать такую недовольную спину.

Тучи, еще с ночи нависшие над Хаффельбергом не разогнал даже предрассветный ветер. Вокруг царил сырой полумрак, такой, что нельзя было и примерно определить время. Шесть часов утра, семь, восемь, холодная мелкая-мелкая морось медленно пропитывала одежду, и вскоре Марцель начал жалеть, что не накинул на плечи чего-нибудь посолиднее. Шелтон в кашемировом свитере ровно вышагивал рядом, явно чувствуя себя превосходно, и на ходу пытался отключить звук на мобильном.

Глядя на стратега, Марцель рефлекторно хлопнул себя по карманам, однако нащупал только сигареты и чертыхнулся сквозь зубы. После случая с посланниками Блао, оставлять телефон дом оказалось ужасно скверной приметой. Люди подтягивались к церкви со всех сторон. На ступенях, ближе к арке ворот, стояла немолодая монахиня, то и дело украдкой позёвывавшая в кулак. В руках у неё была жестяная коробка для пожертвований, и примерно каждый четвёртый, проходя мимо, опускал в прорезь мелкую монетку, так же нехотя, будто следуя формальности, как и монахиня.

Воровато оглянувшись на стратега, Мартель тоже кинул в коробку предпоследнюю трёшку, заныканную для сигаретных автоматов, и, улыбнувшись монахине, сбежал по ступеням, чтобы поскорее спрятаться от ветра и моросящего дождя под крышей. А в церкви было тепло. Электрические светильники хитро прятались где-то на стыках под лепниной, где купол переходил в стены, и поэтому казалось, что роспись на своде сияет изнутри.

Лазурь неба, снежная белизна одеяний, золото нимбов и ало-алые, невыносимо яркие ленты пояса. Внизу царил коричневый сумрак. Деревянные скамьи, затемненные ниши, каскады свечей, один-два огонька на ступень. Почти все места были заняты.

Кое-кто даже стоял за скамьями у входа, несколько группок молодых людей. Сильно пахло миртом и ладаном, и в горле у Мартеля сразу запершило, а потом вообще захотелось чихать. — Куда сядем? — поинтересовался он Гнусава, нажимая на переносицу. — А-а-а! Я тут всех распугаю, если опять оно начнётся. — У края, там два места, — указал Шелтон кивком на предпоследнюю лавку. — У боковых проходов.

А что до твоей аллергии? Он незаметно положил руку Марцелю на основание шеи и слегка сдавил. Телепатия уловила слабое болевое эхо, как если ущипнуть себя за ногу, и свербеть в носу тут же перестало. Марцель на пробу принюхался к ладанному воздуху и радостно осклавился. — Вот спасибо. А чего раньше не делал так, а? — В воспитательных целях, — туманно пояснил Шелтон и подтолкнул напарника в спину.

— Иди и садись, иначе всю службу простоим, а мне нужно, чтобы ты сосредоточился на работе, а не на ноющих коленках. На той же скамье сидело целое семейство. Рядом с Марцелем пожилая чета, следом женщина в длинной юбке, видимо, младшая дочь, затем постоянно шушукающаяся парочка и трое детишек разных возрастов.

Девчонка лет шести хотя бы изображала для приличия, что находиться здесь ей интересно, и сидела безмятежно, сложив руки на коленях, а двое младших мальчишек в джинсовых комбинезонах тыкали друг в друга пальцами и хихикали. Бабка то шикала на них, то толкала в плечо муженька, временами начинающего всхрапывать, в промежутках умудряясь сделать пару замечаний молодой мамаше, увлеченной пересказом сплетен супругу.

Общая атмосфера легкого хаоса и недовольства была такой густой, что даже появление выводка чертей осталось бы незамеченным, не то что перешептывание неусидчивого телепата с напарником.

Слушай, а чего их столько? Тут всегда такая церковь забитая?

Я бы не удивился, учитывая количество жителей в городе и отсутствие других храмов, — ответил Шелтон, машинально поглаживая сумку с ноутбуком у себя на коленях. — Но, скорее всего, людям просто любопытно взглянуть на нового пастора. Что-то его не видно, кстати. — Опаздывает, — кихикнул Мартель, заработав сумрачный взгляд от бабки справа. — Простите, — повинился он, опустив голову, как пай мальчик.

Бабка смягчилась и снова принялась тиранить засыпающего мужа. — Вряд ли, — качнул головой Шелтон, — просто не хочет заранее подниматься на омвон. Кстати, видишь балкон там, над органом? Это место для хора. Мартель сощурился. — Ага. Тьфу, там монахи не сидят, оказывается, а отсюда не видно. — Когда встанут, будет видно, — успокоил его Шелтон.

Обрати внимание на третью женщину справа. Из-за специфического освещения разглядеть что-либо на балконе было трудновато, и поэтому Марцель прислушался. В жуткой переполненности храма все мысленные голоса сливались в сонный, любопытно предвкушающе недовольный гул. Но один разум выбивался из общего хора достаточно сильно, чтобы расслышать его даже за полтора десятка метров. — Рут! — Тише!

Недовольно тронул Шелтону руку напарник. — Да, это она. — Интересно, зачем монахиня, взявшая обет молчания, присоединилась к хору? — Что-то мне подсказывает шванг, скучно не будет. Шелестящий гул нарастал, мысли мешались голосами. Некоторое время Марцель вслушивался в него, пытаясь различить отдельные потоки, но быстро сдался. Сил на такие попытки уходило слишком много, а на крючок цеплялась всякая мелочь — размышления об исповеди, любопытство по поводу облика нового пастора, жгучее желание уснуть, снова любопытство.

Натолкнувшись на сияющий образ пикантно-полураздетого Шелтона в чьем-то сознании, Марцель поперхнулся и завертел головой в поисках дамочки с неподобающими мыслями. Нашел, хмыкнул и пихнул напарника локтем в бок, горячо шепча на ухо. — А на последней лавке в углу сидит Анна с семьей.

Она про тебя думает. — Семья? — Анна! — беззвучно хохотнул Марцель. — На, глянь! И он перекинул ему образ. Лицо у Шелтона стало каменным. — Убери руку, Шванг, и займись делом, а не поиском непристойностей.

Они меня сами находят.

Буркнул Марцель и уставился на роспись по своду. Позади кто-то прикрыл дверь. — Герр Вебер, проходите, пожалуйста, сюда. Марцель развернулся так, как будто его полоснули стеклом по спине. Слева от входа, за спинами стоящих вдоль крайней скамьи людей кто-то протискивался. Марцель издалека различил блондинистую шевелюру с характерным пробором, Герхард Штернберг, а вот перед ним шел… «Не туда смотришь, кретин!»

почти беззвучно выдохнул Шелтон. «Декстер!» И когда Марцель обернулся, то священник уже поднялся на омвон. Электрический свет у стыка между стенами и сводом померк, и как-то вдруг оказалось, что омвон и пространство вокруг освещено только белыми свечными огоньками и бледным утренним светом, пробивающимся сквозь витражи. Страницы писания мягко сияли в темноте, и червоточенный в пространстве был стоявший над ним Александр Декстер в буднично-темных священнических одеяниях и со склоненной головой.

Марцель медленно выдохнул и отпустил телепатию. Мысленный гам захлестнул нутро мутным речным потоком. Александр Декстер что-то сказал, потом еще и еще. Все встали, и Марцель с ними, вытягивая шею, пытаясь за чужими спинами рассмотреть, протянуть зыбкую ниточку контакта.

Зрение странно обострилось. Он видел капли испарины на шее у дебелой женщины на две скамьи впереди, видел удивительно объемный и рельефный контур перстня на чьей-то руке, определенно мужская кисть, но женская-женская кружевная манжета, а чужие спины загораживают фигуру.

Он видел вышербленную на лавке в первом ряду белое дерево на сколе вытертого лака, и складки на лиловой юбке у девушки, как линии жизни и судьбы, и отблеск свечного огонька на амвоне, дрожащая, идеально круглая рыжая монетка, и тонкие пальцы Александра Декстера с четкими белыми лунками у основания ногтей, и свет, дрожащий у него на ресницах, и черные, как уголь, волосы, разделённые строго на прямой пробор, и чёрные улыбчивые глаза. Он видел это через других, вмешиваясь в разум, цепляясь за восприятие, и плёл, плёл, плёл свою паутину.

А потом Александр Декстер, словно услышав что-то, поднял голову и встретился взглядом с Марцелем. Есть контакт! Глаза Александра Декстера не казались чёрными, действительно были такими. Первую секунду Марцелю показалось, что он шагнул на асфальт, а увяз по пояс в смоле, и теперь его затягивает глубже, и нельзя даже пальцем на ноге шевельнуть.

Это нечто не имело ни цвета, ни вкуса, ни запаха, ни текстуры, просто замедление, вязкость, как овеществленный концепт, а не менее захватывающий разум все больше и больше.

«Я не хочу туда, не хочу, не хочу!».

Ужас сковывал мысли, и Марцель, кажется, запрокинул голову к куполу, словно тонул и задыхался по-настоящему, когда электрическим разрядом по нервам прокатилось осознание — это не пустота, не бессмысленная вязкость, это самоконтроль. И страх исчез. Смола стала хрустальным лабиринтом с прозрачными стенами, в центре которого трепетал на ветру оранжевый огонёк.

Где-то в бесконечно далёкой параллельной реальности Марцель чувствовал, как Шелтон незаметно помогает ему сесть, поддерживает, не даёт упасть, как онемевший храм наполняет мужской голос, не слишком приятный, слегка скрипучий, но неплохо поставленный, как светлеет взгляд у бранчливой старухи по правую руку и как наблюдает из-под прикрытых век за священником её муж. Марсель шёл по лабиринту к огню, и чем ближе подбирался, тем выше и ярче тот становился.

А потом зазвучала музыка. Сначала она спустилась с высоты, медленно, как падающий с вершины башни шёлковый платок на ветру, окутала разум прохладой и чистотой, подхватила органными голосами и взметнула вверх к нарисованному небу и к святым с позолоченными нимбами, и… заиграла со всех сторон, совершенно реальная, осязаемая, резонирующая с той мелодией, что уже звучала в сознании.

Крустальный лабиринт остался далеко позади. В музыку вплелись женские голоса, слабые и невесомые, но удивительно гармоничные. Марцель порывисто оглянулся. Лицо Рут было совсем близко. Она жмурилась, и плотно сжатые губы ее белели узкой полоской. Марсель смотрел на нее глазами старой монахини по имени Андрея, в груди у которой трепетало бабочкиными крылышками предчувствие чуда.

И этот миг длился долго, долго, долго, насколько хватило только дыхания, а потом лицо Рут разгладилось. Так успокаивается вода после брошенного в озеро камня. Рут невидяще распахнула веки, Рут набрала воздуха и запела. Нарисованное небо раскололось.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, тварь, тварь, тварь!

Марцеля скрутило, свернуло пополам, и он с размаху до искр в глазах шарахнулся лбом о деревянную скамью. К горлу резко подкатила тошнота. Старуха рядом испуганно взвизгнула, но ее страх относился не к падению Марцеля. Свечи, длинные, тонкие, восковые свечи перед алтарем на Каскадах по бокам разом вспыхнули, взметнув пламя на полметра вверх, и стекли желтыми восковыми лужицами.

Марцель видел это сотнями глаз, а в виски вкручивалась жуткая, заунывная «ненавижу тварь», и разум беспомощно барахтался в чем-то гниющем. «Слева в углу!», — только и смог Марцель хрипло выдавить из себя, судорожно ухватившись за щиколотку напарника и с облегчением провалился в обморок.

Это знамение! Боже, боже, боженька, как же страшно, страшно, страшно!

Я видела это! Прости меня, прости, прости меня, прости меня, прости меня, прости, прости, прости меня, прости же меня!».

Когда мысленный бубнёж в голове стал невыносимым, Мартель очнулся. Под спиной было что-то жёсткое, ребристое, лицо покрывало холодная влага, мелкие-мелкие капли, то ли конденсата, то ли моросия. Затылок лежал на чем-то умеренном мягком и тёплом, и это что-то пахло обычным парфюмом Шелтона. — Головой на коленке, значит, как маленького! — разбойно ухмыльнулся Марцель, не размыкая век.

Проснулся, наконец-то, — сухо констатировал Шелтон. Горячая ладонь уверенно легла на лоб, прикрывая глаза. Марцель поморгал, нарочно щекотя её ресницами. И, вижу, уже достаточно оправился. Тогда садись и жди меня здесь, я должен кое-что уточнить у свидетелей, пока еще не все разошлись. Обсудим произошедшее чуть позже. Ощущая, как постепенно возвращается чувствительность и холод пробирается под влажную рубашку, Марцель осторожно принял сидячее положение.

Напарник перенес его на лавку в полисаднике между церковью и монастырем под лимонным деревом. С неба по-прежнему сыпалась дурацкая морось, но к югу тучи начали разбегаться, и в просветы между ними проглядывала насыщенная синева. Шилтон, убедившись, что с Марцелем всё в порядке, поднялся, перекинул ремень сумки через плечо и направился к церкви. Оголтелые птицы надрывно распевали, как весной.

Глубоко вздохнув, Марцель достал сигареты, со второй попытки прикурил от шипящей спички и медленно затянулся. На сей раз голова не болела, и телепатия не спешила глохнуть. Мысленный гамм слышался так же отчетливо, как и, но шёл фоном, как шум в метро. Сначала раздражает, потом за пять-шесть остановок привыкаешь к нему и перестаёшь замечать. «Значит, я претерпелся к этому психу? Интересно». — пробормотал он.

Сигаретный дым слегка горчил и царапал горло. Марцель прикрыл глаза и, снова забравшись на скамью, вытянулся на ней, согнув ноги в коленях. Думать о чём-то не хотелось категорически. Навалилась Та блаженная лень, которая ласково закатывает человека в одеяло воскресным утром, смягчает подушку под щекой и смежает веки. На границе зоны слышимости маячило чьё-то присутствие. Когда Марцель докурил первую сигарету и вслепую потянулся за мокнущей в изголовье пачкой, этот кто-то начал приближаться.

Сонно приоткрыв один глаз, Марцель вывернул шею. С галереи спускался человек в священническом одеянии. — Ну, почему-то я так и думал, — пробормотал телепат, сгробастал сигареты и, нехотя, сел по-человечески. Теченник вроде бы шел не особенно торопясь, но добрался до закутка с лимонным деревом за каких-то полминуты.

Здравствуйте, э-э-э, святой отец. — Можно просто Аликс, — бесчувственно улыбнулся он. Это, — дернул он белый воротничок, — ненадолго. — Ну-ну, — фыркнул Марцель, искасо глядя на собеседника. Строгий прямой пробор, гладкие черные волосы, неподвижные вороньи глаза, нос с горбинкой и тонкие бледные пальцы пианиста — где-то уже этот выразительный контраст мелькал.

— И как тебя по-настоящему зовут? — Алекс. — Случайно не Ноаштайн? — Я всегда носил имя Александр Текстер и никакое иное, — улыбнулся лже-священник. И я действительно окончил семинарию. Марцель заглянул в хрустальный лабиринт. Огонь горел ровно и ярко. Ага, но заботиться об этом приходе не собираешься.

Не всю жизнь. Не всю это на сколько? Пока не решу свои проблемы. По хрусталю пробежала дрожь. А я тебе зачем? Прямо спросил Марцель. Вихляние из стороны в сторону стало уже надоедать, а прочитать что-то в прозрачном лабиринте кроме бликов пламени не получалось. — Ты нарочно ждал, пока Шелтон уйдет. Я видел. — Ждал. Не стал отпираться лже-священник и одним змеиным движением придвинулся к Марселю почти вплотную, так, что можно было даже почувствовать мятный запах в теплом дыхании.

— Я видел тебя с Ульрике. Она не хочет говорить со мной. Сам я ее не смогу поймать. Уговори Ульрике встретиться со мной. Тебя она послушает. — А-а-а… Марцель растерялся. Желудок выкручивало то ли от скверного предчувствия, то ли от голода. — Зачем тебе ульрики, Алекс?

Только поговорить… Не отводя взгляда, качнул головой он. В черных глазах было не различить, где кончается зрачок и начинается радужка. — Ничего больше. — Ага… — снова повторил Марцель. Затем прислушался к себе, пригляделся к трепетанию пламени в центре хрустального лабиринта и, вытянув дрожащими пальцами сигарету, протянул ее Декстеру. — Прикоришь?

Он улыбнулся. — Конечно. Черные глаза на секунду обрели призрак цвета. Синий, зеленый, живой. Удерживая взгляд Марцеля, Декстер наклонился к сигарете на расстоянии разжатой ладони и медленно выдохнул, глядя снизу вверх. Кончик сигареты затлел. Марцель криво улыбнулся и, с трудом поднеся ее к губам, втянул дым. Руки и ноги были как ватные, а голос охрип.

Спасибо. — Не за что.

Значит, после этого я должен тебе поверить? Интересно.

Я ничего не скрываю, — выпрямился священник, поджимая губы. — Это, по крайней мере, честно. У Марцеля вырвался смешок. Не поспоришь, но выдавать свои маленькие грязные секретики парням вроде меня, чревато нехорошими последствиями, не находишь, а? А вдруг бы я заорал и убежал, или полицию вызвал? Так поступают обычные люди. Декстер, наконец, отвернулся, наощупь сгребая сигаретную пачку.

Я научился различать своих и чужих, к тому же ты человек ульрики, поговоришь с ней, я действительно не причиню ей вреда. Она мне очень нужна. — Вы любовниками были, что ли? — ляпнул Марцель и чуть не проглотил сигарету, закашлившись.

Чёрт, Шелтон правильно говорил про мой язык.

Лжесвященник рассеянно прикурил, так же, как Марцелю до этого, и затянулся, откидываясь на спинку скамьи. — Первый раз увидел её два дня назад в оплоти.

Интересное уточнение.

Марцель вгляделся в хрустальный лабиринт. Пламя завораживало и ужасало. — Верю, насчёт всего, но пока ничего не обещаю. Мне надо подумать. — Хорошо. Неожиданно улыбнулся он и протянул руку сигаретой, осторожно касаясь щеки Марцеля костяшками пальцев. Столбик пепла сыпался за воротник, но Женя ощущалось чем-то далёким, как образ из сна.

Спасибо.

Пока не за что. Когда Александр Декстер ушёл, Марцель кубарем скатился с лавки, сорвал полную пригоршню мокрой травы и принялся олихорадочно оттирать щеку, следы прикосновения словно горели, следы прикосновения словно горели, его знобило. Шелтон вернулся спустя восемь с половиной минут, Марцель считал. Стратег оглядел промокшего насквозь напарника и нахмурился.

Я планировал сразу пойти в кафе Анны на завтрак, но, видимо, придется заскакивать домой и переодеваться. Что тут случилось? — Ну, мы поговорили тут с Алексом, то есть Александром Декстером. Марцель, пошатываясь, поднялся на ноги и поплёлся к напарнику.

Шелтон, он жуткий тип, он точно пирокинетик, сигарету мне поджёг, а я… Чёрт, мне в первый раз курить расхотелось,

Думал вообще там уписаюсь, а он ещё так руку протянул и меня, меня за лицо трогал.

Чёрт! У тебя было когда-нибудь чувство, что перед тобой необычный живой человек, а какая-то чума под человечьей шкурой, что пискнешь не так, и тебя просто сожрут, а может, не сожрут, может, ещё похуже что, а ты даже ничего не успеешь сделать, а оно неконтролируемое — Вообще!

И что ему придет в голову через секунду, ты не… Марцель захлебнулся вдохом и в изнеможении уткнулся лбом напарнику в грудь. Шелтон сглотнул. Пульс у него сбился с ритма и участился. — Думаю, что мне периодически приходится чувствовать нечто подобное.

Ты не мог бы сейчас отпустить мой свитер? — А, да, — вяло ответил Марцель, отцепляясь от напарника, хотя больше всего сейчас хотелось забраться ему холодными руками под свитер и насильно перелить в спокойный разум безумные впечатления последнего часа. Ты знаешь, он ульрики искал, ему от нее что-то очень нужно, и еще он ее немного боится, но зла ей не желает, и знает много такого, что вроде бы хочет мне рассказать, но не может, потому что тогда он нарушит правила и лабиринт рухнет.

Лабиринт самоконтроля, хрустальный такой, а посередке огонь. Ну, и его правда зовут Александр Декстер, он не Ноаштайн. — Это я уже понял. Шелтон педантично оправил одежду. И Декстер не наш пирокинетик, хотя с нашим он безусловно связан. В следующий раз нужно будет расспросить его поподробнее. Кстати, ты прав, пирокинетик определенно был в левом углу, там сильно нагрелись все металлические предметы.

Больше нигде в церкви похожего не произошло, кроме случая со свечами, я имею в виду. Это был разум мужчины? — Ага, — зябко передернул плечами Марцель. — Старика. Может, и не старика, кстати, но ощущает он себя каким-то жутко старым, просто разваленной. — Прекрасно, — удовлетворенно улыбнулся Шелтон.

В левом углу на последней скамье было четверо таких, кто подходит под это описание. Во-первых, Иоганн Вебер, во-вторых, Лайонел Цорн, Его бывший сослуживец по полиции, оставивший службу по состоянию здоровья. Насколько я понял, Цорн с Вебером постоянно общаются, и даже сейчас Цорн занял другу место на лавке. В-третьих, Ганс Хайнце, он сидел на лавке прямо перед Вебером. Раньше Хайнце работал в пожарной бригаде.

И, наконец, Клемент Линден, это дед Анны, и он до сих пор является законным владельцем кафе, хотя после несчастного случая отошел от дел. Шелтон машинально провел рукой по сумке с ноутом. Клемент Линден стал инвалидом после того, как три года назад пострадал от взрыва газового баллона. «И раз уж мы собираемся в кафе Анны, я хочу кое-что там проверить». Дома у Вальцев Марцель не выдержал и сбежал в ванную. Греться и оттирать прикосновения Александра Декстера.

В итоге на щеке и на шее образовалось два красных пятна от мочалки, и кожа теперь слегка зудела. Испорченную рубашку Марцель Марсель аккуратно сложил, запаковал в пластиковый мешок для мусора и сунул в контейнер для непищевых отходов. «Ничего, что я долго?», — осторожно спросил он из коридора, растирая на ходу голову полотенцем. «Я как раз уточнял кое-что», — отмахнулся от него Шелтон, не отлипая от ноута.

«Фен Фрау Гретте лежит на столе в коридоре. У тебя десять минут». Марсель справился даже быстрее. К тому времени ветер уже почти разогнал тучи. Неряшливые серые клочья все еще летели по осенней яркому небу в невидимых потоках, но противный Морресии след простыл. В солнечных лучах мелкие капельки воды блестели стеклянной крошкой. Проходя под старые яблони, Марцель нарочно чуть-чуть обогнал напарника, а потом подпрыгнул и дернул за кончик ветки.

Шелтон флегматично заслонился от холодного душа кожаной сумкой, и только в мерном шелесте океанских волн его разума Марцелю почудилось нечто вроде «пароли мало». В кафе Линденов было на удивление людно. После чрезвычайного происшествия на проповеди многие и хотели обменяться слухами и мнениями. Большая часть свидетелей склонялась к версии знамения свыше, но вот толкования этого самого знамения расходились. Послушав с полминуты там и здесь, Марцель обнаружил, что новый священник так или иначе вызывал симпатию почти у всех.

И только фрау Кауфер в окружении свита излющих кошек, прошествовавшая через площадь, лишь ненадолго остановившаяся у веранды Линдена, фыркнула. «Пожары тут и раньше были, только божественным силам их не приписывали. Видимо, кто-то сильно не хочет, чтобы новый святой отец обосновался в Хаффельберге. Сразу трое или четверо боязливо подумали на Бригитту «Ведьма», и она, словно расслышав, тяжело развернулась и ушла.

Марцеллю это отчего-то запомнилось. Анна быстро отыскала для них свободный столик на двоих, попутно опрокинув табличку «Зарезервировано». Шелтон назаказывал еды на целый полк, а потом, когда принесли свежевыжатый сок для аперитива, подозвал напарника. А теперь полюбуйся на эти портреты. Ничего не напоминает? Первый Марцель нашел сирену.

Затем Гертруду Соль, дамочку в старомодном платье. Она была на портрете точь в точь такой же, какой явилась тогда у Вальцев, только лицо казалось более молодым и светлым. Блондинку из переулка звали Зигрид Хомфайр. Ощущая слабый приступ дурноты, Марцель проследовал к краю ряда и, встав на цыпочки, взглянул на последние портреты. С третьего от конца фото на него глядела Даниэла Ройтер, с пятого — Рут, только подпись на обороте гласила «Лиза Ганич».

Нервно облизнув губы, Мартель прошёлся вдоль стены с портретами, потом ещё и ещё, вглядываясь, запоминая, и запоздало приметил под самым потолком дагерротип в рамке из серого гранита. Это была Ульрике. «Ты…» В горле пересохло, и язык не слушался. «Ты когда ее нашел?» Шелтон неслышно приблизился и остановился у Мартеля за плечом, как будто отгораживая от Гомана в кафе.

Несколько дней назад. На обороте есть дата, точнее, отметка. Сентябр 1857. Очевидно, это означает сентябрь 1857 года. — Погоди трясти, Шванг, — вырвался у Шелтона с мешок. — Это вполне может быть родственница твоей подружки. Сестра Анхелика упоминала, что фрау Кауфер в молодости была вылитая у реки, так что, скорее всего, это просто сильные гены.

— Кстати, об Анхелике, — свохватился Шелтон и подтолкнул напарника к более новым портретам. — Не узнаешь никого? Мартель растерянно скользнул по разнокалиберным деревянным рамкам с черно-белыми фотографиями. Красивые девушки, улыбающиеся, преимущественно светловолосые и светлоглазые, и ни одного даже отдаленно знакомого лица.

«Ня!» Шелтон протянул руку и щелкнул по третьему сверху портрету ровно напротив Марцлева носа. «Вот она, Анна-Мария Беккер, на тот момент восемнадцатилетняя. Очаровательно, да?» «Она и сейчас очаровательна», — растерянно откликнулся Марцель. Кончики пальцев холодило стекло, закрывающее фотографию. С неё смотрела девушка, как их принято называть милыми и куколками.

Лицо сердечком, легкомысленные тёмные кудряшки, ясные глаза, обрамлённые густыми ресницами. В ушах у Анны-Марии анхелики, были тяжёлые на манер цыганских серьги с крупными камнями. «Ты не представляешь, как круто её слушать, у неё такие мысли чистые, ну, помнишь, как воздух в горах тогда? Воздух и свет, ага!» Марсель провёл пальцами по стеклу наискосок, оставляя еле заметный влажный след.

«Значит, не все девушки с этой стены потом умирали насильственной смертью?» «Не все», — мягко ответил Шелтон. «Давай вернёмся за стол. Кажется, Анна уже принесла заказ». Для позднего завтрака стратег почему-то заказал шпинатную лазанью и салаты. Это он-то, не выносящий ничего, хоть отдалённо напоминающего фаст-фуд. Со второго захода Анна доставила кофейник и блюдо со штруделем.

Все на стол не поместилось, и кофейник пришлось сгрудить на стул. Наблюдая за суетой, Марцель отстраненно ковырял остывающую лазанью у себя на тарелке. Запах аппетитным не казался, но стоило надкусить одну единственную оливку, украшавшую порцию, как в желудке заурчало. «А я, оказывается, проголодался», — с легким удивлением сообщил напарнику Марцель. «Еще бы», — усмехнулся Шелтон, — «после раннего подъема и сильного стресса полпачки сигарет натощак будет маловато.

Расскажешь подробнее, что тебе там наговорил Александр Декстер? — Да я уже все рассказал, собственно. Марцель ожесточенно вонзил вилку в лазанью, отхватывая слишком большой кусок. — Он ждал, пока ты смоешься по делам, потом спустился ко мне из галереи и начал запугивать. Ну, то есть, как я понял, он на самом деле пугать не хотел.

В общем, попросил меня свести его с ульрики, сигарету вот прикурил. — А ты что решил? — Что подумаю, — нахмурился Марцель. — Не, если бы он хотел отловить Ульрики, то пришел бы к ней в дом, ну или у Вальцев бы дождался. Там что-то другое, ему совершенно точно нужно добровольное согласие, чтобы поговорить с ней. Кажется, Декстер ее хочет о чем-то попросить.

Как думаешь, о чем? — О том, что может дать только она, — без тени улыбки предположил Шелтон. Шелтон. — Сложно сказать. — Не хочешь спросить его прямо?

Я?

Его? — Все понятно, — кмыкнул Шелтон, подвигая к себе тарелку с лазаньей. — Значит, сам с ним поговорю. Насколько я понимаю, о твоих способностях Декстер осведомлен? — Ну, или типа того. Он знает, что я непростой человек, и что ты тоже, и тебя считает более опасным, вот, как будто слышала тебе что-то от кого-то. — Интересно, откуда?

Задумчиво уставился Шелтон на кусок у себя на вилке. Густой соус медленно капал на тарелку. — Впрочем, у меня есть одна идея. А пока вернемся к нашему пирокинетику и женским портретам у тебя за спиной, Шванг. К сожалению, многие из них не подписаны. Сопоставить имена и дальнейшую судьбу первых красавиц Хаффельберга получилось только за последние сорок лет, и статистика вырисовалась занимательная.

Шелдтон автоматически потянулся за ноутом, но сообразил, что ставить его будет некуда и передумал. «Хотел показать схемку», — пояснил он. «Ладно, обойдемся без наглядного материала. Так вот, я пробил наших красавиц по базе данных полицейского участка. Сведения там далеко не полные, однако четко прослеживается тенденция. Девушки, получившие титул первой красавицы, в течение четырех лет после этого либо уезжали из Хаффельберга навсегда, либо становились жертвой несчастного случая.

Таких девять человек, если тебе интересно, Шванг. Исключение составляют Лиза Ганич, которая ушла в монастырь, Клара Пфеффер, вышедшая замуж за одноклассника и сразу родившая двойню, и Эвангелина Вебер. Изумительной красоты женщина, к слову, обрати на нее внимание потом, Шванг, сдержанно заметил Шелтон. Марцеля провел холодный пот.

«Опять Веберы», — вызывает подозрение. Со вздохом согласился Шелтон и отложил вилку, так и не попробовав лазанью. Но если виновен и Оган Вебер, то в схему никак не укладывается одна деталь. Свидетели говорят, что перед автокатастрофой Рихард серьёзно разругался со своим старшим братом, потому что тот хотел заново провести расследование по делу Даниэлы Ройтер. Однако затем Рихард уехал из участка на автомобиле и зачем-то направился за город.

Иоганн оставался на месте, но бензобак был подорван с помощью пирокинеза. Что-то не сходится, как считаешь? — Интересно, я один за этим столом чувствую себя идиотом. — Ничего не сходится, — пробурчал Марцель, соскребая вилкой со дна остатки плавленого сыра. — Полная хрень. С одной стороны, куда бы ты истории ни ткни, попадешь в Вебера или в Штернберга, ну, а с другой — убийца брата из Иоганна не выходит.

«Значит, пока будем искать зацепки по другим линиям», — подытожил Шелтон. Итак, Лайонел Цорн, Ганс Хайнце и Клемент Линден. Все трое живут уединенно, на людях практически не появляются, но дружат между собой.

Цорн работал в полиции, Хайнце — в пожарной бригаде, Линден помогал полиции, возглавлял одно время дружину. «И сегодня мы проверяем Линдена», — подхватил Марцель. От этой мысли было и радостно, и жутко. Вероятность натолкнуться на того самого психа приводила в тихую панику. Шанс уничтожить его окрылял. — Не хочешь спросить, почему? — Э-э-э… Марцель поднапряг память. — Ну, он пострадал на пожаре. И портреты погибших девушек висят именно у него, так?

Так, — подтвердил Шелтон. — И я уже расспросил Анну. Как ты догадываешься, она была бы счастлива познакомить меня со своей семьёй. — Не делай такое лицо, Шванг, будь любезен. Словом, Анна рада была бы пойти мне навстречу, однако сегодня происшествие в церкви сильно напугало её деда, и он слёг с недомоганием. Гости в ближайший день-два нежелательны. А вот потом собирается навестить семью брат Анны — Томас.

Линдены по этому поводу хотят устроить небольшую вечеринку, и мы уже приглашены. «С кривой ухмылкой», — цалютовал Шелтон напарнику чашкой с кофе. «Так что готовься вскоре побыть паинькой». «Побуду», — легко согласился Марцель. «Так, погоди, чего-то мне этот Томас напоминает. Случайно не тот парень, которому 33 и который до сих пор учится в Харбине?

Ну, который может быть Ноуаштайном?» «Ты сегодня бьешь все рекорды сообразительности», — хмыкнул Шелтон. — Видимо, контакт с Александром Декстером подействовал на тебя положительно. Надо будет время от времени просить его проводить с собой воспитательные беседы. — Чокнулся. — Я шучу, шванг. Сядь, пожалуйста, и положи на место вилку, если уж ты доел. На тебя смотрят. — Пускай смотрят, — буркнул Марцель, плюхаясь на стул и бросая вилку в пустую тарелку.

Анна, разносившая на другом конце зала кофе, заинтересованно вытянула шею. — Хватит стебаться. Меня и так сегодня два раза пришибло». Шелтон улыбнулся. «В качестве извинения могу предложить целый вечер свободного времени. На двухчасовом поезде я уезжаю в соседний город. Нужно встретиться с информатором и узнать, как прошло возвращение киллера-неудачника. В принципе, информатор человек надежный, так что я и один могу съездить.

А ты вытаскивай своё ульрики и иди гулять. Только постарайся не оставаться в одиночестве после наступления темноты, чтобы не напороться на очередных призраков. — Лучше я с тобой поеду, — скинулся Марцель, но Шелтон, продолжая улыбаться, повторил, — отдохни, пообщайся с Ульрике, я справлюсь один. Телефон только держи при себе, и если со мной возникнут серьезные проблемы, обратись к доктору Леоне, благо найти его несложно.

У Марцеля по спине пробежал холодок ужаса. — А могут возникнуть проблемы? — Гипотетически, может быть всё, что угодно, — пожал плечами стратег. — Но с вероятностью 96% я вернусь на одиннадцатичасовом поезде. Постарайся к тому времени быть дома. — А с тобой точно нельзя? — Отдохни, — повторил Шелтон с нажимом, и океан его разума начал покрываться ледяной корочкой недовольства.

И никаких визитов ни к одному из подозреваемых. — Только свежий воздух, хорошая еда, спокойствие, и это твоя ульрики в гомеопатических дозах. — Она меня постоянно прокатывает. Неожиданно для себя пожаловался Марцель, и Шелтон удивлённо вскинул брови. — С чем? — С чем, с чем? С чем? — огрызнулся Марцель, остро жалея, что вообще что-то ляпнул на эту тему.

— Проехали. Просто я уже недели три не занимался… Чёрт, это тоже проехали. «Мне бы твои проблемы», — с неуловимой ноткой сарказма откликнулся всеслышащий и всепонимающий Шелтон. — Ещё кофе. — А я уже выпил, — сомнением заглянул Марцель в свою чашку. — Ого! Да, давай. И штрудель.

Мысль о предстоящем отъезде Шелтона вызывала беспокойство, но вместе с тем вертелась вокруг неё ещё одна, тоже волнующая и очень рискованная.

Может, мне попробовать поискать призраков специально? Ведь если я буду готов, то не испугаюсь и разберусь наконец, почему у меня в их присутствии телепатия отключается.

Провожал напарника на поезд Марцель вместе с Уллирики. Вышло это случайно. Перед отъездом Шелтон заскочил в комнату, переодеться потеплее, прихватить зонт и, как Марцель подозревал, валяющийся без дела за подкладкой чемодана пистолет. В это время Уллирики на кухне варила в кастрюльке какой-то ведьмина зелья и шиповника, мята, мёда и лимонных корок, но высунула на шум свой любопытный нос в коридор и, конечно, заинтересовалась, куда Шелтон едет такой красивый.

Такой красивый — это не в привычном образе обаятельного профессора, а как стратег, консультирующий банду, со всеми полагающимися атрибутами вроде темных очков или тяжелого перстня с металлической печаткой на безымянном пальце. «Куда устраивать кому-то проблемы?», радостно сдал Марцеля напарник и схлопотал пинок. У Лирики подумала-подумала и заявила, что тоже хочет поучаствовать.

В итоге на поезд Шелтона сажали под вопли вроде «Не забудь перенести нам их головы!» и «Бей сильнее, не бойся! Я потом сама отмою твои ботинки от крови!» Стратег старательно делал вид, что эти двое психов не с ним, а Марцель ржал как конь, пока последние вагоны не скрылись в туннеле и только потом обессиленно распластался по холодным плитам платформы. «Нервы, нервы», — выдохнул он, жмурясь на ясное небо.

Это из-за случая в церкви?

Ульвике присела рядом и сочувственно погладила его по щеке. — Из-за всего вместе, — пробормотал Марцель, зажмурившись на мгновение крепко-крепко, так, что глазам стало больно. — Давай заварим кофе в термос и пойдем валяться где-нибудь на холме и смотреть на город. До самого вечера. — Давай, — легко согласилась она, — и еще бутербродов сделаем. К дому Вальцев Марцель плелся, ощущая город чем-то своим, неотделимой от сознания частью, так же, как Шельдорф раньше.

Походя, касаясь мысли официанта в пивнушке, завихрений сплетен в головах у кумушек перед пекарней, как большую кошку оглаживая сознание рыжей девчонки, рисующей мелом звезды на мостовой перед крыльцом дома, ловя музыкальный отклик со стороны монастыря, Марцель чувствовал себя не пришельцем, а хозяином, и это ощущение хотелось длить и длить.

У Вальцев улерике неторопливо отсыдило шиповниковый отвар из кастрюли в термос и достала из холодильника упакованные сэндвичи. Наблюдая за вознёй, Марцель подпёр щёку ладонью. — У меня такое чувство, что ты заранее знала, как мы день будем проводить. — Неа, — тряхнула головой Ульрики, — просто хотела провести его именно так. — И? — Ну, мои желания сбываются.

Тогда пожелай мне личный остров, — ляпнул Марцель и засмеялся. Ульрике серьёзно покивало. «Может, не сразу, но он у тебя обязательно будет». А потом они валялись на траве, делили сэндвичи на двоих и смотрели на город, казавшийся с холма игрушечным. Дул восточный ветер, и облака летели грязными клочьями в невидимых потоках. Зелень словно вымывалась из жухнувшей листвы и пропитывала синеву небо.

На ратуше сверкал золотом флюгер и крутился как сумасшедший. Ульрике по секрету сказала, что он сделан в виде лисицы и может отводить зло. Тогда Марцель почему-то вспомнил портреты на стене.

Кафе Линденофф и обронил «А я видел твой дагеротип. Неплохо ты сохранилась с девятнадцатого века».

«Спасибо за комплимент», — невозмутимо ответила Ульрике и цапнула из корзинки предпоследний сэндвич. «Я же говорила, что старше тебя». «Жуть!» — Да не говори, а Бригитта Кауфер моя праправночка. — Ага, — хохотнул Марцель, скашивая взгляд на Ульрике. Она с задумчивым видом обнюхивала ломтик копченой рыбы на сэндвиче. — А мы с Шелтоном — спасители человечества.

В будущем. — Почему нет? — философски вздохнула Ульрике. — Бедное, бедное человечество. — Кстати, зря ты не ешь рыбу. Вкусно ведь? — Да ну! — скривился Марцель, откидываясь на спину, и спохватился. — Так, не уходи от темы. Так что насчет того до геротипа? — Еще один портрет в галерее мертвецов. — равнодушно пожал о плечами Ульрике.

Марцель прислушался.

Нет, не врешь.

Интересно. А ты знаешь, что половина тех девушек и правда умерла насильственной смертью? — попробовал он зайти с другой стороны. Ульрике отложила надкусанный сэндвич, неотрывно глядя в одну точку, где-то между городом и небом, и застыла. Ее сознание захлестнула огненная волна.

Искры с нопом, взлетающие к звездам, жадные языки пламени, вылизывающие до черноты человеческие руки, налет пепла на багровых углях.

Знаю.

А вот откуда ты знаешь это, Мартель? — Ну, Шелсон раскопал хроники и… — Нет, я не об этом. Ульрики обернулась к нему. Зрачок у нее был похож на точку и по цвету почти сливался с темно-темно-карей радужной оболочкой. Две куцые смешные косички от висков щекотали кончиками голые плечи.

Откуда ты вообще узнал, что нужно искать в Хаффельберге мертвецов?

Мы… В горле у Мартеля резко пересохло, он потянулся за термосом, но передумал и отдернул руку. Ульрики продолжала смотреть в глаза, не мигая. «Я…» Солгать было невозможно, совершенно нереально, язык постепенно немел, как в кабинете у стоматологов, колобшего слишком много анестетика. «Я видел их…» Губы ульрики тронула тень улыбки.

«Их…».

И Марцель сдался. «Девушек, красивых девушек, которые вдруг начинали гореть и кричать без звука…» — отчего-то добавил Марцель, глядя в сторону. Ветер колыхал в верхушке травы, как огромное изжелто-зеленое море, расплескавшееся от спуска с горы через холмы и к темной громадине леса. Невероятно далеко у самого горизонта упрямо ползла через долину серебряная змея электрички, к черной норе у основания гряды, сочившейся призрачным запахом дыма и острой кедровой смолы.

Дневной свет, нереальный, как на раскрашенных ретро-пленках в фильмах тридцатых годов, лился, кажется, со всего неба одновременно, измеряя от игольных проколов на куполе, и солнце было всего лишь самым большим из них. Мартель зажмурился, вытравливая из головы навязчивую картинку. Ульрики тихо вздохнула и перекатилась по шелестящей траве, прижавшись к нему боком.

«Их можно увидеть лишь тогда, когда реальность становится тонкой, на грани», — прошептала она прямо.

На ухо, закидывая руку ему за спину, на плечо, прикладывая ладонь к виску. Пальцы у нее были горячие, и дыхание тоже.

В сумерках, между днем и ночью, между сном и бодрствованием, когда внезапно просыпаешься один в темноте, на перекрестках, между одной дорогой и другой, в зеркалах, на мостах, между безумием и холодным рассудком, я тоже их вижу, Марцель, Марцель, и чаще всего ту девочку в клетчатой рубашке и широких джинсах, рыжую. — Дани…

Сссс!

Положила ульрики пальцем ему на губы, и Марцель снова онемел.

Не называй их имена.

Ты и так ходишь по грани. Поэтому я и заметила тебя тогда. Я тебя очень долго ждала, Марцель.

Под рёбрами у Марцеля словно пузыри от шампанского забурлили. Он понял, что это смех только когда услышал себя со и испугался сам. — Жуткие какие-то вещи, говоришь? — натужно выдавил он, открывая глаза. Солнечный ретро-эффект уже развеялся, долина стала обычной зеленой долиной, залитой ярким дневным светом. — Шутишь, да? Я даже не могу… — он хотел сказать прочитать тебя, но осекся.

Ульрике не Шелтон, хотя рядом с ней так же спокойно, как и с ним. — Вот чёрт! Хотел бы я понять, что это значит, но я имею в виду всё это! Ульрике шутливо боднуло его в плечо и хмыкнуло.

Поймёшь, если научишься слушать.

А ты, значит, не скажешь? Мартель повернул голову и в упор уставился на Ульрике, как раньше она на него. — Предположим, я хочу дать тебе выбор? — загадочно ответила она. И прежде, чем Марцель что-либо спросил, добавила «Ты же не хочешь, чтобы я опять говорила сейчас жуткие вещи, да?» В голове у нее был огонь, пожирающий Хаффельберг.

Не хочу, — согласился Марцель, — не сейчас, ведь можно еще потянуть время, можно ведь?

Марцель перевернулся на спину, увлекая за собой и ульрики. Она уютно пристроила голову у него на плече и обняла, подсунув руку под поясницу, так, будто была такого же роста или даже ниже. Глядя в небо на серую вереницу клочковатых облаков, Марцель гладил улерьки от затылка к лопаткам с нажимом, как большую кошку, и старался не думать ни о чем. Получалось неплохо.

Ближе к восьми вечера, когда закончились не только бутерброды, но и шоколад, и даже шиповниковый отвар в термосе, на новенький ярко-желтый мобильник пришло сообщение от Шелтона с лаконичным «Задержусь немного». — От твоего друга? Ульрики бесцеремонно повернула к себе экран и пробежала глазами текст. — Ого! — уныло согласился Марцель. — Черт! Хоть бы сказал, на сколько задержится. — На пару часов, — оптимистично предположила она.

На пару дней, — передразнил ее Марцель.

Ну, перезвони ему, если волнуешься.

Если он сам не позвонил, значит, нельзя, — вздохнул Марцель. — Дурацкий вечер. — Может, поужинаем вместе, а потом пойдем куда-нибудь? Звать фрау Кауфер к себе в комнату у вальцев было глупо, а к фрау Вальц еще глупее. Но очень, очень хотелось.

Поужинать запросто, но потом у меня планы, — разбила.

Нечаянно Олерьке все мечты.

Извини, нужно поговорить кое с кем из монастыря.

Со священником? — скинулся Марцель. — С каким еще священником? — искренне удивилась Улирике, даже в мыслях у нее, кажется, промелькнул вопросительный знак.

Отец Петер уехал вроде на неделю еще, ну, ему и не до разговоров было, особенно в последние дни.

Не-е-е, — отмахнулся нетерпеливо Марцель. При воспоминании о погружении в разум больного старика делалось дурно. — Я про нового, ну, который Александр Декстер. — Этот? Ульрике аж в лице изменилась. Марцеля на мгновение захлестнули чужие, очень сильные эмоции, одновременный страх и неприязнь, и чувство вины, и злая радость. — Ну уж нет. — А ты с ним знакома?

Полюбопытствовал Марцель. — Эй, ты куда? Но Ульрике уже поднялась рывком, сунула пустой термос в сумку и побежала с холма. — Верни корзинку, Гретья! — крикнула она, не оборачиваясь, и голос у нее металлический, Ульрике! Ты обиделась? Прокричала в ответ совершенно обескураженный Марцель, торопливо вставая на ноги. Правую икру покалывала, как иголочками. Мышцы затекли от неудобной позы.

Нет! — рявкнула Ульрике и побежала быстрее. — Ну, твою ж мать! — Марцель растерянно обвел взглядом беспорядок, оставшийся после пикника. — Это что? Уйти от ответа? В прямом смысле? Ульрике так и не обернулась ни разу. Злобно пнув муравейник, поросший травой, Марцель принялся потихоньку собираться. Он аккуратно скатал в шарик фольгу от бутербродов и от шоколадки, собрал в пакет салфетки, стряхнул с клетчатого пледа крошки на траву и только потом начал неторопливо спускаться с холма к тропинке.

Плед неприятно оттягивал руку и выглядел как обвисший флаг побежденного государства в какой-нибудь древней битве. По дороге через город Марцель несколько раз ловил на себе взгляды и слышал мысленные смешки «Он идет, чувак, с пакетом мусора и рваной тряпкой под мышкой, и злился. Сначала на Ульрике, которая не подумала оставить ему хотя бы рюкзак, потом на подзадержавшегося Шелтона, потом на всех Хаффельбергцев с копом.

Из чувства противоречия он заскочил в пиццерию и купил самую большую пиццу с четырьмя дополнительными добавками, которую, конечно, никак не смог бы съесть в одиночку, выкурил на ходу сигарету и бросил окурок прямо на мостовую, не потушив. Маленький бунт прошел незамеченным, и даже здоровенная чёрная кошка с жёлтыми глазами, наблюдавшая акт вопиющего нарушения порядка от начала до конца, только зевнула и уставилась в другую сторону.

— Все вы, сволочи, равнодушные, — пожаловался Марцель в пустоту и, перехватив поудобнее плед и коробку спицей, поплёлся к вальцам. Дома Гретта трагически сообщила, что у мужа мигрение и шёпотом попросила Марцеля вести себя потише. — Да-да, конечно, — кисло ответил он и подумал, что как раз хотел врубить что-нибудь погромче.

Без всякого энтузиазма, проглотив пару кусков пиццы, Марцель накинул джинсовку и отправился шляться по городу в сумерках. «Самое подходящее настроение, чтобы встретить привидения». К ночи Хаффельберг в очередной раз вымер. Остались лишь вездесущие кошки в подворотнях. В отсутствие туристов и ключевых футбольных матчей закрылись еще в семь обе пивнушки, только в одной из них протирал бокалы и любовался коллекцией автографов от заезжих звезд пожилой владелец, который отнюдь не горел желанием возвращаться домой и общаться с женой-скандалисткой.

Хмыкнув, Марцель подсадил в его разум образ милой и доброй фрау, которая просто ужасно волнуется за мужа-выпивоху и неторопливо отправился дальше. Постоял на мосту с четверть часа, потом прошлёпал к тому переулку, где увидел вторую девушку и, перемахнув через низкую оградку, стащил из чужого сада яблоко. Оно было далеко не такое сладкое и хрустяще-сочное, как в Клаустале, по дороге к дому ройтеров, но сам факт воровства придавал ему благородный налет исключительности.

Вымотанный долгой прогулкой и уже успокоившись, Марцель неторопливо возвращался домой к Вальцам, когда увидел в конце улицы у поворота ульрики в длинной широкой юбке. «Надо бы извиниться, хрен знает за что, но надо!» промелькнуло в голове, и он ускорил шаг, а затем и на бег перешел на ходу, окрикивая ульрики, но та, не обернувшись, скрылась за поворотом.

«Не заметила или встречаться не хочет? «Чёрт, Декстер, я с тебя за это спрошу, только Шелтон может распугивать моих девушек». Но за поворотом Марцель никого не нашёл. Только успел увидеть, как мелькнула фиолетовая юбка за стволом древней лиственницы. Вблизи оказалось, что дерево загораживало от взглядов с дороги широкую дырку на месте выломанного прута в высоком металлическом заборе. Проскользнуть внутрь оказалось секундным делом, и Марцель тут же очутился по пояс в высокой траве.

Кое-где стебли были слегка и это кое-где отчетливо выстраивалось в еле намеченную тропу. Такую, какая могла быть, если бы там полминуты назад прошел не слишком аккуратный человек. Нервно одернув джинсовку, Марцель снял темные очки и потащился по следу. С каждым шагом все сильнее пахло застарелой гарью, а трава становилась выше. Потом тропа уткнулась в заросли шиповника. С трудом отыскав лазейку, Марцель прополз под кустами и очутился прямо перед развалинами какой-то постройки, чуть поменьше огромного дома Вальцев.

Место было явно подчищено. Основные завалы убраны, но остался фундамент и закопченные остовы стен по грудь высотой, и трава там не росла. А чуть дальше, на углу остова разрушенного здания виднелся в сумраке девичий силуэт. Широкая юбка, раскинутые руки, распущенные волосы. — Ульрике! — радостно крикнул Марцель и дернулся вперед, но тут его как током прошила.

У Ульрики таких длинных волос не было. «Ты…», — начал он и прикусил язык, внезапно осознав, что не слышит чужих мыслей, даже тени, хотя расстояние до девушки явно меньше двадцати метров. «Иди сюда». Мартель до побелевших костяшек вцепился в остатки стены перед собой и облизнул губы. «Пожалуйста», — добавил зачем-то. Девушка медленно опустила руки и обернулась.

А затем начала приближаться. Марцель почувствовал, что спина у него покрывается бисеринками пота, а горло как будто передавливает невидимая рука. Во всем теле появилась странная легкость. Кажется, отпустишь камни стены и улетишь к небу, как наполненный гелием воздушный шар. А девушка приближалась, рывками, словно продираясь через невидимые липкие сети. Она старательно обходила высокие перегородки, придерживая юбку, но от этого ощущение потусторонней жути не ослабевало, а только крепло.

«Шелтон!» — как заклинание прошептал Марцель, чувствуя, как звенит в ушах, и отчаянно пытаясь вспомнить, как это слушать телепатически.

«Шелтон!».

До девушки оставалось десять шагов.

«Шелтон! Шелтон! Шелтон! Шелтон! Шелтон!».

Пять, и даже в тени вековых деревьев глаза различали ярко-фиолетовый цвет широкой юбки и морковно-рыжий крупных локонов.

«Шелтан!».

Она остановилась за полшага от Марцеля, тонкая, низенькая, с большими глазами ребенка и ангельски спокойной улыбкой. Остановилась и протянула руку в попытке прикоснуться к его щеке. Касание пальцев Марцель так и не ощутил, зато, наконец, услышал. На какие-то секунды, но этого хватило.

Больно, горячо, пусто, больно, больно, больно.

Когда Марцель очнулся, была уже глубокая ночь. Звезды ровно сияли и казались нереально большими, как в мультике про каких-нибудь прекрасных героев и отважных принцесс. Или наоборот. Тело ломало, как после изнурительной лихорадки. Холодок от сырой земли потихоньку пробирался сквозь куртку и джинсы, а запах Гарри был такой, что в горле першило. Марцель потер щеку рукой, а потом взглянул на пальцы.

Они были в чем-то черном, до омерзения похожем на сажу.

Наверное, надо встать.

В неуютном холоде августовской ночи повеяло мягкой, ласковой океанической прохладой. На губах появился привкус соли и чего-то пряного. Пошатываясь, Марцель поднялся и поплелся к источнику водяной свежести, безопасности, дома, к центру мира. Трава обвивалась вокруг щиколоток и запястьей, щекотала метелками лицо, потом на пути появилась железная решетка, как из-под земли выросла, и Мартель полез вверх, меланхолично думая, что напороться на острое навершие животом будет больно.

«Я должен добраться!» Он мешком перевалился через верх и опустил руки со всего маха ударившейся землю. В плече что-то хрустнуло, но и только. Мартель с полминуты лежал в пыли, ощущая щекой все шероховатости утоптанной обочины, пыль и мелкие камешки и высохшие травинки. «Должен добраться до него и рассказать».

Свет фонаря был стерильно белым, как в больнице. Цепляясь за металлический столб, Марцель поднялся на ноги, перевел дыхание и медленно побрел вдоль забора, туда, откуда тянуло влажной прохладой и обещанием защиты. Земля снова ушла из-под ног, и Марцель замер, до боли цепляясь за прутья забора, чтобы переждать секундную слабость.

В голове бурлила жуткая каша, обрывки чужих мыслей воспоминаний, несбывшиеся желания, оставляющие на языке привкус перестоявшего зеленого чая, неизбывная тоска от невозможности что-то изменить, как бесконечно звучащая нота «до», вытягивающая в ниточку нерв за нервом. Марцель пытался справиться с этим, как обычно, задвинуть на задворки сознание и забыть, забыть, но росток чужого разума, ожившая тень личности, пробивалась в нем с упорством кухонной плесени. А что я должен рассказать ему?

После очередного помутнения сознания водяная прохлада стала ближе, и Марцель с усталой безнадежностью опустился прямо на обочину, привалившись плечом к деревянной лавке. Это была не его прохлада. — Гершванг! Марцель с трудом разлепил глаза и улыбнулся. Со стороны это должно было смотреться страшновато.

Ты мне это говоришь, Герхард. — Мы же, вроде, на «ты».

Ага. У кого еще может быть такая жуткая зеленая рубашка?

Марцель, ты в порядке? — повторил Герхард, наклоняясь к нему. Марцель инстинктивно подался вперед, к спасительной прохладе разума-стратега, к точке возврата из любого безумия. — Тебе плохо? — Я не пьяный, — прошептал Марцель, жмурясь. Мысли прояснялись, но очень медленно. Однако сейчас хотя бы можно было отделить свое сознание отошмётка в чужой личности.

Шелтон, Шелтон, ну где тебя носит, придурок? И дело не в наркотиках, конечно. У меня недавно был инфаркт, и я сейчас…

Надо же, и лгать не пришлось. Герхард поверил сразу и полностью. От него пахнуло острой жалостью и искренним желанием помочь. — Сиди здесь, я сейчас вызову скорую. — Не надо. Марцель уцепился за его штанину, стараясь проецировать абсолютную уверенность. — Это просто стенокардия, а у меня аллергия на девяносто процентов лекарств. Надо переждать, и всё.

Посидишь со мной немного? — Я отнесу тебя в участок и вызовем скорую. Твердо повторил Герхард и вновь присел рядом, на сей раз, чтобы замерить пульс. Потом он просунул одну руку Мартелю под колени, другую за лопатки и поднял его вверх без усилий, как ребенка. — Ты сейчас явно не в том состоянии, чтобы мыслить разумно. Пульс зашкаливает, и вообще ты холодный, как рыба.

Марцель представил себе последствия визита в клинику, представил лицо Шелтона и мысленно извинился перед Герхардом. — Нет, сейчас мы останемся здесь, — твердо произнес телепат, накрывая ладонью щеку Герхарда, и меньше чем за полсекунды смял все сознательно волевые установки, полностью подчиняя себе чужой разум. — Ты просто посидишь со мной, хорошо? Все-таки Герхард оказался слабым стратегом, куда слабее Шелтона.

Мыслительные потоки в мгновение ока смерзлись в неуклюжую глыбу на самого дна, а когда потекли вновь, то были уже изменены. — Хорошо, — скованно кивнул Герхард и медленно опустился на лавку, как и был с Марцелем на руках. — Спасибо, Герхард. В голове упрямо вертелось, что надо бы воспользоваться случаем и прослушать офицера полностью, но Марцель слишком устал.

Подчинение далось легко, но это была только видимая легкость. На самом деле, нервные ресурсы находились уже на пределе. Еще немного, и либо обморок в лучшем случае, либо инсульт, что куда более вероятно. А мысленные потоки недостротега Герхарда текли так завораживающе спокойно, и водная прохлада обнимала таким родным ощущением, что хотелось просто закрыть глаза и ненадолго погрузиться в нее полностью. Просунув руку Герхарду под рубашку, Марцель прижал ладонь к его ребрам прямо над сердцем.

Тут же потянула в сон, но опыт подсказывал, что если отключиться, то сознание очистит себя само, и та бесценная информация, что хаотически бурлила сейчас в Марцелевой голове, поблекнет, а самые важные подробности забудутся. — И часто у тебя бывают такие приступы? «Да». Герхард приходил в себя слишком быстро, но мысли о вызове скорой у него теперь не мелькали.

«Когда как?», — сонно ответил Марцель, осторожно нащупывая грань между спокойствием и полным забвением.

«Просто сейчас я увидел кое-что необычное. А Даниэла рассказывала тебе о призраках?».

«Не мне», — покачнул головой Герхард, поудобнее пристраивая Марцеля у себя на коленях. Он сейчас воспринимал телепата кем-то вроде своего младшего родича, одного из таких же белобрысых и беспокойных племянников-школьников. На завтра это впечатление должно было развеяться без следа, и тогда даже у такого неполноценного стратега возникли бы подозрения. Но проблемы Марцель предпочитал решать по мере поступления.

Дядя Рихарду и Ане, да они вообще много странного рассказывали о Хаффельберге, говорила, что это нечто вроде колыбели для сверхъестественного, у нас в саксонской зоне якобы есть только одно такое же место, Гаммельн, и будто бы и там, и здесь рождаются необычные дети. Не знаю даже, — качнул он головой неопределенно. — Мне всегда казалось, что более обычного и скучного места, чем Хаффельберг, не найдешь. — Это как посмотреть, — фыркнул Марцель.

А она не говорила, почему Хаффельберг стал особенным. — Ну, — Герхард всерьез задумался, — упоминала что-то такое. Кажется, то ли следы каких-то там первых, то ли настоящих.

Манон, что ли? Надо будет потом подкинуть идейку Шелтону.

Понятно. Марсель зажмурился, прогоняя сонливость. Нужно было собираться с силами, отправляться домой и там уже без опасности подслушивания перезвонить Шелтону и всё ему рассказать. — Как ты думаешь, кто убил Даниэлу? Марсель сначала ляпнул, а потом прикусил язык. Особое отношение Герхарда скоро развеется, а память о странных вопросах останется, ведь на форматирование памяти сил уже не оставалось.

Но Герхард ответил так, как будто давно ждал этого вопроса. — Тот же, кто убил дядю Рихарда! На Марцеля дохнуло такой ненавистью, адресованной неизвестному убийце, что на секунду исчезли все представления о времени и пространстве. — Уже поздно! — долетело как сквозь ватное одеяло. — Тебя отнести домой? — Отвезти, — уточнил Марцель, — я маленький, но гордый, и вообще как-то не хочется портить тебе репутацию.

Герхард засмеялся, а образ, промелькнувший у него в голове, был слишком размытым, чтобы различить хоть что-то. — Не думаю, что кто-то еще будет шляться по городу в половине пятого утра. — А сейчас полпятого? — искренне удивился Марцель, не без помощи Герхарда вставая на ноги. — Кстати, что сам-то ты делал? — Тоже гулял, как я? — Вроде того, — соврал Герхард, и в голове у него высветилось шел из участка.

Марцель попытался копнуть глубже из любопытства, но сумел выцепить только неясные образы — то ли девушки в мужской одежде, то ли парня с неряшливой стрижкой перьями, чем-то немного напоминающего самого Герхарда. А дальше глухая стена, не могу, не знаю, не имею права помнить. — Ну, ладно, — нехоть отступил Марцель, — мы с тобой еще Мы пообщаемся на тему поздних прогулок.

Уже у самого дома Вальцев, поблагодарив Герхарда за помощь и попрощавшись, Марцель достал мобильник и посмотрел на экран. Ни одного пропущенного вызова. Комната была пустой и выставшей из-за открытого окна. Шелтон так и не появился. Ближе к утру Марцель понял, что шансы дождаться напарника и слить ему свои воспоминания близятся к нулю. Перерыв комнату в поисках ручки и блокнота, телепат запоздала, вспомнила мобильники, и только тогда догадался включить диктофон.

На то, чтобы наговорить памятку для себя, ушло три с половиной минуты. После этого Марцель, не раздеваясь, забрался на кровать Шелтона, завернулся в покрывало и уснул, как убитый. Разбудила его Ульрике, уже ближе к полудню, встревоженная и одетая во все черное.

Идем со мной, — тихо приказала она, — нужно встретить твоего друга.

Откуда ты знаешь, что он… Сонно пробормотал Мартель, норовя зарыться под покрывало с головой. Ульрике не позволяло, тормошила, тянула, дергала за ухо. — Да понял я, встаю, встаю. — Выпей, — пихнула она ему в руки кружку с горячим шоколадом и присела рядом на кровать. — Смешной ты со сна, взъерошенный. — Я? — испугался Мартель и провел рукой по волосам.

Вот чёрт! И он сунул кружку обратно ульрике. — Подожди, я на пять минут, — сказал, и, не слушая возражений, умчался в ванную.

Шелтон еще не приехал. Плохо.

Включив воду, Мартель настроил подходящую температуру, стянул футболку и сунул голову под кран. Потом, вслепую, ухватил баночку с полки, горячо надеясь, что это не какой-нибудь депилятор, и намылил волосы.

Надо переодеться, а то одежда пахнет горелым. «Чёрт!

Я же забыл про Герхарда. Интересно, он мне в глаза после вчерашнего смотреть сможет?» Марцель не выдержал и по-глупому засмеялся, наглотавшись пеной от шампуня. Но веселье почти сразу сошло на нет, стоило вспомнить о словах Ульрики. Дверь в ванной тихо скрипнула. «Твоя одежда?» — ровно произнесла Ульрики, складывая прямо на полстопку. Выглаженная футболка, джинсы, носки и даже бельё всё то, что было на Марцеле в ночь, когда он упал с моста в реку.

— Я ее постирала. — А-а-а, спасибо. Марцель сдернул полотенце, накинул на плечи и только потом завернул кран. — Так что насчет Шелтона? — Твой телефон утром меня разбудил. Пожала она плечами. — А первый поезд из Шелдорфа прибывает сегодня в двенадцать сорок шесть. — Я проспал звонок Шелтона. Марцель принялся яростно растирать волосы, искосопоглядывая в зеркало на себя и на отраженную Уллирике.

Она сидела на бортике ванны, беспардонно рассматривая полуголого мартеля и улыбалась.

Чёрт, мне не жить! А во сколько это было?

Что было? — не сразу откликнулась Ульрике.

Ах, да, полчаса назад. Я тебя сразу разбудила. Не злишься больше? — За что? — За Александра Декстера.

Не-а, — качнула она головой.

Ну, не ходи с ним больше. Же. Он опасный человек.

Окей, учту, — легко согласился Марцель, повесил мокрое полотенце на сушитель и присел на корточки, разбирая принесённую одежду.

Так, отвернёшься или будешь смотреть?

Ульвики хихикнула.

Ты же говорил, что скрывать тебе нечего.

Я от своих слов не отказываюсь, — хмыкнул Марцель и, выпрямившись, потянул молнию на джинсах. «Почему в такие моменты все всегда заедает?» «Дай помогу!» Ульрике незаметно, как призрак, оказалась перед Марцелем на коленях. «У тебя ткань в собачку попала!» «Попала? Куда?» Обалдела, переспросил Марцель, чувствуя температуру пальцев Ульрике даже через джинсы.

«Так, хватит, я сам!» Он решительно отпихнул ее руку. Ульрике засмеялась, глядя снизу вверх, но глаза у были серьезные.

А говоришь, скрывать нечего.

Я просто не хочу, чтобы мне что-нибудь прищемили. Особенно то, что нечего скрывать. — буркнул Марцель, отворачиваясь и одним махом расстегивая молнию. — Только и всего. Джинсы и белье одним неряшливым комком полетели в корзину для грязной одежды. — Ты правда хороший. — внезапно выдохнула Ульрики, обнимая его со спины. Разница в росте ощущалась болезненно остра. — то ли из-за ноготы Марцеля, то ли из-за покровительственно нежных мыслей Ульрики.

— Извини, я тебя на улице подожду, — сказала и вышла. Когда дверь ванной закрылась, Марцель подошел к зеркалу, сдвинул все тюбики на полке в сторону, чтобы открыть больше пространства, и выпятил грудь. — М-да, — протянул он, разглядывая себя, — ни особого рельефа.

Мышц, ни кубиков на прессе, ничего такого, что обычно воображают женщины. Чёрт! На мне даже волосы еле-еле растут. Вот ни за что не поверю, что Шелтон с его биокинезом не мог сделать меня чуть повыше ростом. Сволочь! Гармоничное сложение, чтоб его… А сам вымахал!

При мысли о напарнике вернулись все утренние тревоги. Быстро одевшись, Марцель расчесал Карена прямой пробор, оскалился в зеркало и пулей вылетел из ванной. Ульрике ждала его, сидя на пороге. В одной руке у неё был здоровенный сэндвич, а в другой — одноразовый стаканчик с уже остывшим какао. Поперёк коленей лежал зонтик-трость с белой ручкой под слоновую кость. — Позавтракаешь на ходу? — то ли уточнила, то ли и приказала Ульрике, и Марцель кивнул, перехватывая сэндвич и стакан.

— Ага, спасибо. Сколько у нас времени до поезда? — Двадцать шесть минут, — откликнулась Ульрике, не глядя на часы. На фоне чёрной водолазки волосы отливали рожевато красным, словно были подкрашены хной. «Успеем? Курить придётся уже на платформе!» печально подытожил Марцель и откусил сразу половину сэндвича. «Очень вкусно! М-м-м!

Ну, бегом!» Пустой стаканчик остался сиротливо стоять на верхней ступеньке. С трудом поспевая за ульрики, задыхаясь от долгого бега, уже на окраине города Марцель вдруг почувствовал, что за ними следят. Он потянулся инстинктивно к источнику сдержанного интереса и сбился с шага. Там был тот же опасный огонь, что пылал в разуме Александра Декстера, но без хрустального лабиринта. — Там!

Резко обернулся Марций, впиваясь глазами в пивнушку на повороте. — Ульрике, погоди, я… Не останавливайся. Бледная как смерть, она дернула его за рукав и потащила вперед, одновременно ныряя в тень деревьев на обочине. — Значит, все-таки следит. Последняя Ульрике прошептала так тихо, что можно было подумать, что это всего лишь померещилось. — Ты о чем? — насторожился Марцель, но уступил нажиму и снова перешел на бег.

— Слушай, ты не только говоришь, но и думаешь загадками. Скажи прямо, чего ты от меня хочешь?

Ребенка.

Чего? — Марцель в состоянии полного охренения налетел на дерево и едва успел руку выставить. В запястье что-то противно хрупнуло, а все пирокинетики, слежки и даже опоздание Шелтона мгновенно вылетели из головы. — Чёрт! Да я серьёзно! Ульрикия наклонилась и быстро коснулась губами его лба, как целуют покойников в гробу.

У тебя тоже свои секреты, которые ты пока не произносишь.

Вслух, — тихо сказала она, неотрывно глядя ему в глаза.

Ты сильнее, чем ты думаешь, и терпеливее, поэтому подожди немного, хорошо?

Она совсем не шутила и действительно нуждалась в Марцеле. Это и стало решающим фактором. — Хорошо, — согласился он, — сколько там до прибытия электрички? — Восемь минут. Придется опять бежать. Ульрики улыбнулась. — Успеем. Пока они бежали по дороге к станции, марселю мерещились на обочине подсолнухи. Боковое зрение улавливало то один, то другой чёрно-жёлтый круг на фоне блёклой зелени выгоревшего поля и подступающей грозы.

В ноздре щекотал призрачный запах, островато-сладкий и шершавый. Поймав себя на странном определении, Марцель как будто очнулся и осознал, что до сих пор держит за руку Ульрики и эти дразнящие подсолнуховые мысли и образы не его.

Она помнит время, когда луга вокруг были засеяны цветами.

На востоке, далеко у кромки леса вспыхнула на секунду серебристая искра. Поезд выехал на яркое солнце. «Три минуты!», — крикнуло Ульрике. Воздух на вдохе обжигал легкие. На платформу Марцель вылетел в тот момент, когда электричка полностью остановилась и двери открылись. Шелтона не было. «Ульрике, а с какого хрена ты взяла, что он…» начал было Марцель, и тут почувствовал, что его накрывает знакомым ощущением океанской прохлады.

«Шелтон!» Стратег щурясь на солнце вышел из вагона, отчетливо припадая на левую ногу. Ульрике, отставшая на полшага, вышла вперед и протянула ему зонтик-трость. — Тебе это пригодится, ага. — Спасибо. Ровно поблагодарил её Шелтон. — Не откажусь. — Шванг, вернёмся сразу к Вальцам, или у тебя были другие планы? — Я с тобой, — выпалил Марцель, машинально прижимая руку к животу.

В боку колола от долгого бега. — Кто бы сомневался, — усмехнулся напарник, вступая вперёд. Марцель дёрнулся от боли, простреливший ногу от щиколотки и до бедра, и только потом сообразил, что это чужое. — Ты сейчас похож на дьявола, — сказала вдруг Уллирике.

Весь в чёрном, хромаешь, убил кого-то и смеёшься.

Ты тоже в чёрном, Уллирике, и тоже смеёшься, хотя собираешься кого-то убить. Без тени улыбки ответил Шелтон, и Мартель нахмурился, пытаясь вникнуть в подтекст его слов. Но океан мыслей был тих, как в штиль. Мелкая рябь волн, бесконечная тёмная глубина и холодные течения у дна. Поезд медленно тронулся, а затем поехал быстрее, быстрее. В лицо Марцель упахнуло тёплым ветром.

Ульрике, придерживая взметнувшиеся пряди, махнула свободной рукой. «До вечера, мальчики.

Мне сейчас нельзя в город. Возвращайтесь одни».

«А ты куда?», — крикнул Марцель, перекрывая шум отходящего поезда. Ульрике попятилась, оглянулась на горы, улыбнулась. «Кмонон!», — и, разбежавшись, спрыгнула с края платформы. Прямо к истоку тропинки, теряющейся в голубовато-зелёных зарослях полыни. Марцель ринулся было следом, но остановился, когда Шелтон негромко заметил «Пусть идёт. Нам ещё много обсудить надо, не так ли?».

«Ага», — Марцель проводил взглядом фигурку Ульрики и реально чёрной тенью, скользящую вдоль нити тропы, всё дальше и дальше. «Кстати, почему ты хромаешь?» «Прострелили коленную чашечку», — просто ответил Шелтон. А биокинез, увы, не панацея. Чистый перелом я бы мог срастить быстро, но это… Через неделю или около того, думаю, смогу окончательно устранить последствия.

Однако пока придется потерпеть. — В тебя стреляли? — спросил Марцель, чувствуя, как желудок словно превращается в кусок льда. Желание убить кого-нибудь на секунду стало невыносимо острым. — Кто? — Тот, кто следил за информатором. — Шуанг, успокойся. За рамки своих планов я не вышел, — улыбнулся Шелтон, успокаивая. — Давай спускаться к городу.

Окей, — покорно согласился Марцель, стараясь приладиться к шагу напарника так, чтобы идти бок о бок как можно ближе, но не мешаться. — Расскажешь? — Собственно, я уже главное рассказал, — пожал плечами Шелтон. В меня стреляли, но также стреляли и в моего информатора. Как итог, он наконец почувствовал себя настолько в опасности, чтобы начать сотрудничать с одной структурой и, скажем так, на время позабыть о своей преданности Блау.

С другой стороны, я позволил Стрелку совершенно случайно — уголки губ у Шелтона дрогнули — перехватить флешку с информацией. Стебби будет в восторге. Надеюсь, он не применит воспользоваться этой информацией. — И? — И тогда, в середине сентября, случится коллапс. — Совершенно случайно, ага?

Разумеется. На ступеньках Марцель подал напарнику руку и только на середине спуска осознал, что, наверное, хромому человеку все же удобнее держаться за перила, а не за коротышку друга. Да, тем более такого, который даже чемодан несет с большим трудом. Но Шелтон воспринял помощь как должное, оперся всем весом так, словно доверял полностью.

Ладонь у него была сухая и прохладная, и, в отличие от ульрики, никаких мозолей или огрубелостей.

Как будто у ребенка…

Марцель невольно скосил взгляд на длинные и чуткие пальцы напарника, оплетающие его собственную ладонь.

Интересно, если он руку сожмет, у меня кости сломаются? Скорее всего, да.

У тебя тоже был непростой понедельник, судя по кругам под глазами. — А? — не сразу сообразил Марцель.

А, не, сложная ночка.

То есть? — Ну, ты не ругайся только. Я искал призраков, чтобы понять, почему в их присутствии у меня отключается телепатия. Ну и нашел, в общем. Шелтон остановился, зажал зонтик подмышкой и, удерживая Марцеля за плечо одной рукой, другую положил ему на лоб. — Вижу, счастливое воссоединение прошло без трагических последствий, — сухопроизнёс он через несколько секунд.

И как результаты? — Я понял, это не посторонний телепат, это я сам, — тихо ответил Марцель. Шилтон не спешил убирать руку со лба, словно держал состояние напарника на контроле. — Как тогда, в психушке, куда меня Ирэн запихнула. Тогда я научился не слушать мир, ну, всех, концентрировался сначала на одном санитаре, который дежурил в соседней комнате.

Марцель сглотнул, слова были как здоровенные шершавые кубики, царапались в горле и душили. А потом перестал вообще хоть что-то слышать, я даже тебя сначала увидел, и только потом… А, ты и сам помнишь. В общем, сейчас происходит та же хрень.

И знаешь, я еще кое-что понял.

И что же именно? Шелтон продолжал стоять неподвижно, только теперь он слегка поглаживал большим пальцем повиску Марцелля, по-прежнему прижимая прохладную ладонь ко лбу. — Почему они на меня так жутко действовали? Вот ты не думал, почему? Марцель почувствовал, что покрывается испариной, то ли из-за воспоминаний, то ли из-за взгляда Шелтона. — догадывался.

А я нет. Но вот подумал и решил проверить. И ты прав был. — Ты знаешь, ведь полностью закрыться от мира телепат не может, — Марцель облизнул пересохшие губы. Левое колено немного ныло, чужая навязчивая боль, сейчас позволявшая Шелтону мониторить состояние напарника без привычных иголок под ногтями. — Все равно долетают отголоски. И тот ужас, та жуть, от которой я пластом валялся потом, это было просто чутье, оказывается.

Меня цепляло краем то, что они ощущали постоянно.

И вчера, или сегодня уже, в общем, у меня получилось услышать ее целиком, наверное, на секунду, может, дольше.

Она постоянно умирает, Шелтон, вот что она чувствует. Они все чувствуют.

А её, ту вчерашнюю девочку, звали Анки-Мёллер, и она сгорела заживо в пристройке за школой. Родители до сих пор думают, что их разгильдяйка-дочка сбежала тогда с вещами в Эссен, к парню, а она просто хотела переночевать в пристройке, чтобы их напугать, и он её нашёл. «Он», — с видимым безразличием уточнил Шелтон, — палец всё так же скользил по виску, вверх-вниз, то неощутимо, то с нажимом.

Ну да, убийца, — Марцель зажмурился. — Знаешь, Анке только его увидела далеко еще в начале дорожки, у самой калитки, и уже поняла, что умрет. Не стала никуда убегать, потому что знала, что не убежит. Просто села на свой рюкзак, достала плеер из кармана и стала слушать музыку. Ну, знаешь, эту старую-старую песенку «Бэнь-бэнь, ты меня Я пристрелил, бэнь-бэнь, и я рухнула на землю, и так далее. Слушала и представляла, как это она падает на траву.

И смотрит в небо, и думает о том, что все равно это было классно — встретить его, хотя он ее и… бэнь-бэнь. Анки придумывала никак не связанную с реальностью историю, но зато со смыслом, потому что умирать бессмысленно, только потому что она родилась какой-то там особенной.

Было слишком жутко. Убийца даже близко не подошёл, он в дверях остановился и стал глядеть на неё ни слова не говоря, и Анке.

Посмотрела на него разок, а потом зажмурилась и стала.

Терпеть. И терпит до сих пор, знаешь почему, Шелтон? Марцель прерывисто вдохнул, чувствуя, что захлёбывается воздухом и словами, потому что она не хочет, чтобы кто-то точно так же сидел на рюкзаке в захламлённой пристройке и ждал, пока чудовище придет за ним. Они все остались здесь ради этого, понимаешь? — Понимаю.

Время превратилось в омерзительную тягучую субстанцию, и в ней увязали мысли, слова, призрачный остро-сладкий запах подсолнуха и прохлада чужих пальцев у виска и старая музыка из воспоминаний «Бэйн, бэйн, ты меня пристрелил». И она ведь все осознает, Шелтон, каждую секунду своего бытия и безысходность ожидания.

А когда она увидела меня, то улыбнулась, потому что.

Я мог ее слышать. Они ждали меня, меня или такого, как я, кто смог бы их не просто понять, но и устранить причину страданий.

Последние слова Мартель прошептал напарнику куда-то между шеей и плечом в плотный шелковистый ворот водолазки. — Не жалеешь, что вообще приехал сюда? — негромко спросил Шелтон. Руку он теперь держал у Марцеля на затылке. — Не знаю, — честно сказал Марцель, — меня уже тошнит от страха. Но если бы к ним никто не приехал, и они продолжали ждать, это было бы хуже, думаю.

Сердце колотилось, как сумасшедшее «бэйн, бэйн, бэйн». Жуткий звук. «Может, пойдем домой уже?» — предложил Шелтон спустя маленькую бесконечность. «Мне не слишком легко стоять, опираясь на больную ногу». «А?» — Марцель отмер. «Да, точно. Пойдем. Знаешь, я там записал на диктофон по свежим впечатлениям, ну, Ну, каким это Анке запомнила пирокинетика? Чисто внешность.

Может, ты что-нибудь сообразишь, когда прослушаешь. А то я подробностей почти не помню. — Тогда вечером, — решил Шелтон после секундных колебаний. — Сейчас я собираюсь пообедать, а потом заняться нашими финансовыми делами.

Банки, биржи — твоя стихия, — хмыкнул Марцель, наконец.

Отлипая от напарника. — Я бы все же предпочел медицину, — без тени иронии ответил Шелтон. Марцель подозрительно уставился на него. — Когда ты так откровенничаешь, это немного пугает. Стратег отвернулся и пробормотал в сторону. — Когда ты не понимаешь очевидного, это пугает еще больше. — Чего-чего? — Ничего, — улыбнулся Шелтон.

Дай руку, я обопрусь. И надо придумать, что мы скажем фрау Гретти по поводу моей хромоты. — Все элементарно. Мгновенно загорелся Марцель. «Всё началось с того, что ты спас от грабителей красивую девушку, а потом вдруг появился поезд». Ни о чём не подозревающих Вальцев ждал весьма нескучный вечер.

Обычная, на первый взгляд, вечеринка у Линдонов превратилась в событие воистину городского масштаба, как только стало известно, что симпатичный профессор из Шелдорфа тоже придет. Об этом Шелтону по секрету рассказала ужасно раздосадованная Анна, когда приносила дежурную порцию вечернего кофе. — Это началось с клуба Макромея, я вам клянусь, — трагически прошептала она, осторожно переставляя чашки и молочник с подноса на стол.

Наша красавица Регина, чертова потаскушка, Том, бедняжка, какая же она потаскушка, заметила вас в дядином магазине, а потом на занятиях в клубе намекнула, что имеет виды на вас курт. Трепливая, самодовольная дура! Разумеется, остальные девочки это без внимания не оставили. Устроили чертово соревнование. Так что на ваше внимание на вечеринке будут претендовать очень многие.

— Я пойму, если вы откажетесь от приглашения, — добавила Анна с запинкой. — Никому не отдам, лучше сдохну, да-да-да. Марцель проглотил смешок и стрельнул в напарника взглядом. Шелтон, похоже, читал мысли Анны не хуже Заправского телепата. — Нет, отказываться мы со Шванком не планировали, — обворожительно улыбнулся стратег, глядя ей в глаза.

Она рефлекторно прикусила губу. — А с нашествием девиц как-нибудь справимся? Вы ведь поможете Анна? — Я? О, да, конечно, да! О, боже, что мне надеть? Мы ведь увидим вас в шикарном вечернем платье, да? — коварно промурлыкал Мартель, не удержавшись. Шелтену это не понравилось, и расплата не заставила себя долго ждать.

— Нет, я все понимаю, но зачем мне идти в этом? — Потому! — коротко ответил стратег, не отвлекаясь от медицинских процедур. Биокинез он использовал каждые несколько часов, но колено не спешило заживать. Сустав практически не гнулся, а без обезболивающих ныл так, что зубы сводило даже у Марцеля. После каждого сеанса приходилось заново накладывать эластичную повязку, как сейчас, перед вечеринкой.

— О, да! — саркастически протянул Марцель со свирепым выражением лица, зачёсывая волосы перед зеркалом. Обычно аккуратная до последнего волоска карета опорщилась вороньим гнездом. «Охренительный аргумент!», — «А что не так?», — спокойно переспросил Шелтон, отвлекаясь от перевязки. Марцель подозрительно оглянулся. Даже в одних трусах, сидя на покрывале с мультяшными кошками, напарник излучал ощущение холодной угрозы.

Этакий комнатный айсберг, поджидающий очередной беспечный океанический лайнер в глубокой синей воде. — Ну да. Настроение испортилось окончательно, стоило осознать, что официальной формы одежды, указанной в приглашении, избежать не получится. — А сам-то почему идёшь в одолазки? — Потому что у меня нет с собой достаточно комфортного делового костюма, который бы не травмировал кожу. — А у тебя таких проблем нет?

Ты надо мной издеваешься, — прошипел Марцель, намазывая волосы гелем. — Я в этой жилетке буду выглядеть как клоун. Стратег хмыкнул и выпрямил ногу, чтобы получше затянуть перевязочную ленту. Боль и позорная слабость накрыли через полторы секунды, скользь рикошетом, но достаточно чувствительно, чтобы охнуть и прислониться лбом к шершавой тёплой деревянной стене. — А он там не свалится по дороге?

Чёрт, надо было отказаться от вечеринки. — Не как клоун, — долетела через стеклянную дверь. — С твоим ростом, скорее, как школьник. — Хорошо воспитанный, аккуратный школьник. — И да, все же советую надеть подтяжки. Костюм тебе слегка не по размеру, брюки могут и свалиться. — Откуда ты вообще взял все это барахло? — У Аны, — с улыбкой добил напарника Шелтон, — она любезно одолжила мне вещи своего троюродного племянника.

Он как раз окончил среднюю школу. Судя по фотографиям, типичный милый провинциальный мальчик Марцель взвыл. — Какого черта у мальчиков в тринадцать лет рост больше, чем у меня? — Ладно, ты мне за это позже ответишь. — За рост? — За костюм. — Жду не дождусь.

Шелтон, наконец, закрепил конец ленты и потянулся за брюками. — Поторопись, если не хочешь, конечно, как Золушка, прийти на бал последним и привлечь всеобщее внимание. Вместо ответа Марцель демонстративно включил фен и взял другого И только когда напарник потерял бдительность и начал надевать водолазку, воспользовался его временной беспомощностью и мстительно направил струю горячего воздуха из фена ему на живот. Шилтон глухо ругнулся, но не смог ничего сделать, пока не продел руки в рукава и не одернул водолазку.

Марцель к тому времени успел состроить невинную физиономию. «Случайно фен упал?» — голосом примерного школьника сказал он. «Я, кстати, готов. А ты, Золушка?» Отвечать что-либо на это, стратег посчитал ниже своего достоинства. Начало вечеринки у Линдонов было в семь, но, видимо, бюргеры по-своему понимали слово «пунктуальность», потому что без десяти дом уже был полон гостей.

А она же в умопомрачительном черном платье с декольте на грани приличия стояла на пороге и зябко куталась в невесомую паутинку шаль. — Тебя ждет, — шепнул напарнику Марцель и благоразумно отскочил в сторону. — Хорошо, если бы ульрики пришла, — заметил Шелтон, не глядя на напарника. — Интересно, какая у вас будет разница в росте, если она встанет на каблуки? — Сволочь!

Улыбайся, Шванг, — ты сегодня хороший мальчик. Завидев издалека стратега, Анна взволнованно скомкала концы шали и, приподняв подол, засеменила по лестнице вниз. — Слушай, Шелтон, у нее, по-моему, даже талия сегодня есть. Спорим, твоя принцесса неделю сидела на диете, чтобы произвести впечатление. Вообще-то, она сидит на диете с того дня, как мы впервые зашли в кафе Линденов, флегматично откликнулся стратег.

Странно, что ты этого не заметил. И я бы не сказал, что она страдает от лишнего веса. Биологически все в пределах нормы. А, ну да, и Рэнджи тоже была пышкой. Тебе виднее. «Анна, вы сегодня просто обалденно выглядите, правда. Я тогда про платье пошутил, кстати». «Вы очень удачно пошутили, Шванг», — с неуловимыми нотками угрозы заметил Шелтон.

«Да, Анна, присоединяюсь к комплиментам. Вы сегодня просто обворожительны. Как прошла встреча с братом?».

«Ой…».

Она настолько смутилась, что у нее не сразу вышло собраться с мыслями. Щеки полыхали чахоточным румянцем. — Курт, спасибо! Том уже давно приехал. Харбин его так изменил, он даже разговаривает с акцентом. Хотите, я вас познакомлю? — Конечно, — улыбнулся Шелтон, — и с ним, и с вашим дедом, и со всей семьей. Очень любопытно, какие люди воспитали такую очаровательную девушку, как вы, Анна.

Кстати, как здоровье Гера Линдена? Он уже оправился от происшествия в церкви. — Дедушка Клемент не очень, — вздохнула Анна и как будто невзначай шагнула ближе к Шелтону, чтобы при ходьбе касаться его локтем. — Он плохо спит. Ему постоянно снятся кошмары про тот взрыв. Мы с мамой даже вывозили дедушку в коляске на прогулку, но его там что-то рассердило, и пришлось вернуться.

Похоже, у Гера Линдена непростой характер, — предположил стратег, осторожно отодвигаясь от Анны. — А когда вы отвозили его на прогулку, говорите? — Позавчера днем. Хотели прогуляться до станции, но не получилось. Вздохнула она и скосила на Шелтона взгляд. — Простите, если я не в свое дело вмешиваюсь, но мне показалось, или вы правда прихрамываете? — Правда, — со скорбным лицом ответил стратег.

Ничего особенного. Слегка повредил колено, когда ездил по делам в другой город. Но в танцах я сегодня пас. Анна счастливо улыбнулась. — Регина ужасно расстроится. Ой, то есть я хотела сказать, может, тогда посидите со мной за бокалом вина? То есть я хотела сказать, мне надо вас познакомить с моим братом, он тоже историк, и… Анна окончательно запуталась и сбилась с мысли.

Я с удовольствием воспользуюсь любым вашим предложением. Элегантно пришел на помощь стратег. — А с вашим братом, думаю, интереснее будет поговорить шванку, ведь они оба студенты, верно? — Да, — радостно согласилась Анна, — брат на меня совсем не похож, а вот с Марцелем они точно найдут общий язык. Кстати, мы сделали сегодня заливное из языка, это наш семейный рецепт, обязательно попробуйте.

Фамильное гнездышко Линденов оказалось не слишком-то и просторным. Обычный дом на два этажа, ухоженный сад, уже тронутый ржавчиной осени, гаражи и череда весёленьких зелёных мусорных баков для раздельного сбора отходов. Электрический свет в окнах, приглушённая музыка в стиле ретро, запах кофе, пива и мяса. Совсем как в семейном кафе на площади. На тротуаре были припаркованы в ряд вылезанные до блеска автомобили, но не слишком новые или дорогие.

Видимо, некоторые гости поленились идти пешком через город. Кто-то смеялся, кто-то скучал и ждал возможности напиться, кто-то с пристрастием разглядывал наряд соседки. — Да-да-да, она молодица, но ведь свои пятьдесят не спрячешь, да-да. У кого-то болел живот и стёртые до мозолей пятки, кто-то предвкушал бесплатный банкет и возможность наконец-то хоть на одну ночь остаться не одной.

Марцель потряс головой, чувствуя, что вот-вот поплывёт. — Душно. Собственный голос показался песклявым и жалким. — Но мы же еще даже не вошли, — удивилась Анна. Клаустрофобия в легкой форме. С улыбкой, лишающей самой возможности размышлять здраво и непредвзято, пояснил Шелтон и обернулся к напарнику. — Шванг, вы не могли бы помочь мне подняться по лестнице? Кажется, я переоценил возможности своего колена.

Зато мои возможности ты оценил правильно. — Ага. Обопритесь на мою руку, профессор. — Спасибо. Кивнул благосклонно Шелтон и добавил еле слышно, «Что-то ты в последнее время хронически в плохой форме, Шванг. Может, тебе надо отдохнуть? Мы уже почти закончили здесь, и тебе не обязательно дожидаться окончания дела. Если хочешь, уезжай».

В последней фразе было что-то не то. Мартель почувствовал это позвоночником, как шершавую туго натянутую проволоку, слегка царапнувшую по коже. Вроде бы и не больно, но одно неосторожное движение… — Я не калека! Анна испуганно обернулась на слишком громкий возглас. Стратег крепче стиснул пальцы на локте у Марцеля. — Разумеется, Шванг, но вам следует помнить о своих маленьких слабостях, чтобы не оказаться однажды в больнице с осложнениями.

— И не псих. — Согласен, профессор, но и вам следовало посидеть дома, пока коленка не подживет. Когда лестница закончилась, Марцель отстранился так быстро, как это позволяли приличия. Мысли словно облепила тёплая густая паутина. Жалость. Шелтон жалел его.

Нет, не просто жалел. Видел беспомощным, нестабильным существом, нуждающимся в направлении и опеке. От беспомощности был один вздох до бесполезности. А бесполезных вещей Шелтон рядом не… Мартель обречённо зажмурился и с головой ушёл в мишанину чужих мыслей. Так проще было не думать. Стратега тут же обступила стая местных хищниц, привыкших к поклонению лидирующим позициям в негласном рейтинге, а потому чересчур самоуверенным и надоедливым.

Анна, опьяневшая от собственной смелости, застывшей улыбкой огрызалась на уколы и пробные удары, тщательно замаскированные под обычные комплименты. Шелтон же, изображая смущение от пристального внимания множество незнакомых людей, тянул информацию из всех источников. Кто кому приходится дочерью или сестрой, у кого где живут родственники, какой магазин держит брат Регины Тобиас Кляйн.

Любой кусочек пазла может пригодиться. Или нет? Марцель даже не понял, его это мысль или напарника, и, нахохлившись, побрел к закутку под лестницей, где стоял овальный столик с напитками. Знакомая прохлада обожгла так внезапно, что с языка само собой слетела… Герхард? Ах, да. Вряд ли он будет рад меня видеть. Рад встрече, Шванг. Несчастный полицейский был до того бледен и перепуган, что даже стал в кое-то веке выглядеть на свой возраст.

Больше двадцати двух ему бы сейчас точно никто не дал. И всё порочное очарование типажа а-ля актер-фильма для взрослых куда-то напрочь подевалось. «Да мы же вроде перешли на ты», — широко улыбнулся Марцель, излучая доброжелательность. Слушай, давно хотел поблагодарить, если б ты тогда не довёл меня до дома, честное слово, я б сдох.

Только вот, надеюсь, я никакой эпической хрени не наплёл тогда, а?» С видимой обеспокоенностью поинтересовался Марцель громким шёпотом, стреляя глазами по сторонам. «Нормальные люди несут хрень после трёх-четырёх коктейлей, а я когда болею. В общем, если что, извини, сам-то я всё равно плохо помню, что произошло». Герхард сглотнул и расслабился. — Ничего особенного не случилось.

Но я думаю, что вам, тебе, стоит обратиться к врачу. Однажды такой приступ может закончиться плохо. Мартель поюжился. Скользь брошенная фраза вежливости резонировала с неким глубинным страхом, который даже вслух называть не хотелось. — Ну, все когда-нибудь кончится, — натянуто улыбнулся он. — Как насчет Мартини? «Да вроде это женский напиток».

«Ну тебя, зато вкусно», — хмыкнул Марцель, и Герхард наконец рассмеялся. «Похоже, ты себя не очень комфортно чувствуешь во время подобных мероприятий». «Ага. Типа они для меня слишком шумные. В последнее время». Марцель отпил из бокала и хохотнул, словив картинку из восприятия Герхарда. Фрик в школьном костюме и жизнерадостных круглых оранжевых очках прикусывает черную маслину.

«Ты тоже, вроде как, не особо рад бесплатной кормёжке». «Тут Регина Кляйн», — протяжно вздохнул Герхард, плюхаясь рядом с Марцелем на диван. Себе он взял не мартини, а пиво. «А значит, будет скандал. Всё-таки вечеринка в честь возвращения Тома, а он вряд ли забыл о бомбициях Фройляйн-Кляйн». «А что с ними такое?»

заинтересованно подвинулся Марцель ближе, чтобы ловить не только слова, но и мысли собеседника, частично отключившись от остального мира. В общем, хоре гостей что-то постоянно раздражало, как таракан на стене, которого видишь только боковым зрением, но приглядываться как-то не хотелось. — Ну, расскажи, а? Я могила. Герхард с удовольствием отхлебнул из кружки, наблюдая за тем, как Шелтон с вежливой улыбкой отвечает, облачённой в роскошное алое платье Регине.

Да это, в общем-то, не секрет. — Фройляйн Клайн никак не могла решить, хочет ли она стать фрау Линден или фрау Штернберг. — А-а-а! Марцель на секунду замешкался, вылавливая из мысляных потоков Гирхарда целостные образы. — Хочешь сказать, она и к тебе клеилась? Вот прям на полном серьезе? — Она ушла от дома ко мне, не удосужившись поставить меня в известность.

Пьяно хохотнул Гирхард, и Марцель заподозрил, что что это была уже далеко не первая его кружка пива. — Ты представь, девушка бросает тебя ради школьника-соседа. Хорошая ситуация, да? А если вы еще и приятелями были до диверсии со стороны подружки? — Ну, хреново будет, — согласился Мартель вслух. — Ага. А вот меня бы вообще не удивило, если б моя подружка ушла к Шелтону. — Вот-вот. Поэтому подвое нам троим еще можно встречаться, но если мы собираемся все вместе…

Короче говоря, скандал — дело времени. Люблю шоу. Смотреть? Я тоже. А участвовать уже не особенно». Герхард поставил кружку с пивом на колено и запрокинул голову, упираясь затылком в спинку дивана. На электризованные светлые волосы тут же прилипли к синтетической обивке.

«И чего они ко мне лезут постоянно? — Нашёл, что спросить, — фыркнул Марцель. — Почаще смотри на себя в зеркало, может, поймёшь. У тебя вид жертвы. Меня тоже, кстати, поэтому я кашу под психа. — И как, помогает? — оживился Герхард. Марцель оскалился, глядя поверх съехавших на кончик носа очков.

— А ты сам как думаешь? У Герхарда дёрнулось веко. — Э-э, то, что у меня появилось сейчас желание свалить подальше — признак успеха? — Определённо, — неприлично заржал Марцель и едва не поперхнулся. — Слушай, а кто это там на нас так косится, ну такой шпендель в камуфляжных штанах? — Ростом примерно с тебя, — уточнил Герхард, не глядя, и Марцелю остро захотелось надеть ему на голову бокал из-под Мартини.

«А, это как раз Томас Линдон». Томас в это время не отрываясь смотрел на Регину, точнее на Регининой ноги в сетчатых чулках. И только цинично злое выражение выдавало в нем взрослого. Когда у человека такое лицо, возраст не спрятать ни за дредами, ни за кислотными принтами на рубашке, ни за ворохом плетенных из разноцветных ниток браслетов.

Марцель скосил глаза на Герхарда и, поддавшись порыву, засветил Томасу в мозг картинкой и образом заклятого соперника, благоразумно прячущегося под лестницей в компании пива и фриканья определенного социального положения. Том наживку заглотил мгновенно, и даже Регининый Чулки не могли уже спасти Герхарда от приятеля, настроенного на дружескую беседу. — Геро! — протянул он еще издалека. Получилось похоже на героя, только с явной издевкой. — Привет!

Спешу тебе посочувствовать. Кажись, тебя уволили из банка. «Реджи вчера мне в подробностях рассказала, и у кого же поднялась рука обидеть такого лапочку, как ты?» «У Реджи номер два», — спокойно ответил Гирхарт, отгораживаясь от него полупустой кружкой. «Представь, они в больших городах попадаются чаще, чем в наших краях. Я тоже рад тебя видеть, Томна».

«Как Реджи оценила твои дреды?» «Никак», — осклабился Томас. Морщит свой аристократический носик. «Кстати, не знаешь, что это за хлыщ? Ну, который весь в белом и сияет, как посланец небесный. Реджи на него стойку сделала», — добавил он с гремучей смесью ненависти, зависти и злорадства в голосе. «А это мой профессор», — нагло встрял Марцель.

И, судя по физиономии, он вашу Реджи активно посылает. Судя по ее физиономии, до неё ещё не дошло. Так выпьем же за то, чтобы до всех доходило быстро и качественно!» С энтузиазмом подхватил Томас, сцапывая со столика первый попавшийся бокал с алкоголем. «Кстати, ты кто?» «Мартельшванг. Студент. Он того, как бы паиньки в белом».

«А он на самом деле не паинька?» «Да шутишь! Недавно двоих кокнул и не поморщился». «Силён мужик!» Том с удовольствием зажмурился и вылил в себя сразу полбокала. — Фу! Оливки! Гадость! — Вообще-то, маслины. — Спасибо, геро! Что бы я без тебя делал? — Женился бы на Реджи.

Бинго! За это надо выпить! Марцель откинулся на диван, касаясь плечом Герхарда и с восторгом слушаясь в сумбур в голове у Тома Линдона. Сочетание изворотливой расчетливости стратега и хаос вечного подростка, не пойми кого к кому больше ревнующего, бывшую девушку к другу или друга к бывшей девушке, пьянило сильнее, чем второй по счёту Мартини. В диалог и вслушиваться-то не хотелось, но кое-что западало в память против воли.

А твоя красотка-сестричка больше не приедет, а? — Вряд ли. И она мне не сестричка, а племянница. Они с братом прочно обосновались в городе. Да и вообще, кажется, собираются переехать в другую зону. Может, в Провансальскую. Племянница всегда хотела перебраться поближе к морю, а брат поддержит любой её каприз. Но перед окончательным отъездом, может, они и навестят Хафельберг.

Так что лови момент, Том. — Только не уезжайте, боже святый, как я скучать буду. — Да ну его этот Хафельберг, совсем испортился. Рэджи одевается, как девочки с улицы Ля-Грасс, отец Петер то ли помер, то ли уехал. Анна перестала выпекать кексы по выходным, всюду бродят какие-то сияющие профессора, а подозрительный священник отобрал у меня бутылку текилы.

Это на моей вечеринке, прикинь! Сказал, благословляю тебя на трезвость, а сам потом пил какой-то хитрый коктейль, ну, из тех, которые сверху горят, а ты снизу их через трубочку цедишь. Ну, ты понял, герой! Марцель вздрогнул как от удара. «Александр Декстер здесь?» «Эй, Шванг, ты куда?» долетел как издалека голос Томаса Линдона, совершенно очевидно не являющегося Ноаштайном.

«А выпить?» «Не-не, мне хватит, а то здесь всем мало не покажется», сознался Марцель, выглядывая в толпе тёмные священнические одеяния. Помнить, что Пирокенептик где-то рядом, но не видеть потенциального врага, не знать его планов было невыносимо. «Пойду проветрюсь, вернусь попозже». — Да, кстати, Томми, скажи ты уже честно, что в гробу ты видал эту Реджи, даже вообще без чулок и в никаком платье, и ни хрена ты уже не сердишься на своего геро.

Миритесь тут, а я пошёл. И прежде чем, ошеломлённый его напором, Линдон хоть что-то сообразил, Марцель смылся. Герхард смотрел ему в спину, потягивая пиво, и разум у него был подозрительно трезвый. Протиснувшись мимо Шелтона, с переменным успехом вежливо и на разные лады отшивающим приставучую красотку в красном, Марцель выскочил на террасу.

Там отловил одного из младших Линдонов, и в упор поинтересовался, где в последний раз видели нового священника. «Отца Александра?», — проблеял неудачно подвернувшийся долговязый парень. «А, которого дедушка Клемент пригласил. Они вроде разговаривали о чем-то на втором этаже. Ну, в комнате с кондиционером. Спасибо за помощь». Как полагается хорошим мальчикам, поблагодарил его Марцель. «Кстати, как тебя звать? Ос…

Оскар? И чего ты на меня так пялишься, Оскар?» «Ну…» Насмерть перепуганный парень тут же уставился на свои ботинки. «Просто у меня была такая же жилетка. И брюки. Только я из них вырос». «Это глюки, парень!» Доброжелательно хлопнул его Мартель по плечу. «Ладно, бывай.

Кстати, долговязом быть плохо. «Всё время будешь стукаться головой о люстру». Уже взлетая по лестнице, Марцель боковым зрением заметил, как Шелтон, прихрамывая, идёт за ним. Анна, захваченная врасплох собственной матерью, пыталась спешно завершить беседу и догнать стратега, пока Регина, потерпевшая поражение в первом раунде, не пришла в себя. На втором этаже было абсолютно пусто и холодно, как в склепе. Кто-то поставил кондиционер на 18 градусов, а затем ушёл.

Марцель по очереди заглянул в две комнаты, пока не обнаружил Александра Декстера. Лже-священник сидел под лампой с громадным розовым абажуром и читал книгу, перевернутую вверх ногами. Комната была, кажется, буквально пропитана терпеливым ожиданием. «Привет», — тихо поздоровался Марцель. Стоило переступить порог, и хмелец головы сразу выветрился. Чат вечеринки словно остался где-то далеко позади, то ли на первом этаже, то ли на соседней планете.

А вокруг медленно вырастали стеклянные стены узкого лабиринта. — Привет, Марцель! — дружелюбно улыбнулся Александр Декстер и захлопнул книгу. — Как прошел разговор с Ульрике? — Плохо. Она обиделась и сбежала, — честно сознался Марцель. — А ты специально заявился, чтобы меня спросить, да? — Нет.

Спокойно ответил он. — Меня пригласил Клемент Линдон. Есть основания думать, что вскоре он умрет, и ему понадобилась исповедь, только и всего. — В день вечеринки? «Ты?» — нервно хихикнул Марцель. Александр тронул абажур, и тот качнулся. По стенам разбежались гротескные тени. «Нет, я пришел еще утром, но беседа затянулась. Так бывает иногда, когда человеку есть о чем сказать.

А зачем пришел ты, Марцель? Хочешь спросить меня о чем-нибудь?» Черные глаза его напоминали стекло, или камень, вроде того, из которого были сделаны четкие сестры Анхелики. Марцель сглотнул. — Да-да. Как ты связан с нашим пирокинетиком? Ты знаешь, кто убивает ведьм? Зачем он это делает? А зачем ты приехал в город и ищешь ульрики? Кто такая ульрики? — Я… — Мартель попытался выговорить хоть один вопрос, но тонкие трещины в стеклянном лабиринте подсказывали.

Молчи. Огонёк в сердцевине хрустального цветка жадно выгибался. «Не, потом поспрашиваю. Лучше сначала еще раз с Сульрики поговорю, а потом ты мне все расскажешь. Идет?» «Идет», — снова улыбнулся лже-священник. Слово о ведьмах. Рут сегодня уезжает из города на десятичасовом поезде. Официально о том, что она вернется в мир, объявили еще вчера.

Подробности знает только сестра Анхелика, но, кажется, Рут приняла одно из самых сложных решений в своей жизни. Из монастыря она выйдет в 9.20. Я хотел ее проводить, но, видимо, не получится. Клемент Линден просил меня подождать еще немного. Марцель облизнул пересохшие губы. Розовый абажур слегка покачивался, и тени вместе с ним.

«А зачем ты мне это говоришь?» «Кто знает?» — пожал плечами Александр Декстер и потянулся за книгой. Марцель успел прочитать на обложке некоторые занимательные размышления о несуществующих, но так и не понял, о чем таком несуществующем идет речь, лжесвященник пристроил книгу на коленях. «Просто так сказал, решай сам, что делать». На сомнения и раздумья хватило всего секунды. Марцель развернулся и, хлопнув дверью, кинулся к лестнице.

«Надо с ней хотя бы попрощаться, ведь я подтолкнул ее к этому». В узком коридоре он налетел на что-то ледяное и сердитое, и не сразу понял, что это Шелтон. «Извиняюсь», — пробормотал Марцель, отстраняясь от муторной боли в колене. Снова не своей, но редко сноновящей. «Ищешь кого-то?» «Тебя», — сухо ответил стратег, приваливаясь к стене. «Собираешься переговорить с Александром Декстером?

Что ж, идем. Я тоже не прочь с ним пообщаться». «Я уже», — отмахнулся Марцель. «Черт, черт. Откуда это чувство, что я опаздываю? «И вообще, тебе с твоей ногой нужно не по лестницам шляться, и уж тем более не по улицам!» Он сообразил, что едва не проговорился и прикусил язык. Шелтон назвать собой было нельзя, инстинкты в опиле об этом громче пожарной сирены. Одного в темноте напарника он бы не отпустил, а сам бы не пошел, ведь Линдена еще не проверили.

«А дело прежде всего… Короче, иди наслаждайся вечеринкой, а я пока мотнусь перекурить!» «Лжешь», — с одного взгляда определил Шелтон. «И куда ты собрался?» «В монастырь, причем в женский», — огрызнулся Марцель. «Кстати, я прослушал Томаса Линдона. К Ноуэштайну он не имеет ни малейшего отношения.

Короче, я прошвырнусь и вернусь, а ты подожди тут». «Нет, ты никуда не пойдешь». Шелтон даже не сделал попытки остановить его физически, словно был полностью уверен в том, что ослушаться напарник не посмеет. — А я ведь, правда, не смогу, только если… Курт, вы здесь? Анна, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, появилась на верхних ступенях лестницы, как из ниоткуда.

А мы вас все ищем. Мама как раз хотела спросить, правда ли… — Вова, иди, побеседуй с матерью девушки. С отчаянием утопающего Марсель уцепился за последний шанс. И уже предчувствуя, что совершает ошибку, вклинился в разум Анны, на мгновение усиливая ее влечение к Шелтону до непреодолимой мании. «Не скучайте тут!» Марцель ухватил напарника за руку и разом вывалил на него полный слепок с внутренних ощущений Анны.

Головокружение, почти прикосновение к мечте, жар, мурашки по спине, томление, ужас, взмокшие ладони, восторг, теснота ушитого платья, щекочущий ноздрий запах мужского парфюма, тянущее ощущение внизу живота, чувство вины, жажда. Взгляд у Шелтона стал стеклянным. Даже стратег не может сразу принять всю гамму чувств другого человека.

Марцель развернулся на пятках и опромятью кинулся с лестницы, перепрыгивая через две-три ступеньки за раз. За его спиной Анна, вытянувшись струной, целовала Шелтона в губы и жмурилась. Духота переполненных комнат на первом этаже, скользкая от моросящего дождя плитка дорожки, обжигающий ладони холод металлической калитки на выходе и… Свобода! Только пробежав две улицы без остановки, Марцель смог перейти на шаг. Лёгкие буквально разрывались.

Вот же чёрт! Мокрый ствол вековой липы, кажется, сам ударился в плечо, и Марцель обессиленно привалился к нему. Шершавая кора царапала щёку. «Что я сделал-то?» Новый мобильник неприятно оттягивал карман. Прежде чем отключить его, Марцель глянул время. «Без пяти девять, а до монастыря ещё топать и топать». До ворот он добрался уже в полумёртвом состоянии. Сперва от усталости не получалось расслышать ничего, кроме глухого «тум-дум-дум» в ушах, но потом до телепатического слуха долетели отголоски музыки.

Уже не из монастыря, а откуда-то спереди. «Дорога к станции, значит, я ещё не опоздал». Когда до женщины в длинном допят плаще упрямо катящий чемодан по мокрой дороге оставалось шагов 10, Марцель задумался, с чего начать диалог и как вообще объяснить своё появление, но потом махнул на условности рукой.

«Привет, Рут, с багажом не помочь? Трудно, наверное, одновременно и чемодан катить, и зонтик нести». Она застыла, как вкопанная. Порыв ветра выдернул зонтик из ослабевших пальцев и закувыркал по дороге. «Опа!» Марцель извернулся и ухватил зонт за ручку, пока тот не улетел в кювет. «Ну, так как насчёт помощи?» Рут склонила голову на бок. В темноте выражение её лица было не различить, только отдельные жесты, и даже их Марцель скорее слышал телепатически, чем видел.

«Если ты поможешь с чемоданом, это будет неплохо». Голос был глубоким, металлически чистым и холодным, как небо осенью. «Ой!», Марцель прикусил язык, «ты заговорила?» Рут глубоко вздохнула и где-то далеко откликнулась вздохом гитара. — Одним нарушенным зароком больше, одним меньше, а Рихард всегда говорил, что мне надо было идти в оперу.

Сейчас, думаю, не поздно, на третьем десятке? Марцель почувствовал, что губы у него изгибаются сами собой, то ли в улыбке, то ли в ухмылке. — Никогда не поздно. Ну, разве что на смертном адре… Тут голову Марцеля повело, и он пошатнулся. Рут испуганно вздрогнула. — Эй, эй, спокойно, это я просто слишком быстро пробежался. И слишком резко влил в Шелтона Анины мысли.

Слушай, а давай я покачу чемодан, а зонт мы вместе подержим, а то на меня капать будет, я же ниже. Рут почему-то засмеялась, и заиграли свирели, и зазвенела призрачная эхо-камертона, финальная, филигранная настройка звука. — Давай. Кажется, сама возможность говорить доставляла Рут огромное удовольствие. — Я очень рада, что ты пришел. На самом деле, тут страшновато идти, ведь фонари не горят.

А почему? Мартель подхватил чемодан за выдвижную ручку и поднял зонтик повыше, так, чтобы Эрут могла держаться. Прикосновение теплых пальцев к его озявшей руке вызвало волну мурашек. — Наверное, экономят электричество. Помнишь, весной в газетах писали о сокращении государственных расходов на энергию? — Ну да. Но я думал это про витрины и всякие там мигающие вывески ночных кабаре. Марцель трепал языком как попало, не думая о том, что говорит, и слушал, слушал, слушал переливы музыки.

Теперь она не сжалась по уголкам, не забивалась в темные щели между сознанием и подсознательным, гремела, как может греметь целый оркестр, и в этом звуке была неуемная жажда жизни. Иногда музыка стихала, и начинали играть соло отдельные инструменты. И тогда Марцель уплывал, следом за ностальгическими гитарными переборами, со скрипичной светлой тоской, с лукавым смехом флейты.

— А что ты будешь делать в столице? — Честно? Наверное, все же попробую поступить в консерваторию. Если подведет голос, попробую состояться как композитор. Знаешь, Марцель, мне теперь ужасно хочется изменить этот мир, доказать, что я не зря оставляю Хаффельберг, что вообще все не зря. Рихард говорил, что я никогда для себя не жила, потому что боялась, и теперь мне кажется, что он прав.

Дождь становился сильнее, и его мягкий шелест вплетался в мелодию, как голос еще одного особенного инструмента. Где-то далеко в небе грохотало, глухо и не страшно. Тепло желтели впереди огни станции, похожие издали на игрушку. «Когда будет твой первый концерт, пригласишь меня?» «Конечно!» Она засмеялась.

«О нем напишут во всех газетах. Ты точно не пропустишь!» Рут крепче стиснула пальцы, и музыка просочилась, кажется, прямо в вены Марцеля. «Мне раньше казалось, что забыть — это предать. Но теперь я думаю, что любовь может проявляться в чем-то ином. Не обязательно мучить себя каждый день. Ведь нет никого, кому это было бы нужно, но если создавать что-то новое в мире, что-то прекрасное, может получится искупить вину.

— А если ты не виновата? — Если я не виновата, то все равно останется музыка, и я уже не буду врать себе, оставаясь в том месте, которому не принадлежу. Извини, я так много о себе говорю. — Тебе можно, — хмыкнул Марцель, — ты сто лет о себе не говорила. — Да ну! — рассмеялась она. — Скажешь. Сто лет.

Я не такая старая. — Ой! Это не поезд? Он что, раньше прибывает? — Да, какое раньше? Это просто оптическая иллюзия. Шелтон говорит, что на ровном месте расстояния скрадываются. — Эй, верни багаж, я повезу. — Рут, ты чокнутая так бежать? — Ага! — радостно откликнулась она. Чемодан подпрыгивал на неровностях и дребезжал так, что уши закладывало.

Позабытый зонтик крутился на ветру и, как живой, отскакивал все дальше от дороги. — Да погоди ты, успеем! — крикнул Марцель, но дождь заглушил возглас. — Сейчас я тебя догоню! Он кинулся сперва за руд, потом за зонтиком, ухватился за мокрый край купола из прозрачной пленки, потянул на себя, с трудом дотянулся до ручки. Дождь стекал по плечам вместе с торопливой мелодией фортепьяно. — Догоняй!

Мартель закрыл зонтик, перехватил его поудобнее и, сломя голову, понесся за руд, уже взбирающийся по ступенькам. В желтоватом электрическом свете ее плащ как будто сиял изнутри всеми оттенками алого, как кленовая аллея осенью. Она рывком подтянула чемодан на последнюю ступеньку, развернулась и взмахнула рукой, улыбаясь. На плаще появилось черное пятно, прямо на животе. Споткнувшись, Марцель плашмя рухнул на землю, а когда поднял голову, руд была объята огнем.

И ничего нельзя было сделать. Марцель вытянул руку, сились достать, удержать, рванулся за пределы собственного разума к руд, окутывая ее невидимым покрывалом, но все, что он сумел сделать, — это разделить ее боль и музыку. Боль ушла ему, а ей осталась удивленная, на половине так-то оборванная скрипичная песня.

Тело почернело, точно бумажная кукла, брошенная в камин, и разлетелась хлопьями сероватого жирного пепла. Таким же пеплом рассыпался клетчатый красно-зеленый чемодан. За один вдох. — Нееет! — выдохнул Марцель, подтягиваясь на пальцах и рывком проползая вперед. Под обломанные ногти забивалась грязь, а содранные ладони соднила. Сквозь ватную пелену беззвучия, сквозь пустоту, оставленную исчезнувший музыкой руд пробивался чей-то низкий монотонный голос.

«Нет, нет, нет!» Он поднялся на колени и попытался встать, но тут из темноты выскочила кошка. Черная, мокрая, взъерошенная и шипящая, как тридцать три гадюки. Она подпрыгнула, извернулась в воздухе и полоснула Марцеля по лицу, так что он опять повалился на обочину, инстинктивно закрывая глаза.

Кошка метнулась к нему на грудь, урча, фырча, расцарапывая сжимывая когтями руки и вылизывая щеки. — Нельзя, туда идти нельзя, пирокинетик может сжечь все, что видит, если я выйду на свет. С грохотом подкатил поезд, желтоглазое металлическое чудовище. Кошка ткнулась Марцелев шею холодным носом и жалобно мяукнула. Монотонный голос, отдающий застарелой гнилью, бубнивший, кажется, прямо на ухо, вдруг начал отдаляться.

— Нельзя, снова круг, снова замыкается. Сама виновата, не знала своего места, не хотела искупить, искупить. О, прости меня! Снова круг, круг! С механическим шелестом закрылись двери вагона. Поезд тронулся.

Да к черту все! Отпихнув сумасшедшую кошку, Марсель вскочил и побежал к перрону. Вагоны быстрее и быстрее проносились мимо, пока поезд не вильнул хвостом и не скрылся за краем станции. Гнилой голос стал постепенно затихать. «Не уйдешь, сволочь!» Но когда Марцель выскочил на платформу, там не было никого и ничего, кроме неряшливого пятна сажи на светло-коричневых плитках. Он распластался на полу, прижимаясь чекой к этому пятну, и захотел умереть.

Шел дождь. Настырная кошка сопела в ухо и щекотала жесткими усами. Мокрая одежда липла к коже. Ветер, гуляющий по открытой платформе, кажется превращал ткань в ледяную корку. Анимение потихоньку расползалось из закоченевших ступней ладоней по всему телу, словно кровь заменялась постепенно фреоном. Когда холод достиг груди, Мартель закрыл глаза и погрузился в темноту.

— Прости меня, пожалуйста, прости! Реальный мир ворвался в его сон потоком обжигающей горячей воды. — Открой глаза, я знаю, что ты очнулся. Стоило Марселю разомкнуть губы и попытаться хоть что-то сказать, как его опять размаху окунули в воду. Затылок ударился обо что-то твёрдое, и воздух разом выбило из лёгких.

Но прежде чем Марсель захлебнулся, за вихры его на макушке дёрнули наверх, как морковку из грядки. За раздирающим грудь кашлем он не сразу осознал, что бедного телепата никто топить не собирается. Огромная ванная в доме Вальцев, знакомая розово-голубая плитка на стене, пластиковая ширма душевой кабины, злой как черт Шелтон, все в той же белой водолазке для особых случаев. — Нет, топить меня все-таки будут.

Вижу у тебя в глазах тень мысли, — холодно произнес стратег. — К сожалению, только тень. Марселю показалось, что ледяной океан из разума напарника потихоньку перетекает в ванну. Глубина в полметра сразу показалась ужасно опасной. — Ха! Ты… Ты меня нашёл, да? — Как видишь. Убедившись, что телепат способен прямо сидеть, не сползая под воду, стратег отстранился.

Как ты думаешь, о чём сейчас пойдёт речь? Воспоминания, слегка поблегшие из-за экстремального пробуждения, сжали горло стальной рукой. — Он убил её, Шелтон! Он… — Нет, не об этом! — повысил голос стратег, и от него пахнуло такой всепоглощающей яростью, что Марцель инстинктивно отшатнулся, теряя равновесие, и опять нахлебался воды.

О твоем поведении на вечеринке! Ты хоть понимаешь, что наделал? Ты вообще хоть изредка задумываешься, что творишь? С каждой фразой голос его звучал тише, каждое слово будто вбивало раскаленный гвоздь в позвоночник. Ты просто используешь людей, поддаешься порыву и внушаешь большим чёрт знает что, снимаешь естественные запреты и никогда не думаешь о том, что это за собой повлечёт. — Я думаю, я думал, что Рут будет хорошо. Из-за меня её сожгли заживо. Шелтон, я…

— Заткнись и дослушай. Кстати, это вторая твоя проблема — ты не умеешь слушать. Больное колено подогнулось, и Шелтон едва успел сесть на табуретку рядом с ванной. На окипенно-белой водолазке среди пятен от воды выделялись несколько блеклых розоватых мазков, на плечах и в районе горла.

Уже долгое время я смотрю на твои идиотские выходки сквозь пальцы. Видимо, зря, потому что чувства меры у тебя отсутствуют напрочь. Ты не знаешь, когда стоит остановиться, а ведь есть области, в которые вмешиваться нельзя. Ты ведь сам на своей шкуре испытал, что посягательство на разум и свободу воли, много хуже убийства, больнее.

Марцель почувствовал, как его вновь начинает постепенно накрывать онемение, но уже другого рода. Теперь оно шло не от холода, а как будто вырастало изнутри. — Почему за попытку изменить судьбу всегда наказывают не тех, кто виноват? На платформу первым должен был подняться я или мы вместе? — Если ты про Ирен… — Да, я о ней. Бледное лицо Шелтона напоминало сейчас венецианскую фарфоровую маску.

«Она совершила посягательство на твой разум, и теперь ты делаешь почти то же самое. На вечеринке ты фактически подложил под меня Анну Линден. Более того, ты позаботился и о внушении для меня», Шелтона передернула. «Это хуже, чем изнасилование, когда тебя лишают воли, заставляя делать то, что ты не хочешь». Мартель не выдержал. «Она всё время смотрела на тебя и хотела…»

Исполнение некоторых желаний убивает. «О, да, ты не представляешь, насколько ты прав. Я понимаю…» «Если бы понимал, то не творил бы… такого…» — спокойно произнёс Шелтон, но внутри у него всё свело от омерзения, и это чувство он испытывал именно к Мартелю. «И ещё… ты не просто совершил подлость по отношению ко мне и Кане. Ты еще и предал меня, мое доверие, мое… Все…

Я думал, что могу полагаться на тебя, не опасаться удара…» Груз чужого отвращения давил уже невыносимо. Марсель дышал мелко и часто, прикрыв глаза. Не помогало. Не помогало. Черт с ними, с глупостями и ошибками, с их последствиями я справлюсь, но не с подлостью того, кто должен прикрывать мне спину. Когда-то Ирэн тоже, как и ты, посчитала, что она имеет право на предательство.

Марцель не дослушал, внутри будто лопнуло что-то, невидимая нитка, которая привязывала к реальности. — А что, если меня уже убили, сожгли тогда на платформе, как Эрут, и всё это просто такой ад, в аду ведь отвечают за ошибки, да? Марцель резко выдохнул, отпустил бортик в ванны, погрузился под воду и вдохнул полной грудью. Легкие резануло, но это было совсем неважно. Боль снаружи уравновешивала пустоту внутри и исковывала движение.

Рефлексы кричали, что надо бороться, стремиться наверх, дышать, дышать, дышать, но апатия превращала тело в камень. Руд было хуже, им всем было хуже. Сквозь толщу воды пробилось чье-то раздражение, затем, недоверчивое удивление, явление, мироздание начало выцветать. Когда Мартеля выдернули наверх и заставили перегнуться через бортик, выкашливая на пол воду, он даже был слегка разочарован.

— Зачем? Вытащил! — спросил он, надышавшись, и в упор уставился на напарника. Теперь Шелтон сидел на мокром полу, а табуретка валялась рядом. Грохота от падения Мартель не услышал или не запомнил. — Я ценю твое чувство раскаяния, но не настолько, чтобы потом ради него объясняться с полицией по поводу утопленника в ванной.

Хрипло откликнулся Шелтон. От него разило странной смесью эмоций — удивление, настороженность, вина. Марцель попытался приподняться, чтобы вылезти из ванны, но не получилось. Руки задрожали и подогнулись. — Могу и подальше свалить — в лес, в горы, в другой город. Поезда каждый день ходят. Легальных документов у меня нет, так что труп никто не опознает и с тобой не свяжет.

Не подходит, — машинально откликнулся Шелтон, пристально вглядываясь в лицо напарника. Серые глаза потемнели, зрачки расширились, и Марцель нереально четко видел черный ободок вокруг узкой радужки, как оптический прицел. Совершенно бесполезная смерть. Более того, дело Нуаштайна еще не закончено. — Тогда я пойду в офис Блау и вытравлю всем мозги. Свидетелей не останется, твое задание аннулируется, «А если кого и будут искать, то меня», — предложил Марсель, подумав.

— Да нет, вряд ли я уложу там всех. Наверняка мне и войти-то не позволят. — Кроме Блау есть еще и другие. Шелтон подался вперед, как будто хотел положить напарнику руку на лоб. Марсель зажмурился. — Рут, умерла. — Рут, что? Марселя пробило на истерический смех.

Руки ослабли, и если бы не Шилтон, успевший схватить напарника за плечо, то опять пришлось бы нахлебаться воды. — Охренеть! Я уже второй раз говорю. Только что дошло? — У тебя крыша поехала? — ласково поинтересовался Шилтон и, ухватив напарника под мышки, легко вытащил его из воды, как щенка, и усадил рядом с собой на кафель. — Давно! — хихикнул Марцель, сгибая ноги в коленях и приваливаясь к напарнику.

После горячей ванны на прохладном воздухе кожа мгновенно покрылась мурашками. Не мерзли только ноги, потому что носки с марцеля стратег перед купанием снять так и не удосужился. — Он убил её, Шелтон!

Пшшш!

И она вспыхнула, как бумажная фигурка! Ты жёг когда-нибудь письма в камине? Она так же загорелась, раз и всё, а потом чемодан, и осталось только пятно на платформе. Шелтон потянулся, собираясь ухватить полотенце с крючка, но понял, что не достанет, и просто обнял напарника, неловко опираясь плечом на бортик ванны. — Так вот, куда ты торопился, и почему не позвал меня?

А ты бы пошел? — Нет, наверное, и тебя бы не пустил. Вместо ответа Марцель уткнулся лицом ему в шею. Ворот водолазки пах аниной помадой. — И все равно я ничего не смог сделать, хотя и сбежал к ней. — Повезло, что ты вообще остался жив. — Ага, — дыхание у марселя перехватило и пришлось переждать спазм. — Я споткнулся и упал, а она поднялась на платформу.

Там было светло, и он её увидел. А потом подошёл поезд, и он уехал на нём. — Хорошо, — произнёс Шелтон ровно, слабо сжимая плечо напарника. — Значит, он испугался тебя. Не ожидал появления свидетеля и предпочёл скрыться. И ещё, теперь мы точно знаем, что пирокинетиком был не Клемент Линден. — Да? А почему? — слабо удивился Марцель.

Водолазка Шелтона медленно намокала. — Потому что вчера вечером он умер. — Вот сволочь! — машинально вырвалось у Марцеля, и он тут же поправился. — То есть, я хотел сказать, какая трагедия, и когда же он точно умер? — Примерно в то время, как ты беседовал с Александром Декстером, — нахмурился стратег. — И не надо делать такое лицо. Я знаю, что ты ходил говорить с ним.

Поэтому мне и пришлось подняться. И пока я… Шелтон осёкся, как будто смутившись, но это не могло быть правдой, конечно, потому что его ничто не могло смутить. Пока я разбирался с последствиями твоего внушения, фрау Линден обнаружила, что её отец мёртв. Разумеется, после этого о продолжении вечеринки не могло быть и речи. Анну мне пришлось усыпить, а потом сказать ей, что она якобы потеряла сознание, услышав новости о смерти деда.

К счастью, она не вспомнила о том, что предшествовало обмороку, или сделала вид, что не помнит, что в сущности одно и то же. Марцель почувствовал себя неуютно и поджал ноги. Запах аниной помады, исходящий от водолазки Шелтона, стал невыносимым. В коридоре я столкнулся с Александром Декстером. Тем временем продолжил стратег. «Он любезно сообщил мне, что ты в необыкновенной спешке выскочил из дома и побежал по направлению к станции.

Я тут же вышел следом, однако из-за хромоты добрался до платформы лишь через два с половиной часа. Обнаружил себя в состоянии гипотермии, все жизненные функции были угнетены, но непопроимого вреда здоровью удалось избежать. Один я, разумеется, не смог бы переместить тебя к Вальцам, поэтому мне пришлось воспользоваться помощью Ульрики. — А она-то там откуда взялась?

Ревниво проворчал Мартель. — Ты ведь не копаешь под неё, нет? — После того случая, когда ты упал с моста, я взял у Ульрики номер телефона для экстренной связи. Сегодня мне пришлось им воспользоваться, — пожал плечами стратег. В конце концов, не так уж много людей в этом городе, которые не увидят ничего необычного в просьбе подогнать в четыре утра машину или иное транспортное средство к железнодорожной платформе.

Тачку Ульрики доставила через полчаса. — А у неё есть тачка? — оживился Марцель. Ульрики и автомобили как-то не сходились в одной плоскости. — Хотя, если представить её за рулём какого-нибудь старенького кабриолета, выйдет неплохо. — Да, есть. Тёмно-зелёная садовая тачка для перевозки тяжёлых грузов. Привычно разбил Шелтон фантазии напарника в дребезги. Вместе мы доставили тебя к Вальцам, затем Ульрики ушла в свою комнату, а я наполнил ванну.

— Дальше ты знаешь. — Ого! — К сожалению, после произошедшего я чувствую себя не лучшим образом. Поэтому предлагаю сейчас пойти спать, а уже утром решать, что будем делать с пирокинетиком. — Хорошо. — покорно согласился Марцель. Открывать глаза, вставать, идти куда-то, искать сухую одежду и расстилать постель не хотелось.

Ему казалось, что он лет двести смог бы просидеть так, уткнувшись лицом Шелтона в плечо, греясь от температуры его тело и слушая мерно ракочущий океан мыслей. — Мог бы, если бы теперь глубоко под синей волной не мерещился ему непробиваемо толстый слой не тающего льда. — Шванг, — произнес вдруг Шелтон негромко, — сейчас мы закрыли тему и не будем говорить о твоей выходке. Однако не думай, что я забыл.

Под ребрами опасно кольнуло, как от недостатка кислорода. — Понял. — Нет, не понял. — дослушай до конца. Он сделал паузу и рассеянно провел пальцами у Марцеля за ухом, убирая свесившуюся на скулу мокрую прядь. Откровенно говоря, сегодня мне стало не по себе. Я всегда знал, что в определенных случаях мне нечего противопоставить твоим способностям, но никогда не думал, что ты действительно обратишь их против меня.

Сегодня я отправился за тобой, несмотря ни на что, всего, потому что каждый имеет право на ошибку. Но если такое повторится, не уверен, что я пойду тебя искать снова, и что тебе будет куда возвращаться. Мартель зажмурился так, что глазам стало горячо и больно. — Понял.

Теперь правда понял. — Хорошо, — выдохнул Шелтон, — очень хорошо. Второе. Ты будешь беспрекословно подчиняться мне хотя бы до окончания этого дела. Беспрекословно, ясно? Это означает, что если я скажу тебе, например, через пять минут сесть на поезд, отправиться в Тюссо, найти дом номер двенадцать пятнадцать по улице Лиль и ждать там две недели, ничего не предпринимая, ты так и сделаешь.

Даже если все призраки Хаффельберга во главе с Ульрике встанут в кружок и будут просить тебя остаться. Ясно тебе? — Да. — Да, — тихо ответил Марцель, — я обещаю. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не говори этого. Мне действительно хотелось бы избежать крайних мер. Чужим непривычно мягким голосом произнес Шелтон.

Ты ведь слышишь меня сейчас через тактильный контакт и знаешь, что я не лгу. Но больше не будет ни последнего раза, ни прости я нечаянно. Я просто не могу себе этого позволить. — Поэтому будь послушным, хорошо? — Сказал же, что буду! Мартель вывернулся из-под его руки и рывком поднялся на ноги, ухватившись за полотенце на стене.

Шелтон как будто не заметил, он по-прежнему разглядывал мокрый кафель, прикрыв ресницы. Водолазка с одного бока уже была мокрая насквозь. — А это, у вас с Анной-то было что-нибудь, ну, в том смысле… — Технически нет, — спокойно ответил Шелтон. «И, кстати, Шванг, я по-прежнему не люблю прикосновений, а влюблённые люди очень жадные.

Впрочем, хватит об этом, помоги мне подняться». Шелтон встал, стараясь не опираться на больную ногу, и похромал к комнате. Марцель, оставшись в одиночестве, стащил с себя мокрые носки, растёрся полотенцем и сложил испорченную одежду в корзину для нестиранного белья. Белое к белому, тёмное к тёмному. Ему, затем достал фен и долго-долго сушил волосы. Думать ни о чем не хотелось, а за плечом в зеркале как будто стояла Рут.

Когда он наконец зашел в спальню, Шелтон лежал на кровати в позе эмбриона, подмяв под себя подушку. Марцель застыл на несколько секунд посреди комнаты, а потом стащил с кровати одеяло и пристроился у него в ногах, так, чтобы ни в коем случае не коснуться. Небо за окном было желто-серым. До рассвета оставалось всего ничего.

Марцель проспал весь день. К вечеру проснулся, забрался на подоконник и закурил. Закат был, как лазерное шоу, яркий, холодный и ненатуральный, того же цвета, как тлеющий кончик сигареты. «Я живу в кукольном домике, а где-то рядом бродит чокнутый мальчик со спичками». Затушив акурокораму, он скинул его вниз в розовые гортензии. Затем прогулялся до туалета и снова лёг спать теперь уже на своей кровати.

Шилтона нигде не было. Второй и окончательный раз Марцель проснулся только на утро ровно в девять. Пахло свежесваренным какао и чем-то ванильно-здобным. «Хочу я есть или не хочу?» — пробормотал Марцель что-то смутно классическое и рывком встал на мостик, с трудом удерживая равновесие на слишком мягком матрасе, проседающем под кулаками и ступнями. Мышцы приятно заныли. «Да, определённо хочу», и он завалился на бок, одеяло вздулось пузырём и медленно опало.

А внизу приготовления к завтраку были в самом разгаре. Ульрики в короткой джинсовой юбке и клетчатой рубахе выпекала блинчики, Шелтон помогал Гретти достать из холодильника и расставить на столе вереницу разнокалиберных баночек, апельсиновый джем, ореховую пасту, шоколадное масло, плавленый сыр. Вальц почитывал газету, вслух возмущаясь результатами выборов в совет Еврокона. — Черт возьми, почему от Нормандской зоны прошло в два раза больше кандидатов, чем от Саксонской? Да мы втрое больше их по населению.

Втрое! А где все конвейеры по сборке автомобилей? У нас. Да они даже шоколад наш едят. — Возможно, именно потому, что мы так заняты, в совете заседают они. С неразличимой мягкой иронией поинтересовался Шелтон. Вальц, багровея, надул щеки, но не нашел, что ответить, и уткнулся в газету.

Гретта рассмеялась по-старчески скрипуче и только потом заметила Марцеля.

Ох!

Расцвела она такой искренней улыбкой, что ему стало стыдно. — Не пойми за что. Авансом. — Наконец-то вы проснулись. Вам сегодня лучше, да? Профессор Шелтон рассказал, как вы ужасно отравились пивом у Линдонов. Грех, конечно, осуждать их сейчас, ведь в семье такое горе, но все-таки выставлять испорченный продукт на стол…» Она осуждающе цокнула языком.

«Значит, отравился… Пивом? Ну-ну, я тебе это припомню, напарник…» «Мне сегодня охрененно хорошо!» — оскалился во все тридцать три зуба Марцель и плюхнулся на стул напротив вальца. «Кстати, как там дела у Линдонов? — Профессор, вы ведь хотели пойти поддержать Анну? Елейным тоном протянул Марцель, сочурев глаза. — Фройлейн, Анна совершенно разбита обрушившимся на нее несчастьем, — непринужденно ответил Шелтон, откручивая крышку на банке с ореховой пастой.

Крышка не поддавалась. — Если я правильно понял, она собирается уехать из Хафельберга на неделю или две после похорон. Она открывает дверь, краснеет и бледнеет, бормочет что-то приветственная, опуская взгляд, теребит слишком длинные рукава невзрачной розовой водолазки и так старательно не смотрит в его сторону, что ее становится жалко.

Да-да-да, Курт, спасибо вам за заботу. Вы очень любезны.

Нет-нет-нет, я в полном порядке, очень занята. Похороны, вы понимаете, много работы. Да-да-да, пусть ваш студент выздоравливает скорее. Губы у нее искусаны до крови, болячки запеклись некрасивой корочкой. Марцель сглотнул и отвернулся. — Я же извинился. — Что, что вы говорите? — насторожилась Грета, и он кисло улыбнулся.

Так, сам с собой разговариваю. В это время Ульрики как раз вернулась из кухни с очередной порцией блинчиков. — Это последняя, — объявила она, брякая тарелку на стол. — Остальное тесто я в холодильник убрала. — Привет, Марцель. — Привет. Машинально отозвался телепат и только потом взглянул на нее. Глаза у Ульрики покраснели, а веки почему-то казались тяжелыми. — Ой, ты в порядке?

Почему она выглядит, будто всю ночь плакала? Мартель потянулся к ней, словно бы хотел помочь сервировкой, но на самом деле за тем, чтобы коснуться ее руки и услышать. Но Ульрики в последний момент отпрянула, как знала под оплеку жеста. — Ага, — шмыгнула она носом, — тяжелая погода какая-то. — Говорят, ночью будет жуткая гроза. Пойду плиту выключу. Без меня не начинайте, ладно?

Конечно, доченька, — проворковала Грета, садясь за стол и подпирая подбородок рукой. — Скорей бы ты уже мирилась с Бригитой. Вот она, наверное, на такую внучку не нарадуется. Мартель выждал секунд тридцать, пока Ульрике гарантированно не дошла до кухни, а потом выскочил из-за стола со скороговоркой «Пойду возьму себе чего-нибудь» и сбежал. Ульрике стояла, склонившись над раковиной и тщательно умывалась холодной водой.

Ну, ты чего? — негромко спросил Марцель, подходя ближе. Ульрике вздрогнула. — Эй, ну я же не идиот, и вижу, что с тобой какая-то хрень происходит. Просто расскажи мне. Ульрике ожесточенно сдернула кухонное полотенце с крючка и шарахнулась от Марцеля. — Не то, чтобы это было не твое дело, — невнятно сказала она, приваливаясь спиной к холодильнику и вытирая лоб и щеки, но некоторые вещи так сразу вслух и не выскажешь.

Марцель сделал еще шаг, и еще, и еще. Теперь оставалось только протянуть руку и невзначай и ободряюще положить Ульрики на плечо. Но потемневший взгляд останавливал его вернее, чем нацеленный в лоб пистолет. — Главное, начни говорить, а я попробую понять, идет? Ульрики медленно выдохнула, отворачиваясь. Скомканное полотенце упало на пол. Идет. Она, не глядя, протянула руку, на ощупь нашла ладонь Марцеля и сжала.

Он сразу понял, что это Руд, хотя образ был расплывчатым, словно цвета наплывали друг на друга, и одновременно трехмерным, и еще слегка напоминал то, как видят мир люди, страдающие дальнозоркостью. Очень медленно Руд повернулась, вскинула руку, повела ею слева направо, потом справа налево, а потом на плаще под сердцем появилось неряшливое пятно. Черное в центре, белесоватое по краям, оно пожирало ткань, пока вдруг не вспухло языками пламени, и уже через секунду рот вспыхнула вся, целиком, как фотография брошенная на угли.

Очертания фигуры поплыли, руки удлинились гротескно и посыпались на кафель, и само тело осело ворохом золы, а локоны, локоны цвета огня, взметнулись к небу сизоватым дымком.

— Ты видела ее? — хрипло произнес Марцель, отдергивая руку.

Ты там была?

Ага, — выдохнула Ульрики в сторону. Опоздала.

Она вдруг шагнула к нему сама и обняла так, что дыхание перехватило. — Горячо, черт, черт, черт, как же горячо! Ульрики пылала, как в лихорадке, или как будто сама была готова вспыхнуть, как Рут, как Даниэла, как девочка Анки из школы. Коленки у нее дрожали, и Марцель чувствовал эту дрожь всем телом.

— Не плачь, — прошептал он, стискивая плечи Ульрики и ощущая себя невероятно, бесконечно сильным.

Не могу, правда, не могу.

Ты ведь такой же, да? Невыносимо смотреть, как они умирают. — И остановить это тоже невозможно, потому что слишком страшно! Прошептала она жутковато сухим голосом, как будто стекло хрупнуло.

Я вернулась, потому что они звали, но не могу найти его. Это добро иссыхает от времени, а зло растет, растет, как пустыня и пожирает все вокруг. Уже не семь поколений, а семь раз по семь, и я каждый раз убегаю и зову на помощь, но никто не приходит, только.

Ты, только ты…» Мысли Ульрики заполнили кухню безликими тенями. Глухо, как сквозь стеклянную перегородку в реанимации, долетал старчески кашляющий смех Вальца, мерно, холодно и чуждо грохотали незримые океанские волны.

Когда-нибудь ты расскажешь мне всё. — Это ведь не вопрос?

Неа. Марцель осторожно погладил её по волосам. На взгляд со стороны жёсткие и сухие, на ощупь они оказались скользкими, как шёлк. — Чёрт, душно здесь. Ульрике вскинулось. — Уйдём отсюда.

Ненадолго, но подальше. Давай.

Глаза у неё были чёрными-чёрными, с узкой каёмкой радужки по краю зрачка. — Давай, — согласился Марцель. К окну они повернулись одновременно. Пока Ульрики сдвигал из подоконника корзину с яблоками, Марцель наскоро черкал мелом по магнитной доске на холодильнике. Мел крошился, буквы осыпались, но торопливая «ушел буду поздно» вышла достаточно разборчивым. Оконные створки распахнулись, впуская сырость и холод с улицы. Скинув тапки, Марцель вслед за Ульрики перемахнул через подоконник и оказался в саду на задворках дома.

«А что мы будем делать?» Дыхание у него сбилось меньше, чем за минуту бега, давала о себе знать ночь, проведенная на выставшей железнодорожной платформе. — Ловить его! Ульрики обернулась на бегу, простоволосая и босая, полыхающая лихорадочной решимостью человека, который устал терять. — На живца!

На тебя! Подвернувшийся камешек ужалил голую ступню, как змея, и Мартель едва не сбился с шага. — Да! В голосе Ульрики колокотала ярость. — Надоело! До моста они долетели на одном дыхании. Однако над водой невольно замедлили шаг, а потом и вовсе остановились. Марцель, чувствуя, как покалывает в легких, плюхнулся на деревянный настил и похлопал рядом с собой ладонью. Ульрике села рядом, подогнув под себя одну ногу, и привалилась к нему плечом.

Есть идеи? — тихо спросил Марцеля, дышавшись. — Ну, кто это может быть? — Не знаю, — растеряно ответила Ульрике. — Наверное, он связан с законом или с церковью. Они всегда прячутся около власти. — Может, тогда это мэр? — Ульрике покачало головой. — Мэр Хаффельберга — женщина. — А женщина не может быть? — Нет, никогда.

Сились понять, Марцель прикоснулся сперва к ее запястью, а потом обнаглел и запустил руку под клетчатую рубашку. Ульрике не возражало. Наоборот, повернулась так, чтобы ему было удобнее. Мысли потекли сквозь пальцы речной водой, нестройные образы, похожие на размытые отражения в мутной волне.

Сын, и его сын, и сын его сына.

Словно обжегшись, Марцель отдернул руку, но тут же обнял ульрики снова, заглаживая вину. — Понятно. А ты-то здесь при чем? Вопрос оказался той самой спичкой в бочке с порохом. — Они сами виноваты, — Ульрики вскочила на ноги и отступила к перилам, не спуская с Марцеля глаз. — Они это заслужили. От густой, концентрированной ненависти горло свело.

Марцель попытался что-то сказать, но вместо слов вышел хрип, заморосил мелкий дождь, обжигающий холодный, и деревянные поручни моста казались теперь теплыми.

Я ни о чем не жалею.

Жалеешь, — неожиданно ясно произнес вдруг Марцель, когда Ульрики на мгновение замолчала, чтобы перевести дыхание. — Жалеешь, поэтому и возвращаешься сюда снова и снова, и поэтому хочешь сейчас умереть, думаешь, что на этом все закончится. Ты ведь знала, что он следит за тобой, и поэтому убежала через окно, да? Ульрики вцепилась в перила, до побелевших пальцев. — Да.

И в этот же момент удушающий гнев, сдавивший Марцеля, как в клещах, раскололся на две части, и ульярики принадлежало лишь меньшее из них. На то, чтобы принять решение, оставалось меньше секунды. Перила моста были уже непозволительно горячими. Сейчас. Марцель рванулся вперед, выставляя руки перед собой и изо всех сил толкнул ульярики в грудь. Падать с моста во второй раз было почти не страшно.

Вынырнули они одновременно. Марцель, выкашливая воду и судорожно молотя руками по воде, чтобы удержаться, ульрики сердитой русалкой. Волосы облепили ее лицо так плотно, словно это была маска. — Зачем ты это сделал? — Голос прозвучал под мостом гулко и искусственно. — Он хотел бы… Марсель наглотался воды, с трудом сумел удержаться на поверхности и погреб к берегу, и лишь выбравшись на траву, продолжил.

— Он хотел тебя сжечь прямо сейчас, может, и меня заодно. Но его способности ограничены, он способен уничтожить только то, что видит, вот и пришлось нырнуть. Ульрике закрыла глаза и нырнула, только волосы нефтью расплескались по поверхности воды на мгновение. У берега она появилась только через полминуты. Как будто искала на дне совет, что делать.

Ты прав. Первое, что сказала Ульрике, выбираясь из воды и на ходу отжимая волосы навок. Мокрая рубашка липла к телу и слегка просвечивала. Это было глупо. Если я умру, вряд ли что-то изменится, всё только зайдёт на второй круг, точнее, уже не на второй, она… Неважно, не помню. Она вздохнула и села рядом с Марцелем. Месть… Дурацкая штука.

Что будем делать? — Ну, переоденемся, — неуверенно предложил Марцель, а потом вспомнил, при каких обстоятельствах удрал из дома и простонал. — У-у-у, Шелтон меня убьет, или еще хуже. Черт, ульрики, я очень хреновое время выбрал для побега. Мне только вчера устроили грандиозный разнос за разгильдяйство, а я опять…

А тебе нужно всегда спрашивать у Шелтона разрешения, что делать? Марцель мрачно уставился на свои босые ноги, измазанные в зеленоватом иле и в земле.

Вообще-то да, но я же не могу тебе так ответить.

Ну, нет, но если всё пойдёт по худшему сценарию, мне можно будет вообще не возвращаться, лечь под кустом и сдохнуть. — Сдохнуть вменяемом, потому что слетать с катушек ещё.

Хреновее. — Он тебе ничего не сделает, — уверенно заявила Ульрике.

И добавила, подумав, — я заступлюсь. — Ещё чего не хватало, чтобы за меня заступалась женщина, — возмутился Марцель.

Вот тогда и не ной. И вообще, он тебе что, настолько нужен, зависишь от него?

Гортань свело, как от глотка лимонного сока. — Почему он мне настолько нужен? Я… Я не хочу свихнуться. Мне… Мне нужно слушать его океан, чтобы не забыть, кто я. Я просто привык. Я не хочу искать никого другого. Мне не нужны ни стратеги, ни тактики. — только его океан. Из-за меня он убил Рен. Он все-таки вернулся за мной, нянчился со мной

девять лет, вытаскивал из дерьма, берег, не давал.

Свихнуться, и я не знаю, зачем. — А он к тебе не привык? — Зачем мне быть и куда идти, если не с ним?

Ему удобно, — буркнул Марцель и пошевелил пальцами на ногах. Подсохшая грязь неприятно стягивала кожу и осыпалась неряшливыми комочками. Пока я приношу пользу, он меня терпит, позволяет оставаться рядом. Ну, я типа рыбы прилипал и вообще-то. Ему пришлось из-за меня отказаться от очень важного человека или от будущего даже. — Может, он просто выбрал другое будущее?

Марсель пожал плечами. — Мы с ним как фрики смотримся, да? Ну, в смысле, странно. — Как идиоты, — улыбнулась Уллирике, — оба. — Настоящего очень мало, и если рядом с тобой оказывается что-то настоящее, это надо беречь. Или кто-то настоящий. — А я не берегу, — Мартелет вернулся.

Ульрик ею внезапно наклонилась и прижалась к его плечу, так что когда Мартелет обернулся, то оказался с ней лицом к лицу, едва ли не сталкиваясь носами.

Так подростки целуются, да? А если я скажу, что ты можешь идти со мной? И я тебя никогда не оставлю. Ты пойдешь?

Очень тихо спросила Ульрике. У Марцеля появилось ощущение, что кости начинают плавиться, как пластилин. В голове зазвенело. — А ты обещаешь? — Да. — так же серьезно сказала она, и Марцель сразу поверил. Ульрике не лгала ни единой мыслью, и он знал, что она сможет его удержать.

Не на грани нормальности, уже за гранью, но там он тоже не будет чувствовать себя несчастным, потому что и сама ульрики ненормальная.

А вдруг это и есть твой выбор, Мартель?

Другая судьба. У Шелтона уже был шанс.

Справедливо, если и у тебя будет. Так себя чувствуют те, кто продает душу. Темнота наваливалась со всех сторон, ненастоящая, иллюзорная, но такая густая, что в ней можно было захлебнуться. Марцель дышал учащенно, но кислорода все равно не хватало. Капельки речной воды стекали с мокрых волос и щекотали спину. Ветер заунывно гудел под мостом на одной ноте. Или это только мерещилось?

А он без меня? — Да. — Почти беззвучно выдохнула Ульрике.

Если это правда, и ты действительно рыба прилипала, Тогда он не заметит и просто пойдет дальше, а ты получишь то, что будет по-настоящему твоим. Ты же хотел семью и детей, которые не будут такими как ты.

А ты… Марсель не договорил, захлебнувшись словами, но Ульрике все поняла.

А я хочу….

Он прикусил язык. Дальше говорить было нельзя. Только целовать. И опять получалось по-дурацки. Мокрая одежда, босые ноги, расползающаяся под коленями сырая земля. Волосы липли к телу и лезли в рот, и Ульрики отфыркивалась как кошка, и горячо дышала ему в ухо, пока он целовал шею и плечо, и в мыслях у нее была ночи костры. Где-то совсем близко разговаривали две женщины, и голоса становились все ближе.

Но Марцеле уже было плевать, как было плевать на сырость и холод, и когда Ульрики отстранилась и произнесла.

Не сейчас, пожалуйста.

Он готов был завыть. — Ты издеваешься. — Нет. Она на мгновение замерла, прижимаясь к нему всем телом, и от этого стало тепло.

Но пусть это будет правильно. Для меня важно. Даже если для тебя не…

Марцель собрал всю волю в кулак и сел, отстраняясь. — Для меня тоже важно, — вздохнул он, пытаясь сидя застегнуть джинсы. — Слушай, у тебя дома нет запасной одежды? Если я сейчас вернусь к Шелтону, то будет катастрофа. Уйрики прищурилась и внимательно оглядела Марцеля с головы до ног. — Ну, мужской одежды нет, хотя у Бритты вроде был сын.

Может, от него что-нибудь осталось? Прогладим утюгом, и можно надеть. Все лучше, чем мокрое. — Ага, — кивнул Марцель, вставая на ноги. Ещё бы по городу пройти, не привлекая лишнего внимания. — Чёрт! Он исчез! — Кто? — Ультрики поднялась и тщательно одёрнула испачканную юбку. — Пирокенетик! — Кто-кто? — Убийца Рут, — нахмурился Марцель, прислушиваясь.

Но Хаффельберг затих, затаился, словно выжидая, и даже мысли двух женщин, неторопливо прогуливающихся вдоль реки, казались приглушёнными. — Не, никого. — О! Засада! Я надеялся, что смогу вычислить его на слух. — Ой, чёрт! — он запоздало прикусил язык, сообразив, что только что сдал себя с потрохами. Ульрикия только улыбнулась в сторону. — Я знала, что ты особенный, ещё когда увидела тебя в первый раз в магазине. Я не понимаю тебя, просто чувствую. — Это хорошо, — слегка расслабился Марсель, — просто некоторые вещи…

Нельзя говорить вслух, потому что они теряют свою ценность», — закончила Ульрике и вдруг шагнула к нему вплотную и наклонилась к уху.

Поэтому не спрашивай меня ни о чем, хорошо?

Марцель кивнул как заколдованный. — Хорошо. Они выбрались из-под моста, когда снова начал накрапывать дождь. Город как будто вымер от сырости и холода. Немного пахло дымом, и то ли от этого запаха, то ли от озноба тело сотрясало крупная дрожь. У Марцеля зуб на зуб не попадал. Ульрике, похоже, совсем не мерзло и не смущалось ни из-за грязи на своей одежде, ни из-за отсутствия обуви.

Как думаешь, если еще походим по городу, то найдем его? — Легче поступить по-другому, — пробурчал Марцель, обхватывая себя руками. Согреться это не помогало ни на гран. — Пойдем сразу к этому Иоганну Веберу. — Почему, — насторожилось Уллирике, — почему именно к нему? — Ну, сдавать еще и напарника Марцелю не хотелось, поэтому он просто сказал, — у нас и до этого было четыре подозреваемых из-за случая со свечками в церкви — Клемент Линден, Лайонел Цорн, Иоганн Вебер и Ганс Хайнце.

Ну, самый подозрительный был Линден, но он вовремя помер. Потом еще Цорн странный, вроде как жутко злой, но Ну, ты сама рассказывала, что он из ружья палит по тем, кто без дела ходит на кладбище. Но он живет не в городе, а я пару раз слышал пирокинетика, ну, убийцу, именно в городе.

Ну, потом Хайнце, этот типа работал в пожарной бригаде. Страшно подозрительно, но он живет вроде в другой стороне, до него топать далеко. А Иоганн Вебер тут, рядом, недалеко от участка. Плюс у него вообще семейка со странностями, взять хоть Герхарда. — Герхард — почтительный и вежливый юноша, — старомодно похвалила Ульрике и нахмурилась. — А что ты будешь делать, если Иоганн правда окажется тем самым убийцей? — Ну, не знаю, — Мартель растерялся, прикидывая варианты.

— Ты крови боишься? — Нет. — Тогда много чего можно сделать. — Нет, так нельзя, — упрямо вздернула подбородок Ульрике.

Нужно сделать правильно.

У тебя на этой правильности пунктик, — не удержался от шпильки Марцель. Ульрике ускорила шаг.

Если ты делаешь что-то неправильно, то последствия будут ужасны. Вся эта история и началась с одного неправильного.

Поступка. — Тебе видней, — уступил Марцель, — и как будет правильно? — Не знаю. — С достоинством египетской царицы, — ответила Ульрике, и Марцель сдался окончательно. — Хорошо, я подумаю, а пока будем действовать по обстоятельствам. Фрау Кауфер приняла вид мокрой до нитки парочки как должное. Молча открыла дверь и впустила их внутрь, позволила натоптать две цепочки грязных следов до ванной и не сказала ни слова, когда корзина для белья пополнилась одеждой, пропахшей речной тиной.

Кошки сидели повсюду — на лестнице, в шкафах, под столом, под ванной в раковине, в душевой кабине — и равнодушно щюрили глаза. Марсель завертел головой, выглядывая старую знакомую, желтоглазую черную кошатину, но той нигде не было. Уже в ванной, растираясь махровым полотенцем, он спросил у лирики то, что давно вертелось на языке.

Слушай, я тут думаю и никак не могу понять. Пирокинетик охотится за теми, кого считает ведьмами. Ну, Даниэла и ее хобби — спиритизм, девчонка-гадалка школы, певичка-сирена с песнями про колдовство и заговоры. Рут сама себя считала ведьмой. Мартель сглотнул, потому что во рту внезапно стало кисло. — Но почему он не тронул Бригитту Кауфер?

Бритта не ведьма, — тихо откликнулась Ульрике.

Она обычная старуха с плохим характером, умная, но этого мало.

Второй вопрос задать было еще сложнее. — А чем ведьмы отличаются от обычных людей? Ульрике зябко закуталась в полотенце. — Трудно сказать. Друг от друга они отличаются даже больше, чем от людей. Они не всегда рыжие и зеленоглазые, как рут, часто некрасивые,

Но в них есть что-то такое, что способно изменить мир, просто одним своим существованием.

Волшебная музыка или умение видеть мертвых, или слова, слова, которые сбываются, или чтение судьбы по знакам, песни, которые зовут людей к чему-то непреодолимо прекрасному. Марцель тяжело оперся на раковину, ноги едва держали его. — А ты, чем ты особенная? — Ничем. Я просто живу так, как хочу.

Ульрике не солгала, Марцель это почувствовал, но смысла в ее словах было куда больше, чем он смог уловить. На сетчатке отпечатался фантасмагорический образ, перекресток из трех дорог, беспрерывно меняющихся местами, точно колода карт, которую тасуют ловкие руки. А на перекрестке сидела темноволосая встрёпанная девочка и чертила в пыли стрелки веточкой лаванды. — Не понимаю. — И не надо, — улыбнулась она.

Давай одеваться. На этот раз Ульрики повела его не в свою комнату, а на чердак. Впереди гордым проводником шествовала пушистая белая кошка, изредка подергивая хвостом. Чердак оказался пыльным. — Нам точно сюда? — осторожно спросил Марцель, поправляя полотенце на поясе. Вдоль стены стояли в ряд коробки и сундуки, даже на вид старинные.

Круглое окошко было задернуто кружевной занавеской, посеревшей от времени.

Ага.

Так, давай вон тот попробуем, — нерешительно предположила ульрики и шагнула к ближнему сундуку.

Не заперт. Хорошо.

Тут же все грязное! — возмутился Марцель, но, заглянув в сундук, вынужден был признать. — Может, не очень грязное. Ух, какие штаны прикольные! Белые! А это не женские? А, черт с ними! Давай сюда! И тот белый свитер! Буду как Шелтон, весь сияющий! Примыслия, напарники между лопатками засвербело, как в предчувствии нагоняя. Свитер вязала Брита, слегка растерянно откликнулась Улирики.

И он точно на мальчика. — Ну, клёво! — Марсель сложил полотенце на крышке соседнего сундука и влез в штаны. — Вот невезуха. Если они тоже намокнут, то без белья неприлично будет. — Значит, постараюсь не намокать. — А свитер мягкий. — Ещё бы. Сделан с любовью. У Лирики зябко подняла воротник халата.

Ты отнеси пока в ванну полотенце, а я схожу и оденусь. Жди меня на кухне.

Марцель послушался. Он кинул полотенце все в ту же корзину для белья, потому что оно было безнадежно испорчено густой чердачной пылью, а затем по памяти нашел кухню, совмещенную со столовой. Как и в первый раз, там везде дремали кошки. На стульях, на столе, на микроволновке. Бригитта Кауфер, кутаясь в шаль, помешивала чай серебряной ложечкой. — Это моего сына. — Что?

Не сразу сообразил Марцель. — Это вещи моего сына, — хмуро повторила Бригитта Кауфер. Шаль лежала у нее на плечах, как толстая паутина. — Я говорила ему, что нельзя уезжать из Хаффельберга. Он не послушал, бежал с этой дурочкой. Сердце у Марцеля кальнуло, но это была чужая боль. — И как они поживают?

Умерли давно, — пожала плечами фрау Кауфер. — А я теперь сумасшедшая старуха в черном. — А-а, извините, — ляпнул Марцель, не зная, что сказать. — Вам, наверное, неприятно, что я его вещи взял. — Бери, — разрешила фрау Кауфер. «Всё равно некому отдать. Сухая ветвь, пустоцвет», — забормотала она.

Образы в её мыслях были неразличимы и пропитаны флёром печали. «Не уберегла, не смогла, кровиночка моя…» Здоровенный серый кошак, до того крутившийся вокруг кокетливой полосатой кошечки, подбежал к Бригите Кауфер, мяукнул и принялся отереться о её ноги.

Марцель.

Она растерянно опустила руку и потрепала его по ушам. — Интересно, если Бригитта — сухая ветвь, а ее сын умер, то откуда взялась Ульрике? Или его жена успела родить? Что-то подсказывало Марселю, услышав напарник эти размышления, то сразу назвал бы его идиотом. За недогадливость. — Ты идешь? — заглянула Ульрике на кухню, теребя ручку зонта.

Иду, — подскочил Марсель и поспешно вышел в коридор. «Чёрт! Да ты опять в чёрном! Издеваешься?» «Не-а, у меня почти все вещи чёрные», — хмыкнула Ульрики. «Кстати, я ещё и ботинки нашла. А носки бери мои, они тёплые». «Ну да, только тёплых носков мне не хватало. В смысле, спасибо».

Дождь на улице перестал, но тучи стали гуще и темнее, как будто их кто-то специально утрамбовывал. Зябко переминаясь с ноги на ногу на крыльце, Марцель пошарил по карманам и чертыхнулся. Сигареты остались в комнате на втором этаже гостиницы Вальцев, так же, как и спички и очки с цветными стеклами. Без всех этих мелочей было неуютно. — Как голый стою на площади, — пожаловался он себе под нос. — Хотя…

Не. Тогда бы я себя не так хреново чувствовал. — Курить хочу. «У Вебера попросишь, он дымит, как паровоз», — пожала плечами угряки. — Поэтому всю его зелень пришлось отвезти в участок. — И там бедняжка Герхардт вкалывает, как проклятый, а злобные монстеры и диффенбахи мечтают его сожрать, — радостно закончил Марцель.

Мысль о том, чтобы попросить у Пирокинетика сигарету, вызывала приступ нервного веселья и чувства дежавю. А город был болен. Изменился, кажется, сам воздух, его не хватало, словно на каждом вдохе вместе с глотком кислорода в легкие просачивалась пустота, постепенно заполняя альвеолы пузырьками ничто, а потом кровь разносила ее по всем клеткам организма. И Марцель чувствовал себя непринадлежащим материальному миру, остро, как никогда прежде.

Украдкой глядя на свою растопыренную ладонь, он подсознательно ждал, когда она вдруг станет полупрозрачной, как отражение в оконном стекле или рассыпется мелким бисером. Ульрике тоже ощущала нечто подобное. Она сжимала зонт с такой силой, что по краю ногтей появлялись белые лунки, и иногда поднимала взгляд к разбухшим, истинно черным, как гематомы, тучам, словно молилась, но с губ ее не срывалось ни единого звука, а мысли были расцвечены вспышками голубоватых молний.

«Будет гроза! О, пусть будет гроза!» и чудился пряно-лекарственный кедровый запах. Весь путь до семейного гнездышка Веберов Марцель вслушивался в мысленный шум, боясь и одновременно желая уловить грохот холодных океанских волн.

Но Шелтон как сквозь землю провалился или уехал из города.

«Нет, он не мог уехать сейчас, я просто лажаю, ага, не могу сконцентрироваться».

«Боишься?» — нарочито громко спросил Марцель. — Хорошее время! — не впопад, ответила Ульрикия. В мыслях у нее призраком промелькнуло лицо девочки со светлыми, как лен, волосами. — Что-то большое сдвинулось с места. — Ага, крыша. У меня. — Дурак! Устала вздохнула Ульрикия, слепую нашла его руку и слабо сжала пальцы.

Не умирай, ладно?

От неожиданности Марцель поперхнулся вдохом. — Э-э-э, умеешь ободрить. Извини. Ульрике отвернулась и ускорила шаг, утягивая Марцеля за собой. Из подворотней бесплотными тенями шмыгнули две кошки, белая и трехцветная. Трехцветка тут же скрылась в кустах, а белая на секунду замерла статуэткой, вытянув шею и, приподняв полусогнутую переднюю лапку, фыркнула на Марцеля, сузив глаза, и увязалась следом, отставая шагов на пять.

«Мне начинает казаться, что кошки — это неспроста», — рабормотал он. — Что? — растерянно откликнулась Ульрикия, обернулась, увидела белоснежную красавицу и улыбнулась. — А, это из наших… из ваших, в смысле, фрау Кауфер? Как зовут? — Вроде бы, Сирен, надо будет переспросить.

Ульрикия снова оглянулась на кошку, словно спрашивать собиралась у нее. — Ты придумал, что будешь делать с убийцей? — Пока нет. — Ох, твою ж мать, мы уже пришли! На гравийной стоянке обнаружилась памятная астрель пижонского белого цвета. Слева от въезда на стоянку была калитка, а у калитки табличка с полицейской символикой. Марцель сглотнул. — Ну что, заходим?

Ульрики кивнула и, в три шага преодолев расстояние до калитки, нажала кнопку звонка под табличкой. У Марцеля желудок скрутило. «Дура! Ещё поори, чтоб этот вышел!» Словно услышав мысленный окрик, Ульрике заметила в сторону. «Там сейчас не только Иоганн, семья большая, не врываться же?» «Нет!» — нехотя согласился Марцель.

Но тут от крыльца повеяло сдержанным любопытством, дрогнули пластинки жалюзи на маленьком окошке справа от двери, и через несколько секунд замок щёлкнул.

Ульрике, здравствуй.

А Герхарда сейчас нет, он на дежурстве. Голос был сонным и солнечным, как осеннее утро. Марцель на секунду зажмурился, впитывая только эмоции, ощущения, воспринимая не глазами, а на слух и мысленно — морскую прохладу разума, угасающий солнечный свет, прозрачность красоты. — Привет, Эва. Нет, мы не к Герхарду. А Иоганн дома?

Но Евангелина Штернберг была похожа и не похожа на свой портрет в кафе Линденофф. Золото волос изрядно разбавило седина, а из глаз исчезла жажда познания жизни. Осталось отстраненное восхищение наблюдателя. Легко было представить, как в центре сумасшедшей суматошного Шелдорфа Эва Штернберг сидит где-нибудь в кафе, греет вечно зябнущие руки на кружке с галинтвейном и смотрит через дымчатое стекло, как снуют люди на улице.

И шляпка, у нее обязательно должна быть старомодная шляпка. А еще в чертах Эвы и ее жестах не было ни грана чувственности или порочности. Как будто Герхард с его лицом актера из фильма для взрослых унаследовал внешность от кого-то другого.

«Дома», — мягко улыбнулась Эва, — «Ульрике, ты не представишь мне юношу, которого привела?».

А-а-а, — коротко откликнулась она и задумалась ненадолго, Эва, сунув зонтик под мышку, а руки в карманы. — Это Марцель Шванг. Мы вместе. — Тот самый Марцель, — понятливо кивнула Эва. — Что ж, добро пожаловать! — повела она рукой, и Марцель с ульрики открыли калитку, прошли по хрустящей гравиям дорожки и поднялись на крыльцо. — Герхард о тебе рассказывал, — продолжила Эва уже в доме.

— Так что заочно мы знакомы, можно сказать. А Иоганн сейчас на веранде, на втором этаже. Сделать для вас какао? — Не, спасибо! Марцель попытался улыбнуться, но получилась ухмылка. — Мы ненадолго. Типа по делу.

Да, понимаю. Иоганн мне говорил.

Загадочно ответила Эва и вдруг погладила Марцеля по щеке сухими прохладными пальцами. Накатило одновременно ощущение безнадежности и облегчения, чужих, смазанных чувств. Интересно, а мать Шелтона была на неё похожа? Дом Веберов оказался ужасно старым и похожим на них самих, на всех. Изысканные кованые подсвечники и каминные решётки, белые свечи с запахом вербены, пастельные картины на стене вдоль лестницы, на окнах серо-стальная органза с голубоватым блеском — Эва.

Фотографии на комоде, кто-то смеющийся и в зелёной полицейской форме, слишком неброские для бутафорских мечи над камином настоящие, жаркие угли, металлическая кружка, забытая на краю стола, Рихард, такой, каким он был в воспоминаниях Руд.

Слишком роскошная, провоцирующая воображение шкура на полу в гостиной, аккуратная стопка книг, пошлейший вздох в ночи и сверху теория психоанализа и о государстве, и верхняя книга заложена ручкой с искусственным колпачком и нелепая яркая рубашка, перекинута через спинку кресла Герхард. Марцелю было очень, очень интересно, чью душу олицетворяют волчьи головы на щитах в гостиной. «Ты часто здесь бываешь?» «Ну, иногда», — неопределенно ответила Ульрике.

Длинная черная водолазка задралась сбоку, не настолько, чтобы видеть узкую полоску обнаженной кожи, но достаточно, чтобы ее дофантазировать. «Раньше бывало чаще. И как ты думаешь, Иоганн может…» Марцель недоговорил. — Не знаю, веришь или нет, но за три года я видела его всего дважды и не говорила ни разу. — Тогда я иду первым.

Марцель обогнал ее на лестнице и оттеснил плечом. Ульрики позволило ему это, удивленное и снисходительное одобрение дохнуло в затылок теплом. Второй этаж был слишком темным и молчаливым, не то чтобы опасным, пустым, только с веранды еле ощутимо веяло сырой прохладой. Когда они вошли, Иоганн спокойно закрыл книгу и отложил на диван рядом с собой. «Э-э-э, добрый вечер!»

жизнерадостно оскалился Марцель, впиваясь в него глазами. Иоганн не был стратегом, просто хладнокровный и умный старик с навсегда отпечатавшимся в сознании умением убивать людей. Такое случалось после войны, оттуда возвращались либо ранеными, искалеченными, либо со штампом изнутри черепной коробки. «Ты бы представился для начала!» Ворчливо отозвался Иоганн и снова вернулся к своей книге. — Здравствуй, Ульрике.

Давно тебя не было в этом доме. — А ты следишь? Она обогнула замершего на пороге Марцеля и села на пол у ног Иоганна, глядя снизу вверх темными глазами. — Я слежу за тем, кто следит за тобой, — угрюмо ответил Иоганн и послюнил палец, чтобы перевернуть страницу. — Так как тебя зовут, а, парень? — Шванг. Марцель чувствовал, что оскал у него все больше напоминает звериный. Иоганн не был пирокинетиком, точно так же, как не был стратегом. Но при этом он ненавидел ульрики настолько, что у Марцеля челюсти сводило.

Больше на кличку похоже. «А это и есть кличка?» — доверительно сообщил Марцель и тоже сел, но не на пол, а все-таки на диван, рядом с Иоганном. Хотя окна и были закрыты, по веранде гуляли такие сквозняки, что не спасал даже свитер. — И зачем ты пришел? — в упор спросил Иоганн. — Ульрике я давно жду.

Когда же она, наконец, придет спросить, да… А ты здесь каким боком, мальчик с кличкой? — Правда, зачем? Пришел убить Пирокинетика, но его здесь нет, а есть занудный старикашка. Ульрике все так же смотрела на Иоганна и в мыслях у нее лепил дочь. «Я…», — начал Марсель и сбился. Зацепок никаких не было, а единственный образ, который мог стать ключом к разгадке, к первому правильному ходу утекал, как песок сквозь пальцы. Знание, слово, вина…

«Кто убил твоего брата?» Несчастный случай! Яган начал говорить даже раньше, чем Марсель закончил вопрос. Плохая дорога, дождь, плохая дорога, дорога, никто не виноват, ничего не знаю. В точку.

И ты настрого запретил Герхарду лезть в это расследование. Марцель не был придурком, чтобы там не говорил Шелтон. Просто другие методы. Меньше логики, больше интуиции. Почему? Если это просто несчастный случай, ну, дал бы парнишке самому покопаться там. Быстрее бы убедился в твоей правоте, а? Яганна оказалась не так-то легко смутить каверзными вопросами. — Герхард не годится для работы в полиции, — ворчаливо откликнулся он.

— Сопля! — Сопля! Его бы отправить в горячую точку, вернулся бы мужчиной, а так его Эва разваловала. И, кстати, парень, по какому праву ты задаешь вопросы? Марцель придвинулся ближе и накрыл холодной ладонью сморщенную руку Иоганна, замер, улыбнулся, медленно растягивая губы, не моргая, ровно дыша.

«Может, потому что я не сопля, в отличие от одного старикашки, который покрывает убийцу своего брата, потому что боится?» Марцель потянулся мысленно, оплетая разум Иоганна и расчленяя его на фрагменты, как неаккуратно собранный пазл. «Боится? Чего ты боишься, Иоганн Вебер из расстрельной команды вроде как миротворческого контингента Еврокона в Северной Африке?» В воспоминании о том, как Иоганн спускал курок, глядя в глаза обезоруженным чернокожим высохшим как скелеты боевикам плавали на поверхности сознания, только сдвинь в сторону рязку ежедневных забот.

А вот глубже, глубже, спрятанное от всех, таилось нечто. Секрет. Ударь шоковой волной по мозгам, и потайной ящик откроется. Иоганну хватило упоминания о первом в его жизни убийстве. Они захрипели одновременно, Иоганн, от душащей боли в левой части груди такого привычного и страшного ощущения Марцель от зацепившего рикошетом воспоминания.

Воздуха, впродуваемой сквозняками в веранде, отчаянно не хватало. Хотелось распахнуть окна и высунуться на улицу по пояс, ловя на язык пресные капли дождя. «Ты любишь Эву!» Марцель сморгнул на бежавшие слезы. Глаза резало, как будто в них перец попал. «Ты так сильно любишь сестру, что боишься слова против в него сказать, потому что до сих пор он не трогал ее только потому, что ты ее брат.

Ты еще сильнее боишься с тех пор, как он убил Рихарда, и ты понял, что он может забрать любого — Эву, Герхарда, всех. Как его зовут? У Мартеля в голове словно отпечаталось чужое лицо. Там, в воспоминаниях Эогана, еще молодое, неискаженное сетью морщин, почти красивое.

Чёрные-чёрные волосы, тонкий нос и такие же глаза, как у Александра Декстера. Но лица было недостаточно, чтобы найти постаревшего убийцу в городе. «Скажи имя!» Марцель, превозмогая фантомные ощущения тянущей боли под рёбрами, вцепился в сухие плечи Иоганна. «Ну, пожалуйста!» «Хватит!»

Ульрике вдруг подскочило и рывком потянуло Марцеля на себя. Они вместе покатились по полу. — Убьёшь же его! — Ну и? Они перевернулись ещё раз, и Ульрике расчётливым движением крепко приложила Марцеля головой об пол.

Так нельзя! - Прошептала, обжигая ухо дыханием. - Нельзя! Без причины!

Иоганну становилось хуже. Марцель зажмурился. — Надо вызвать врача! — наконец выдавил он из себя. — Хреново! Подкинули мы подлян Куэве! — Она не обидится. Ульрекия слезла с Марцеля и направилась к двери. — Жди здесь, я ее позову. И не трогай пока Иоганна. — Не буду, — буркнул Марцель в сторону. — Все равно бесполезно.

Ему слишком больно, чтобы я копался в мозгах. Когда топот на лестнице стих, Марцель уткнулся в свои колени лицом и медленно выдохнул. Хотелось выть. Ключ к разгадке был совсем рядом. Он корчился на диване от сердечного приступа и хрипел. Полный вакуум в мыслях, без шансов. Ульрики поднялась обратно через полторы минуты, заглянула в комнату, убедилась, что Иоганн еще жив и позвала Марцеля. «Идем, скорая вот-вот приедет. Ты же не хочешь с врачами сталкиваться, а?» «Не-а», мотнул головой Марцель.

Общаться сейчас он ни с кем не хотел. Вот и сбить кого-нибудь кулаками, пока не начнёт соднить в костяшках, да, хотел. Тогда идём. Незаметно сбежать не получилось. Они замешкались, а в это время к подъездной аллее подрулила жёлтая машина скорой. Марцель почуял Герхарда и несколько незнакомцев, явно родственников, и быстро раздумал выходить через парадную дверь.

Ульрики цапнула его за рукав и потянула куда-то вглубь дома, не к чёрному ходу, в библиотеку. «Отсидимся здесь», — прошептала на ухо.

Потом выйдем, потерпи, это ненадолго.

Ненадолго растянулась на полтора часа. Ульрики периодически выбегала, якобы посмотреть, нельзя ли уже выйти, но на самом деле врала. Марцель пытался за ней проследить телепатически, но все время терял в одном и том же месте — в коридоре между кухней и гостиной. Зато остальных было слышно даже слишком хорошо. Иоганн бредил первым убийством и отчаянно боялся умереть сам, потому что там, за гранью, ждали они, иссохшие, с пыльной черной кожей, с белыми звериными зубами.

Герхард вышагивал из угла в угол и сжимал в кармане мобильный. Позвонить или не позвонить? Все равно они не помогут, они по другой части. И врач, и обе медсестры, и скорые были давным-давно знакомы с Иоганном. Врач звал его офицер Вебер и повторял «Держитесь».

Эва сидела в кресле, обхватив себя руками, ощущала холод собственных пальцев на коже, как нечто чужое и старалась не думать ни о чем, но из углов тянула стынью и сыростью.

И что-то шептала «ты и знала, что это закончится так».

Потом Иоганна увезли. С ним уехал Герхард и те самые неопознанные и незнакомые Марцелю родичи Веберов. Эва осталась в доме одна, не считая незваных гостей. Врач снабдил ее таблетками, строго наказал принять успокоительное и лечь спать, а уже потом, когда она успокоится, ехать в больницу. Ему теперь ничего не грозит, фрау Штернберг, но вы же понимаете возраст. Отъезд в скорой совпал с очередным загулом Ульвики, и Мартелю пришлось терпеливо дожидаться ее возвращения вместо того, чтобы бежать из выставшего дома тотчас же.

Кто же знал, что отсыпаться Эва пойдет в библиотеку. Ах, это вы! Кажется, бледная и измотанная фрау Штернберг совсем не удивилась. — Марцель, так? — Марцель, — вздохнул он. Представляться Эве кличкой почему-то не хотелось. — Э-э-э, ну, извините, я не хотел.

Эва устала кивнула, принимая его извинения. Вот так, просто, без лицемерных «нет-нет, вы не виноваты, это несчастный случай». — Сейчас ему уже лучше. — Я волновалась, — тихо созналась Эва и, наконец, села, поставив на стол стакан с водой. Блистер с розовыми таблетками, резко пахнущими валерьяной, она терзала пальцами, как будто шелест фольги успокаивал. — Беды приходят оттуда, откуда их не ждут.

Я ждала, что придет некто вроде вас, но так боялась проговориться, что Иоганн взял разговор на себя. А оказалось, что вам было нужно совсем другое. Кто вы, Марцель, и чего вы хотели от Иоганна? — Проговориться? Да? Интересно, о чем? Марцелю очень хотелось влезть в голову к Эве и вытащить наружу все маленькие секреты Веберов, но чувствовал, что так у него на руках может оказаться еще один полутруп.

Сколько ей там лет? Пятьдесят? И она сегодня перенервничала. Он с трудом затолкал любопытство поглубже. В конце концов, главным было найти пирокинетика, а семейные тайны обычно хранились строже, чем банковские коды, но оказывались важны только для одной конкретной семьи. «Я ищу убийцу Рихарда Вебера», — относительно честно признался Марцель, — «убийцу Даниэлы Ройтер и других».

Эва, как раз собиравшаяся принять успокоительное, медленно отложила таблетку на стол. Бледные пальцы дрожали.

Что ж, удачи. Надеюсь, вам повезет больше, чем Иоганну.

Марцель подался вперед, ловя скользкую мысль. — То есть, вы знаете, что его все-таки убили, Рихарда?

Подозреваю. Знаю.

Эва не хотела признаваться в этом даже себе. — Понятно. Раз так, я спрошу. — И все-таки ответьте, кто вы, Марцель? — мягко перебила она его. — Студент. Ухмылка по ощущениям расползлась от уха до уха. Изучаю кирпичную готику вместе со своим профессором в маленьких провинциальных городках. Церкви там всякие, замки, дома, типа того.

«О», — Эва опустила взгляд, — «чем я могу помочь?».

«Значит, поняла. У вас есть идеи, кто может быть убийцей?» — в лоб спросил Марцель. Проще было впечатать картинку прямо в разум Эвы, но умные люди, как говорил Шелтон, имели тенденцию догадываться о паранормальных способностях и доставлять некоторые неудобства. Обычно эти неудобства разрешались быстро, но Марселю не хотелось видеть Эву мёртвой, или взвихнувшейся, или потерявшей память.

— Это кто-то из города, — ответила Эва после недолгой заминки. — И Аган его знает. Попробуем по-другому. — Ладно, на кого больше похож Александр Декстер? На Аганца Хайнца или на Лайнелла Цорна? Зрачки у Эвы расширились.

Ни на одного из них, — сказала она, подумав. — Вы думаете, что убийца может быть его родственником?

Папаше или дедом, — пожал плечами Марцель. — Иначе слишком много пирокинетиков на один маленький городок.

А если вам спросить у самого отца Александра? - Предположила Эва. Снова взяла таблетку, сжала в кулаке, провела пальцем по кромке стакана с водой. Марцель проследил взглядом за блеском светло-золотого обручального кольца и вздохнул. «Не пойдет! Я не самоубийца!».

«Тогда у меня есть еще одна мысль. Подождите немного».

Эва решительно поднялась, сунула розовую таблетку в карман и направилась куда-то вглубь библиотеки, за второй ряд книжных шкафов. Вернулась быстро и не с пустыми руками.

«Вот».

Она выложила на столик перед Марцелем фотоальбом в толстой обтянутой зеленым бархатом обложки.

«Здесь фотографии Иоганна из Кадетского училища. И позже. В общем, все, что было до поездки в Африку.

Я тогда была еще девочкой и плохо помню то время. Возможно, тот, кого вы ищете, есть на этих фотографиях.

«У меня только одна просьба». Марцель огладил пальцами шершавую обложку и поднял на Эву взгляд. «Какая?» Тихо попросила Эва. У Марцеля появился металлический привкус на языке. — А-а-а! Понял. Не вопрос. Сейчас ульярики вернется. Я видела ее в саду за домом. — Ну, тогда уже иду. Спасибо, Эва.

Вы чудесная! — честно сказал Марцель и инстинктивно потянулся к ней. Дотронуться до бледной кожи, ощутить кончиками пальцев биение голубой жилки на шее, сохранить на ладони запах вербены и яблока, но натолкнулся на ледяную корочку страха в мыслях и отпрянул. Страх превращает красивое в уродливое и жалкое. Запугивать Эву и уродовать ее — нет, этого Марцель не хотел.

Махнув рукой на прощание, он поплелся по коридору, удерживая под мышкой тяжелый альбом. Надеюсь, там все фотографии подписаны. Когда он вышел из дома, Эва длинно выдохнула, выдавила из блистера сразу четыре таблетки, положила на язык и запила теплой водой. И только потом расплакалась. Дальше Марцель слушать не стал, насильно переключил восприятие на поиски ульрики, разрывая тоненькую ниточку контакта.

Ульрики нашлась на самых задворках сада, у забора. Она стояла, опираясь на металлическую перекладину и смотрела на пустую дорогу, ведущую к реке. — Почему сбежала? — Стыдно было Эве в глаза смотреть. — А мне, значит, не стыдно? — искренне возмутился Марцель. Ульвике выпрямилась и сунула руки в карман, ищуря глаза. — Ты бесстыжий.

Кстати, что принес? Целых четыре секунды Марцель раздумывал, огрызнуться на бесстыжего или ответить по делу. — Ладно. В конце концов, я, правда, не особенно страдал от мук совести. Альбом. Там, может быть, фотография того убийцы. Сразу узнаем, кто он. А то что-то мне больше не хочется шляться по домам добропорядочных горожан и доводить людей до инфаркта. Мы и так много наследили в Хаффельберге.

А Блау проколов не любит, и без разницы, что эти проколы к его поручению никак не относятся. — Интересно, — протянула Ульрике, склоняясь над ним и проводя рукой по обложке, так же, как он за пять минут до того. — Может, зайдем в какой-нибудь кафе и посмотрим там? Марцель уже хотел сказать «да», но тут вспомнил, при каких обстоятельствах сбежал утром из дома и скривился. «Не, в кафе нельзя, еще нельзя к тебе и к Вальцам.

Там Шелтон будет меня искать в первую очередь, а если найдет…».

Он сглотнул. «Он мне весь мозг вы… выест, без соли…» О том, что Шелтон может просто-напросто послать его на все четыре стороны и свалить из города, Марцель Марцель старался не думать. — Не думать. — Хорошо. — Неожиданно легко согласилась Ульрикия. — Нельзя так нельзя. Тогда идем в башню. — Куда? — не понял Марцель. — В башню.

В монастырь. — А можно? — Почему нет? — пожала плечами Ульрикия. — Самое подходящее место. Уж поверь мне. Ты иди, а я тебя догоню. Только захвачу кое-что по дороге. Ну вот. Ну, еду какую-нибудь, пиццу будешь? Без анчоусов только. Поищу. Ульрике махнула рукой и улыбнулась. Встретимся тогда в башне.

К монастырю Марцель крался за дворками, через чужие сады, по узким проулкам между участками, как угодно, лишь бы не попасться случайно Шелтону на глаза. Уже начинало темнеть. До Веберов они добрались около четырех, значит, с учетом беседы и ожидания, время близилось к половине седьмого. Нависшие тучи тоже света не добавляли, и в сгущающихся сумерках Марцель чувствовал себя немного спокойнее. А в доме Вальцев все так же горел свет, и красные занавески также делали его похожим на огонь.

Ворота монастыря были закрыты, но калитка оказалась не запертой. Марцель толкнул ее и быстро шагнул во внутренний дворик, оглядываясь по сторонам и вслушиваясь в чужие мысли. Никого. Уже, оказавшись внутри монастыря, Марцель сообразил, что все должны быть на службе, на вечерней, как вроде бы говорила сестра Анхелика, а значит, бояться нечего.

В башне было промозгло и зябко. Ежесь и натягивая рукава на пальцы, Марцель поднялся по лестнице. Он никуда не торопился, когда уставал, то останавливался и садился на ступени. Наверное, поэтому он не слишком удивился, когда услышал сперва отголосок знакомых мыслей, а затем и топот. — Ты через ступеньку прыгала, что ли? — Ага, — улыбнулась Ульрике и торжественно подняла над головой пакет. — Только пицца помялась.

Она и мятая вкусная, — пробурчал Марцель и галантно забрал у Ульрики пакет. — Ух, тяжелый! Ты что туда напихала? — Еще минералку, две бутылки, влажные салфетки и покрывало. Марцель чуть не оступился. — В пиццерии продается и покрывало? Ульрике прыснуло в кулак. — Не-а, я стащила там с дивана. Потом верну.

Да и за пиццерией сегодня Дитер присматривает, а он балбес, может, и не заметит. — Мне уже начинать тебя бояться, — фыркнул Марцель. — И почему, интересно, кажется теперь, что мной вертят уже два человека? — Потому что у тебя хорошая интуиция, — спокойно предположила Ульрике. Марцель поперхнулся смехом. На вершине башни оказалось темно и далеко не так холодно, как думалось.

Стояла тишь и абсолютное безветрие, душное и давящее. Грозовые тучи плотно обложили небо, и только на западе просвечивало красноватое пятно, заходящее солнце. Сама площадка была немного больше, чем запомнилась Марцелю по предыдущим визитам, и лето темнота сыграла шутку с восприятием. «Где будем покрывало стелить?» — Здесь! — ткнул Марцель пальцами себе под ноги.

Хотя бы не у самого спуска. Может, успеем заметить, если кто-нибудь начнет подниматься по лестнице. — Ну, деваться всё равно некуда, не прыгать же с башни. — Пожала плечами Ульрике. — Кстати, держи. И она кинула ему пачку сигарет. — Там внутри зажигалка. Марцель принюхался к сигаретам, ни ментол, ни яблоко, обычная курева. — Ульрике! — торжественно начал он.

Я тебя люблю. Очень. — Женишься? — Неа. Именно потому, что я тебя люблю и берегу от стрессов. Ульрики хихикнула, расправляя покрывало. — Садись уже. Сюда, поближе. — улыбнулась она и похлопала ладонью рядом с собой. — Будем смотреть фотографии. Кстати, не подпали альбом, нам его еще потом возвращать надо.

Ага, — согласился Марцель, поджигая сигарету. Руки слегка тряслись. Только прикурив, он понял, насколько был напряжен все это время. «Слушай, а снизу огонек никто не увидит?» «Даже если увидит, то подниматься не будет. Я здесь столько раз ночевала, и ничего». Придвинувшись вплотную к ульярке, Марцель щелкнул колесиком зажигалки и открыл альбом. С последней страницы. Фотографии были не слишком четкими и явно постановочными. С них смотрел один и тот же мальчик лет пятнадцати, в саду, за рабочим столом, в библиотеке.

Красивая женщина в длинном платье держит руку у него на плече и улыбается. На берегу реки. — Это Иоганн? Колесико нагрелось, и зажигалку пришлось потушить. — Наверно. Хочешь пиццу? — Давай. И зажигалка пока остынет. Пицца оказалась слишком острой. Пепперони и сушеные томаты, жгучего соуса загадочный Дитер тоже не пожалел.

К боку Марцеля прижималась ульрики, теплая, как печка, и сложно было понять уже, отчего так горят губы и лицо. От перца или от почти близости? По небу расплескалось голубоватое электричество. И снова, и снова. Гром прогремел через сорок секунд. Марцель стряхнул крошки со свитера и облизал пальцы.

Ульрики смотрела не отрываясь, и черт знает, насколько Только хорошо она видела в сгущающейся темноте.

«Минералки? Только я первая пью». «Давай». Она открутила крышку одним движением и начала пить. Марцель ощущал каждый глоток, как свой собственный. Пресная прохлада воды, пощипывание на языке после острого соуса, винтовая резьба на пластиковом горлышке. «Вкусно». Собственный голос показался ему хрепловатым. «Вода всегда вкусная». Горлышко бутылки сохранило иллюзорное тепло губ ульярики.

Марцель осторожно провел языком по пластиковой кромке, как будто надеялся уловить чужой вкус. Перец и томаты. Идиотская пицца. Из-за навалившейся духоты страшно хотелось стащить с себя жаркий колючий свитер. Что, дальше смотрим альбом? Ага. И дай мне еще кусок пиццы, а? Я буду есть и держать зажигалку, а ты листай тогда страницы. Кстати, чуть не забыл.

Марцель торопливо вытер правую руку о собственные штаны, а потом забрался Ульрике под водолазку. От ощущения теплой, гладкой кожи под ладонью слегка вело, и сконцентрироваться на нужном образе получилось не сразу. Зато перелить воспоминания почему-то оказалось легче легкого. «Это он?», Ульрике вздрогнула от неожиданности, но ничуть не удивилась, когда перед глазами у нее вспыхнула картинка из чужого разума.

Таким его запомнил Иоганн.

Ага, — Марцель медлил и не вытаскивал руку из-под водолазки, вместо этого начиная машинально поглаживать Ульрике поясницу. — Сколько ему лет в воспоминаниях Иоганна, как думаешь, на вскидку? — Двадцать тридцать. — Да, значит, есть шанс, что в этом альбоме мы его не найдем. Тут вроде только детские и юношеские фотки. Ну или Иоганн с Пирокинетиком ровесниками не были.

«Тогда, да, возможно, здесь будут фотографии мелкого пацана и его чересчур взрослого дружка». «Ха! Двусмысленно как-то звучит!» — нервно рассмеялся он. Ульрики нагнулась, чтобы достать пиццу из коробки. Марцель снова щелкнул зажигалкой. Оранжевый огонек после темноты казался невыносимо ярким. «Волосы убери, еще подпалю!» — тепловатым голосом произнес Марцель.

Вспышки молнии разрывали небо уже поминутно. Глухой грохот становился ближе. — Ага, — не отвлекаясь от альбома, протянула ульрики и, свернув волосы жгутом, перекинула через плечо вперед. — Глянь, не похож? Он склонился ниже. — Э-э-э, ты вообще на женщину показываешь, вроде бы. Смотри, как она его обняла. Ладно, отложи фотографию, потом внимательнее разглядим, при хорошем свете.

Дальше. Шея ульрики была молочно-белой, и из-за виток влажных волос, выбившихся из жгута, масляно-блестел. Мартелю навязчиво мерещился смолисто-островатый запах кедра и щекочущий дыма. «А если слегка прикусить позвонок, она удивится? Или просто опять отошьет?» В горле пересохло, и злосчастная пицца встала в нем комом. «А вон тот…»

Отряхнув руку от крошек, Мартель наклонился к альбому, стараясь смотреть только на фотографии. Не на ульрике, не на… Эту тоже вытащи. Вроде похож. На обороте ничего не написано?

Написано.

Сейчас. Палец вдруг прострелило болью, и Марцель инстинктивно тряхнул рукой. Зажигалка погасла и улетела куда-то в темноту. — Чёрт! Отвлёкся и обжёгся! Твою ж мать! — ругнулся Марцель под нос и зашарил руками по покрывалу, затем по каменному полу. Всё учащающиеся в сполохе молний озаряли пространство синеватым светом, но это скорее мешало, глаза не успевали толком привыкнуть к темноте.

Расслабься! — ровным голосом посоветовала Ульрике. Судя по звуку, она за перила улетела. — А что за звук был? — Никакого. — А-а-а, — Марцель не сразу сообразил, — чёрт, неудачно. Получается, зря обжёгся. — Сильно болит? — Ну, не очень. Ульрик я вдруг потянулась через плед, осторожно перехватила руку Марцеля и потянула на себя, заставляя наклониться.

На обожжённой коже тёплое дыхание чувствовалось до отора пиярка. — Оближет палец, или… А она улыбнулась и легонько подула. — У кошки поболи, у собачки поболи, а у мальчика заживи, — сказала торжественно и тихо, как будто настоящее заклинание читала. Самое смешное, что боль вправду прошла. Марцель поперхнулся нервным смешком.

Ты ведь меня опять разводишь, да? — Неа. Руки у лирики были горячие и сухие, а голос хриплый. — Сейчас нет. Воздух на вдохе щекотал небо. Громыхнуло вдруг совсем близко, прямо над головой, и на город обрушился проливной дождь. Стеной, как в тропиках, полностью отрезая от мира. Марцель не увидел, но почувствовал, что Ульрике закрывает глаза и не смог удержаться.

Она даже не разрешала, предлагала.

Рискнешь или нет?

Марцель рискнул. До этого поцелуи были глупые или пьяные, или и то, и другое вместе, но сейчас он словно заразился этим навязчивым правильно от ульрики. Выпрямился, становясь на колени, навис над ней, запустил обе ладони в волосы, слегка поглаживая затылок кончиками пальцев, заставил запрокинуть лицо и поцеловал.

Сначала неощутимо, едва касаясь, потом на секунду прижался плотнее, отпрянул, впитывая всеми телепатическими рецепторами ее ощущения и желания, снова склонился и очертил контур губ языком, обжигаясь призрачным послевкусием красного перца. Ульрикия прерывисто выдохнула, и он прижался плотнее, щекочая языком десны. Опять тот же вкус перца, чертова пицца, надо было брать что-нибудь сладкое, черт, черт.

Прикусил слегка губу и отстранился. Дыхание безнадежно сбилось, как у осматика. Ты ведь серьезно? Он не различал уже ток крови в висках и шум дождя. — Не издеваешься? — обмякнув, Ульрике уткнулось лицом ему в плечо. — Это ты издеваешься, — прошептала еле слышно, но каждое слово гудело в ушах, как подводный колокол.

Она забралась руками под свитер Мартеля и начала беспорядочно оглаживать ладонями спину, бока, поясницу, горячие-горячие ладони, жесткие, почти по-мальчишески.

Красивый, такой красивый и чистый!

И в мыслях у нее был сплошной Марцель — обнаженный, тяжело дышащий, с неприлично искусственными губами, в пустой белой комнате со связанными за спиной руками. У него вырвался смешок. — Ты забыла, кто здесь монстр? — выдохнул Марцель ей в макушку. Ульрик я царапнула ему спину ногтями. «После трёх обломов я обязан отыграться.

Не двигайся!» При такой близости телепатический приказ подчинял мгновенно. Ульрики даже испугаться не успела. Застыла послушной куклой, и только через несколько секунд у неё по спине прокатилась волна мурашек. Марцель отсел и торопливо стянул в себя свитер, ёжась от сырого сквозняка, скинул ботинки, аккуратно свернул носки и отложил в сторону, сложил по шву брюки и только только потом обернулся к Ульрике. В мертвенных вспышках молний она казалась восковой игрушкой.

Только глаза были живые и черные, как у настороженного зверька, а воображаемый Марцель тяжело дышал в белой комнате. — Я лучше, чем твои фантазии! — прошептал он на ухо Ульрике и прихватил губами мочку. Покатал ее языком, как леденец, отстранился и дунул. — Намного, намного лучше. Он сам себя едва слышал за грохотом дождя почерепиться, хлёсткого, жуткого, как будто небо извергало не воду, а ледяное крошево.

Выставь руку из-под крыши, изрежет в лоскутье, и сам воздух то ли стынет, то ли стонет на два голоса, мужской и женский. Марцель чувствовал себя так, словно он уже наглотался этого размолотого льда, в горле скребло, жар выкручивал кости.

Лучше.

Ульрике не могла говорить, но мысли у нее были отчетливыми как отпечаток в горячем сургуче. Мартель откинулся назад, опираясь на отставленную руку. Глаза уже привыкли к темноте и слепящим вспышкам, но Ульрике все равно оставалось темным пятном. Вся в черном, растрепанные волосы падают на левую половину лица, спина напряжена сутулина, приказ замереть и не двигаться никто не отменял.

«Закрой глаза». Он пересел почти вплотную и положил ей руки на плечи, огладил сквозь водолазку, не давая привыкнуть к ощущениям. Легко, полной ладонью, с нажимом, большими пальцами, укол ногтями, прикоснулся к предплечьям, к груди, очертил контур лопаток, поясницу и живот, как будто сам был слепым и изучал на ощупь каждый сантиметр тела. И все это молча, прижавшись лбом к горячему лбу, неровно дыша, почти не различая, в чьих венах пульс грохочет так, что заглушает сам дождь.

— Ты ведь ждала! Марцель подался вперед, скользь, касаясь щекой ее щеки, чувствуя, как влажные волосы щекочут шею, проник большими пальцами под край водолазки и медленно повел руками вверх, впитывая ощущение ульрики, а зно под сырого сквозняка по обнаженной коже, зуд в губах от невозможности целовать, мурашки по спине.

На долю секунды Мартель засомневался и едва не послал Игры к черту. Хотелось, чтобы и его гладили тоже, касались везде, заставляли выгибаться, сплетаться руками и ногами, предугадывали желания. — Ты хоть представляешь… — он сам не верил в то, что говорил. — Представляешь, насколько я терпеливый.

Очень….

Ульрике была, как марионетка на веревочках. Подняла руки и прогнулась, когда Марцель стягивал с нее водолазку, под которой ничего, только тело, гибкое, влажное от испарины. Замерла с закрытыми глазами, пока он непозволительно, невыносимо долго пытался расстегнуть ее джинсы, а потом снять их, слишком узкие и царапающие чувствительную кожу.

Когда он с изматывающей аккуратностью складывал одежду ульрике, руки у него уже тряслись.

Я маньяк, просто маньяк, просто…

А Марцель из ее воображения, уже не связанный, ласкал себя и смотрел поверх сползших очков, узких фиолетовых стеклышек, и подвеска с черепом на дужке раскачивалась неправдоподобно медленно. Он стиснул зубы и выдохнул. — Раз, два, три… — Ты меня доведешь, — выговорил, едва не сорвавшись на всхлип. С голосовыми связками творилось что-то странное.

Ульрике беззвучно рассмеялось, и Марцеля прокинул ее насмявшийся плед, заставил раскинуть руки и ноги, почти лег сверху, но только почти, касаясь разве что дыханием. Выждал неописуемо долгую секунду, а потом вкратчиво спросил. — Что ты сделаешь, Ульрике, если я сейчас скажу, как как ты там говорила, еще не время, давай продолжим потом.

И отпустил ее, снимая приказ на неподвижность. Ульрики вскинулась, как пружина выпрямилась, оплела руками, ногами, притиснула к себе так, что больно стало, и хрипло-выдохнуло в ухо «Убью!». Марцель засмеялся, кашляющим смехом из-за недостатка воздуха. «Мы идиоты!».

«Да!».

Это да было на выдохе, вибрирующие и хриплые, а точно остающиеся под кожей, уничтожающие саму способность мыслить словами, смешивающие фантазии и реальность, и Марцеллю оставалось лишь немного отстраниться и качнуться вперед на долю секунды, отставая от своего двойника.

Из воображения «самый-самый-самый-самый лучший, хороший, замечательный».

Она действительно так думала, не фальшивила ни единой стрункой души, и от этого сносило крышу напрочь и безвозвратно. И Марцель не мог остановиться. Он гладил, двигался, выцеловывал губы, щеки, скулы, выгибался, позволял дергать себя за волосы, сдавливать коленями бока, слизывать кровь с прокушенной губы.

Самое, самое, самое, самое лучшее, хорошее, замечательное!

Крик, наверное, слышал весь город. Марцель некоторое время просто лежал, рван и дыша, и вслушивался в канонаду ледяного дождя. Да уж, если гроза и скрыла звук, то телепатию… Бедные, бедные люди, метров на триста вокруг. Он хмыкнул, и улерикия, довольно сопящая ему куда-то в шею, сонно спросила, — Ты чего? — Так, кое о чем подумал, — зажмурился Марцель, крепче, прижимая ее к себе.

— Тебе не холодно? — Не-а, но скоро будет, и я локоть расквасила, тут пол неровный. — Бедняжка, сам-то… Переругиваться даже в шутку откровенно не хотелось, просто так лежать тоже. — Ульрике, ну не то чтобы это было важно, но все-таки тебе сколько лет? Она щекотно рассмеялась ему в плечо.

Больше семнадцати, не переживай. «И больше, чем тебе», — добавила, когда он царапнул её по спине. «Кстати, тебе тоже больше, чем ты думаешь». Влага на коже постепенно высыхала, и появлялось тянущее ощущение, лёгкий дискомфорт, напоминание о том, что в мире есть ещё что-то, кроме удовольствия. Казалось даже, что это чувство не столько физическое, реально существующее, сколько фантомное, воображаемое.

Так беспокойство наяву выливается в нашествие кошмарных тварей во сне. Марцель улыбнулся голодной темноте над своей головой. «Хочу в душ, нет, в ванну, нырнуть с головой, и чтобы ульрики рядом, в воде и пене. Мне тридцать четыре. А выглядишь на двадцать, или даже меньше». «Буду считать, что это комплимент», ухмыльнулся он.

«А с какого возраста ты себя помнишь?» Марцель чувствовал себя так, как будто его выдернули из-под теплого душа и сунули голышом под ноябрьский ливень. — Откуда ты знаешь про… Так, с какого? — С четырнадцати примерно, — раскололся Марцель. — Ну, мне так проще считать. Все вокруг считали, что мне четырнадцать-пятнадцать, а я сам не знал, вот и решил, что буду вести отчет с четырнадцати.

В конечном итоге, какая разница, сколько мне там лет на самом деле? Ульрики повернулась к нему спиной, откидывая голову на плечо. Волосы мягко щекотали шею. — И каким ты был тогда? Марцель сдул прядь с губ. — Ха! Ну, немного более лохматым. Ну и, может, пониже ростом. — Еще ниже, — прыснула Ульрике и заработала засос на плече.

— Ай! — Ты будешь кусаться. И я буду кусаться, — мрачным голосом посулил Марцель и обнял ее крепче. Ульрике старательно уводила разговор в сторону, как будто случайно о чём-то проговорилась и теперь жалела. «Почему, — ты спросила, — с какого возраста я себя помню? Что ты про меня знаешь?» Ульрике заворочилась, словно не могла решить, чего хочет больше — сбежать подальше или остаться с ним кожа к коже, но в итоге просто накинула на него и на себя край пледа.

Дождь снаружи припустила ещё сильнее, но вспышки молнии прекратились. «Я не знаю, — наконец произнесла она, — догадываюсь. — Я очень много видела. Телепатический контакт пока не успел свернуться, и поддерживать его было не тяжелее, чем дышать, но Мартель все равно не мог понять, о чем ульрики думает.

Образы и звуки ощущались едва ли неявственнее, чем реальный мир, но при этом смешивались в такую же невообразимую кашу, как граффити на заграждении вдоль трассы на скорости под 200 километров в час. — Танец, луна, река, город, костры, гарь, огонь. — Расскажи мне. Шепотом попросил Марцель, — хотя бы чуть-чуть. Ульрике молчало так долго, что стало холодно. Неровности каменного пола впивались в спину и бедра, но Марцель боялся пошевелиться и спугнуть момент.

— Ты слышал о пёстром флейтисте? — Ага, — от неожиданности не сразу сообразил Марцель. — Сказка, что ли? — Вроде того. Щекотно усмехнулась Ульрике и снова повернулась, утыкаясь ему в шею лицом. Теперь каждое слово ощущалось кожей, тёплое дыхание, движение губ. От пледа противно пахло мокрым флисом, но он всё же согревал.

То есть это много разных сказок, только герой один и завязка одинаковая. В город приходит горе, крысы, мыши, змеи, мор, голод и люди просят нечто прогнать беду. Назов оно откликается в облике музыканта, точнее флейтиста в лоскутном платье, и звучит мелодия, божественная или адская, это уже варианты, а потом, потом флейтист просит свою плату, но заранее знает, что жадные люди его обманут.

И когда так и происходит, флейтист снова играет. Марцель сглотнул, чувствуя, что в горле у него словно застрял репейник. Память звенела тревожным набатом. Еще немного, и воспоминания вернутся. — Ещё чуть-чуть, и тогда дети уходят за ним. Ульрикия тихо-тихо рассмеялась и Марцеля накрыла ознобом.

Нет, не все дети, только те, кто умеет слышать настоящую музыку. Я слышу. У него в голове как фейерверк взорвался, шёпот незнакомых голосов, его рука, тонущая в чьей-то огромной прохладной ладони, тишина, темнота, и… Марцель беззвучно выругался и вжался в ульрики, теплую, настоящую, живую. «Мне иногда снятся сны о месте, где нет ничего, ни звуков, ни запахов, ни тактильных ощущений, только пустота и чье-то присутствие», — сознался Марцель, чувствуя себя грешником на исповеди.

До этого о кошмарах знал только Шелтон. — Как ты думаешь, это как-то связано с моей амнезией? — Возможно. Медленно выдохнула Ульрике и мягко потерла щекой о его плечо. — Я уже встречала таких детей, как ты, тех, кто слышит, и они всегда ничего не помнят о себе.

Я видела одного мальчика в городе, далеко отсюда, он сидел на ступенях ратуши и смотрел на людей, точно это были куклы. И позже, много позже, я снова встретила его, и он был таким же, как прежде, но не узнал меня. Во рту Марцеля пересохло. Холод просачивался уже со всех сторон, через сыроватый флиз, через каменный пол и даже через ульрики.

— Насколько позже? — Через семьдесят три года, кажется. Ульрики ответила ровным голосом, каким говорят либо полностью уверенные в себе люди, либо окончательно поехавший из катушек-психи. — Конечно, семьдесят три года. — Ну да, обычное дело. — Вполне.

Ничего такого. — Ага. Интеллектуальная беседа увяла сама собой. У Мартеля появилось ощущение, что он ходит по самому краю крыши небоскреба и пытается опереться на ветер. — Э-э, Ульрике, если я сейчас спрошу тебя, кто ты и что — Что тебе нужно? Ты ответишь? Вдалеке бабахнуло. То ли гром, то ли взрыв, то ли земному диску надоело смирно лежать на трёх китах, и он кувыркнулся куда-то в бесконечность.

— Да. — А-а-а! — Марцель хотел задать вопрос, нет, миллион вопросов, но язык присыхал к нёбу, и в темноте мерещились то огненные сполохи, то чёрная желтоглазая кошка, то девушка, распадающаяся пеплом. — Семьдесят три года, семьдесят три… Ульрике… А если она… Ульрике… Как те огненные, уже мертвые… Ульрике, а ты правда ждала меня здесь? Я имею в виду в Хаффельберге.

У него как гора с плеч свалилась. Это был вполне безопасный вопрос. По крайней мере, в ответе Марцель не сомневался. — Не только я, и не обязательно тебя, — улыбнулась Ульрике, и он ощутил ее улыбку на ощупь и мысленно.

— А зачем мы пришли сюда, в башню? — Догадайся. Она вытянулась и поцеловала его в уголок рта, легко, едва коснувшись. Марцель инстинктивно облизнулся. — Значит, зажигалка, плед и еще влажные салфетки. — А ты предусмотрительная, — поперхнулся смехом Марцель.

Отчего-то стало легче. — Скажи еще, что это ты посоветовала Ноа Штайну залечь на дно в Хаффельберге? Он прикусил язык, но было уже поздно. — Черт, Шелтон меня убьет. — Ноа Штайн? Ульрике нахмурилось. — Не знаю никаких Штайнов. Хотя Ноа… Ноа… Внезапно она вывернулась из его объятии, подскочила и начала одеваться в темноте.

Лопнувшая телепатическая связь ударила на отмашках струна на несколько секунд, полностью дезориентируя Марцеля. — Эй, ты куда? — он перекатился по флисовому пледу, наткнулся боком на бутылку с водой и выругался. — Да ульрики, твою мать! — В церковь! — коротко ответила она. — Если твой Ноа родился в этом городе, то его имя есть в церковной книге.

Но я не знаю никаких «но», а разве что «вставай, надо пройти тихо, иначе горит нам в аду» или где-нибудь еще. Она опять засмеялась, но это был не зловещий, а нервный смех. Так быстро Марцель никогда не одевался. Как хорошо, что я не имею привычки разбрасывать одежду в пылу страсти. По лестнице они спускались держать за руки.

Первый Марцель, как отважный мужчина, не боящийся навернуться со ступенек, затем Ульвике, как единственная дама и особо способная в случае чего удержать спутника за шиворот одной рукой. — И дальше куда? — шепотом поинтересовался Мартель, когда они добрались до галереи. Здесь было даже темнее, чем в башне, и намного тише. — Прямо, — также тихо ответила Ульвике, — а потом бегом по улице.

Надеюсь, не слишком промокнем. — Разве что дождь за это время прекратится. Конечно же, когда они добрались до крыльца, лило как из ведра. До церкви Марцель доковылял промокшие до нитки, в ботинках и то ухлёпало. Ульрике покошачьи встряхнулась на ступенях и осторожно толкнула дверь. Внутри было тихо и тепло, где-то в глубине горели свечи. — Никого.

А ты кого ожидал увидеть? — Ну, Александра Декстера. Ульрике зашипело и отвесило Марцелю под затыльник. — Придурок! — Вы с Шелтоном были бы прекрасной парочкой, — съязвил он. — Ну, где твоя книга? — Иди ближе к свечам, — Ульрики кивнула на крайнюю скамью. — Попробуем хоть что-нибудь прочитать. Так, где она? Пока Ульрики рыскала по тайникам, Мартель плюхнулся на скамейку и достал из кармана фотографии.

Сам альбом так и остался наверху, в сырой башне, и совесть в образе прекрасной Евангелины Штернберг уже начинала маячить на задворках подсознания. Надеюсь, это все не зря. Свечи давали более ровный свет, чем зажигалка, и теперь становилось очевидным, что на обеих фотографиях рядом с Иоганном один и тот же человек, очень похожий на образ из воспоминаний. Только на ранней фотографии у него были длинные волосы и более мягкое выражение лица.

Со второй же смотрел по-военному стриженный молодой мужчина лет 30, обнимающий за плечи уже не улыбчивого ребенка, а подростка в кадетской форме. «Между фотографиями лет семь разницы, и это совершенно точно один человек, но глаза, глаза, почему он так изменился?» Марцель попытался вновь прочитать надпись на обороте, но буквы расплылись от времени.

«Йон?» «Нет, не похоже». «Лао?» «Не, это что-то китайское, а парень европеец». От размышлений его отвлекла Ульрики. Она в полном молчании подошла и села рядом, положив раскрытую книгу на колени. — Ничего себе, Фолиант! — Марцель спрятал фотографии в карман и склонился над записями. — Сколько тут страниц? Тысяча? Две? И почему ты открыл её именно здесь?

Записи двадцати двухлетней давности. — А-а-а… — Марцель не успел договорить, Ульрике ткнуло пальцем в строчку в нижней части листа. — Посмотри сюда. Это запись о рождении близнецов. Мальчику дали имя Николас, в миру — Клаас, а девочка — Наоми, — прочитал Марцель, чувствуя, как у него немеют губы. — Наоми и класс Веберы — внуки Маркуса и Катарины Вебер, дети Валентина и Урсулы Вебер, в девичестве Штайн.

Твою мать! Они у нас под носом были! Все сходится! Происхождение псевдонима, родной город, эти чертовы способности к стратегии, которые в их семейке у каждого второго… Нет, я не верю, что Шелтон все еще не догадался. Марцель осёкся. — А ведь он ходил к Вебером, дважды, причём давно, и уже тогда он понял.

Сердце застучало так, что стало больно, в глазах заплясали золотые пятна. — Почему он не сказал мне? — Марцель. Кулирики потрясла его за плечо, и он с трудом вынырнул из вязких мыслей. — Круто! Просто супер! — нервно улыбнулся. — Слушай, ты сильно обидишься, если я сейчас трусливо сбегу!» Ульрике опустила взгляд, как будто всё поняла. Впрочем, может, и не как будто.

Беги, — она шаркнула ногой по каменному полу. — Промокнешь ведь до нитки. Ты вернёшься? — Наверно. Марсель старался не смотреть на неё, врать было неприятно. — Буду ждать, — пообещала Ульрике без улыбки. — А если не дождусь, сама за тобой пойду. Ты ведь так и не ответил мне на вопрос. — На какой? — Насчёт нового пути и другой судьбы.

А-а-а! — Марцель с трудом взглотнул и ухмыльнулся. Образ Шелтона, пинком вышвыривающего его из своей жизни, был до ужаса реалистичным. — Не уверен, что у меня вообще выбор есть. Давай потом об этом, а? — Хорошо. — Покорно согласилась Ульрике, всё так же глядя в пустоту и поглаживая живот кончиками пальцев. — Иди. Она зажмурилась, и в воображении у неё вспыхнуло лицо Марцеля, — как ярко освещенная афиша или единственная цветная фотография в черно-белом альбоме с траурной лентой через уголок.

Марцель поднялся на ватных ногах и побрел к выходу. Почему-то натолкнуться на Александра Декстера теперь было совсем не страшно. За недолгие четверть часа дождь превратился в невнятную морость. Марцель шлепал по сырой мостовой, запрокинув лицо к небу, иногда оступался, но чудом держал равновесие, как пьяница. Иногда в придорожных кустах что-то шуршало и покошачий фыркало, и тогда появлялось ощущение, что затылок сверлит дружелюбный, но слишком внимательный взгляд.

Окно на втором этаже дома Вальцев горело мутным, тревожным, красно-желтым светом. Шелтон не спал. Он ждал. Ты в последнее время особенно непредсказуем. Стратег не злился, не упрекал и даже не пытался уязвить тонким сарказмом. Спокойная констатация факта, легкая усталость, легкий привкус вины.

Из-за последнего было страшновато. — У меня уже крыша едет, — нервно хохотнул Марцель, — с этим чокнутым городом, его кошками, призраками и прочей хренью. Извини, что сбежал утром, просто мне надо было голову проветрить. — Проветрил? — также спокойно поинтересовался стратег. — Ну да. — Замечательно. В таком случае у тебя есть пятнадцать минут на какао, переодевание и укладку волос, а затем мы уезжаем.

Я взял в прокате машину. «Она стоит на подъездной аллее. За ночь доедем до Коблинса, остановимся там. Завтра я расскажу дальнейшие планы». Марсель нелепо застыл посреди комнаты, щурясь на оранжевую лампу и чувствуя, как у него желудок перекручивается песочными часами. «А как же Ноаштайн?» Шелтон вежливо и холодно улыбнулся. «Тебя это не должно беспокоить. Я решу проблему самостоятельно».

Океан разума застыл под толстой коркой льда. Где-то там, очень-очень глубоко, всё ещё жили мощные течения, но чужакам вход был воспрещён. — Ты ведь не собирался мне рассказывать о том, что уже нашёл его, ну, Аштайна? — Нет. Шилтон даже и не думал лгать. Только сейчас Марцель заметил, что напарник одет по-дорожному. Тёмные брюки, чёрная водолазка, мафиозные кольца, как во время последней вылазки.

Скресел, и со спинки стула исчезла неряшливо развешанная одежда, со стола, записи и визитки. И только сиротливая горка любимого Марцеллевого хлама по-прежнему валялась в открытом ящике. Очки, брелоки, напульсники и новенький желтый мобильник. — А я его сам нашел. — Ну а, — сознался Марцель. Кровать натужно скрипнула, словно кроме веса обычного человеческого тела она приняла и всю тяжесть мыслей.

В церковной книге записей о рождении. Близняшки Вебер, Наоми и Клаас, умные детки из семейке стратегов, мне Уллирики подсказала. — Ах, Уллирики, конечно. Шелтон плавно сложил ноутбук, и дышать почему-то сразу стало тяжелее. — Я думаю, что тебе не стоит с ней так тесно общаться. Впрочем, судя по твоему виду, куда уж теснее.

Он ухмыльнулся, и гримаса на его лице, такая непривычная и потому пугающая, пачкала что-то в душе сильнее, чем можно было вынести молча. — Заткнись! Не твое дело! — Совершенно верно, не мое. Шелтон встал, опираясь на стол. Лицо оказалось в тени, невыразительное и жуткое пятно, расплывающееся перед глазами. Мартель сморгнул, и расплываться пятно перестало. — Что ты о ней знаешь?

Наверняка, лишь то, что она тебя использует, Шванг. А тебе это нравится. И ты не задумываешься, что не только сам тонешь, но и топишь меня. А теперь хватит разговоров. Переодевайся и спускайся к машине. Дважды я повторять не буду. — Нет, будешь! — Марцель взорвался. Его уже просто трясло, как в лихорадке. — Почему ты решаешь? Какого черта? Я что, права голоса не имею?

Как я должен уезжать? А убийца Рут — пирокинетик. — Хочешь, оставайся здесь. Один. Температура голоса Шелтона, наконец, сравнялась с температурой его мысленного океана. — Честно признаться, я уже устал от твоих капризов. Что же до пирокинетика и его жертв? Думаю, призраки не станут преследовать тебя в другом городе. — Это мне не подходит, — зло отрезал Марцель.

Твои проблемы. — Я должен остаться и найти пирокинетика. — Ты никому ничего не должен, — произнес Шелтон с нажимом, и глаза у него странно блестели. — Шуванг, от твоих пятнадцати минут осталось чуть больше десяти. Оранжевый свет лампы был жёстким и безжалостным, как тот огонь, что пожрал Рут, и Даниэлу, и ту девочку с плеером около школы.

Марцель встал с кровати и попятился к двери. — Мне нужно подумать. — Шуванг, стой. Шилтон поднялся и шагнул к нему, вытянув руку. Инстинкты шептали — сейчас, сейчас он дотронется до тебя, и все, пиши, пропало, усыпит и вывезет, как лишний чемодан. — Не делай глупостей, о которых будешь потом сожалеть. Я, — Марцель облизнул губы, чувствуя горьковатый привкус пепла.

— Извини. И ударил телепатически, дезориентируя на пару минут. Пришел в себя он уже на улице, за полквартала от дома Вальцев. Дождь прекратился совершенно, но стало будто бы еще темнее. Вдали, по краю неба, стелились редкие молнии. — Твою мать! — тихо и отчетливо произнес Марцель, безвольной биомассой оседая на землю. — Что я сделал-то?

Уезжать из города было нельзя. Марцель просто не мог, как будто пепел, оставшийся от труд, осел в легких и намертво привязал к этой земле. Струсишь, сбежишь, и в другом месте не сможешь дышать. — Но и отпустить Шелтона? Он ведь уедет, навсегда уедет, не станет ждать. Марцель чувствовал себя отвратительно слабым, но никак не мог решить. Последние отмеренные минуты свободы таяли слишком быстро.

Дайте мне знак, ну кто-нибудь, пожалуйста. Я же не могу, разорвусь, лопну. Он так ждал чуда, что даже не особенно удивился, когда поднял глаза и увидел в темноте едва-едва светящийся силуэт. Один, а рядом еще и еще… Их было девятнадцать, стоящих тесным кругом женщин в старомодных платьях и узких джинсах, совсем еще юных и старух, красивых, улыбчивых, милосердных.

Никакой пугающей тишины не осталось и в помине. Наоборот, ночь полнилась гулкими шепотами, болью и печалью. Марцель длинно выдохнул и, как вомут, шагнул. — Не исчезайте, пожалуйста. Я хочу вас выслушать. Теперь, наверное, я готов. И тогда первая из них, та, что стояла ближе, вспыхнула ярче и шагнула вперед.

Наслепительно рыжая, зеленоглазая, такая живая, руд, чьи глаза прощали заранее любую вину и ничего не требовали. И Марцель вытянулся ей навстречу. Одна напряженная струна, от позвоночника до кончиков пальцев, также безоговорочно готовый принять любое зло. Поток дымного пламени хлынул со всех сторон.

Он обнимал Марцеля, с каждым болезненным вздохом проникал глубже в грудь, в кровь, в сами кости, облизывал скулы и веки, бился в разуме беспросветной тоской, от которой хотелось выть, но горло сводило и каменели мышцы и… Когда все закончилось, Марцель чувствовал себя переполненным кувшином, в котором плескался густой черный яд. А вокруг таким же ровным кружком, как призраки, сидели кошки, едва различимые гибкие тени во мраке, красноватые отцветы глаз и утробное мурлыканье.

— Я так и знал, — подавился нервным смешком Марцель, — что кошки — это неспроста. Теплый пушистый зверек ткнулся в колени, замурлыкал, мазанул хвостом по лицу. Марцель хрипло засмеялся и встал на ноги. Кошки так и шли за ним безмолвным эскортом до самого дома Вальцев.

На уши давила тишина, странная, ненормальная, ни телепатических шепотов, ни далекого грома. Свет в доме не горел, ни в одном окне. Когда Мартель открывал дверь комнаты и их с Шелтоном комнаты, он уже знал, что увидит, но все равно это оказалось больно. Ни чемодана, ни ноутбука, ни стратега. Окна распахнуты настежь. У него всегда было ощущение конечности этой связи, что когда-нибудь она прекратится, внезапно, когда он будет меньше всего этого ждать, как сейчас, как сейчас, как сейчас.

Впервые с той секунды, как он принял решение остаться, Марцель почувствовал себя по-настоящему мёртвым. Он включил свет, подошёл к столу, выдвинул ящик, Безделушки были на месте, все очки с цветными стеклами, брелоки и напульсники. И та подвеска-черепушка тоже.

Она весело скалилась из глубины ящика и разве что только не подмигивала. Чувствуя, как от желудка расползается по телу нечто холодное и отупляющее, Марцель вытянулся на кровати. Той, где спал Шелтон. От подушки слегка пахло ментоловым шампунем, но больше порошком. Безлико и приторно. «Взять с собой брелок на удачу? Нет, жалко, сгореть же».

Очки и напульсники было жалко тоже, и Марцель нехотя поднялся с кровати. Нашел в столе относительно чистый лист бумаги и карандаш, размашисто написал «для Ульрике», надеясь, что фрау Вальц поймет правильно, и высыпал на этот лист все свои сокровища. Потом зажег настольную лампу и вытащил из кармана изрядно подмокшие и помявшиеся фотографии. На ярком свету расплывшаяся надпись на обороте карточки читалась не намного лучше, чем в башне и в церкви, но все же читалась.

Не Йон и не Лао, ну, конечно же, Лео Це, Лайнолд Сорн, старший дружок Иоганна по полиции, неудавшийся священник и кладбищенский сторож. Марцелю как-то совсем не кстати вспомнилось, что после убийства Рут Пирокенетик сел на поезд, который шел по направлению к горам. Я идиот. Надо было догадаться уже тогда. И Шелтон наверняка догадался.

Выложив фотографии на тот же лист бумаги, Марсель на всякий случай прижал их очками и тяжело поднялся. Невидимое пятно омертвения захватило уже всю грудину и поползло дальше, и к ногам, и к шее, замедляя ток крови и вселяя жутковатое спокойствие. Безысходная тоска и чужие воспоминания все так же плескались где-то на границе осознания, но теперь это не угнетало. Вряд ли пришлось бы долго терпеть.

Марцель тщательно перешнуровал ботинки, оправил свитер и торопливо сбежал по лестнице. В холле он порылся в комоде под зеркалом, отыскал древний пластиковый фонарик на батарейках, который Герр Вальц держал на случай конца света или атомной войны. Несмотря на треснувший корпус, работал фонарик нормально и Марцель забрал его без всяких угрызений совести. В конце концов, идти до логова Цорна было еще далеко, а густые тучи так и не рассеялись, а Вальц потом купит себе новый.

Кошки терпеливо ждали за порогом. Теперь их словно больше стало, не два десятка, а четыре как минимум. Желтоватый луч фонарика выхватывал из темноты лапы и хвосты, красновато отсверкивал в умных круглых глазах, мазал по гибким спинам и бледно-розовым на просвет ушам. После дождя под ногами хлюпало, но даже самые белые и пушистые из кошек оставались возмутительно чистыми, будто они бродили по своим особым, незапачканным кошачьим путям, где нет ни слякоти, ни грязи, ни призрачного запаха гари.

Марцель отстраненно разглядывал их и старался угадать знакомых. Слишком долгая дорога, слишком много времени, чтобы думать. Он шел к станции и вспоминал случаи, фразы, поступки, — бессистемно и жадно. Так греются у огня перед тем, как навсегда выйти в полярную ночь.

Захламленные тупики Шельдорфа, ночевки в картонной коробке из-под холодильника, замысканный пуховик вместо одеяла и пьяный монотонный голос женщины, читающей книги вслух по памяти. Шванг смотрит в небо через дырку в картоне и ждет чего-то очень хорошего. Оно обязательно случится. Да, да, об этом наперебой говорят голоса вокруг. Каждый хранит ожидание чуда глубоко внутри. Не могут же ошибаться абсолютно все.

Точка чистоты в центре города. Поток холодной воды. Она не спасет от жажды. Ее невозможно пить. Слишком солоно и остро. Но волны сбивают засохшую корку с кожи, и хочется раскинуть руки и упасть спиной в этот подаренный океан. А океан знает, что он уже подарен. Ему. Шванку из картонного тупика. Шелтон выносит его из клиники на руках.

Хватка на плече едва ли не ломает кости, ногти впиваются до кровавых лунок. Голова у Марцеля запрокинута и при каждом шаге вихляется из стороны в сторону, как на шарнире. Холодный воздух булькает в горле и лезет под куцую больничную пижаму. Хочется курить. Так сильно, что пальцы на ногах поджимаются, и это желание уже не чужое, но еще и не свое.

А свое рождается медленно, мучительно, где-то в нерве внутри позвоночника, желание ходить и осязать, видеть, слышать, чувствовать, делиться, просыпаться ночью от кошмара и украдкой касаться прохладной руки, впитывая спокойствие кончиками пальцев. И выгнутое небо трясется от беззвучного смеха. А потянешь такое счастье, придурок! Марцель не стал мудрить и просто отправился вдоль рельсов.

Та же дорога к горам и кладбищу, только под ногами не разъезжается от сырости. Кошки сновали в мокрых зарослях травы внизу, беззвучно скользили по гравийной насыпи, шарахаясь от цвета фонаря, но впереди всё время настырно маячил чей-нибудь пушистый хвост, как сигнальный флажок, и кто-то с утробным мурлыканьем бодал ноги лобастой головой, словно поторапливая. Город остался далеко позади, редкие огоньки, тёмная громадина монастырской башни и душное лоскутное одеяло снов.

Они вдвоём, на кухне у вальцев, и Шелтон в мягком белом свитере с высоким горлом, на столе — ноутбук, в гнездо воткнуты марцелевые ярко-фиолетовые наушники. Глаза Шелтона полуприкрыты, на экране ноута чернота и расходящиеся цветные круги, в наушниках бьется хаотический фриджаз. Стратег не работает, отдыхает, и к губам у Марцелия прилипли два слова «двадцать шесть, двадцать шесть, двадцать шесть».

Исключительность Шелтона уже настолько привычна, что не удивляет, и он почти всегда кажется человеком без возраста, слабости и желаний. Но сейчас в дрожи влажных ресниц и беззвучном движении губ, в разноцветном мельтешении на экране и в таких ярких капельках наушников на светлой и ровной коже снисходит на Шелтона нечто смертное, земное.

Мартель сирится угадать музыку по эху в чужом разуме, а Шелтон вдруг усмехается и целую секунду глядит ему в глаза. Молча. И от миллиарда вопросов остаётся только один. А какая музыка нужна ему на самом деле? Когда он просыпается посреди ночи, то вокруг никого нет. Соседняя кровать пустая, даже не смята. Шторы на окне задёрнуты, и небо видно лишь через узкую полосу, как через стык в крышке картонной коробки.

Марсель поднимается, кутая плечи тяжёлым одеялом, и тащится по коридору. В ванной шипит и бурлит вода, и немного пахнет ментолом даже издалека. Дверь приоткрыта на полсантиметра, и кажется, что клинышек света вбит между той темнотой, где замер Марцель, и пространством, наполненным ментоловым паром. Это знамение, знак. Но кто здесь умеет читать знаки? Марцель долго стоит, вглядывается в свет и дышит ментолом.

Хочется подойти и заглянуть внутрь, чтобы убедиться, что Шелтон еще здесь. Но даже если так, кто-кто ответит, когда, когда замолчали эти голоса вокруг, которые ждали чуда. Тучи скучались над горами, точно согнанные метлой. Ни просвета, ни даже искры от молнии.

Густая, масляная чернота. От железной дороги вверх по склону вела ухоженная тропа с вырубленными в земле ступенями. Выше и выше. Севера, огибая кладбище через яблоневый сад, где пахло брожением и гнилью, прямо к дому, торчащему посреди луга, как последний гнилой зуб. Марцель издали почуял, здесь, правильное место. Кошки расшипелись, задергали хвостами, но продолжили все так же изображать, что они якобы просто гуляют тут сами по себе и совершенно, совершенно ни при чем.

— Ждите здесь, дурочки, — хмыкнул Марцель, отключая фонарик. — Мало ли что. Проникнуть в дом оказалось до смешного просто. Дверь запиралась изнутри на задвижку. Нужно было только аккуратно выдавить стекло, просунуть руку в дыру, и вуаля, открыто. Тихо, кажется, спит.

Можно пока не бояться. Такой огромный и пустой, я бы с ума сошел жить здесь. Марцель старался не думать о том, что именно безумие мотянуло с верхнего этажа. Слабое, слабое дуновение кошмара, приторный дым и подсыхающий старческий пот. Вдоль лестницы на стене были развешаны репродукции в бездушных пластиковых рамах. Ничего оригинального, только пейзажи и постарали, сплошь нежные и романтические.

И только последнее, на самом верху — крик. Высветив лучом фонарика чудовищную белую маску, Мартель чуть не заорал и опять погасил свет. Инстинктивно. А потом так и не стал включать. В комнате у Цорна горел ночник, и это было, пожалуй, и самым забавным сюрпризом. «Нечистая совесть спать не дает, да?» Толстые ковры неприятно пружинили под ногами, и Марцельу казалось, что он топчется по чьей-то напряженной спине.

Лайонел Цорн спал, забившись в самый дальний угол огромной двуспальной кровати, зажатой между массивным гардеробом и книжным шкафом. Одеяло сбилось комом, подушки смялись в одну неряшливую кучу под плечом. Расслабленное во сне лицо выглядело моложе, лет пятьдесят-шестьдесят. Непозволительно мало, если знать реальный возраст. Из раскрытого рта тянулась ниточка слюны.

Марцель с тоской посмотрел на окно, забранное черными жалюзи, и медленно выдохнул. Конечно, Цорна можно было просто убить, задушить подушкой, перерезать горло кухонным ножом, проломить висок тяжелым подсвечником, отдать приказ сердцу остановиться, но все это ощущалось неправильным, тот самый лёгкий путь, который ведёт в ад. Он не поймёт, а должен понять, за что.

Воспоминания и чувства мёртвых женщин Штормом бились за тонкой границей между сознанием и подсознанием, словно хотели выбраться наружу. И Марцель знал, кому они предназначены, с того самого момента, когда фантомные пальцы Рут коснулись его щеки. Бесшумно скинув ботинки, Марцель поставил их у входа в комнату и осторожно забрался на широкую пропахшую кислым кровать. Конечно, Цорн проснулся. «Ведьма!»

А вот скрипучий голос мог принадлежать только глубокому старику, и никакое молодое лицо уже не спасало. «Не ведьма!» — оскорбился Марцель. «Я что, похож на девушку?» «А вообще, ты не так и ошибся, дедуля. Сегодня я буду за ведьм!» Цорн шарахнулся, вжимаясь спиной в стену, и в ту же секунду Марцель накрыла омерзительной волной безумие, — как будто его сунули в чан с гнилым фаршем.

Откуда-то повеяло испепеляющим жаром, пока еще иллюзорным, но от этого не менее жутким. — Сейчас он меня сожжет. Нельзя. Вслепую, на удачу, Мартель рванулся вперед, к живому, дрожащему, опасному, и прежде чем контакт толком установился, прежде чем он убил его самого, вылил из себя все воспоминания. Досуха. Как удалось скатиться с кровати, Марцель не помнил.

Его вывернуло прямо на пыльные ковры. Кажется, не только пиццей с минералкой, но даже и завтраком. Голову сжало болью так, что впору колотиться об угол шкафа, чтобы сбить иллюзорные металлические обручи, сдавливающие виски. Поток безумия прекратился, или Марцель почти оглох от перенапряжения. Он попытался отползти в сторону, но не вышло. Руки слишком дрожали. Сорн корчился на кровати, наматывая на себя одеяло.

«За что ты их?» Марцель хотел кричать, но получалось только хрипеть. «Такие красивые, умные, талантливые девочки! За что?» Сорн начал затихать, словно силы у него уже были на исходе. В ушах у Марцеля гудело, он подтянулся на локти и рывком придвинулся к кровати, потом еще, еще, так, пока не смог зацепиться за край и протянуть руку, хватая Цорна за лодыжку.

Безумие уже не пугало, потому что сам Марцель сошел с ума. «За что ты?» Жесткая простыня растревожила ссадины на щеке и кожу опять защипала. «За что их?» Разум Цорна уже превратился в вяло-кипящий бульон из кошмаров и боли. Только где-то в глубине оставался нетронутый островок. Марцель резко выдохнул и нырнул в чужое сознание, как в последний раз.

Кафельберг одинаков, что сейчас, что 80 лет назад. Там не происходит ничего, кроме, разумеется, самых важных вещей. А для Лео нет сейчас ничего важнее Анны-Лизы. У нее дурацкое имя, глупее только у ее сестры, хотя обе они смеются и говорят, что Анна-Мария звучит более внушительно, как органный концерт. Анна-Лиза беременна и не замужем, но она и не требует ничего от Лео, разве что быть рядом, а он и сам этого хочет.

«Я тебе верю», — говорит она и опускает взгляд. Лео верит ей тоже. Только ей он может показать свой главный секрет и быть уверенным, что она не станет хлопаться в обморок или кричать, что это происки демонов. Анна Лиза с восторгом глядит, когда Лео одним взглядом прожигает гневное письмо ее родителей с требованием немедля покаяться и вернуться в отчий дом.

Это мое проклятие. Я читал дедовы записи, — тихо сознается Лео и тут же улыбается. — Но я думаю, что смог его укротить. Анна-Лиза соглашается и только просит его быть осторожнее. Анна-Мария тоже, немного позже, и он не спрашивает, откуда она узнала. У сестер друг от друга тайн нет. И все идет хорошо, просто чудесно, пока отец Анны-Лизы не пытается силой увезти ее домой.

Лео в гневе, он повышает голос, но визгливого бокалейщика не перекричать. И как от такой свиньи родились такие прекрасные дочери? Когда происходит перелом, Лео не помнит. Кажется, когда отец бьет Анну-Лизу по щеке. Дальше только истошные крики и запах горелого мяса. Оказалось, что сжигать людей лишь немногим сложнее, чем бумагу.

У Анны-Лизы обожжено лицо. Но видеть она больше не сможет. Мать и сестра увозят ее в большой город, в госпиталь, и Хаффельберг захлестывают сплетни. Бороться с ними, что воду ситом вычерпывать. И больше всех усердствует мерзкая вдова из швейной мастерской. От вдовы пахнет яблоками, и она чем-то неуловимо похожа на Анну-Лизу и Анну-Марию, и от этого становится только хуже.

Исчерпав все средства, Лео вспоминает, что он может сделать кое-что нехорошее. Нехорошее выливается в пожар и шесть обгорелых трупов. Огонь перекинулся на соседний дом. Лео так никогда и не узнает, кто написал Анне-Лизе письмо, но в Хаффелберг она так и не возвращается, как и ее мать. И только к весне приезжает Анна-Мария, и от нее тоже пахнет яблоками, и в ее голубых глазах непреклонность безмятежного неба.

«Мы все виноваты», — говорит Анна-Мария, — «Лиза теперь боится тебя. Анна-Мария просит Лео не делать глупостей, остыть, возможно, позже сестра передумает. Анна-Мария обещает молиться за нее и за Лео, и Лео впервые задумывается о том, какая же из сестер по-настоящему любила его. Через два дня он узнает, что Анна-Мария приняла постриг и ушла в монастырь.

В церкви начинается пожар, и его едва успевают потушить. Лео чувствует, что разрушает все вокруг собственными руками. И он знает, кто в этом виноват. Марцель вынырнула с воспоминаний так резко, что его опять замутило. Сорн лежал тихо, уставившись в потолок широко открытыми глазами и мелко дышал. Было жарко, как в аду.

Ночник почему-то погас, и в комнате стало абсолютно темно. Только за окном мерцало что-то рыжеватое, то ли молнии, то ли зарницы, то ли сполохи пламени. «Так почему?» Тихо, но настойчиво спросил Марцель, не торопясь разрывать телепатический контакт окончательно. «Мне тоже досталось, знаешь ли, но я ведь не кипячу всем мозги направо и налево. Почему?»

Цорн бессмысленно простонал что-то и закатил глаза. Марцель безжалостно встряхнул его, не позволяя сползти в беспамятство, и повторил вопрос. «Яблоки», — вдруг сказал Цорн неожиданно ясным голосом. — Чего? — Марцель опешил. — Она всегда возвращается в город. Отец писал это. Так же громко и стеклянно продолжил Цорн. — Самое первое.

Если убить ее, то проклятие спадет. В сказках всегда так. Убить причину, убить злую ведьму. Ведьмы пахнут яблоками. Марцель бы, наверное, спросил о чем-нибудь еще, но тут рухнула стена. А за ней был огонь. — Как? — выдохнул Марцель, чувствуя, как сквозь пелену долгой бесчувственности пробивается чистый ужас. Все западное крыло дома, как корова, языком слезало.

Жар шел такой, что глаза слезились. — Ты же не можешь сжечь то, что не видишь, сволочь! Цорн то ли раскашлялся, то ли рассмеялся, и вдруг начал кричать. Громко, на пределе старческих легких, со зверинными подвываниями. В голове у него творилось что-то жуткое, ни одной цельной мысли, только пламя, адская боль и медленно рассыпающийся карточный домик. А настоящая крыша уже трещала, и падали на пол обгорелые куски, а шкаф за кроватью шатался так, будто его раскачивали, и хлопала верхняя дверца, из-под которой свесилось что-то длинное и белое.

Марцель отпрянул и сверзался с кровати, овдирая локти. Огонь пожирал комнату. Пол начал прогибаться, как живой, и снизу тоже шел убийственный жар, а ноги подламывались и проскальзывали по ковру, словно под каждую коленку вогнали по целому шприцу редокаина, и в глазах плыли золотые пятна.

«Нет, нет, нет», — как заведенный барматал Марцель, спиной отползая к окну, не в силах отвести взгляд от огненного кошмара в трех метрах впереди. «Не хочу, не так, не рядом с этим». От мысли, что он сдохнет в одной комнате со свихнувшим сапирокинетиком, в кислом запахе старческого пота и нестиранного белья, у Марцеля горло подкатила тошнота. Ковер под ногами сбился в складки, содранную кожу на ладонях соднила, и сухой раскаленный воздух царапал растрескавшиеся губы.

«Я ведь, правда, здесь сдохну», — с легким и каким-то спокойным удивлением прошептал Марцель. «Никто не придет, никто не придет». Шкаф все-таки рухнул, вперед, погребая цорна под ворохом обломков и пылающих тряпок. Марцель сделал отчаянный рывок и уперся спиной в стену. От окна над головой слабо тянуло прохладой. — Никто не придет. Я сдохну тут один. Я действительно…

Обдирая ногти до мяса, Марцель подтянулся к подоконнику, потянул створки раз, другой, пока они не разошлись в стороны, и перевалился через грязную доску вниз, смахнув заодно горшок с засохшей геранью, а внизу под окном были кусты, и что-то ткнулось в бок, ошеломляюще больно, до белых искр перед глазами.

Марцель сам не понял, как сумел проползти еще метр, два, три, целых четыре метра перед тем, как позади что-то жутко грохнуло, и со всех сторон посыпались горячие тлеющие обломки, а ноги страшной тяжести вдавило в землю. Он рванулся раз, другой, и обмяк, утыкаясь лицом в согнутую руку. Подыхать было жалко и жутко.

Марцель прикусил запястье до боли и зажмурился. Где-то далеко улья реки трепала за ушами томных пушистых кошек с умными глазами и улыбалась. Шелтон на арендованном седане ехал по дороге на Коблендс и всматривался в дождливую темноту. Может, он даже хотел вернуться через пару дней и забрать напарника и пока не знал, что уже слишком поздно. Наверное, он узнает об этом на следующий день, прочитав в газете о пожаре в Хафельберге, устало потрет виски, а потом обратится в банк и заблокирует счет Марцеля.

Или просто сотрет данные о напарнике. Он это умеет, вплоть до медицинской страховки на фальшивое имя. А потом уедет разбираться с Блау, или искать Нуаштайна, или все вместе. Но сюда он не вернется. Когда Мартель подумал об этом, то накатило такое облегчение, что даже боль в придавленных обожженных ногах притупилась, и тягучая пульсация в правом боку почти затихла.

Шелтон сюда не вернется, и не придется извиняться перед ним за идиотское поведение. Шелтону ведь плевать, он просто перевернет эту страницу и никогда не увидит обгорелый труп напарника. А горелые трупы всегда уродливые и жалкие. Я всего лишь исчезну. Марцель выдохнул, стараясь расслабиться, и начал вспоминать. Ничего конкретно, ни сцены из прошлого, ни разговоры, ни лица, только звук и ощущения.

Грохот волн и холодный, соленый воздух, пахнущий йодом. Вода пребывает со всех сторон, захватывает и утягивает на глубину, в бесконечно прекрасную, непознаваемо сложную, гулкую темноту, пока давление не распыляет его на молекулы, превращая в часть этой воды и тьмы. Если бы Марцель мог выбрать способ, то умер бы так, растворившись в чужом разуме.

Иллюзия самовнушения была такой полной, что он даже почувствовал океаническую прохладу, вдохнул, улыбнулся и позволил себе исчезнуть.

Ты настолько хотел сдохнуть, придурок?

Да, — ответил Марцель, и только потом осознал, что он может говорить, может говорить, и дышать, и жить, видеть тоже мог, в оранжевых сполохах догорающего пожарища, в слепящей белых потоках света автомобильных фар. С неба низвергался дождь, сплошной стеной, и все болело, и было ужасно холодно, и Мартир лежал на чем-то теплом и живом, и его гладили по голой спине, бережно и настойчиво.

— Почему? — Голос был Шелтона, и интонации, и даже запах, но Марцель так и не мог поверить. — Потому что я придурок! — он закрыл глаза и потерся щекой о совершенно мокрый кашемировый свитер. — Ты же сам сказал. Настоящий, едва ли не осязаемый океан грохотал вокруг, окатывал солеными брызгами и вымывал из разума сладковато-гнилостный привкус безумия.

Где-то рядом догорал дом цорна и тянуло гарью, но это было уже неважно. — Тебя только выпусти из виду, тут же образуется гора проблем. Странным хриплым голосом ответил Шелтон и замолчал. Марцель поёрзал немного и спросил то, что хотел узнать с самого начала. — Зачем вернулся?

За тобой. — Очень смешно. Обделаться можно. А серьёзно? Марцель чувствовал, что начинает захлёбываться истерическим смехом, но успокоиться никак не мог. Дыхание безнадёжно сбилось. — Ты же, наконец, освободился, избавился, да? От балласта, от психа. Я же всегда знал, что тебе надоест, что это всё временно, пока я тихий и удобный.

А сейчас одни проблемы. И лучше сдохнуть с пользой, чем свихнуться. — Марцель. Шелтон умел заставить его заткнуться одним словом, одним именем. — Посмотри на меня. Стратег уперся ладонями ему в плечи и легко заставил привстать. Марцель инстинктивно открыл глаза и увидел наконец лицо напарника.

Бледное, заляпанное грязью и сажей. — Смотрю. Голос охрип окончательно. — Я никуда не уезжал, — тихо произнес Шелтон, не отводя взгляда, и глаза у него были сумасшедшие и потерянные. Конечно, я знаю твои страхи и использую их, чтобы тобой управлять, но постоянно лажаю, потому что ты не управляем.

Когда ты сбежал, я отнес чемоданы в машину и отправился искать тебя на улице, чтобы сразу поймать и усыпить, вывести из этого чертова города в безопасное место и уже там думать, как решать проблему пирокинетика и Ноаштайна. Не имею понятия, где мы разминулись, но когда я вернулся, то нашел только твою трогательную записку. Знаешь, у меня тогда появилось ощущение, что я тебя только что убил собственными руками.

Это было достаточно больно. Ч-чего? Крыша у меня все-таки поехала. Точно. Вряд ли я сам бы успел сюда добраться, даже на машине, потому что дороге развезло. Но, к счастью, не только я оказался заинтересован в том, чтобы ты выжил. Шелтон с кривой улыбкой поднял руку, запустил Марцеле вспутанные волосы на затылке и слегка потянул.

Ты правда идиот, если настолько уверен в своей ненужности и ничтожности, и я не знаю, что с этим делать. Мне действительно нужны были рычаги давления на тебя, пусть даже такие жесткие, иначе мы оба под откос полетим. Но я и думать не мог, что твои внутренние монстры разрастутся настолько, что сожрут нас обоих. Стратегия не работает там, где задействованы эмоциональные привязанности. Это аксиома. Наверное, я тоже идиот. Уголки губ у него снова болезненно дернулись.

Может, стоило попытаться немного больше тебе доверять, Марцель? Ты меня называешь по имени? Разумеется. Если ты помнишь, это я его и придумал. «У меня сестру зовут Марси, ты на нее похож». Марцель подавился смешком. «На девчонку?» «На мою старшую сестру», — кмыкнул Шелтон, — «на человека из моей семьи.

Посмотри на меня, не так, как сейчас, телепатически». Марцель сразу понял, что он имеет в виду, но не поверил. «А можно?» Это самый быстрый способ развеять все недоразумения. Впрочем, подозреваю, что еще пожалею об этом. Шелтон закрыл глаза. И тогда Марцель понял, да, действительно можно.

Он развел руки стратега в стороны, а сам залез ему под свитер. Вдвоем там было тесновато, но зато кожа к коже, близко-близко, и телепатический контакт выстроился меньше, чем за секунду. Марцель немного подождал, вслушиваясь в рог от океанских волн, а потом нырнул. С головой, едва ли не растворяясь в чужом сознании, в самую-самую глубину. Шелтон и вправду был сложно устроен.

Марцель раньше и не представлял, насколько. Океан — это не только холодные и теплые течения, сокрушительные волны, приливы и отливы, это еще айсберги, затонувшие корабли, пиратские клады, жуткие глубинные чудовища и нелепые мелководные зверюшки, бездонные впадины, ядовитые твари, водоросли, кракены и русалки, огни святого Эльма, рыбы, мертвецы, медузы, песок и камни, солнце, небо и луна и все, что может отразиться в океане.

Шелтон постоянно думал о десятках разных вещей одновременно, от банковских операций до подробностей переговоров с Блау, и это не было сюрпризом, но то, что он так же полно может переживать и эмоции, бояться одновременно сотни нежелательных исходов, грызть себя же, день за днем мусоля свои ошибки, не прощая себя ни за одну из них, надеясь на тысячи благополучных выходов из тупика и… И еще у океана было сердце.

Оно билось в самой глубине, туда, куда не доплывали ни рыбы, ни монстры. Оно не было чем-то драгоценным, всего лишь задавало цель смысл, диктовала ритмы приливом и отливом, теплым и ледяным течением. Оно было маленьким, почти абстракцией, математической точкой отсчета, условной величиной, без которой все теряло смысл.

Месть Блау, попытки научиться управлять своими способностями, поездки к доктору Леоне, банковские операции и махинации. Его единственная, существующая теперь семья, Марцель Шванг, — Чокнутый телепат. — Я? — Марцель вынырнул из его сознания и из-под свитера задыхаясь. — Ты.

Спокойно подтвердил Шелтон и моргнул. Ресницы у него слиплись от влаги. — Когда Блау и Шельдерская группировка отняли у меня возможность когда-либо вернуться к семье, не рискуя навлечь на нее угрозу, рядом был только ты. Я знаю, что ты преследовал свои цели. Стабильность разума при наличии телепатических способности и прочее, но это все не так важно. Мне тоже нужно было за что-то зацепиться, за кого-то.

Я выбрал месть Блау и тебя. А потом случилась Ирэн, ты знаешь. — Прости, — Мартель отвел глаза. — Я знаю, что ты ее очень любил. Это был твой шанс получить нормальную семью, ну, по которой ты скучал. Чтобы куча детей и родственников разной степени шезанутости. «Ой, извиняюсь!»

Шелтон хохотнул. «Примерно так, разными степенями шизанутости ты меня точно обеспечил, а тогда с Ирэн мне пришлось делать выбор, а то, что достается высокой ценой и ценится больше. Ты мне достался ценой Ирэн, так что придется соответствовать, быть за мамочку, за папочку, за брата и за сестру Марси, закончил он покорно и засмеялся.

От смеха болели ребра, но все было хорошо. Шелтон нес чушь, не следя за собственной речью, но Марцель ухватала чувства и ощущений. Шелтон считал его семьей, частью себя, не вдаваясь в подробности статуса и нюансы определений. — Ты в курсе, что хрень несешь? — Разумеется. Я всего лишь пытаюсь говорить на одном с тобой языке.

Хочешь сказать, что я обычно хрен несу? — Как правило. — Сволочь! — с удовольствием констатировал Марцель. — Странно. — Дождь закончился? — Нет, — ответил голос, и это был не Шелтон. — Рано пока. Иногда все, что я могу сделать, — это подержать зонтик в нужный момент. Я рада, что ты жив, Марцель.

Спасибо, Курт. — Ульрике? Она была по-прежнему в черном, с убранными в хвост волосами. Кошки терлись у ее ног, грязные и мокрые, как маленькие чудовища. — Ага. Вставайте, мальчики, простудитесь. Марцель ухмыльнулся и мужественно попытался подняться на ноги, но тут силы закончились. Разом, словно кто-то отключил рубильник. Навалилась боль, на ноги, на отбитый бок, в глазах заплясали белые и золотые круги.

Мокрая земля уютно ткнулась в висок. Ульрике выругалось, Шелтон обошелся коротким «все ясно», а потом Марцеля вздернули за плечи, как куклу на шарнирах, и поволокли к машине. Стратег сел за руль, а Ульрике осталось на заднем сидении вместе с Марцелем — придерживать на поворотах, гладить по спутанным волосам, щекотно касаться плеча и отвечать на глупые вопросы.

Как вы меня нашли? Двигатель взревел, когда машина увязла в размягшей дороге, но звук казался далеким и ненастоящим, как бормотание включенного телевизора в соседней комнате. — Твой друг уже знал, кто пирокинетик. Остальное было легко. Кончиками пальцев она вычерчивала круги у Мартеля на лопатках, и от этого тягучая боль отползала куда-то за границу восприятия.

Шелтон говорил, что дороги развезло. — Это так, — негромко подтвердил стратег. Машина взревела еще громче, но почти сразу же ход выровнялся. — Я пытался проехать по короткой дороге, но она грунтовая, а весь последний день шли аномально обильные дожди. Пришлось развернуться и ехать обратно. Но тут, к счастью, я встретил ульрики, и она подсказала объезд по бетонке.

Ни разу не слышал про бетонку здесь. — Она есть, просто ей не пользуется, — Сонна подтвердила Ульрике. — А потом мы издалека увидели зарево пожара. Жутковато было. Мартель поёжился, по спине холодок пробежал. — Я думал, что сгорю там к чертям. — Так почти наверняка и случилось бы, — отстранённо произнёс Шелтон.

Но вдруг палил дождь, необычно сильный, я бы сказал, тропический. Нам даже пришлось остановиться на пару минут и переждать, но зато огонь стал гаснуть. — Какой я везучий! — довольно улыбнулся Марцель в колени Ульрике. — Везучий! — согласилась она и почесала его за ухом. — Ты очень хороший. Я для тебя все сделаю. Чего ты хочешь?

Тебя в вечное владение, большую семью и спасти мир! — хмыкнул Марцель. Ульрики на мгновение замерла, а потом продолжила гладить его по плечам. — Я не против. На некоторое время Марцель задремал, но когда машина подскочила на кочке, неудачно повернулся и едва не взвыл от боли в боку. Ощущения, притупившиеся из-за эйфории от встречи с Шелтоном, вернулись в полной мере.

Даже просто дышать было трудно. — Э-э, Шелтон, — сипло окликнул Марцель напарника. — Слушай, а я это… Сильно покалечился. — Всё в относительном порядке, — мягко ответил тот, — но ещё немного левее, и тебе бы пробило желудок, и тогда даже я бы не успел ничего сделать. Ты крайне неудачно упал на острую ветку. С ногами полегче, множественные ушибы, поверхностные ожоги и прочее.

— Ты меня лечил? — в упор спросил Марцель. Марцель. Ровный голос напарника и успокаивающие интонации вместо привычных недовольных придурков и идиотов немного пугали. «Эм, сам-то как? Опять иголки?» «Ты идиот», — так же ласково откликнулся Шелтон. Во-первых, хватит разглашать секретную информацию. Во-вторых, да, Марцель, мне нужна боль для стимуляции способностей.

Но никто не говорил, что это обязательно физическая боль. Марцель обдумал его слова и основательно завис. Потом обдумал еще раз и решил, что ему это снится. А тем временем машина выехала на нормальную дорогу, и ход стал ровнее. Тихий гул мотора убаюкивал, и постепенно Марцель провалился в пограничное состояние между бредом и сном.

Он смутно чувствовал, как машина останавливается, как хлопают двери, как его тащат вверх по лестнице, ругаясь в пол голоса, как стаскивают с него остатки обгорелой, изорванной одежды, как бережно моют в четыре руки под тёплым душем, и кто-то осторожно поддерживает голову, чтобы в уши вода не попала. В памяти отпечаталась мягкость полотенца, колотьё в боку при каждом неосторожном движении, прохлада свежих простыней, слабый запах ментола и собственный хриплый шёпот.

— Ну, куда вы, а? Я один, что ли? Чёрт! — Умру, ага, сволочи, не уходите. Марцель упорно ловил чьи-то руки и пытался подсунуть их под щёку вместо подушки, ругался, ворчал и огрызался, откровенно ныл сквозь сон, пока Ульрике не сказала что-то тихое и неразборчивое, а потом заскрепели сдвигаемые кровати. — Сссс!

Это точно была Ульрике, только она умела обнимать так уютно и успокоительно. — Не дрыгайся, он скоро придёт. Только ополоснется немного, ладно? Угу». Покладисто согласился Марцель, счастливо позволяя обнять себя со спины и прижаться тесно-тесно, согревая. Разум заполнили чужие разноцветные сны, яркие и фантасмагорические, как тропические птицы. А потом еле слышно щелкнула дверная задвижка, погас ночник, матрас немного прогнулся, и в ножке кровати лениво ударили океанские волны.

Мартель ревниво разворошил одеяло, собственночески подпихнул себе под живот чужую руку, оцепился пальцами во влажное ещё после душа плечо, выслушал поток беззлобных придурков и отключился. Просыпался он дважды. Первый раз, когда Ульрике ненадолго отлучилось куда-то и потом неосторожно наступила ему на ногу, пробираясь к своему месту у стены, второй — уже ранним утром.

Солнечный свет настырно пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Одеяло сбились в чудовищное гнездо, одно плечо вдавливало в матрас пули реки, умудрившиеся к тому же закинуть ногу Марцелю на живот, другое — Шелтон, у которого Марцель неосмотрительно увёл во сне подушку. Руки онемели до полной нечувствительности, в боку стреляло, но никогда Марцель не чувствовал себя лучше.

Позже выяснилось, что столкновение с пирокинетиком не прошло бесследно. То, что Шелтон дипломатично назвал «небольшими ожогами», на практике адски зудело и заживало удручающе медленно. Новая кожа была слишком чувствительной, по-детски нежной и совершенно безволосой. Марцель бесился, а Шелтон неизменно отвечал, что может только сделать её всю такой же, но никак не вернуть старую.

На рану на боку Марцель вообще старался не смотреть лишний раз, а когда приходилось менять повязки или воздействовать на нее биокинезом, трусливо закрывал глаза и глушил телепатию, потому что иголок под ногтями для стимуляции Шелтону было слишком мало. «Я постоянно жрать хочу и спать, это нормально?» мрачно поинтересовался Марцель вечером третьего дня. «Вполне», — безмятежно ответил стратег, не отвлекаясь от переписки с кем-то через почтовый агент.

«Когда есть обширные повреждения, то приходится восстанавливать много тканей. Организму нужно где-то брать материал и энергию. Ульрики обычно уходила куда-то на целый день, но к ночи обязательно возвращалась, залезала в кровать и обнимала Марцеля руками и ногами. Правда, он сам в это время обычно уже крепко спал. На пятый день сил стало больше, а боли меньше.

На месте раны на боку остался уродливый белый шрам, но Шелтон обещал, что со временем он рассосется. К обеду Марцель даже спустился вниз, пообщаться с вальцами и попробовать угадать, какую лапшу напарник развесил им по ушам. — Фу! Как банально! — возмутился Марцель, когда пожилая пара ушла в гостиную смотреть телевизор. — Мог бы придумать чего-нибудь пооригинальнее падения с лестницы. Пошлость какая-то.

Зато никто не задает вопросов. Хмыкнул Шелтон и подпер щеку кулаком, пристально глядя на напарника. — Ты сегодня себя хорошо чувствуешь? — Ну, сносно. — Как насчёт небольшой работы? Шелтон уже и не пытался играть роль застенчивого профессора. Любимые кольца и чёрные водолазки снова отвоевали место в гардеробе. Марцель покосился на оскаленную змеиную пасть, серебряное кольцо на среднем пальце и хмыкнул.

— Смотря какая работа. Скажем, потрепать нервы Герхарду Штернбергу. В конце концов, пора бы нам и выкурить из норы Нуаштайна. Марцель вскочил, чувствуя, как лопается мыльный пузырь апатии, душивший его в последние дни. — Ух ты! Сейчас переоденусь и идем. А что так срочно? Шелтон захлопнул крышку ноута.

Да так, птичка напела кое о чем. У тебя десять минут. Он управился даже раньше. Вытащил из чемодана чистые джинсы, водолазку, нашарил в пакете с носками пару одинаковых, в торопях напялил на себя и слетел по лестнице, на ходу ныряя в толстовку. «Я готов. А ты?» Шелтон уже стоял в дверях. «Нам нужно в ту рощу, где была стычка с ищей Камиблау. Помнишь дорогу?» «Еще бы».

Марцель едва ли не приплясывал от азарта, хотя Бог все еще болел от резких движений. «Расскажешь по пути, а? Почему именно туда?» «Хочу проверить одну теорию». Так же туманно откликнулся стратег. «От тебя требуется только считать память Герхарда за последние сутки». Энтузиазм разом выветрился. Мартель присел на табуретку и начал неторопливо шнуровать кроссовки. «Не доверяешь мне, а?»

Шилтон машинально стащил кольцо со среднего пальца и также медленно надел его снова. «Доверяю». Провокационно улыбнулся он. «Но так будет веселее. Поверь». Океанские волны шелестели загадочно и непреклонно. Марцель смирился. — Веселее, ага. Шелтон заболел, что ли? После достопамятного ливня прошла уже почти целая неделя, но земля до сих пор была сыровата.

В городе потоками воды вымыло кое-где булыжники из мостовой, и теперь дыры были огорожены красными лентами до приезда ремонтной службы. В саду прямо за площадью осыпались почти все яблоки, и теперь лежали под деревьями желто-бордово-красным ковром. Марцель слазил через забор, выбрал себе одно, вытер полой футболки и всю оставшуюся дорогу аппетитно хрустел. Шилтон косился на яблоко, но ничего не говорил.

Хочешь? — Я с этой стороны не кусал, — брякнул Марцель, а стратег неожиданно кивнул. — Давай. — М-да, день проходит под знаком тотального охренения. Тропинка, как ни странно, была почти сухой. Только кое-где оставались пока сырые участки, и на них Марцель заметил свежие отпечатки кроссовок. «Как думаешь, кто здесь прошел?» Он присел на корточке и тронул застывший след пальцем.

Под ногтем осталась черная грязь. «Высокий белый мужчина, молодой, спортивный, в кроссовках Фубер коллекции этого года», — хмыкнул Шелтон. — Впрочем, возможно, я и ошибаюсь. — Ага, ага, таким сволочным тоном не ошибаются. Когда они добрались до рощи на вершине холма, Шелтон взглянул на дорогу, ведущую вниз, и отправил напарника погулять, а сам присел на качеле с ноутом.

Марцель заметил это краем глаза и вздрогнул. На секунду вместо стратега померещилась Рут и в груди кольнула. Призрачно невесомо зазвучали музыкальные переливы, то ли в воспоминаниях, то ли все-таки наяву, но где-то невообразимо далеко. Если бы у меня было побольше мозгов и решимости, то она осталась бы жива. Внизу под холмом лежал город, побитый дождем, но все-таки живой.

Высилась колокольная башня монастыря, блестел в по осеннему тусклам солнце флюгер на ратуше, кто-то спешил на работу, кто-то в магазин, от кого-то ушел муж, кто-то медленно умирал в больнице, кто-то нянчил орущего младенца и задыхался от нежности, кто-то написывал аккуратным почерком приглашение на свадьбу, кто-то бродил по чужим мирам в городской библиотеке. И шум мысленных голосов сливался в ненавязчиво всеобъемлющую мелодию, которую могла сочинить Рут, а мог и пестрый флейтист из сказки Ульрики.

Эта мелодия кошкой терлась у колен мартеля и утягивала его вдаль, во времени и в пространстве. — Слушай, чувствуй, живи. Монстр ушёл из города. Или ненадолго уснул. — Шванг, — негромко произнёс Шелтон, но звук голоса пробрал до костей.

— Пора. — Смотри, там, на подъёме. Марцель вскочил на ноги, отряхнул джинсы от ссора и рванулся к тропинке. — Это он? — спросил, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. — В кожаной куртке и с плеером? — Ты видишь здесь кого-то еще? — смешно вздернул в брови Шелтон. — Пока ждем. Через пару минут он будет здесь, и давай отойдем с тропы.

Что-то меня тянет на сюрпризы. Герхард, как выяснилось, сюрпризов, напротив, не любил. — А, это вы, профессор, и… э… Шванг… протянул он дружелюбно, но Марцель успел заметить, как на мгновение у него исказилось лицо от паники. На дне холодного мысленного потока мелькнуло что-то тёмное. «Не ожидал вас тут встретить. Гуляете, да?

Вообще здесь очень красивые виды. Лучше, наверное, только в горах». Герхард мягко перебил его Шелтон, выступая вперёд. Большие пальцы за кожаным ремнём на поясе, металлические кольца опасно поблескивают, чёрная водолазка, чёрные джинсы, сумрачный взгляд и улыбка ангела. — Хватит нести чушь, ты ведь знаешь, зачем мы здесь. Герхард бледнее отступил на шаг, оглянулся беспомощно, надеясь увидеть рядом хоть кого-то, случайного прохожего, нежданного свидетеля, кого угодно, лишь бы не оставаться наедине с этими.

— Совершенно не понимаю, о чем вы, — пролип эталон, машинально теребя молнию на куртке. — Но на всякий случай напоминаю вам, что я офицер полиции. — А я — нет, — заговорщическим шепотом сообщил Марцель и радостно оскалился.

Герхард сглотнул и сделал еще шаг назад. — Даже больше скажу. Я вовсе не профессор. Шелтон не двигался с места, просто улыбался и смотрел потемневшим взглядом, но от этого даже у Марцеля коленки начинали подгибаться. — Вы ведь умный человек, Герхард, и понимаете, что значит такое признание? — Нет, — предушённо сказал он, и сознание на долю мгновения заполнило одна мысль.

— Нет, нет, нет, они убьют меня, пожалуйста, нет. — У меня нет оружия, Герхард, но убежать ты всё равно не сможешь. Тем же спокойным голосом продолжил Шелтон. — Не волнуйся, больно не будет, мы просто заглянем в твою голову. — Шванг, он твой. Марцель только этого и ждал. Всё, что успел сделать Герхард, — отступить на ватных ногах, на шаг, другой и выставить вперед руки.

Марцель с разбегу толкнул его в грудь, повалил на землю, сел ему на живот и коротко приказал «Лежать и не двигаться!». Герхард побелел как бумага. «Что, что ты будешь делать?» Марцель ухмыльнулся и наклонился к самому его лицу. «Ничего из того, о чем ты только что подумал, шалынишка. Не надо!» Герхарда колотила такая дрожь, что Марцелю даже стало его немного жалко.

Шелтон подобрал сумку с ноутом и подошел ближе, явно получая удовольствие от происходящего. — Ты что ноешь как маленький, а, геро? — протянул Марцель и откинул с лица Герхарда повлажневшую челку. Затем погладил с нажимом большими пальцами скулы, очертил линию бровей. — Расслабься уже, правда. Пытать тебя никто не собирается, не наши методы.

Мы обычно действуем тихо и чисто. Кстати, ты, скорее всего, вообще не узнал бы, что уже сдал своего драгоценного Ноа, потому что Шелтон предпочитает управлять ситуацией издалека. Там обрывок информации, здесь, и приз уже в руках. Сечёшь?» Марцель, продолжая трепаться, прижал ладони к его щекам, чтобы настроиться на контакт, но холодный поток разума все так же упрямо выталкивал наружу, несмотря на то, что паника захлестнула Керхарда с головой.

«Конечно, Сечош, ты же у нас неплохой стратег, оказывается. Так вот, все, что сейчас происходит, это небольшой подарок мне от дорогого напарника», — ухмыльнулся Марцель и потянул молнию вниз, расстегивая куртку. Под курткой у Герхарда оказалась форменная рубашка с мелкими тугими пуговицами. «Он знает, как я люблю возиться с мозгами стратегов.

Вы все очень вкусные, правда, похожи на прохладную воду, только по-разному. Шелтон, как океан, а ты напоминаешь ручей, только глубокий. И мне интересно, какая в тебе скрыта глубина. С каждой расстегнутой пуговицей Герхарда все сильнее захлёстывал ужас. Мартель чувствовал себя так, словно идет по ручью вброд и с каждым шагом погружается глубже.

Но до настоящего омута было еще далеко. — Зачем вам это? Губы у Герхарда едва шевельнулись. — Зачем, — искренне удивился Марцель, разводя полы рубашки в сторону. — Вообще-то это наша работа. Нам обещали хорошо заплатить за голову Ноа Штайна, а достать его, похоже, можно только через тебя. — Но знаешь что, Герро, — шепотом протянул Марцель, засучивая рукава.

— Шелтон тоже стратег, как и твой Ноа, и он как-то проговорился, что не хотел бы отдавать нашему нанимателю такое сокровище, что-то вроде цеховой солидарности, м? Марцель прижал руки от локтя до ладоней к груди Герхарда и обхватил его плечи, потом наклонился и шепнул в ухо «Всё будет хорошо, с ним, снова, точнее, с ней».

Это стало последней соломинкой. Герхард невидяще распахнул глаза. Телепатический контакт был установлен. Марцель прижался щекой к его ключице и провалился в чужой разум. «Значит, все, что случилось за последний день, хорошо?» День, как выяснилось, выдался крайне насыщенный. Марцель вынырнул пьяным от обилия информации. Герхард оказался болезненно стеснительным, очень неуверенным в себе, идеалистичным и горячо верящим в справедливость, так, как он ее понимал.

Марцель в первый раз видел человека, который на полном серьезе, считал, что когда-нибудь наступит мир во всем мире и более того, строил планы, как достичь такого исхода. С учетом способностей стратега это немного пугало и завораживало. Герхард побаивался красивых женщин за сорок, до сих пор был слегка влюблен в Даниэлу, мечтал уехать в столицу и сделать политическую карьеру, а еще…

Еще он обожал своих племянников, брата и сестру, Клааса и Наоми. «Ну ни хрена себе!» Мартель зажмурился, пытаясь удержаться в сознании и не упасть в обморок. «Шелтон, а ты знал, что Ноа — это не Наоми, а они оба? Ну, Клаас и Наоми одновременно.

И он, в смысле Герхард, знал, что они работали на Блау и что пришлют именно нас. Ну, то есть не нас, а телепата и кого-то там еще. Ноа ждал, когда приедет телепат.

Нет.

Зачем он ждал, а? То есть, они… — Вот у них и спросим сейчас. Шилтон протянул Марцель руку. — Сливай мне воспоминания. Ты ведь сейчас увидел, куда ходил Герхард? — Увидел, — прохрепел Марцель, обеими ладонями обхватывая руку напарника. — Еду относить своим милым племяшкам. И лекарства. Они простудились. Кстати, ты откуда узнал?

Говорю же, птичка напела. Шелтон принял чужие воспоминания, даже в лице не изменившись. — Птица есть на логотипе штат-банка, а у Герхарда счет именно там. — Теперь понимаешь? — Нет. Убит осознался Марцель. — Я взломал его личный кабинет, и уведомления о снятии денег со счета приходили не только Герхарду, но и мне. Шелтон нахмурился, видимо пытался усвоить полученную информацию, не отвлекаясь от разговора.

За продуктами в доме Штернбергов-Веберов обычно ездит Эва на своей машине, изредка в сопровождении Агана. Но весь последний месяц Герхард почему-то совершал крупные покупки в том же супермаркете, расплачиваясь карточкой. Так понятнее? — Не совсем, — вздохнул Марцель и только сейчас обратил внимание на то, как дышит Герхард. Мелко, неровно.

Эй, ты что, тебе плохо? — У Герхарда текли слезы безостановочно и тихо, и скулы были в красных пятнах, а в сознании билась одна мысль. — Не справился. — Вопрос Марцеля он проигнорировал, но зато спросил сам, болезненно улыбаясь. — Теперь убьете. Смерти он не боялся совершенно. Даже больше. Сейчас он почти хотел, чтобы Марцель достал пистолет и выстрелил, чтобы не пришлось потом возвращаться в убежище к Наоми и Клаасу и видеть их там мёртвыми.

Марцеллю это всё настолько напомнило его собственную недавнюю истерику, что желудок неприятно скрутило. — В конце концов, сколько ему лет? Двадцать два? Двадцать три? Двадцать шесть? Вот подстава! Он же ребёнок ещё, с его-то воспитанием. Это не улица и не банда.

А тут сначала начальница чуть не изнасиловала, пришлось с позором в родной городишко возвращаться, потом дядя в полицию пропихнул, потом знакомая девочка умерла и другой, любимый дядя заодно, а теперь еще и два страшных преступника собираются прибить ненаглядных гениальных племяшек. Мдаа…» Судя по тому, как смотрел на Герхарда Шелтон, мысли у него бродили схожие. — Нет, — наконец, ответил стратег и сел на траву рядом с Герхардом.

— Мы не собираемся тебя убивать. Судьба женой Штайна зависит исключительно от его поведения. — Их поведение. — И от твоего. Будь умным мальчиком и не суй нам палки в колеса. Ясно? Герхард кивнул. Губы у него тряслись. Марцель чертыхнулся, натянул в рукав водолазки на ладонь и промокнул Герхарду лицо. — Малолетний, плаксивый кретин!

Припечатал, яростно растирая ему мокрые щеки. — Так тебе все вечно и будут уже сопли вытирать. — Сначала мамочка, потом суровый дядюшка Иоганн, потом Ноа, теперь вообще я. Да зашибись! — Шванг, время! — неделикатно напомнил Шелтон, но отошел в сторону, чтобы не мешать. — Да знаю я, — буркнул Марцель и впечатал обе ладони по бокам от головы Герхарда.

Так, все. Я понимаю, что у тебя стресс, что ты на самом деле с младшей школы не ревел и все такое, но не в этом дело. Да, тебя сейчас хорошо нагнули, но это бывает, кстати, со мной тоже периодически, типа такова жизнь, понял? Но это не конец света, и да, к слову, мёртвые не мстят и ничего не исправляют, так что перед врагами ломай

любую комедию, только выживай, а уже потом решай, что с этим делать, забыть, как жуткий позор, или мстить, ясно тебе? — Ты там скоро? Шелтон успел уже упилить метров на 30 вниз по тропинке. — Сейчас! — нетерпеливо рявкнул Марцель и свирепо взглянул на Герхарда. Глаза у того по-прежнему были на мокром месте, но разум более-менее пришел в порядок. — Вот так лучше. — Да, чуть не забыл.

Три часа двигаться запрещается! — спохватился он и подкрепил слова телепатическим приказом. — Ну, а чтобы ты здесь не загнулся… Марцель обшарил карманы Герхарда и нашёл мобильник. Без проблем разблокировал, влез в список контактов, прощёлкал до «Том, придурок номер один» и сунул под нос Герхарду. «Твой ненаглядный Томас Линдон, что ли?» «Нет». Быстро соврал он, и Марцель удовлетворённо кивнул.

«Самое то». Потом он набил короткое сообщение с истерической просьбой скорее прийти на помощь, но обязательно одному, потоптался грязными ботинками по форменной герхардовой рубашке, и напоследок пару раз пнул его по ребрам, досаден, пояснив «Это для достоверности, очень способствует возобновлению дружбы. Кстати, скажешь что-нибудь про нас с Шелтоном, и ты труп, как и твой дорогой Ноа, я гарантирую».

Ослепительно улыбнувшись, Марцель потрепал герхарда по волосам и побежал следом за Шелтоном. «Как прошла воспитательная работа?» спросил напарник, когда запыхавшийся марцель едва не навернулся перед ним на скользкой дорожке. — Хреново, — огрызнулся он. — Ненавижу идиотов. Таких убить легче, чем… чем… а чем что угодно. Он, стратег, пожал плечами Шелтон. — Это хорошие задатки. И хорошая связь, возможно. Герхард нам когда-нибудь пригодится.

Да и с Нолаштайном легче будет говорить, если на руках не будет крови Веберов-Штернбергов. — А ты будешь договариваться? — разом оживился Марцель, дурное настроение как ветром сдуло. — А о чем? А как же заказ Блау? Ухмылка Шелтона стала откровенно хулиганской. — Увидишь, Ванг, поторапливайся, нам еще полтора часа тащиться.

«Тащиться» оказалось самым подходящим словом. До заброшенного дома, где обосновались близнецы, и идти было километров пять, не больше, но по такой дороге, что под конец Марцель начал считать Герхарда едва ли не героем за то, что тот сумел пройти по ней и не сильно испачкать кроссовки. Даже Шелтон один раз оступился и едва не улетел с обрыва во враг. Но самым большим сюрпризом стало то, что классы Наоми их ждали.

Завидев издалека приветливо распахнутую дверь, стратег помрачнел, решив, что парочка Ноуэштайн скрылась, но Марцель дёрнул его за рукав. — Они там, и, слышишь, это джаз, что ли, как будто из старого радио. Шелтон сощурился. — Слышу. Да, похоже. И это не джаз, а фри-джаз. Метров за десять повеяло запахом свежезаваренного кофе.

Марцель вслушивался на пределе телепатических способностей, но не смог уловить ни намека на агрессию или хитроумную ловушку. Тем не менее, Шелтон качнул головой. Я первый, и готовься бить, если что. В прихожей никого не обнаружилось, в первой комнате тоже. Марцель, испытывая смутное чувство вины за грязные следы на вымытом до блеска старом паркете, направился дальше по коридору, туда, откуда густо тянуло кофе, и едва не растянулся на пороге, услышав приветливое «А мы вас ждали? Вашу ж мать!», поперхнулся руганью Марцель и беспомощно оглянулся на напарника.

— Они еще и говорят хором. Трэш какой-то. — Да, действительно. С любопытством откликнулся Шелтон и подтолкнул его вперед. — Заходи. Не зачем заставлять хозяев ждать слишком долго. Я тоже давно хотел увидеть вас, Ноа Штайн.

Или Наоми и Клаас. — Лучше Ноа. Так же единодушно откликнулись они. Мартель моргнул. Все это походило на навязчивое навождение. Близнецы были похожи до безумия, несмотря на разнополость. Даже телепатия пасовала, потому что два сознания работали настолько синхронно, что казались единым целым. Наоми и Клаас, одинаково сероглазые, русоволосые, с короткой стрижкой перьями, в абсолютно идентичных бесформенных свитерах с высоким горлом и узких джинсах, в обнимку сидели на продавленном диване.

Перед ними на столике были горой сваленной сладости, стоял полный кофейник, скрытый пакет молока, сахарница и три чашки. Одна большая и две маленьких. — Кофе? — Лукаво поинтересовался правый близнец. Голос был слишком низкий для женского, но слишком высокий для мужского и не самый приятный, но его звучание чего-то завораживало.

— А он не отравлен? — буркнул Марцель и плюхнулся в кресло, пододвигая к себе кофейник. — Ты класс или на оме? — Не отравлен. Хихикнул близнец. «Я Наоми, но это неважно. Мы не разделяем себя на части, имена это только для остальных. Пей, Марцель Шванг, и не бойся». Ульрике сказала, что ты хороший, мы верим.

«А вы её знаете?» Марцель придирчиво осмотрел чашку, открёб что-то подозрительное со дна ногтём и налил кофе. Кинул два кубика сахара, понюхал молоко, но добавлять не рискнул, Слегка попахивала кисловатым. — Ну, да, — кивнул Класс и потёрся щекой о плечо сестры. — Мы дружили. А года три назад она попросила заехать в город и помочь ей кое с чем, но всё никак не получалось.

Только месяца два назад выпал случай. — Выпал случай и триста миллионов, — понятливо кивнул Шелтон и обратился к Марцелю. — Подвинься. Тут на двоих места хватит. Кресло широкое. «И сделай мне кофе». «Да, Ноа, именно о трехстах миллионах я и хочу поговорить». Вопрос один. Ноа переглянулись. «Как? Делить будем?»

«Именно». Наливая кофе в чашку, Марцель чувствовал, что у него потихоньку едет крыша. «Твои предложения, Курт Шелтон». Стратег вежливо улыбнулся. «Мне 299 миллионов и 1500 шванку на карманные расходы». Близнецы одновременно потянулись к кофейнику, чашке, пакету с молоком и сахарнице. Четыре руки сделали кофе, сунули в чашку две соломинки и только потом посмотрели на Шелтона.

«Твои аргументы. Для нас условия что-то невыгодные». «Очень выгодные». Улыбка Шелтона стала раза в два шире. Во-первых, я вас не убиваю, во-вторых, остается жив и здоров Герхард Штернберг, которого вы до сих пор надеетесь втянуть в свою банду стратегов, будущих властителей идеального мира.

В-третьих, я беру на себя объяснение Сблау и инсценировку вашей смерти. В-четвертых, вам все равно не нужны кровавые деньги мафии. Так вы священнику говорили. Наоми задумчиво побулькала трубочкой в кофе, Клаас уставился на Шелтона в упор. — Говорили, да. Мы бы так или иначе не оставили их себе, отдали бы на благотворительность.

Так что ты сейчас не нас обворовываешь, милый Курт, а бездомных сироток. — В Евроконгломерате еще остались бездомные сиротки? В наше-то просвещенное время! — выгнал брови Шелтон. — Какой кошмар! Куда смотрит правительство? Теперь трубочкой забулькал Клаас, а Наоми оживилась. — Предлагаешь устранить правительство? — Предлагаю для начала согласиться на мои условия, а потом посмотрим, — произнес Шелтон и вытащил из груды сладостей вишневую карамель в хрустящей серебряной бумаге.

— Кстати, кто из вас все-таки взаимодействовал с Блау? Он так трогательно держал в тайне вашу внешность. — Мы по очереди, — хихикнули Ноа. — Он думал, что мы — это девушка, которая притворяется парнем, поэтому и не трогал. Временно. Хотел оставить нас для себя. Любовница и стратег — это так удобно.

Вы поэтому сбежали? Ноа опустили взгляд, разом, и у Мартеля холодок пробежал по коже. — Нет. Просто умер наконец человек, жизнью которого Блау нас шантажировал. Шелтон очень аккуратно развернул карамель и положил рядом с чашкой. — Сочувствую. Кстати, это вы подкинули Блау идею нанять для ваших поисков именно меня. Наоми положила голову к брату на плечо и вздохнула.

Не совсем. Мы искали кого-нибудь, кто в тайне копает под Блау. Таких много. Но Ульрике просила привезти в город того, кто умеет слушать. Когда мы узнали о вас, то подумали, что убьем двух зайцев одним выстрелом. — Пирокинетик и Блау? — Да, — вздохнули они и подняли глаза на Шелтона. — Извини, мы просто стараемся выжить.

И загрести жар чужими руками. Понятливо и как-то слишком уж добродушно кивнул Шелтон. А не проще ли было заложить взрывчатку в дом Сорно? Ну, или открутить газовые вентили. С его темпераментом хватило бы и газа, я думаю. Класс шумно втянул кофе через трубочку. Наоми улыбнулась. — Так это был Цорн! — Вы не знали.

Мы не умеем слушать, как он, — спокойно кивнул класс на марцеля. — А без этого охотиться на проклятого было слишком опасно. Сирена умерла, Даниэлла умерла, и даже Рихард умер. «Мы хотим жить». — Трусливая позиция, — сухо констатировал Шелтон и покатал пальцами карамельку по столу. — Как я и предполагал, вы нас использовали.

Раскидали подсказки, почистили базу полиции, убрав упоминания о себе. Нам пришлось хорошо поработать на вас, Ноа, а за работу принято платить. Моя цена — двести девяносто девять миллионов и пятьсот тысяч для шванка. Я уже говорил. Но отставили чашку и прижались друг к другу, переплетая руки. «А зачем тебе триста миллионов?»

«Двести девяносто девять», — скрупулезно поправил Шелтон. «Хочу купить тропический остров и отправить Шванка немного отдохнуть, а то он такой бледный в последнее время, бедняжка». «По чьей вине, интересно?», — огрызнулся Марсель и расплескал кофе себе на пальцы. «По их вине, разумеется», — невозмутимо кивнул Шелтон на Ноа, — «поэтому тебе еще полагается пятьсот тысяч».

«И что я на них себе куплю, по-твоему?» — «Например, плавки, чтобы купаться на острове». — «Угу, целый вагон плавок. И вообще, если это будет наш остров, я буду купаться голышом». Шелтон пожал плечами. Тогда, к примеру, небольшой подержанный самолет, чтобы перевести на этот остров свою уль-реке. Но смотрели на них, смотрели, а потом вдруг рассмеялись, и смех у них был совершенно разный.

У Наоми почти беззвучный, у Клааса в голос. — Кажется, мы договоримся! — ответили они, когда наконец успокоились. — Ты пригласишь нас на свой остров, Курт Шелтон? — Почему нет? Он поднял вишневую конфетку и осторожно лизнул ее. — М-м-м, я всегда за долгое плодотворное сотрудничество.

И вы ведь всё уже давно решили, Ноа, верно? — Верно. Они снова посерьёзнели. — Ты устранишь Блау? — Уже. Шелтон щелчком отправил конфету по столу, и Наоми поймала её и сунула за щёку. Утром мне пришло сообщение от информатора, что Блау пропал без вести во время небольшой заварушки за власть. «У меня есть все основания считать, что он погиб, потому что последним его видел человек, который недавно имел задушевную беседу с Шванком».

«Ах, вот как!» Наоми хрупнула конфетой, Клаас потянулся за кофе. «Интересно, на какой счет перевести деньги?» Шилтон протянул сложенный в четверо блокнотный лист. «На этот, в течение недели, несколькими траншами. Обманывать не советую, если только вы не намереваетесь присоединиться к Влау.

Не намереваемся. Хотите еще кофе? Невинная «хотите еще кофе» растянулась на два с половиной часа, а потом полил дождь и лил опять до самого вечера. Ночевать пришлось в логове Ноа и буквально на соседнем диване. И Марцель всю ночь нервно проворочился, пока Шелсон не ткнул его в бок со словами «Успокойся, до утра я подежурю. Но ничего страшного в итоге не произошло. Утром снова был кофе со сладостями, а затем долгая дорога обратно в Хафельберг.

— Ты правда собираешься с ними сотрудничать? — поинтересовался Марцель уже в гостинице, собирая чемодан. — И что мы делать сейчас будем? Возвратимся в Шельдорф? Блау-то кокнули. — Возвращаться нельзя. — загадочно улыбнулся Шелтон. Интуиция подсказывает, что через пару дней у кое-кого сдадут нервы, и этот кое-кто, в свою очередь, сдаст всю организацию службы по борьбе с организованной преступностью. Так что, если мы не хотим…

— А-а-а, ты поэтому уезжал тогда из города, когда вернулся с простреленной ногой? В восторге от собственной догадливости перебил его Марцель. — Но ведь даже… «Да», — хмыкнул Шелтон, — «скажем так, тот эпизод помог одному человеку осознать, насколько он далёк от идеалов мафии.

Да, кстати, послезавтра мы уезжаем. Арендованную машину я уже сдал, поедем на поезде до ближайшего крупного города, потом с другими паспортами на самолёте, ну, хотя бы в британскую зону. Там по ситуации сориентируемся. Так что, если хочешь попрощаться с Ульрике, делай это сейчас». Марцель как-то сразу растерялся. «Да, я думал, мы ещё хотя бы неделю здесь пробудем.

По-идиотски получается. Её сейчас вроде нет дома». «Так позвони ей». Шелтон покопался в мобильнике и кинул его напарнику. Вот с этого номера она звонила. Марцель попытался дозвониться, не вышло. Телефон в доме фрау Кауфер, любезно подсказанной Греттой, тоже не отвечал. В конце концов, Марцель просто набил сообщение и сел на подоконник с чашкой чая. На фоне вечернего неба темной громадой выселся монастырь.

Чашка в руке вдруг показалась невероятно тяжелой. — Ты куда? — удивленно спросил Шилтон, когда Марцель начал судорожно искать одежду почище и поприличнее. — Хочешь еще кого-то навестить? — Ага, сестру Ангелику. Он махнул рукой и выбежал из дома. До службы оставалось еще минут сорок, и Марцель носился по монастырю как ошпаренный, беззастенчиво приставая ко всем встречным с просьбой отвезти его к сестре Анхелике.

Наконец, одна из молчаливых монахинь указала ему на небольшую пристройку за храмом, которую использовали как местный музей. Анхелика действительно нашлась там. Некоторое время он стоял на пороге и разглядывал ее, седую старуху с удивительно прямой осанкой и ясным взглядом. Смотрел и сравнивал, с портретом на стене в кафе Линденов, с которого улыбалась ослепительная красавица, с воспоминаниями Цорна, где она была бледной и решительной, с ее собственными воспоминаниями, пронизанными ароматом кедров и солнечным светом.

А потом спросил. — Ведь этот Цорн приходил сюда в тот вечер, когда случился пожар, да? Мужчина в шляпе и в коричневом плаще. Ангелика вздрогнула и улыбнулась. Ей было больно. — Да, я слышала, он умер недавно.

Молния попала в дом во время грозы, и все сгорело. Он был хорошим человеком, Марцель, но ему очень не повезло. Марцель прошел и сел рядом с ней, взяв ее за руку. Пальцы были холодными, как у ожившего мертвеца. — Вы так говорите, потому что вы очень добрая, а он Он не был хорошим человеком, и не надо по нему горевать.

Я тоже плохой, кстати. Хороших очень мало. Анхелика качнула головой. На губах с тыла все та же растерянная улыбка. Неправда, хороших больше, просто некоторые хорошие люди очень несчастны, а несчастье делает нас жестокими. Некоторое время Мартель просто гладил ее ладонь, не зная, что сказать.

Вокруг было очень много старых предметов, книги, фотографии, мелочи под стеклянными колпаками, вроде бы имеющие отношение к монастырю, и ничего по-настоящему ценного, кроме последних лучей заходящего солнца, льющихся через высокое стрельчатое окно. — Вы его любили, да, Анна-Мария? Она засмеялась и почти сразу раскашлялась, сухая и надрывно. — Давно меня так не звали. — Да, любила, люблю.

Марцель хотел сказать ей, что Рут погибла, но так и не смог. Вместо этого он попросил. — Вы ведь увидите сегодня Декстера, то есть отца Александра, да? Тогда скажите ему, что мы послезавтра уезжаем на поезде в девять сорок, и если он хочет встретиться с Ульрике, пусть найдет меня сегодня. — Хорошо, — тихо пообещала сестра Анхелика. Она по-прежнему улыбалась, но как только Марцель переступил порог, заплакала.

«А что бы их всех?» Марцель оборвал телепатическую связь и закурил. К Шелтону он вернулся уже поздно ночью. Александр Декстер заявился к Вальцам прямо во время завтрака, якобы для знакомства с паствой. Он вежливо расспрашивал Гретту о жизни в Хаффельберге и напрочь игнорировал осторожные попытки стратега прощупать почву.

Марцель немного полюбовался на это, а потом встал из-за стола и направился к двери. Проходя мимо лжесвященника, он словно невзначай мазанул пальцами ему по затылку и скинул всю необходимую информацию. Время встречи, место, условия. «Ты куда?» Уже не особенно заботясь о поддержании имиджа, окрикнул напарника Шелтон. «В твоем состоянии я бы не советовал». «В госпиталь», — перебил его Марцель и ухмыльнулся.

До отъезда оставалось еще два неприятных дела, и с одним из них нужно было разобраться прямо сейчас. «Так, значит, госпиталь у нас за рекой, и два часа остается до встречи. Должен успеть». Больничный комплекс в Хаффельберге ничем не уступал такому же в любом из центральных районов Шельдорфа, разве что люди так не толпились в холле, а дежурная могла сказать, кто в какой палате находится, даже не заглядывая в компьютер.

— Иоганн Вебер, — задумчиво протянула она, украдкой разглядывая недочитанный роман, спрятанный за стойкой. — Вы ведь не его родственник. Второй этаж, номер 24, одиночная. — Спасибо, — улыбнулся вместо ответа Марцель, узнав все, что хотел, и перегнулся через стойку, касаясь ухоженной руки. — Не думай обо мне. Лучше книжку почитай.

Пока дежурная рассеянная листала роман, и думать забыв о странном посетителе, Марцель поднимался по лестнице, массируя ноющие виски. После двух высокоуровневых воздействий за короткое время голова начала побаливать, пока терпимо, но чувствительно. Иоганну Веберу, впрочем, было еще хуже. После приступа он целыми днями спал. Лекарства, возраст, общая усталость. Возле него постоянно дежурил кто-то из родственников.

Сегодня почетное место у изголовья занял очередной мелкий и белобрысый племянничек, но от него Марцель быстро быстро избавился, внушив непреодолимое желание пересидеть полчаса в туалете. Когда парень выскочил из палаты и пронёсся по коридору, телепат хмыкнул и толкнул дверь. На столике стояла ваза с солнечно-жёлтыми одуванчиками, и грековатый запах перебивал даже лекарственную вонь. Марцель выхватил один и размял в пальцах, пачкая кожу липким, быстро темнеющим соком, переступил с ноги на ногу.

Заставить себя разбудить больного старика было почему-то трудно. — А, это ты! Первые слова Иоганна отдавали разочарованием. Марцель сцепил руки за спиной. — Я ненадолго, — сказал он, глядя в сторону. — Так, заскочил извиниться. Я тут на днях убил твоего друга Лео, и не сказать, что сильно об этом жалею.

Иоганн резко выдохнул и закашлялся. — Ты не врёшь? Злости в его вопросе не было ни грана, лишь бесконечное недоверчивое удивление. — Не вру, — хмыкнул Марцель, — так что можешь перестать трястись за свою ненаглядную Эву. И да, кстати, о Штернбергах. Прекрати уже вешать на бедняжку Герхарда заботу о твоих цветочках.

Он эти монстеры с дефенбахиями на дух не переносит. На этом всё. Бывай здоров, дедуля, — неловко оцелютовал Марцель и встал. — Погоди, — хрипло попросил Иоганн. Глаза у него были мутные, дыхание сбилось, и контрольная установка в изголовье кровати начала пищать. — Ты видел Эву? Она здесь? — Вроде бы, нет, — пожал плечами Марцель.

А что? — Здесь была женщина, — неожиданно ясным голосом произнес Иоганн. Она принесла корзину желтых цветов и села у окна. «Женщина в синем платье, совсем как у Эвы». Прибор запищал совсем дико, и Марцель поспешно выскочил из палаты, чтобы не столкнуться с врачом. Пальцы, вымазанные одуванчиковым соком, почему-то щипало.

Он бегом добрался до реки, а там присел, рискуя свалиться в воду с крутого берега, и начал старательно отмывать руки. До встречи с Ульрике в заброшенном саду за сгоревшей школьной пристройкой оставалось около часа. Этого хватило, чтобы обойти все прилежащие кварталы вдоль и поперёк, наворовать яблок и почесать за ухом пару вредных зеленоглазых кошачьих подростков, нежившихся на тёплых камнях школьных развалин. Ульрике, в отличие от тысячи-тысяч женщин, оказалась пунктуальной и пришла ровно в полдень, как и было назначено.

— Привет, — зевнула она, — и о чём ты хотел поговорить? — Э-э-э… — протянул Мартель, виновата, косясь в сторону. — Вообще-то это не я хотел… Извини… — Алекс, выходи, я тебя слышу… Зашуршали кусты, и Мартель заранее втянул голову, опасаясь заслуженной затрещины. Но гнев пал не на него.

Ты… — Ульрике разом стряхнула апатию и зашипела как кошка. — Какое право имеешь ты здесь находиться, когда… — Да. Александр Декстер, больше похожий на священника в своей теперешней одежде, в черной рубашке и джинсах, чем в прежней робе, легко перемахнул через остатки фундамента и подбежал к ульрике. Та шарахнулась, беспомощно оглянулась на Марцеля и все поняла. — Это ты его позвал?

Ну да, — не стал отпираться Марцель. — Поговори с ним. Если не ошибаюсь, он внук Лайонелла Цорна. Черноглазый и черноволосый Александр Декстер улыбнулся. Я — сын его дочери. Небольшая разница, но она есть. Я тебя давно ищу, Ульрике. Человек по имени Джильда подсказал мне, как справиться с огнем, но положить конец всему можешь только ты.

Секунду назад он был далеко, и вдруг оказался перед Ульрике на коленях с запрокинутым, как в молитве, лицом. Прости меня за смерть твоей матери, пожалуйста. Во всем только моя вина. Прости меня за то, что ты осталась одна. Прости меня за то, что тебе пришлось уйти из Хаффельберга, и за то, что ты не можешь вернуться сюда навсегда. Прости меня за то, что многие из тех, кто был тебе дорог, погибли в огне.

Прости меня за то, что проклятие не удалось остановить после первого круга, и оно росло еще и еще. Человек слаб, и я слаб, прости меня за все!» Она застыла как вкопанная, и Декстер все говорил и говорил, глядя ей в глаза, и Марцель не чувствовал ни грана фальши. Хрустальный лабиринт вибрировал и звенел, покрывался трещинами и грозился рассыпаться в любую секунду, а потом Ульрикия вдруг протянула руку и коснулась лица Декстера.

— Я прощаю тебя, и это я виновата. Если бы я простила тогда, то кроме нее никто бы не умер. Ульрикия вдруг упала, как подкошенная, и из глаз у нее полились слезы, неостановимо, как тогда у Герхарда.

Александр Декстер подхватил ее и бережно прижал к себе. Хрустальный лабиринт рассыпался сверкающей пылью. Огонь в медной чаше горел ровно и спокойно. — М-м-м… — промямлил Марцель, глядя в сторону. — Кстати, мы завтра уезжаем. Без пятнадцати десять. Если хотите, можете проводить. — Ну, я пойду. — А вы поговорите пока, поговорите.

Декстер обнимал Улли-реке и что-то торопливо шептал ей на ухо. Марцель велел своей ревности заткнуться и медленно побрел к дырке в заборе. Шелтон наверняка успел уже разозлиться. Последнее утро в Хаффельберге побаловало солнечной погодой. Жара выдалась летняя, не читая сырости и холоду последних двух недель. Марцель щеголял в одной футболке и рваных джинсах, любовался миром сквозь бледно-лиловые стеклышки очков и доставал улерики просьбами встретиться как-нибудь где-нибудь.

Улирике отвечала не в попад и вообще была странно рассеянной, и взгляд ее казался обращенным вовнутрь. Шелтон посматривал на нее искоса, а потом вдруг подошел и положил ей руку на лоб, одновременно вгоняя себе иголку в ладонь. Прислушался и выдохнул удивленно. Улирике мрачно уставилась на него.

— Скажешь ему? Шелтон усмехнулся. — Нет, пусть это станет сюрпризом. Мысли у них были совершенно нечитаемые. Впрочем, сюрпризы начались еще утром, когда провожать напарников до станции пришли Декстер Суллирик и вместе. У Марцеля тогда от нехороших подозрений аж зубы свело. Но ничего, парочка общалась, хоть и дружелюбно, но достаточно прохладно. Скорее, как вынужденные союзники, нежели как друзья.

По дороге к станции лже-священник и вовсе деликатно приотстал, наткнувшись на что-то интересное на обочине, и потом следовал на расстоянии метров в тридцать. Шаг он прибавил только уже у самой платформы, когда вся компания переминалась с ноги на ногу в ожидании поезда. И Шелтон скучал, пули реке зевало, а Мартель мучился, не зная, что сказать на прощание, а поэтому ляпал глупость за глупостью. — А ты правда купишь остров?

Спросил он стратега, вглядываясь в горизонт. — Поезда еще не было видно. — Почему нет? — улыбнулся Шелтон. — Ты ведь никогда не видел море? — Неа. — Значит, увидишь. Вдалеке что-то металлически сверкнуло. — Наверно, поезд. — А ведь нам с Алексом тоже придется уехать, — сказала вдруг Улирике, рассеянно взглянув на Декстера. Тот стоял в полоборота, прижимая что-то к своей груди и тоже смотрел на приближающийся поезд.

— Он сказал, что у него вроде есть брат или сестра. У дочери Цорна было двое детей, и оба ребенка после несчастного случая оказались в приюте. Младшего, Алекса, почти сразу усыновили Декстеры, а вот его брат или сестра тогда были в больнице, и забрать их не позволили. — Будете теперь их искать, — понятливо кивнул Шелтон.

Ну да, — согласились улерики. — Конечно, наверняка дар перешел только к Алексу и никакой опасности нет, но все-таки я хочу удостовериться в этом. Я наошибалась, мне и разгребать, да и Аликс хочет найти единственного живого родственника. Пара зацепок у нас уже есть, будем действовать по горячим следам.» Заметив, как телепат хмурится, она тепло улыбнулась.

И не переживай, Марцель, мы еще встретимся. — Я не переживаю, — пробурчал он в сторону. — Встретимся обязательно, мир не такой уж большой. А у нас будет… — Что-нибудь. — Ну, да, — пообещала Оль реке весело, — может, даже на нормальной кровати. Шелтон посмотрел на них и беззвучно расхохотался, и Марцель от неловкости пнул мыском кроссовка платформу.

Поезд медленно приближался. — Не волнуйся, я позабочусь о ней, как мог бы заботиться о сестре, — подал вдруг голос лжесвященник и подошел ближе. — Мы закончим свои дела и сразу попробуем вас найти. — А, тогда хорошо! — начал было Марцель и только тогда заметил, что пищит на руках у Декстера, маленький дрожащий пушистый комочек.

— Слушай, а откуда он у тебя? Декстер ласково почесал за ухом растрепанного кошачьего подростка и улыбнулся. — Это она, кажется. Прибилась ко мне по дороге. «Хочу взять её с собой. Точнее, с нами. Мы же вместе с Ульрики едем». Поезд просигналил совсем близко. До станции оставалось полкилометра, не больше. «А куда вы собираетесь?»

Марцель инстинктивно протянул руку, и котёнок лизнул его пальцы. «Какая добрая девочка. Наверно, в Вену», — пожал плечами Декстер. Всегда хотел посмотреть на Венскую оперу, да и след уводит именно туда. — Как думаешь, а ей там понравится? Котенок чихнул. Марцель посмотрел на апельсиново-рыжую шерсть, на любопытные зеленые глаза, и хмыкнул.

В опере? — Да, пожалуй.