Принудительная близость, похищение, интриги

Морально серые персонажи

Магия

«Дева в беде»

Оборотни-вороны

Тёмное фэнтези

От врагов к возлюбленным

Зачем выбирать (МЖМ)

Она невинна, но ей нравится боль

Травма

Найденная семья

Разбитое сердце

Изнасилование

Подробные описания убийств, пыток

Откровенные сексуальные сцены

Упоминание о младенческой смерти

Бесплодие

Упоминание о выкидыше

Упоминание о каннибализме

Увечия

Упоминание о детском изнасиловании (не подробно, в негативном ключе, в воспоминаниях)

Похищение

Плен

Дабкон

Принудительные оргазмы

Игра с ножом

Кровь

Смерть одного из основных персонажей

Игра с дыханием

Вуайеризм

Шлепки

Бондаж

Фемдом с пенетрацией (в одной из последних глав)

Анал

«Заткнись и возьми его, как хорошая девочка»

Принуждение

Насилие

БДСМ

Токсичные отношения

Похищение и удерживание в плену

Смерть

Горе

Абьюз

Кремпай

Суицидальные мысли

Газлайтинг

Психологически травмированные герои

Себиан

Наши дни, замок Дипмарш

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

— В воду, — сказала мать, подталкивая меня, обнажённую, к купели. — Ты расскажешь мне, что всё это значит. Что с помолвкой с принцем Малиром?

Я вошла в тёплую воду, прижимая одну руку к груди, другую к паху, и, зашипев от жара, изобразила самым напыщенным тоном, на какой была способна:

— Эт-то… потому что он… лоооорд.

— Не смей дерзить, — оборвала она, поднимая с пола моё платье. — Ты расскажешь мне всё, Галантия. Что с союзом?

Это было наименьшей из моих забот сейчас, даже несмотря на то, что солдаты Тарадура стояли почти у наших границ.

— Ты белая Ворона?

Жест обиды — ладонь к груди и возмущённый вздох — был ответом сам по себе.

— Что со свадьбой?

— Мне наплевать на свадьбу! — крикнула я. — Кто я?!

— Твоему упрямству нет предела, — прошипела мать. — Это тебя среди этих… животных научили забывать остатки благородства и отрекаться от верности?

— Ах да, конечно. Желание понять, почему у меня проросли перья, — верх дерзости. Где была твоя верность, когда ты бросила меня в той деревне? Когда оставила меня на растерзание мужчине, которого отец когда-то хлестал плетью и пытал в шаге от моей постели?

— Ты скажешь немедленно, если снова потерпела неудачу, поставив войну к нашему порогу.

— Потерпела неудачу? — Язвительный смех. Эта мысль оказалась для неё куда ближе, чем возможность предательства. — Я ничего не скажу, пока не узнаю, кто я.

— Не усложняй всё зря, — отрезала она. — Твоя жизнь так же на кону, как и наша.

— Ах, правда? Потому что если война придёт к нашему порогу, у меня есть крылья, чтобы унестись отсюда прочь. — Я ещё не знала, как превратиться, но это не могло быть слишком сложно — ведь однажды уже случилось. — А что насчёт тебя, мать? Как кареты обычно справляются со скоростью чёрного облака Ворон, преследующих их?

Она смотрела на меня долгие секунды, сжимая зубы так, что, казалось, вот-вот их сломает, а потом придвинула деревянную табуретку от перегородки и опустилась на неё, положив платье на колени.

— Я не знаю, кто ты.

Вот и ответы…

Я опустилась в воду глубже, и вместе со мной погружалась и надежда хоть что-то узнать.

— Ты должна знать, как я оказалась в колыбели дома Брисденов.

— Хорошо… — Она сложила руки на теневую ткань, пальцами нервно теребя чёрное переплетение, взгляд тонул в его глубине. — Той весной я проснулась, решив, что воды отошли ночью. Но то была кровь, — её голос едва заметно дрогнул. — Восемь часов длились роды. Сын. Мой красивый, крепкий, светловолосый сын. Совершенный. И… мёртвый. — Она часто заморгала. — Это было после того, как король Оманиэль похитил невесту короля Барата.

Ложь. Но мне была нужна моя правда.

— Продолжай.

— Когда меня выдали за моего господина-мужа, я думала, что удел знатной женщины — рожать ему детей, — сказала она. — Настоящий удел оказался в том, чтобы не рожать вовсе. Я знала: если он вернётся и увидит ещё одну маленькую свежую могилу на фоне надвигающейся войны между людьми и воронами, он отринет меня, а то и хуже. Но тогда я узнала о младенце, что двумя днями ранее родился у одной из кухонных помощниц, ухаживавших за садами. Здоровый, румяный, с кремово-светлыми волосами, как у матери.

Горло сжалось. Это означало, что моя настоящая мать была белой Вороной, прятавшейся — и работавшей — в доме Брисденов.

— Я.

Она кивнула.

— Девочка, да. Но живая. И тогда я предложила служанке золото — больше, чем она увидела бы за всю жизнь, если отдаст тебя мне. В одну ночь, когда я распустила всех, кто видел моего мёртвого сына, твоя мать пришла тайно. Она ушла с мешочком золота, оставив ребёнка в колыбели.

Я так сильно тебя люблю.

Голос Ароса отозвался эхом в голове. Лорд дома Батана, суженый Лорн, сказал в конюшнях Дипмарша, что видел, как моя настоящая мать произносила мне эти слова, когда я была младенцем. Но как? Если она отдала меня? Почему все так легко от меня отказывались? Как она могла любить — и при этом обменять меня на кошель монет, словно я была буханкой хлеба?

— Мой супруг, конечно, был не вполне доволен девочкой, но это дало ему надежду на мальчика, — сказала мать — леди Брисден, и на её губах появилась странная гримаса: слабая улыбка. — Я была счастлива. После стольких лет, стольких могил у меня наконец был ребёнок. Я… пыталась кормить тебя грудью, но молоко уже высохло.

Она моргнула ещё раз, и тут же раздался всхлип, исказивший улыбку. Она опустила руку на край купели, будто боялась упасть в обморок, если не удержится.

— О, Галантия, ты так отчаянно кричала от голода, каждый пронзительный визг напоминал мне, что ты не мой ребёнок. И что я… я не настоящая мать. Никогда ею не буду, как бы ни старалась. А я старалась, Галантия, правда старалась. Часами совала тебе в рот тряпки, вымоченные в молоке, держала тебя, качала, пела тебе, но ты всё равно… не переставала плакать.

Я смотрела, как слеза скатилась по тонким морщинкам под её глазами. Видение столь неожиданное, столь чуждое её обычно безэмоциональному лицу, что в животе у меня разверзлась яма. Я слышала боль в её словах — сердечную рану оттого, что она хотела любить ребёнка, но была отвергнута.

Горло сжалось, когда я подняла руку — и ещё сильнее, когда я потянулась к материнской ладони. Всю жизнь я жила под гнётом чувства нелюбви и отверженности, а горькая правда оказалась в том, что я сама — не ведая того, младенцем — первой оттолкнула её. Пронзила её сердце острей лезвия, прежде чем смогла упрекнуть её в том же. Она ведь хотела любить меня, не так ли? И, может быть, даже любила — пусть всего лишь один день.

Но как только моя рука легла на её, она отдёрнула её и вновь вцепилась в ткань, последний судорожный всхлип уступил место очередной гримасе презрения.

— А когда я уговаривала тебя, умоляла замолчать, вдруг… вокруг тебя появилось белое пёрышко. Оно облепило твою колыбель, чепчик, шерстяное одеяло, в которое ты была завернута. Ты корчилась, рот искривился в нечто… чудовищное. И тогда я поняла, кто ты. — Её холодный взгляд поднялся на меня, но именно верхняя губа, скривившаяся от отвращения, выжала новую каплю крови из моего и без того истерзанного сердца. — Что ты.

Её отвращение, столь яркое и не прикрытое, вывернуло мне желудок, и во рту появился горький вкус.

— Я была ребёнком, потом девочкой, теперь женщиной — и все три не жаждали ничего больше, чем тёплого взгляда, доброго слова, нежного прикосновения от тебя. Как ты можешь быть столь бессердечной?

Она подняла глаза, пронзив меня взглядом.

— Похорони тринадцать детей, Галантия. Сделай это — и тогда посмотри, что останется от твоего сердца.

Тринадцать детей.

Тринадцать.

Это число заставило дрожь пробежать по моей спине, и я подтянула к груди распаренные ноги, чтобы согреться.

— Где моя мать-ворона?

— Та… предательница покинула Тайдстоун на следующий день после того, как отдала тебя мне. Кто твой отец — я не знаю. — Она рылась в складках моего сброшенного платья, пока не потянула за поясок и не достала мешочек, что дал мне капитан Аскер. — О твоём рождении уже объявили, твое здоровье похвалили врачи. Лорд Брисден был в пути в Тайдстоун, полон нетерпения увидеть своего первого ребёнка, прожившего не только больше нескольких часов, но и дней. У меня не было иного выбора, кроме как оставить тебя. Рису наняли и велели держать тебя у груди безотлучно.

— Она знала, кто я. — Кивок матери на периферии моего взгляда не был нужен для подтверждения. — В тот день, когда Риса нашла белое перо в моём постельном белье в таверне? Тот странный взгляд, что она тогда бросила на меня? Да, она знала. И всё равно любила — сильнее, чем обе мои матери вместе взятые. — Вот, почему ты никогда не позволяла мне бегать, скакать, играть.

Плакать.

Жить.

— Любая боль или сильные эмоции могли вызвать обращение, а это значило бы виселицу для тебя и костёр для меня. Как случится и теперь, если кто-нибудь узнает, что ты. — Она поднялась и повернулась к очагу. — Это платье нужно сжечь.

Я лишь кивнула, глядя на рябь на поверхности воды, словно наблюдала всю свою жизнь, искажающуюся в нечто неузнаваемое. Словно тысяча осколков, и ни один не подходил к другому. Почему моя мать-ворона так легко от меня отказалась? И кто был моим отцом?

Внутри расползалась пустота. С исчезнувшей матерью, неизвестным отцом и отсутствием живых душ, способных дать ответы, как мне собрать себя заново, если я даже не знала, кто я на самом деле? Может, полукровка? Но даже в этом случае…

Я прищурилась на зеленоватый синяк на колене, когда в глубине сознания возник новый важный вопрос.

— Где мой дар?

Если я могла обращаться, разве у меня не должно быть дара? Или он ещё не проявился, как это было с матерью Малира?

— Не знаю и знать не хочу, — фыркнула мать, сворачивая платье. — Одно только богами данное облегчение, что мне все эти годы не пришлось тревожиться об этом. Чёрная магия. Зловещие тени. Нечестивые видения.

На последнем слове мои глаза распахнулись, а взгляд метнулся к сумке, свисающей над пламенем на поясе. В памяти отозвался голос капитана Аскера: «Молю вас, госпожа, верните мне мою пару».

Марла!

Если она могла видеть прошлое, как когда-то сказал Аскер в коридоре Дипмарша, то сумела бы она рассказать мне и о моём? Показать мать? Отца? Объяснить, почему у меня нет дара — или, по крайней мере, что он никогда не проявлялся? Никакой остроты чувств, никаких теней, никаких видений.

Ничего.

— Нет! — я выскочила из воды, зацепившись одной ногой за край ванны и чуть не рухнув прямо в очаг, прежде чем успела ухватиться. — Сжигай платье, если хочешь, но эту вещь я должна сохранить.

— Мне не нужно в этом доме ничего, что связано с воронами… — она протянула всё к пламени.

Я вырвала сумку, сорвав её с пояса, внутри лязгнули соляные камни с заточенными в них тенями смерти. Этот звук тут же заглушило пламя, пожирающее платье, и скрип петель — в комнату вошёл отец.

Его взгляд скользнул от моих пальцев на ногах до груди, после чего он резко отвернулся.

— Боги, женщина… прикрой же её!

— Простите, мой лорд, не успела одеть её подобающим образом, — мать вытащила из старого шкафа коричневое нижнее платье и поспешно натянула его на меня.

Одна рука. Вторая.

Я же, пряча сумку за спиной, опустилась в изящный реверанс босыми ногами.

— Мой господин отец.

Он прочистил горло и повернулся, его каштановые волосы ещё не тронул ни один седой, но под глазами пролегли тёмные синяки.

— Ты не должна была прибыть в Тидстоун ещё неделю. И вот я слышу, что ты протопала по снегу, чтобы стучать в мои ворота? Что это значит?

Каждая нота его резкого тона несла в себе все невысказанные обвинения: Ты снова подвела, Галантия. Ты — разочарование. Ты — ничтожество. И так далее, и так далее…

Я встретила его ореховый взгляд, не находя ни одного разумного оправдания, которое могло бы утешить его надеждами на союз с Малиром. После всего, что он сделал со мной, со всеми воронами, и даже с самим Малиром — зачем мне заботиться о том, если силы Тарадура перережут ему горло? Вытеснят его из Тайдстоуна? Почему я должна была помогать им всем?

Потому что сейчас мне отчаянно требовалось отвлечь его внимание. А что могло ввергнуть Тайдстоун в больший переполох, чем подготовка к осаде?

— Никакого союза нет, отец, — сказала я, крепко сжимая сумку, ведь этой ночью кристаллы могли мне пригодиться. — Помолвка была лишь фарсом, зерно, «великодушно» предоставленное принцем Малиром, — всего лишь маскировка. На самом деле это войска Тарадура. Они везут к нашим стенам разобранные осадные машины. Я сбежала от этих… богами проклятых воронов, чтобы предупредить тебя.

Отец уставился на меня в шоке, зрачки метнулись по комнате, словно проверяя правдоподобность моих слов. Когда они оказались достаточно убедительными, он развернулся и стремительно вышел.

— Бейте в колокола! Готовьтесь к осаде!

Его шаги ещё не стихли, когда уши пронзил оглушительный динь-динь-динь колоколов Тайдстоуна. На моём лице расплылась улыбка.

Впервые они звонили из-за меня.

И звонили весь, блядь, день.

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

— Заприте внутренние ворота! — один из офицеров прокричал сквозь ночь, освещённую светильниками, и отблески пламени ложились рыжими всполохами на лица, полные паники, — ни один из них не заметил фигуру, скользнувшую в тени. — Лучники! Капитан Теолиф требует, чтобы на каждой бойнице стоял стрелок! Живо! Живо!

Спрятавшись под серым плащом и вооружённая планом, я спешила вдоль стены, пока не достигла знакомой дыры, где много лет назад выпали камни из кладки. Я протиснулась — и край впился в кожу груди. Проклятье, десять лет назад это не было проблемой…

Немного ёрзаний, глубокие выдохи — и я проскользнула. Мой путь продолжился за бочками с маслом, выставленными сюда днём, чтобы поднимать их на стены для обмакивания и поджигания стрел. Облака лениво плыли по луне, помогая оставаться скрытой даже при слабом отсвете от утоптанного снега. Но осторожность была необходима…

Я присела, перебегая от тени к тени, пока не достигла угла барбакана, охраняющего внутренний двор. Взгляд упал на дубовую дверь в стене самого барбакана. Темницы. Я имела представление, как справиться с замком, но не знала, сработает ли. Проверять это здесь — слишком опасно. Ничего, у меня был другой способ.

К несчастью, между мной и дверью стояла жаровня, весело трещащая у порога. Она заливала светом проход, делая невозможным пройти незамеченной мимо солдата, что дежурил у стены напротив. Женщина, шныряющая по внутреннему двору, могла бы не вызвать большого подозрения, но здесь, у самых темниц, да ещё в разгар тревоги и при запертых воротах? Это наверняка привлекло бы внимание? а то и доставило бы меня прямо к лорду Брисдену.

Я сунула руку в мешочек, что дал мне Аскер, миновала кусок кукурузного хлеба и нащупала гладкие соляные кристаллы, вытянув один наугад. Внутри медленно шевелились чёрные прожилки теней, когда я повернула его к свету. Если выпустить их, они могли бы укрыть меня, пока я перебегу.

А могли и начать убивать всех подряд, включая меня саму. Жаль, лучшего плана у меня не было…

После короткой молитвы богам, чтобы тени не сожрали мою плоть, я ударила кулаком по камню, как делал портной Дарьен. Треск. Из кристаллизованной соли вырвались тени. Они медленно поползли по земле, расширяясь, растекаясь мраком.

Задержав дыхание, я нырнула в густые клубы, щурясь от черноты, окутавшей меня. Боги, я ничего не видела.

Стена!

Я прижала ладонь к ней, двигаясь вдоль грубой кладки, швов с цементом, пятен мха. Дерево. Дерево. Дерево. Снова камень — пока…

Я выскользнула за угол и из теней, бросив быстрый взгляд на стражника, и вжалась в темноту стены. Он не заметил.

Тихо выдохнув с облегчением, я двинулась дальше, осторожно ступая по снегу вдоль подножия стены. Где-то здесь должно быть…

Тук.

Я замерла и топнула снова.

Тук.

Отбрасывая снег носком сапога, я расчистила люк, спрятанный под ним. Когда мне было лет одиннадцать, строители добавили его, чтобы удобнее было сбрасывать хворост и дрова прямо в казармы и комнаты тюремщиков. Или же потому, что слишком много стражников разбивались насмерть, поскользнувшись на каменных лестницах с охапками дерева.

Я осторожно сняла цепи, убрала крышку. Сползла в наклонный лоток, прикрывая за собой деревянный настил, оставив лишь небольшой просвет. Камень терся о плащ, пока я съезжала вниз, и воздух темниц встретил меня сыростью, потом и запахом крысиного помёта. Одна из них выскочила из кучи дров, куда я рухнула, и скрылась в углу. Пока все шло хорошо.

Я выскользнула в коридор. Масляные лампы горели тускло, некоторые почти погасли.

Как я и думала, пусто.

Сейчас, когда мужчины, мальчишки и даже некоторые женщины готовились к осаде, не осталось никого, кто мог бы сторожить пленников за толстыми стальными прутьями. Где она?

Но даже в этой тишине я не осмелилась звать её по имени. Вместо этого торопливо заглядывала из камеры в камеру. Пусто. Пусто. Бочка. Пусто. Ящики. Пусто…

— Галантия, — прохрипел женский голос.

Звук моего имени заставил кожу покрыться мурашками, и я подняла взгляд на камеру в конце коридора.

— Марла.

Лучше бы она имела ответы о моём прошлом, учитывая риск, на который я пошла, если нас поймают. В нынешней ситуации у лорда Брисдена вряд ли осталось много союзов, ради которых он мог бы обменять меня, и уж точно никаких причин закрыть глаза на моё предательство.

Я пересекла коридор, но шаги замедлялись, чем ближе я подходила к камере и к женщине с впалыми щеками, что смотрела на меня сквозь частую решётку. Длинные чёрные волосы свалялись клочьями, кое-где открывая залысины. Присев, чтобы оказаться с ней на одном уровне, я залезла в сумку и достала ещё один соляной кристалл.

— Ты знаешь моё имя. — Более того, она явно ждала меня. Это было многообещающе — настолько, что пальцы дрожали, когда я протянула кристалл к железному замку двери. — Скажи, ты видела моё прошлое? Скажи, что знаешь, кто я на самом деле?

Она с трудом поднялась на колени и застонала. Её туника из теневой ткани и чёрные штаны были в клочья, под ними виднелись порезы, синяки и грязь.

— Никто не может знать, кто ты на самом деле, кроме тебя самой.

Не тот ответ, которого я ждала.

— Но ты видела моё прошлое?

— Месяцами я не видела ничего другого, пока… — её речь разорвал кашель, вязкий, с хрипом, будто грудь дрожала от скопившейся мокроты. Боги, она была в ужасном состоянии. — Пока видения не прекратились, и долгое время не приходили новые. Теперь я знаю, почему. Тебя схватили и увели в Дипмарш. Богиня показала мне, как ты вернулась, наконец обретя свои крылья, как она и надеялась.

Я сглотнула.

— Богиня?

— Твоя мать, — ответила она. — Судьба Лилит.

Лилит. Имя, которого я никогда не слышала. Бессмысленное для памяти, но оно отозвалось глубоко внутри, пробежало по костям, и всё моё тело задрожало. Лилит, произнесла я мысленно, перекатывая его на языке, пробуя на вкус. Лилит.

Где-то в темнице загремел металл.

Мы не могли оставаться здесь.

— Нужно вывести тебя отсюда. — Да, я хотела ответов, но не ценой её жизни — или моей. — Стены, башни, галереи… всё кишит лучниками, и факелы освещают каждый дюйм стены. Они собьют тебя из лука, как только ты взлетишь. У меня есть план, но лучше будет, если ты обернёшься прямо здесь. Сможешь?

— С твоей помощью, — сказала она. — Нам нужно всего лишь переплести пальцы.

— Тем лучше. — Я вдавила треснувший кристалл в замок и накрыла его ладонью. — Тогда выберемся через бухту, не придётся карабкаться на скалы. Ходьба будет не близкой, но я принесла…

Ладонь пронзил холод, я зашипела, когда из краёв замка потянулись тёмные щупальца. Я прижала сверху вторую руку, сдерживая стоны от жгучей боли. Хорошо ещё, что я знала, что такое боль, — спасибо Малиру.

Не отпускай, Галантия!

Тени разрастались, извивались, пока, наконец, замок не щёлкнул и не открылся. Сработало!

Я выдернула обожжённую руку, дверь с протяжным скрипом поддалась. На ладони чернело пятно, будто вгрызающееся в плоть.

— Держи. — Не обращая внимания на жгучую боль, я достала из-под плаща фляжку с козьим молоком и кусок кукурузного хлеба. — Поешь. Тебе нужны силы, чтобы долететь до Дипмарша.

Марла едва не вырвала хлеб из моих пальцев, жадно впилась в него, даже рухнув на бок. Это не помешало ей давиться крошками, пока кашель снова не сотряс её тело.

— Сейчас нужно обернуться в воронью стаю. — Я присела рядом, поддержала её голову и большим пальцем другой руки выдернула пробку из фляжки, помогая молоку смыть крошки. — Рано или поздно они проверят камеры и обнаружат твоё исчезновение. Никто не должен увидеть тебя бродящей по стенам Тайдстоуна, если мы не успеем добраться до бухты. Поэтому я подумала… — я достала из-за пояса большой мешок, на котором уже не было теневых следов с моей ладони. — Зови своих птиц сюда, я донесу вас. Я проверяла из окна — бухта сейчас почти пуста, пока они готовят замок к нападению с юго-запада.

Кивнув, она протянула мне руку.

— Помоги, и я дам тебе то, за чем ты пришла.

Я нахмурилась, но переплела пальцы с её. Вспышка теней — и они обернулись пятью чёрными воронами. Трое едва шевелились, один глухо каркнул, словно от боли, а пятый растерянно озирался. Я быстро собрала их и сунула в мешок, затянула горловину и перекинула за плечо.

Да, это была отличная идея.

Галантия

Наши дни, побережье Тайдстоуна

Это была глупая идея.

Ворон, как оказалось, совсем не весил как воробей. Но пять ворон? Они были тяжёлыми. К тому времени, как я вылезла из деревянного желоба, проскользнула сквозь тени и спустилась по скользким камням к пляжу, они тянули плечо, словно я несла чертов слиток.

— Перестаньте шевелиться, — пробормотала я, снег хрустел под ногами, смешиваясь с песком, пока я шла к стороне бухты, где один из наших пришвартованных кораблей мог прикрыть Марлу. — И без того все мышцы болят от…

— Стой! — закричал страж, внезапно появившись из-за одного из массивных деревянных причальных столбов, рядом стоял другой. — Кто идёт?

Прежде чем я успела произнести хоть слово сквозь быстро онемевшие губы, другой страж поднёс факел ближе, чтобы осветить моё лицо.

— Это всего лишь леди Галантия, — сказал он.

Я сжала кулак вокруг мешка сильнее. Да, это была всего лишь я. Бесполезная, незаметная, наивная маленькая Галантия. Определённо не направляющаяся освободить заключённого Ворона…

— Что вы здесь делаете, моя леди? — спросил страж, поднимая факел угрожающе близко к мешку, изучая его слишком любопытными глазами.

Я подняла подбородок.

— Мои дела — только мои.

— Не если лорд Брисден полностью блокировал Тайдстоун, — сказал другой, подталкивая подбородком к моему плечу. — Что там?

Прошли долгие секунды, их брови приподнялись, прежде чем я смогла сказать:

— Платье, в котором я приехала. Воронье. Мать была им крайне оскорблена и попросила меня утопить его в бухте.

Тот, что с факелом, только сильнее поднял брови.

— Она посылает дочь избавляться от него посреди ночи, вместо служанки, которая легко могла бы бросить его в очаг?

На шее у меня выступила капля пота, и я ощущала каждое движение этих глупых птиц в мешке. Один «кар» — и нам конец. Она, возможно, могла бы улететь, но я… нет! Если только я тоже не смогу превратиться… Но как? Как я это сделала? О, боги, это ужасно.

Я попыталась улыбнуться.

— Служанки снова убирают туалеты перед осадой, — вздохнула я. — Да и теневая ткань не горит. Говорят, её защищает их злая магия. Наверное, пропитана их черной кровью.

— Понимаю. — Страж с факелом ещё на мгновение оценивающе посмотрел на меня, затем слегка поклонился. Как только пламя зашипело у его первой ступени, он замер, снова взглянув на меня. — Простите, моя леди, но я хотел бы заглянуть в мешок.

Горло сжалось.

— Простите?

Он обменялся взглядом с другим стражем, затем неловко улыбнулся.

— Я никогда раньше не видел теневую ткань.

— Я тоже, — согласился другой. — Слышал, что одно прикосновение может сжечь человеческую кожу до костей.

О, блядь…

Паника поднялась в груди приливом, угрожая утопить моё самообладание в её разрушительных волнах. Что теперь? Отказаться открыть мешок? Такое сопротивление только усилит подозрения. Открыть мешок и попытаться убедить их, что взъерошенные перья внутри — часть сложного дизайна платья? Освободить Марлу и встретить последствия?

Виселица на утёсе, море расстилалось за ней. Тело женщины с золотыми волосами свисало на петле, утопая в солёных волнах.

Видение Аскера возникло перед глазами, превращая каждый шумный удар сердца в ритм секунд, тяжело отбивающих прямо в голову. Что если я уже запечатала свою судьбу? Что если я не смогу превратиться и окажусь на виселице? В конце концов, мне потребовалось девятнадцать лет, чтобы сделать это впервые…

Вдруг раздался рог, эхом прокатившийся по холодной ночи. Они уже атакуют Тайдстоун? Прямо сейчас? В эту ночь?

— Я приду за тобой, — шепнул Малир сквозь непрекращающийся стук моего сердца.

Лицо стража побледнело под мерцающим светом факела, и он обменялся испуганным взглядом с другим.

— Призыв к оружию.

Гул рога раздался снова, громче и настойчивее. Оба стража обернулись и бросились с пляжа к Тайдстоуну так быстро, что за ними послышался звон металла о металл.

Я замерла на мгновение, выдыхая облачко белого предательского облегчения в ледяной воздух.

— Малир может появиться здесь быстрее, чем я ожидала.

А значит, Марла сможет найти безопасное место за его отрядами, и я поспешила к массивному деревянному корпусу пришвартованного корабля. Он был настолько высоким, а луна стояла так, что на пляже появлялись ещё более темные тени. Я опустила мешок на землю, чтобы вороны могли пошевелиться и выпрыгнуть.

Тени скользили по ночи, складываясь в образ Марлы, когда она споткнулась о один из деревянных столбов и ухватилась за него для равновесия.

— Времени у нас почти нет.

— Хватит, чтобы ты рассказала мне, кто я, — сказала я. — Весь Тайдстоун вызвали во внутренний двор. Пожалуйста, скажи мне, что ты видела!

Она кивнула и повернулась так, что её спина прижалась к столбу. Свет, отражённый от снега за нами, позволял разглядеть её глаза. — Твоя мать, твоя настоящая мать, работала в…

— В Тайдстоуне, я уже знаю это, — сказала я, тревожно перешагивая с ноги на ногу, пока бросала мешок в воду и туже закутывалась в плащ. — Она продала меня леди Брисден за мешочек монет.

Марла покачала головой, и даже темнота не могла скрыть недоверие, вырезанное на её лице морщинами на лбу.

— Нет, дитя. Она не продала тебя за монеты.

Мои губы пересохли.

— Что? Но… леди Брисден…

— В день твоего рождения над нашими королевствами уже нависла тень войны, вороны проклинались, им отказывали в тавернах, а простые люди нападали на них по всей Дранаде, — сказала она. — Лилит была судьбой, как и мой любимый Аскер, одарённой видением будущего. Тебе был всего один день, когда богиня показала ей твою смерть.

Мое лицо онемело.

— Мою смерть?

— Ты не должна была дожить до девяти лет. — Она покачала головой. — Мы не вправе сомневаться в судьбе, не говоря уже о том, чтобы вмешиваться. Лилит не должна была этого делать, но как мать я не могу ей этого вменять. Богиня знает, что я сделала бы то же самое, если бы мне показали это в ту зимнюю ночь.

Когда её дочь умерла…

— Аскер рассказал мне. Мне жаль твоей утраты, — сказала я. — Но я всё ещё не понимаю. Зачем меня отдавать?

— Чтобы защитить тебя, Галантия, — сказала она, её слова были как нежное прикосновение, медленно обвивающее моё сердце. — Она видела войну и разрушительные последствия, если кто-либо узнает, кто ты есть, что могло бы привести к смерти её маленькой дочери во время осады на Вальтариc.

Но это не имело смысла.

— Вальтариc?

— Там бы ты жила, росла и процветала рядом со своим предначертанным, — сказала она. Что это значило? — Она видела его в своих видениях. Видела Воронёнка, которого тебе суждено было любить, ценить, умереть рядом с ним, когда ты была ещё ребёнком, а он не намного старше. Какое ещё место было бы лучше, чтобы спрятать её маленькую дочь, как не прямо под носом человека, чьи катапульты были предначертаны убить её, если бы твоя мать не изменила ход судьбы? Она отдала тебя из любви, потому что хотела, чтобы ты жила.

Любовь.

Это слово накрыло меня, ноги подкосились под тяжестью откровения. Она не просто избавилась от меня, нет, моя мать отдала меня, чтобы спасти мою жизнь! Дыхание перехватило, когда глубина её любви заполнила пустые углубления моего сердца, оставшиеся пустыми все эти годы.

Не продана.

Не брошена.

Не нежеланна.

Любима!

— Моя биологическая мать… — Я провела тыльной стороной ладони по щекам, где пробились несколько слёз. — Она… Она…?

— Среди звёзд, милая, — сказала Марла, её глаза смягчились. — Я не смогла увидеть, что заставило её суровость исчезнуть с небес, но богиня показала мне, что, что бы она ни отразила, это позволило твоему отцу выжить.

— Мой отец? — Сердце ударило о рёбра. Боги, а что если я уже встречала его? — Где он? Твои видения что-нибудь показывали? В Дипмарше?

Тот мягкий взгляд в её глазах сменился жалостью, когда она медленно покачала головой.

— Он… — живот сжался от напряжения, — тоже среди звёзд?

— Да, дорогая.

Я взглянула вверх. Ночное небо над головой вдруг показалось огромным, пустым и в то же время густо усыпанным мерцающими звёздами, каждая из которых была потерянной душой. Где-то в этом необъятном пространстве мои родители светили мне.

Я была по-настоящему одна.

— Как он умер? — спросила я. — Ты видела?

Марла оттолкнулась от деревянного столба, и одно лишь это движение сорвало из неё новый кашель, который потряс руку, лежавшую на моём плече.

— Он тоже был тяжело ранен по пути в Вальтарис. Именно туда они направлялись после того, как Лилит оставила тебя в той белой люльке. Твой отец захлебнулся собственной кровью и умер в тронном зале посланником, а принц Малир гладил его по лбу, когда был всего лишь маленьким мальчиком.

В горле у меня поднялась тошнота от образа, который она описала — мой отец умирал в заботливых руках того самого человека, что когда-то причинял мне боль. Почему именно он? Почему это должен был быть он, а не кто-то другой…

Моё дыхание застыло, ум ухватился за чувство дежавю этой истории, словно я уже слышала это раньше. Где я это слышала? Кто мне рассказывал…

За годы до падения Вальтариса, посланник достиг моих родителей, — голос Малира звучал в моей кружившейся голове. — На шее у него был кулон, окрашенный в красное от его крови. Что-то или кто-то должно было напало на него или его… стаю, по пути в наш город. Он захлебнулся собственной кровью…

— Он предназначен девушке, суженной младшему принцу, — повторила я слова Малира той ночи у ручья, когда он говорил о кулоне, соляной кристалл в оправе из аэримеля. — Нет. Нет…

Из горла вырвался жалобный всхлип. Нет, этого не может быть. Слишком жестоко, слишком страшно, слишком больно.

— Да, — тихо сказала Марла. — Ты, Галантия, — истинная пара Малира. Вы должны были умереть вместе в Вальтарисе под глыбами и тенями, с твоей маленькой рукой, сжатой в его…

— Нет, — казалось, земля ушла из-под ног, мир покатился под углом, когда эта правда обрушилась на меня с жестокой силой штормового моря. — Никогда!

Из груди вырвался крик, яркий и не сдержанный, пронзительный вопль отчаяния, эхом отдававшийся на пустом корабле и тихих волнах. Это была жестокая шутка? Ужасный поворот судьбы? Предсказанная участь, но настолько мерзко неправильная? Почему именно он? Почему этот человек, что причинил мне такую боль?

Моё сердце снова разорвалось.

Когда боль проникла в кости, скорбь медленно сменилась бурей ярости, каждая разрушенная часть органа вспыхнула огнём гнева и возмущения.

— Никогда, — произнесла я, слово повисло в ледяном воздухе. — Я не буду его. Ни в этой жизни, ни в какой-либо другой.

За спиной прозвучал рог.

— Нам нужно уходить, — поспешила Марла.

Я моргнула, сдерживая последние слёзы, ведь я больше ни одной не пролью за Малира.

— Нам?

— Принц Малир возьмёт Тайдстоун, — сказала она. — Там будут смерть, кровь и страдания, разрисованные по стенам. Останешься — умрёшь во время атаки. Уйдёшь — но куда? В Аммаретт? Ты принадлежишь нам, Галантия. Твоя мать всегда хотела, чтобы ты вернулась к нам.

Я глубоко вздохнула, втягивая в лёгкие холодный, солёный воздух. Тайдстоун и так был достаточно опасен, а Аммаретт — ещё хуже. Но возвращаться к Воронам? К Малиру? Я просто… не могла.

Не сейчас.

Возможно, никогда.

Я посмотрела на море, его мерцание манило меня с горизонта, вспоминая, как сильно я хотела улететь прочь в детстве. Куда-то далеко от всего этого. В экзотическое место со странными товарами и ещё более странными языками, но…

— Мой дар, — прошептала я. — Он в амулете?

— Твои родители, должно быть, нашли вора, который украл большую часть его, оставив тебе лишь немного, чтобы его не обнаружили и не подвергли твою жизнь опасности, — сказала Марла. — Где именно он, я не могу сказать.

Он должен был быть в амулете. Но разве Малир не говорил, что соляной кристалл был пуст? Но зачем тогда носить амулет по землям, если он бесполезен? Почему мой отец умер только для того, чтобы он был доставлен Малиру?

Нет, он там.

Я была в этом уверена.

Ещё один протяжный звук рога заставил меня оглянуться через плечо, стены Тайдстоуна ярко освещались.

— Я не могу уйти без него.

Не когда я была так близка к тому, чтобы собрать себя воедино. Впервые в жизни всё складывалось, формируя картину того, кем я должна была быть. Кем я была!

— Если я не найду его, он может быть потерян во время атаки, — сказала я. — Если лорд Брисден уйдёт, он может унести его с собой, и кто знает, будет ли он когда-либо доступен мне снова. Я должна его найти.

— Ты можешь погибнуть.

— Лучше я умру, зная, кто я, чем проживу дальше в неведении, — сказала я и протянула ей руку. — Иди. Лети обратно к своей паре.

— Я не могу…

— Лети!

Марла уставилась на меня ещё миг. Должно быть, она увидела решимость в моём взгляде, потому что переплела свои пальцы с моими. За ней последовали тени, формируя пять пар чёрных крыльев, что унесли её к океану, а потом её стая скользнула вдоль скал в сторону спасения.

Я отвернулась и почти бегом бросилась обратно к Тайдстоуну. Подошвы соскальзывали со скользких каменных ступеней, ведущих к портовым воротам, дикая энергия трепетала в самой сердцевине. Мне нужно было найти тот амулет, но где он мог быть? Лорд Брисден ведь не носил его с тех пор, как…

На вершине лестницы я врезалась в тёмную фигуру, ухватившись за низкую стену, и взглянула прямо на него самого.

— Лорд Брис… Отец…

Он смерил мой реверанс прищуренными глазами.

— Стража доложила, что видела тебя, разгуливающую по пляжу. Не слишком уж странное зрелище, учитывая твою вечную склонность… бродить с самого детства.

Я сглотнула, чтобы ком в горле не сделал мой голос слишком высоким.

— Я не могла уснуть и решила посмотреть на волны.

— С мешком за плечом? — он сместил вес набок, а его испытующий взгляд ясно дал понять, что мешка уже нет. — Вот это, дорогая дочь, обстоятельство поистине странное… особенно учитывая, что моя узница-ворон как-то сбежала из темниц, подняв весь Тайдстоун по тревоге.

Я резко втянула воздух.

— Значит, принц Малир не нападает?

— Пока нет, — сказал он и сделал шаг ко мне, возвышаясь надо мной как минимум на голову. — Боги знают, что ты никогда ни на что не годилась, но не дай мне выяснить, что ты замешана в её побеге.

Никогда ни на что не годилась.

Огонь ярости снова вспыхнул в глубине моего сердца.

— Как ты только что отметил, отец, я постоянно оказываюсь большим разочарованием. Уж точно я не способна на что-то столь хитроумное, как помощь узнице…

Шлеп.

Боль взорвалась на левой щеке и распространилась до самых корней зубов, отчего они заныли. Голова резко дёрнулась вбок, и равновесие пошатнулось. Я сделала шаг в сторону и ударилась виском о камень. Тот впился в кожу, и глаз заслезился, а всё вокруг поплыло.

— Если выяснится, что ты помогла ей сбежать, — прорычал он, — я лично вздёрну тебя на виселице за измену. Единственная причина, по которой ты ещё не болтаешься там, Галантия, в том, что верёвка нам нужна для сетевых катапульт. А теперь иди в свою комнату. Твоя мать лишится рассудка, если узнает, где ты шлялась.

Я сделала дрожащий реверанс, потом обогнула его и стремглав бросилась обратно к донжону. Мне нужно было найти этот амулет. А когда я его найду? Нужно будет убраться к чёрту подальше от лорда Брисдена.

Я поднёс свою изувеченную, раскрытую ладонь к аноа Галантии, и переложил птицу в корзинку, выстланную шёлком, на краю стола. С исцарапанной ладони сыпались мелкие зёрна: пёстрая смесь овса, дроблёной кукурузы, перемолотых сверчков и сушёной ежевики — и всё это оставалось без внимания.

Она повернула голову влево.

Моя рука последовала за ней.

— Spisa. Ешь.

Она повернула голову вправо.

Моя рука последовала за ней.

— Spisa, shå. Ешь, пожалуйста.

Несчастная птичка выглядела так жалко, что спрятала голову под кремовое крыло, отгородившись от меня так полностью, что я вновь ощутил, будто тяжёлая железная дверь моей камеры в Тайдстоуне с грохотом захлопнулась, навсегда заключив меня в холодной сырой тьме. Что, если я повредил нашу связь так сильно, что она никогда не восстановится?

Но разве это плохо? Я ведь вовсе не собирался связывать себя с Галантией узами. Нет, не собирался.

Не могу.

Я не достоин связи.

— Перестань её донимать. Ты только заставишь аноа снова вырваться из твоей формы, чтобы выклевать тебе, блядь, глаза, — сказал Себиан, шагнув от окна, где он тихо стоял, пока мы ждали Аскера. Он одной рукой поднял маленького белого ворона, а другой протянул ладонь ко мне. — Ты прекрасно знаешь: она отказывается от еды, если ты предлагаешь, как и от всего остального. Всё, чего ты добьёшься, — это что она, мать её, умрёт с голоду. Брось.

Зубы стиснулись так сильно, что заболели корни, вся левая сторона челюсти оставалась распухшей после нашей драки. Какое бы мягкое сердце ни билось у Себиана в груди, его железный кулак полностью это уравновешивал. Синяки от моих теней всё ещё покрывали его шею и горло.

Моего лучшего друга.

Вернее, бывшего лучшего друга.

Я высыпал зёрна ему в ладонь и откинулся глубже в кресло, чувствуя, как лоб покрывается потом. Я приказал служанкам поддерживать огонь во всех каминах моих покоев, чтобы птица не мёрзла. С тех пор как Марла, сбежав в Дипмарш, рассказала нам о даре аноа, стало ясно, отчего птица так слаба, отчего её вид столь болезненный и почему я не почувствовал, что Галантия была моей предназначенной парой.

Из груди сорвался тёмный смешок.

Ах, но я ведь чувствовал.

Я чувствовал миллион вещей в тот миг, когда впервые увидел её ещё ребёнком — и всё это было одинаково сбивающим с толку. Тогда я винил горячку, что едва не утащила меня в могилу. Но когда наши пути снова пересеклись в рощице, а моя маленькая белая голубка уже повзрослела…

Тогда во мне поднялась необъяснимая, сырая жажда — такая сильная, что отрицать её было невозможно, хоть она и ошеломляла. Её острый ореховый взгляд, то, как её подбородок вздёрнулся при звуке моего прозвища. Чёрт… даже водопад её кремовых волос — всё в Галантии будило во мне дикое, ненасытное чувство собственности. Я жаждал её так, как никогда прежде не жаждал ни одну женщину.

Это было… неправильно.

До тех пор, пока я не услышал её имя.

А тогда стало непростительным.

— Тише, теперь я о тебе позабочусь, — Себиан опустился в длинное кресло с красной обивкой у окна и раскрыл ладонь. Этого оказалось достаточно, чтобы маленькая птица выглянула из-под крыла и медленно начала клевать корм. — Вот так. Вот моя умница. Ты такая худая, что и кота бы не накормила.

Вид этой сцены терзал меня изнутри — скреб, царапал, тьма сгущалась в груди так же, как застилала разум. Чёрная мгла поглощала мысли. Кто он такой, чтобы кормить мою аноалею? Заботиться о ней? Простой следопыт? Я мог убить его одним лишь намерением — он бы дёрнулся на полу, ещё не успев понять…

Ты не должен поддаваться этой тьме.

Я зажмурился, перекрывая эхо маминых слов, вбирая в себя злость до тех пор, пока рассудок медленно не вернулся. Без Себиана я бы не выжил. Он был рядом годами — надёжно. И, какой бы слабой ни была маленькая самка, ей нужна пища. Я должен был быть благодарен, что именно Себиан смог заставить её есть.

Я отвёл взгляд, позволяя уколу боли под грудиной врезаться глубже в сердце. Той самой боли, что преследовала меня бесчисленное количество раз: тем утром, когда я застал Галантию в постели Себиана после бури, той ночью, когда она впервые застонала под его языком и, по сути, каждую грёбаную ночь с тех пор, как она засыпала в его объятиях.

Я тогда не понимал, почему вид её пальцев ног, зажатыx под его голенью, вызывал во мне такую… ярость. Точно уж не потому, что я ревновал. Нет, как я мог? Желать человеческую женщину? Ещё хуже — Брисден? Смешно.

А эта боль в груди?

Не связано. Просто совпадение.

Не более чем Бесконечная Тоска, тянущаяся боль неразделённой связи под рёбрами, тоскующая по моей паре. Моей яркоперой аноалее, такой редкой, что мало кто видел белого ворона за всю жизнь, — и воспитываемой единственным человеком, которого я ненавидел больше всех. Ах, я был так глуп, так слеп из-за этих грёбаных… теней внутри меня. Всегда тени. Только тени!

— Перестань скрежетать зубами, от этого у меня крыша едет, — прошипел Себиан, волосы его стянуты в кривой узел на макушке, белая рубаха измята, лицо заросло трёхдневной щетиной — наверное, столько же дней, сколько её не было рядом.

Наши головы повернулись к двери — туда, где Аскер протиснулся через узкую щель, его лицо сочетало бледную усталость и внимательное возбуждение.

— Простите за задер…

— Закрой дверь, — сказали мы с Себианом в унисон. Мой взгляд встретился с его, и он добавил: — Она начинает дрожать от малейшего сквозняка.

Именно так.

Мой взгляд опустился ниже — на аноа Галантии, чья тень легла на мою грудь. Она снова заснула в его руках. Ну разве ей не уютно рядом с ним? Себиан… такой заботливый, нежный, мягкий — всё то, каким я не был и не мог быть, потому что во мне всегда была только тьма, одна лишь грёбаная тьма, от которой хотелось его задушить…

Держи их под контролем!

Я вдохнул. Я выдохнул.

О том, что Галантия испытывает симпатию к Себиану, я знал. Более того, я умело этим пользовался, не так ли? Ещё один смешок вырвался из меня, отчего Себиан и Аскер переглянулись, приподняв брови, будто моя последняя ниточка рассудка вот-вот лопнет.

Возможно, так и есть.

А сердце Себиана, хм?

Ожидал ли я, что он разозлится из-за того, как я ударил его в спину? Да. Но не до такой степени, чтобы наша дружба рухнула под градом синяков, порезов и крови. А что, если она для него была больше, чем мимолётная одержимость, как я думал сначала? Больше, чем временное утешение в муках его прошлых ошибок? Что если он был… влюблён?

В. Мою. Пару.

Я сжал кулак на подлокотнике кресла, ощущая, как щепки врезаются в кожу. По-своему я любил Себиана как брата, и, конечно, хотел, чтобы он примирился с прошлым и обрёл счастье. Но если счастье он находил с женщиной, предназначенной мне… Я не знал, что с этим делать.

Поддерживать это — неправильно.

Бороться с этим — тоже неправильно. Ведь разве это не лучший исход для женщины, которую я обязан хранить и защищать… даже если защищать её придётся от меня самого.

— Целитель дал Марле отвар, и она наконец уснула, — сказал Аскер, закрыв дверь. — Через несколько дней кашель должен пройти.

Я коротко кивнул.

— Тайдстоун?

— Все разведчики сообщают одно и то же: они знают о нашей предстоящей атаке и готовятся к осаде.

— Галантия должна была предупредить их. Почему — не скажу. Не то чтобы я дал ей много причин не предать мои планы… Но это мелочь. Наше наступление слишком продвинулось, чтобы Брисден устоял. С возвращением Марлы на твою сторону, Тайдстоун будет наш.

Себиан фыркнул и перевёл зелёный взгляд на Аскера.

— Не раньше, чем я вытащу Галантию оттуда. Теперь, когда мы точно знаем, что она в Тайдстоуне, я полечу этой ночью.

Мой аноа зашевелился внутри, раздражённый тем, как он влезает в мои планы.

— Твоя стая не выдержит тех ветров. Скорее твои вороны поставят её под удар, едва первый порыв унесёт их прямо под прицел лучников Тайдстоуна.

— Под удар? — он ударил кулаком в грудь. — Это я держал её в безопасности. — И ткнул пальцем в меня. — Это ты загнал её в Тайдстоун. И если ты появишься там? Она тем сильнее откажется уходить, только назло. А что будет потом? Во время осады, а?

— Если уж дойдет до этого, то она пересидит осаду в каком-нибудь безопасном месте. Если ей удалось выдержать… — я запнулся, — со мной её время здесь, то она уж точно переживёт переполох в темницах или хотя бы внизу, у бухты.

— Иными словами, ты прекрасно знаешь, как и я, что она с тобой не уйдёт, — сказал Себиан с таким преувеличенным смешком, что мне захотелось задушить его своими тенями.

Я нехотя перевёл взгляд на Аскера.

— Марла смогла дать тебе сведения, о которых я просил?

Себиан метнул в меня колкий боковой взгляд, настолько острый, что даже краем глаза я не смог его проигнорировать.

— Какие сведения?

— Достаточно точные, — ответил Аскер, подходя ближе. — Мне удалось сузить круг до двух покоев, у обоих окна выходят в ту же сторону, как в некоторых её видениях.

— Какие сведения? — повторил Себиан, и теперь в его голосе прозвучала откровенная угроза. Было ясно: он доверял мне не больше, чем ворону на ювелирном рынке.

— Местоположение покоев Галантии. Я и так собирался отправиться в Тайдстоун, — добавил я. Не для того, чтобы связать себя узами, нет. Просто чтобы убедиться, что она не погибнет под обломками рухнувшей катапульты. Она ведь моя пара, в конце концов. — Одна стая вряд ли привлечёт внимание, если я подойду со стороны океана ночью. Всё их внимание сейчас на Тарадура, который быстро приближается с противоположной стороны.

— Ах вот как? — протянул Себиан, его голос буквально истекал сарказмом. — И кто же тебя заменит на свадьбе с Сиси, а? Разве она не на носу?

Тени просочились в мои вены, ползя по шее и щекам, как грязные паразиты.

— Да я, может, и…

— Вы оба слышали, что сказала Марла, — вмешался Аскер, встав между нами, его голос был хриплым, а руки поднялись в примиряющем жесте. — Девушка полна решимости найти свой дар. Как я вижу, она не последует ни за одним из вас. Так что, может, перенаправим внимание на другую, более насущную проблему? Тарадур скоро достигнет Тайдстоуна. Леди Сесилия ждёт свадьбы. В свете последних… событий она сомневается, что вы, мой принц, сдержите своё слово.

— Вот именно, — Себиан фыркнул. — Я отправлюсь в Тайдстоун. А Малир пусть идёт на свою свадьбу, как и планировал.

— Это было до того, как выяснилось, что Леди Галантия — его предназначенная пара, — заметил Аскер. — Теперь, когда она нашлась, весь двор понимает: это может всё изменить. Связанные ткачи смерти…

— Мы даже не знаем, что она вообще ткач смерти, — возразил я, хотя её белые тени, заточённые в соляной кулон, можно было и проигнорировать все эти годы. — Единственное, о чём я молил у святилища Крылатой Крепости, ты ведь знаешь. Судьба, что даровала мне богиня, уж слишком жестока. Пусть хотя бы в этом она проявит милосердие.

Забавно, как я вдруг заговорил так, словно и правда собирался сделать Галантию своей связанной парой…

— Я могу по пальцам пересчитать тех редких ткачей смерти, что оказывались связаны с воронами с иным даром, — сказал Аскер. — Но как бы там ни было, если вы свяжетесь, Малир, вы обретёте силу, не имеющую равных ни в одном союзе.

Мои мышцы напряглись, старые клятвы и новые желания столкнулись в самой глубине. Конечно, я всегда знал, что могу встретить свою аноалею. Так было предначертано. И тогда я пошлю её далеко отсюда, — клялся я себе, — жить в прекрасном поместье на острове Ланай, с охраной и прислугой, чтобы заботились обо всех её нуждах.

Но это было до того…

До того, как я почувствовал вкус её крови на своих губах, её шрамы между своими зубами, её горло в своей хватке, её стоны в своём ухе, её покрасневшую задницу под своей ладонью, её язык вдоль моего клинка, её лоно, сжимающееся вокруг моего члена от боли и наслаждения. Это было до того, как она проводила зимние утра на моих коленях за моим столом, когда мы оба сидели, укрывшись одним одеялом, и она пыталась учиться этому проклятому письму.

Это было до того, как я влюбился в неё…

— Если ты вздумаешь нарушить своё слово, — сказал Аскер, — Тарадур вполне может объединиться с Брисденом и вместе с ним двинуться прямо в Дипмарш.

Да, это была вполне реальная проблема. Но что получит Тарадур, снова встав на сторону королевства Дранада? Дипмарш… ну, болотина. Ханнелинг Холд? Песчинка на карте. Даже если я и нарушу обещание, разве я не смогу предложить им что-то взамен? Но что именно?

— Как я вижу, у тебя есть два выхода, мой принц, — продолжил Аскер. — Жениться на девушке из дома Тарадура без промедления, чтобы объединёнными усилиями её войска и видений Марлы мы одержали победу при Тайдстоуне.

— А второй выход?

— Найти способ умиротворить Дом Тарадур, чтобы они не отказались от нас в этой осаде. — Его взгляд вонзился в меня. — А потом лететь в Тайдстоун. Вернуть девушке её аноа. Сделать всё, что потребуется, чтобы ваши аноа связались.

Связать Галантию. Одно лишь звучание этих слов успокоило что-то в моей глубине, на мгновение притупив боль от тяжёлой судьбы.

— Ты ведь не серьёзно, — простонал Себиан. — Разве она не достаточно натерпелась от него?

Да. Ещё как.

Шрамы, что я оставил на ней, мои удушья, пощёчины, удары и укусы — всё это лишь подтверждало очевидное: каждая морально испорченная выходка была причиной, почему я перестал искать свою пару. Я никогда не смог бы примириться с мыслью, что причиняю боль своей аноалее — ради собственного удовольствия. Но я и не мог перестать любить то, что любил. Жестокость была вбита в меня плетью, желание причинять боль, а не получать её — выжжено в самую ткань естества.

М-м, что же делать?

Связь с ней означало бы нарушить клятву, которую я однажды дал себе и ей. Но разве это было хуже, чем нарушить обещание, данное Отцу, Матери, Харлену, Нае… каждому Ворону, что страдал из-за меня?

Будь я хорошим человеком — достойным мужчиной, хоть раз в жизни, — я бы отверг Галантию, чтобы она смогла найти счастье с Себианом. Связать её с собой было бы жестоко, навсегда прикрепив к вороньему принцу, который уже сломал её жестоко и беспощадно. Но разве я в её глазах уже не был всем этим? И если так, то разве притязание на неё не дало бы ей хотя бы твёрдую уверенность в том, что я — законченный ублюдок?

В конце концов, кто спорит с судьбой?

— Отмени свадьбу. Пусть Тарадур станет моей заботой. — Я поднялся и направился к своим покоям. — Я хочу, чтобы каждый Ворон с даром, пригодным для войны, был готов отправиться на восток к утру, чтобы соединиться с силами Тарадура. К лету я хочу свою корону.

А для этого мне нужно связаться.

Себиан

Наши дни, замок Дипмарш

— «Сделать всё, что потребуется, чтобы ваши аноа связались?» — я слышал в своей жизни немало дерьмовых советов, но этот заставил меня уставиться на Аскера с отвисшей челюстью. — Ты же понимаешь, что его «всё, что потребуется» может означать хоть задушить её своими тенями, пока она не сломается, да?

Аскер медленно покачал головой.

— Она его аноалея. Он никогда бы так не поступил.

— Никогда бы?.. — Назовите меня павлином, но в какой реальности он жил последние месяцы? — Прошу, объясни, какое именно событие из прошлого даёт тебе такую уверенность. То, где он изрезал её? Ах, может, когда он лишил её девственности прямо у нас на глазах? Или когда предал нас всех?

— Он не знал, кто она.

— О, он знал. — Где-то глубоко внутри он чувствовал. Было достаточно признаков в его поведении, которые я тогда не смог сложить воедино, но теперь всё встало на свои места. — Ты ведь не видел того дня, когда я привёл её в ту рощу искать тебя. Не видел, как он зациклился на ней. Если бы я тогда его порезал, он бы и не истёк кровью — настолько был окаменевшим в тот момент.

— Я знаю Малира с того времени, как он был ещё птенцом. Он… проблемный, да, но не злой по натуре, — пробормотал он, словно даже сам не верил собственным словам, и ещё тише добавил: — Он станет лучше, вот увидишь.

Может, и станет. Но я бы не поставил на это свою жизнь, и уж точно не жизнь Галантии.

— Удивительное у тебя доверие, учитывая, что он точно так же действовал за твоей спиной. У меня его нет. Поэтому я полечу в Тайдстоун с ним, нравится ему это или нет.

— Десять лет назад я застал тебя, когда ты менял мокрые тряпки на его лбу, чтобы сбить жар. Пять лет спустя я застал его, когда он промывал твои ожоги морской водой. И теперь я в ужасе спрашиваю себя: почему вы двое дерётесь из-за маленькой белой пташки, словно два воробья из-за червя? — Аскер шумно выдохнул, скрестил руки на груди и облокотился спиной на книжный шкаф. — Скажи, что ты не спал с леди Галантией.

Чем дольше он сверлил меня взглядом в молчании, ожидая ответа, которого не получит, тем сильнее щурился, пока я просто не пожал плечами.

— Что? Ты же сам сказал заботиться о ней, помнишь?

— Не так, Себиан, — вздохнул он, уронив лицо в ладонь. — Ты переспал с его предназначенной парой, и он застал вас, да?

— Застал? — я фыркнул, перебирая пальцами перья аноа в поисках сломанных. — Старик, он был там с нами.

Теперь уже Аскер застонал и зажал переносицу, будто совместные ночи у необручённых Воронов были чем-то из ряда вон.

— Что же ты натворил, Себиан?

— Что я натворил? — злость и раздражение смешались в крови от того, как невозможно было завоевать расположение этого человека снова. Да и какое мне дело? — Ну, с чего начать? Я стащил Ворона с неё, когда он пытался её изнасиловать. Я смыл кровь с ран, что нанёс ей Малир, и обработал их мазью. Я увёл её от Лорн. Я присматривал за ней на рынке. После того, как Малир лишил её девственности пальцами, я готовил для неё мешочки с горячими каштанами от спазмов.

Я перечислил ещё несколько вещей, и с каждым словом лёгкие раздували грудную клетку в гордости. Пять лет я думал, что я никчёмный, пустое место, недостойный пары. А тут выяснилось, что я вовсе неплохо справлялся с Галантией. Я заботился о ней. Я защищал её.

До того самого дня, когда улетел на север…

— Богиня нам всем в помощь, я должен был догадаться, — пробормотал Аскер в ладонь. — Должен был понять, что что-то не так. Твоё… твоё пьянство, шлюхи, безотв…

Моё шипение прервало его тираду о моих недостатках. Потому что, конечно же, он снова сваливал всё на меня.

— Я не пил уже неделями.

Не прикасался к серой дьявольской коре.

Не касался других женщин.

И не хотел.

— Вот именно, — поднял он голову и посмотрел на меня взглядом, которого я не видел уже годы. Не мягким, нет… но и не таким колючим. — О да, я заметил, Себиан. Как ты набрал вес обратно. Как отказался от вина на кьяре. Как ты выглядел… счастливым.

У меня пересохло во рту. Совсем не того я ожидал услышать. Хотя разве мне должно было быть до этого дело? Кто он такой, чтобы судить меня — хорошо или плохо?

И всё же что-то сжалось в горле, лишая мой голос силы, когда я произнёс:

— Я был счастлив.

Впервые за многие годы.

И я мог бы быть ещё счастливее, если бы позволил себе принять свои чувства к Галантии вместо того, чтобы утопать в вине за них. Вине за то, что я испытывал привязанность к женщине, которая не была моей предназначенной парой. Но оставить прошлое — это не то же самое, что забыть, предать или отказаться. Чего я тогда не понял, уходя на север, оставив её даже без прощального поцелуя.

— Мы с Марлой хотим, чтобы ты был счастлив, но… — очередной вздох, и Аскер поднял взгляд, наблюдая, как я приглаживаю перья маленькой белой вороны, — Себиан, она — предназначенная пара Малира. Узы дороги в любых обстоятельствах, но в их случае они решающи для этой войны, для королевства, которое мы должны завоевать, и для принца, которому предстоит им править.

Я стиснул челюсти, потому что понимал правду в его словах.

— Забавно: тебя вполне устраивает толкать Галантию в объятия того, кто не сумел её защитить, потому что он наслаждается причинением боли. А ведь я никогда плохо не обращался с Равенной, её смерть была тем, чего я не мог предотвратить. Но долгие годы ты твердил мне, что я дурак. Безответственный. Пьяница. Никчёмный. Что ты не должен был позволять мне ухаживать за своей дочерью. И я верил.

Каждому. Ебаному. Слову.

Ну что ж, с этим покончено.

— Это правда, я говорил то, чего не следовало, — он провёл рукой по лицу, потом опустил её и посмотрел прямо на меня. — Отцовское горе уходит слишком глубоко. Глубже, чем ты способен постичь.

— Глубже, чем я способен постичь, да? — я выдержал его взгляд, и между нами промелькнуло немое понимание. Потом я поднялся и осторожно вернул маленькую ворону на шёлковую подстилку, чтобы она могла ещё немного поспать. Полёт до Тайдстоуна наверняка её измотает. — Я поклялся заботиться о Галантии, в какой бы форме она эту заботу ни приняла, и я не провалюсь во второй раз.

Когда я уже повернулся к дверям, ведущим в личные покои Малира, Аскер сказал:

— Она никогда не сможет связать себя с тобой.

— Значит, ничего не изменилось, — я и раньше это знал, и это не удержало меня от желания быть рядом с ней. А теперь?.. Теперь моё сердце ушло слишком далеко, чтобы заботиться о таких вещах. — За исключением одного: он повредил их судьбу настолько, что, возможно, она никогда не сможет связать себя и с ним.

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

Я распахнула окно своей комнаты, впуская солёный порыв ветра, обжигающий щёки, но хотя бы коса, туго прибранная к затылку, осталась на месте. Внизу тянулся свежий слой снега, устилая серые стены крепости и утёсы, уходящие к бухте, где медленно клонилось к закату солнце. Сколько секунд займёт падение, прежде чем череп расколется о камни? Пять? Девять?

Я вцепилась в промёрзший каменный карниз и, прижавшись плечом к шершавой стене, двинулась вперёд — боком, подтягивала ногу за ногой. Холодный камень царапал ткань рубахи, снег жёг костяшки пальцев. Боги, как же холодно!

Ветер с утёса ударил с такой силой, что я едва не сорвалась, судорожно прижалась к стене и задыхалась без возможности успокоиться. Не смотри вниз. Просто двигайся вперёд.

— Я Ворона, — прошептала я. — Ветер для моих крыльев то же самое, что волна для корабля: друг и враг, ласкающий и карающий, но всегда необходимый в пути.

Если упаду — превращусь. Если упаду — полечу.

И разве это не лучше, чем ползти по замёрзшей стене замка среди зимы, дюйм за дюймом?

Но стоило ноге соскользнуть с выступа, как мир перевернулся. Сердце сжалось в груди стальной хваткой. Я врезалась плечом в стену, судорожно хватая пальцами промёрзший камень.

Спокойно, Галантия! Спокойно! Упадёшь — обернешься. Упадёшь — полетишь.

Только я не обратилась.

Паника, острая и липкая, обожгла горло. Где же белые перья? Где вспышка цвета? Где мой ворон? Лишь пронизывающий холод и безжалостная мысль: я цеплялась за жизнь на продуваемом ветрами выступе.

— Не смотри вниз. Не смотри вниз. Блядь, только не смотри вниз.

Стиснув пальцы на каменном выступе справа, я с усилием подтянула ногу обратно — несмотря на то, что мышцы ныли, жгли и предательски дрожали от усталости. Ступня вновь нащупала опору на узком карнизе, подарив мне мгновение передышки. И что теперь? Окно канцелярии по-прежнему было недосягаемо далеко — путь до него куда длиннее, чем обратно в мою комнату. Без способности обернуться это слишком опасно.

Значит, ползти назад.

Я начала мучительное возвращение к своему окну. Крепко ухватившись и глубоко вдохнув, оттолкнулась и медленно поползла обратно, пальцы сомкнулись на каменном выступе, острый край больно впился в кожу, почти невыносимо. Но я держалась — дюйм за дюймом, нарочно медленно, сжимая камень до белизны костяшек.

Наконец, после целой вечности на краю гибели, пальцы нащупали знакомое дерево рамы. С обветренных губ сорвался выдох облегчения. Осторожно протиснувшись внутрь, я соскользнула с подоконника и с глухим ударом рухнула на стол. И как же теперь пробраться в канцелярию?

Я уставилась в потолок. Тёплый отсвет огня в камине жёг озябшую щёку, словно пламя. Без моих воронов, которые могли бы перенести меня к тому окну или хотя бы подстраховать при падении, проникнуть в канцелярию было невозможно. По крайней мере, без того, чтобы вызвать ещё больше подозрений у лорда Брисдена. А их у него ко мне и так хватало.

Если бы здесь была Риса — единственная, кто мог бы помочь мне вернуть амулет. Если бы только…

С рваным вздохом я поднялась со стола, морщась, когда мир закружился перед глазами. Игнорируя протесты замёрзших конечностей, вскочила, схватила с кровати платье. Сжав закоченевшими пальцами ткань, стянула прежнюю одежду, переоделась и покинула комнату.

Затея явно безумная.

Я быстро пошла по крытой галерее. Внизу, во внутреннем дворе, раздавались резкие приказы офицеров, гулко звякали переносимые доспехи и оружие, слышались тревожные голоса служанок и конюхов. Сколько ещё оставалось до нападения Тарадура и Малира? Лорд Брисден даже не решался отправить разведчиков — он не мог позволить себе потерять ни одного юноши призывного возраста в засаде лазутчиков Малира.

Добравшись до деревянной двери с цветочным резным узором, я постучала раз и вошла в покои леди Брисден. Поможет ли она мне? Маловероятно. Но терять мне всё равно нечего.

Она сидела за туалетным столиком перед зеркалом, и, поймав мой взгляд в отражении, махнула рукой служанке, расчёсывавшей ей волосы.

— Оставь нас.

— Я приготовлю покои к ночи, миледи, — сказала та, бросив мне лёгкий реверанс, и поспешно вышла.

Отражение леди Брисден смотрело на меня — без малейшей эмоции.

— Чего ты хочешь?

— Всегда такая радушная… — я не удержалась от закатывания глаз и прошла к её темнеющему окну, где опустилась в кресло с зелёной обивкой. — Я пришла просить помощи. Помнишь амулет, который лорд Брисден часто носил, когда я была ребёнком? Чёрная оправа из аэримеля, белый камень?

Да, она помнила. То, как её взгляд скользнул вниз, будто она предпочла бы вовсе уйти от этой темы — или от разговора со мной в принципе, — было достаточно красноречивым подтверждением.

— И что с ним?

— Ты знаешь, где он?

Она покачала головой.

— Я обыскала всё, кроме канцелярии — там этот немой, переросший стражник следит за каждым, кто входит и выходит, — сказала я. — Мне нужен этот амулет, но лорд Брисден не должен узнать.

— Что тебе до этой старой безделушки?

Мой взгляд скользнул к полу, где на ломких камнях всё ещё проступали красные пятна, не до конца скрытые известкой — слишком много выкидышей и мертворождённых. От вида сжалось сердце.

— Я верю, что в нём заключён мой дар. Если бы только ты вошла в канцелярию…

— Ты в своём уме? Ты и вправду просишь меня о таком?

— Всё, что тебе нужно сделать, — это сказать стражнику, что будешь ждать лорда Брисдена в канцелярии, потому что тебе нужно с ним поговорить, а застать его трудно, — ответила я. — Это вполне правдоподобно, учитывая, что он всё время мечется между советами с военачальниками и обходами крепости, проверяя, как идут приготовления к осаде. Мне нужен этот амулет.

Она резко развернулась на стуле, одарив меня всем весом своей презрительной гримасы.

— Я ни за что не стану делать что-то, что подвергнет тебя ещё большей опасности.

— Меня? — смех вырвался из моей груди, но звучал он искажённо, срываясь в горле, которое готово было завязаться узлом. — О, пожалуйста, мать, не притворяйся, будто ты пытаешься спасти кого-то, кроме собственной шкуры.

Холодный узел завязался в животе, привычная боль от её равнодушия остро полоснула. Я поднялась и направилась к двери.

— Мне не стоило приходить. Девятнадцать лет твоей ненависти так и не научили меня ничему. Я должна была знать, что на тебя рассчитывать нельзя, верно?..

— Как тогда, когда я солгала ради тебя позавчера? — её голос слегка дрогнул, и это остановило мой шаг. — Когда я подтвердила лорду Брисдену, что именно я послала тебя утопить то ужасное платье в заливе, как ты сказала стражникам на берегу?

Я обернулась к ней. Она… прикрыла меня?

В голове всё закружилось, но сердце было слишком израненным, чтобы дать надежде пробиться.

— Из самосохранения, а не потому, что в тебе есть хоть капля материнской заботы.

Она встретила мой взгляд, и за секунду в её лице проскользнула тысяча эмоций. Когда дрожь коснулась её нижней губы, она резко отвернулась, будто хотела спрятать это. Но зеркало не дало — показало всё. Каждую складку… сожаления?

О, Галантия, ты так отчаянно кричала от голода, каждый пронзительный визг напоминал мне: ты не моя дочь, а я… я не твоя настоящая мать. И никогда ею не буду, как бы ни старалась. А я ведь старалась.

Она старалась и сейчас?

Мягкая, но неожиданная волна сомнения прошлась по стенам моей обиды. Впервые я увидела не только жёсткую и холодную женщину, что столько лет ненавидела меня, но и мать, которой она всегда хотела быть. Была ли в ней всё же хоть искорка любви? И если была — не поможет ли она мне?

Я шагнула к ней, но остановилась, заметив, как её плечи напряглись.

— Если в тебе когда-либо была хоть крупица любви ко мне — пусть на один вдох, на одно мгновение, — помоги мне достать амулет. В нём мой дар, я уверена. Я хочу понять, кто я, и почему всё сложилось именно так. Я не остановлюсь, пока не узнаю правду. Это едва не стоило мне жизни, когда я пыталась добраться до канцелярии по стене.

Её взгляд встретился с моим в зеркале — укоризненный, сопровождаемый лёгким, но твёрдым покачиванием головы.

— Девятнадцать лет я заботилась о том, чтобы ты выжила, а ты готова сброситься со стены.

— Я не попробую снова, если ты мне поможешь…

Она опустила взгляд и тяжело вздохнула.

— Не сегодня.

Моё сердце взлетело в груди, наполняя яркой энергией, которая стремительно заполнила душу.

— Но ты действительно сделаешь это? Ты попытаешься найти его?

— Завтра, когда он будет проверять солдат, — сказала она. — Думаю, я знаю, где он его хранит.

— Спасибо… — я почти выдохнула, не в силах остановить движение, когда потянулась к её плечу.

Но она подняла руку, останавливая меня, и я отшатнулась назад на каблуки.

— Сейчас тебе лучше уйти, — произнесла она, отпуская меня таким же жестом, как и горничную.

Но она поможет мне.

В этом я почувствовала зацепку надежды и лёгкое прикосновение той любви, которую я всегда так желала от неё. Этого должно было быть достаточно. Чёрт возьми, этого было больше, чем я могла ожидать, поэтому я повернулась… но замерла.

— У лорда Брисдена почти нет времени, чтобы подготовиться к нападению. Ни одной тележки с зерном не привезли в крепость с северных амбаров. Вороны получили Судьбу. — Я тяжело сглотнула. — Принц Малир захватит Тайдстоун. Тебе лучше уйти отсюда, найти укрытие в Аммаретте или где-нибудь рядом с столицей. Предательство или нет, королю Барату нужны все союзники, даже если они изменники.

Когда ответа не последовало, я вернулась в свою комнату.

Горничная, наверное, уже была здесь — перьевое постельное было расправлено на кровати, как облако, огонь прогрызал новые поленья дуба, а моя ночная рубашка висела на перегородке слева. Она также закрыла окно, которое я, видимо, забыла закрыть, вернувшись сюда, учитывая пониженную температуру.

Я сняла обувь и позволила себе упасть в постель, наслаждаясь мягким пухом, который поймал мой вес и медленно поглощал меня, погружая в знакомую негу. С удачей, леди Брисден, возможно, найдёт амулет завтра, но что случится, когда я освобожу свой дар? Каждый день, который я остаюсь здесь, опасен, но куда мне идти?

Я потрясла головой, понимая, что опять забегаю вперёд, ощущая, как что-то задевает мои волосы и царапает затылок. Без способности трансформироваться я была прикована здесь, обречена либо ждать, пока меня поймает лорд Брисден… либо Малир.

Когда покалывание продолжилось, я потянулась назад, позволив пальцам найти что-то вытянутое, твёрдое, гладкое и…

Что это?

Я села и повернулась, обнаружив, что из-под подушки выглядывает перо. Это… перо?

Я схватила его и вытянула перед собой, сердце сжалось при виде чёрного пуха. Перо ворона. А там, под мягкими барбами³, был завернут маленький свиток, перевязанный голубой атласной лентой. Как это сюда попало? Глаза скользнули к окну, затем осмотрели пустую комнату, и вернулись к перу.

Тревога пробежала по мне, пробуждая адреналин, который заставил сердце забиться сильнее. Я задержала дыхание и крепче сжала перо. Другая рука слегка задрожала, когда я попыталась развязать голубую ленту, пальцы соскальзывали по гладкому материалу, пока мне не удалось ослабить узел. Маленький клочок бумаги развернулся, на котором был небрежно нарисован ворон с распростёртыми крыльями, сидящий на черепе.

Я приду за тобой, — тёмная угроза Малира снова всплыла в памяти, — потому что ты моя.

Гнев, как жидкость, прокачал жар через вены, покрасневшие щеки начали зудеть. Я схватила этот… подарок, который он, должно быть, оставил для меня перед тем, как избежать обнаружения, когда горничная пришла в мою комнату, и подбросила его в огонь. Перо шипело. Бумага почернела. Лента зашуршала.

Мне нужно сбежать отсюда.

Мне нужно обернуться.

Галантия

Наши дни, утес Тайдстоуна

Ветер, рвавшийся вдоль обрыва, хлестал мне в лицо и дергал за свободные пряди волос ледяной жгучей болью, несмотря на то, что облака рассеялись, и солнце начало опускаться ниже. Я смотрела на яростный всплеск волн внизу, как они разбивались о скалы. Белая пена поднималась и опадала в такт с грохотом, который сотрясал землю под моими подошвами. Я действительно собираюсь это сделать? Какие у меня вообще есть варианты?

Я не могла убежать от предстоящей осады вместе с Ма… с леди Брисден, которая выслушала моё предупреждение. Целый день готовили её карету, чтобы она могла уехать в столицу под покровом ночи, сразу после того, как она, надеюсь, вернёт мне мой амулет. Однако, Аммаретт, этот котёл человеческой враждебности против Ворон, не даст мне безопасности. А возвращение к Воронам означало бы возвращение к Малиру. Хотя я и знала, что когда-то это может случиться, я не была готова встретиться с ним, с этой сердечной болью, с двором, с полным унижением.

Нет, мне нужно было сделать это.

Глубоко вдохнув, я сделала шаг вперёд, пока носок не столкнул лёгкую снежную пыль с края обрыва, вкус страха и свободы смешивались на языке. Отец Себиана сбросил его с утёса, чтобы заставить его совершить первое обращение. А Оливар, конюх из Дипмарша? Дети сбросили его с парапета. Если им удалось взлететь, почему бы и мне не справиться? Всё, что мне нужно было сделать, это прыгнуть с этого обрыва.

Просто.

Легко.

Мой мочевой пузырь наполнился до предела.

Я снова глубоко вдохнула и сделала шаг назад. Два. Пять. Десять шагов. Должно хватить.

С рывком решимости я ринулась вперёд, побежав — быстро, быстрее, сильнее — каждый удар сердца отдавался в ушах, заглушая шум волн внизу. Край всё приближался, приближался…

Страх ворвался в меня.

Ботинки соскользнули, но по инерции я потеряла равновесие. Упала. Дыхание вырвалось из груди, когда я скользнула за край.

— Нет! — закричала я, потянувшись, пальцы хватались за снег и лёд.

Они нашли опору на выступе скалы. Цепляясь изо всех сил, я висела там, ноги болтались над зияющей пропастью, ища зацепку. Выступ в скале, ветку, или… вот! Сердце забилось чаще, когда пальцы нащупали что-то, уши насторожилась… это шелест крыльев?

Но звук исчез.

Шум шагов по снегу сменил его, каждый медленный, обдуманный шаг был все громче, а, значит, ближе, заставляя моё сердце биться быстрее. Я закричала:

— Помогите!

Чёрные сапоги появились в поле зрения, остановившись всего в дюйме от моих белых от холода пальцев.

— Чего ты пытаешься здесь достичь, моя маленькая белая голубка? — его голос был ледяным, а прозвище заставило меня вздрогнуть. Я не голубка и, черт возьми, я точно не его. Но, похоже, я не была и неугомонной стайкой ворон…

Против гордости, что колом впилась в позвонки, и ненависти, что разжигала вены, я посмотрела на Малира.

— Стараюсь сбежать от тебя. Помоги мне!

Конечно, Малир просто стоял, как будто я не была всего в шаге от падения, скрестив руки на груди, на чёрной кирасе, украшенной серебряными лозами и шипами, идеально соответствующими его свирепому характеру. Он смотрел на меня несколько мучительных секунд, а потом, не спеша, поцокал языком, наклонился и схватил меня за запястье. Совместными усилиями, с моими ногами, пытающимися найти опору, и другой рукой, упирающейся в край, он вытащил меня наверх и прижал к себе.

Я ударилась в его крепкое тело, запах, исходящий от него, был знакомым — лемонграсс, столь успокаивающий и в то же время болезненный, предательская смесь комфорта и хаоса, которая путала меня, пытаясь убаюкать воспоминаниями, которые следовало бы забыть.

Все было ложью.

Выхватив руку из его хватки, я обошла его и отступила на несколько шагов.

— Ты был в моей комнате прошлой ночью.

— Я предупреждал тебя не оставлять окно открытым, — Малир пожал плечами и сделал шаг ко мне, его чёрные волосы развевались на ветру, как и чёрный плащ. — Ты нашла мой подарок, как я понимаю?

Я подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза.

— Нашла. Сожгла.

— Ах, — его взгляд потемнел, и он сделал ещё один выверенный шаг в мою сторону. — Как жаль, ведь мы для тебя выдернули самое красивое перо. А я-то думал, что ты любишь ленты.

— Люблю, — я отступила назад, не нравилось, как он медленно крался ко мне, вплетая в мышцы дрожь предостережения. — Но я не люблю тебя.

— Ммм, белая голубка, оставь уж враньё мне. — Его насмешливая ухмылка искривилась так самодовольно, что у меня заскрежетали зубы. — Смею утверждать, в том, как ты стонала моё имя в прошлый раз, когда была подо мной, было предостаточно нежности. Иначе откуда бы мне взять твои сладкие слёзы, а?

— Потому что ты предал меня! — гнев вспыхнул и разлился по щекам, вызывая зуд. Я ведь глупо поверила ему, но второй раз эту ошибку не повторю. — Надо было послушать Себиана. Он предупреждал меня не доверять тебе.

Улыбка Малира исчезла, уступив место напряжённой челюсти, и только теперь я заметила зеленоватые синяки под свежевыбритой кожей с одной стороны, порез над глазом.

— Я предал ту, кого считал Брисден.

Ах, ну вот теперь всё стало на свои места?

Разумом, да, я понимала, почему он так поступил. Но понимание не равнялось прощению. Как простить, если это ничуть не залечивает боль? Он разбил меня, оставив собирать осколки души, сердца…

…самой моей сути!

— То, кем ты думал, что я была, не склеит меня обратно, — мой голос был едва выше шёпота, но в нём звенела ярость. — То, кем ты думал, что я была, не заставит меня забыть то, что ты открыл мне о себе.

— И что же это, а? Что я такое, Галантия?

— Бессердечный ублюдок, который знает лишь ненависть.

Уголки его губ дёрнулись в полуулыбку, будто он воспринял это как похвалу.

— В точку. — Он отвёл взгляд, скользнув им по бурному морю, а потом вернул его на меня. — Значит, вот твоя жалкая попытка сбежать от такого… ублюдка? Дразнишь меня хорошей погоней?

Я покосилась на край обрыва, который внезапно перестал казаться таким уж страшным.

— Я бы предпочла сперва найти свой дар.

Он поднял руку, подзывая меня движением пальца.

— Подойди ко мне.

Я отступила и вскинула подбородок.

— Не подойду.

Чёрное, как чернила, щупальце теней выстрелило ко мне, обвилось вокруг тела ледяными верёвками. Один резкий рывок — и оно потащило меня к нему. Мои ступни почти везло по снегу, ветер свистел в ушах. Из горла сорвался вскрик, тут же сменившийся хрипом, когда моё горло угодило в его стиснутую ладонь.

Он вжал пальцы с обеих сторон трахеи, останавливаясь в шаге от боли, подошёл ближе и провёл носом по щеке, прорычав:

— Услышь меня, Галантия. Куда бы ты ни пошла, какую бы форму ни приняла — я найду тебя. Ты не убежишь от меня. Ты не упорхнёшь от меня. Каждый путь, что ты изберёшь — на север, восток, юг или запад — я пойду за тобой, потому что… ты… моя.

Я зажмурилась, содрогаясь в ознобе от его угрозы и от того, как его губы коснулись моей щеки.

— Я не белая голубка. И я никогда не буду твоей.

— Ты всегда будешь моей маленькой белой голубкой, — его пальцы скользнули вниз, очертив круг вокруг шрама на моей грудине сквозь шерстяное платье. — Знаешь, в чём дело, Галантия? Ты оставила своего аноа после первого обращения. Даже если найдёшь свой дар, он достанется твоей хилой пташке… которая, как ни странно, у меня.

Мои зубы стиснулись. Может ли это быть правдой? Вполне. Не то чтобы я считала своих воронов посреди всего того хаоса..

Я подняла взгляд на него.

— Значит, ты до сих пор держишь часть меня в плену?

Малир отступил, залез в большую сумку на поясе и достал маленького белого… Боги, да это был, правда, жалкий, худой и уродливый птенец.

— Аноа крайне трудно содержать. Долго врозь со своей стаей они не выживают — могут просто зачахнуть.

Звучало как угроза, если я когда-либо и слышала угрозы.

— Дай угадаю, ты хочешь что-то взамен за возвращение моей птицы. Что именно? Связь?

Конечно, связь. Малир не был тем, кто дарил доброту без выгоды для себя. А что ещё он мог хотеть от меня, кроме как усилить свои силы?

Он поднёс птицу ближе, та лишь вяло подняла голову в мою сторону — и тут же рассыпалась в перья, в белые клочья, от чего у меня сжалось сердце.

— Считай это знаком моей привязанности.

— Привязанности? — одно слово, и осколки моего сердца поднялись, как щиты. Теперь я точно знала, что доверять ему нельзя. — Как будто твоя гнилая душа способна хоть что-то понимать об этом. Кроме как притворяться. Обманывать.

— Обман и правда не всегда противники, — он снова схватил меня за горло, заслоняя собой весь мир, его губы скользнули вдоль моей челюсти. — Самая горькая ирония обмана в том, что он может заставить подлиннейшую правду выглядеть величайшей ложью.

Дыхание сбилось, тело оказалось зажато между его жаром и холодом зимы, лижущим спину.

— Пытаешься заставить меня поверить, что твоя нежность ко мне была искренней?

Он прижал большой палец к моему подбородку, поворачивая голову так, чтобы носом скользнуть по тонким волоскам у моего виска, и шёпот прошелестел в мое ухо:

— Вся.

От горячего потока дыхания на коже и этих слов меня пробила дрожь, такая сладкая, что врезалась в моё упрямое сопротивление.

— Всё, что выходит из твоего рта, — ложь. Никакой привязанности, никакой нежности, никакой любви. Всё это время ты ненавидел меня.

— Как я мог не ненавидеть тебя, мм? Человека. И к тому же, как я полагал, Брисден. — Его рот скользнул к моей шее, где губы оставили медленный, ленивый след по бьющейся вене к мочке уха, и там он прохрипел: — Хочешь знать, что делало это ещё хуже? То, как я любил проводить дни с тобой на воздухе, утро — за своим столом, а ночи — в нашем гнезде. Ты удивительна, Галантия, удивительна неявно, но стоит приглядеться ближе… Я пригляделся. И то, что я увидел, я полюбил.

Я закрыла глаза, захлёбываясь его словами и уступая божественному ощущению языка на моей мочке, даже качая головой.

— Лжец.

— Да, я лжец, — его дыхание ласкало ухо, и губы проложили дорожку к моему рту. — Я твердил себе, что ненавижу тебя, как того требовала честь. Что не предаю память о всей своей семье, пока жажду тебя, хочу тебя, каждую гребаную секунду… одержим тобой.

— Хватит.

Моё сердце было слишком слабым, ещё не исцелённым, чтобы защититься от его уловок и лжи. И всё же… я жаждала ещё, отчаянно выискивая крохи истинной любви после того, как впервые вкусила её в жертве моей матери.

— Я любил то, с каким любопытством ты смотрела на девочку у утёса, любил, как ты скакала по лугу, как заплетала мне волосы, любил каждое, самое банальное мгновение между нами, — его губы ткнулись в уголок моего рта, сначала осторожно, потом всё настойчивее, пытаясь поймать мои. — И ненавидел тебя ещё сильнее за то, что ты заставляла меня чувствовать это, аноалея.

О боги, как его язык лизнул мою нижнюю губу — это была пытка, сладкая пытка, от которой я едва сдерживалась.

— Не называй меня так.

— Ты чувствуешь это, не так ли? Даже без дара ты чувствуешь. Мы — две половины целого, — его шёпот ласкал маленькую щель, в которую он вплёлся, раздвигая мои губы каждым мягким, чувственным движением. — С той самой минуты, как я впервые увидел тебя, я это ощутил. Ты и я принадлежим друг другу. Навсегда.

Я боролась с тянущим в груди зовом, заставлявшим склоняться к нему. И эти серо-карие глаза… Ни один мужчина никогда не смотрел на меня так, как Малир сейчас — будто я центр его вселенной.

— Поцелуй меня, аноалея, — прохрипел он у моих губ, лаская их, подталкивая к слиянию. — Пусти моего аноа к своему. Свяжись со мной.

Свяжись со мной.

Его слова вцепились в моё сердце, как стальные тиски. Вот зачем он пришёл, да? Не чтобы объясниться, не чтобы признаться в любви, и уж точно не чтобы извиниться — я так и не услышала ни слова сожаления. Нет… он пришёл лгать.

Плести интриги.

Добиваться связи.

Даже сейчас его амбиции были важнее всего, затмевая любые отблески стыда или вины — если они вообще у него были. Малир никогда не любил меня за то, кто я есть, и ненавидел за то, кем считал — дочерью Брисдена.

А теперь?

Теперь он хотел связи не потому, кто я, а потому, что я значила для его дара — усилитель. Лишь средство, чтобы выиграть войну, заполучить корону, завоевать королевство. Вещь, которую можно использовать, обмануть, эксплуатировать.

Никогда больше.

Я чуть наклонила голову, позволяя своим губам искать его, лаская их, пока он не застонал. Но вместо поцелуя я отступила. Его рот потянулся за моим, как и задумано, губы раскрылись шире, готовые поглотить меня.

Что ж, пусть поглотит это.

Я плюнула в него. Попала мимо рта всего на ширину пальца, но достаточно, чтобы капля ударила по его нижней губе. Голова Малира дёрнулась назад, глаза распахнулись от шока.

— Это самое близкое, как мои губы когда-либо коснутся твоих.

На миг Малир застыл, словно окаменев, ощущая, как плевок стекает по подбородку. Но вскоре это оцепенение сменилось яростью: чёрная тьма вспыхнула в глазах, тяжёлый рык поднялся из глубины груди, а пальцы на моём горле сжались так, что дыхание едва не вырывалось в хрип.

— Хочешь ненавидеть меня? — его голос прорезал холодный воздух. — Отлично. Пусть будет так.

Он гнал меня назад, шаг за шагом, пока край скалы не исчез под пятками, и лишь пустота зияла за спиной. Ветер раздувал выбившиеся тени, тянул их из его глаз, словно сам воздух был пропитан мраком.

— Что предпочитаешь? — прошипел он. — Отсчёт до пяти… или внезапный толчок? Выбирай.

Я повернула голову в кольце его руки и вскинула подбородок, глядя прямо в его бездну.

— Всё равно. Я скорее разобьюсь о скалы, чем свяжу себя с тобой.

На долю секунды тьма в его взгляде дрогнула, словно уступая место чему-то человеческому. Но затем он наклонился к самому уху, и низкое рычание прокатилось по коже горячей волной.

— Лети, Галантия.

И он толкнул меня в пустоту.

Галантия

Наши дни, утес Тайдстоуна

Сердце громыхало в груди и гнало кровь по венам с такой оглушительной силой, что её рёв сливался с ужасом, сжимающим мою душу. Холодный воздух обжигал кожу, волосы хлестали по лицу в бешеном вихре. Соль жгла губы, брызги волн ложились на щёки. Скалы мелькали мимо в размытом беге, бездна глотала меня целиком, пока…

Ослепительная вспышка разорвала меня изнутри.

Белые, чистые, как снег, перья проросли из каждой поры, ловя ветер и расправляясь в крылья. Крик ужаса изменился, переродился в торжественный хор моего воронья, когда мы скользнули по потоку воздуха.

Сильный порыв ударил в крылья.

Мир перевернулся.

О нет!

Вспышка теней возникла слева, справа… повсюду. Пять чёрных воронов врезались в поток, присоединившись к нашему воронью. Они держались рядом, принимая на себя ярость ветра и рваные потоки воздуха.

— Малир?

— Вниз, — прохрипел голос где-то внутри нас, когда к стае присоединились ещё пять чёрных воронов. — На пляж, милая, иначе течение унесёт тебя в море.

— Себиан?

Мы снижались, ведомые чёрным авангардом воронов. Они пикировали, парили, закручивались спиралью, искусно направляя порывы так, чтобы ветер нёс нас в нужную сторону.

Запах соли, водорослей и мокрого песка становился сильнее. Шёпотный рёв волн звучал всё громче. Вороны фланкировали⁴ посадку, их кончики крыльев временами касались наших. Строй распался, каждая птица выбирала своё место на пляже. Мы коснулись земли, и холодный песок под снегом обжёг ступни, пока слепящая магия не вспыхнула снова.

Острая дрожь пробежала по босым стопам, вырвав из меня вздох, и я обхватила обнажённое тело руками. Я сделала это! Я обратилась — и долетела сюда!

— Богиня, помоги, да все твои вещи, что, в бухту упали? Туфли? — Себиан ещё стряхивал с себя тени и перья, возясь с завязками чёрного плаща поверх коричневой кирасы. Узел на его макушке растрепался, щёки и подбородок щедро усыпала чёрная щетина. — Да ты же простудишься к чёрту. На, возьми. — Он быстро накинул плащ мне на плечи, а потом рявкнул через плечо: — Я видел, как ты её толкнул. Ты с ума сошёл? Она могла улететь в море!

Малир лишь отвернулся от Себиана, прошёл несколько шагов к скале и носком сапога раздвинул голые кусты вдоль уступа.

— Но не улетела.

Себиан раздражённо хмыкнул.

— Она могла умереть от холода.

— Ты и правда думаешь, что она не учла такую возможность, прежде чем прийти сюда? — Малир вытащил знакомый коричневый свёрток из кустов и бросил его в снег у моих ног, снова показав, что следил за мной. — Она спрятала здесь три таких, прекрасно зная, что после обращения будет обнажённой, и даже облизала палец, подставив его ветру, чтобы понять, куда её отнесёт.

Я наклонилась и вынула из коровьей шкуры, защищавшей вещи от влаги, тёплое коричневое платье, сапоги и большой шерстяной шарф.

Обернувшись в шарф поверх платья, я вернула Себиану его плащ.

— Что вы оба здесь делаете?

— Уводим тебя отсюда до атаки, — сказал Себиан и схватил меня за руку. — Давай. Следуй за моими воронами, я отведу тебя в наш лагерь.

— Какой лагерь? — Я уставилась на его изрезанные шрамами пальцы, сплетённые с моими, и поспешно высвободилась, пока он… не знаю… не заставил меня снова обернуться. — Нет. Я не уйду. Не пока не найду свой амулет. Я так близка к нему!

— К черту амулет. — Он раздражённо рубанул воздух рукой, тут же проведя ею по чёрным синякам на шее, которые щетина не могла скрыть… метки теней? — Сейчас это не главное.

— Для меня главное!

— Пока ты не окажешься мёртвой под камнями и обломками. — Сжав челюсти, он посмотрел на Малира. — Если ты хотел хоть чем-то её убедить уйти, а не просто стоять тут столбом, сейчас самое время.

Малир скрестил руки на груди, вглядываясь в меня долгие молчаливые секунды. Его глаза снова стали обычного серо-коричневого оттенка.

— Ты сказала, что близка к амулету. Насколько близка?

— Да какое это имеет значение? — резко спросил Себиан. — После атаки времени хватит с лихвой, чтобы искать его.

— Осады имеют привычку навсегда скрывать вещи под обломками и камнями, — сказал Малир. — И это только если выжившие слуги не унесут амулет вместе с другими драгоценностями, прежде чем сбежать из крепости, когда начнется резня. Время еще есть.

Себиан сделал шаг к Малиру, так широко расправив плечи, что его спина казалась необъятной.

— Если ты всерьез собираешься позволить ей вернуться в Тайдстоун, Малир, то ты дерьмовая, блядь, убогая пара.

Глаза Малира сузились до опасных щелок, в них вспыхнули искры ярости, соперничая с диким ветром, хлещущим вокруг.

— Тебе лучше знать, что значит быть дерьмовой парой.

— Это низко, — парировал Себиан, — даже для тебя. И это, сука, о многом говорит.

Они смотрели друг на друга, энергия между ними была пропитана взаимной агрессией, воздух густел от напряжения, которого я никогда прежде не ощущала между ними. Никогда. Вражда была почти осязаемой, и я переводила взгляд с синяков на лице Малира на теневые метки на шее Себиана. Боги, они дрались? Из-за меня?

Или… за меня?

Предательские мурашки пробежали по груди, но я внутренне отмахнулась. Боги, ну и глупая же я девчонка…

— Это решение не вам двоим принимать, — сказала я, вставая между ними и делая глубокий вдох, потому что следующие слова было больно произносить. — Но Малир прав: риск потерять амулет навсегда слишком велик.

— Вот видишь, — Малир ухмыльнулся Себиану и пожал плечами, затем посмотрел на меня. — Где именно амулет? Ты его нашла?

— Не совсем… — я покачала головой. Малир зашипел низко, что могло означать лишь одно: снова скрытый мотив. — Почему тебе так важно, чтобы я его получила? Что он для тебя значит? Еще один… как ты там сказал, знак привязанности? Как мой аноа?

— Так трудно в это поверить?

Себиан усмехнулся.

— Дай угадаю: ты не можешь связать ее без ее дара, да? Наверняка из кожи вон лез, чтобы его заполучить и закрепить связь. И явно без успеха.

Я посмотрела на Малира. Ничуть не удивленная, но сердце все равно болезненно сжалось — значит, оно еще не окаменело к его корыстным мотивам.

— Такая уж привязанность…

На лице Малира мелькнуло что-то… неловкость? стыд? — но тут же исчезло, сменившись холодной, стальной маской, когда он уставился на Себиана.

— Скажи-ка, Себиан… зачем ты здесь?

— Видимо, затем, чтобы проследить, что ты не навяжешь ей связь, пока она не разберется, действительно ли хочет этого, — сказал Себиан, вставая рядом со мной, обдавая меня теплом своего тела. — Вот почему ты вдруг так поддерживаешь идею, чтобы она обрела свой дар. Особенно учитывая, что все ждут от нее могущественной ткачихи смерти. Я прав?

Ткачиха смерти.

Возбуждение и страх накрыли меня одновременно. Обладать таким даром, повелевать тенями, внушающими и ужас, и уважение… я никогда даже не мечтала о подобной силе.

— Всё это не делает его тревогу о потере амулета менее обоснованной, — сказала я, хотя прекрасно понимала, что мне еще многое предстоит узнать, если я не хочу навсегда застрять с Малиром. — Я уже знала, что единственная причина, по которой он хочет связать нас, — усиление своего дара.

— Это не единственная причина… — Малир снова солгал так непринужденно, что молния могла бы ударить его прямо на месте⁵, когда он встал передо мной.

— Ну так скажи, Малир, какая еще причина? — спросила я. — Надеюсь, хоть немного бескорыстная.

— У меня три причины, все они до безобразия, до отвращения, до непростительного эгоистичны, — сказал Малир, наклонившись ко мне и проведя ногтем по коже головы, как он делал на кьяре, вызывая горячую дрожь по телу. — Если окажется, что ты ткачиха смерти, то вдвоем, повелевая тенями, мы станем силой, с которой придется считаться. Мы сможем погрузить в тьму целые континенты и заволочь небо чернотой. Но вот в чем дело, маленькая белая голубка… — Он медленно провел пальцами по моим волосам, закрутив прядь на палец, а потом позволил ей распуститься на моем шарфе. — Я не думаю, что ты ткачиха.

Все мое тело дрожало от его близости и от ужасного предвкушения. Какой бы ни был мой дар, я хотела его — нуждалась в нем, словно в недостающем кусочке пазла, чтобы завершить себя.

Я прижалась ближе к Себиану, делая вид, что сердце так бешено колотится лишь от азарта побега, а не от присутствия Малира.

— Где твоя жена?

Малир лениво скользнул взглядом по моей фигуре.

— Я смотрю на нее прямо сейчас.

— Я не твоя жена, — рявкнула я.

— Ты станешь гораздо большим, когда мы будем связаны.

Его уверенность в голосе задела меня.

— Ты сказал, время еще есть. Сколько?

— Эй, эй, эй! — Себиан схватил меня за руку, развернул лицом к себе и мягко отвёл чуть в сторону от Малира, будто пытаясь создать хотя бы жалкое подобие уединения. Его ладони скользили вверх-вниз по моим плечам, и от этого движения вернулись воспоминания о тех ночах, когда я засыпала под его прикосновениями. — Я не хочу, чтобы ты возвращалась в Тайдстоун, милая. Моя стая уже облетела нашу армию перед тем, как прийти сюда, и они почти здесь.

Эта мысль заставила пальцы на ногах сжаться в сапогах, но нехватку времени уже никак не исправить.

— Тайдстоун — мой дом, я знаю каждый коридор, каждое лицо, каждый тайный ход. Всё, что мне нужно, — найти леди Брисден до наступления ночи. Я буду быстрой.

— Быстрой будет и эта…

Его взгляд вдруг рванул вверх, к обрыву. Я тоже подняла глаза, но ничего необычного не заметила.

— Что такое?

— Ничего. Мне просто показалось… — он еще мгновение всматривался, затем мотнул головой и снова встретился взглядом со мной. — Тайдстоун долго не продержится.

Я подняла руки и обхватила его небритые щеки, где морщины прорезали глубокие борозды заботы среди мягкого взгляда.

— Мой дар — часть меня. Если я хочу узнать, кто я и почему всё случилось так, как случилось, я должна вернуть его.

В его долгом выдохе дрожала дюжина невысказанных попыток отговорить меня.

— Я понимаю. Просто… — его лоб коснулся моего, глаза закрылись, но это только сильнее подчеркнуло тревогу, высеченную в его чертах. — Я до усрачки боюсь потерять тебя ещё больше, чем уже потерял.

Я застыла, сердце билось в такт бурным волнам, бьющимся о борта кораблей в бухте. Сотни вопросов рвались наружу. Почему он не сказал, что был связан со своей истинной? А те чувства, что он проявлял ко мне? Разве связанный Ворон способен любить кого-то ещё, или всё это была красивая ложь, в которую мы оба хотели верить?

Ответов не было, да и времени на вопросы тоже. Но то, как его пальцы вцепились в мои руки, словно в страхе, что я исчезну? Эти сбивчивые вдохи? Взгляд, удерживающий мой до дрожи? Эта забота о моей безопасности была настоящей.

Это было реально.

Он глубоко вдохнул, приподнял голову, взгляд на миг скользнул к моим губам, а потом снова встретился с глазами.

— Я мог бы пойти с тобой.

— И сдохнуть ещё до того, как мы переступим через первые ворота? — я качнула головой. С его длинными чёрными волосами и ожогами на руках скрыть ворона в нём было невозможно. — Это может сделать только белый Ворон.

— Просто пообещай, что вернёшься. — Его ладони скользнули вверх к моим щекам, большие пальцы осторожно очерчивали круги. — У меня есть слишком много слов для тебя. Обещай, что заставишь меня их сказать.

— Обещаю, — я улыбнулась и обернулась к холодному, не выражающему ни одной эмоции лицу Малира. — Ты сказал, у меня есть время?

Его тяжёлый взгляд метался между мной и Себианом, кадык заметно дёрнулся, когда он сглотнул.

— Как только у тебя будет амулет, спрячься в подземельях. Как бы ни было неприятно это признавать, но это действительно самое безопасное место. Держись подальше от стен и башен, особенно от тех, где стоят сетевые катапульты. Их снесут первыми. — Вдруг он положил ладонь на моё лицо, и от резкого, холодного всплеска по коже я дёрнулась назад. — Если пересечёшься с кем-то из нас…

— Ш-ш-ш, он всего лишь пометил тебя своей тенью, — сказал Себиан, убрав мою дрожь лёгким движением пальца по щеке. — Только никогда не прячь лицо от нас, малышка, большинство Воронов должны почувствовать его магию на тебе. Но если встретишь Лорн… просто беги. Она не слишком радостно восприняла новость о том, что вы с ним связаны судьбой.

— Она может забрать его себе, — ответила я и посмотрела на Малира, одарив его самой сладкой улыбкой. — Когда вы нападёте?

В этот миг гулкие удары колоколов Тайдстоуна прокатились над пляжем, пронзая холодный ветер и заставляя мою кожу покрыться мурашками.

Вороны шли.

Малир улыбнулся в ответ.

— У тебя есть час, аноалея.

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

Стены Тайдстоуна отдавались эхом хаоса и неразберихи. Слуги суетились, как крысы, бегущие с корабля. Солдаты гремели мимо меня, их тяжёлые сапоги выбивали неровный, диссонансный ритм. Я проталкивалась по коридорам, превратившимся в переполненные проходы, полные лихорадочной суеты, окутанные поспешностью и отчаянием. Где леди Брисден? Ушла ли она, так и не забрав амулет?

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

Я проснулась с дырой в груди.

С болезненной, бездонной, бесконечной пропастью.

Я… в своей комнате? Да.

Солнце плело медовую теплоту сквозь узорчатые окна, мышцы болели под льняной рубахой, плотно облегавшей тело. Как долго я спала? Как мне удалось выбраться из каменного гроба?

— Принц Малир использовал свои тени, чтобы поднять с тебя обломки, — тихо, знакомым голосом сказал кто-то рядом, будто отвечая на мои мысли. — Это позволило Себиану отнести тебя в безопасное место. Сейчас полдень, день после атаки. Бои остановились задолго до восхода солнца.

Я окинула взглядом комнату.

Марла сидела в кресле у кровати, ноги положив на табурет, книга лежала у неё на коленях вверх тормашками. Черные волосы были уложены в сложную прическу, заплетены в аккуратные косы. Но темные круги под глазами выдавали болезни, через которые она прошла, лишения и долгие месяцы пленения.

— Полагаю, спрашивать, кто победил, не стоит, — заметила она, глядя на уютно обставленную комнату и тихий балкон за дверью. — Что случилось с амулетом? Моим даром?

— Он снова у твоего аноа, — спокойно сказала она, — как и должно быть.

Я поднялась, чтобы сесть, пальцы скользнули по пустоте в груди, словно она жадно бурлила под тонкой льняной тканью.

— Что я такое?

Марла закрыла книгу, подперла её поясницей, опустила ноги на пол и слегка наклонилась вперед.

— Ты, Галантия, — сказала она, — пустота.

Пустота.

Я ждала, что во мне что-то вспыхнет — восторг, возбуждение, гордость — но вместо этого плечи опустились.

Я не была ткачихой смерти, которой все боялись. Не следопытом, ловко чувствующим воздух. Не судьбой, которая радовалась бы видениям будущего. Черт, я даже не могла связать проклятый шарф из теней. В масштабах мира казалось, что мне не досталось ничего.

Совсем ничего.

Марла тихо рассмеялась, встала и взяла металлический кувшин со стола, налила воду в деревянную чашку, черное платье было простым, без украшений.

— Ты разочарована.

— Так заметно? — после всего, что я пережила, балансируя на стене, падая с утеса, едва не оказавшись раздавленной валунами… и ради чего? Ради гипертрофированной изжоги? — Что вообще делают пустоты, кроме как поглощают тени?

— Ничего.

— Именно… — они ничего не делают, как и я всю жизнь, без своих теней, без свободы. — Всегда так больно?

— После всей жизни, лишенной теней, которые она жаждет, твоя пустота голодна, дитя. Теперь пей.

Она протянула чашку воды и провела руками вверх-вниз по рукам, глядя в окно на заснеженные скалы, отражающие богатое солнце.

— Пустоты редки, Галантия. Очень редки. Благословлены даром поглощать тьму… и владеть ею, если ты сможешь зеркально отражать тени других.

Я быстро допила воду.

— Эхо.

— Да, эхо, — кивнула она с мягкой улыбкой. — Мой Аскер сказал, что ты изучала все дары. Это пригодится тебе в тренировках.

— Тренировки, — повторила я, мне понравилось это слово. — Это же не про вязание, прямую спину или реверансы?

Её улыбка перешла почти в насмешку, морщины на щеках и губах говорили о прожитой жизни, полной смеха.

— Нам предстоит узнать глубину твоей пустоты, вариации твоего дара. Единственный способ — использовать его под руководством, научиться владеть своим даром..

— Владеть своим даром, — я произнесла с удовольствием, ощущая щекотку энергии на кончиках пальцев. Никогда раньше я не владела ничем, кроме иглы для вышивки. — Учи меня. Я готова.

— Нет. Ты избита, с жестокой раной на виске, которая требует лечения, — она вздохнула. — Даже если бы ты была судьбой, у меня нет теней для поглощения. Но есть один особый ткач смерти, у которого теней достаточно, чтобы накормить четыре пустоты на всю жизнь.

Мой желудок сжался.

— Я рада, что Малир меня спас, правда рада, — сказала я, — но мне неинтересно быть рядом с ним.

— Всю ночь он был рядом с тобой, охраняя твой сон, пока другие обязанности не позвали его, — сказала она, словно он делал это из заботы обо мне, а не исходя из того, что я могла бы принести ему пользу. — Он твой предначертанный, Галантия.

— А Арос — предначертанный Лорн. Если ей удалось избежать связи и отвергнуть свою аноалею, то и я смогу.

— Тебе назначена судьба, полная испытаний и боли, цена, которую наша богиня требует за второй шанс на жизнь, — сказала она. — И это касается вас обоих.

— Я не слепа к тем трудностям, через которые прошёл Малир, — возразила я. Но страдания прошлого не оправдывают каждый проступок настоящего. — Возможно, судьба ошиблась.

— Судьба ткётся с точностью, а не наугад; каждая нить, кажущаяся ошибкой, на самом деле необходимая часть сложного полотна жизни. — Марла ненадолго прикусила нижнюю губу. — Однако вмешательство твоей матери было словно дергание за паутину, слишком сложную, чтобы я могла полностью её осознать.

Мать.

Это слово вызвало тонкий прилив тревоги.

— Леди Брисден… Она… — Я сглотнула тяжело и поставила чашку на прикроватный стол. — Она… умерла от ран?

Марла покачала головой, но в этом был намёк на удивление и некое сопротивление.

— Я ничего не знаю о её ранах, и знать не могла, ведь её не нашли ни среди живых, ни среди мёртвых.

Внутри меня поднялась надежда на то, что она могла выжить.

— Может, ей удалось сбежать?

— Возможно, — сказала Марла. — Лорд Брисден сбежал на одном из кораблей. Она могла быть на борту вместе с ним.

После того как он узнал, кто я такая, а моё существование оказалось живым доказательством её предательства… маловероятно ли это?

Льняная ткань тихо зашуршала.

Я опустила взгляд на пол у кровати. Там, в импровизированном лагере из пуховых и хлопковых подушек, словно собранных по всему замку, лежал Себиан. Он развалился на одеялах так, что это казалось крайне неудобным — следствие беспокойного сна, как и цвет его обычно смуглой кожи, ныне бледный.

— Он тоже настоял на том, чтобы остаться с тобой, ни разу не покидая покои. — Марла медленно обошла кровать, затем присела рядом с ним. — Время покажет, почему судьба так тесно переплела вас. — Она осторожно потрясла его за плечо. — Себиан, она проснулась.

Себиан пошевелился, сонными конечностями помогая себе сесть. Изумрудные глаза встретились с моими, и он улыбнулся по-настоящему, тепло, вызывая трепет в груди. Боги, как я скучала по этой улыбке.

Марла поднялась и направилась к двери.

— Я найду принца Малирa и сообщу, что ты проснулась.

— Он раньше смотрел в сторону дверей подземелий, — сказал Себиан. — Если его здесь нет, может, найдёшь там.

Марла покачала головой.

— Надеюсь, нет, иначе я переживала бы за его состояние.

Себиан дождался, пока она уйдёт, прежде чем подняться и сесть на край кровати, взгляд сужен, явно оценивая рану на моей голове.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? Голова болит? Тошнит?

Я провела рукой по его щетине, наслаждаясь лёгкой шероховатостью.

— Просто болит. Спасибо, что достал меня.

— Жаль, что не могу полностью приписать себе заслугу, но… без Малирa мы бы тебя не нашли. — Его улыбка исчезла, уступив место серьёзности. — Ты меня ужасно напугала, милая. Нас обоих.

— Лорд Брисден узнал, что я Ворона, и послал за мной охрану, — объяснила я. — Я пыталась выбраться из Тайдстоуна, прежде чем они поймают меня, но вся башня… обрушилась прямо на меня.

— Да, одна из баллист сработала преждевременно, когда верёвка внезапно загорелась, а никто не успел вовремя заметить. — Он убрал прядь волос с лица, заправив её за ухо, прикосновение задержалось, словно он собирался с духом. — Слушай, после того как ты сбежала из Дипмарша, у меня было много времени подумать. Я должен был сказать тебе, что связал себя шесть лет назад. Я должен был рассказать о своей предначертанной, вместо того чтобы оставить тебя без прощального поцелуя и в неведении, что удерживало меня от этого. За это прошу прощения.

Несмотря на тяжесть его слов и грусть в голосе, в груди появилось лёгкое тепло от искреннего извинения.

— Расскажешь мне о ней теперь?

Он долго смотрел на меня, лицо отражало целый спектр эмоций, затем кивнул и поманил к себе.

— Иди ко мне.

Он аккуратно опустился на кровать, солома хрустнула под его весом. Протянув руку, он пригласил меня в знакомое гнездышко у него под боком, лицо его смягчилось, когда я осторожно прижалась к нему.

Голова легко нашла место на его груди, где я уже бесчисленное количество раз засыпала и просыпалась, и все напряжение из моих мышц словно растаяло. Твердое тело под рукой, тепло, исходящее от него, слабый запах кожи на рубашке… всё казалось удивительно знакомым, уютным и безопасным.

Я тихо вздохнула, погружаясь в то успокоение, которое мог дарить только Себиан.

— Как её звали?

— Равенна.

Я слышала это имя раньше.

— Дочь Аскера и Марлы?

— Угу.

Это объясняло напряжённость между ним и Аскерем, холодность, которая всегда возникала, когда они были рядом.

— А как она выглядела?

— Ммм… Давай посмотрим. — Его рука устроилась у меня на пояснице, большой палец рисовал круги по позвоночнику. — Ну… у неё были чёрные волосы.

Я слегка подтолкнула его грудь, он рассмеялся, и глубокий звук прозвучал прямо под моей головой. Я ужасно по нему соскучилась.

— Она была маленькая. Едва доходила до моей груди, но, боги, если что-то её злило, я слышал, как она ругается на расстоянии миль.

— Она была судьбой?

— Нет, ткачихой. Каждую ночь она плела вокруг меня тонкую сеть теней, заглушая звуки и запахи. У меня до сих пор есть её заклинания в соляных кристаллах.

— Они помогают тебе отдыхать.

— Ммм. — Он прижался ко мне лбом, вдохнул, затем мягко застонал, будто наслаждаясь моим запахом так же, как я любила его аромат. — Она была немного старше меня. Она нашла меня, когда я пытался лечить Малирa и Лорн в хижине моей семьи. Она выросла в дворце, поэтому сразу узнала его.

— Так Аскер воссоединился с Малиром.

— Именно. Хмм… что ещё? — Он задумался на мгновение. — Равенна много смеялась, и мне нравилось слышать ее смех. Я мог бы узнать о ней больше, но у меня не получилось. Мы… были связаны меньше года, когда она умерла.

С усилием проглотив сухой ком в горле, я подняла руку, пальцы едва коснулись места над его сердцем.

— Малир сказал, что тебя атаковали по дороге в лагерь, и ты пропустил своё дежурство.

— Это должна была быть огромная сова, учитывая, как она вырубила моего праймела, заставила обернуться и… просто свалиться с неба. — Его пальцы замедлили движение, грудь высоко поднималась, затем срывалась на прерывистом выдохе. — Когда я очнулся, кружилась голова, я был дезориентирован, ужасная боль сидела в груди. Я летел сквозь ночь прямо в лагерь, но когда прибыл… когда увидел принца Домрена, стоящего за моей согнувшейся сестрой…

Когда ещё один прерывистый выдох сорвался с его губ, я сжала пальцы на его груди, крепче прижимаясь к нему.

— Если не хочешь говорить…

— Нет. — Глаза Себиана встретились с моими, блеск в них был полон такой боли, что по спине пробежали дрожащие мурашки. — Ты заслуживаешь знать, что случилось той ночью.

Себиан

Прошлое, горящий лес

Это началось с икр — яростная дрожь вогнала меня в кровью пропитанную землю, прежде чем полезла выше. Она впилась в бёдра, обвила торс, закрутилась вдоль рук, пока древо лука не дрогнуло о кожаные ножны на бедре.

Я зажмурился.

Не по-настоящему.

Смрад палёных волос и перьев ударил в ноздри. Чей-то крик разорвал воздух такой лютой нотой, что меня тошнило — высокий, надрывный, словно связки вот-вот лопнут. Воздух лип к пальцам — влажный, тягучий.

Я открыл глаза, и тошнота вновь подступила к горлу, когда кошмар продолжился прямо передо мной. Длинные чёрные волосы. Красная лента, стягивающая их на макушке. Серёжка-капля из серебра, болтающаяся на мочке уха. Мир передо мной качнулся и исказился вокруг неподвижного тела Заимы — моей младшей сестры, размываясь и снова собираясь в фокус, пока её сердце странно билось.

Нет, не сердце.

Камень лаоол на её шее дёргался в такт каждому толчку мужика, вогнувшегося в её спину, звеня о бочку, на которую он её повалил. А сердце… молчало. Почему оно такое тихое?

Моё тело покачнулось.

Это не по-настоящему. Не по-настоящему. Не по-настоящему.

В ушах хрустнуло — кость, наверное ребро. Мясо рвалось под хрипами и влажными чавканьями, когда он вгонял себя глубже. Тёмный плащ, скорее пурпурный, чем алый. Кираса с тиснёными звериными глазами — по одному с каждой стороны. Они смотрели прямо на меня.

После последнего рывка и хрипа мужик отступил. Тело Заимы съехало с бочки и исчезло из поля зрения. Ни крика. Ни слез. Я должен был поймать её, поднять, но…

Ноги не слушались.

Секунды тянулись. Минуты? Часы? Я стоял вечность. Стоял и делал… ничего. Оцепенел.

Но надо было поднять её, убрать с холодной земли. Она ведь простужалась от любого сквозняка…

Я напряг каждую мышцу, заставляя себя двинуться к ней. Слёзы смазали зрение, и я плёлся мимо дрожащих стволов деревьев, всё вокруг дёргалось, как плохая иллюзия — рывками, фрагментами.

Железо звякнуло о железо.

Огонь взревел.

Что-то толкнуло меня, я рухнул в жар, едва удержав равновесие. Ноги треснули, как сухие ветки. Колени врезались в землю.

Впереди, сквозь дым, рванул силуэт с поднятым мечом. Холодный пот прошил тело под меховой бронёй. Я соткал теневой кинжал, метнул в голову, но ударил в живот. Солдат выронил меч и, разрубленный по плечу, рухнул вперёд.

— Заима. — Я прикрылся рукой от пламени сбоку, оглядываясь. — Где ты? Где…

Глаза зацепились за её неподвижное тело. Ноги сами подняли меня, заставили споткнуться в её сторону.

— Я здесь. Я с тобой.

Я бережно подхватил её на руки. Сломаное ребро противно хрустнуло, когда я поднял её.

— Прости, — прошептал я, кружась на месте, снова и снова. Мир вокруг заливал огонь: хижины, тела, всё пылало. Там-сям шевелились тени — люди? вороны? — непонятно. — Где Равенна? Ты её видела?

Заима молчала.

— Я должен найти её. Я клялся. — Я отчаянно всматривался в её лицо. — Ты видела, куда она пошла? Она обернулась и улетела?

Молчание.

Мир стал тусклым, звуки потонули, словно плотная завеса спала на чувства, оставив только тягучий ужас в животе. Нет. Равенна не могла обернуться сама, без помощи. А если смогла — значит, кто-то помог.

Сердце колотилось всё сильнее, каждый удар выбивал из груди воздух, грудь ломило так, будто… будто… Нет, это ерунда. Просто несколько сломанных рёбер от падения. Может, лёгкое задело.

Я должен её найти. Должен вывести обеих.

Сестра свисала у меня с рук, когда я спотыкался на север — к качающейся линией елей. За ними была наша хижина. Совсем рядом.

Но путь тянулся бесконечно.

Тело Заимы тянуло меня то влево, то вправо. Я шагал зигзагами, то клонясь на бок, то заваливаясь вперёд. Нога зацепилась за что-то, я рухнул — и услышал лязг металла, дрожащий трепет крыльев.

Я посмотрел вниз: сеть цепей пригвоздила к земле умирающего ворона. Он моргнул раз, другой. Больше не моргнул. Его бусины-глаза застыли такими же чёрными, как перья, — если не считать того красно-оранжевого пламени, ревущего в их глубине.

Мой взгляд потянуло дальше — на всё пожирающий огонь, что рвался напротив, расплываясь и дёргаясь сквозь марево. Из хижины вырывался жар, волнами обжигавший лицо. Пламя, выше меня вдвое, жрало крышу.

Наша хижина.

— Нет… — звериный крик сорвался с горла. Огонь проглотил его, утонув в треске поленьев и грохоте пламени, выжигая лёгкие. Цепи. Сети. А если они поймали Равенну там, внутри? Я должен… должен…

— Я… я положу тебя, — пробормотал я, руки тряслись так, что едва удерживали сестру. Я осторожно прислонил её к стволу. — Мне надо… найти Равенну. Посиди тут. Недолго. Просто… просто сиди.

Но едва я выпрямился, её тело соскользнуло и завалилось на бок в снег. Пустые глаза уставились в никуда. Ей должно быть холодно. Ей всегда было холодно… но…

— Я должен её спасти. — Я рванулся к хижине, ноги подкашивались. — Равенна! Равенна!

Слабость опять обрушилась.

Я рухнул, ударившись подбородком о что-то твёрдое. Во рту расплылся металлический вкус. Я на четвереньках пополз вперёд, кашляя дымом, каждый вдох жег нутро клеймом. Надо спасти её. Если она там — я обязан её вытащить.

Мир сузился до слепящего пожарища. Подставив руку перед лицом, я рванулся сквозь кожаную завесу и толкнул локтем обгоревший полог. Внутри балка застонала, с треском просела. Снег, примерзший к броне, шипел, когда его слизывал огонь.

Дым душил, глаза слезились, шаги лавировали меж пламени и рухнувших балок. Кожа горела. Голова кружилась, картинка дёргалась и плавилась.

Цепи звякнули.

Прямо. Под. Ногой.

Запах ударил в нос — жёсткий, рвущий нутро: палёное мясо, волосы, может перья. Меня вывернуло.

Нет. Нет-нет-нет-нет…

Внезапная боль впилась в запястье, молнией рванув вверх по руке. Я дёрнул её вниз и увидел дым, валящий клубами из-под наручей.

Огонь.

Я горю!

— Нет! — я вцепился пальцами в кожаные ремни, судорожно дёргая застёжки. Попятился, но пламя шло за мной, жрало кожу, лезло выше. Смрад жарящегося мяса перемешался с общей гарью.

Моего мяса.

Меня скрутило, вырвало, пальцы скользили по мокрой от пота коже.

Снять, снять, снять!

Сдавленный вопль вырвался из груди. Я отшатнулся назад — и холод коснулся спины. Мир качнулся. Равновесие ушло. Я рухнул. И тьма сомкнулась с шипением.

— Себиан.

Я открыл глаза на мутное небо. Обугленные ветви покачивались над лицом. Серые снежинки опускались на щёки. Пахло гарью, дымом… и ещё чем-то.

Почему так тихо?

Боль.

Богиня, эта боль.

Она была везде — в груди, в нутре, но хуже всего в руке. Огненная удавка оплела её, расползалась к рёбрам. Пальцы… пальцы не шевелились. Не слушались.

— Себиан, скажи хоть что-то, — склонился надо мной Малир. Между бровей морщина, чёрные волосы припорошены серым снегом. Нет, не снегом. Пеплом. — Нужно доставить тебя к целителю. Может, удастся спасти руку.

Руку?

Я проследил за взглядом Малира — вниз, на закопчённый бок кирасы. Рядом, жалко болтаясь, висел обрывок ремня от наруча. Плечо, бицепс, локоть, подмышка, костяшки, пальцы… Вся моя, блядь, рука лежала рядом, клубясь паром. Кожа вздулась пузырями, обнажая мясо, из которого текла кровь и ещё чёрт знает что.

Меня выворачивало изнутри, желудок скрутило, каждая нервная жилка вопила от боли. Но всё это — ничто. Ничто по сравнению с внезапным уколом под грудиной.

— Равенна.

Губы Малира сомкнулись в тонкую линию. Он поднырнул под моё плечо и рывком поднял.

— Давай. Нужно к целителю.

— Нет… я должен… должен вытащить Равенну из… из… — лес закружился сильнее, стоило мне обернуться к хижине. От неё остался лишь почерневший остов и дымящиеся балки. — Где Равенна?

Малир тащил меня вперёд, держа почти весь мой вес.

— Её там нет, Себиан.

Хорошо. Это хорошо.

— Заима?

— Её тоже уже нет, — тихо сказал он. — Мы только что нашли тебя. Остальные унесли твою сестру.

Унесли её.

Я ждал, что грудь наполнится облегчением.

Но оно не пришло.

Вместо этого в животе разверзлась чёрная тяжесть, оплела рёбра, сжала колючей болью под сердцем.

— Значит, Равенна спаслась? Где она?

Я зажмурился, позволив Малиру вести себя, чувствуя нашу связь. Но она не тянула. Не указывала путь.

Она только болела.

Болела так, что хотелось выть.

И вой разорвал лес. Тонкий, рваный, отчаянный. Крик, в котором слышалось разбитое сердце, безысходная тоска, звериная скорбь. Он переливался всхлипами, задыхался словами, не складывающимися в речь.

Я распахнул глаза. Передо мной — женщина на коленях в снегу, руки судорожно шарят по обугленному телу, над которым она рыдает.

Не просто женщина.

Марла.

Рядом стоял Аскер, ладонь на плече своей пары, взгляд в землю. Пока не поднял его.

И уставился на меня.

Желудок скрутило, к горлу подступила горечь.

— Г-где… где Равенна?

Аскер выпрямился, тело его трясло всё сильнее, чем дольше он смотрел. Брови сдвинуты, глаза красные, блестят.

— Ты… — он рванул ко мне, занося кулак. — Она мертва из-за тебя! — Удар. Прямо в лицо. — Ты оставил её без защиты! Нас всех!

Я пошатнулся. Мир поплыл. Глухой удар. Тело трясло. Боль полоснула по всей руке, будто о пузырящиеся ожоги провели стеклянными осколками.

— Отойди от него и приди в себя! — рявкнул Малир.

— Ты бросил её умирать, — орал Аскер, и в его крике плевалась злость. Щёки налились красным. Глаза — кровью. — Беременная! Не могла обернуться, и её сожгли, Себиан! Сожгли до пепла, а ты где был!? Ты и сейчас качаешься, гребаная пьянь! Я должен…

Его пальцы сомкнулись у меня на горле. Он приподнял меня вверх, пока ноги не оторвались от земли.

— Я должен убить тебя за…

Взрыв теней отбросил Аскера назад.

Я рухнул на землю.

Аскер тоже. И остался там, колотя кулаком себя по виску, ревя. Марла завыла громче.

По щекам потекли слёзы, перехватывая горло, пока соль не смешалась с горечью во рту. Меня вывернуло на снег, подбородок вляпался в рвоту, и каждый новый рывок вперёд-назад, вперёд-назад, вперёд-назад срывал нутро. Боль в груди сожрала всё.

Я не защитил её.

Не спас.

Я подвёл.

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

Одинокая слеза скатилась из уголка глаза, прочертила влажную дорожку по щеке и впиталась в ткань рубахи Себиана, на чьей широкой груди я всё ещё лежала. Мытарства, через которые он прошёл, самобичевание, вина, что давила его все эти годы… Всё это отзывалось во мне болью, но сильнее всего тронуло другое — то, что он разделил это со мной. Эта открытость, уязвимость — они сблизили нас так, как ещё никогда прежде.

— Равенна была уже мертва, когда ты очнулся, правда? — Как и сестра, когда он видел, как ее насиловали, и, наверное, тогда он тоже впал в ступор. Боги, возможно, у него даже было сотрясение. — Вот это и была боль под грудью, не так ли? Боль утраты связанной души?

— Да, — голос его сорвался, глухой от переполнявших эмоций. — Я тогда не понимал. Блядь, месяцы ушли, чтобы осознать, и годы, чтобы смириться. Пять лет, если точнее. А напряжение между мной и Аскером ничуть не помогало.

— Он до сих пор винит тебя?

— Да. — Он ненадолго замолчал. — Хотя, если честно, в последнее время я уже не уверен. Перед нападением у него было видение, будто я выхожу из таверны. Но тогда он не успел придать этому значения. И я действительно шёл оттуда перед тем, как напали на моё вороньё. Но пьяным не был. Любил я выпить бокал вина время от времени? Конечно. Но никогда не перед дозором.

Мысли вернулись к колким словам Аскера и к тому, что Малир говорил в ночь кьяра — что Себиан почти всегда был пьян. Может, он так часто слышал обвинения, что в конце концов сам поверил и стал пить — лишь бы оправдать их и подкрепить собственную вину?

Я сглотнула, прогоняя новые слёзы от этого осознания, и нежно провела ладонью по его рубашке, по неровностям шрамов под ней.

— Почему ты тогда вообще оказался там?

— По утрам Равенна не могла удержать в себе ни крошки из-за… ребёнка. — Последнее слово он произнёс с особой, печальной нежностью. В ту ночь он потерял слишком много — пару, нерождённого ребёнка, сестру, мать. Всё. — Срок был ещё небольшой. Мы узнали лишь за две недели до того, когда беременность впервые помешала ей обернуться. Перед дозором я решил достать её любимого пирога, надеялся, что хоть его она сможет съесть.

— Вот почему он подумал, что ты всю ночь пил в таверне.

Щетина на его подбородке чуть зацепила мои волосы, когда он кивнул.

— Когда я сказал Аскеру о нападении, он отмахнулся, назвав ложью. Марла… она слишком горевала, чтобы что-то понимать. Лишь спустя год увидела правду в видении. Но тогда было уже поздно.

Глухая боль завязала узел в животе. Тяжесть судьбы Себиана почти не укладывалась в голове, и всё это время он прятал её за усмешками и ухмылками. Теперь становилось ясно, почему ему было так трудно полностью открыться мне. Как могло быть иначе?

Но вместе с этим на плечи опустилась другая, неприятная мысль. Что он испытывал ко мне на самом деле? Вожделение — да, с этим у него никогда не было проблем. Но что насчёт привязанности? Насчёт… любви?

Я слушала ровные удары его сердца, пытаясь обрести в них хоть каплю смелости.

— Себиан?

— Хм? — тихий хрип, едва заметное поощрение в тишине комнаты.

— Теперь, когда я знаю всё… что это значит для нас? — спросила я. — Потому что предупреждаю: я больше не собираюсь клянчить крохи внимания только ради того, чтобы узнать, что они оказались полыми костями.

Его ладонь замедлила круги на моей спине. Он услышал. Мир замер, затаив дыхание. Постепенно он чуть приподнялся, отодвинул меня ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза.

— Последние пять лет я был один, потому что не считал правильным быть с кем-то. Или, может, думал, что не заслуживаю. Не знаю. — Его пальцы скользнули по виску, по щеке, большой палец задел уголок моих губ. — А с тобой… это просто случилось. И я больше не хочу этому сопротивляться.

Тепло разлилось по мне от его слов, но этого было мало.

— И что же именно случилось?

Один уголок его рта приподнялся в привычной кривой усмешке, взгляд скользнул к моим губам.

— Всё за теми же костями гоняешься, милая? Проверяешь, есть ли на них хоть кусочек мяса?

Я приподнялась с его груди, и он тут же прижал ладонь к моей спине, будто не собирался позволить мне отдалиться ни на дюйм.

— Я хочу услышать это.

— Я всего лишь крестьянин, случайно оказавшийся при дворе. Хочешь красивых слов, милая, да? — Его большой палец скользнул по моим губам, чуть потянув нижнюю, а потом легко коснулся влажной кожи изнутри. — Если тебе это нужно, ищи себе какого-нибудь красноречивого принца. Одного я как раз знаю.

Сердце гулко билось где-то в горле.

— Я не хочу его.

— Ещё как хочешь. Можно сколько угодно отказываться поддаваться на зов связи, но отрицать саму тягу — невозможно. Но будь как будет. Я не тот, кто шепчет сладкие словечки, Галантия, — хрипло выдохнул он, подняв голову так, что наши губы оказались в миллиметре друг от друга. — Я куда охотнее покажу.

— Но мне нужно…

Его губы накрыли мои, и сердце будто застыло. По жилам хлынуло столько желания, что я задрожала, оказавшись в неразрывных тисках его рук. Его пальцы запутались в моих волосах, дрожали с той же отчаянной силой, что и его дыхание у моих губ. Я приоткрылась для него, впуская его язык внутрь, позволяя ему разжигать огонь жгучего томления где-то глубоко внизу живота. Боги, я так ждала этого поцелуя. Так долго!

Мир растаял в пламени его поцелуя, оголённый и без прикрас. Его губы двигались с мучительной нежностью, в них было безмолвное признание в большем. Тепло его рта, его близость, его крепкие объятия говорили обо всём лучше любых слов.

Это не был пустой жест, не случайная вспышка похоти. Это было безмолвное обещание, клятва, впитавшаяся в мою кровь и эхом отозвавшаяся в сердце. Его пальцы сильнее сжали мои волосы, не позволяя отстраниться, и с моих губ сорвался тихий стон, пока я цеплялась за него, утопая в этом смешении надежды, желания и чувства, слишком похожего на любовь.

— Вот, — прохрипел Себиан, когда наконец отстранился, глядя на меня влажным взглядом, тяжело дыша сквозь приоткрытые губы. — Ну как?

Я улыбнулась, прижав ладонь к его щеке и слегка проведя ногтем по щетине.

— Колется.

— Да? — В его усмешке не осталось и следа прежней тяжести. — Малир летает куда быстрее меня, пришлось выбирать: бриться или успевать за ним. Сегодня вечером сбрею, хорошо?

Я кивнула.

— Пожалуйста.

— Этот поцелуй мы задолжали друг другу слишком давно. И впереди будет ещё много, если ты позволишь. Но чтобы ты никогда больше не сомневалась из-за каких-то трёх гребаных слов, — он рванул меня к себе за затылок, почти рыча, — я люблю тебя.

Новый поцелуй — почти яростный в своей страсти. Я задохнулась, сердце грохотало, словно дикий барабан. Его вкус, его запах, голая эмоция, вибрирующая между нашими губами — всё это было как пожар, что выжигал последние сомнения и страх.

Он любит меня.

По-настоящему любит.

Раздалось нарочито громкое покашливание, за которым последовал баритон Аскера:

— Принц Малир ждёт леди Галантию у северо-восточной скалы.

Себиан тяжело вздохнул и огляделся, но даже не попытался отодвинуть меня.

— Она восстанавливается.

— Он в курсе. Но дело срочное, — отрезал Аскер. — Мы кое-что узнали.

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

Когда Аскер ушёл, я быстро оделась. Себиан вывел меня на балкон, в тихий холод, но уже на третьем шаге мои ноги словно подкосились.

— Ни одной башни с катапультами не осталось, — мой взгляд скользнул вдоль внешней стены, местами обрушенной, и застыл на маленьком, одиноком башмачке внизу, во внутреннем дворе. Детский башмачок. — Малир пощадил хоть кого-нибудь?

Себиан посмотрел на меня с тенью боли.

— Ты уже знаешь ответ, милая.

Да, я знала. Милосердие не было частью характера Малира.

Моё дыхание стало неглубоким, словно лёгкие отказывались вбирать запах крови, въевшийся в воздух. Горничные, что расчёсывали мне волосы. Девушки, приносившие хворост. Слуги, выносившие ночную вазу. Если они не успели бежать, то сейчас все лежали где-то в кучах — среди кровавых конечностей и бледных лиц. Может быть, и почерневших.

— Сколько погибло?

— Слишком много. Но всё же не даже малая часть того, чего опасался Аскер для нашей армии. — Себиан взял мою руку в перчатке, медленно ведя вниз по узким каменным ступеням, чтобы подол моего коричневого, отороченного лисой платья не зацепился. — Двести с лишним Воронов. Большинство сбиты сетями и стрелами в первые волны атаки.

Мы вышли во внутренний двор.

— Я имела в виду людей.

Он задержал на мне взгляд, вдохнул поглубже и наконец сказал:

— И снова — слишком много.

Холодный ком сжался в животе, и по венам разлился ледяной ужас. Всё время атаки я думала лишь о своём амулете. Ни разу — о том, какой станет эта земля после. Земля, усыпанная перьями и кровью. Воздух, пропитанный приторной сладостью смерти. Так вот как выглядит… и пахнет война.

Я ненавидела её.

Презирала.

— Пойдём, милая, — он повернул меня к северным воротам. — Нужно выбраться отсюда. В ближайшее время надо вышить теневой тканью твои платья, чтобы мы могли тренировать твои превращения.

— Нам лучше выйти через портовые ворота.

Он покачал головой, обходя сломанные щиты и оружие, брошенное на землю.

— Нет, не лучше.

— Но так быстрее. Мы могли бы подняться по лестнице…

— Не ходи туда, Галантия. — В его голосе резко прозвучала команда, но взгляд тут же смягчился, когда встретился с моим. — Не в ближайшие несколько дней, поняла?

В воздухе густо висел дым, выворачивая мне желудок.

— Там ты сложил тела.

Его стиснутая челюсть ответила без слов.

— Как твоя пустота?

— Странно. — Я бессознательно коснулась пальцами того ноющего провала прямо под грудью. — Знаешь чувство, когда целый день не ел?

— Слишком хорошо.

— Вот так же, только раза в три сильнее. Постоянное урчание, будто в животе, и спазмы. Только не в животе — в груди. И становится хуже.

— Потому что так и есть, — он вздохнул, оглянулся на белый пейзаж, потом взял мою руку и развернул ко мне. — Твоя пустота тянется к теням, милая. Особенно — к Малиру. Эта боль в груди будет усиливаться, чем ближе ты к нему, пока вы не связаны. А сейчас, когда пустота голодна, тем более. Давай-ка быстро это исправим. Будь умницей, закрой глаза.

Я подчинилась.

— Что ты делаешь?

— Делю с тобой часть моих теней. — Он переплёл наши пальцы, шагнул ближе и опустил лоб к моему. Шёпот коснулся воздуха между нами: — Я не ткач смерти, милая, но всё, что у меня есть, — твоё.

Что-то дрогнуло в груди.

— А как мне… впитать их?

— Ты уже впитываешь, — прошептал он. — Тут скорее важно не как начать, а как остановиться. Если возьмёшь слишком много и не сможешь ими управлять — они разорвут тебя изнутри. Понимаешь?

С губ сорвался вздох, тело словно потянулось к нему само. Его крепкие руки обвили меня, удерживая, когда я качнулась, чувствуя, как боль в груди немного стихает.

Себиан прижался лицом к моему виску.

— Хорошо. Теперь остановись.

Вялое тепло разлилось по жилам, делая движения ленивыми.

— Как?

— Закрой пустоту, — сказал он. — Вот как объясняла мне бабушка, ладно? Представь, что это сосуд. Любой, лишь бы мог удержать тени. Представила?

— Угу.

— Что именно? Скажи.

Я сосредоточилась на образе, вспыхнувшем на чёрном фоне сознания.

— Коробка.

— Какая коробка? Из дерева? Металла? Цвет? Ты должна её видеть. По-настоящему.

— Стеклянная, — прошептала я. — Прозрачное стекло, искрящееся белым, серебристым и голубым.

— Закрой её.

Я старалась захлопнуть крышку, но боги… Как же сладко его тени заполняли ту пустоту, что я несла в себе всю жизнь. Всю проклятую жизнь! Я жаждала большего. Ещё.

— Хватит. — Голос Себиана срывался, хрипел. — Остановись, или ты высосешь меня досуха. Закрой свою стеклянную коробку, милая.

Я застонала от блаженства, тени смягчали боль в груди. Больше… ещё!

— Сейчас же, Галантия! — его рука резко обхватила мою талию, прижимая к себе, тело к телу. — Закрой гребаную коробку!

Глаза распахнулись сами, грудь судорожно вздымалась.

— Я… прости.

Его дыхание, рваное и тяжёлое, смешалось с моим, вырываясь горячими облачками в морозный воздух.

— Нам нужно будет потренироваться, — выдохнул он. — Ты чувствуешь себя лучше?

— Немного.

— Немного, — повторил он с тенью напряжения на лице, а затем снова потянул меня за руку.

— Куда мы идём? Что там у обрыва такого срочного?

В животе что-то перевернулось.

— Виселица.

Виселица на утёсе, за ней — море. Тело светловолосой женщины, болтающееся в петле, захлёбывается в солёных волнах.

Видение Аскера вспыхнуло в сознании.

У обрыва вырисовались три фигуры — Аскер, Марла и Малир. Неподвижные, окружённые тёмным силуэтом виселицы. Три столба, три верёвки, две пустые, покачивающиеся от солёных брызг. И третья…

На ней висело тело.

Холодный пот выступил на лбу. Пальцы выскользнули из руки Себиана, и я пошатнулась вперёд, к женщине, что качалась на верёвке.

Нет. Нет, это невозможно.

Дрожащие ладони коснулись сапог. Кожа обожгла: пальцы почернели от густой чёрной смолы, размазанной по коричневой коже.

— Дёготь, — сказал Себиан, остановившись рядом.

Я подняла взгляд. Смола пропитала зелёный подол платья, кровавый лиф, светлые пряди, липко прилипшие к вышивке, словно паутина. Белые перья порхали на ветру, но не могли улететь.

Нет. Нет, это неправда.

Выше.

Лицо, побледневшее, черты полупрозрачные, морщинки у линии волос, седеющие пряди. Родные черты.

— Мама?

Верёвка скрипнула в ответ.

Колени подломились. Я осела на землю, покачиваясь в такт телу, и продолжала держать её за сапоги.

— О боги… нет, нет!

Не знаю, как он подошёл, но Малир оказался рядом, потянул меня за плечо.

— Встань…

Я вцепилась в ноги Себиана, как будто ветер мог вырвать меня и бросить в море.

— Он убил её!

— Тише, — Себиан опустился на колени и заключил меня в объятия, прижимая так крепко, будто хотел заслонить от мира. — Я здесь, милая. Всё будет хорошо.

— Аскер нашёл её так, — сказал Малир, руки за спиной, челюсти сжаты так сильно, что под скулами легли тени. — Полагаю, наши догадки верны. Это леди Брисден?

Нет, это не леди Брисден. Она бы сидела сейчас в карете по дороге в Аммаретт, хмуро глядя поверх тяжёлой меховой накидки. Но не висела бы в петле ради меня.

Эта женщина пожертвовала собой, чтобы я жила. Чтобы я выжила. И как назвать такую женщину?

Слёзы хлынули из глаз, солёным комом застряв в горле. Я кивнула.

— Да…это моя мать.

Деревянный ящик с грохотом ударился о камень, исцарапанный когтями, и разлетелся в какофонию щепок и стонов, которые эхом прокатились по стенам. Осколки просвистели в воздухе, один полоснул по щеке, обжигая кожу горячей болью.

Я взревел — сырой, гортанный рык, вырвавшийся из глубины горла, — руки метались в беспорядке, сжимали всё, что попадалось под пальцы, лишь бы сломать, раздробить, уничтожить. И если эта гребаная темница не держала на себе целую ебучую стену замка, я бы разнёс её в клочья — так, как Брисден разнёс меня!

— Сука… сбежал! — Взрыв теней вырвался из моего нутра, ударившись в стены оглушительным рёвом. Камень задрожал, затрясся под напором моей ярости, пока из трещин не посыпалась известковая пыль. — Этот красивый мальчик Ворона поймает тебя и подвесит за яйца! Крючок в член пропущу для надёжности и гвозди в жопу вобью!

Тени отпрянули — и тут же обрушились обратно, хлёсткая плеть моей же ярости сбила меня с ног. Позвоночник гулко ударился о холодный каменный пол, и мрак просочился внутрь, опалил, запятнал до самой гнилой сердцевины той жижей, что никакими омовениями не смоешь.

Из груди вырвался стон и тут же переродился в долгий, рваный смех. Он разнёсся эхом. Казалось, стены смеялись вместе со мной.

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

Зимнее солнце едва перевалило через высокие стены Тайдстоуна к полудню, бросая длинные, ленивые тени на внутренний двор. Повсюду вокруг меня каменщики долбили песчаник однообразными дзынь-дзынь-дзынь, вырезая новые отверстия в моём доме детства: летные отверстия для постоянного потока воронов, ведь теперь крепость принадлежала Малиру.

Я переступила с ноги на ногу, изо всех сил стараясь не смотреть на ржаво-красные пятна в земле и не вспоминать, что они пробуждали в памяти. Сломанные тела, умирающие вороны, Мать, болтающаяся на…

Нет, нет, нет.

Слишком рано.

Слишком больно.

Слишком отвлекает.

Я заставила себя поднять взгляд на мутный соляной кристалл, лежащий в раскрытой ладони Себиана.

— Готова.

— Помни, держи коробку закрытой, милая. — Кулак Себиана обрушился на кристалл с громким треском, высвободив теневые щупальца того, кто пожертвовал их для моей практики. — Не впитывай их. Сопротивляйся.

Я приготовилась, наблюдая, как облако живых чернил потекло ко мне. Тени всегда так делали вблизи, как я узнала за неделю тренировок, — тянулись к моей пустоте, словно вода к краю водопада. И меня это, пожалуй, не слишком бы тревожило, если бы мой дар не хотел хотя бы капли этих теней с неистовой жаждой иссушённых земель преисподней…

Не впитывай их, Галантия!

Стиснув зубы и дрожа всем телом, я дышала сквозь боль, стирающую грань между телесными и душевными муками. Сначала я закрыла глаза, потом — свою коробку. Заперла её, выкинула ключ. Кинула всю эту гребаную вещь в океан собственного воображения — для верности.

Пот на лбу.

Сжимающаяся грудь.

— Вот это моя девочка. — Похвала Себиана пришла вместе с его теплом, запахом хвои и щекоткой дыхания у моего виска. — Открой глаза, милая.

Я подняла ресницы и увидела улыбку Себиана — такую яркую и искреннюю, что где-то глубоко внутри меня трепыхнулось что-то нежное. Будь проклят он и его очаровательные ямочки на свеже-выбритых щеках.

Я улыбнулась в ответ.

— У меня получилось?

Он поднял ладонь между нами, показывая тени, мечущиеся во все стороны, словно не знающие, куда направиться.

— Я бы сказал, охрененно получилось.

— У меня хороший учитель, — заметила я, оказавшись так близко, что могла разглядеть крошечный порез на его подбородке — должно быть, задел бритвой. Но ненадолго. Зрение уловило неподвижность вокруг, и, оглянувшись, я увидела десятки глаз, устремлённых на меня. Даже вороны с балконных перил наблюдали за мной.

— Почему все пялятся?

— Пустоты нынче редкость, — напомнил Себиан, — ещё недавно их преследовали и убивали. Недоверие сидит глубоко, милая. Не обращай внимания. Эти идиоты, наверное, боятся, что ты охотишься за их тенями.

Хм, выходит, быть пустотой куда значительнее, чем я думала?

Щёки невольно округлились в улыбке при этой мысли, и Себиан цокнул языком.

— Ты же не собираешься у нас тут в разбойницу податься?

Его подкол вызвал у меня ухмылку.

— Может быть.

Он фыркнул и отступил, доставая ещё три кристалла из сумки на поясе под кирасой. Поставил их на ящик с припасами в ряд.

— Я расколю все три, но ты впитаешь только из среднего — левой рукой. Она у тебя куда лучше справляется с каналом пустоты. Готова?

Шорох привлёк мой взгляд. Я перевела глаза на балкон слева — и живот сжался.

Ох… зачем она здесь?

— Лорн наблюдает за мной.

— Ага, я заметил, что она уже давно крадётся вдоль балкона. Тоже игнорируй, — сказал Себиан так, будто это было легко, учитывая, что Лорн уже дважды нападала на меня и теперь сверлила взглядом. — Она тебя прикидывает.

Ах вот оно что, прикидывает? Ну, может, пару месяцев назад, в Дипмарше, когда я была никем и ничего не знала, это бы меня напугало. Но теперь я Ворон, такая же, как она. У меня нет её могучих теней? Нет, их у меня нет, строго говоря…

Зато я их пожираю.

— Готова, — сказала я.

— Помни, — Себиан быстро сокрушил кристаллы соли под кулаком, — только те, что посередине.

Я дождалась, пока тени из камней распустятся густым, клубящимся мраком, и подняла к ним раскрытую левую ладонь. Потом, с отвагой, которой сама гордилась, я распахнула свою коробку, сорвав крышку напрочь. Моя пустота зияла в самом ядре, втягивая любые тени в свою ненасытную пасть. Резкий поток сбил один из ящиков на землю, и общий вздох ужаса прокатился вокруг.

Я посмотрела на Лорн.

Ну что, «прикинула»?

Она встретила мой взгляд на секунду — или, может, на минуту — её глаза остались плоскими, с какой-то странной отстранённостью, которая тут же обесценила мою победу. Красные губы изогнулись в насмешливую, полубезжизненную улыбку. С закатыванием глаз она отвернулась и скрылась в глубине замка. Это… совсем не было похоже на уважение.

Себиан тяжело вздохнул и покачал головой.

— Ну, это, конечно, способ бросить ей вызов… Одной из самых сильных и безжалостных ткачей смерти, которая к тому же одержима Малиром.

— Я могу поглотить её тени.

— И, возможно, сделаешь ей этим услугу. Работы меньше будет, если её тени быстрее закупорят тебе лёгкие, чем твоя пустота успеет их переварить. Зачем ты это делаешь, когда я просил игнорировать её?

Потому что Лорн — хищница до мозга костей, а такие чуют страх, как гончие кровь.

— Она должна понять, что я больше не дам себя запугивать и помыкать собой.

— А ты должна понять, что носишь в себе дар, которому никто не доверяет, что ты — предназначенная пара самого сильного ткача смерти, к тому же нашего принца. И ещё — король Барат наверняка уже знает, что ты ключ к усилению дара Малира, — сказал он. — У меня не хватит стрел, чтобы отметить всех, кто считает, что тебе лучше бы не жить. А то, что ты только что сделала…? Ну, это серьёзно усложняет мне задачу — держать тебя, блядь, в живых.

Мои зубы заскрежетали друг о друга, и по тому, как дёрнулись его уши, я поняла — он услышал.

— Разве не для этого мы тренируемся? Чтобы я могла сама себя защитить?

— Хочешь постоять за себя и использовать силу? Ладно. Меня это пробирает холодным потом, но… пусть так. — Он шагнул ближе и ладонью коснулся моей щеки, его глаза упёрлись в мои губы. — Но можешь хотя бы, ради всех святых, милая… пойти мне навстречу и не дразнить смерть, а?

Я положила свою руку поверх его ладони — не в силах злиться на заботу, зная, сколько он потерял, и что, заботясь обо мне, он, возможно, вновь обретал уверенность в себе.

— Ладно.

— Ладно. — Он ухватил меня за шарф, притянув к себе, пока его ухмылка не зависла в паре дюймов от моих губ. — У меня кое-что для тебя есть.

— Что?

— Я ведь говорил, я простой человек, так что… — Его пальцы нырнули в кожаный мешочек на поясе, и оттуда он достал звякающий браслет — на кожаный шнур нанизано несколько каштанов. Себиан обвязал его вокруг моего запястья. — Не обещаю богатств или роскоши, но обещаю, что мы никогда не останемся голодными, пока рядом растут каштановые деревья.

Моё сердце забилось чаще от одного лишь этого жеста — моего первого, настоящего подарка ухаживания.

— Это самые красивые каштаны, какие я видела.

— Годы практики, — сказал он, затягивая узел. — Ты вообще заметила, что очистила весь двор?

Я скользнула взглядом по брошенным, наполовину выдолбленным проёмам и улыбнулась — наверное, с чистым озорством.

— Скорее всего, им страшно.

Его дыхание коснулось моих губ, заставив сердце сладко затрепетать, ещё сильнее, когда его рука легла на моё бедро.

— До ужаса.

Его губы накрыли мои в жарком поцелуе. Его язык проник в мой рот, посылая искры энергии по всему телу. Он сжал моё бедро сильнее, притягивая ближе, углубляя поцелуй, уводя меня прочь от центра двора.

— Я люблю тебя, — выдохнул он, его тело прижималось к моему. — Люблю тебя так сильно.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала я, слова сами сорвались с губ, прежде чем я успела их обдумать, но от этого они были не менее правдивыми.

Я любила его ещё до того, как он ушёл на север.

Любила его всё больше с каждым днём.

Хруст ракушек под нашими шагами сопровождал нас, когда мы укрылись под балконом, и он прижал меня спиной к каменной колонне. Руки Себиана скользили по моему телу, дыхание становилось тяжёлым, когда он прижимался ко мне сильнее.

— Чёрт, милая, я так давно не прикасался к тебе, — простонал он, целуя меня от уголка губ, вдоль челюсти и вниз по шее. — Ты исцелилась. Я хочу тебя до безумия.

Сознание кружилось от удовольствия, затуманенное голой жаждой, исходящей от его тела.

— Себиан…

Он зарычал, прижимая твёрдый член ко мне сквозь ткань одежды.

— Да, милая?

Я вскрикнула, выгибая спину и прижимая клитор к длине его члена.

— Мы же на улице.

— И что? — его губы жадно терзали мои, в такт раскачиванию наших тел. Каждый толчок вызывал во мне разряд удовольствия, грозивший поглотить меня целиком. — Помнишь ту ночь бури? Когда я заставил тебя кончить просто вот так, потираясь о меня, мм?

— Да, — простонала я ему в рот, вцепившись в его руки, пока наши движения становились всё более безумными.

— Мне нравится тереться о тебя вот так, пока я не кончу, — прохрипел он, вновь прокатившись своим членом по мне, и трение о клитор вызвало новые, неотвратимые волны удовольствия, отдававшиеся эхом в середине. — Кончи со мной, малышка. Я хочу, чтоб мои штаны были, блядь, пропитаны спермой, когда ты развалишься у меня под руками.

Моё дыхание сбилось, его слова подлили масла в огонь желания, пока я не воспылала жаждой. Его руки легли мне на бёдра, пальцы вдавились в плоть, удерживая ритм идеальным. Я закрыла глаза, полностью отдаваясь ощущениям…

— Вот так, хорошая девочка, — выдохнул он, дыхание становилось всё тяжелее с каждым движением члена, усиливая удовольствие, пока оно не распространилось, горячее, пожирающее. — Я сейчас кончу в штаны, милая.

Оргазм накрыл меня, холодный воздух хлынул в лёгкие, ломаясь о жар в середине, где он будто раскололся, посылая тысячи осколков резать меня изнутри. Вся нежность сменилась вспышкой внезапной боли прямо в груди. Она грызла мои рёбра, жгла старый шрам, выскребала воздух из лёгких, пока я не захрипела.

К семи преисподним, что это?

— Чем бы вы там ни занимались сейчас, — протянул неподалёку Малир, его голос был хриплым, и от этого по моей спине пробежала дрожь, — смею предположить, это имеет мало общего с тем, как управляться с твоей пустотой, маленькая голубка.

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

Себиан

Наши дни. Граница Вхаэрии и Дранады

Рядом с нами вороны Галантии скользили в нашем воздушном потоке, время от времени устало хлопая крыльями, а наша огромная стая отбрасывала маленькие тени, что ложились на землю внизу. Чем дальше мы следовали вдоль реки вверх по течению, тем мутнее становилась вода, превращаясь в отвратительное, заражённое зелёное болото.

Лучше не становилось. Я бы поклялся, сейчас было хуже, чем год назад. И пахло гнилью. Наверное, какой-нибудь тупой зверь слишком близко подошёл, напился смертельной воды и теперь разлагался под поверхностью.

— Её мышцы устали, — раздался в стае голос Малира, что Галантия так и не научилась делать. — Мы разобьём лагерь вон в том перелеске.

— Нужно держаться подальше от реки, — добавил голос Аскера. — Никто не знает, насколько далеко по берегам она разливается.

Мы спикировали вниз, приземлившись в перелеске, когти прорезали снег. Тени окружали меня, и лишь Галантия нарушала порядок, пошатываясь и делая несколько неловких шагов, шипя и ругаясь. Богиня нам свидетель, летала она просто ужасно. Аскер объяснял, что дело в её перьях — слишком хрупкие. Не то чтобы я возражал против того, чтобы их чистить…

Малир схватил её за руку и дёрнул, пока она не выровнялась. Сначала он нахмурился на неё, потом — на меня. И, не говоря ни слова, отпустил и ушёл проверять лес.

Я смотрел ему вслед, сжимая зубы. За тем водопадом произошло что-то, и уж точно это были не уроки превращений. У меня были догадки, но уверенности не было. Как бы там ни было, то, как Галантия справилась с этим, явно задело Малира, потому что с тех пор он почти не показывался, проводя ночи в одиночестве на крышах, уставившись в океан.

— Посадки станут плавнее, — сказала Марла, похлопав Галантию по плечу, а потом посмотрела на Натиэля. — Эти стволы и ветви подойдут как колонны и балки. Как насчёт того, чтобы заняться делом?

Молодой ткач — семнадцать лет, как он говорил — провёл бежевыми пальцами по своим длинным чёрным кудрям, карими глазами оценивая деревья. Затем лёгким движением руки из пальцев потекли тени. Используя стволы как балки, а ветви как основу, он соткал густые стены теневой ткани. Там, где ветви пересекались или касались, тени образовывали крыши, создавая в лесу подобие палаток.

— Закрой рот, милая, а то язык примерзнет к нёбу, — сказал я с усмешкой, подойдя к Галантии, на которой меховое коричневое платье из теней смотрелось в тон её глазам. — Думала, кто-то из нас согласится ночевать ещё раз на мёртвом дереве?

Она пожала плечами.

— Не так уж и плохо было.

— Не так уж плохо? Да там так сквозило, что я до сих пор шею налево толком повернуть не могу. — Я хмыкнул. — Ты можешь быть Вороной, но это не мешает наслаждаться удобствами человеческой формы, когда есть возможность. Я разведу костёр. — Я склонил лоб к её лбу, улыбнувшись, когда её губы тут же нашли мои в быстром поцелуе. — Поможешь с хворостом?

— Конечно. — Она обернулась в ворон, чтобы те собирали сухие ветки клювами и складывали их на то место, где я вырыл ямку в снегу.

— Я пойду поищу хоть немного дров, — сказал я и углубился в лес.

Слева от меня Аскер вырезал вертела мечом, справа Марла помогала Натиэлю плести одеяла. Впереди стоял Малир, разговаривал с Лорн, слов я не расслышал, пока она не развернулась и не улетела. Наверное, на охоту. С луком я последнее время был бесполезен.

Наверное, потому что у меня стрел не было…

— Мне не нравится, что Лорн всё время рядом с Галантией, — пробормотал я, подходя к Малиру и прикидывая деревья на дрова. — У тебя никогда не возникала мысль, что именно она подожгла ту верёвку во время атаки? Мы вернулись без Галантии, а ты приказал Тарадуру не использовать осадное оружие. Лорн не дура, она знала, что Галантия там.

Взгляд Малира скользнул в ту сторону, куда ушла Лорн, но он покачал головой.

— Она бы так не сделала. Напугать Галантию? Ушибить? Потрепать? Да. Но не убить.

— Лорн её ненавидит, — я фыркнул.

— Я этого не отрицаю. Но это не меняет факта, что, несмотря на все мои усилия переубедить ее, она думает, будто любит меня. Она не сделала бы этого.

— Надеюсь, ты прав, — сказал я. — С ней нелегко справиться, если до драки дойдёт.

— Тебе с кем угодно сейчас нелегко, — пробормотал Малир, бросив на меня обеспокоенный взгляд. — Думаешь, я не вижу, что ты не можешь соткать стрелы? Кинжалы? Галантия тянет твои тени.

И вместе с ними мои обострённые чувства. Особенно теперь, когда Малир стал редким гостем, а признаваться в том, что мне трудно усмирять пустоту Галантии, — это всё равно что позволить дятлу долбить мне мозг.

— Зачем ты вообще притащил Лорн?

Он долго хмурился на меня, прежде чем поднял взгляд и скользнул глазами по деревьям.

— Она единственная из других ткачей смерти, кто хоть немного способен управлять моими тенями, — сказал он наконец. — И это далеко не худшая вещь, когда речь идёт о Вайрии. Она нам нужна.

— И ты наконец удосужишься сказать, зачем?

— Скоро увидишь, — ответил он в десятый раз за последние две недели. — На ночь хватит? — Кивнул подбородком на мёрзлую берёзу, изъеденную древесными червями.

Я посмотрел на трухлявый ствол, тонкие ветви которого держались лишь на клочках коры.

— Вполне.

Малир поднял руку, и его тени рванулись вперёд десятками чёрных канатов. Они обвились вокруг дерева, сжимая всё сильнее, пока лес не огласился хрустом и треском. Щепа полетела во все стороны, но основная часть рухнула вниз у обнажённых корней.

Он коротко кивнул и улетел, оставив меня среди кучи дров — таких же хрупких, как и наше перемирие. Всё — из-за того, что случилось за тем водопадом. Ни ехидных замечаний, ни завуалированных выпадов в сторону Галантии, ни мужского бахвальства, ни вспышек ревности из-за того, что его предназначенная пара проводит ночи рядом со мной.

Словно он сдался.

Мало похоже.

— Дрова подойдут, — сказала Марла, проходя мимо. Она улыбнулась и, присев, собрала часть в подол платья. — Дважды Малир ходил к целителям в Тайдстоуне за лёгким отваром из коры серого дьявола от боли. — Она стукнула себя кулаком в грудь. — Давным-давно, но я помню, как болело сердце по Аскерy.

Я напряг икры в сапогах.

— Это твой тонкий намёк, что ты не одобряешь меня и Галантию?

— Ты там, где хочет тебя богиня. Не мне судить её планы, — ответила она серьёзно, без привычной иронии. — Но смотреть на то, как страдает Малир, — печально.

Я уложил часть поленьев на руку, груз тянул плечо тяжелее, чем следовало бы. Ссоры и предательства в сторону, но Малир был моим лучшим другом, братом, которого у меня никогда не было. Хотел ли я, чтобы он нашёл покой в узах связи? Да. Но я не собирался чувствовать вину за мою любовь к Галантии и её выбор быть со мной.

Я развернулся к кострищу.

— Если он страдает от Бесконечной Тоски, пусть спросит себя, заслужил ли он её.

— Быть может, и заслужил, — отозвалась Марла мне вслед. — Но вот она — нет.

Нога моя замерла на миг, и колебание разлилось по телу. Галантия постоянно мучилась — как бы ни пыталась отмахнуться — делая вид, что её не тянет к Малиру, что где-то глубоко под злостью и разочарованием не осталось в ней привязанности. Если бы не я — изменила бы она решение? Согласилась бы связать себя узами? Смогла бы снова полюбить его? Был бы он лучшим выбором?

Я отогнал эти вопросы и решительно вернулся к костру. Потому что на самом деле важен был только один. Может ли Малир стать хорошей парой и сделать её счастливой?

Больше ничего не имело значения.

Пока он сам не возьмётся за это, к хуям всё остальное.

Спустя какое-то время Аскер сидел на одном из трёх поваленных стволов, которые Малир уложил вокруг костра. Пламя трещало в центре круга, ночь быстро спустилась, но холод был терпимым.

— Согласно донесениям разведчиков, — начал Аскер, — лорд Брисден сделал именно то, что мы и ожидали. Он ведёт оставшиеся войска к королю Барату, усилив оборону Аммаретта несколькими сотнями опытных лучников, как я и предполагал.

Рядом Малир покачал головой, отрывая полоски мяса от зажаренного кролика и не сводя взгляда с огня.

— Меня куда больше тревожат не сами люди, а десяток кораблей, что он забрал, чтобы их доставить.

Лорн сидела позади Аскера на дереве, привалившись к стволу.

— Это можно решить кувшинами с маслом и парой факелов.

— Будто он был бы настолько глуп, чтобы позволить это, — Малир склонился вперёд, упершись локтями в колени, и продолжил есть, всё так же глядя в огонь. — Он увёл суда далеко в море. Путь длиннее, но нашим воронам будет трудно держаться на ветру, не утомляясь.

— Вот почему вороны не мигрируют, — вставил я. — Мы не созданы для океанов. — Я выдернул полоску крольчатины из лапки и протянул её к губам Галантии. — Поешь ещё немножко.

Блядь, как же она красиво улыбнулась.

То, как она ела прямо с моих пальцев, заставляло грудь биться в странном трепете, и всё же она сказала:

— Ты кормишь меня весь вечер.

— Мне это нравится, — ответил я. Так же, как нравилось, что по утрам она принялась расчёсывать мои волосы и собирать их в верхний узел. — Тебе нужны силы. До Вальтариса ещё полдня полёта, а я знаю, что ты устала.

— Справлюсь.

Я мягко коснулся её виска щекой, но тут заметил, как все вокруг неловко заёрзали на брёвнах. Все, кроме Лорн, которая ухмыльнулась за своим куском хлеба. И Малира, который уставился на меня сквозь искры костра так, словно прикидывал, насколько больно будет пройтись босиком по углям.

А потом опустил взгляд в землю.

Совсем не похоже на него.

— Да, жаль, — нарушил паузу Аскер. — Если бы богиня показала мне это… Но женщины, как всегда, непредсказуемы.

Марла цокнула языком.

— Хватит разговоров о войне. Сражений до весны всё равно не будет — слишком много льда в бухте Аммаретта.

Галантия прочистила горло.

— Принц теней, ты наконец скажешь, зачем мы летим в Вальтарис?

— Милое дитя, — фыркнула Лорн, — не задавай вопросов, к ответам на которые ты не готова. А то ещё в обморок хлопнешься.

— О, Лорн, — Галантия издевательски вскинула бровь, — я и не знала, что ты так печёшься о моём здоровье.

Лорн свесила с ветки ногу, и в её глазах блеснуло что-то зловещее.

— Ты в последнее время слишком…

— Я хочу, чтобы ты попробовала поднять тени с Вальтариса, — перебил её Малир. Его голос мгновенно заставил замолчать всех.

Несколько долгих мгновений он продолжал жевать мясо, прежде чем добавил:

— Твоя Пустота глубока… глубже даже, чем была у моей матери.

Из груди Галантии вырвался смешок, который вытянулся в сиплый стон, когда Малир оторвал очередной кусок крольчатины.

— О боги… ты ведь серьёзно.

Малир поднял глаза, облизав пальцы.

— А почему нет?

Галантия шумно сглотнула и провела ладонями по подолу платья.

— И сколько… сколько теней ты хочешь, чтобы я вобрала?

Малир отбросил костяк кролика в кусты.

— Целое королевство.

Аскер медленно кивнул, протянув протяжное «м-м-м».

— Да, её Пустота действительно глубока и сильна. Мысль имеет вес.

— Ты хочешь, чтобы я сняла проклятие теней с целого королевства? Я? — дыхание Галантии сбилось, сердце заколотилось, и она прижала руку к груди. — Я даже, чёрт возьми, крышку на своём нужнике⁸ никогда толком не поднимала!

Взгляд Малира упал на её пальцы, нервно разминавшие ноющую связь, а потом снова поднялся к её глазам.

— Лорн и я поможем, направим тени, чтобы влить их в твою Пустоту.

— Стоит попробовать, — сказал Аскер, выпрямляясь, его блестящий взгляд унесся куда-то в темноту леса. — Клянусь звёздами, было бы прекрасно снова патрулировать Смоляную дорогу. За жизнь я видел немало мест, но ничего прекраснее нашего Вальтариса.

— Малир сказал: попробовать, — я перебрал пальцами волосы Галантии, растрёпанные ветром, впуская в её Пустоту тени, что были у меня под рукой. Немного, даже недостаточно, чтобы она опустила руку. — Он не требует успеха, тем более сразу. Но это хорошая возможность испытать твой дар за пределами привычного, мм?

Она медленно кивнула.

— Думаю, я постараюсь уснуть.

— Отдохни, дитя, — сказала Марла, а затем посмотрела на меня. — Себиан?

— М-м?

— В моём мешке, у гнезда, — начала она. — Возьми мазь. Она снимет её боль.

— Сейчас приду, — прошептал я Галантии. — Жди в палатке.

Галантия

Наши дни, роща

Любовь.

Я ударился затылком о ствол дерева рядом с шатром Галантии, челюсти ныли от того, как сильно я скалил зубы в беззвучном крике на полную луну. Нет нужды выдавать своё присутствие. Какое я имел право рушить этот миг, когда они наслаждались тем, что по праву заслужили? Никакого.

— Тебе тепло? — голос Себиана приглушённо донёсся сквозь теневую ткань.

Галантия ответила вздохом.

Невинный маленький звук, полный спокойного блаженства и довольного умиротворения. Звук, которого я никогда не слышал с её губ, не зная, как его взрастить, потому что я был так… блядски… сломан.

Тьма зашевелилась в самой глубине моего дара.

Царапая. Скребя.

Пальцы сжались вокруг переплетённых голубых лент, покоящихся в моей ладони, пока вшитые в них осколки аэримеля не рассекли кожу. Капли крови потекли тёплыми дорожками по костяшкам. Мне нужно было убраться отсюда нахрен.

Я отвернулся от шатра Галантии, поспешные шаги увели меня меж деревьев к бурлящей реке. Добравшись до берега, я скользнул взглядом по пенящейся воде и отступил на три предосторожных шага назад.

На поверхности корчились тени, тонкие щупальца цеплялись за каменистую почву по обе стороны, сопротивляясь течению, что грозило смыть их прочь. Взгляд скользнул к мёртвым, искривлённым елям на противоположном берегу. Они ведь не были мертвы в прошлый раз, когда я прилетал сюда?

Может быть. А может, и нет.

Сложно помнить, учитывая, что мы поднимались в Вайрию всего лишь… сколько? Раз в год? Сплошная потеря времени. Я не видел храм, даже его крышу, уже десяток лет, весь Вальтарис спал под тенями, окончательно беспощадными. И завтра я его не увижу.

Позади раздался тихий хруст снега, вырвав меня из тягостных мыслей. Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как из-за деревьев выходит Галантия, её хрупкая фигура небрежно укутана в одеяло. Она резко застыла, когда наши взгляды встретились, и в свете луны её лицо осветила тень ужаса, может, даже страха.

Это опозорило меня.

Это возбудило меня.

Я полностью развернулся к ней, и одно лишь это движение заставило её ступню слегка податься назад.

— Что ты здесь делаешь?

— Я… мне нужно было облегчиться, а в этом месте вроде никого не было.

Большой палец скользнул по пропитанному кровью шёлку браслета. Зачем я его сделал? Чтобы протянуть ей и сказать: извини, что я изнасиловал тебя, пытаясь насильно навязать нашу связь, так вот тебе подарок на ухаживание?

Я хрипло усмехнулся.

Блядь, какой же я жалкий.

— Мы избегаем реки, — сказал я. — Вода заражена тенями.

Её взгляд скользнул вверх по течению, пока она размышляла.

— Исходит из Вальтариса.

Мышцы, почти забытые за ненадобностью, дрогнули на щеках, слишком атрофированные, чтобы сложиться в настоящую улыбку. Из всех достоинств Галантии — будь то её стойкость, её доброта или любопытство — мне больше всего нравился её острый ум.

Она была умна.

Достаточно умна, чтобы отвергнуть меня.

Я снова повернулся к реке и сунул браслет в складку туники. Теперь он был в крови. Испорчен, как и мои шансы когда-либо связаться с ней. И разве это было не к лучшему? Правильнее так. Милосерднее так. Отказаться от притязаний, как я обещал, чтобы она могла найти счастье там, где я мог предложить только тьму.

Не поддавайся этому, — слова Матери эхом всплыли из прошлого.

Но как я мог не поддаться, мама? Оно окружало меня. Было внутри меня. Всегда со мной.

Уши уловили, как Галантия осмелилась сделать шаг ко мне.

— Я не уверена, что моя пустота достаточно глубока или сильна, чтобы поднять тени с твоего королевства.

О, но она была велика и сильна.

В тот день, когда я гнался за ней?

Я влил в её Пустоту такое огромное количество своих теней… Точно так же, как я заметил в саду — не было никакого сопротивления, никакого барьера, лишь открытая пропасть, которая жадно всё пожирала. Я не сдерживался, я просто отпустил, выдохнул и перелил в неё всё, без малейшей заботы.

Пока она не ударила меня по щеке.

Это не причинило боли. По правде, я едва что-то почувствовал.

Галантия

Наши дни, королевство Вайрия

— Я не понимаю. — Аскер стоял рядом со мной, облачённый в свои чёрные доспехи стража Воронов. Его руки упирались в бока, а прищуренный взгляд был устремлён на нечто сверкающее вдалеке, что, казалось, царапало зимние облака, сидя на горе, укрытой чёрными клубами. — Богиня, дай мне сил, я не видел сверкающих крыш Вальтариса уже…

— Десять лет, — восхищённо вымолвил Малир, принц воронов, так же заворожённый зрелищем. Его большой палец бессознательно скользил по чёрной кирасе под тяжёлым плащом. — Тени движутся. Я думал, что заметил это ещё прошлой ночью, но не был уверен до сих пор. Они сползают на юг вдоль горного хребта, и, должно быть, расчистили часть храма.

Я прищурилась на невзрачную точку на горизонте, и всё любопытное волнение, что я испытывала от того, что мы подошли так близко к Вальтарису, сжалось в горьком комке в животе. Там не было ничего, кроме теней, громоздившихся перед нами, словно чёрные тучи, такие тяжёлые от дождя, что упали с неба, чтобы взгромоздиться на землю.

— А что на юге? — спросила я.

Малир повернул голову в мою сторону, но его глаза так и не встретились с моими.

— Ты.

Мне показалось, что я услышала в его тоне едва уловимую благоговейность, и я отвела взгляд к извивающимся краям теней впереди, где они цеплялись за снежную землю. Они простирались настолько далеко, насколько хватало глаз, по обе стороны, чёрные щупальца сворачивались в мою сторону. Или… ко мне?

— Почему? — Моя пустота могла быть сильной — или, по крайней мере, так утверждали, — но в Тайдстоуне тени никогда не тянулись ко мне, если я держалась на приличном расстоянии. А это? Это было за три дня пути полётом. — Я не понимаю…

— Боюсь, ты скоро всё поймёшь, — пробормотал Малир и глубоко выдохнул.

Что это значит?

Слева Себиан пнул угол обветшалой фермы — единственное, что говорило о том, что когда-то здесь жили люди.

— Я никогда не видел Вальтарис до появления теней.

Марла подтянула черную теневую ткань, закрывая нижнюю часть лица.

— Сам город тянется вдоль всего горного хребта. Даже если идти по Смоляной Дороге, потребуются дни, чтобы пройти от храмового плато до Крылатой Крепости.

Я сделала шаг к теням; хрустящие под снегом ракушки и камни подсказали мне, что я стояла на дороге, когда-то оживлённой. Передо мной тени волновались, уходя за горизонт и дальше. Как я могла когда-либо вобрать в себя что-то столь необъятное?

— Не бойся, дитя, ведь Ворон всегда может положиться на свою стаю. — Ладонь Марлы легла мне на плечо, тёплая и ободряющая. — Заблудиться в тенях слишком легко, если они замкнутся вокруг тебя. Вороны Себиана будут кружить над тобой на безопасной высоте, чтобы указывать путь. Если что-то случится — обернись и взлетай. Малир и Лорн будут рядом.

Волна дискомфорта смыла всё тепло от её прикосновения. Я решилась взглянуть направо — там Лорн сидела на валуне и сверлила меня взглядом с такой остротой, что он походил на клинки. Она делала это всё утро.

Сделав глубокий, выравнивающий дыхание вдох, я шагнула к линии, где встречались свет и тьма, и подняла левую руку.

Сосредоточься!

Тени рванулись ко мне, как голодный зверь, втекая в ладонь с такой отчаянностью, что мысли затуманились. Они лились и лились… холодные, костенеющие.

Сильные. Знакомые?

Да. Потому что они напоминали те, что были за водопадом, словно… словно…

Мой взгляд метнулся к Малиру и тут же уцепился за его хмурое лицо. Всё это время его глаза были на мне, не так ли? Он ждал. Ждал, пока я догадаюсь.

Это были его тени.

Тот самый загадочный взрыв, погрузивший целое королевство во тьму? Это был он.

Шок едва не выбил из меня дыхание.

Как и тени.

Они хлынули в меня густыми, неумолимыми клубами, забивая грудь, лишая воздуха. Я захрипела, прижимая свободную руку к груди.

— Контролируй свою пустоту. — Рука Малира поднялась к теням, замедляя их жадный поток, сжимая его в тонкую струйку. — Лорн, держи их справа. Пропускай только то, что не сможешь сдержать.

— О, я их сдержу… — Приняв широкую стойку, Лорн метнула руку вперёд, и тени отхлынули на фут, распадаясь на сотни щупалец, извивающихся и пульсирующих в сопротивлении. Её верхняя губа скривилась в косой ухмылке. — Всё такие же упрямые, как десять лет назад.

Себиан шагнул ближе ко мне.

— А если она не окажется достаточно сильной для этого?

— Она справится, — выпалил Малир раньше, чем я успела, и его взгляд нашёл мой с такой уверенностью в глубине двухцветных глаз, что по мне пронёсся разряд энергии. Странно, но это придавало сил, учитывая, что это исходило от него. — Но если у тебя есть сомнения, голубка, то сейчас твой последний шанс уйти…

— Нет, — сказала я, подкрепляя решимость. — Я смогу.

Я должна была.

И я это сделаю.

— Помни о наших тренировках, — прошептал Себиан у моего виска, кончиком носа ласково задевая мои волосы. — Обещаю, я буду рядом. Если понадоблюсь — просто позови, и я окажусь здесь, прямо рядом с тобой.

Я кивнула, едва замечая взмах крыльев возле себя, когда он отстранился, потому что всё моё внимание было сосредоточено на моей пустоте — на том обсидиановом ящике в самой сердцевине, приоткрывшемся на едва заметную щёлку. Давление в груди ослабло, тени заструились внутрь ровным, более управляемым потоком, позволив мне вдохнуть.

Я шагнула во тьму, ступая размеренно, шаг за шагом. Малир шёл слева, Лорн кралась справа. Передо мной тени редели, втягиваясь в пустоту во мне, пока не остались лишь тонкие отростки, тщетно извивавшиеся против расширяющейся полосы дневного света.

За моей спиной скрипнул металл доспехов, и донёсся голос Аскера, звучавший уже будто издалека:

— Она справляется. Богиня благослови её, она поднимает тьму.

Энергия вспыхнула во мне.

Я делала это! Я убирала…

Один из теневых отростков вырвался из массы и хлестнул по лицу Малира. Его шипение пронзило воздух, кровь разрезала щёку и подбородок багровыми полосами. Прежде чем я успела среагировать, щупальце обвилось вокруг его запястья, дёрнув руку в сторону. Его собственные тени… нападали на него?

Малир посмотрел на меня, его лицо исказилось от боли, рука дрожала.

— Сосредоточься…

— Прости. — Я направила ладонь к Малиру, наблюдая, как тени вокруг его запястья постепенно растворяются. Мне нужно было сосредоточиться. Без отвлечений. — Почему твои тени атакуют тебя?

— Потому что лишь четверть из них действительно моя.

Этот мужчина редко говорил ясно, но сейчас точно не время разгадывать его загадки. Я миновала обломки рухнувшей повозки, краски которой до странности сохранили яркость — алые шторы в окне почти не поблёкли и чуть колыхались.

— Это ты вызвал тот взрыв десять лет назад, не так ли?

Рядом хмыкнула Лорн — слишком весело для пересечения проклятых земель. Волосы на моих руках встали дыбом.

— М-м, маленькая девочка раскрыла твою ужасную тайну, Малир.

Маленькая девочка…

Сердце забилось быстрее.

— Эта маленькая девочка прямо сейчас очищает королевство.

— М-м, можешь представить, что будет, если кто-то хоть словом обмолвится об этом? — Она слегка склонила голову, её взгляд лишь скользнул по Малиру, прежде чем она добавила с ухмылкой: — Кто последует за принцем, убившим собственный народ тысячами? Его же отца, короля. Его ма…

— Разве мои слова прошлой ночью не были ясны? — зашипел Малир в её сторону.

— Простое недоразумение, мой принц, — протянула она с приторной сладостью. — Виноват лишь тот стон, с которым ты их произнёс.

В груди болезненно затянулся узел, но я проигнорировала внезапный прилив… раздражения. Она провоцировала меня, сбивая с концентрации, сука…

Малир тяжело выдохнул, его взгляд скользнул ко мне, потом опустился вниз.

Никакого отрицания.

Не то чтобы мне было важно, переспал ли он с ней.

Галантия

Наши дни, теневая палатка

Запах крови, смешанный с горькими травяными настойками, ударил в нос, резко выводя меня из сна. Прищурившись сквозь размытый туман, я различила две искажённые фигуры, контуры которых то появлялись, то исчезали из поля зрения. Что это был за медленный, едва слышимый стук?

Нет, не стук.

Сердцебиение.

Я поднялась на локте, мир закружился, когда волна головокружения накатила на меня. Я сделала движение вперёд, но опустила руку на землю, чтобы не упасть. Именно тогда я ощутила это: тепло и прерывистое дыхание.

Грудь Малира.

Он лежал рядом, без сознания, дыхание редкое и судорожное. Кровавые порезы изуродовали его лицо, под бледной кожей чернели вены. Я подняла руку к его скуле, провела пальцем по чёрно-пурпурным губам, и грудь снова сжалась от боли. Странно было видеть его таким… уязвимым.

— Она очнулась, — сказал Аскер, его силуэт постепенно обретал очертания, когда он поспешил к Малиру и опустился на колени, слышно лязгнув доспехами.

Другая фигура, должно быть, Марла, пробиралась к клапану палатки. Да, я была в палатке.

— Пойду проверю, вернулся ли Себиан с травами для её чая.

Я моргнула, фокусируя взгляд на Аскере.

— Что случилось?

— Произошёл взрыв, который откинул тени достаточно далеко, чтобы мы смогли утащить тебя и Малира в безопасное место. Мы не можем быть полностью уверены, но считаем, что это исходило от тебя, отражая силу Малира в акте чистого отчаяния.

— Отражая? Я не помню, чтобы делала что-то. — Но я не забыла чувство утраты, которое охватило меня при мысли о потере Малира. — Почему я здесь?

— Мы разместили вас здесь, в этой палатке, рядом друг с другом, чтобы твой вакуум мог вытягивать его тени, но… — Он нахмурился, глядя на Малира, и на его обычно суровом лице появилось мрачное, почти отцовское выражение. — Он слишком долго подвергал себя их жестоким ударам, пытаясь сдержать их.

Комок в горле сдавил, душа сжалась, когда я пыталась подобрать слова, способные хоть как-то передать тяжесть того, что он был готов пожертвовать своей жизнью ради моей.

— Он… умрёт?

— Внутренние повреждения значительны. Малир выживет. Всё, что ему нужно — время, чтобы исцелиться, — сказал Аскер с уверенным кивком, и в нём чувствовалась уверенность.

— Почему его тени нападали на него? Он сказал, что лишь четверть из них по-настоящему его. Что это значит?

Он задумался на мгновение, жесткие волосы с проседью слегка подкрутились у губ.

— В тот день в Дипмарше, ты говорила, что читала о воре, который украл дары трёх ткачей смерти, не так ли?

Я кивнула и положила ладонь на щёку Малира, чтобы поглотить тени, которые делали его таким бледным.

— Он был Хисал и стал достаточно сильным, чтобы занять трон, заложив их долгую линию королей и королев.

— Кедрин Нежестокий, так его называли многие, за три дополнительных аноа, полученных им через кражу, — сказал он. — Наши дары, Галантия, передаются через поколения. Когда Малир проявился как самый могущественный ткач смерти с начала наших записей, многие при дворе считали это благословением. Но другие считали, что тени Кедрина, переданные ему, — не благословение, а проклятие.

— Кедрин погиб от этих теней, потому что они по-настоящему не были его.

Мои пальцы скользнули по щеке Малира, аккуратно обходя очищенные порезы, кожа влажная от тонкой плёнки холодного пота.

Вот что он имел в виду.

Не дар, а проклятие.

— А ты что думал?

— Сначала я думал, что это благословение. — Он вздохнул. — Я был там, когда он родился, стоял на страже снаружи. Он появился на свет без единого крика, вся комната была наполнена лишь мягким воркованием. Чуть больше месяца ему было, когда он впервые улыбнулся. В четыре месяца его смех наполнил Крылатый замок чистой радостью.

В груди пронзительно забилось сердце, что-то похожее на то, что я ощущала на утёсе, когда Малир рассказывал мне, как пытался стащить мёд из кладовых, вспоминая времена, когда он был совсем другим. Я провела рукой по его рту ещё раз, по тем строгим губам, которые я так редко видела улыбающимися и никогда не слышала смеющимися.

— Он был весёлым маленьким мальчиком, но всё изменилось в день, когда проявился его дар, — сказал Аскер. — В ту самую первую ночь я проснулся от того, что Малир тряс меня рукой. Его тени напали на него, но в итоге убили его собаку. Он был так напуган реакцией отца-короля, что заставил меня пообещать не рассказывать никому. И я похоронил собаку. Она убежала. Мы договорились просто не говорить об этом больше никогда.

Перевод выполнен телеграм каналом и вк группой «Клитература»

Полное или частичное копирование без указания канала — запрещено.

Часть моего сердца треснула при мысли о том, что этот весёлый мальчик потерял своего любимого питомца из-за собственных теней.

— Проклятие, значит.

— Да, и я наблюдал, как оно воздействовало на него. С каждым днём этот весёлый мальчик угасал под тяжестью своих теней. Он больше не смеялся и почти не улыбался. Он почти не играл, прячась среди книг, к большому неудовольствию отца. — Глубокий, печальный хмурый взгляд. — Каждое утро он приносил одно из своих перьев к храму в Крылатом замке в подношение. «Пожалуйста, подари моей паре пустоту, — молился он, — дай мне мою собственную пустоту, которая избавит меня от теней».

Позволь мне влить свои тени в твою пустоту, и… — слова Малира шептались в моей памяти, заставляя сердце тонуть. — Позволь мне влить в тебя мои тени.

Он боролся под тяжестью этого проклятия, не так ли? Отчаянно искал облегчения в моей пустоте, а я отказывала ему. Дважды. Может быть, больше.

— Целым летом этот мальчик не мог нормально летать, потому что выщипал своих ворон почти до гола, — продолжил Аскер. — Невероятно, отвратительно, непростительно эгоистично, ругал его отец за такое желание.

Моё сердце странно сжалось.

У меня есть три причины, — говорил Малир, когда я обвиняла его в том, что он хочет связать меня только ради усиления своей силы, — все три абсолютно, отвратительно, непростительно эгоистичны.

Если его усиленная сила — одна из них, а поиск облегчения от теней — другая… То что за третья? Стоит ли мне осмелиться задуматься?

— Его тени становились сильнее, — сказал Аскер. — Малир становился… злее, иногда впадал в приступы разрушительной, смертельно опасной ярости, когда уже не мог сдерживать свои тени, глаза его становились… совершенно чёрные.

Совершенно чёрные.

Глотка сжалась от ужаса при воспоминании об этом знакомом взгляде. В день, когда Малир разорвал мою девственную плоть, когда нашёл меня целующейся с Себианом за водопадом… Каждый раз эти глаза, наполненные тенями, предвещали его самые ужасные поступки.

— Они… жестокие существа, пожирают его изнутри, — Аскер провёл ладонью по своей косе, губы на мгновение побледнели. — Не могу представить, каково это — нести такую ношу почти всю жизнь, только чтобы она… лишила тебя свободы действий, оставив разбираться с последствиями, не полностью зависящими от тебя.

Меня пронзило лёгкой болью, я понимала, что значит не иметь контроля, быть в воле другой силы.

— Я и не подозревала.

— Мало кто подозревает, — ответил Аскер хриплым голосом с редкой глубиной эмоций. — Ради семьи и королевства он нес свою ношу молча. Многое ожидается от наследника… даже если он запасной.

— Это был несчастный случай, не так ли? Взрыв в Вальтарисе?

— Когда катапульта твоего отца — извини — Лорда Брисдена, ударила, принцесса Ная оказалась засыпана камнями и обломками. Малир был… дезориентирован, чудом избежав смерти. Я всё ещё помню, как он поднял камень с её разбитого черепа, как дрожал… Тогда это и случилось. — Он цыкнул. — Столько смерти и страданий за один день, вызвавших целую жизнь горя и стыда.

Сердце болезненно сжалось, понимание переплелось с ненавистью к Малиру, сложный узел эмоций, который я не могла распутать. Возможно, он не был монстром, каким я его считала, а его жертвой.

— Это быстро восстановит твою силу, — сказала Марла, входя в палатку, направляясь к нашему гнезду из теневой ткани с горячей деревянной кружкой в руках. Она протянула её мне. — Пей. Себиан часами искал в лесах нужные травы в темноте.

— Спасибо. — Я взяла кружку, позволив сладкой бульоноподобной смеси с нотками мёда скользнуть по пересохшему горлу, быстро опустошив её. — А как же Малир?

Она опустилась на колени рядом с Аскерем, и он тут же взял её руку в свою. — Мы позаботились о его ранах, как могли, но… есть лишь один, кто может изгнать тени, что всё ещё проникают в его органы.

Кивнув, я поставила кружку и дернула за его чёрную тунику. Тени стелились по его шее, затем темнели, распространяясь по груди, почти чёрные там, где исчезали за тканью. На лице же, там, где я касалась его, они почти полностью поблекли.

— Нам нужно снять ткань, — сказала я. — Помоги мне раздеть его.

Когда Марла быстро сняла с Малира одежду, я сосредоточилась на своей, развязывая шнуровку платья спереди. Если нам нужна была кожа к коже — пусть будет. Мы с Малиром уже делали вещи гораздо более откровенные, чем это.

Как только я скинула платье, Аскер вскочил на ноги, развернулся и вышел.

— Я буду охранять снаружи.

— Всегда такой правильный, мой Аскер, — сказала Марла с усмешкой, затем вынула тунику из-под Малира, и из складок ткани вывалилось что-то красно-синее.

Я опустилась на Малира, прижимаясь грудью к его, и зажала находку между пальцами.

— Что это? Браслет?

Он состоял из нескольких синих шёлковых лент, сплетённых в петлю, концы закреплены чёрными застёжками. Из него свисали осколки аэримеля, ловя отблески огня в ближайшем костровом ящике. Красиво, несмотря на пятна, которые, судя по всему, были кровью.

— О, эта чёртова его птица и её одержимость лентами, — сказала Марла, накрывая нас одеялом. — Дерево у его комнат в Дипмарше увешано ими, сотни разноцветных лент на ветвях. Синий — его любимый.

Всё тепло исчезло с моих щёк.

Синие… ленты — его любимые.

Не пуговицы.

Синие… ленты.

Однажды ночью в Дипмарше ворона принесла мне синюю ленту. Это была лента Малира? Он всё это время ухаживал за мной? Или его аноа чувствовал больше, чем понимал хозяин? Почему эта лента была в тунике Малира?

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Марла.

— Хорошо. — Намного лучше, чем Малир, так что я не стану жаловаться на глупые вещи вроде головной боли или боли в мышцах. — Кожа горит. Наверное, из-за тех горячих теней, что на меня нападали.

Марла замерла, некоторое время смотрела на огонь, затем улыбнулась.

— Мы вернёмся в Тайдстоун, как только Малир будет готов к путешествию.

Я повернула голову, лежа на груди Малира, наблюдая, как черные тени между рубцами от плеточного кнута постепенно светлеют. — Мой дар недостаточно силён, чтобы спасти Вайрию, не так ли?

Даже с двумя сильнейшими Воронами рядом, всё, что требовалось для поражения — ехидные замечания и ужасные картины, которые только усугублялись по мере приближения к Вальтарису. А мы уже были очень, очень далеко.

Лицо Марлы смягчилось.

— Не без связи, чтобы усилить твою пустоту.

Связь. Всё всегда сводилось к ней, словно нить протянулась через всю мою жизнь.

— Я всегда думала о ней как об… эфирной вещи, о любви, что бросает вызов смерти, — сказала я. — О чём-то, что приходит легко.

— Всё, что делает богиня, — показывает тебе человека, который идеально тебе подходит. Того, кто учит, помогает расти и находит тебе место в этой жизни. Взращение любви зависит только от вас двоих.

Я вспомнила день, когда Малир послал меня галопом пересечь луг, заставив чувствовать себя живой сильнее, чем когда-либо. Как он разбил мне сердце, заставив заплакать. Как толкнул с утёса, зная, что обернусь. В каком-то смысле, Малир учил меня больше всех — пусть по сомнительным причинам, но результат был всегда один и тот же.

Учиться.

Расти.

Находить своё место.

— Начинаю понимать, что ничего не знаю о любви, — сказала я. — Что это такое. Как она чувствуется. Чем она не является.

— Любовь — это мать, которая отдаёт дочь, чтобы та могла жить. Любовь — это отец, который умирает, защищая её дар. Любовь — это няня, хранящая секрет девочки. — Она подошла ближе, опустилась на корточки рядом с нами и положила руку на мою, что лежала на груди Малира. — Любовь — это ещё одна мать, которая отдаёт жизнь, чтобы девочка избежала смерти.

Глотка сжалась, слёзы заискрились в глазах. Её слова прозвенели внутри меня, отзываясь в пустотах сердца. Она была права. Любовь всегда была со мной, тайно вплетённая в полотно судьбы, через жертвы, что обеспечили мою жизнь. Так же, как Малир был готов сегодня пожертвовать собой, и что это говорит о его чувствах?

Хотя важнее было другое — что я должна сделать, чтобы ни одна смерть не была напрасной?

Себиан

Наши дни, Тайдстоун

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

Галантия

Наши дни, утёс

Я смотрела на отражение женщины, которую едва узнавала, в медной раме моего зеркала, блеснувшей в отблесках пламени из камина напротив. На этот раз мои волосы не были затянуты в нелепые завитушки, столь модные при человеческом дворе. Вместо этого по всей голове плотно лежали тонкие косы, каждая толщиной с палец, а остальная часть волос спадала свободно, дико и неукрощённо.

Как у ворона.

Связанного ворона.

Я тяжело вдохнула против жестких стягивающих объятий корсажа, вшитого в серое платье из норки, но это лишь дало больше простора для стремительного биения сердца, эхом отдававшегося внутри.

— К чему такая суета, если нас будет всего трое?

— Связываешься ты лишь раз в жизни, милая, — Себиан сидел позади меня на табурете и медленно, сосредоточенно вплетал последнюю прядь, его ногти скользили по коже головы. — С этого момента мы будем держать твои волосы заплетёнными. Пусть весь мир видит, что ты наша.

Их…

Моё тело стало вялым под его ласковым прикосновением, смиряя часть беспокойства внутри. А может, всё дело было в том, как я перетаскивала с пальца на палец голубую ленту-браслет, перебирая вшитые в неё осколки аэримеля.

За дверью царила тишина Тайдстоуна, лишь иногда слышались шаги стражей, патрулировавших путь к моей комнате по приказу Малира, зачем-то. За окном луна освещала серые полосы снега. Совсем скоро она окажется ровно над заливом.

Когда Себиан завязал конец косы, я протянула руку назад, позволяя пальцам искать его.

Он тут же взял мою ладонь, повёл наши руки вниз передо мной, прижимая к спине тёплую и надёжную грудь. Нежные губы коснулись моей шеи, оставляя медленные, ленивые поцелуи вверх, к уху, где он прошептал:

— Я буду рядом. Хорошо?

Я кивнула.

— Хорошо.

— Да. А теперь пошли, — он прижался к моему виску и осторожно подтолкнул подняться, прежде чем переплёл наши пальцы и развернул меня к себе лицом. — Так что выберешь? Через летное отверстие или длинным путём вокруг замка?

Я взглянула на свежевыбритые виски, его аккуратный узел на макушке и чистая коричневая кираса, о существовании которой я и не знала.

— Длинным.

— Да, я так и думал, — он усмехнулся, поцеловал тыльную сторону моей ладони и повёл меня к двери.

Мы прошли через внутренний двор, где группа менестрелей сидела у костра, настраивая лютни и другие инструменты перед дрифом, а тусклый свет факелов отбрасывал колеблющиеся тени на стены. С неба кружили редкие снежинки.

— Тебе скоро станет легче, вот увидишь, — сказал Себиан, ведя меня к воротам. — Бесконечная Тоска? Её больше не будет, пока вы не расстанетесь надолго. И пустота насытится, милая. Больше не придётся тереть грудь во сне от того, что она голодает.

Я жадно вбирала его образ и то, как луна подчеркивала его привлекательные черты, плотнее прижимаясь к его боку. Нужно быть хорошим мужчиной, чтобы заботиться о женщине, но только лучший понимал, что ей действительно нужно, даже если для этого приходилось принять то, чего он дать не мог.

Фигура Малира вырисовывалась на краю утёса, он стоял спиной к нам, глядя на чёрную воду, по поверхности которой танцевала серебряная дорожка. Клубы теней окутывали его, уносимые ветром, прежде чем раствориться во мраке ночи.

Затем он обернулся.

Моё сердце остановилось, застряв в промежутке между ударами. На нём была лучшая его кираса из чёрной теневой ткани, расшитая золотыми созвездиями и парящими между ними воронами. Его лицо было свеже выбрито, сапоги отполированы до блеска, так что мерцали под луной. Он выглядел таким красивым, таким элегантным — самим воплощением королевской крови, которой он не мог отрицать.

Его взгляд встретился с моим, и в нём я увидела нечто — настороженность, тревогу, уязвимость — всё то, что отражало мой собственный внутренний разлад. Он ждал, так же как и я, здесь, на утёсе, где впервые переплелись наши судьбы. Где они соединятся, связывая нас до смерти и после.

— Подожди здесь, — сказал Себиан, выпуская мои пальцы.

Он подошёл к Малиру, положил руку ему на плечо и наклонился к нему. Между ними зашептались слова, неразличимые за гулом волн, разъедающих подножие утёса.

Малир кивнул, последовал за Себианом ко мне и остановился всего в шаге. Его взгляд скользнул по моим косам, и уголки губ тронула маленькая, но искренняя улыбка.

Себиан шагнул ближе, обхватил мою голову ладонью сзади и прижал свой лоб к моему.

— Я не могу связать себя с тобой, но хочу, чтобы ты знала: я твой до самого конца… каким бы он ни был. Я всегда буду беречь тебя. Всегда буду обеспечивать тебя. Всегда буду летать рядом с тобой. Всегда буду заботиться о тебе.

Моё прерывистое дыхание зацепилось за то крошечное пространство между нами, а глаза наполнились предательским теплом слёз.

— Я даю тебе то же обещание.

Он на миг зажмурился, затем отстранился, хлопнул Малира по плечу и отвернулся.

— Сделай это правильно в этот раз.

Я проводила взглядом, как Себиан вскочил на выступ поблизости и уселся наблюдать за нами.

— Нервничаешь?

Неожиданный баритон Малира заставил меня резко вскинуть глаза к нему, сердце забилось так сильно, что, казалось, упиралось в горло.

— Да.

— Я тоже.

В этот момент порыв ветра донёс тихие переборы струн из Тайдстоуна, и скалы зазвучали низкой, игривой мелодией. Малир обернулся к замку и сузил глаза в задумчивости.

— Должно быть, менестрели во дворе, — сказал Себиан и вытащил из своей сумки горсть жареных каштанов, закинул первый в рот и принялся жевать. — Наверняка веселятся вовсю с вином и старыми байками.

Взгляд Малира вернулся ко мне, теперь мягкий, прежде чем он протянул руку.

— Можно пригласить тебя на танец?

Мир будто замер, дожидаясь моего ответа. С сомнением я положила свою ладонь в перчатке на его.

Малир обвил рукой мою талию, я подняла вторую ладонь и положила её на его грудь. Он взял мою другую руку в свою. Затем, крепко удерживая мой стан и ведя уверенными шагами, он направил меня в такт музыке.

Я подстроилась под его ритм, и наши движения плавно потекли по снегу, тела сливались в каждом повороте.

— Знакомое ощущение.

— Приятно знакомое, — его взгляд скользнул к моей ладони на его груди, а брови сошлись в нахмуренном выражении. — Это мой браслет?

Я посмотрела туда, где рукав моего платья чуть сдвинулся, открыв голубые ленты на запястье, и лунный свет блеснул на аэримеле.

— Он выпал из твоей кирасы, когда ты был ранен, и нам пришлось раздеть тебя. Я… я решила, что хочу его носить.

— Я думал, что потерял его, — он снова нашел меня глазами. — Но, похоже, он сам нашёл дорогу к тому, кому и предназначался.

Я опустила взгляд на золотую нить, сверкающую в вышитой звезде на его рукаве, избегая этих необычайных глаз, которые неизменно заставляли лёгкие сжиматься.

— Он был предназначен для меня?

— Да. — Большой палец скользнул по моей ладони, заключённой в его пальцах. — Одну из шёлковых лент я нашёл много лет назад. Более десяти, если точнее, прямо здесь, на пляже. Она слетела с волос самой прекрасной девушки, которую я когда-либо видел.

Мои колени предательски дрогнули, будто собирались подломиться. Я вспомнила тот день, когда увидела белую чайку…

Нет. Белого голубя.

— Она так быстро кружилась у залива, к раздражению своей няньки, — продолжил Малир. — Когда я обернулся здесь, на этом утёсе, моя стая не смогла удержаться. Мы скользнули вдоль воды и схватили её когтями, унесли с собой, не понимая, зачем. И не имея права на это.

Мои пальцы вжались в рельеф его груди, тепло исходило от него, а ритм сердца бился под ладонью.

— Ты помнишь голубую ленту, которую срезал на кьере? От того странного ворона?

— М-м.

Я вдохнула, преодолевая нарастающее давление в груди, и медленно, очень медленно подняла на него глаза.

— Она была твоя?

Он прижал меня крепче к себе, наши движения текли плавно, словно мы были водой, несущейся по руслу.

— Моя маленькая голубка, думаю, теперь мы оба знаем ответ на этот вопрос.

Воздух загустел, наполненный его запахом — зимы и лемонграсса — напоминая о тех утренних часах, когда я сидела у него на коленях за письменным столом, учась писать на Старом Вэре.

— Если я правильно помню, то ты грозился причинить вред определённой части тела мужчины, который осмелился ухаживать за мной. Кажется, слово «яйца» тогда прозвучало… Что-то о том, чтобы отрезать их и скормить своим воронам.

Уголки его рта дёрнулись, ещё раз, а потом изогнулись в самую отчётливую улыбку, какую я только видела на его лице.

— Осмелюсь сказать, аноалея, что ты и так неплохо меня кастрировала, решив во что бы то ни стало избежать этой связи.

С губ сорвался тихий смешок.

— До этого момента.

— До этого момента, — прошептал он, наши тела двигались как единое целое, и расстояние между нами измерялось всего лишь вздохами. — Невозможно предсказать, насколько быстро усилятся наши дары или насколько сильно. Я хотел бы… влить немного своих теней в твою пустоту прямо сейчас. В качестве предосторожности. — Короткая пауза. — Можно?

— Всегда.

Тени закружились внутри меня, лаская сердце, прежде чем исчезнуть в пустоте. Чем дольше они вливались, тем крепче Малир прижимал меня к себе, и его голос дрожал от тяжёлого дыхания, когда он сказал:

— Спасибо.

В моей голове зазвучала детская молитва Малира: «Пожалуйста, подари моей паре пустоту, дай мне мою собственную пустоту, которая избавит меня от теней». Может быть, моим предназначением было не только спасти королевство? Может, я должна была спасти и его принца.

— Спасибо, что согласился на мою просьбу связать нас, — сказала я, чувствуя, как кровь теплеет в жилах, густеет под ленивым потоком теней.

— Считай это моим искуплением.

— Почему?

— Сначала я хотел отправить тебя далеко от себя, даже если бы это значило боль от разлуки, — сказал он, его ладонь лежала на моей пояснице, прижимая ровно настолько, чтобы направить, но не заставить. — Но иметь тебя лишь наполовину принесет другую боль. Так или иначе, я обречён страдать, и всё же этого может оказаться недостаточно, чтобы загладить ту боль, которую я причинил тебе, за всё, в чём я искренне раскаиваюсь. Поэтому я буду нести эту боль с готовностью.

Такой акт вины, сожаления и покаяния едва уживался с остатками ненависти, что я ещё хранила к нему. Остатками. Может быть, их и вовсе больше не было. Не теперь, когда я наконец поняла, какую ношу он нес, какой тяжестью были его тени — жестокие и безжалостные.

— Сколько времени до нашего отъезда в Вальтарис?

— У меня есть тысяча воинов, готовых выступить в любой момент, — сказал он. — Но чтобы вновь сделать город пригодным для жизни, потребуется время и тяжёлый труд.

— Тебе нужна будет коронация, как только ты займёшь трон. Как ты себя назовёшь? Король Малир? Король Теней? — Когда он лишь посмотрел на меня, я добавила: — У тебя ещё есть время придумать. Думаешь, у меня получится в этот раз? Развеять тени?

Рука Малира скользнула с моей спины к подбородку.

— Если бы я сомневался в твоём успехе, я бы не согласился на связь.

Его вера во мне вспыхнула яркой энергией в даре, отразившись на тех тенях, что продолжали вливаться в пустоту.

— Думаю, нам стоит сделать это сейчас.

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе — настолько интимный жест, что моё дыхание сбилось.

— Думаю, это уже происходит. Я чувствую… что-то. А ты?

Я прислушалась к себе. Да. Да, я чувствовала это. В груди возникла тяга, неодолимое притяжение к нему — и не только физическое.

Эмоциональное. Духовное.

Мы стали магнитами, неотвратимо тянущимися друг к другу, пока расстояние между нами не исчезло вовсе. Наши губы были всего в дюйме, дыхания смешивались, сердца били в унисон. Интенсивность момента, жар и обнажённые чувства вырвали из меня всхлип.

Вокруг Малира поднялись тени, окутывая нас более плотной тьмой, чем могла дать ночь. Они не шипели, не нападали. Они просто вливались в меня, всё быстрее и быстрее, требуя от моей пустоты раскрываться, тянуться, расти.

Я крепче вцепилась в его грудь от этой силы, от изумительного ощущения, будто меня наполняли до предела, и подняла взгляд к его глазам, расширенным от восхищения.

— Теперь я знаю. Король Тьмы.

Его взгляд скользнул к моим губам.

— Королева Света.

Внезапное тепло пронзило меня, дрожь пробежала по мышцам.

— Что?

— Как думаешь, кем ты только что стала, маленькая белая голубка, мм? — Его пальцы очертили линию моей челюсти, скользнули вниз к пульсу на шее, и каждое прикосновение жгло. — Моей связанной. Моей будущей королевой. — Его губы коснулись уголка моих. — Наконец-то моей женой.

Его женой.

Во мне закружился вихрь радости и опасения. Хрупкое равновесие между жаждой поддаться его умелым словам и необходимостью защитить своё сердце.

Я выбрала второе.

— Спасибо, Малир, — сказала я и выскользнула из его объятий, останавливая наш танец, прежде чем с трудом сглотнула сухость в горле. — Думаю, мне стоит… стоит вернуться в свою комнату.

Его пальцы сомкнулись на моём запястье.

— Галантия, я…

Когда его голос стих, я удержала его взгляд, лёгкие не осмеливались вдохнуть, пока я ждала. Чего — я и сама не знала. Может, чтобы он сказал, что любит меня?

— Я… — Малир посмотрел, как Себиан соскользнул с камня и подошёл к нам, затем снова взглянул на меня и кивнул. — Да. Ночь холодная. Тебе стоит вернуться внутрь.

Себиан обвил меня рукой за плечи, притянул к теплу своего тела и развернул нас в сторону Тайдстоуна, затем бросил взгляд через плечо на Малира.

— Ты идёшь?

— Нет, — сказал тот и снова обратился к океану. — Думаю, останусь здесь ещё ненадолго.

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

Что-то пронзило моё сердце, вырываясь вверх, к горлу, прежде чем ударило в пищевод. Я вздрогнула и проснулась от собственного всхлипа, моргая сквозь оранжевую дымку, что отбрасывали в комнату тлеющие угли. Что это был за звук? Боги, почему же мне так жарко?

— Ш-ш, ты всхлипывала во сне, поэтому я решил тебя разбудить, — нахмуренный Себиан склонился надо мной, его тело плотно прижималось к моему на нашей общей постели, а пальцы ласкали мою руку сквозь чёрную сорочку. — Твоя пустота тянет мои тени.

Так ли это?

Очередной рывок в сердце, и я прижала ладонь к груди, туда, где тысяча кинжалов впивалась прямо в сердце.

— Больно.

— Иди сюда… — Себиан обхватил меня за талию и потянул наверх себя, его тело было обнажено, кроме хлопковых брюк. — Посмотрим, удастся ли нам успокоить твою пустоту, мм? Я волью в тебя больше теней.

Они заструились в меня, и вены вспыхнули безумным жаром. Возбуждение опалило дух, воспламенило душу, и волна желания смела прочь всякий здравый смысл. О боги, что это со мной?

Сознание затуманилось, и я прижалась тазом к нему, впиваясь пальцами в его твёрдую грудь, снова жалобно всхлипнув от боли.

— Со мной что-то не так.

— С тобой всё в порядке, — простонал он, приподнимая бёдра, и я ощутила, как его член твердеет подо мной. — Это совершенно естественно для нашего вида. — Его рука скользнула к моему бедру, он стянул вниз моё бельё и позволил пальцам исследовать влажные складки. — Блядь, ты насквозь мокрая. Как там твоя пустота?

— Всё ещё больно, — вскрикнула я, хотя не переставала тереться клитором о его живот, всё яростнее, пока Себиан стянул свои брюки достаточно, чтобы освободить твёрдый член.

— Ш-ш… я позабочусь о тебе. — Его ладони легли на мои бёдра и направили меня вниз, насаживая. Он вошёл в меня так легко, наполняя так идеально, что из горла вырвался долгий стон. — Возьми всё, что тебе нужно.

Я выпрямилась, начала двигать бёдрами, оседлав его. Он сорвал с меня сорочку — или, может быть, это сделала я сама, — трудно было сказать. Сознание затуманилось, чувства тонули в тенях и наслаждении, переплетавшихся в самой глубине. Ммм, Себиан так прекрасно ощущался между моих бёдер, особенно когда его руки сминали мою грудь, позволяя соскам напрячься и затвердеть до боли.

— Вот так, милая, — выдохнул Себиан, его черты искажались от наслаждения. — Ты так хорошо меня обхватываешь.

Моё тело двигалось само собой, навстречу каждому его толчку. Дыхание сбилось, мышцы дрожали, наслаждение внизу нарастало всё сильнее.

Ещё. Мне нужно ещё!

Где-то глубоко внутри моя пустота распахнулась настежь, втягивая в себя все тени поблизости. Чёрные щупальца поднимались с кожи Себиана и устремлялись в меня, его зубы скалились от этого ощущения. Поток тьмы кружил голову, посылая волны экстаза по венам, превращая боль в далёкое воспоминание…

Пока поток не начал замедляться.

Ещё медленнее.

Превратился в тонкую струйку, грозившую оставить меня пустой. Такой пустой…

Паника поднялась, и я задвигалась быстрее, всё яростнее терлась клитором о его твёрдое тело.

— Больше, пожалуйста…

— Сладкая, я и так на самом краю, — простонал Себиан. — Можешь закрыть свою пустоту? Хоть немного, чтобы облегчить поток?

— Нет… — моя кровь кипела и ревела в ушах, заглушая остатки разума. Я не могла. Не хотела! — Пожалуйста, Себиан, так больно.

— Ш-ш… всё хорошо. Иди сюда, поцелуй меня. — Его пальцы зарылись в мои волосы, притянули губы к нежному, неторопливому поцелую, прежде чем он прошептал: — Я о тебе позабочусь, обещаю. — Его глаза, сияющие даже в лунном свете, искали мои. — Сделаем так. Ты слушаешь, милая?

Я кивнула.

— Возьми одеяло, на улице холодно. Поняла?

Я вцепилась в ближайшую теневую ткань.

— Угу.

— Хорошо, держись. — Поддерживая меня одной рукой за ягодицы и прижимая другой к себе, он поднялся на ноги. — Я отнесу тебя к Малиру, слышишь?

Я обвила его талию ногами, что сделало почти невозможным продолжать трение о него.

— Но…

— Никаких «но». Что бы ни было между нами тремя, это не помешает каждому из нас любить тебя как следует, понимаешь?

Нет. Я ничего не понимала, пока холод кусал босые ступни, а тело неловко тёрлось о него — гналось за наслаждением, лишь бы отвлечься от боли. Боги, эта боль…

— Так больно!

— Да чтоб тебя, отвернись! — прошипел Себиан на стоявшего неподалёку стража, торопясь к дверям канцелярии, и… Тени! Они просачивались из-под двери Малира, заставив Себиана резко остановиться. — Дерьмо, это не к добру. Сладкая, мне нужно, чтобы ты поглотила…

Они закрутились, как буря, и хлынули в мою пустоту. Я вскрикнула от божественного ощущения, задрожала, всё тело затрепетало от удовольствия. Боль растаяла, уступив место такой мощной волне, что она грозила расколоть меня надвое.

— Ты только что кончила, сладкая? — спросил Себиан, практически врываясь в дверь и таща меня в канцелярию.

Тени.

Тени повсюду!

Они закружились вокруг нас, словно песчаная буря в полночь, задушив весь свет в комнате, пока Себиан не захлопнул дверь.

— Малир?

Моя пустота втягивала тьму с такой силой, что порывом поглотила весь мрак, втягивая его в меня, и по телу разливались волны чистого восторга. Стул опрокинулся, книги с глухим стуком упали на пол.

Огонь в камине вспыхнул ярким пламенем, отбрасывая красный свет на сгорбленную фигуру, стоявшую на четвереньках над гнездом из теневой ткани. Нагой. Кожа оплетена чёрными линиями, глаза — сплошь чёрные, из уголков стекали тени, словно чернила с пера.

— Дерьмо… — пробормотал Себиан. — Милая, ты со мной? Потому что мне нужно, чтобы ты сняла с него хоть часть этих теней.

Он поднёс меня к гнезду и опустился на колени. Одеяло соскользнуло с нас.

Малир наконец повернул голову. Его взгляд впился в место, где я была, насаженная на член Себиана. Всё его тело начало содрогаться.

Потом он зашипел.

Себиан напрягся подо мной.

— Мне конец.

Я повернулась на его бедре и рухнула верхом на Малира, прижалась к нему всем телом. Обвила руками его шею, ощущая, как сухожилия натянулись под кожей, как густые вены пульсировали кровью и тьмой. Последнюю я втягивала в свою пустоту, пока голова не закружилась, и дрожала от ее силы.

Малир трясся всё сильнее, его пальцы метались по моему телу с отчаянной жадностью, сгущавшей мою кровь.

— К этому придётся привыкнуть.

— Просто не убей меня, больше ничего не прошу, — сказал Себиан. — Ты ей нужен.

— Это правда, голубка? — я была так пьяна от теней, так горяча, что не заметила, как Малир опустился на колени позади меня, пока его ладонь не легла мне на горло. Одним рывком он притянул меня к своей груди, его шёпот жёг тонкую кожу на шее. — Ты нуждаешься во мне?

Я не могла остановить дрожь своего предательского тела.

— В твоих тенях.

Его большой палец упёрся в мой подбородок, поворачивая голову так, что мои губы скользнули по его. Из тёмных губ к моим струились теневые нити.

— Возьми их.

Это было скорее инстинктом, чем выбором — я подняла руку за спину, вцепилась пальцами в его распущенные чёрные пряди и потянулась к его рту. Я жадно поглощала его тени, преследуя их языком, скользя по мягкой внутренней стороне губ. Они вливали в меня поток жара, обжигая вены, воспламеняя тело восторгом.

— Вот так, Галантия, наполняй свою пустоту, — выдохнул Себиан, вонзаясь в меня снова. — Блядь, как же я люблю, когда ты так извиваешься на мне.

Малир застонал, его дыхание стало чаще, жарче, пока рука не скользнула за мою спину. Костяшки упирались в низ моего позвоночника. Тёплая влага растекалась по коже каждый раз, когда головка члена упиралась в меня через резкие, быстрые движения руки.

Я раскачивалась на Себиане, каждый толчок рассекал меня вспышками наслаждения, пока клитор не начал пульсировать.

— Ммм…

— Блядь, она снова сжимается вокруг меня. Ты кончишь для нас, милая? — прижав спиной к груди Малира, Себиан схватил меня за бёдра, удерживая на месте, пока входил быстрыми толчками. — Вот наша хорошая девочка, кончает так…

Я откинула голову назад с криком, тело напряглось и задрожало, когда новый оргазм прорвался сквозь меня с такой силой, что потряс душу. И именно тогда это снова произошло. Тени начали подниматься… нарастая, нарастая, нарастая, пока…

Тьма не вырвалась из меня взрывом.

Дерево треснуло.

Пергамент зашуршал.

Что-то полоснуло по шее, вырвав из меня шипение, и тут же мимо пронёсся вихрь книжных страниц. Что… что происходило?

Бёдра Себиана замерли, его глаза метнулись по комнате.

— Что за хрень?

Позади меня Малир напрягся, и лишь его хриплые стоны наполнили комнату, пока его семя растекалось тёплой влагой по моей спине, которое он торопливо размазал по моей заднице пальцами.

— Она управляет моими тенями.

— Эхо?

Малир хохотнул.

— Нет. Вор.

— Огонь, — зарычал Себиан, глядя на пылающие страницы у очага. — Дерьмо, она сейчас весь замок спалит. Малир!

— Я справлюсь. — Малир взмахнул рукой в сторону пламени, и плотное покрывало теней задушило его. Его пальцы, ещё влажные от семени, легли на мою щеку, два из них проникли в рот, распространяя солоноватый вкус по языку, пока он шептал у моего уха: — Голубка, ты пытаешься нас всех убить? Ты знаешь, что делают с ворами, потерявшими контроль?

— Их связывают. — Себиан сжал мои волосы. Он стянул меня с себя, развернул за пряди и ткнул лицом в бархатистую мягкость гнезда Малира. — Свяжи ей руки!

Я задыхалась в ворсе.

— Что!?

Ледяные верёвки оплели мои запястья. Одним рывком их затянули за спиной. Чьи-то руки переплели мои пальцы, прижали ладонь к ладони, а тени стянули их вместе.

— Прости, сладкая, мы позаботимся о тебе, но рисковать не можем. — Себиан обвил меня рукой через грудь, потянул вверх, прижимая мои связанные руки к своему телу, так что моя голова легла в изгиб его шеи. — Если ты продолжишь вот так колдовать, то от замка камня на камне не останется к тому моменту, как мы тебя оттрахаем.

Малир пододвинулся впереди, его глаза — чёрные сферы, из которых тени тонкими перьями струились по лицу.

— Ты кончил в неё?

— Не успел.

— Если думаешь, что я позволю тебе вернуться туда этой ночью, то подписываешь себе смертный приговор.

— Иного я и не ждал, — ответил Себиан. — Я и так протиснусь, не волнуйся.

— Следи за её рукой, что творит. — Пальцы Малира сжали мой подбородок, словно тиски, и он врезался в мои губы, впуская в меня очередной шквал искрящихся мурашек, разогнавших жар внизу живота, пока я стонала ему в рот.

Себиан вклинил колено между моих бёдер, заставляя их раздвинуться, и подталкивал меня к Малиру, вжимая свой член в мою задницу.

— Будь умницей для нас и пусть тени текут из одной руки в другую. Просто. Безопасно.

Отпустив мой подбородок, не разрывая поцелуя, Малир откинулся назад, вытянув ноги, и усадил меня верхом на себя. Его ладонь скользнула вниз, к основанию вновь твердеющего члена, и влажная головка заскользила вдоль моей киски.

Себиан сжал мои бёдра, насаживая на Малира.

— Возьми его член, милая. Почувствуй своего предназначенного в себе — твёрдого, готового залить тебя до краёв. Готового поместить в твой живот ребёнка.

Долгий, протяжный стон сорвался с губ Малира.

Когда мои мышцы напряглись, Себиан шепнул у моего виска:

— Клянусь, похоже, ему действительно нравится мысль о том, чтобы тебя оплодотворить. Рассказать ему, что ты сегодня не фертильна, сладкая? Или оставим это нашим маленьким секретом, мм?

Моё тело дрожало и содрогалось с каждым дюймом, которым Малир заполнял меня, жестокие пульсации удовольствия прокатывались по мне. Я задыхалась, когда внутренние мышцы растягивались под его толщиной, давление нарастало до предела, держа меня на грани боли и блаженства.

Себиан поднёс свой член к моему анусу, очерчивая его, размазывая сперму Малира.

— Тсс… он уже был там. Теперь моя очередь.

Каждая мышца в теле напряглась, когда он стал прорываться внутрь, жгучая боль сморщенного колечка была нестерпимой.

— Слишком…

— Это ровно то, что тебе нужно сегодня, — выдохнул Себиан, проталкиваясь глубже, под напором толчков Малира, вырывая из меня жалобный стон. — Отвлеки её.

Малир обхватил мою шею. Его губы раздавили мои в поцелуе, жадном, свирепом, пока он прикусывал нижнюю губу. Металлический вкус крови расплылся на языке, и каждый мой стон встречался вихрем теней — чёрными завихрениями, что заставляли клитор пульсировать.

— Я хочу твою задницу, милая, — прохрипел Себиан у моего уха, вонзаясь глубже, и окутанное тенями жжение превращалось в приятное тепло. — Ты сама говорила, что выдержишь нас обоих. Докажи. Позволь мне трахать твою задницу, пока Малир продолжает ебать твою пизду. — На очередном толчке он застонал, низким, хриплым звуком, который вибрацией отозвался внизу живота. — Вот так. Блядь, посмотри, как хорошо она для нас старается, Малир.

Малир поцеловал меня — глубоким, жадным поцелуем, пока его сильные бёдра толкались навстречу.

— Она совершенна.

Страсть захлестнула нас троих, тела двигались в идеальном унисоне. Себиан вонзался в меня всё глубже и яростнее, сводя с ума наслаждением, пока я ощущала под собой тело Малира, его каменную плоть, при каждом толчке прижимающуюся к моему клитору. Его бёдра рвались вверх, вознося меня на гребне экстатического блаженства, когда наши губы слились в поцелуе крови и теней. Я выгнула спину, низкий стон сорвался с моих губ, я хватала ртом воздух, чувствуя, как Себиан пульсирует глубоко внутри, пока я снова оседала на его член.

Мы двигались в полном синхроне, каждое общее движение подталкивало меня всё ближе и ближе к краю. Два члена скользили внутри меня, входя под разными углами и в разной силе, ебали меня с такой неукротимой яростью, что дрожали кости и перехватывало дыхание.

Вдохи Себиана стали глубже, тяжелее, и его рука переместилась к моей груди, где он мял плоть и щипал сосок.

— Она близко.

— Я знаю, — простонал Малир мне в рот, пальцами сжав трахею. — Кончи для нас. Сейчас.

Когда очередной поток теней хлынул в меня, из горла вырвался утробный стон. Я кончила резко, мышцы сжались вокруг них обоих. Они застонали от удовольствия и ускорили движения — быстрее, грубее, выталкивая меня в небытие. Внутри меня разверзлась чёрная трещина.

Запястья освободились.

Руки упали вперёд. Новый взрыв теней пронёсся по комнате, прежде чем я вцепилась в плечи Малира. Дерево затрещало. Карта упала со стены. За ней обрушился вихрь бумаг.

Малир с шипением оторвал рот от моих губ, вздрогнув, когда выплеснулось его семя. Его член пульсировал, изливаясь в меня рывок за рывком.

— Схвати её руки!

Тёплая волна разлилась в моей заднице, пока Себиан хрипло стонал, его бёдра сбивались с ритма, и в тот же миг он схватил мои руки, рванул за спину и прижал ладони друг к другу.

— Огонь…

Малир обхватил мою голову сзади, прижал наши лбы, а затем поднял руку к пылающей занавеси.

— Я разберусь.

В какой-то момент ночью дар Галантии должно быть претерпел невероятный скачок, пока она спала, вытягивая тени из комнат вдалеке. Или так сообщил Аскер около часа назад, когда ввалился сюда и застал двух Воронов, погребённых глубоко во мраке, ставшем причиной ночного хаоса. Никогда ещё я не видел, чтобы он так низко кланялся и так быстро пятился прочь из комнаты — да ещё и горящей.

Я повернул голову, глядя, как Галантия во сне выпускает тихие, едва слышные выдохи сквозь приоткрытые губы. Её волосы сияли, лицо было спокойным. Такая красивая, что сердце болезненно сжималось.

Хотя мой дар пульсировал в груди с новой силой, мне пришлось потратить огромное количество теней, чтобы заполнить её пустоту. И даже не до краёв, а лишь настолько, чтобы она обрела некоторый контроль, оставив меня с ощущением… как это назвать?

Спокойствия? Нет, слишком слабое слово.

Безмятежности?

Когда-то я исключил это слово из своего словаря, но теперь оно полностью охватывало моё существование. Ничто не царапало, ничто не скребло. Я просто лежал в нашем гнезде рядом с единственной Воровкой, что существует в этом мире, и моя грудь не кишела тенями, весь мрак покинул мои мысли. Когда в последний раз я чувствовал себя таким лёгким и свободным? Четырнадцать лет назад? Шестнадцать? Восемнадцать?

Не скажу.

Когда мы вернёмся в Вальтарис, я вырву полётное перо и принесу его в жертву в храме при Крылатой Крепости. Ничего меньшего будет недостаточно, ведь богиня и правда услышала мои молитвы и даровала мне идеальную пару — пустоту к моим теням, свет к моей тьме. Галантия была всем, чего я когда-либо желал… даже если она не до конца желала меня в ответ.

Я подложил руку под голову, ворочаясь, как делал это уже многие часы, не в силах уснуть от того странного, но прекрасного чувства. Никогда больше я не хотел возвращаться к прежней тьме. Никогда. Но как сделать так, чтобы этого и вправду не случилось?

Сердце отяжелело.

Кажется, я знал.

Первые розовые проблески рассвета пробились через восточное окно, но мягкий оттенок нисколько не скрыл полного разрушения комнаты. Как оказалось, верёвки из теней не могли удержать мою аноалею. Поэтому мы связали ей запястья клочьями хлопка от брюк Себиана, сложенные руки покоились на её груди, тихо поднимавшейся и опускавшейся во сне. Позади неё лишь два из двенадцати стеллажей уцелели, и, наверное, ни одна книга. Карты и мебель пострадали меньше, но жгучий запах дыма, скорее всего, никогда не покинет эту комнату.

Мышцы у рта дёрнулись в том, что я осмелился назвать улыбкой. Несомненно, она вытащит одного за другим ткачей смерти на поле и будет часами тренироваться — воровать тени и управлять ими. Скорее всего, ещё до завтрака.

Как только мой взгляд вернулся к Галантии, он столкнулся с глазами Себиана. Тот несколько долгих секунд ухмылялся, прежде чем наконец произнёс:

— Может, нам стоит заранее держать ведра с водой… на всякий случай.

Из груди вырвался низкий смешок.

— Я принесу верёвку, ты — броню.

Его глаза блеснули шуткой, но лицо вскоре посерьёзнело.

— Насколько это тяжело? Делить свою пару?

— Это не имеет значения. Я воспользовался её чувствами к тебе. Не могу жаловаться, если теперь приходится расплачиваться. — Может быть, однажды мне удастся погасить этот долг. — Что терзает меня — так это то, что сейчас, под этим одеялом, я уверен: её пальцы упираются в твою ногу, а не в мою. И как бы мы ни делили её тело, в делах сердца всегда будет неравенство.

Он удерживал мой взгляд, на его губах залегла тень хмурой складки.

— Помнишь свой самый первый полёт?

— Конечно.

— Это было лучшее чувство в моей жизни… ничто не сравнимо. Пока я не сломал гребаное ребро, когда наша стая врезалась в скалу, — сказал он. — Когда-нибудь ломал рёбра? Боль такая, что невозможно даже вдохнуть. Когда оно зажило, я до дрожи хотел снова взлететь. Но так и не взлетал, убеждая всех, что это вовсе не так уж и прекрасно. Просто потому, что боялся снова обжечься болью. — Он тяжело выдохнул. — К чему я клоню: Галантию любовь никогда не касалась. А когда пришла — это было лучшее чувство, пока оно не разбило ей сердце. Теперь она боится, что её снова ранят.

Мой взгляд скользнул к сломанному стеллажу за его спиной.

— Боюсь, мне трудно понять, к чему ты ведёшь.

— Без любви ты бы вообще не смог бы так её ранить с самого начала, — сказал он. — Это желание летать? Оно никуда не уходит, оно всегда там. Мы просто отлично умеем убеждать себя, что его нет. Понимаешь? Или мне всё разжевать?

Я покачал головой. Дело было не в том, что я не понимал, а в том, что просто не мог представить, будто Галантия всё ещё хранила в себе какие-то тёплые чувства ко мне. Томление, влечение? Да. Но это было звено, а не любовь целиком.

Себиан тяжело выдохнул.

— Тебе нужно сказать ей, что ты чувствуешь, Малир.

Я пытался после того, как мы связались, но быстро понял: моё сердце ещё не в состоянии выдержать её возможный ответ. Её отказ.

— Сказать…

— А ты как думаешь? Сколько раз ей кто-то говорил «я люблю тебя» за всю её жизнь, а? Моя догадка — ни разу. Ну, может, её нянька, но в конце концов все они — наёмные люди. Для твоей голубки слова значат очень многое. Используй их. Ты сможешь.

Я сбросил с себя одеяло, поднялся и начал искать одежду в этом хаосе из обугленных страниц, рассыпанных по комнате.

— Её пустота больше не должна тревожить её. По крайней мере, несколько дней, я полагаю.

— Куда ты собрался?

— Мне нужно кое-что сделать. — Я схватил ближайшую рубаху и натянул её, затем свои брошенные штаны. — Я ненадолго.

— Тебе стоит остаться и позаботиться о ней, — сказал он. — Теперь вы связаны, Малир. Ты обязан быть лучше.

— И я буду. — Начиная с этого момента, чтобы навсегда наслаждаться её светом, даже если для его защиты время от времени придётся звать на помощь тьму. — Никто не должен знать, что она Воровка, кроме тех, кому мы доверяем — слишком много страха и невежества вокруг этого. Ты понимаешь?

Он коротко кивнул.

— Всё, что убережёт её.

Я обернулся в свою стаю.

Мы вырвались через летное отверстие в холодное зимнее утро, расправив крылья. Резко взяли вправо, описав круг над замком, погружённым в сон, кроме пары слуг, готовившихся к дрифу. Потом скользнули между двумя башнями, снизив скорость, прежде чем снова проскользнуть через другое отверстие и вернуться в тепло.

Я принял форму посреди просторной комнаты, где в очаге дымились лишь угли, а почти каждая мебель была завалена кожаными корсетами всевозможных фасонов. Она всегда была неряшливой, притворяясь равнодушной к тому, что о ней думает мир, и, может быть, именно это равнодушие давало ей ту беспощадность, что всегда превосходила мою собственную.

Мои босые ступни не издали ни звука, когда я подошёл туда, где Лорн спала в своём маленьком гнезде у очага. Ещё одна её маска — как она копила самые мягкие одеяла, при этом с отвращением кривила губы на любого сопливого ребёнка, притворяясь, будто её бесплодие было выбором, а не результатом того, как она обернулась, упав со скалы, когда была беременна.

Я сел рядом, пропуская пальцы сквозь чёрные пряди, которые гладил сотни раз. Страстно — после того, как мы сбежали из подземелий, всё грубее — после того, как мы потеряли нашу истинную девственность друг с другом, и всё это сгнило в рывках, пока она не кричала.

— Лорн. — Я слегка подтолкнул её в плечо. — Проснись.

Она моргнула и нахмурилась.

— Малир? Что… что ты тут делаешь?

Моё сердце болезненно сжалось от того, как она тёрла глаза, её движения ещё не были скоординированы, черты мягкие, лишённые привычной выверенной улыбки сирены. Она выглядела как та невинная девочка, что когда-то горько плакала рядом со мной.

Но это длилось всего секунду.

— Солнце едва встало, — сказала она с раздражённым закатыванием глаз, за которым тут же последовала насмешливая ухмылка, триггерившая во мне вспышку ярости уже третий год подряд. — Оу, наш красивый мальчик-ворон не может уснуть, потому что у него снова болит сердечко?

Я заставил мышцы расслабиться при звуке этого гнилого прозвища. Ничего, кроме её очередной попытки разжечь во мне злость, чтобы за ней последовал привычный взрыв и тьма.

Тьма. Всегда тьма.

Больше никогда.

После всей тяжести, что дар взвалил на меня, всей этой тоски, всей потери, вплетённой в мою судьбу, богиня наконец дала мне выход. Как бы я ни ненавидел Лорн, ни ненавидел то, чем мы сделали друг друга, я не оставлю её во тьме, как она оставила меня в день своей атаки.

Если только она сама не оставит мне иного выбора.

— До того, как солнце поднимется над скалами, ты найдёшь Ароса, который прибыл прошлой ночью на дриф, — сказал я. — И ты свяжешь себя с ним, немедленно. Никаких задержек. Никаких оправданий.

Её смех с хрипотцой прозвучал слишком весело, явно показывая, что она не осознавала всей серьёзности происходящего.

— Я никогда не свяжусь…

— Ты вернёшься с ним в Ханнелинг Холд и останешься там до конца своей жизни, — продолжил я. — Ты никогда не полетишь на север, никогда не будешь искать меня, никогда не приблизишься даже на тысячу фарлонгов к моей аноалее.

— Ты же не серьёзно…

— Чтобы это обеспечить, у твоей аноа будут подрезать маховые перья раз в год. Её стая вряд ли оставит свой дар, но я обязан подстраховаться. — Если ты покинешь территорию своего предначертанного даже единожды, пусть случайно, я лично убью твою птицу.

Её зрачки метнулись по моему лицу в тусклом свете, будто ища признаки искренности, и, когда нашли их, она с трудом сглотнула.

— Малир, прошу… не изгоняй меня.

Горло сжалось, но я заставил себя сделать глубокий вдох, чтобы побороть это чувство. Я слишком многим был обязан Галантии. С этого момента я обязан был стать лучше. Намного лучше. Это был болезненный, но необходимый шаг.

— В узах есть радость и глубокая связь, Лорн. — Теперь горло запершило — скорее всего, потому что я сам не знал, смогу ли когда-нибудь обрести то же самое в своих узах, учитывая тяжесть моей связи с Галантией. Но это не остановит меня от того, чтобы попытаться всё исправить. — Арос видел в тебе каждую изуродованную часть, каждую чёрную секунду того, что с тобой делали в подземельях. И он любит тебя всем своим сердцем.

— Но я люблю тебя, — всхлипнула она, её глаза — те самые сверкающие сферы, в которые я смотрел бесчисленное количество раз через маленькое окошко в подземельях.

— Нет, ты не любишь. — Я и сам раньше путал это чувство, находя иллюзию связи в нашей сломанности и принимая её за любовь. Но это никогда ею не было. Никогда. — То, что ты любишь, — это идея о том, что мы собой представляем: вечно связанные во тьме. Я оставляю всё это позади, и ты должна сделать то же самое.

— Нет, — прошептала она, а потом чуть громче. — Нет. — Упрямо покачала головой. — Я не позволю тебе меня отослать. Ты уже пытался раньше. Ты никогда не был серьёзен.

Я всегда был серьёзен, но каким-то образом так и не смог полностью разорвать нашу связь, словно был зависим от привычной тьмы, которую она приносила мне, а я ей.

— Ты уйдёшь и никогда не вернёшься ко мне. Никогда.

Её нижняя губа дрогнула, и она приподнялась.

— А если я откажусь?

Моё сердце стало тяжёлым, тянуло вниз словно камнем. Я хотел вытащить её из этой тьмы, но не ценой того, что она снова утянет меня — или женщину, которую я поклялся защищать.

Удерживая её взгляд, я наклонился ближе, чтобы она увидела решимость в моих глазах, прежде чем я прошептал:

— Тогда я убью тебя. Точно так же, как сказал, что убью, если ты когда-нибудь причинишь вред моей паре.

Конечно, она лишь вскинула подбородок, а на правом уголке её рта мелькнула едва заметная судорога, от которой мои зубы стиснулись. Надеялся ли я, пусть и на миг, что она откажется от своей атаки на мою аноалею? Возможно.

Из её губ сорвался высокомерный смешок, когда она протянула палец к моим волосам, закручивая прядь вокруг него, удерживая мой взгляд с несгибаемой силой.

— Ты уверен, что хочешь сразиться со мной, красивый мальчик-ворон? Совсем один? Ты ведь всё ещё ранен.

— Да, благодаря тому, как ты бросила меня в тот день, играя моей жизнью ради шанса убить мою истинную. — По шее пробежала энергия, ощутимое покалывание ускорило мой пульс — предупреждение о тенях, что извивались на её кончиках пальцев. — Не заставляй меня драться с тобой.

— Драться? — спросила она с хрипловатым смешком, пряча другую руку за спиной. — Красивый мальчик-ворон, драться со мной будет недостаточно. Тебе придётся убить меня. Потому что если в моих лёгких останется хоть капля воздуха, я использую её, чтобы закричать и рассказать всему миру о том, что ты сделал в Вальтарисе.

Тени зашевелились у меня в груди — скреблись, царапались — её угроза была лишь каплей в том бездонном источнике тьмы, каким она сама являлась.

— Не заставляй меня убивать тебя, Лорн.

Её губы изогнулись в улыбке, от которой напряглись все мои мышцы разом.

— В тот миг, когда ты уйдёшь от меня навсегда, я уже буду мертва. Так что лучше прихвачу тебя с собой — и ты будешь моим вечно.

Она ударила ладонью в мою грудь, и свежая, обжигающая боль рванула прямо в лёгкие. Вторая рука метнулась вперёд из-за спины — взрыв теней вырвался из её ладони и отбросил меня на несколько футов назад.

Моя спина врезалась во что-то твёрдое, в груди разрослось давление. Каждый вдох превращался в мучительный хрип, каждый выдох — в отчаянную попытку удержать тень, наполняющую лёгкие. Тьма закрывала края моего зрения.

Всегда тьма…

— Хватит! — крикнул я и вытянул руки вперёд.

Впервые в жизни тени вырвались из обеих моих ладоней. Они извивались друг вокруг друга, два потока слились в смертельный снаряд, отбросивший Лорн назад, через её гнездо, опутав её грудь сетью чёрных теней.

Они пронзили её рубаху, кожу, плоть, кости, пока она пыталась подняться на ноги, широко раскрытые глаза устремились сперва на мои руки, затем встретились с моим взглядом. Потом метнулись к летному отверстию. Лорн обернулась во взрыве перьев и теней. Пять ворон закаркали и заметались, устремившись к проёму.

Я с трудом поднялся на ноги и развёл руки в стороны. Стена теней сомкнулась вокруг всей комнаты, росла выше и выше, пока не заслонила и стены, и летное отверстие. Наверху она изогнулась внутрь, загоняя ворон обратно, словно гигантская океанская волна.

Она обрушилась на стаю, оставив после себя лишь дрожащую Лорн, что рухнула к моим ногам и взглянула на меня испуганными глазами.

— Ты связался.

— Да, — я схватил её за волосы, рванул на ноги и встал позади неё. — Я предупреждал тебя!

Я прижал ладонь к её рту и носу, вгоняя свои тени глубоко в её лёгкие. Другой рукой я обвил её тело, прижимая к себе, несмотря на то как она дёргалась и извивалась, переполненная этой гребаной тьмой, которую так любила, что уже не могла обернуться.

— Я не позволю тебе причинить ей вред, — процедил я сквозь зубы, слёзы застилали глаза, дыхание срывалось на судорожные всхлипы, пока её рвущиеся конечности постепенно теряли силу. — Прости. Прости. Прости…

Хриплый вопль содрал мне горло до крови, когда я рухнул на колени, её ноги безжизненно раскинулись, руки повисли неподвижно по бокам.

— Прости за то, что не вытащил тебя…

Голова Лорн мотнулась в такт моему дрожащему телу, её разинутый рот был теперь лишь чёрной бездной, лицо отливало тёмным серебром. Ни улыбки на губах, ни насмешки на языке.

Мертва.

Исчезла.

Холод окатил меня, чувство ужаса вонзилось в желудок и накатывало новой волной тошноты с каждым стоном, каждым всхлипом, каждым рыданием. Сколько я плакал над её телом, я не знал, но к тому времени, как я тихо вынес её наружу, солнце уже поднялось. Оно бросало оранжевые отблески на костёр, который я приготовил для неё ещё до утверждения связи. За десять лет я узнал её слишком хорошо. Она никогда бы не оставила меня, никогда бы не перестала быть угрозой моей паре.

Но я пытался.

Богиня свидетель, я пытался.

Во мне больше не осталось ничего, что стоило бы спасать, — её слова отдавались в моей голове. — Просто пообещай, что сожжёшь меня, чтобы мой пепел вечно носило по ветру.

— Я выполню это обещание, — сказал я и опустил факел в поленья, солома зашипела и вспыхнула пламенем. — Теперь ты по-настоящему свободна. Лети, Лорн. Унесись ветром в последний раз.

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

Луга вокруг Тайдстоуна превратились в огромный океан черных палаток за одну ночь, а близлежащие деревья кишели стаями огромных ворон. Внутри стен воздух пульсировал жизнью, и моё сердце билось в унисон с ним. Сладкий дым клубился от разбросанных жаровен, переплетаясь с запахами жареного мяса, тёплого хлеба и едва уловимого кисловатого аромата напитков, что струились повсюду.

Дриф был волшебным. Настоящим праздником.

И я была частью этого!

Себиан вернулся от торговца с сахарной фигуркой на палочке, следопыт был в изящной зелёной жилетке под коричневым плащом, волосы заплетены в одну довольно свободную косу вдоль головы моими не слишком умелыми пальцами.

— Ты когда-нибудь пробовала такое раньше?

— В детстве, — сказала я, схватив палочку и лизнув жёлто-коричневое лакомство, прежде чем протянуть его Малиру. — Попробуй.

Реакции не последовало. Он просто смотрел на далёкие клубы серого дыма, поднимающиеся в небо где-то за стенами Тайдстоуна. Может, это шло оттуда, между этими палатками.

— Малир?

Он повернул голову, посмотрел вниз на фигурку, затем снова на меня.

— Хм?

— Я сказала, попробуй. Оно вкусное. — Я невольно нахмурилась, заметив бледность его лица, будто подчёркнутую красными нитями, формирующими розы и лозы на его черном корсете. Я не была уверена, выглядит ли он так плохо потому, что потушил костры, которые я разжигала всю ночь, или причина была в чём-то другом. — Ты выглядишь рассеянным.

Он отломил небольшой кусочек и положил на язык.

— Просто нахожусь в ностальгическом настроении.

— Из-за дрифа?

Он кивнул.

— Тебе нравится?

— Нравится? — Для меня это была мечта детства, ставшая реальностью. — Я обожаю это!

Я посмотрела на старый, кривой дуб во внутреннем дворе, его голые ветви ожили от чередующихся чёрных крыльев. Вороны садились, перемещались по ветвям и осторожно переступали по корявой древесине. На клювах у них висели ожерелья, которые они бережно развешивали на меньших ветках, блестящие на вечернем солнце.

Я протянула правую руку к одному из них, висевшему на низкой ветке, провела большим пальцем по ракушкам, нанизанным на ленту, по единственному перу, привязанному к ней, и коснулась имени, выгравированного на деревянной табличке. Джулан.

— Для чего они?

— Мы называем это цепью искателя, — подошёл Себиан и провёл пальцами по ракушкам. — Не связанные вороны делают их, выставляя свои сокровища, одно из лучших перьев и своё имя, надеясь, что их предназначенный спутник заметит это в дереве, обратит внимание и придёт найти их.

— Какая замечательная традиция. — Я обошла дерево, осматривая цепи искателей, которых, должно быть, насчитывались тысячи. Ах, как же я хотела участвовать! — Как мне достать хорошее перо от моего аноа?

— Прикажи своему аноа отделиться от человеческой формы, — сказал Малир.

— Я не умею этого делать.

— Вот так… — Малир отломил ещё кусочек подрумяненного сахара, раздробил его в ладони, затем протянул руку, позволяя аноа проявиться из теней и перьев. — Сначала ты привлекаешь его, потом командуешь.

Я подошла к аноа Малира, величественному созданию, одному из самых больших, что я видела, с оперением чёрным, как тени в даре его хозяина. Иногда по крыльям пробегали тихие оттенки тёмно-зелёного и синего, прежде чем они снова складывались.

— Я помню тебя. — Я протянула руку к голове, и он провёл гладкой длиной клюва по моим пальцам, почти завиваясь под прикосновением. — Он гораздо дружелюбнее, чем ты.

— Ха, и умнее, — хмыкнул Себиан.

— Я никогда не утверждал обратного. — Уголки рта Малира едва дернулись, словно хотели улыбнуться. — Попробуй. Держи в ладони еду, общайся со своим аноа и заманивай его.

Я отломила немного сахара, раздробила, передала палочку Себиану, а сама протянула руку. Закрыв глаза, я призвала свою птицу. Чем больше я сосредотачивалась на даре в своём нутре, тем быстрее что-то взмахивало в груди.

Потом что-то село мне на руку.

Когти вцепились в рукав платья.

Я открыла глаза, мышцы щёк напряглись при виде аноа, сидящей у меня на руке.

— Она выглядит… больше.

— Ага, — согласился Себиан и похлопал её по голове. — Это маленькое создание явно набрало вес. Перья тоже стали лучше.

— Должно быть, всё благодаря тщательному уходу, — сказал Малир, бросив быстрый взгляд на косу, лежащую на моём плече. — Она всегда была очень восприимчивой…

Моя птичка перепрыгнула на руку Малира. Потом она переступила вбок, прижимаясь к чёрной птице Малира, их клювы ласково касались друг друга. Они взъерошили перья, ухаживая друг за другом, приглаживая сбившиеся перья, будто не замечая, как мы трое наблюдаем за ними.

Глаза Малира встретились с моими над этим нежным зрелищем наших аноа, и теперь его лицо стало гораздо более румяным.

— Он её очень любит, — сказал он.

Моё сердце застучало странным ритмом страха и желания, слова, которые Себиан произнёс прошлой ночью, всплыли в памяти.

— Что бы ни происходило между нами тремя, — говорил он, — это не помешает ни одному из нас любить тебя правильно.

Любить меня правильно.

Любому из них.

То, что раньше казалось бессмысленным в пылу страсти, теперь вызывало настоящую надежду, а не осторожный скепсис. А что если моё разбитое сердце было подобно треснувшему зеркалу, не позволяя увидеть ту правду, которую Малир пытался донести до меня всё это время? Что он любил меня. Что он всё ещё любит меня? Это ли то, что он хотел сказать мне после формирования связи?

С лёгким встряхиванием головы, которое взъерошило несколько перьев, она отошла от птицы Малира, прямо к его запястью. Там она повернула голову в разные стороны, рассматривая крошки подрумяненного сахара. Она моргнула один, два раза. Затем начала клевать их.

Меня снова привлёк к Малиру его сбившийся выдох, звук, полный шока и удивления, и я увидела, что он смотрит на Себиана. На самом деле, они смотрели друг на друга.

Себиан усмехнулся.

— Я же говорил.

Я переводила взгляд с одного на другого.

— Что? Что это значит? Что происходит?

— Эту загадку тебе предстоит разгадать самой. А теперь закрой глаза и позови её обратно, пока рука Малира не отвалилась.

Она растворилась в перьях, как и птица Малира, легко вернувшись в нас. К счастью, она оставила на земле несколько перьев, самые крупные и красивые из которых я подняла. Но кое-что всё же отсутствовало.

Когда я повернулась к деревянной тележке под дубом, Себиан крикнул мне вслед:

— Что ты делаешь?

Я переживаю всё то, что пропустила.

— Увидишь.

Я кивнула грузному торговцу и посмотрела на его витрину с сокровищами воронов.

— Сколько стоят эти отполированные камни, чтобы я могла повесить цепь?

— Вот, моя госпожа, — сказал торговец и протянул мне одну из деревянных табличек, вместе с угольком. — Напиши своё имя, и я выжгу его в дереве для тебя, прежде чем сосчитаю, сколько камней нам понадобится. С удачей, сегодня ночью новый ворон встретит тебя в твоём гнезде.

Едва мои пальцы коснулись предметов, Себиан схватил меня и перекинул через плечо.

— Скажи этому ублюдку, что её гнездо занято.

— Что ты делаешь?!

— Не хочешь снова связать себе запястья, дорогая? — Он несколько раз закрутился, сорвав из меня лёгкий визг. — Потому что вот так это делается.

— Опусти меня! — Я стучала по спине Себиана, пиналась и извивалась, но в основном смеялась. — Я просто хочу повесить цепь!

Глухой, глубокий смех прокатился по воздуху.

Смех, который остановил даже Себиана на месте, когда он медленно опустил меня с плеча. Звук был столь чужим, неожиданно пронзительно волнующим душу, что казалось, будто он вибрирует в груди, останавливая сердце на завораживающий миг.

Потому что это был смех Малира.

Себиан и я смотрели на него. Он стоял, с неподдельной улыбкой, которая доходила до глаз, заставляя их искриться как никогда раньше. Боже, я никогда не видела его таким раскрепощённым, свободным… счастливым? Этот вид шёл ему, смягчая постоянно серьёзные черты лица. Я хотела видеть его таким чаще.

Себиан обменялся взглядом со мной, его глаза блестели от смешанного изумления, совпадавшего с моим.

— Прекрати пугать людей, Малир.

— Малир! — крик прокатился по дрифу, заставив нас троих резко обернуться. — Покажи себя, ты, убийца!

Лорд Арос топал к нам, глаза его были красными от злости, мягкие чёрные кудри растрепаны и запутаны, одна рука крепко сжимала рукоять меча в ножнах. Ярость исходила от него, прорезая путь сквозь расступающуюся толпу.

Из ниоткуда Себиан метнул теневой кинжал в Ароса, который проткнул его плащ и приколол угол к земле, заставив Ароса отступить на несколько шагов.

— Какого чёрта ты творишь, мчась на нас так?!

Малир поставил меня за собой.

— Сделай ещё шаг к моей аноалее, и ты будешь мёртв.

— Ты её убил! — закричал Арос, сухожилия на шее напряглись. Тонкие красные жилки проступили на лице, когда он дернул плащ, но не сделал ни одного шага вперёд. — Она горит на костре из-за тебя. Ты убил мою предназначенную!

— О, чёрт, — пробормотал Себиан.

Галантия

Наши дни, Тайдстоун

Галантия

Наши дни, Вальтарис

Галантия

Наши дни, Вальтарис

Себиан

Наши дни, Вальтарис, тронный зал

За последние месяцы я вызывал в Галантии всякие разные реакции. Она меня боялась, ненавидела, презирала… но тот взгляд мрачного разочарования только что?

Он выпотрошил меня.

— Она разве не понимает? — обратился я к Аскерy, который переместился к подножию лестницы, ведущей к трону, всегда казавшемуся таким величественным, но на деле оказавшемуся жутко неудобным. — С риском, что Арос может задержать поставки зерна, с Дипмаршем, который увяз в болотах, и Тайдстоуном, уже пожирающим наши ресурсы на восстановление — как я должен кормить сотни воронов, возвращающихся в Вальтарис каждый день? Я так уж неправ, желая прогнать людей? После всех зверств, что они нам причинили?

За ним последовала длинная череда разных гласных, просто набор звуков, прежде чем он наконец пробормотал:

— Говорят, правящая связанная пара должна править вместе не потому, что один из них наверняка прав, а потому, что оба они наверняка неправы, и…

— Верный путь где-то посередине, — вздохнул я. — Моя пара умна, изобретательна и быстро схватывает суть. Но она всё ещё слишком наивна в вопросах войны и трудностей за пределами крепости. Что мне делать?

— Не устраивать резню безоружных фермеров. — Всплеском теней Себиан метнулся вперёд, только чтобы плюхнуться на ступени моего трона, выглядя до возмутительного удобно: откинулся на локоть и раскинул ноги. — Разве что ты изначально предпочитал гнездиться где-нибудь на сухом мёртвом дереве.

Устав от этого жёсткого сидения, я поднялся и спустился по лестнице, усаживаясь рядом с Себианом.

— Ты мой советник, Аскер. Дай совет, как мне избежать того, чтобы моя пара выгнала меня из собственных покоев, и при этом не смотреть, как мой народ гибнет от голода.

Я ждал мудрого совета.

Его не последовало.

Себиан лишь издевательски фыркнул, уголки его губ дёрнулись.

— «Я стану ночью, самым тёмным участком неба вокруг тебя», — передразнил он, и не то чтобы я не слышал, как его стая каркала над этим у родника. — Сколько дней у тебя ушло на то, чтобы придумать эти строки?

— Пять, — ответил я, шлёпнув его по затылку так, что он закашлялся от смеха, а у меня самого дрогнула улыбка. — Три на черновики, два на правки.

Но улыбка не задержалась.

Сердце тянуло вниз, мысли вернулись к тому вечеру.

К тому, как часто билось её сердце от моих слов, заставляя спину вибрировать о мою грудь.

К тому, как страстно мы целовались.

К тому, как близка её душа оказалась к моей, пока она не коснулась меня…

…там.

Без сомнения, она приняла мой всплеск за гнев, когда на самом деле это был стыд. Если бы она знала, что многие сделали меня своей шлюхой, посчитала бы меня грязным? Если бы знала, что я каким-то образом начал находить в этом удовольствие — в том, что когда-то навязывалось мне болью и насилием, — сочла бы меня осквернённым? Больным? Ещё более извращённым, чем я уже сам доказал ей?

— Ты был прав, — наконец признался я, и не в первый раз, когда речь заходила о Галантии. — Слова действительно влияют на неё.

— Ага, жаль только, что у тебя талант в один момент сказать всё правильно, а в следующий — всё к чёрту испортить.

Да, это моё умение.

— В каком смысле?

— В смысле, что тебе понадобились недели, чтобы убедить её в своих чувствах, — сказал он. — Принцу, который позволил себе влюбиться в женщину, которую считал человеком, и который при этом не в силах проявить крошечную долю доброты к этим человеческим фермерам.

Это наблюдение резануло куда глубже, чем я хотел бы признать, пронзив меня болью. Девятнадцать лет моя пара жила как человек. Естественно, она продолжала испытывать жалость к ним. И хоть я понимал это, не был уверен, что смогу когда-нибудь сам чувствовать то же.

И зачем? Разве они не вырезали мою семью, не разрушили наши земли, не осквернили наши святыни? Где была человеческая жалость к тем вороньим крестьянам, которых они вырубили? К птенцам, которых они заживо подожгли? Где была их доброта, когда они…

— Мой принц, — произнёс незнакомый голос, заставив меня поднять взгляд на стражника, внезапно оказавшегося в центре зала. — Этот человек отказался уйти. Он сказал, что у него есть срочная весть о западных фермах, но отказался сообщить её, даже после того как мы дали ему десять плетей, заявив, что поделится только с вами.

Я даже не потрудился выпрямиться, уж тем более снова терпеть ещё одну минуту на этом проклятом троне ради таких, как он.

Мой взгляд упал на мужчину рядом со стражем. Коричневые взъерошенные волосы. Лохмотья вместо одежды. Спина, что, вероятно, была сутулой ещё до этих десяти ударов. Рядом с ним — женщина с рыжевато-каштановыми волосами, сжавшая кулаки на грязно-коричневом подоле, её взгляд упирался в пол. Между ними стоял мальчишка лет девяти, может десяти, его светлые волосы так резко контрастировали с чёрным камнем пола.

Моя верхняя губа сама по себе изогнулась.

Люди.

Я махнул рукой, и их подтолкнули вперёд, остановив всего в нескольких шагах от первой ступени.

— И что же за срочная весть у тебя о тех фермах и нарушителях, посмевших ослушаться моего приказа?

— Ваше Высочество. — Мужчина сделал ещё один шаг, его поклон был таким же кривым, как и его спина, демонстрируя разодранные кровавые рубцы. — Простите меня, но у меня не было другого выхода, правда не было. У меня нет никаких вестей, нет. Всё это… всё это было ложью, только чтобы нас пустили сюда.

— Люди лгут. Какое удивление. — Я прищурился. — Ты один из тех фермеров с западных полей?

Он снова полупоклонился.

— Да, Ваше Высочество. Я один из фермеров. Участок у нас небольшой, но нам хватало.

И всё же — слишком большой для его породы.

— Должно быть, вы долго шли.

— Пять дней в пути, Ваше Высочество.

— Есть и менее утомительные способы умереть, — сказал я. — И всё же ты выбрал прийти сюда, в место, где тебя не ждут, с пустыми руками.

Себиан метнул в мою сторону взгляд, бровь его изогнулась, будто я собирался позволить своим теням поглотить их. И, может быть, я бы так и сделал ещё несколько недель назад. Но не теперь. Сейчас мои тени были… достаточно спокойны.

Женщина рядом с ним, очевидно жена, торопливо ударила его по руке, но не осмелилась поднять глаз.

— Скажи ему, Оскар. Просто скажи Вороньему королю.

— Правда, у нас нет ничего ценного. Всё, что было, мы потратили на семена к весне, но теперь они так и не будут посеяны, не будут… Единственное, что у нас осталось ценного, — это наш сын. Поклонись. — Когда мальчик застыл, его отец мягко подтолкнул его вперёд на полшага. — Ну же, поклонись.

— Давай же, поклонись, — сказала мать с ободряющим кивком и новыми махами рукой. — Как мы дома репетировали. Сделай это.

Мальчик поднял на меня голубые глаза, сглотнул, затем поклонился.

— Надеюсь, ты не рассчитываешь, что мы приютим его, — сказал я. — Вальтарис не приют для брошенных человеческих детей. Богиня знает, у нас хватает собственных, потерявших родителей.

— Нет, все не так, Ваше Высочество. — Мужчина опустился на колени рядом с сыном, глядя на него с нежностью, какую я сам от своего отца никогда не помнил. И это вызвало во мне зависть. — Покажи ему, мальчик. Покажи Вороньему королю, что ты умеешь.

Мелькание слёз в его глазах — и мальчик поднял руку, из пальцев хлынули белые тени. Тысячи тончайших нитей устремились вперёд и вниз, переплетаясь в подобие покрывала.

— Да благословит нас богиня, — сказал Аскер, на миг раскрыв рот. — Белый ткач.

— Чтоб я сдох, — пробормотал Себиан.

Всё тепло ушло из моих щёк и пальцев, оставив после себя странное покалывание. Белый ворон-мальчик. Как такое возможно?

Я поднялся и медленно спустился по ступеням.

— Как вы заполучили этого ребёнка?

— Король Малир… — Женщина попыталась изобразить реверанс, или то, что должно было им быть. — Мы нашли его, когда ему было, может, два года, когда услышали детский плач в ферме у дороги. Там никого не было, он был один, весь испачканный и исхудавший. Мы взяли его, но мы ничего не крали, ничего. Дважды мой муж возвращался, чтобы искать его родителей, но никто так и не вернулся на ту ферму.

— У нас нет собственных детей, — продолжил мужчина. — Так что мы приняли его. Воспитали как сына.

Острая боль полоснула висок, возвестив головную боль в самое неподходящее время. Они… взяли ворона? Воспитали его как своего? Защитили?

Нет. Нет, что они защищали, так это собственные шкуры, когда узнали, кто он такой. И никак иначе.

Я присел на корточки перед тканью, что соткал мальчик, и разглядел эти бледные пряди, столь же многосложные, как волосы Галантии.

— Наверняка для вас стало шоком, когда он обернулся? Когда соткал тени?

— Шоком? — Мать мальчика прижала ладонь к груди и медленно покачала головой. — Нет, Ваше Высочество. Мы знали, кто он, когда нашли его.

— Повсюду были белые перья, — сказал его отец. — Я никогда не видел белого Ворона, только чёрных. Но когда я попытался поднять его… его тело закрутилось.

— Он был слишком голоден, чтобы меняться, — добавила женщина, — но мы поняли.

Ещё один удар в висок, словно эта информация сталкивалась со всем, что я считал правдой о людях и их бесконечной ненависти к моему роду.

— Почему вы взяли его?

— Ну… — Женщина обменялась озадаченным взглядом с мужем, будто её ответ должен был быть очевиден для меня, а я едва мог привести мысли в порядок. — Он был ребёнком, брошенным, плакал и голодал. Что нам оставалось делать?

— Убить. Заключить в клетку. Сжечь.

Я поднял руку перед мальчиком, позволяя теням между пальцами принять форму лошади, достаточно близкой, чтобы вызвать у него робкую улыбку.

— Как тебя зовут?

Он посмотрел на отца, и, когда тот кивнул, снова посмотрел на меня.

— Дэвид.

— Он не единственный, ваше величество, — сказал мужчина, и, боже, с каждым его словом становилось всё хуже. — Мы никогда об этом не говорим, из страха, что король Барат отправит солдат на наши фермы, но… их больше.

Больше детей Воронов.

Спасённых.

Людьми.

— Наша телега застряла в земле, — сказал мужчина. — Моя жена и я отправимся, как только освободим её, но… — Он сдержал всхлип. — Мы не можем взять Дэвида с собой, туда, куда направляемся. Слишком опасно, поэтому мы надеялись, ваше величество, что вы…

Мальчик бросился в объятия отца.

— Не оставляй меня здесь, отец. Пожалуйста.

Мои зубы сжались до боли у корней, усиливая головную боль, пронзая годы и годы моих искажённых представлений. В Дипмарше Галантия отложила свои предубеждения и протянула нам, Воронам, руку доброты. И если я сумел влюбиться в нее, когда считал обычной человеческой женщиной, как я не могу проявить доброту в ответ?

Я встал и сделал знак мужчине последовать за мной.

— Вы всегда были фермером? Или осваивали ещё какую-то профессию?

Мужчина поднялся и поклонился.

— Я работал на полях, в шахтах и с камнем.

— Все навыки полезны, — сказал я и повернулся к Аскеру. — Найди им дом возле Крылатой Крепости. Обеспечь их всем необходимым. Я хочу, чтобы охранник оставался рядом с ними, пока мы не найдём способ избежать вражды или насилия по отношению к людям, которые уже живут на территории Вайрии.

Галантия

Наши дни, Вальтарис, Крылатая Крепость

Галантия

Наши дни, Вальтарис

Галантия

Наши дни, Вальтарис, тронный зал

Галантия

Наши дни, Вальтарис

Как и ожидалось, Аскер уже вышагивал по кроваво-красному ковру в тронном зале, но я никак не мог заставить себя ускориться. Не после ночи с излишком вина, половина которого всё равно пролилась во время наших неуклюжих плясок вокруг костра. Ночь, достойная того, чтобы запомниться навсегда, разделённая с двумя людьми, которых я любил больше всего.

— Мой принц, — сказал Аскер, как только заметил меня. Он поклонился, поспешил навстречу и сунул мне в руки книгу. — Это текущая книга расходов на завтрашнюю церемонию коронации.

Я остановился у трона, переворачивая страницы в конце на долгом выдохе. Хорошо ещё, что замок Дипмарш был набит до потолка богатствами. Это событие обойдётся мне дорого, но иначе и быть не могло. Это было не просто коронацией, это было возрождением Дома Хисал, Воронов, которых я должен был защищать, и королевства, что мы называли домом.

— Что насчёт владений из Тайдстоуна? — Ещё одна присоединённая крепость, которая теперь платила нам налоги, раз уж перешла под власть Воронов. — Этого должно хватить, чтобы наполнить казну и удержаться до нашего удара по Аммаретту.

— Лорд Тарадур всё ещё перераспределяет участки, учитывая тех из нас, кто решил поселиться там, а не вокруг Вальтариса.

— Есть ли вражда между людьми и теми Воронами, что обживаются там заново? — Я выделил достаточно стражи, чтобы обеспечить мир в Вальтарисе и вокруг него, но Вороны и люди последние годы не были известны умением сосуществовать. Боли перемен должны были быть ожидаемы, но не допустимы. — Войны между двумя королевствами — это плохо, но войны между народом одного королевства куда хуже.

— Я говорил с леди Сесилией прошлой ночью, после её прибытия на коронацию, и она заверила меня, что никаких таких сообщений не было. Но я получил весть от следопыта сегодня утром о фермах к западу от Вальтариса, и он сказал, что…

— Ну конечно, должны были возникнуть неприятности, — я позволил себе рухнуть на трон, голова склонилась в ладонь. — Скажи, что хотя бы убийств не было.

— Ничего такого, — Аскер покачал головой, а в ухоженной бороде блеснула улыбка. — Следопыт сообщил, что Вороны-фермеры, поселившиеся на новых землях, не смогли подготовить почву к посеву, ведь она была испорчена десятилетием запустения. Это люди пришли им на помощь и показали, как справляться с землёй, у них за плечами годы работы рядом с тенями.

Я поднял голову и посмотрел на Аскера, будто мне нужно было физически сменить угол зрения, чтобы понять этот вывернутый наизнанку мир, в котором я вдруг оказался. Слышала ли ты это, мама? Люди воспитывают воронят как своих собственных и работают бок о бок с Воронами.

— В ответ, — продолжил Аскер, — наши помогли людям с посевом, используя своих воронов, чтобы зерно легло глубже и крепче, как мы всегда это делали.

Рядом со мной Себиан усмехнулся.

— Не ожидал, Малир, да? Пожалуй, это удел принцев и благородных: быть слепыми к тому, что крестьянам плевать на раздоры власти, пока у них есть еда в животе.

Я фыркнул, и, пожалуй, слишком резко, потому что в лёгких что-то заскрежетало, заставив меня потереть грудь поверх теневой ткани одеяний.

— Что насчёт других детей Воронов?

— Мы нашли ещё двоих сирот, мальчика и девочку, — сказал Аскер. — Оба хотят остаться со своими человеческими приёмными…

Боль пронзила мою грудь и отдала прямо в плечо, и я вцепился в подлокотник трона, удерживаясь от того, чтобы не рухнуть вперёд на пол. Богиня, что это было?

Аскер схватил меня за плечо и прижал к спинке.

— Что с тобой? Ты болен? Позвать целителя?

Я покачал головой, поднялся скорее по инстинкту, чем по собственной воле, ухватившись за одно из резных подлокотников для равновесия. Боль исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив лишь странную притупленность под грудиной.

— Не нужен целитель. — Болезни ко мне цеплялись редко, и последние дни не намекали, что я подхватил какую-то. Просто слишком много вина прошлой ночью, наверное. — Краткий приступ.

Себиан причмокнул губами.

— Он ещё не ел, и я тоже.

Если не считать пизды Галантии. И хоть она была восхитительной, насытиться ею было невозможно, так что я согласился с кивком.

— Я мог забыть об ужине прошлой ночью с десятками встреч, на которых пришлось присутствовать.

Себиан скосил взгляд в один из коридоров. Когда мимо прошла юная служанка, он присвистнул так громко, что та вздрогнула и обернулась.

— Принеси своему принцу что-нибудь поесть. Пусть будет просто и быстро.

Довольный тем, как она присела в реверансе и поспешила прочь, он обернулся к Аскеру.

— Малир сказал, что я, наверное, нужен ему на западе? Есть какой-то конкретный участок, который ты хочешь, чтобы я осмотрел?

Аскер забрал книгу у меня из рук.

— Северный лес, прямо на границе.

— Слишком далеко, — отозвался Себиан, наверняка потому, что обещал Галантии свежие ягоды, и я не мог осуждать его за то блаженство, что мы оба находили в ней. — Пошлите другого следопыта, того, кто летает быстрее.

Аскер взглянул на него, но никакого упрёка не последовало — его внимание переместилось на служанку, которая поспешно поднялась по ступеням к трону.

Она протянула мне большое серебряное блюдо и присела в реверансе.

— Мой принц, угодно ли это вам?

Я не смог удержать улыбки от её заботы, разглядывая дымящийся хлеб, сваренные яйца и вяленые колбасы. Как бы я всегда ни был принцем, я также был узником и беглецом, лишённым гордости и пищи. Она могла принести мне черствый кусок хлеба — и я бы не обратил внимания.

Я потянулся за яйцом и кивнул ей.

— Это вполне…

Боль снова полоснула грудь, нарастая, пока не осела где-то у самого сердца. Торс сложился, и на миг весь зал распался на красные и чёрные пятна. Равновесие увлекло меня вперёд, дальше, дальше, пока…

Металл не звякнул о камень.

Голова ударилась о пол, и резкая вибрация пронзила череп, но всё это ничто по сравнению с мукой, что прошла по нашей связи, рвя и дёргая, словно желая её разорвать.

— Малир! — крикнул Аскер.

Вокруг закружилась стая, Себиан обернулся рядом и как-то умудрился смотреть на меня сверху вниз.

— Что произошло?

Мучительная, неотступная боль сжала мою грудь железным кулаком, каждое биение сердца становилось потоком невыносимой агонии, словно меня раздавливала сама душа. Я хватал воздух ртом, но вдоха не было — как будто я бесконечно задыхался, но никак не мог умереть.

Галантия.

Имя моей аноалеи стояло на языке — первобытный инстинкт, предостережение — рот раскрылся, но звука так и не сорвалось. Что-то было не так. Она нуждалась во мне. Я должен… должен…

Я обернулся, и пятеро из нас вырвались с тревожным карканьем. Мы рванули к одному из полетных отверстий, сердца колотились всё быстрее с каждой крышей, что мелькала внизу, пока мы не свернули вправо, огибая горную стену, и не взмыли вверх.

— Аноалея, — каркали мы все разом. — Аноалея!

Я почти рухнул в пещеру источника, едва не врезавшись в Себиана, который, должно быть, прочёл панику в моих глазах и бросился в первую затенённую нишу с криком:

— Галантия!

— Её здесь нет.

Я не видел её.

Хуже — я не чувствовал её.

Но она была здесь, понял я, когда очередной удар пронзил моё нутро при виде её купальной сумки на земле. Я поднял её. Сухая. Нетронутая.

— С ней что-то случилось. — Священный страх переполнил меня до краёв. — Я это чувствую.

— Куда тянет связь?

— Не знаю. Я… я не… — Глоток перерезал мой голос. — Будто кто-то налил мне лёд в грудь, и он одновременно причиняет боль и глушит её.

Пять воронов влетели следом, и лишь тогда Аскер вновь принял облик рядом с нами.

— Где она?

— Не там, где, блядь, должна быть, — прорычал Себиан. — Кто-нибудь видел Тжему?

Ярость хлынула в мои вены без примеси. Я убью того, кто посмел коснуться моей аноалее!

— Найдите девушку! — мой крик разбился о превращение Аскера. — Отправьте каждого следопыта во все стороны неба. Обыщите каждый тёмный угол в Крепости. Каждую узкую улочку в Вальтарисе. Не оставьте ни одного дома неосмотренным, ни одного луга не разведанным!

— Может, это ничего, — сказал Себиан, но я заметил, как гортань его дёрнулась от судорожного глотка. — Может, она с Тжемой, и что-то просто случилось.

— Нет, она даже мыло не достала. — Я с яростью швырнул сумку на землю, и тени короткой вспышкой разлетелись вокруг меня, когда деревянный гребень внутри хрустнул, а мешковина соскользнула по камню. — Она даже не зашла в… Что это?

Мой взгляд вцепился во что-то рядом с сумкой. Я бросился туда и опустился на колени, позволив дрожащим пальцам потянуться к…

Богиня, нет. Нет…

Себиан присел рядом и коснулся кончиками пальцев маленького пятна крови, смешанного с чем-то ещё на камне, может, со слюной. Даже не приближаясь, он вздрогнул, и этого мне было достаточно.

Моя пара была ранена.

Кровоточила. Умирала?

С рёвом я вскочил, пятеро воронов метнулись к краю источника, где я снова принял облик, и из груди вырвался первобытный крик, разлетевшийся эхом по склонам гор.

— Галантия!

В пещеру влетело несколько воронов — один из главных следопытов, а также Аскер и Марла, что приняли облик рядом со мной.

Аскер окинул взглядом беспокойные петли теней вокруг меня, хлещущие воздух, и сказал:

— Она так и не добралась до своей служанки.

— Мы это уже знаем, — проворчал Себиан, вставая, и показал окровавленные пальцы. — Это её кровь. На неё напали.

— Я убью их. Я, блядь, убью их! — моя угроза всё ещё гремела в пещере, когда я вновь обернулся там, где стояли они, а аорта бешено пульсировала в шее. — Кто это сделал? Где моя пара?!

— Позволь мне попытаться увидеть видение, — Марла схватила пальцы Себиана и подвела их к своим губам. Её глаза медленно закрылись, веки затрепетали от первого вкуса крови, и тут же распахнулись во всю ширь. — Он забрал её.

— Кто? — мои руки сжались в кулаки, едва удерживая смертоносные тени, рвущиеся из самой сердцевины. — Кто осмелился тронуть мою пару? Тарадур? Один из приспешников Брисдена? Другой лорд?

Она посмотрела на меня, и глаза её наполнились слезами.

— Арос.

Арос.

Это имя ударило, словно пощёчина, заставив меня качнуться и едва не потерять равновесие. Я опёрся ладонью о каменный столб. Не Тарадур. Не Брисден. Не человек вовсе. Ну, разумеется, нет. Они даже не смогли бы подняться сюда.

Арос.

Ворон.

Туман облек взор, а в груди поднялся смешок, распаляя боль внутри. Вся жизнь недоверия и десятилетие ненависти к людям — и что я получил?

Мою пару украл.

Мой.

Сородич.

Я глубоко вдохнул сквозь тени, копившиеся в сердце. Я слишком часто совершал поступки, о которых жалел, когда гнев застилал разум. Это не могло стать ещё одним из них. Думай, Малир. Думай!

— Если бы он хотел убить её, он мог сделать это здесь. — Была ли кровь? Да, но мало и разбавленная. Она могла удариться и прикусить язык. — У него нет средств удержать её от меня… надолго. — Он мог предать меня, но вороны вокруг него скорее перережут ему горло и вернут её, чем навлекут на себя мою ярость. Тогда зачем? Что? — Куда он ведёт мою спутницу?

Аскер сначала обменялся взглядом с Марлой, потом с Себианом и лишь после посмотрел на меня.

— В Аммаретт.

— Аммаретт, — выдохнул я. Крепость, которую нелегко взять, которая держала бы меня вдалеке от неё, лишала силы моих теней, ввергала в постоянную агонию. Идеальное наказание за все мои ошибки, которых было немало. Я должен был сбросить тело Лорн в океан много лет назад. — Он вступил в сговор с нашими врагами. За это он заплатит. Но не прежде чем я верну свою аноалею. Мы должны найти её до того, как она окажется в городе.

— Малир… — моё имя из уст Аскера всегда обрушивалось на меня, будто удваивая вес на плечах. — Он может вести её на север, где земля всё ещё покрыта снегом. На восток, за океан. На юг, под маской. Или на запад, в Дранадию, где шныряют разведчики Барата. Возможностей бесконечно много.

— К тому же он, скорее всего, одурманил её, — добавил Себиан. — Малир сказал, что его связь притуплена, а это делает её ненадёжной, учитывая обширность территории, где она может находиться… или вовсе не находиться. Малир, шансы найти её ничтожны.

Я зажмурился, и внезапное понимание того, что Себиан когда-то чувствовал, не сумев защитить свою аноалею, пронзило меня, как кинжал меж рёбер.

— Что вы советуете?

— Мы не можем оставить поиски, но смею сказать, судьба ведёт нас в Аммаретт, — сказал Аскер. — Однако мы не в состоянии взять город и удержать его. Силы растянуты, осадное оружие всё ещё чинят в Тайдстоуне. На сбор полноценной осады уйдут недели… месяцы, если начнутся дожди.

Недели.

Месяцы.

Я отвернулся и посмотрел на город, всё моё тело дрожало от ярости и страха. Они будут её мучить. Снова и снова, так же, как мучили меня. Дни. Недели. Месяцы.

Вечность.

Во тьме.

— Объяви, что каждый Ворон с даром, пригодным для войны, должен быть готов к выходу на Аммаретт с утра. — Я никогда не заботился об этом городе. Перед лицом потери моей маленькой голубки я не мог и думать о тех мужчинах, что скрывались за его стенами, к чёрту клятвы и обещания. — Мы идём туда не завоевывать. Мы идём туда, чтобы вернуть моё.

Галантия

Наши дни, в трюме корабля

Себиан

Наши дни, королевство Дранада

Галантия

Наши дни, подземелья Аммаретта

Я стоял на склоне у края леса, вглядываясь в крепость, вросшую в гору, словно та опухоль, чем она и была. Где ты, аноалея? Дай мне знак. Сейчас.

Себиан переместился рядом, скрестив руки на груди, одним сапогом нервно постукивая по вязкой земле.

— А если она не сможет украсть твой дар? А если и украдет, но не сможет его использовать?

Пальцы сжались на рукояти меча, зрачки метались то к крепости, то к закатному солнцу, снова возвращались к замку, высматривая малейшую полоску теней. Но заметить их становилось всё труднее, как только спускалась ночь. Время утекало меж пальцев, словно вода, и каждый удар сердца звучал барабаном нарастающего беспокойства.

Она сможет, я был уверен.

А если нет?

Аскер осмелился сделать шаг вперёд, поднявшись с низины, куда мы отошли.

— Мы могли бы отправить следопытов разведать окрестности крепости. Может, они что-то заметят?

Позади, у подножия склона, меж деревьев тихо колыхались тенты из теневой ткани, укрывающие раненых, чьи стоны время от времени прерывал скрежет костной пилы. В воздухе висел запах прижжённой плоти, смешанный с кровью, потом и гарью от работы целителей. Ранее мы устроили отвлекающий манёвр, чтобы мой аноа смог незаметно проскользнуть в темницы, а сами укрылись в этом лесу.

И это стоило нам дорого.

— Ни один из этих следопытов не вернётся, пока солнце не сядет, не раньше, чем они поднимут войска к крепости, — я подтянул ремни на перчатках из аэримеля, мысли ясные, тело гибкое. Как странно быть без них — моих теней, моего проклятия. — Возможно, ей нужно больше времени.

Или, быть может, мой аноа уже мертв, валяется где-нибудь в канаве, чтобы какой-нибудь ребёнок ткнул в него палкой. Выбора у меня изначально было немного, но что, если я сделал неправильный? Нет, они будут держать Галантию живой любой ценой. Чёрт, единственное, что мешало мне ворваться туда и похоронить Аммаретт в могиле из теней вместе со мной, было знание, что пока я снаружи — она жива. Но что толку в жизни, если душа гниёт изнутри?

Я не мог этого допустить.

Я не позволю!

Рука Себиана ударила в мою кожаную кирасу, вырывая меня из водоворота мыслей.

— Там!

Я прищурился, снова сосредоточив взгляд на крепости. Ничего. Но Себиан был следопытом, его зрение острее, чем у любых моих воронов.

— Я вижу тени, — подтвердил он, голос его звучал сдержанной надеждой, когда он сделал шаг вперёд. — Слабо, но… клянусь, я вижу, как тени тянутся из окон крепости.

— Ты должен быть абсолютно уверен, — сказал я, — иначе я поведу сотни Воронов на их…

Оглушительный треск разорвал воздух, вибрация прошла по земле под моими сапогами. Глаза метнулись к городу, и я увидел, как целый кусок горы отломился, словно рассечённый божественным клинком. Он сдвинулся и рухнул вниз в клубах каменной пыли, пока…

Грохот!

Хаос вырвался наружу.

Осколок врезался в город, разбившись при ударе в град каменных снарядов. Глыбы размером с валуны обрушились на стену, каждая коллизия отдавалась дрожью в укреплениях. Одна башня разлетелась вдребезги, её обломки вызвали цепную реакцию, которая поглотила соседние. В считанные мгновения ещё две башни сложились, превращаясь в груду камня.

Себиан протянул низкий свист рядом со мной, глаза его расширились от неверия.

— Ты видел это?

В самом сердце дрогнуло дикое, хищное ликование, я едва сдержал смех, но губы расползлись в оскале, полном обещания резни и возмездия.

— Это моя маленькая голубка…

Звон колокола разнёсся вдалеке. Два. Три. Их гул подхватил ветер, смешав с пронзительным ревом рога.

— Аммаретт поднимает защиту к крепости, — сказал Аскер. — Она сделала это!

— Мы должны попасть к ней. Сейчас же! — я дёрнул за рукав чёрной кольчуги, что носил под кирасой. — Появились ли новые видения насчёт этой атаки, которыми ты желаешь со мной поделиться, Аскер?

Он быстро посмотрел на Себиана, потом вернулся ко мне и покачал головой.

— Я буду сражаться рядом с тобой. Да наставит богиня мои видения, а мои видения — наши клинки.

Себиан схватил меня за плечи, развернул к себе и прижал лоб к моему, жажда крови уже сверкала в его глазах.

— Мы доведём это до конца, да, Малир?

— До самого конца. — Я обернулся и посмотрел вниз на остальных Воронов. Ткачей Смерти, Следопытов, тех Судеб, чьи мечи были быстрее их видений… все они смотрели на меня лицами, охваченными предвкушением. — Если вы цените дом, который она вернула вам, то вы должны ценить и её жизнь. Спасите свою будущую королеву! Покажите им, что мы делаем с теми, кто смеет причинить вред нашему Воронью!

Лагерь взорвался хором боевых кличей и грохотом оружия, и в тот же миг Аскер выкрикнул:

— Избегайте стрел! Держитесь подальше от завалов, иначе они похоронят вас. Пробейте эти ворота и залейте залы криками умирающих, пока она не будет в безопасности. Обрушьте на них такую тьму, о какой их няньки даже не смели рассказывать в ночных сказках о Воронах!

— Летите! — взревел Себиан.

Сотни обращений пронеслись по лагерю в стремительном потоке теней и перьев, вихрем сквозь деревья, словно бурлящий прилив тьмы. На миг мир перестал быть чем-либо, кроме крыльев и карканья, перьев и хаоса.

Моё превращение пронеслось по жилам. Мы рванулись в небо и заняли место во главе построения — воронье разрасталось, превращаясь в шторм, в тёмный водоворот, спиралью устремившийся вперёд. Внизу гигантская тень заслоняла землю — движущаяся ночь, медленно пожирающая свет и ползущая к городу.

Рог прозвучал снова, разрывая оранжевый отсвет заката. За ним последовали стрелы, свистящие сквозь наше стадо. Мы уклонялись, взмывали выше, уводя их мимо. Большинство стрел пролетело впустую, но не все. Глухой удар. Хриплое карканье. Ближайший ворон рухнул с небес, сгусток перьев камнем полетел вниз.

— Разделиться и в спираль! — приказал я воронью.

Мы разлетелись на малые группы, каждый закручивался в свою сторону. Это было похоже на капли краски, распадающиеся в воде — непредсказуемо и невозможно прицелиться. Стрелы пронзали лишь воздух, в котором нас уже не было. А потом, как учили каждого Ворона с детства, мы вновь сошлись в единую массу, заложив вираж к воротам крепости.

— Ткачи Смерти, прорывайте ворота тенями! — голос Аскера пронзил всех нас. — Судьбы, очистите плато и прикройте ткачей!

Мы ринулись вниз, наша тень легла на плато перед воротами крепости, омрачив лица солдат внизу. В воздухе свистели мечи, мы рассекали сквозь них, уклоняясь от металла, пока потоки силы пронзали нас.

Вокруг меня всё ещё кружились перья, когда я вырвал меч, его холодное лезвие из аэримеля запело, рассекая воздух.

— Справа! — крикнул Аскер.

Оттуда метнулся солдат. Звон стали о сталь отозвался в ушах, сливаясь с гулом сердца. Я нырнул под дикий взмах, развернулся и вогнал клинок в другого врага. Выдернул меч, когда тот рухнул, едва успев уклониться от стрелы, просвистевшей у самого уха.

— Лучники над воротами, — процедил Себиан, вонзив один кинжал в бедро солдата, а вторым разрезав горло другому. — Малир!

— Я с тобой! — Не теряя времени, моё тело рассыпалось в рой перьев и тьмы. Мы взмыли и проскользнули через узкую бойницу в камне.

С мечом в руке я ринулся на ближайшего лучника, пока Себиан протыкал другого своими клинками. Быстрый парирующий взмах, разворот — и крик воина влился в какофонию внизу, когда мой клинок нашёл его сердце. Себиан двигался рядом — текучий, смертоносный, его кинжалы чертили алые дуги по камню, каждый раз вырываясь из нового тела.

Я глянул вниз через бойницу — плато кипело хаосом, Судьбы сражались, сдерживая лавину солдат, карабкающихся по лестнице.

— Мы должны помочь открыть ворота изнутри, иначе они перебьют нас ещё до того, как мы туда войдём.

Себиан выхватил лук.

— Я за тобой.

Мы бросились ко входу в лестничный пролёт, ведущий вниз к воротам, мой меч пел с каждым взмахом, рассекал тех, кто пытался преградить путь. Себиан натягивал тетиву и выпускал стрелы на бегу, каждое попадание выбивало брешь в обороне солдат, прижавшихся к воротам внизу.

— Ещё солдаты откуда-то, — выкрикнул он.

Мы должны были спешить.

Я перевёл взгляд на ворота — массивная деревянная балка, окованная железом, упиралась в скобы по обе стороны дверей. Из трещин тянулись наружу чёрные щупальца теней.

Этого было мало.

Инстинктивно я вскинул руку к балке.

Но тьма не пришла.

Стиснув зубы, я рванул вперёд.

— Держи их подальше от меня!

Стрелы Себиана свистели справа и слева от меня, пока я использовал меч как рычаг. Я вогнал клинок под балку и навалился изо всех сил. Тени наших ткачей смерти сомкнулись плотнее, добавив свой мрачный рывок к моим усилиям. Со стоном дерева о железо балка начала подниматься.

— Всё больше солдат прёт изнутри крепости! — крикнул Себиан. — Открой же, блядь, ворота, или нам конец!

С последним рывком балка вырвалась и с грохотом рухнула на каменный пол. Я выдернул меч в тот самый миг, когда ворота распахнулись, и наши воины хлынули внутрь — волной стали, теней и чёрных птиц.

— Внутрь! Все внутрь! — выкрикнул Аскер. — Потом рубите их и закрывайте ворота! Разделите их силы надвое!

Порог взорвался хаосом.

Судьбы держали линию, сдерживая натиск вражеских солдат, всё ещё поднимавшихся по лестнице из города, — выигрывали для нас драгоценные секунды. В то время как другие изо всех сил пытались сомкнуть массивные створки ворот против наружного штурма, вороны проскальзывали в узкий зазор. Среди неразберихи ткачи смерти сплетали тени в жгуты, поднимая тяжёлую балку, их лица были искажены напряжением, пока они направляли её обратно в гнёзда креплений.

Сквозь возобновившийся грохот клинков и крики раненых я вслушивался в свою связь, но грудь оставалась пустой — ни звука от аноа, ни шёпота, чтобы повести меня. Где же ты, маленькая голубка?

— Аскер! — выкрикнул я. — Куда теперь?

Он отвернулся от тяжёлых ворот, наконец закрытых, и моргнул, окидывая взглядом тускло освещённое помещение, выдолбленное в горе.

— Всё изменилось… не похоже на то, как было двадцать лет назад… думаю, это должно быть…

Из дверей и проходов хлынули новые солдаты Аммаретта, заполняя зал, словно вода через прорванную плотину. От одного вида их нескончаемых рядов кровь стыла в жилах. Слишком много, слишком много коридоров… и ни малейшего понятия, какой из них приведёт меня к моей аноалее.

И вдруг из камня прорезал вопль:

— Защитить короля! Я вырву яйца тому, кто даст хоть одному из них пройти!

Холодок пробежал по позвоночнику.

Этот голос…

Я резко обернулся и увидел Брисдена с обнажённым мечом на расстоянии, которое казалось и слишком большим, и слишком близким одновременно. Наши взгляды сцепились, и мир сузился. Зал, хаос — всё исчезло, оставив лишь этот миг.

— Малир… — проговорил рядом Себиан. — У некоторых солдат рядом с ним есть теневые метки. Где бы она ни была — она за ними.

Улыбка скользнула по моим губам. А я ведь успел испугаться, что придётся снова отпустить Брисдена. И я бы отпустил… лишь бы подарить моей связанной хоть мгновение дольше вдали от этих чудовищ? Да, я бы это сделал.

Но, увы, в этом не будет нужды.

Я встретился глазами с Себианом всего на долю секунды — и без слов мы поняли друг друга. И рванули вперёд.

Себиан метнулся первым, его кинжалы рассекали воздух. Солдаты падали, хватаясь за горло или за животы, тьма сочилась из их ран, когда клинки находили цель с жуткой точностью.

Аскер двигался в такт со мной, его меч встречался с вражеским в резкой какофонии ударов и хрипов.

— Сверху, слева!

Я тут же поднял меч, перехватывая опускающийся клинок. Удар пробежал дрожью по всей руке, но я удержался, взглядом выискивая Брисдена среди хаоса. Где ты?

— Сзади! — снова прорезал голос Аскера.

Я развернулся как раз вовремя, чтобы увернуться от метнувшегося копья, и рассёк грудь врага, одновременно заметив знакомый оттенок каштановых волос. Вот ты где.

Чистая, неразбавленная ярость захлестнула меня, вела мой меч с убийственной сосредоточенностью. Он стал продолжением моей ненависти, каждый взмах напоён годами мучений. Один удар — отрубленная рука. Другой — пробитое лёгкое. Тела осыпались за мной, пока я прорубал кровавую тропу вперёд к расплате, что ждала столько лет. Я был уже близко.

— Брисден, — зарычал я, сердце билось в груди, словно готово было разорвать её изнутри.

Он расставил ноги шире, тяжело дышал, лоб блестел от пота — след слишком лёгких лет и слишком малого труда.

— Ах, мальчик Ворон явился прикончить меня.

— Прикончить? — смех разнёсся в моей пустой груди, свободный и глубокий, как никогда. — Нет. Нет…

Одним рывком я ударил мечом о его клинок. И снова. И снова. Его лезвие дрожало, едва успевало отбить мои удары, каждый из которых нёс в себе десятилетие позора. Так, шаг за шагом, я гнал его в угол.

Он застонал, попытался нанести встречный удар, но его движения были медлительны, неловки, дыхание вырывалось рваными толчками.

— Это вряд ли можно назвать честным боем. Я стар…

— А я был юн. — Уже не ребёнок, но ещё не мужчина, лишённый чести, достоинства и всего доброго, что во мне было. — Невинен. — Ещё один взмах клинка. — Чист. — Я ударил его ногой в грудь, отправив кувырком назад, пока он не рухнул на спину с протяжным стоном. — Беспомощен.

Я выбил меч из его рук, и тот со снопом искр заскользил по камню. Затем я навалился коленом на его грудь и прижал окровавленный клинок к его рту, наблюдая, как лезвие вдавливается в уголки губ, как ручейки крови стекают по его щекам. Ах, и как он хрипел, захлёбывался, как пузыри лопались в глубине горла, когда я медленно рассекал его лицо.

Но нет… Я не прикончу его.

Пока нет. Не так.

Какое же в этом удовольствие?

Я вскочил, бросившись за Себианом в коридор, откуда появился Брисден.

— Свяжите его тенями! Кто даст ему умереть — умрёт вместе с ним!

Он ощутит мою ненависть позже.

А сейчас — на первом месте была любовь.

Галантия

Наши дни, королевская крепость

Галантия

Наши дни, палатка

Себиан

Прошлое, Вальтарис

Галантия

Наши дни, Вальтарис

Обмахиваясь ладонью, я шла по коридору с красной дорожкой, ведущему к нашим покоям. Это мало помогало отогнать проклятый жар, что следовал за мной повсюду, становясь всё сильнее с каждым новым бутоном, появляющимся на немногих деревьях, оживших после зимы. Как же мне объяснить Малиру, что…

Хихиканье.

Мои шаги замедлились, внимание привлёкло одно из помещений, где слуги держали кубки; дверь была приоткрыта. Через щель я увидела обнажённые ягодицы стражника, штаны спущены до бёдер. С каждым толчком он прижимал хихикающую служанку к стене, и оба были так увлечены совокуплением, что даже не заметили, как я прошла мимо.

Я продолжила путь, пальцы вспотели. Себиан не преувеличивал — это уже третья пара, которую я застала сегодня в разгаре страсти. Весь замок был во власти весны, и каждый в свободное время занимался любовью.

Каждый, кроме меня.

Я вошла в нашу спальню, пустую, но запах лемонграсса и роз сразу подсказал, что Малир где-то рядом. Влажность висела в воздухе — слишком легко различимая моими обострёнными чувствами. Он велел Тжеме приготовить ему ванну, разве не так?

Повернув в арку поблизости, я убедилась в своей догадке. Малир сидел на скамье перед стеной окон, выходящих на верхний рынок. Деревья всё ещё были голые, хотя он упорно отказывался велеть их срубить. В руке у него был кинжал, и он вскрывал старую восковую печать пожелтевшего свитка. Обнажённая грудь блестела от пота, а штаны были развязаны.

Я взглянула на большую металлическую ванну сбоку, вода там уже давно не парила, и снова перевела взгляд на него.

— Опять отвлекся?

Он тяжело вздохнул, но всё же встретил мой взгляд, уголки его губ тронула улыбка.

— Каждый день я стараюсь прочесть хотя бы пять записей, что оставил мой отец. Но такими темпами, боюсь, успею отпустить седину.

Я обхватила его плечо, приподняла подол зелёного шёлкового платья и устроилась у него на коленях.

— Одним из моих страхов было то, что я никогда не увижу, как ты стареешь. В том тронном зале казалось, что этого мне не суждено. Так что читай больше свитков, может, седина нагрянет раньше.

Свиток и кинжал опустились на красную подушку рядом, а его ладони скользнули к моей талии.

— Я пренебрёг тобой сегодня, аноалея?

— Да, — весенние посевы, вороны, возвращающиеся в Вальтарис с вековыми притязаниями на земли или дома, разделение участков и назначения. Королевские дела занимали его, пока я занималась человеческими вопросами, но вовсе не это было источником моей грусти. Ты заметил, что коридоры на удивление пусты, а в покоях слуг сегодня как-то шумно?

Я подняла руки и запустила пальцы в его распущенные волосы, наслаждаясь тем, как это вызвало у него длинный, освобождающий выдох. Потом я поцеловала его — глубоко, жадно, покачивая бёдрами на его напрягающемся члене без всякого стеснения. Обычно я не была столь напористой и жаждущей, но ведь я никогда прежде не переживала весну с моим аноалеем.

Как и ожидалось, Малир схватил меня за талию, его руки дрожали, словно готовые опустить на свой твердеющий член… но вместо этого он полностью остановил мои движения.

— Я должен влезть в воду, пока она ещё не остыла.

Я попыталась покачать бёдрами, но его хватка была непоколебимой.

— Она уже остыла, — я знала это, и он тоже знал. — Долго ещё ты собираешься так поступать, аноалей? Долго будешь отталкивать меня?

— Я не отталкиваю тебя. Посмотри на меня, — его ладонь взметнулась к моему подбородку, заставив встретить серо-карий взгляд, и это было многообещающим началом. — Я не отталкиваю тебя. Просто… ты всё ещё исцеляешься.

— Я имела в виду: как долго ты ещё будешь отвергать самого себя, держа меня на расстоянии из страха, что причинишь боль, — отрицая свои желания. Отрицая мои нужды. Отрицая близость наших тел, сливающихся в наслаждении и боли. — Я уже недели как исцелилась.

Из его груди вырвался тяжёлый вздох, лицо омрачилось, словно он только что понял, что я вовсе не столь слепа, как ему хотелось думать.

— Сейчас весна…

— Как будто мы этого не знаем, — я провела пальцами по резкой линии его челюсти, ниже, по горлу, к его изрезанной шрамами груди, где блестела влага, хотя он уже мылся сегодня. — Тем более тебе стоит отбросить мысль о холодной воде и унести меня в наше тёплое гнездо. Я скучаю. Я скучаю по тебе рядом. По тебе внутри меня.

— Я… боюсь, что могу не совладать с собой, — сказал он. — К тому же я уже несколько дней не изливал в тебя свои тени.

Три, если точнее, с тех пор как я чувствовала себя «слабой».

— А кто сказал, что я хочу, чтобы ты себя сдерживал?

В его глазах промелькнул восторженный огонёк — и тут же погас, потонув в привычных стыде и сомнении.

— Ты не знаешь, о чём просишь.

О, я знала.

Я качнула бёдрами настолько, насколько он позволил, — и этого хватило, чтобы мой забытый, истосковавшийся клитор задрожал от нужды. Богиня, как же сладко он пульсировал подо мной, жаждущий, но сдерживающийся. Сколько же прошло с тех пор, как я чувствовала его твёрдый член внутри себя, что сводил меня с ума от наслаждения!

— Перестань, — тихо сказал он, будто не смел повысить голос из страха, что тот дрогнет и выдаст, как рушится его решимость. — Мне трудно быть нежным даже в лучшие дни. А сегодня — не лучший.

Да, я позаботилась об этом, закрыв свою пустоту от него, оставив его тени скапливаться внутри. Я знала: чем больше он вынужден был их держать, тем меньше мог сдерживаться. Вопрос только в том, как заставить его выпустить всё наружу? Ударить меня. Схватить за горло. Вонзить зубы… и увидеть, что я выживу, довольная, переполненная блаженством.

Мой взгляд упал на кинжал.

Это может сработать. Из всего, что я видела, мало что так эффективно лишало его контроля, как боль.

— Видишь ли, Малир… — я взяла кинжал, костяная рукоять легла в ладонь, гладкая и плотная, и поднесла лезвие к его груди. — Я никогда не хотела, чтобы ты был нежен.

— Это было до того… — как они причинили тебе боль, — он не сказал этого вслух, но его взгляд упал на кинжал, и вдох поднял грудь выше, позволив лезвию опасно прижаться к коже. — Какое бы удовольствие ты ни находила в этом теперь, оно будет навеки осквернено.

Нет. Я не позволю.

Он позволял прошлому считать себя осквернённым.

— Я не собираюсь отказываться от радостей жизни и наслаждений любви ради нескольких человек, давно сгнивших в земле, Малир. — Медленно я провела лезвием вниз по его груди, и из разреза проступила кровь, скатившись алой каплей по животу. — Зачем ты позволяешь им лишать тебя того, что тебе дорого, мм?

Он зашипел, но не дрогнул, не шелохнулся, лишь пристально смотрел на рану.

— Чего ты хочешь добиться, голубка?

О, он прекрасно знал, по тому, как усмехнулся, встретившись со мной глазами. Но я только пожала плечами.

— Цветка, может быть. Я бы пообещала сделать красиво, но боюсь, что мне далеко до твоего искусства.

— Ммм. А как насчёт голубки? Уверен, у тебя выйдет что-то похожее. — Он откинулся назад, раскинув руки на спинку скамьи, словно предлагая себя в качестве полотна. Спокойный, слишком спокойный. — Давай. У меня десятки шрамов, но этот я буду хранить с гордостью.

Другой рукой я оттянула глубокий вырез своего платья, обнажая шрам: распростёртые крылья ворона на черепе, обрамлённые следами зубов.

Его дыхание стало быстрее, тяжелее, пальцы потянулись и очертили линии метки, что он оставил на мне. Ещё более обнадёживающими были тонкие чёрные нити, проступающие по его лбу и сползающие к глазам.

Я осторожно провела лезвием по его груди. Крылья здесь. Клюв там. Линии внизу — волны у Тайдстоуна, где мы впервые встретились. Не шедевр, но все равно это вызвало мурашки вокруг затвердевающего соска.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать, белая голубка, — прошептал он на рваном выдохе, голос такой же дрожащий, как пальцы, что впивались в шрам между моими грудями. — Ты не получишь ту реакцию, что ищешь.

«Не провоцируй его, милая.»

Я улыбнулась на звук голоса Себиана, отняла кинжал от сочащейся кровью раны на груди Малира и приложила плоскую сторону к уголку его рта. О да, я собиралась довести своего горячего предначертанного до того, чтобы он оставил прошлое там, где ему и место.

Он приоткрыл губы, задержал на мне глаза и прошептал у самого острия, пока член его дёргался и пульсировал у моего лона:

— Дай угадаю… хочешь, чтобы я слизал?

Я разомкнула губы, не отводя взгляда, и наклонилась к нему. Провела языком по лезвию. Медленно, томно скользнула вверх, застонала от знакомого жжения, вкуса крови, приятным холодом, что контрастировал с жаром между моих бёдер.

Малир смотрел на меня, заворожённый, шумный глоток сорвался из его горла. По белкам глаз расползлись тончайшие нити тени.

— Забыла, да? — Одним быстрым движением он схватил меня за запястье и ловко вывернул кинжал, хотя рукоять всё ещё крепко держалась в моей ладони. — Только я могу причинять тебе боль.

Его губы обрушились на мои с приглушённым стоном. Наши зубы столкнулись, прежде чем он силой втиснул язык мне в рот, жадно, неистово, выискивая кончиком горящую, пульсирующую рану.

Я поерзала. Комната поплыла.

— Ты хочешь, чтобы я причинил тебе боль, да? — обхватив меня руками, он поднялся и понёс меня в нашу спальную. Там он опустил меня на наше гнездо из чёрной норки и ониксового теневого шёлка. — Я должен бы отшлёпать тебя за то, что ты так меня изрезала, заставила истекать кровью.

— Да!

Выронив кинжал, я скинула туфли и тут же ногами стащила с него штаны, когда он встал на колени. Боги, каким твёрдым он был — налитая красная головка, набухшие вены по всему стволу.

— Слишком уж радостно звучишь, — его руки легли мне на бёдра, он перевернул меня на живот, а затем подтолкнул на колени. — Если ты думаешь, что я позволю тебе кончить быстро, что дам хоть каплю удовольствия, то ты глубоко ошибаешься, аноалея.

Пальцы сжали мои волосы и вдавили лицо в мех. Ткань на бёдрах зашуршала, задираясь и сбиваясь на талии. Ладонь опустилась на мою задницу с громким хлопком — жаркая волна прокатилась по телу, сбивая дыхание до редкого хриплого пыхтения. Да! Вот этого я хотела. Вот это мы любили.

Только… ничего больше не последовало.

Долгие секунды я стояла на коленях, чувствуя пульсирующую боль в ягодицах, прижимаясь щекой к меху, пока не повернула голову и не посмотрела на него. Почему он остановился?

Малир стоял сзади, его твёрдый член подрагивал от каждого рваного вдоха, когда темнеющие глаза встретились с моими.

— Мне нужно влить тени в тебя. Вернуть себе контроль.

Разочарование, жгучая боль и слишком много жара хлынули по моим венам. Нет. Я довела его до этого состояния и не позволю ему снова забиться в свои подземелья — в тенистые части души, в самые тёмные её закоулки. Тени прятались по углам, жили в непроявленном, в непризнанном. Но если мы примем их полностью…? Их владения сузятся, и останется больше места для света и любви.

Я развернулась, села и приложила свою впитывающую ладонь к его груди. Без кожи, без даже клочка ткани между нами. Я втянула его тени прямо в свою пустоту.

И не остановилась.

— Что… что ты делаешь? — чем больше чёрный налет уходил из его глаз, тем шире они становились, тело покачивалось от силы. Потом его рука рванулась к моей. — Нет!

Мне не пришлось отшвыривать его руку.

Тени в моём нутре сделали всё сами — скреблись, царапались, обвились вокруг его запястья. Сначала одного, потом другого. И ещё полоса через грудь, на всякий случай. По моей воле тени подняли его руки вверх, над головой.

Я встала и дала платью скользнуть вниз, к стопам, вместе с бельём. Потом слегка подтолкнула его пальцами в грудь — и он, выругавшись, рухнул на подушки, связанный, беспомощный.

И злой.

— Развяжи меня! — процедил он сквозь зубы, жилы на шее вздулись. — Верни мне мой дар! Убери путы!

Голый.

Я опустилась рядом с его ногами и стянула штаны, которые всё ещё болтались на лодыжках. Забралась к нему на колени верхом, выгибаясь и двигая бёдрами, позволяя своей киске нащупывать его член.

— Я накажу тебя за это, — сказал он, будто это угроза, а не то, чего я добивалась. — Прекрати эт… м-м-м…

Я села на его член, и дрожь разлилась по телу от того, как его толщина заполняла меня, растягивая забытые мышцы.

— Ты что-то говорил?

Его глаза сомкнулись, лицо напряглось, когда он приподнял бёдра.

— Просто… убери эти тени.

— А разве это не идеальное решение? — простонала я, садясь ровнее, осторожно двигаясь на его длине, сдерживая стон от её требовательности. — Ты ведь не можешь причинить мне боль в таком положении, правда?

Он застонал, упёршись пятками в пол и двигая ногами так, чтобы приподнимать меня с каждым своим толчком.

— Развяжи меня…

Их ведь связывали в подземельях, да? Лишали всякого контроля, оставляли обнажёнными, беззащитными. И всё же он пульсировал во мне — так же, как пульсировала моя киска, когда он резал, кусал, душил… показывая правду, не всегда совместимую с логикой.

Ему это нравилось.

Или, может, он любил именно разгорающийся гнев. Воспоминание о том, как его держали в чужой власти, чтобы потом обрушить всё в одном акте чистого господства? Как довести его до этого, мм? Может быть…?

Я заскользила клитором по его твёрдому прессу, оседлав его, и потянулась рукой назад. Изогнулась, слегка повернувшись, и пустила пальцы вниз по своей заднице, смочив их в тягучей смеси между нами, к его тугим яйцам. Я обхватила гладкую кожу, ощутила тяжесть на подушечках пальцев. А пальцы продолжили скользить ниже, ниже…

Глубокий мужской стон Малира прорезал воздух, дрожь прошла по его ногам. Он раздвинул их шире, дал мне больше доступа. Сознательно? Инстинктивно?

Разметав по ветру осторожность и сомнения, я исследовала влажными пальцами область, пока не наткнулась на то, что искала. Пальцы обвели кругами, погладили… слегка проникли внутрь.

Из его рта сорвался сдавленный стон. Грудь вздымалась, глаза в шоке нашли мои, как раз в тот миг, когда он дёрнулся, все мышцы его тела натянулись под кожей. Но раз тени держали его, он мог лишь выгибаться вверх, толкаясь в меня быстрыми, неконтролируемыми толчками.

Губы скривились в оскале, но сквозь стиснутые зубы прорвался лишь очередной утробный стон, лицо исказилось от переполняющего удовольствия. Наверное, из-за того, как я дразнила его, описывая орбиты по чувствительной коже.

Я хотела проникнуть глубже, но… не могла дотянуться. Не слезая с его члена — мысль об этом вырвала из меня жалобный всхлип, я сильнее прижалась, ища больше трения.

Слоновая кость. Гладкая. Заострённая.

Я и не заметила, что всё это время смотрела на кинжал, пока другая рука не ухватила моё брошенное платье. Обернув им клинок кое-как, я получила мягкую рукоять, за которую и взялась, поднеся её к лицу.

Малир уставился на меня, но глаза расширились лишь тогда, когда я плюнула на отполированную до блеска костяную рукоять.

— Убери кинжал, Галантия.

Я не смогла удержаться от улыбки, выгнула спину и завела рукоять за себя. Когда он забился с новой силой, я снова скользнула пальцами туда, где его тело отзывалось особенно остро, задевая чувствительную точку и дразня её лёгкими движениями. Боже, как он напрягся во мне — глаза сомкнулись, и с его губ сорвался протяжный стон, обращённый прямо в потолок.

Именно тогда я приложила конец рукояти к его коже, туда, где он дрожал особенно сильно. Я водила им, лениво кружила, заставляя его тело подрагивать в такт моим дразнящим движениям. Чем больше я играла, тем тяжелее становилось его дыхание, пот выступал на лбу, а мышцы подо мной напрягались и вибрировали.

На его очередной стон я надавила чуть сильнее, и звук оборвался, превратившись в низкое, хриплое рычание. Чем дольше я вела эту игру, тем напряжённее, твёрже и острее отзывалось его тело во мне. Он дёргался, выгибался, словно не мог больше вынести ни одного мгновения — и при этом не мог насытиться.

Я задала ритм, двигаясь сама и заставляя откликаться его тело: ближе, отступая, снова надавливая, чуть поворачивая, меняя угол, пока он не начал извиваться, потеряв всякий контроль, с лицом, искажённым таким наслаждением, какого я ещё никогда не видела на нём.

— Пожалуйста… — простонал Малир, мотая головой из стороны в сторону, глядя куда угодно, только не на меня. Только не на меня. — Богиня, помоги мне. Хватит. Я сейчас… я сейчас кончу.

И что с того?

Я продолжала, всё яростнее играя с ним, чувствуя, как его тело реагирует на каждое моё движение. Его напряжение отдавалось в моих руках, мышцы напряглись, тело содрогалось от нарастающей волны удовольствия, ритм его движений становился всё более отчётливым.

Малир содрогнулся, напрягая мышцы. Они натянулись под кожей, будто телу стало тесно от того, что копилось внутри. И взорвалось в толчке его бёдер, прокатившемся вверх по позвоночнику. Он излился в меня — струя за струёй, сильными рывками, выкрикнув в агонии, и с его глаз сорвались редкие слёзы.

Глаза, наконец, встретились с моими. Широко открытые, влажные. Он не двигался, не говорил. Будто ждал моего приговора. Но кто я, чтобы судить? Женщина, наслаждающаяся болью? Да и кто вправе судить о том, как мы наслаждаемся друг другом?

Я просто швырнула кинжал куда-то в наше гнездо и закачала бёдрами, пока он всё ещё был твёрд во мне.

— Сними оковы. — Он сглотнул, и голос слегка дрогнул, когда добавил: — Верни мне мой дар.

Прислонив ладонь к его груди, я позволила дару вернуться в него. Оковы растворились сами собой, а глаза его вновь заполнились чёрной тьмой, от чего мои мышцы сжались. Возьмёт ли он меня за горло? Будет ли душить, пока зрение не затянет чёрными точками?

Когда он потянулся ко мне, я ждала пощёчины, но его пальцы лишь сомкнулись на моей шее. Малир притянул меня вниз, к своим губам. Он поцеловал меня, ладонью поглаживая мою задницу и прижимая меня к себе, усиливая давление там, где я жаждала больше всего.

— Я люблю тебя, — прошептал он сквозь поцелуи, двигая бёдрами в унисон с моими, посылая первые вспышки энергии прямо в мой клитор.

Когда я кончила, он обнял меня, крепко прижимая к себе. Так мы и остались, пока не спустилась ночь. Ничего не нужно было говорить — вся ложь стерлась между нами, остались только молча резонирующие истины.

Той ночью он взял меня снова — жёстко, с громкими шлепками по моей заднице и моими хриплыми стонами, от которых наша комната зазвучала весной.

И когда я наконец уснула на его груди, то сделала это под слова Марлы: «Только самая глубокая любовь способна причинить самую глубокую боль».

Любовь и боль.

Правда и ложь.

Свет и тьма.

Судьба и выбор.

Ничто из этого не было врагом; ничто не могло существовать без другого.

Вместе они составляли жизнь.

На горячей аэримельской черепице я смотрел в ясное ночное небо с бурдюком вина в правой руке и своей предначертанной в левой. Мышцы были слабы от жара.

— Устала?

— Да, но слишком ленива, чтобы обернуться. — Галантия приподнялась на локте, выхватила у меня бурдюк и сделала хороший глоток сладкого красного ланайского. — Я бы не отказалась переночевать прямо здесь, на крыше.

На самой большой, что венчала храм под нами.

— Это заманчиво, знаю. Но я бы не советовал. Ничто так не выбивает душу, как случайно скатиться во сне и проснуться уже во время падения.

Она отпила ещё, потом вернула мне бурдюк с равнодушным пожатием плеч.

— Тогда я обернусь.

— И, может быть, как раз вовремя, чтобы воронья стая грохнулась на землю в облаке перьев. — Я приложил бурдюк к губам, позволяя сладкому красному стекать в горло и облегчать мысли. — Поверь мне, аноалея, ты была бы не первой, кто просыпается с парой переломов.

Она повернула голову на моей груди и улыбнулась мне снизу.

— С собственного опыта говоришь?

Я усмехнулся.

— Харлен как-то раз свалился с этой крыши, когда мы были маленькими. Уснул тёплым осенним днём. Руку сломал. Ты бы видела мою мать. Ярость её была так сильна, что она хотела его отхлестать, но не смогла — он и так стонал от боли.

Она тихо рассмеялась и прижалась ко мне крепче. Эти мгновения я любил больше всего. Тихие, когда слов мало, но сказано много. Когда мы заплетали друг другу волосы, делили еду, держали друг друга, засыпая. Обыденные вещи. Ведь в жизни куда больше обыденных мгновений, чем особенных, и я был жаден. Жаден проживать их все с той девочкой, что завладела моим сердцем с первого взгляда.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказала она.

— Правда?

— Угу. — Чуть повернувшись, чтобы дотянуться до сумки на поясе платья, она достала браслет — нет, ожерелье — и помахала им у меня перед глазами. — Мой аноа всё время приносит мне осколки аэримеля, так что я сделала это для тебя. Взамен амулета, который ты столько лет хранил за меня.

Жар черепицы пробрался глубже, до самого сердца, заливая его чувством, что я любим. Я провёл пальцами по осколкам аэримеля, закреплённым в медных, кажется, гнёздах и подвешенным на кожаный шнур. Мой первый подарок на ухаживания.

Одно это делало его самым драгоценным из всего, что я когда-либо получал. Но в тот миг она подарила мне ещё кое-что, отчего у меня перехватило дыхание: просунула свои голые пальчики под мою икру, и даже кожа брюк не могла укрыть меня от их ледяного холода. Да я и не хотел.

Я надел ожерелье, позволяя ему скользнуть на шею, и прижал ногу, чтобы согреть её.

— Красиво. Спасибо.

Она придвинулась ещё ближе. Крыша всё ещё хранила тепло после солнечного весеннего дня, но здесь, наверху, тянуло прохладой. Рядом, у самого края, наши аноа жались друг к другу — белая птичка между двумя чёрными самцами. Оба нежно чистили её перья, издавая тихое воркование. Пока где-то в темноте не шевельнулась крупная птица — сова, наверное, — и тогда они растворились и вернулись к нам.

Галантия раздула ноздри.

— Чуешь запах?

Я не сдержал улыбки — этот вопрос теперь звучал от неё по несколько раз в неделю, пока она привыкала к обострённым чувствам.

— Не скажу, что да.

— Запечённые яблоки с коричневым сахаром, — сказала она и посмотрела в сторону крепости, хоть отсюда её всё равно невозможно было разглядеть, даже если Вальтарис снова сиял — ни одно окно не оставалось тёмным ночью. — Думаешь, Марла снова запекла яблоки?

— Есть только один способ узнать, — ответил я.

Она медленно поднялась и глянула на меня сверху вниз, надевая обувь.

— Идёшь?

— Чуть позже. Я бы остался ещё ненадолго, если не возражаешь.

— Значит, мне яблок больше достанется. — Она пожала плечами, её голос скользнул между белыми и чёрными перьями, и она взмыла в воздух, забирая с собой аноа Себиана.

Я смотрел ей вслед — её вороньей стае, где чёрный ворон едва поспевал за пятью белыми, — и улыбался небу.

— Надеюсь, ты сейчас это видел. Уверен, она уже сотню раз просовывала свои пальцы под мою икру, пока я спал. Я рад, что хоть раз застал это в яви. Но, брат, как ты терпел это? Её пальцы просто ледяные.

Себиан не ответил.

Но это было не важно.

Я знал, что он слушал, смотрел, наверное, ржал до усрачки каждый раз, когда мы с Галантией спорили из-за самых нелепых вещей, только чтобы через пять минут начать трахаться.

Иногда нежно.

Чаще — грубо.

Так, что её задница краснела, голос садился, а киска ныла. Но я не Домрен. Я всегда целовал её между этим, говорил, как сильно люблю, уверял, что позабочусь о ней после. И всегда заботился — мыл её, смазывал мазью следы, что оставила моя любовь. Потом целовал и держал её в объятиях, пока она засыпала.

Теперь она всегда лапает меня, если поза позволяет. И я позволяю, принимаю то удовольствие, что она хочет мне дать. И иногда, лишь иногда, позволяю играть пальцами или любым гладким предметом, оказавшимся под рукой. Злости больше не было. Стыда больше не было. Потому что она не Брисден.

Со мной всё в порядке.

С ней всё в порядке.

А может, с нами обоими и было что-то не так, но кого это волновало? Даже если мы оба были сломаны, то, будучи собранными заново, её трещины совпали с моими.

— Я заставил её плакать, знаешь, — пробормотал я. — Две недели назад она вдруг перестала обращаться, и мы все решили, что она понесла. Разумеется, она свалила вину на меня, мол, я лишил её способности летать. Трудно было не рассмеяться, глядя, как её переполняют чувства — слёзы ручьём по лицу, будто она и не была охотно замешана в том, что случилось.

Я сделал ещё глоток вина.

— Это привело нас к разговору о именах. Для девочки — Валора. Для мальчика — Куэлин. Звучит знакомо, не так ли? Именно так ты хотел назвать своего первенца, если бы тот выжил, как рассказал нам Аскер. Она не беременна, так что, возможно, это был просто стресс. Но всё равно это показало мне, что с ребёнком надо повременить, и я не против. Она ещё столько всего хочет увидеть. После того, как она выросла в изоляции, я не могу лишить её этого. Так что мы решили пожить немного для себя. Надеюсь, ты не против, что мы выбрали эти имена и назовём ими наших детей, когда придёт время.

Я медленно сел, почти застонал от того, как быстро из спины ушло тепло, и кинул бурдюк с крыши.

— Как только ветра улягутся, я отвезу её в Ланай. Покажу, откуда ты родом. — Я поднялся и приготовился обернуться, но не удержался и снова взглянул в небо. — Спасибо за всё, что ты сделал для нас.

Моё обращение шло медленно — то ли от ленивого жара, то ли от слишком большого количества вина, — унося нас вдоль по Смоляной дороге. Мы обогнули утёс, затем спикировали вдоль скалы. Один вираж влево — и вот мы у подземелий, выдолбленных в одной из старых, заброшенных шахт. Место, куда Галантия пока не добралась во время своих бесконечных вылазок. К счастью.

Одинокий страж поклонился, когда я обернулся и прошёл мимо. И даже эта предосторожность, наверное, была лишней. В людях мне нравилось одно: они не умели летать, а значит, их легко ловить и ещё легче держать взаперти. Никакой нужды в туго сплетённой стали, железных сетях или канатах.

Всего три крюка и вороны.

Я зашагал к последней камере справа, радуясь, что я не следопыт. Как тюремщик умудрялся дышать в вони мочи, дерьма и гнили — уму непостижимо.

Мой взгляд скользнул по бесформенной глыбе мяса, что болталась на цепях посреди комнаты.

— Он мёртв?

— Нет, ваше высочество, — ответил тюремщик, размешивающий на столе под светом свечи новую пасту из растолчённых семян и сала. — Просто отключился от лихорадки.

То, что ещё пару недель назад вызвало бы у меня ухмылку, теперь лишь… раздражало. Столько лет я представлял, какими способами буду мучить Брисдена. Какое удовольствие испытаю, сделав его шлюхой для вещей куда худших, чем то, что испытал я. И да, это было о-о-очень приятно…

…день-два.

Пока я не пришёл сюда в очередной раз утолить ненависть, а вернувшись в замок, не узнал, что пропустил момент, когда Галантия впервые попала в цель из лука Себиана. Или ту ночь, когда я вернулся в наше гнездо, а она всё ещё не спала, потому что её мучил кошмар, и ждала, пока я прижму её к себе, прежде чем решиться снова закрыть глаза. И ещё кучу других обыденных, но оттого ещё более бесценных моментов.

А я их упустил.

Свет. Радость. Любовь.

Я прикрыл рот и нос рукавом, подходя ближе к Брисдену. Даже при тусклом свете было видно, как кожа вокруг плеч воспалена. Неудивительно: почти весь его вес держался на крюках, вбитых в плоть. Третий уходил в его жопу и выходил снова в районе, где раньше был его член.

Именно — был…

Я отмахнулся рукой, прогоняя ворон, сидевших на его бёдрах и заднице. Сначала я пробовал ворон, оставшихся от чужой стаи, но, увы, наш размах крыльев занимал слишком много места. Вороны были куда меньше… и куда больше любили падаль!

Вот так теперь выглядела его жопа — смрад гнили и личинки, копошащиеся в изъеденном отверстии. Это вызывало у меня волну тошноты. Брисден был не более чем мёртвым мясом и давно бы уже сдох, если бы я не велел целителям поддерживать его жизнь. Но зачем? В этот самый момент Галантия могла наслаждаться миской пюре из яблок в хорошей компании.

Я мог бы быть там.

Да, я мог бы быть там, обнимать её, слушать рассказы Аскера о том, каким я был мальчишкой, или чему он меня тогда учил. А вместо этого я… смотрел на жопу Брисдена. Если это вообще ещё можно было так назвать…

Когда тюремщик подошёл с кожаной воронкой, наполненной смесью сала и семян, я присел рядом с покрасневшим лицом Брисдена. Я вглядывался в его закрытые глаза, ожидая прилива восторга, когда воронку вонзят ему в зад. Или чувства справедливости, когда его глаза распахнутся, и он издаст хрип, пока тюремщик выжимает смесь в его прямую кишку. Хотя бы тени удовлетворения, когда вороны снова слетятся, вонзая острые клювы в его задницу, превращая её в трапезу.

Но ничего подобного не произошло.

А вдруг Марла и правда сделала яблочное пюре?

— Мне это начинает надоедать, — сказал я, удерживая взгляд Брисдена, хотя был почти уверен, что его разум уже слишком далеко, чтобы осознать, кто делает с ним всё это, пока он вопит от боли. Нет, не вопит — в основном хрипит. Наверное, потому что я заткнул ему рот высушенными в соли ошмётками его же члена. — Десять лет я думал, что это принесёт мне радость. Но нет. Здесь есть только ненависть. И даже она уже мне наскучила. — Я коротко кивнул тюремщику. — Больше никаких целителей. Когда он сдохнет — избавься от тела. Уведомлять меня не нужно.

Я откинул прядь его коричневых, засаленных волос за ухо — так же, как он когда-то делал со мной.

— Этот красивый мальчик Ворон теперь пойдёт есть яблочную пюрешку. Кар-кар. Кар-кар.

Персонажи

⁴ Фланкировать — прикрывать с флангов (сбоку), располагаться или действовать по бокам от кого-то или чего-то.