Меня хватают как раз в тот момент, когда я заворачиваю за угол здания универа, направляясь в кофейню, расположенную неподалеку. Там мы с Алинкой часто после пар сидим и пьем кофе, делимся впечатлениями от очередного прожитого учебного ужаса, болтаем обо всем на свете. Отдыхаем душой, короче говоря.

Когда меня резко дергают за локоть и, не дав даже вскрикнуть, волокут в темный непросматриваемый с дороги уголок у забора, я как раз предвкушаю тот самый отдых.

Именно потому, что контраст слишком сильный, а нападение — слишком внезапное, я и не издаю ни звука.

Да какой там звук! Я даже дышать не могу!

Ощутив за спиной холодный камень забора, машинально упираю ладони в своего захватчика, чувствуя под пальцами тот же камень. Только горячий теперь.

Открываю рот, чтоб закричать наконец-то, но рот мне надежно запечатывает здоровенная жесткая ладонь.

— Ти-ха-а-а… — хриплый злой шепот на ухо, от горячего дыхания по коже дрожь! И эта дрожь усиливается, потому что я узнаю того, кто меня утащил!

Байматов! Гад! Как посмел?

Осознав, что похититель — не непонятный и оттого жуткий маньяк, а вполне себе понятный, хотя тоже маньяк, этого не отнять, я набираюсь сил и уверенности в себе, дергаюсь злобно, заряжаю свободной рукой по наглой небритой роже, раз, потом еще и еще, пока мое запястье не перехватывают и не сжимают. Сильно, властно, но не больно.

— Тиха, говорю! — рычание становится злее и раздраженнее, не нравится ему, что я сопротивляюсь? Сейчас еще больше не понравится!

Мычу, пытаюсь укусить зажимающую губы ладонь, извиваюсь, выдираясь из жестких лап, но добиваюсь лишь того, что на меня наваливаются всем мощным телом, прижимая к забору так, что даже двинуться не могу теперь.

Осознав проигрышность своего положения, замираю, тяжело дыша и злобно глядя в лицо Байматова.

Тот тоже тяжело дышит, пялится на меня своими темными жуткими глазами. Что, гад, не понравилось тебе? Вот то-то же!

Мы стоим, прижавшись друг к другу, и только теперь до меня начинает доходить вся скандальность ситуации. Место, хоть и уединенное, но не совсем! Сюда парни курить бегают. И в любой момент кто-то может прийти! И увидеть нас… Вот так! Всевышний, позора не оберешься! Как мне потом перед родными оправдываться? Людям в глаза смотреть?

Окончательно замираю, уже пугаясь и даже не мыча, в надежде, что Байматов сейчас меня отпустит.

Но он почему-то не торопится.

Стоит, прижав меня всем телом к забору, нависает, давит массой. И взглядом своим буровит! И ладонь от лица не убирает! Что его, заклинило, что ли?

Моргаю, тихонько толкаю второй, пока еще свободной ладонью в мощную грудь. Боже, какой огромный… Столько мяса наел, шайтан!

— Не будешь кричать? — хрипит он, и его горячее дыхание опять тревожит дурацкие мурашки по коже.

Моргаю положительно.

Не буду.

Пусти только, демон.

Байматов аккуратно убирает ладонь от моих губ, но сам почему-то не отодвигается. Так и стоит, навалившись на меня совершенно непристойно, дышит тяжело.

Чтоб хоть чуть-чуть обозначить границы, снова упираюсь обеими руками в его грудь, толкаю.

Отстраняется, с видимой неохотой.

— Ты с ума сошел? — возмущаюсь я, — что творишь?

— Это ты что творишь? — тихо рычит он, скалясь зло и возбужденно, темные глаза пылают яростью, — что рядом с тобой делал тот глист в подгузниках?

— Какой еще глист? — моему удивлению нет предела, моргаю в шоке.

А Байматов достает телефон и показывает мне фотку. На ней я и мой однокурсник Дерек, приехавший не так давно из Австралии. Мы с ним нормально общаемся, потому что он плохо знает русский и совсем не знает наш язык, а я неплохо владею английским. Ко мне его куратор прикрепила, чтоб помогла адаптироваться.

— Этот!

Смотрю на фото, где мы с Дереком улыбаемся друг другу, стоя рядом и глядя в экран телефона… А ведь Дерека сегодня увезли в больницу…

Неверяще поднимаю взгляд на Байматова:

— Ты что? Это ты его, что ли?

Байматов молчит. И скалится только.

Уй… Дура-а-ак… Шайтан проклятый…

— Байматов, это — мой подопечный! Мне его куратор прикрепила, сегодня! Он из Австралии! Как ты меня достал, Байматов! Как ты мне надоел! Ты что ему сделал?

— Не важно, — этот упертый осел даже не пытается сделать вид, что сожалеет, продолжает скалиться и нависать надо мной. — Главное, что теперь он к тебе не подойдет. А ты должна была сказать куратору, что ты — невеста! Просватанная!

— Да с чего ты это взял, Данияр? — горестно взревываю я, толкая еще сильнее каменную грудь, в безнадежной попытке вырваться, — я — не твоя невеста! Не твоя! И никогда ею не буду!

Теперь оба мои запястья перехватывает огромная крепкая ладонь, Байматов держит, не позволяя мне дернуться, смотрит серьезно и напряженно:

— Моя, я сказал тебе уже это. Моя. Никого рядом не будет, поняла? Никогда. Если хочешь кому-то плохого, просто начни ему улыбаться…

Я изнемогаю от горячего его шепота, от жесткого хвата тяжелых ладоней, кровь бросается в лицо. Я чувствую себя в такие моменты невероятно беспомощной. Прямо, как в тот день, когда этот шайтан первый раз подошел ко мне и при всех заявил, что я — его.

И переубедить его с той поры так и не получилось.

— Мой… Отец никогда не позволит. Понял? И я не позволю! — из последних сил шепчу я, стараясь быть твердой и смотреть на Байматова с уверенностью, которую вообще не чувствую.

— Тогда я украду тебя, Мадина, — спокойно отвечает мне Данияр, словно это — самое обычное, решенное дело. — И сделаю своей.

Всевышний, он невыносим! Больной!

— Отпусти немедленно!

Байматов отпускает.

Отступает на шаг.

Не веря, дергаюсь в сторону, мгновенно уходя на расстояние, где он меня не сможет схватить.

— Ты не сможешь долго бегать, Мадина, — раздается мне вслед спокойное.

Ничего не отвечаю, все мои силы остались там, у забора, когда я пыталась противостоять звериному хищному напору.

Просто несусь с дикой скоростью прочь, словно принцесса Зейра от людоеда-извращенца Абу-ибн-Абу. И в кофейню забегаю на сверхзвуковой буквально.

Падаю за столик к уже ожидающей меня Алинке и только теперь, кажется, делаю первый за все время дороги вдох.

Перед глазами темные круги, в голове такой шум, что, кажется, лопнет она сейчас. Сердце дико стучит, никак не могу успокоить.

— Ты чего такая? — удивленно спрашивает Алинка, — словно за тобой шайтан гнался…

Ох, если бы просто шайтан…

— Мадина, ты идёшь? — Алина тянет меня за рукав, пока я отвлекаюсь на экран своего смартфона.

— Иду-у, — протягиваю, вздыхая, и блокирую экран.

Натан прислал сообщение. В груди сразу тепло становится. Пишет, что скучает, а знал бы он, как скучаю я! Сердце трещинами.

— Давай скорее, — моя новая подруга поправляет свой красивый небесно-голубой платок и тянет меня за руку в сторону лестницы на второй этаж.

Я тороплюсь, внимательно глядя под ноги, потому что в таком потоке людей недолго споткнуться. Лестница забита народом. Перемена. Телефон в руке вздрагивает, и в груди снова разливается солнечными лучами теплота. Натан ответил.

Я пробираюсь сквозь толпу, стараясь не наступить никому на ноги. Алина впереди — тоненькая, быстрая, уверенная. Удивительно, как она всегда знает, куда идти. Я пока ориентируюсь здесь хуже, чем первокурсница, хотя уже вторая неделя учёбы пошла.

Для меня — всё новое.

Новый город.

Новый университет.

Новая жизнь.

Всё с чистого листа.

Мне двадцать лет, и вообще-то, я учусь на третьем курсе главного медицинского университета республики, но в этом университете — я новичок. Перевелась.

До этого был МГМУ. Москва. Высотки, метро, пробки, кофе на вынос, свобода и снег, который вечно превращался в грязь.

Там остались подруги. Места. Воспоминания. И там остался Натан — мой парень, с которым мы начали встречаться всего месяц назад, и с которым мечтали пожениться после того, как закончим учёбу.

А здесь — солнце, горы, шум базара, акцент, который до сих пор немного режет слух, и взгляды. Очень много взглядов.

Здесь я не "одна из", здесь я "вот та, которая из Москвы". Слишком прямая. Слишком открытая. Слишком, как будто, “не такая”.

А ведь я родилась здесь!

Правда, пробыла ровно год, пока родители не забрали меня в столицу. Тогда мой отец, молодой хирург, только начинал свой путь в медицине. Теперь у него за спиной сотни спасённых жизней, репутация, хороший заработок — он крепко стоит на ногах.

И всё было хорошо.

Налаженная жизнь, квартира, планы…

Мы даже собирались летом на море. Но внезапно с родины пришла ужасная новость. Дедушка слёг. Серьёзно. Без предупреждения.

Надежды на его выздоровление были мизерными.

И отец решил, что нам пора домой.

Мама согласилась. Она никогда мужу не перечила, у нас так не принято. Да и рада была даже, наверно.

В Москве, шумной, огромной, маме было не очень комфортно.

А здесь…

Она вообще здесь выросла — у неё до сих пор тут полшколы живёт, и все друг друга помнят. А ещё ей предложили место заведующей отделением недоношенных и патологии новорожденных в республиканской клинической детской больнице.

А я? Я — как чемодан с колёсиками.

Где родители, там и я.

По крайней мере, пока не закончу университет и не стану врачом-педиатром, как мама. И не выйду замуж за любимого человека.

Несмотря на мои двадцать лет и возможности семьи, остаться одной в столице мне никто не позволил.

И вот теперь я снова здесь. На родине. На той самой, которую я знаю по рассказам и старым фото, но чувствую себя в ней туристкой. Потому что так ни разу и не побывала тут после нашего отъезда.

И теперь словно в новом мире оказалась, настолько далеком от моего, что даже страшновато становится временами.

Меня заставили пересмотреть свой гардероб. Вплоть до головных уборов.

Открытые плечи, короткие юбки я и без того не носила, даже в Москве, соблюдая приличия, прочно вбиваемые родителями с самого детства, но как-то теперь все строже стало.

Конечно, мои родители всегда были верующими, да. Но в меру.

Мама надевала платок только в мечеть, папа соблюдал пост в Рамадан, но, скажем так, наша семья была светская. У нас дома не запрещали носить джинсы, слушать музыку или встречаться с друзьями на концертах.

Я спокойно могла загорать на пляже, в слитном закрытом купальнике, конечно, но без нареканий.

И ходить в кафе с подружками, главное, не задерживаться надолго.

И вообще… Свободной себя чувствовала.

А тут… Тут все совсем иначе. Даже в универе. Особенно в универе.

Многие девочки здесь носят платки каждый день. Скромно одеты, не красятся почти. Взгляды — внимательные, изучающие. Парни стараются не садиться рядом, а если садятся — будто извиняются за это. И не то чтобы мне это мешало. Просто я всё время чувствую, будто не туда попала. Будто действую немного не по инструкции.

— Ты опять задумалась, — Алина говорит мягко, с улыбкой. Она уже привыкла к моим внутренним отключениям. — Не переживай. Тут всё скоро станет привычным.

— Ага. Как мозоли от новых ботинок, — бормочу в ответ, но улыбаюсь.

Она правда хорошая. Мы быстро нашли общий язык — возможно, потому что Алина не смотрит на меня как на инопланетянку. Она просто принимает. Без лишних вопросов. Или потому что у неё в глазах постоянное спокойствие. Как у человека, который уже понял, чего хочет от жизни.

Мы поднимаемся к нужной аудитории. Поток студентов расходится, кто куда. В группе меня уже запомнили и, пожалуй, приняли. Не то чтобы с восторгом, но и без враждебности. Просто как факт: Мадина. Перевелась из Москвы.

Отец настоял, чтобы я продолжила учиться. Пусть и не в таком престижном месте, зато рядом с семьёй. В случае чего — могу помочь. А может, наоборот: родители смогут подхватить меня, если я совсем растеряюсь.

Хотя... теряться я не привыкла. Я — из тех, кто сначала идёт, а потом уже смотрит, куда.

Мы заходим в аудиторию — просторную, с высокими потолками и почти вытертым паркетом. Воздух пахнет чем-то сухим и немного затхлым, как в любой старой аудитории.

Студенты рассаживаются: кто ближе к выходу, кто у окна. Я, как обычно, выбираю середину — так можно и слышать, и остаться незаметной.

Алина садится рядом. Достаёт тетрадь с идеально выведенными заголовками — у неё даже конспекты какие-то очень эстетичные. Я на её фоне чувствую себя машей-растеряшей, потому что уже три минуты ищу в рюкзаке ручку.

Преподаватель входит в аудиторию с ворохом бумаг, пара человек ещё заскакивают с запыхавшимися лицами, пока не хлопает дверь и не наступает то самое утреннее полубессознательное ожидание лекции.

Я почти залипаю — от жары, от недосыпа, от внутреннего беспокойства. Телефон в сумке, но мысли всё равно крутятся вокруг Натана.

Что он сейчас делает? Думает ли обо мне? Или… уже в своей новой жизни?

Внезапно сзади поднимается легкий шорох. Как будто ветер прошёлся по комнате, хотя окна закрыты. И тишина. Та самая, настораживающая. Та, которая наступает не просто так.

Я поднимаю голову и сразу чувствую: что-то изменилось. Просто ощущаю кожей. В воздухе стало тесно, как будто кто-то вытянул из него кислород.

В дверях я вижу силуэт.

Парень.

Высокий. Тёмная рубашка, широкие крепкие плечи, уверенная, лениво-хищная походка.

Он входит не спеша, и… толпа расступается. Да-да, буквально. Люди на амфитеатре лекционного зала двигаются в стороны, освобождая проход.

Я замираю. Даже не моргаю. Внутри всё становится странно тихо. Тишина — абсолютная. Даже сердце, кажется, решает замереть.

Он идёт мимо рядов, вообще не глядя по сторонам. Но когда подходит ближе — вдруг останавливается. И поворачивает голову.

Наши взгляды встречаются.

Он смотрит на меня. Прямо. Долго. Без стеснения.

Не как на человека. А как на… цель?

— Это кто? — шепчу, не отрывая взгляда, когда эта здоровенная машина всё же отводит взгляд и спускается ниже, на самый первый ряд, к столу преподавателя.

— Данияр Байматов, — отвечает Алина таким же шёпотом, почти не шевеля губами. — Старшекурсник. Он учится на стоматологическом, у его отца целая сеть клиник, и Данияр заведует одной из самых крупных. И…

— Что? — смотрю на Алину, которая, кажется, побледнела.

— Он… опасный, Мадина. Очень. Только не смотри на него так.

Я же, наоборот, не могу не смотреть. Он будто магнитом притягивает.

Байматов стоит, о чем-то разговаривает с преподавателем, что-то внимательно слушает, склонившись к невысокому профессору, словно огромный медведь к случайно забредшему в его владения леснику.

У Байматова невероятно широкие плечи, мощный загривок, рукава темной рубашки подвернуты к локтям, и всем видно, что его жилистые предплечья забиты вязью затейливых татуировок.

Он вообще смотрится очень… взросло.

Конечно, я знаю, что мои соотечественники взрослеют быстро, и, бывает, уже в пятнадцать выглядят на все двадцать или двадцать пять. Но тут что-то такое… Если старший курс, то ему сейчас года двадцать три - двадцать четыре, получается? А выглядит на все двадцать восемь…

И, главное, что, помимо этой взрослости, он еще и очень такой… Брутальный. Да. Вот оно, правильное слово.

И дело не только во внешности, но и в моторике, в спокойном тягучем нечитаемом взгляде, в лениво-плавных, хищных каких-то движениях, развороте головы…

И глаза у него — темные. И такие…

Ой, мама!

Смотрит!

Прямо на меня смотрит!

Пойманная с поличным, я краснею, кажется, всей кожей!

И почему-то не могу отвести взгляда.

Смотрю на него, словно завороженная медленным плавным змеиным танцем. Или кружением дервишей на восточном базаре.

В голове пусто-пусто. Дышать тяжело становится, а внутри что-то щелкает. Словно невидимый замок на пока еще невидимой клетке.

Зачем он так?.. Смотрит…

Байматов первый отводит глаза.

Я выдыхаю, ощущая, словно меня только отпустили. С линии огня убрали.

Торопливо отворачиваюсь, делая вид, что очень сильно занята копошением в сумочке, а сама пытаюсь привести эмоции в порядок.

Байматов еще что-то минуты две выясняет с преподавателем, а затем покидает аудиторию, даже не глянув ни на кого больше. И на меня, в том числе.

Наверно, можно выдыхать и радоваться?

Но почему не отпускает тяжёлое, гнетущее ощущение, будто… меня пометили?

Всю пару я сижу в напряжении, даже особо не вслушиваюсь в то, что говорит преподаватель. Мою рассеянность заметно со стороны, Алина периодически тревожно посматривает, но ничего не говорит.

А я все никак отойти не могу от произошедшего. Хотя, казалось бы, ну что такого произошло?

В конце концов, что, на меня раньше не смотрели, что ли? Смотрели… И побольше даже. И очень нагло. И приставали! Я же не в безвоздушном пространстве жила, Москва — большой город! И университет, в котором я училась, тоже не маленький. Всякое было.

Но чтоб вот так…

Наверно, это просто мое внутреннее состояние, стресс, может… Я сама не понимаю, а организм реагирует на переезд, болезнь деда, хоть я его и не знаю толком, видела несколько раз в жизни до нашего переезда сюда, но все же родной человек…

И расставание с Натаном…

Это — первые мои такие серьезные отношения, и так все обрывается…

Точнее, ничего и не обрывается!

Мы с Натаном поклялись, что будем вместе! Что будем поддерживать связь, летать друг к другу!

Конечно, о дальнейших планах на жизнь не заговаривали еще, но я уверена, что у него ко мне все серьезно! Как и у меня к нему!

После пары я открываю наш с Натаном чат, отправляю милое сердечко. Просто хочется от него ответа. Реакции. Чтоб знать, что меня любят. И ждут.

Натан не отвечает, и настроение мое снова падает.

— Так, у тебя сахар упал, — авторитетно заявляет Алина, — пошли в столовую.

Киваю уныло. Мне без разницы сейчас, куда.

Иду, думая о том, что Натан сейчас там, на парах… И у него, возможно, тоже перерыв. И много девчонок вокруг. Нет, конечно, любит он меня, я уверена, но… Столько соблазна… А я далеко.

А он такой красивый…

— Булочку! — командует Алина, снова возвращая меня к реальности, — и чай! Вот! И еще вот этот салатик. Восполнить запас витаминов.

— Ты прямо как будущий медик говоришь, — улыбаюсь я.

— А кто ж еще? — удивляется Алина, — конечно, медик! Я тебе говорила, что летом буду практиковаться у папы?

— Ого-о-о! — уважительно тяну я.

Папа Алины — заведующий терапевтическим отделением в одной из больниц города.

— Да, — кивает Алина, сияя счастливой улыбкой и становясь невероятно хорошенькой, прямо восточная красавица. И платок ей так идет. — Конечно, на полставки, и не в терапии, а в детском. Но я так рада! Очень хочу! А то наши многие уже с первого курса подрабатывают! А меня никуда не пускали. Еле уговорила!

Болтая, мы идем к столику, садимся. Я ем, пью сладкий чай, слушаю болтовню Алины и прямо-таки чувствую, как настроение поднимается. Точно, это просто недостаток сахара… Ну, и Байматов, конечно, тот еще зверь… Взгляд такой… Бр-р-р…

Отмечаю, что теперь произошедшее вспоминается уже без тягостного ужасного ощущения давления, успокаиваюсь еще больше.

А потом телефон светится входящим от Натана.

— Привет! — радостно выдыхаю я в трубку.

— Привет, малышка, — теплый голос Натана согревает бальзамом по душе. Так нежно… До слез. — Прости, у нас была лекция у Меркулова. А он, сама знаешь…

— Да-а-а… — тяну я, не сдерживая счастливую улыбку. Алина наблюдает за мной, тоже улыбается, явно радуясь, что мое настроение улучшилось. — Боже… Я даже по этому упырю скучаю!

— Эй, малышка, я начинаю ревновать! — Смеется Натан. — Ты только по мне должна скучать! Скучаешь?

— Конечно! — Я ловлю любопытный взгляд Алины, понижаю голос. — Но мне неудобно говорить…

— Тогда напиши мне, как ты скучаешь… — голос Натана становится ниже и чувственней, — а лучше… Пришли фото.

— Сейчас не могу. Я в столовой.

— Тогда потом, хорошо? Перед сном. Пришлешь?

Ох… Этот тон… У меня мурашки по коже скачут! И щеки краснеют.

В этот момент замечаю, что Алина уже не улыбается, а смотрит куда-то поверх моей головы, разворачиваюсь резко и замираю: прямо напротив, на расстоянии вытянутой руки, стоит Байматов. В руках у него телефон, но он не смотрит на экран. Только на меня смотрит.

И столько яростного недовольства в его взгляде, что мне становится не по себе. Мурашки колючие сразу по плечам бегут, и мне хочется обхватить себя руками.

— Помнишь, как ты мне присылала? — урчит в трубку Натан, но я уже не слышу его, настолько в шоке от ситуации. — Глаза… Губки… Помнишь?

Мне становится одновременно жарко и холодно, от двусмысленности положения. Я смотрю на парня и одновременно ласково и на грани фривольности общаюсь по телефону с другим! Это просто верх разврата!

А если Байматов что-то услышал?

— Малыш… — продолжает Натан, и в другое время я бы краснела, бледнела и горела от смущения и непонятного, острого возбуждения, которое всегда приносил его голос, но сейчас… Сейчас у меня куда более яркие эмоции! И куда более запретные!

— Прости… Я должна бежать… Перезвоню.

Я поспешно отключаюсь и также поспешно отворачиваюсь.

— Всевышний… — шепчет испуганно Алина, — я не поняла, это что было такое?

— Он стоит еще? — едва шевеля губами, спрашиваю я.

Хотя, чего спрашивать?

И без того все прекрасно ощущаю! Затылком буквально! Аж мелкие волоски на шее дыбом встают.

А Байматов так и стоит! Смотрит!

Ужас какой!

Алина кивает. Глаза ее, темные влажные маслины, становятся еще больше.

Она смотрит за мою спину!

Что там происходит???

Я снова хочу обернуться, хоть и страшно до ужаса почему-то, но в этот момент ощущаю Байматова прямо рядом! Он касается моего плеча, вскользь, наклоняется… Что он хочет?..

— Сумка твоя… — хриплый жесткий голос раздается прямо возле уха. Словно звериный рык за спиной. И дыхание хищника, готового вцепиться в холку своей добычи… — упала.

В полном шоке смотрю сначала на сумку, действительно свалившуюся со спинки стула и теперь возвращенную на сиденье соседнего, затем поднимаю взгляд выше — вскользь по мускулистой смуглой руке с ярко выраженными венами. Явно этот парень много занимается спортом… Затем — еще выше — к широченной груди, обтянутой футболкой. И торможу на серьезном лице, только сейчас, впервые, рассматривая пристально Данияра Байматова.

Он… Хищный. Вот правильное слово. Хищный. Лицо воина, такие в нашем народе в древности высекали на чеканках, восхваляющих вождей и героев. Мужественные черты, сжатые сурово губы, небритость. И темный, властный взгляд.

Он вообще не юноша уже, хоть и учится на последнем курсе.

Он — мужчина.

И мне рядом с ним страшно.

Не хочется попасть в прицел его внимания.

— Спасибо… — шепчу я.

В этот момент снова загорается экран телефона, высвечивая фото улыбающегося Натана. И его сообщение: “Люблю тебя, малыш”.

Байматов видит и фото, и сообщение.

Взгляд его остреет, а скулы становятся каменными.

— Будь внимательнее, — говорит он.

И отходит.

А я моргаю и поворачиваюсь к молча наблюдающей за нами Алине.

Что это было вообще?

К чему относилось это его “Будь внимательнее?”

Всевышний, сплошные стрессы сегодня!

_________________________________________________

Девочки, офигенные визуалы от Танюши ( дорогая, люблю тебя, ты же в курсе?) Шикарный и опасный Байматов Данияр

Когда я захожу домой, первым делом снимаю обувь и медленно выдыхаю: наконец-то я дома и могу расслабиться. А то день выдался, мягко говоря, напряжённым.

Пахнет вкусно. Мама сегодня вернулась раньше домой, она ездила на совещание в минздрав, а после сразу домой, наверное.

— Мадина, ты пришла? — мама выходит из кухни, смотрит на меня, тепло улыбаясь. — Переодевайся, скоро отец вернётся, ужинать будем.

Киваю, хотя она меня уже не видит — на кухню вернулась, скидываю сумку и иду в ванную. Мою руки. Умываюсь. Смотрю на своё отражение в зеркале и внезапно ловлю себя на мысли, что я сегодня выгляжу какой-то… бледной. Устала, наверное.

Едва выхожу, навстречу из гостиной выбегает, помахивая обрубком хвоста, Айрик — моё пёс породы доберман.

— Привет, дружочек, — треплю его за холку и позволяю облизать моё щёку. Кто-то скажет фу, но Айрик — мой друг. Его мне отец подарил на пятнадцать лет, когда я с отличием закончила девятый класс. И с тех пор мы вместе. — Ты как тут? Привыкаешь к новому дому?

Дом у нас шикарный. Частный, в хорошем коттеджном посёлке. Намного более просторный, чем квартира в Москве. Светлый, не перегруженный деталями. Мама не особо любит восточный шик, она больше предпочитает минимализм, чтобы воздуха было больше. И я с ней абсолютно солидарна.

А ещё есть терраса и сад. Это то, что хоть немного скрашивает мою тоску по Москве.

— Поможешь салат нарезать? — спрашивает мама, когда я вхожу на кухню. — И зелень — вот тут, в миске.

Я молча киваю и берусь за дело. За окном уже темнеет, в доме тепло и тихо. Через полчаса возвращается и отец. Как всегда, собранный и строгий. Он у меня вообще очень красивый мужчина, высокий, подтянутый, плечи широкие, выправка, как у военного. Но сейчас в глазах видна лёгкая тень усталости. Наверное, операции выдались непростыми.

Папа улыбается сразу, как только видит меня.

— Здравствуй, дочка. Как день прошёл?

— Привет, папа, — улыбаюсь отцу, подставив лоб для поцелуя. — Всё нормально. Устала немного.

Мы с мамой ставим еду на стол, пока отец уходит переодеться и вымыть руки, потом усаживаемся за большой дубовый стол — всё, как всегда: тарелки с пловом, свежие овощи, чайник с зелёным чаем, вазочка с урюком. Папа вздыхает, пробует плов и кивает одобрительно.

— Отлично получилось, Нафиса. Спасибо.

Мама улыбается, опустив глаза, а я сижу и делаю вид, что ем. Потому что на самом деле есть не хочется. Совсем.

Почему-то именно за столом накатывают воспоминания о самых тревожащих событиях сегодняшнего дня.

Встреча с Байматовым, конечно, на первом месте. И в аудитории, и потом, в столовой. И после…

После пар мы с Алиной пошли на автобусную остановку мимо парковки возле университета. Болтали, обсуждали, какие дисциплины по выбору мы с ней хотим выбрать. Это важно, потому что завтра куратору нужно сообщить о своем выборе, чтобы она подала заявку в деканат.

— Давай пойдём на амбулаторную хирургию детского возраста, — предложила Алина. — Мне кажется, там будет интересно. Да и преподаватель там… видела, какой?

Она смущённо опустила взгляд, а у меня это мимолётное движение вызвало улыбку.

— А я бы взяла вариативный курс по массажу, — пожала я плечами. — Но идея с амбулаторной хирургией мне тоже нравится.

Мы так и шли, болтали, а потом я совершенно случайно повернулась в сторону университетской парковки. Там было уже не так много машин, но одна тут же бросилась в глаза — спортивная чёрная тачка. Чистая, дорогая, покрыта матовой краской. Будто только из салона.

Но не сам автомобиль зацепил меня, а его водитель. Это был Данияр Байматов.

Он сидел на водительском смотрел на меня в открытое окно. Не отрывая взгляда. Одна рука на руле, вторая небрежно откинута на дверцу, так, что татуировки очень четко видны были даже на расстоянии.

Байматов смотрел так, что меня обдало опять сначала жаром, а потом будто льдом окинуло. Пристально. Внимательно. Каждое мое движение отслеживал.

Это не могло быть случайностью! В третий раз — просто не могло! Что ему надо от меня?

— Байматов… — прошептала Алина, дернув меня за локоть. Словно я могла этот момент пропустить, Всевышний!

Мы быстро прошли мимо машины, стараясь не смотреть в его сторону. И, не сговариваясь, ускорили шаг еще сильнее.

И все время, пока я шла до остановки, кожей, затылком, всей спиной чувствовала, как вгрызается в меня его взгляд. Как будто ставит метку. Как будто пытается выжечь след.

И сейчас, даже в этой тёплой домашней тишине — он не отпускает. Его взгляд сидит занозой. Тяжёлой. Жгущей. Въедливой.

Я вздрагиваю, когда папа спрашивает:

— Когда поедешь за платьем, Мадина? Это ведь особый случай.

Мама тоже смотрит. В глубине взгляда проскальзывает обеспокоенность, и я тут же ощущаю вспышку вины за то, что заставляю её волноваться.

— Эм-м, — откашливаюсь и опускаю глаза, — извини, пап, можешь повторить? Я что-то рассеяна. Кажется, топанатомия выжала меня по полной программе.

Всевышний, лгать родителям — ужасно! Но… я лучше себе язык вырву, чем расскажу о том, что на меня пялился нагло парень. Да и, к тому же, не так уж я и соврала. Топографическая анатомия и преподаватель по ней — это просто кара небесная, а не предмет.

— Ещё бы, — улыбается отец, — эту дисциплину и своего преподавателя, который и тебя учит, кстати, насколько я помню расписание твоих занятий, мне никогда не забыть. Тяжело было, да… Но это база, тут бесспорно. Это — то, что нужно знать. Так что я верю в тебя, моя девочка, ты очень талантливая.

— Спасибо, пап. Так… куда мне нужно выбрать платье?

— Нас пригласили на торжество. Пятьдесят лет со дня открытия большого республиканского госпиталя. В пятницу. Начальство будет, администрация города, всё серьёзно. Там будут многие из новых коллег. Хотят, чтобы мы «вернулись красиво». Политика, знаешь ли.

— А я? — спрашиваю автоматически. — Мне тоже туда нужно?

— Конечно, дочь, — отвечает отец, и они с мамой как-то быстро, будто невзначай, переглядываются. — Нас пригласили всей семьёй. Это правила хорошего тона. Тем более, ты — будущий врач. Там будут главы больниц, администрация, министр здравоохранения даже будет — Азамат Муслимович Байматов.

От этой фамилии у меня дрожь бежит не только по спине, но и по ногам. Я даже непроизвольно дыхание задерживаю на мгновение.

— Он возглавлял министерство здравоохранения республики, ещё когда мы с твоим отцом лишь поступали в университет, — добавляет мама. — У него тоже вся семья в медицине. Сын — владелец сети стоматологических клиник. Дочь — акушер с именем. К ней со всего края рожать едут. Внук, хоть ещё и учится в университете на старших курсах, а уже заведует одной из клиник отца.

— Мы с ним заочно знакомы, — кивает отец. — Говорят, талант. Молодой, но очень перспективный. Говорят, суров, даже слишком, но это семейное у них. И дело свое знает.

Я замираю. Чай в горле становится ледяным, колет острыми играми.

Нет. Только не он. Опять.

Его имя не только в университете, но и здесь, в моей семье — это просто чересчур. Последнее место, где я бы хотела слышать и говорить об этой горе мускулов с пронзающим, жгучим взглядом.

Но я молчу.

Я просто делаю глоток. Смотрю на родителей и улыбаюсь.

А внутри всё дрожит.

Я не хочу туда идти. Не хочу! Не хочу, чтобы Байматов прожигал меня своим горящим тёмным взглядом.

Но что бы мне придумать, чтобы не идти на это торжество?

Хотя… Может, его там и не будет?

_________________________________________

Уф... Набираем обороты, девочки. Данияра мы видели, хотим посмотреть на Мадинку-картинку?

Таня сделала офигенный арт!

Делимся впечатлениями, как вам герои?

— Как же мне повезло, — качает головой отец, с удовольствием, медленно и тщательно рассматривая нас с мамой, прихорашивающихся перед огромным зеркалом в холле, — я приду на прием с самыми красивыми женщинами в мире! Мне все мужчины будут завидовать!

Мы с мамой переглядываемся, улыбаемся довольно. Папа — тот еще льстец! Обычно такой суровый, немногословный, но когда вот так льет в уши сладкий нектар, я сразу понимаю, каким образом он сумел очаровать маму. Невозможно же устоять!

Папа подходит к маме и достает из кармана бархатный футляр. Открывает его… Ого!

Мама ахает, протягивает руку, позволяя надеть на запястье роскошный, переливающийся драгоценными камнями браслет, идеально подходящий к ее темно-сиреневому закрытому вечернему платью.

— Всевышний… Это же так дорого! — с наслаждением рассматривает она подарок, а отец только цокает довольно:

— Ты — самое дорогое в моей жизни. А остальное… Это всего лишь камни. Ты подарила мне главное сокровище… Кстати, Мадина…

Он идет ко мне, тоже с подарком!

Ох, не могу сдержать по-детски довольной улыбки!

Папа меня всегда баловал, конечно, ни в чем отказа не знала, но все равно, каждый раз волнуюсь и предвкушаю чудо!

Бархатная коробочка чуть шире, чем у мамы.

И внутри… О-о-о…

— Это… Ох, какая красота!

— Это надевается на голову… — чуть смущенно говорит папа, — я, правда, не представляю, как именно…

— Я представляю!

Я забираю у него из рук подарок, аккуратно примеряю на уже готовую прическу — немного небрежно забранные вверх волосы с пробором по центру. И к этой прическе идеально подходит украшение! Крупный каплеобразный камень изумительного голубого оттенка ложится на лоб, и я становлюсь похожей на восточную принцессу.

Закрытое нежно-голубое платье с длинным рукавом и длиной до самых пяток, не обтягивающее, но шелк такой тонкий, что изящно обрисовывает каждый изгиб фигуры, высокая прическа с крупными локонами, спадающими на шею, серьги с гроздьями голубых камней, по тону и стилю идеально сочетающихся с диадемой на голове…

— Ты специально подбирал, папа? — изумленно смотрю я на отца в зеркало.

— Ну… — пожимает он плечами, — я взял с собой твои серьги в магазин, и мне подобрали…

Мне ужасно хочется по-детски завизжать и кинуться ему на шею, но я уже не ребенок.

Я — взрослая девушка.

Потому поворачиваюсь и просто обнимаю, целую в щеку.

— Спасибо, папа, ты — лучший!

— Это вы у меня — лучшие! — он целует меня в лоб, — тем более, что мы впервые выходим в свет здесь… Надо, что все, кто должен увидеть, нас увидели…

Я не понимаю, о чем он, но не переспрашиваю.

Снова отворачиваюсь к зеркалу, рассматриваю себя.

Ох, как я хороша!

В самом деле, безумно хороша!

Прямо принцесса Жасмин из диснеевской сказки!

Фотографирую себя в зеркале, в разных ракурсах.

Я знаю, кому отправить эти фото!

Предвкушаю, какое лицо будет у Натана, когда увидит! О-о-о…

Потом мы еще тратим минут пять, чтоб сфотографироваться всем вместе, и папа отдельно нас с мамой фотографирует, короче говоря, все наслаждаются, и настроение прямо поднимается!

— Ну все, мои принцессы, нам надо выезжать! — спохватывается папа.

Мы едем в центр на арендованной на вечер машине представительского класса с водителем.

Так положено.

Это — тоже уровень.

Прием проходит в центре города, в старинном здании постройки начала века. Раньше тут всякие собрания проходили, дворянские, в том числе, еще при другом режиме, и обстановка, конечно, богатейшая.

Я первый раз на таком приеме.

Как-то до этого, в Москве, мы не выбирались именно на пафосные светские мероприятия. Да и, честно говоря, в столице России мы были одними из многих.

А здесь Алхановы — это клан не из последних. С нами считаются. Мой дед — один из самых уважаемых людей в крае.

Так что папа прав, нам надо не ударить в грязь лицом.

Мы выходим из машины, папа помогает нам с мамой, подает руку, затем мама берет его под руку с одной стороны, я — с другой, и мы вот так, сплоченной семьей, появляемся на пороге шикарного зала для приемов.

И, вот клянусь, если бы я была одна, то растерялась бы!

Столько народа!

Так ярко! Так много всего!

Лихорадочно осматриваю зал, пытаясь зацепиться хоть за одно знакомое лицо.

Много строго одетых мужчин разного возраста, женщин, девушек… Все одеты ярко, безумно стильно, как мне кажется с перепугу.

Мы с мамой, в наших скромных закрытых платьях, здесь, кажется, чуть-чуть не в тему…

Но через пару мгновений я замечаю кое-где женщин в строгих платьях и платках, и чувствуют они себя очень даже свободно, стоят группками, разговаривают, смеются…

— О, вон там Заира! — показывает мама в угол, где стоят несколько женщин.

— Давайте сначала поздороваемся с главой города и министром здравоохранения, — решает папа, — а потом уже идите к женщинам. Скоро официальная часть начинается, надо успеть…

Мы идем через толпу.

Я чувствую, как на меня смотрят. И не просто смотрят, а словно на мельчайшие частички раскладывают и изучают каждую под микроскопом! Б-р-р… Неприятно как! И сразу становится не по себе: вдруг, что-то не так с одеждой? Или с прической?

Но спину держу прямо, подбородок высоко и даже легко улыбаюсь, поддерживая честь семьи.

Мы — Алхановы.

И это много значит.

Отец подходит к группе мужчин в строгих костюмах, что-то живо обсуждающих.

— Добрый вечер! Прекрасный прием!

— О-о-о!!! — разворачивается к нам строгих седой мужчина, — Алхановы прибыли! Рад, очень рад!

Отец тоже улыбается, кивает, знакомит нас с хозяином приема, главой города, потом еще с кем-то и еще.

Каждый раз называет имена, которые я не запоминаю от волнения.

Вся я сейчас сосредоточена только на том, чтоб держать спину, улыбаться и кивать.

Больше от меня, собственно, ничего и не требуется.

Мужчины сдержанно отвешивают комплименты нам с мамой, интересуются, как мы адаптируемся, как мама начала работать на новом месте, где я учусь.

Отец коротко рассказывает про университет.

— Кстати, мой внук учится в этом университете, возможно вы встречались… — долетает до меня фраза министра здравоохранения, — Данияр, подойди сюда, мой мальчик!

Я моргаю, все еще держа лицо, улыбаюсь.

А у самой ноги подкашиваются.

Он здесь.

Всевышний, он здесь!

Он стоит прямо передо мной.

Высокий. Грозный. Чертовски уверенный в себе. И так близко, что мне кажется — ещё чуть-чуть, и я услышу, как бьётся у него сердце.

Под рубашкой его здоровенные плечи кажутся ничуть не менее мощными и опасными, чем под футболкой. Я на мгновение зависаю, упёршись взглядом в расстёгнутую верхнюю пуговицу его рубашки, в широкую крепкую шею, чью смуглую кожу оттеняет белоснежная ткань.

— Мадина, познакомься, это Данияр Байматов, внук Азамата Муслимовича, — говорит папа, и его голос, обычно спокойный и твёрдый, звучит неожиданно тепло. Словно он уже знает этого человека, причем, только с хорошей стороны.

— Данияр, это моя дочь. Учится в медицинском, как и ты, перевелась недавно из Москвы.

Я поднимаю взгляд. И встречаю — его.

Данияр смотрит внимательно. Очень серьезно. Жадно.

Так нельзя смотреть на постороннего человека! На девушку! Неприлично!

И все вокруг видят! И все понимают! Да?

Моргаю, мельком посматривая по сторонам и страшась того, что окружающие сейчас все поймут… Что — все? Ох, не знаю! Не знаю я!

Сама не понимаю ничего! И реакции своей не понимаю.

Почему у меня позвоночник иглами тока прошивает и дрожь по плечам бежит, когда он смотрит на меня?

Но понятно одно: мне это все не нравится!

И надо собраться уже, прийти в себя! В конце концов, я не из деревни приехала, чтоб так реагировать.

Я откашливаюсь, пробуя голос, чтоб не дрожал и не проседал.

— Мы… уже пересекались, — говорю, стараясь вежливо улыбнуться. Голос получается ровный. Почти. — У нас общий преподаватель по культурологии…

Данияр продолжает смотреть. Ни тени удивления. Ни улыбки. Просто… этот его взгляд.

Он не двигается. Медлит перед ответом, наблюдая за моей реакцией с жадным интересом.

Так, как наблюдает хищник за своей целью, прежде чем наброситься.

И я вдруг ловлю себя на том, что мне хочется замолчать. Опустить глаза. Уйти. Спрятаться от этих прожигающих глаз.

Но нет.

Меня воспитывали не так. Я привыкла выражать своё мнение открыто.

Поджимаю губы, делаю полшага назад, но не из страха, а чтоб освободить пространство. Потому что мне воздуха не хватает.

— Очень приятно, — произносит Данияр, и голос у него — всё тот же. Густой, низкий, обволакивающий. Как горячий мёд, в который подмешали черный перец. — Рад знакомству… официальному.

Я не отвечаю. Просто киваю. Этого достаточно.

— Мадина, пойдём, я тебя познакомлю с моей подругой детства! — вдруг мягко говорит мама, касаясь моего локтя, и я выдыхаю так, что, кажется, в груди аж сжимается что-то от облегчения.

— Конечно, мам, — спешно соглашаюсь и поворачиваюсь, иду за ней, не оглядываясь.

Мы уходим, и только когда оказываемся за спинами мужчин, я понимаю, насколько у меня пересохло в горле. Я спешно беру стакан воды со столика у стены и почти залпом его выпиваю, будто неделю по пустыне бродила.

Мама подводит меня к высокой полноватой женщине с приятным лицом и покрытыми волосами. У неё живой взгляд и идеальная белозубая улыбка. Женщина с интересом рассматривает меня.

— Здравствуй, малышка Мадина! — улыбается она. — Рада увидеть тебя снова! Я ведь видела тебя в последний раз, когда тебе ещё и года не было. Какая красавица! Настоящее сокровище!

— Спасибо, — улыбаюсь и чувствую волну гордости, что исходит от мамы.

Дальше они болтают так, будто меня рядом и нет. Я, признаться, даже имя этой женщины не запоминаю. То ли Заира, то ли Ясмина. Да и разговор их я уже толком не слушаю, потому что у меня в сумочке вибрирует телефон.

Я отхожу на шаг и достаю смартфон. Экран вспыхивает сообщением.

Натан.

О, Всевышний! Я так ждала!

Сердце делает сальто, а улыбка сама расплывается на губах.

“Ты потрясающая. Видел твоё фото. Моё сердце остановилось. Можно ещё? Только для меня… ты очень нужна мне, Мади”

Я закусываю губу. Отвечаю:

“Ты тоже мне нужен. Очень. Скучаю.”

Конечно, стоять вот так на приёме и пялиться в телефон — совершенно некрасиво и некультурно, поэтому я решаю найти укромное местечко, чтобы скорее прочитать, что же он мне ещё написал, потому что карандашик внизу под строкой забегал, а значит Натан набирает ответ.

— Мам, я отойду в уборную, — шепчу матери на ухо. Она кивает, отпуская, и я выхожу из зала, устремляясь подальше от людей.

Иду в сторону уборной, но туда решаю не заходить. Нахожу маленький, укромный закуток, где гул приёма становится просто шумом за стеклом.

Открываю наш чат и читаю снова. Перечитываю его сообщение, наслаждаясь каждым словом. Смотрю на фото, которое отослала раньше. Ничего особенного — селфи в зеркале, строгое, но красивое.

Недавние свои фото, в шикарном платье и диадеме, подаренной отцом, я отправить не успела. Палец подрагивает, хочу отослать Натану еще и его, порадовать…

Он пишет снова.

“Слишком официально. А я скучаю по тебе… По тебе, настоящей. Ты знаешь, что я хочу.”

И тут… тёплая радость гаснет.

Внутри словно осадок какой-то собирается. Будто тонкий налёт на стекле — почти не видно, но сквозь него уже не так ясно. Горчит.

Я не хочу грубить. Не хочу казаться холодной. Между нами не было физической близости, только поцелуи, но мы знаем, что рано или поздно это обязательно произойдёт, и всё же…

Сейчас его просьба звучит, пожалуй, слишком.

Я закусываю нижнюю губу. Замираю, думая, как ему ответить. Потом открываю фронтальную камеру, приподнимаю волосы, поворачиваю шею. Снимок получается… мягким. Силуэт, изгиб, немного ключицы и те под тканью платья. И всё.

Снимок достаточно открытый, но не пошлый. Женственный.

И только собираюсь отправить, как едва не роняю телефон, когда над ухом раздаётся уже знакомый низкий голос:

— Для кого ты сделала это фото?

Я вся обмираю. Сердце сначала подпрыгивает к желудку, а потом камнем устремляется вниз.

Вскидываю глаза и натыкаюсь на всё тот же тяжёлый, только сейчас сильно потемневший взгляд.

Прямо рядом со мной стоит Байматов. Только значительно ближе, чем во время официального знакомства четверть часа назад.

Отступаю на шаг, не сводя взгляда с недовольного холодного лица Байматова.

Упираюсь спиной в стену и тут же понимаю, какую глупость сделала: в угол себя загнала! Теперь мне выход отсюда — только если Байматов соизволит выпустить!

И вот, вроде бы, вообще не о чем беспокоиться: это официальное мероприятие, полно народу, крайне серьезного, а не сомнительная вечеринка где-нибудь в спальном районе Москвы, пресловутом Выхино или Чертаново. Я никогда не бывала, но слышала много всяких глупостей и страшилок.

И вот как-то меньше всего предполагала, что буду про это вспоминать здесь, в кругу самых богатых и влиятельных людей края. Однако же… Вспомнилось почему-то. Наверно, потому, что опасность кожей чувствую. И исходит она — от Байматова.

Впрочем, прихожу я в себя быстро.

Убираю телефон, выпрямляюсь и строго смотрю в глаза Данияру:

— А в чем дело?

— В том, что незамужняя девушка не должна рассылать свои фотки посторонним мужчинам.

Онемев в очередной раз, только рот открываю. Это что вообще такое я сейчас услышала?

И какого шайтана происходит?

Байматов мне кто?

Никто!

По какому праву?..

— По какому праву?.. — выдыхаю я последнюю свою возмущенную мысль, — и с чего вы… Ты! — решаю не делать вид, что я — правильная и скромная, потому что не такая я! И не позволю тут надо мной средневековые законы устанавливать! — Ты с чего взял, что это — мужчине? И тем более, постороннему?

Вообще разговор не туда уходит. Надо было просто указать наглецу его место…

Байматов, совершенно по-звериному оскалившись, делает шаг вперед и упирается здоровенной своей ладонью в стену у моей головы, запирая таким образом меня в ловушку.

Я тут же теряю смелость и дыхание.

Прижимаюсь сильней спиной к стене, словно врасти в нее пытаясь, смотрю на Данияра и изо всех сил надеюсь, что ему не виден испуг, который испытываю сейчас.

На таком ничтожном расстоянии Байматов кажется чудовищно огромным. Он закрывает собой весь мир, и все вокруг темнеет. И его глаза сейчас тоже — темные-темные. И страшноватые.

Что ему надо?

Что он делать собирается, Всевышний?

С ума совсем сошел?

А вдруг кто-то попадет в этот закуток и увидит нас в таком скандальном положении?

— Ты выбирала соблазнительный ракурс… — Байматов, которому, похоже, вообще плевать на то, насколько он меня и себя компрометирует, наклоняется еще ниже и хрипит мне на ухо, оглушая, — и не фотографировала платье… Или это украшение на голове… А свое тело. Голую кожу. Взгляд из-под ресниц. Такое не шлют подругам…

Всевышний…

Мне становится жарко до ужаса.

Сколько времени он тут провел, наблюдая за мной?

— Только мужчине. Постороннему. Потому что ты — свободная, не просватанная девушка. А, значит, все мужчины для тебя — посторонние. Ты же — честная девушка? Да?

Последнее его “да” — настолько тихое и горячее, что мне кожу шеи у уха опаляет. Не могу пошевелиться, словно загипнотизированная! Словно меня обвивает кольцами огромный хищный змей. Горячий, как само пекло!

Не выдержав напора, упираю обе руки в грудь Данияра. И ощущаю, как он вздрагивает от моего прикосновения, словно я не кулаками в его рубашку уперлась, а открытыми ладонями — голую грудь тронула.

Мгновенная картинка этого возможного происшествия перед глазами — стоп-кадром, ярким и болезненным.

У него в распахнутом вороте рубашки видно, что грудь волосатая. Чуть-чуть совсем заметно, но можно представить…

О-о-о, Всевышний! Не буду представлять! Не буду!

А Данияр неожиданно перехватывает одну мою руку, ту самую, в которой я до сих пор телефон сжимаю, не позволяя убрать ее, спрятать обратно за спину, и шепчет, напряженно и лихорадочно глядя мне в глаза:

— Отправь мне это фото, Мадина.

— Что? — не верю я своим ушам, а взгляда не могу оторвать от его темных горячих пальцах, забравших в плен мою ладонь с телефоном. Это огненное прикосновение! Жжет! — Нет… Нет-нет-нет… Ты — посторонний… Сам же говорил, что нельзя… Приличной девушке…

Я несу бред, и это ничем не оправдано, кроме моего глубочайшего шока от самой ситуации.

Я не понимаю, что происходит. Верней, понимаю! Конечно, понимаю! Не не верю!

— А я не буду посторонним для тебя, Мадина, — серьезно и настойчиво говорит Байматов, — уже сегодня не буду.

— Что? — а вот этого я решительно не хочу понимать и слышать!

Ужас с такой силой накрывает мою бедную, ставшую совсем шальной голову, что я не выдерживаю напряжения, а вот силы откуда-то появляются.

По крайней мере, я пытаюсь сопротивляться, толкаю в грудь Байматова и каким-то образом умудряюсь освободиться из ловушки его тела!

Не теряя времени, подхватываю подол и бегу прочь, на свет, к людям, словно несчастная принцесса, похищенная чудовищем и нашедшая путь к свободе, бежит из его жуткой пещеры.

В голове — полный бедлам, сжимаю до хруста несчастный телефон с так и не отправленной фотографией, а в ушах — тихое и решительное: “Не буду посторонним для тебя”.

Что он имел в виду?

Всевышний!

Только не то, что я подумала!

Только не это!

_______________________________

Девочки, чуть-чуть офигенной и растерянной Мадинки нам) Нам с Машей нравится и анимэшка, и не анимэшка! Безумно красиво получилось!

И офигенного Данияра, куда же без него))))

Я возвращаюсь в зал и ищу маму среди женщин. Она всё ещё разговаривает со своей подругой. Мама чувствует себя здесь как рыба в воде. Я, наоборот, будто аквариумная — в бескрайнем океане.

Подхожу ближе и тихо беру её под руку.

— Ой, доченька, — мама поворачивается ко мне, глаза её светятся теплотой. Но взгляд быстро меняется на встревоженный. — Ты чего такая? Руки... как лёд.

Она обхватывает мои пальцы обеими ладонями.

— Всё нормально?

Я киваю быстро, даже слишком.

— Да, мам, просто прохладно. Тут же кондиционер работает на максимум.

— Уверена? Ты бледная.

— Да всё хорошо, честно.

Не очень-то и честно. А точнее, совсем-совсем нечестно.

Но я не хочу её волновать. Тем более, я сама не понимаю, что со мной. Почему меня до сих пор лихорадит от одного воспоминания о голосе Байматова. От его интонации, когда он сказал, что уже сегодня перестанет быть посторонним для меня. Он это сказал так… Так, как будто имел право.

Мама продолжает беседу, а я стою рядом, будто привязанная, и только краем глаза продолжаю сканировать зал. Просто чтоб быть в курсе, где он. Из соображений безопасности.

И вот — вижу. Он вернулся.

Стоит чуть в стороне от большого стола с угощениями. Говорит со своим отцом.

И — как по команде — оба поворачивают головы и смотрят. На меня.

Всего на секунду. Может, меньше. Но этого хватает, чтобы я не то что дышать — думать перестала.

Что это было?

Они обсуждали меня?!

О Боже, если он хоть словом обмолвился отцу … Если сказал, что застал меня там, за углом, когда я… когда я...

Мне становится дурно. От стыда. От паники. От какой-то ужасающей невозможности всё это проконтролировать.

Ведь если он опозорит меня, если расскажет… Всё! Всё! Как я тогда в глаза отцу посмотрю? Маме? Да даже самой себе!

Мои пальцы снова становятся холодными. По плечам пробегает колючий озноб, а во рту резко пересыхает. Паника клокочет в груди, я чувствую себя ужасно растерянной и беспомощной.

А потом — ещё хуже.

Я вижу, как Байматовы подходят к моему отцу. Они начинают говорить, отец внимательно слушает, а я дышать перестаю.

Но папа… улыбается.

Говорит что-то. Никакой тревоги на лице.

Светская беседа? Надеюсь… Надеюсь.

— Мам, я устала, — шепчу, не выдерживая. — Можно мы поедем? Мама смотрит на меня внимательно. Не только как мать, но уже и как врач. Моментально оценивает моё состояние, и я даже удивляюсь, как она на автомате не прикладывает мне ладонь ко лбу.

Она кивает. Без лишних слов. Идёт к отцу, говорит что-то ему, тот отрывается от разговора и бросает на меня короткий, внимательный взгляд. Тоже кивает.

Через десять минут мы уже едем домой. И я ощущаю, как с каждым поворотом колёс всё больше прихожу в себя. Дышать становится легче, рёбра уже не стягивает стальными кольцами.

Но я чувствую себя невероятно усталой. Как будто этот приём — дурной сон. Но сон со слишком реальными последствиями.

Дома я поднимаюсь к себе, смываю макияж и переодеваюсь в муслиновую пижаму. Тонкую, любимую, с мишками. Как в детстве. Просто чтобы вернуться в безопасное состояние. Смыть с себя весь этот глянец, шелка, украшения.

Смыть ощущение чужого на себе взгляда.

Смягчить дрожь внутри.

Спускаюсь на террасу — родители уже там. Свет приглушённый, на столе дымится чайник, рядом блюдо с пахлавой. Айрик спит у ног папы.

— Мадина, иди к нам, — отец машет рукой, — чай пьём.

Я сажусь рядом на плетёный диванчик, подгибаю ноги и обхватываю небольшую упругую подушечку — велюровую с бахромой. Терраса просторная, тёплый воздух, сверчки щёлкают в траве. Уютно. И… так хорошо.

— Ну, как тебе приём? — спрашивает папа, разливая чай по пиалам.

— Хм… — улыбаюсь я. — Красиво. Шикарно. Только устала. Очень много людей.

— Это да, — кивает отец. — Но всё-таки мероприятие нужное. Такие вечера сближают. Ты молодец, выглядела прекрасно и вела себя достойно. Но я и не сомневался в тебе, дочь.

Он тепло улыбается, а я киваю.

— Спасибо, пап, — тихо говорю.

Но…

Я ощущаю напряжение. Лёгкое, тягучее. Как будто что-то в воздухе витает.

И я не ошибаюсь.

— Скажи, — папа делает глоток чая и смотрит внимательно, — как тебе представленные молодые люди? Данияр Байматов, например?

У меня сердце перестаёт биться. Застывает на миг. А потом — стучит, словно бешеное.

— Эм… — я не знаю, что сказать. — Парень как парень. А что?..

— Просто интересуюсь. — Голос отца спокоен. Но… слишком спокоен.

И от этого становится только тревожнее.

— Папа… а что ты имеешь в виду?

Он откидывается на спинку кресла, сцепив пальцы на животе. Смотрит в темноту, будто думает. А потом говорит: — Там были очень солидные семьи. Уважаемые. Такие, с которыми было бы честью породниться.

Я моргаю. Один раз. Второй. Смотрю на него.

И не верю ушам.

— Папа? — выдыхаю и сама слышу, как голос подводит.

Он поворачивает ко мне голову. Спокойно. Смотрит с нежностью.

— Тебе скоро придётся выбирать, Мадина. Мужа. Свою судьбу. Такие мероприятия — это не просто светские посиделки. Это ещё и способ. Возможность. Увидеть, познакомиться, приглядеться.

У меня всё внутри обрушивается.

— Это… Это были смотрины, что ли?!

Я вскакиваю на ноги. Голова кружится, и мне приходится держаться за спинку кресла.

— Папа! Папочка! Ты же обещал!

Голос дрожит, я не сдерживаю слёз.

— Ты всегда говорил, что я сама выберу! Что у меня будет выбор! Что мы — светская семья! Ты ведь воспитывал меня иначе!

Отец смотрит на меня. Взгляд мягкий, ласковый.

— Я и не говорил, что решаю за тебя. И не собирался, дочка. — Он встаёт. Подходит и берёт мои руки в свои. — Я просто… хотел показать тебе, какие бывают семьи. Какие мужчины могут претендовать на тебя.

— А я не хочу, чтобы на меня смотрели, как на товар! — Я выдёргиваю руки, но тут испытываю укол совести за такое грубое поведение, поэтому снова шагаю к отцу, беру его тёплую ладонь и прижимаюсь к ней губами. — Я не хочу, чтобы кто-то меня “присматривал”, папа! Претендовал на меня!

— Мадина… — голос отца звучит сдержано. — Ты — моя гордость. Я хочу для тебя лучшего. Не навязать, не продать, не отдать. Я люблю тебя, дочь, и конечно, не стану ничего решать за твоей спиной.

— Обещаешь? — смотрю в его глаза, только сейчас понимая, что мама за время нашего эмоционального разговора и слова не сказала.

— Обещаю, — кивает отец.

И я как в детстве бросаюсь ему на грудь, но внутри всё ещё пульсирует странное чувство — тревожное и пугающее.

Все как-то неправильно.

И страшновато.

Взгляд Байматова, слова его резкие и уверенные, будто он все решил уже, и мне нет пути назад.

— Выбор всегда будет за тобой, дочь, — уверенно говорит отец.

И я ему верю.

Он никогда не разочаровывал меня, никогда не обманывал.

_______________________________________

Как много предстоит узнать Мадинке...

Два дня после злополучного приема проходят для меня крайне нервно. Снятся кошмары. Голова переполнена миллионом мыслей, из-за которых я не собрана, не могу нормально учиться, и даже Алинка замечает, что со мной что-то не так.

Правда, она сама какая-то потерянная ходит, расстроенная, на вопросы отвечает невпопад, а на мое беспокойство вообще не отвечает. Улыбается фальшиво и отговаривается головной болью.

Короче говоря, мы с ней — та еще парочка.

Кроме этого, ничего странного не происходит… И это кажется странным. Байматов на моем горизонте не всплывает, чего я подспудно опасалась, когда шла на следующий день после приема в университет.

Никаких разговоров, слухов, сплетен. Все, как обычно… И это хорошо же? Да?

Мама и папа тоже ведут себя, как обычно. Словно не было этого напряженного вечернего разговора, намеков на то, что Байматовы — отличная семья и их Данияр — прекрасная партия для меня. Папа сдержал слово, не заставляя меня нервничать на эту тему. Тем более, что я сама с этим прекрасно справлялась. Сплошные нервы, Всевышний!

Все это время я очень мало переписывалась с Натаном, а созванивалась вообще один раз. Он тоже заметил, что со мной что-то не то, волновался, но не напирал, просто ожидая, когда я буду готова с ним поговорить. Вот что значит, чувствовать друг друга на расстоянии!

Фотографии я ему так и не отправила… Почему-то. Зацепили слова Байматова про посторонних мужчин?

Нашла в них частичку здравого смысла? Ведь, Натан и в самом деле не говорил со мной о будущем, никак не обозначал наш статус… Мы встречались, общались после занятий, ходили в милые кафе, гуляли по набережной Москва-реки, катались даже на речном пароходике… Целовались, обнимались… И мне казалось, что это — как раз и есть признак серьезных отношений. А слова… Кому они нужны, эти слова, когда так чувствуем друг друга?

Но после слов Байматова, я поневоле начала задумываться на эту тему. Натан не пытался познакомиться с моими родителями, хотя сам был из семьи, где царил восточный уклад, его мама — наших кровей. И он должен был понимать, что для меня это все крайне серьезно. Что я не могу и не буду никогда просто так встречаться с парнем, без серьезных намерений с его стороны.

Потому что, хоть семья у нас и светская, но меня папа воспитывал в традициях нашей родины. И мне с детства прививали, что девушка должна себя беречь и хранить для любимого. Конечно, в двадцать первом веке, в столице, такие взгляды на отношения казались безнадежно устаревшими, и я их особо не транслировала… Но как-то так само собой получилось, что вела себя правильно. Так, как надо. Не хотела огорчать папу и маму. Да и сама, видя любовь, доверие и нежность в своей семье, искренне мечтала создать именно такую же.

Натан покорил тем, что не напирал. Был терпеливым, веселым, порядочным. Спокойным и уверенным в себе. Там, где его друзья и однокурсники пошлили и бесились, он умел держаться более взросло, словно отстраняясь от них. А еще он замечательно умел слушать. И говорить. И помнил все мои привычки. И целовался так сладко… О-о-о…

На последней паре я, измученная совестью из-за своей вынужденной холодности с Натаном, оставляю задумчивую Алинку в аудитории собирать сумку, и бегу в небольшой закуток, где тихо и можно поговорить без лишних ушей.

Мне хочется услышать голос Натана, сказать, что скучаю, что у меня просто тут некоторые сложности… Акклиматизация…

Я как раз ищу его контакт в ближайших вызовах, когда ощущаю за спиной чужое присутствие.

И по тому, как замирает в тревоге сердце, понимаю, кто там. Только на Байматова у меня такая ужасная реакция. Шайтан какой, надо же! Что ему надо?

Разворачиваюсь, смотрю в темные, чуть прищуренные глаза. И невольно отступаю, в очередной раз, под влиянием его дурной, бешеной энергетики, загоняя себя в угол.

Байматов сегодня в футболке, и короткие рукава открывают сложную вязь татуировок на мощных руках. Снова отмечаю, насколько агрессивно он выглядит. Жестко, напористо, словно взглядом сейчас дыру во мне пробьет. Навылет. Хочется даже грудь прикрыть, чисто на инстинктах. Прикрываю, выставляя между нами барьер — зажатый в побелевших пальцах телефон с так и не набранным номером Натана.

Байматов, прищурившись, осматривает меня медленно и тягуче, с ног до головы, тормозит на гаджете, вскидывает бровь:

— Кому звонишь опять?

— Какое тебе дело? — удивляюсь я бесцеремонности, — что ты хочешь?

— Если опять постороннему мужчине, то в твоих интересах поудалять все лишние номера. Потому что потом я их проверю и лично пообщаюсь. С каждым.

Я открываю рот, не зная даже, что сказать от удивления и шока.

Он — совсем больной?

Что он несет?

— Ты — больной? — неверяще уточняю я, а затем просто киваю, утверждаюсь в этой мысли, — конечно, больной. Как я раньше не поняла?

— Сегодня наши отцы встречаются, — говорит Байматов, а у меня ноги чуть ли не отнимаются. Что? Зачем?

Хотя, я знаю, зачем… Нет… Нет-нет-нет! Мне отец обещал! Не будет этого!

Бессильно опираюсь спиной о стену, а Байматов оказывается неожиданно очень близко. Ставит руку у меня над головой, наклоняется, жестко и темно глядя мне в глаза, и говорит негромко:

— Мой отец будет говорить с твоим о сватовстве, Мадина.

— Не будет никакого сватовства… — это не голос даже, это эхо… Беспомощное…

Он слишком близко. И мне слишком жарко. И страшно, мама моя… Так страшно… Все внутри замирает…

А Байматов продолжает шептать, склонившись к самому моему лицу:

— Будет, Мадина. Обязательно будет. Ты мне понравилась сразу. И я тебя хочу.

— Не смей… мне… такие вещи…

— Что? Тебе не говорили никогда такого? — он еще ближе! Он меня целует практически! Нельзя!

Упираясь обеими руками в его грудь, отворачиваю в сторону пылающее лицо и горю вся, понимая, что он коснулся губами моей щеки! Дрожь по телу пробегает такая, что даже остановить ее не могу, проконтролировать не получается!!!

— Нет… Нет… — я шепчу это, отказываясь принимать свою новую реальность, слова Байматова, но он, кажется, воспринимает мой шепот совершенно иначе.

— И хорошо… И не скажет никто. Кроме меня. А я скажу. Лучше прямо сейчас поудаляй телефоны всех посторонних… Поняла? Или это сделаю я. Совсем скоро.

— Нет… Не будет этого… Нет…

— Будет, Мадина. Уже сегодня. Они договорятся. Я любой калым выплачу, ты же знаешь…

— Мой папа… Меня… Не отдаст!

Последнее слово я выкрикиваю уже истерически, в глазах слезы, в душе — ужас!

И Байматов неожиданно отпускает.

Просто отступает в сторону, позволяя мне выбежать из этой ниши, ставшей мне ловушкой.

Отпрыгиваю сразу на несколько метров в сторону, уже не обращая внимания на то, как выгляжу, что подумают те, кто меня сейчас видит в таком состоянии.

Машинально приглаживая взъерошенные волосы, смотрю на Байматова, с невозмутимым лицом последовавшего за мной.

Вокруг нас собирается толпа студентов, кто-то что-то спрашивает, кто-то смеется, кто-то комментирует громко мой вид и саму ситуацию.

Это такой позор, такой ужас!

Я словно в кругу осуждения, сжимаюсь, обхватываю себя руками, оглядываюсь, прикидывая, куда бы сбежать.

Но Байматов, нахмурившись, проводит медленным тяжелым взглядом по окружающим, и лица у них тут же становятся на редкость скучными.

— Ты — моя невеста, Мадинка, — громко, так, чтоб все услышали, говорит он. — Моя.

_____________________________________________

Девочки, арты от Тани! Не смогла выбрать, их так много и такие классные. Выставляю тут самые невинные, а за остальными велкам в мой тг канал:

Я замираю.

Не глядя по сторонам, не дыша почти, будто надеюсь, что, если я не двинусь, это всё исчезнет. Растворится. Как мираж.

И все тоже замолкают. Смотрят-смотрят-смотрят. Десятки пар глаз, потому что мы в большой рекреации университета.

Кажется, что пискни сейчас комар — это будет оглушительно громко. До разрыва барабанных перепонок.

Я медленно втягиваю воздух через нос и бесстрашно смотрю на Байматова. Прямо и открыто, вздёрнув подбородок.

— Я не твоя невеста, Байматов, — говорю я. Спокойно. Чётко. Так же, как он.

Тишина повисает ещё более густая. Плотная, удушливая.

Я понимаю, что до предела напряжена, что каждая мышца окаменела, особенно в спине, что на коже точно останутся ожоги от всех этих взглядов, что прикипели к нам с Байматовым.

— Никогда не была. И не собираюсь быть, — добавляю, удерживая его взгляд. Без истерик. Без слёз. С какой-то даже непонятной пустотой внутри. — И не хочу.

Он не отвечает. Только смотрит. Молча. Лицо его становится ещё жёстче. Мускулы на щеках натягиваются, очерчиваясь, а взгляд темнеет.

— Твоё желание в данном случае значения не имеет, — отвечает жёстко, а у меня мороз по коже от его тембра.

А потом он поворачивается и уходит.

Вот так. Поставив на мне свою чёртову печать перед всем университетом, просто уходит по своим делам.

Мне хочется сквозь землю провалиться. Спрятаться от всех этих взглядов, закрыться. Ещё и, как назло, в этот момент у меня звонит телефон и на весь экран, который я к несчастливой случайности держу от себя, высвечивается фото Натана.

Всевышний…

Мне приходится потратить все мыслимые и немыслимые моральные силы, чтобы сделать лицо каменным, расправить плечи и спокойно пойти по коридору мимо всех этих глазеющих и шепчущихся. Очень много силы, чтобы игнорировать дрожь в пальцах, слабость в коленях и неприятное ощущение поджавшегося к горлу желудка.

Я ненавижу всеобщее внимание. Ненавижу, когда на меня все пялятся. А особенно по такому поводу!

На звонящем смартфоне отключаю звук и просто бросаю его в сумку, ни сняв трубку, ни сбросив. А выдыхаю уже в уборной, закрывшись в кабинке.

Закрываю лицо ладонями, зажмуриваюсь.

— Господи… — шепчу, а голос хрипит. — Не может этого быть. Будто не со мной всё это…

За дверью слышны шаги и разговоры. Какие-то две девушки заходят и шёпотом обсуждают разыгравшуюся ранее сцену.

— Вот же дура… — говорит одна. — Вот так, публично, отказать Байматову! Самому Байматову!

— Она, конечно, красивая, но зачем ему такая строптивая жена? — разочарованно говорит другая. — Пришли бы от него ко мне свататься, я бы в обморок от счастья грохнулась. С Байматовыми породниться, только представь! Какая семья!

— Да что семья, а сам он… — мечтательно и интимно понижает голос первая.

Студентки говорят тихо, такое не принято обсуждать приличным девушкам, но мне от этого вообще не легче, потому что обсуждают они меня!

Первый порыв мой — выйти и пристыдить этих змеюк, но я отказываюсь от этой идеи. Слишком меня и так всё это расшатало.

Нам ставят по расписанию еще одну пару, но я иду к куратору и отпрашиваюсь с нее, сославшись на головную боль. Думаю, куратор тоже в курсе уже сегодняшней сцены, но относится с пониманием и отпускает.

Если бы не отпустил, просто сбежала бы! Невозможно сидеть спокойно на парах после всего этого!

Еще и Алинка ушла, наверно, просто не увидела изменений в расписании.

Выхожу из универа, оглядываюсь в тревоге, подспудно ожидая притаившегося неподалеку Байматова. Вдруг, отомстить захочет? Я же его опозорила при всем университете, получается!

Но ничего подозрительного не вижу и чуть-чуть выдыхаю.

Мне нужно сейчас же к отцу. Нужно посмотреть ему в глаза, убедиться, что Байматов не прав. Папа обещал ведь мне, обещал!

И я понимаю, что просто не дотерплю до момента, когда отец вернётся с работы. Поэтому вызываю такси и еду в больницу.

Меня пропускают без вопросов, стоит мне сказать, что я — дочь Алханова. Иду через приёмное, поднимаюсь на третий этаж. В хирургическое отделение.

Ординаторская в самом конце коридора.

Мне сказали, что операция у отца закончилась, и он занят документацией.

Сердце колотится, когда подхожу к двери. Пальцы на руках становятся ледяными, во рту пересыхает. Я так нервничаю, что зубы стучать начинают.

Папа не мог. Не мог! Он обещал ничего не обсуждать за моей спиной!

Стучу, задержав дыхание.

— Да, — раздается голос. Знакомый, уверенный.

Поворачиваю ручку и вхожу в ординаторскую.

Отец сидит за столом. В комнате он один. На столе бумаги, монитор включён. Очки сползли чуть ниже переносицы.

Когда он видит меня, на лице его появляется напряжение. Мимолётное, но я-то вижу. Он не ждал.

— Доченька…

— Привет, пап, — закрываю за собой дверь. — У тебя сейчас операция?

— Нет, оформляю выписку, — он снимает очки, встаёт, идёт ко мне. Обнимает. Крепко. Сильно. Как всегда. — Что-то случилось?

Я смотрю на него. Родное лицо. Такой близкий человек. Самый родной. И сейчас — единственный, от кого мне нужна правда.

— Пап, ко мне сегодня Данияр подошёл. При всех. Назвал меня своей невестой. Ты говорил с его семьёй?

Он напрягается. Сжимает губы. Взгляд уходит в сторону.

— Говорил.

Молчание.

Я жду. Ровно три долгих, гулких удара сердца жду.

Он смотрит на меня ровно. Без давления.

— Они приходили. Разговаривали. Я сказал, что подумаю. Что решение за тобой. Если ты скажешь, что не хочешь — я откажу. Без вопросов.

Я выдыхаю. Резко. Шумно. Будто наконец-то снова могу дышать.

— Я не хочу, пап. Ни за что. Никогда.

— Мадина… — голос отца по прежнему фонит напряжением. — Может быть ты… не станешь пока спешить с ответом? Подумаешь. Поразмыслишь ещё.

— Пап… — втягиваю воздух резко, и он обжигает горло.

— Данияр — очень приличный молодой человек. Способный. Он уже управляет клиникой. Он хороший врач, но и не только… У него прекрасная репутация. Он сдержан, умён. Целеустремлённый и с большими амбициями. И он… мне кажется, внешне он тоже привлекателен.

— Папа… — всхлипываю и мотаю головой.

— Мадина, — он смотрит внимательно в глаза, заключив моё лицо в ладони, — он ведь не обидел тебя?

— Нет, пап, нет, — и это ведь, по сути, правда. — Я просто не хочу. Я хочу сама выбрать себе мужа в будущем. И ведь у меня в Москве парень остался, ты же помнишь? Натан тоже замечательный, он…

Лицо отца становится жёстче. Он отпускает меня и отходит к столу, отворачивается. Сердце моё в этот момент пропускает удар, я не понимаю, почему папа так реагирует.

— Этот Натан… у меня есть сомнения, — говорит ощутимо прохладнее.

— Но папа…

— Дочь, иди домой, — отец снова оборачивается ко мне. — Мне нужно к пациентам. Иди и успокойся. Никто тебя насильно замуж выдавать не собирается.

Я киваю. Молча. А потом подхожу и обнимаю его. Крепко. Он гладит меня по спине.

— Спасибо, папа, — шепчу тихо, но понимаю, что где-то глубоко внутри тревога так и не хочет меня отпускать.

— Меня просватали, Мадин… — голос Алинки спокойный, безжизненный какой-то, удивительно контрастирует с ее словами.

Потому я даже не верю вначале собственным ушам.

— Чего?

Мне кажется, что моя тревога просто до такой степени плотная и осязаемая, что начинает выплескиваться в окружающий мир фантомами. И мне реально послышалось.

— Просватали… — вздыхает Алинка, — еще в понедельник…

Соотношу в своей голове грустное лицо подруги все эти дни, ее неразговорчивость, уныние. Вот она, причина!

— А… Кто он? — осторожно спрашиваю я.

— Друг отца, — говорит Алина, — его ровесник, практически…

На этом месте она не выдерживает и всхлипывает. Правда, тут же берет себя в руки, улыбается грустно.

— Так что я устроена уже. Вот.

— Но… — Всевышний, у меня в голове это все не укладывается! Как же так? — А ты… Согласна?

Алинка кивает.

— А ты… Его любишь?

Она пожимает плечами, отворачивается.

— Но… Алин… Можно же отказаться… — я говорю это все неуверенно, словно на зыбкую почву вступаю. Были бы мы в Москве, я бы вообще по-другому себя вела. Но за время, проведенное на родине, я уже успеваю понять, что тут совсем другие законы, другие устрои. И все не так однозначно…

— Нет, — отрицательно машет головой Алина, — нельзя. Свадьба летом.

— А учеба? — шепотом почему-то уточняю я.

— Это как муж решит…

И столько в ее лице и голосе обреченности, что мне не по себе становится.

С одной стороны, дико хочется встряхнуть подругу, заставить ее прийти в себя!

Какое “замуж”? Ну какое “замуж”?

Ей двадцать лет! А ее жениху, получается, не меньше сорока? Друг отца… Всевышний…

А с другой, Алина не выглядит убитой и раздавленной. Просто грустной. И принявшей свою судьбу, не сопротивляющейся ей.

Имею ли я право что-то говорить? Убеждать? Навязывать свое? Душу ей бередить?

И все же…

— Алин… Но ты же не любишь его…

— Ну и что? — Снова пожимает она плечами. — Он… хороший. Богатый. У него свой бизнес, сеть аптек…

— Алина, но ты же тоже не из трущоб! — Выхожу я из себя. — У тебя есть выбор! И вообще… Почему подождать нельзя? Присмотреться друг к другу?

Я говорю, а у самой в груди щемит. А есть ли он у неё — вот этот выбор?

— Зачем? Родители уже присмотрелись…

У меня как-то даже и слова пропадают…

Смотрю в ее лицо и реально не понимаю, что дальше делать. Что говорить? Мир мой ломается на моих глазах. И осколки — острые!

С момента неудачного сватовства Байматовых прошла неделя, и всю ее я была на диком нерве.

И даже не потому, что папиным словам не поверила. Как раз ему я верила, он никогда не обманывал, и любит меня.

Но просто бесследно эта ситуация не прошла.

И мои нервы. И мои слова, брошенные в лицо самому популярному парню университета.

После них я из обычной новенькой девочки, приехавшей из Москвы, мгновенно превратилась в “московскую дрянь”, “выскочку”, “дуру, своего счастья не понимающую” и так далее.

Слухи с бешеной скоростью расползлись по всем чатикам, и я только представить себе могу, как меня обсуждали! Правда, не особенно долго.

Алина как-то обмолвилась, буквально через день после жуткой сцены с Байматовым, что никто ничего уже не пишет и не обсуждает. Словно отрезало. И, вроде бы, отношение к запрету имеет Байматов, лично кого-то там наказавший.

Но я, занятая своими переживаниями, лишь рукой на это махнула.

Думать о Байматове, о его реакции на слухи и прочем, сил не было.

Дома родители вели себя как обычно, никто меня не осуждал, никто ни на что не уговаривал, чего я особенно боялась, если честно. Мама не пыталась поговорить по душам, папа тоже был благодушен и спокоен.

И, вроде бы, выдохнуть можно же, да?

Но я начала замечать, что в университете, после мгновенно схлынувшей волны обсуждения и осуждения моего отказа и отвратительного поведения по отношению к самой уважаемой семье города и региона, меня начали сторониться.

Парни.

Если раньше то и дело ловила на себе взгляды заинтересованные, улыбки, кто-то разговаривал, кто-то шутил, то сейчас — вообще пустота вокруг меня образовалась! Словно я — нечто страшное, чего нельзя касаться! Даже случайно.

Парни просто даже при нечаянной встрече взглядами торопливо отводили глаза, отворачивались. Девчонки, наоборот, рассматривали усиленно и шушукались, не скрывая недоумевающей зависти.

На меня это все ужасно давило.

Учиться нормально не получалось, просто в голове ничего не задерживалось!

Из-за всех этих переживаний я мало общалась с Натаном, только созванивалась по видео один раз в пару дней. Еще и папа же его не одобрил!

Не то, чтобы для меня это прямо сюрприз был, я ощущала папино недовольство, когда уходила гулять с Натаном, но не до такой же степени!

Я думала, что папа просто, как и любой отец взрослой дочери, ревнует и беспокоится. И надеялась, что потом, когда он узнает Натана лучше и поймет, насколько тот любит меня, то все изменится.

Все эти глупости про то, что жениха подбирают родители, что важна семья, традиции… Я думала, что это все осталось в средневековье! А мы в двадцать первом веке!

А, оказывается, вообще ничего не поменялось!

И меня чуть было не засватали, будь я более послушная, то и удалось бы Байматову!

И теперь подруга моя, которая с момента знакомства казалась мне здравомыслящей и свободолюбивой девушкой, спокойно говорит о том, что выходит замуж за старика! Которого ей родители выбрали! Это как?

— Алин… — я выдыхаю и пробую еще раз, уже без особой надежды на успех, просто потому, что не могу иначе, — а если ты влюбишься? Потом? Если где-то судьба твоя?

— Моя судьба — та, что мне родители выбрали, — говорит Алина, — они лучше знают.

Она говорит это уверенно, но я вижу, как огонёк в её всегда живых глазах с каждым словом становится всё слабее.

— Но это неправильно! — взрываюсь я, хлопнув ладонями по столу так, что на нас начинают оглядываться.

Мы сидим на большом перерыве между парами в столовой, перекусываем. Точнее, о еде уже и забыли обе. Какая еда может быть, когда такое тут?

— Кто бы говорил, — неожиданно обижается Алина. — Ты и сама засватанная!

— Что? Да нет же! — я снова теряюсь, не веря услышанному, за грудиной холодок пробегает. — Алин… Ты чего? Я отказала Байматову!

— Ты такая наивная, Мадинка, — вздыхает Алина, глядя на меня снисходительно, по-взрослому так. — Байматов — не тот, кому можно отказать. Он на тебя права заявил. И все в курсе, что ты — его.

— Что? — моргаю я ошалело.

— А почему ты думаешь, тебя все стороной обходят? И в чатах не обсуждают больше? И еще говорят, что тем парням, которые между собой тебя обсуждали, Байматов языки прищемил…

Чем больше Алина говорит, тем больше я ужасаюсь, теперь с другой, совершенно новой стороны, видя ситуацию…

— Мадина, — наклоняется ко мне ближе через стол Алина, напряженно глядит в глаза, — он не отстанет. Все считают, что это вопрос времени. Он никого рядом с тобой не оставит…

Я не могу больше этого слушать, резко поднимаюсь и иду на выход.

И нет, не в аудиторию, где сейчас пары начнутся.

Я иду к расписанию, чтоб посмотреть, где сейчас группа Байматова.

Я зла настолько, что плевать на то, как выгляжу со стороны, даже слова не подбираются. Я не буду с ним говорить.

Я его убью просто.

‐-------------

Чуть-чуть визуалов возмущенной Мадинки) А в следующей главе - будут визуалы горячей встречи Мадины и Данияра

Байматов обнаруживается перед аудиторией.

Он стоит в компании своих однокурсников и выглядит среди них, как породистый рысак среди тягловых коней. Отличается очень сильно.

В который раз задумываюсь, зачем ему вообще обучение?

Для корочек?

Так их купить можно, все так делают…

Байматов — не хирург, я вообще сильно сомневаюсь, что он к пациентам подходит… Скорее всего, просто управляет клиникой, администраторские обязанности выполняет.

Зачем в университет ходит?

Но эти мысли чуть-чуть снижают градус моей ненависти к нему, а потому безжалостно изгоняются из головы.

Я его ненавижу. Ненавижу. Ненавижу!

Я его сейчас опозорю при всех!

Чтоб он даже думать не смел в мою сторону!

И плевать, что про меня после этого будут говорить! И без того ничего хорошего! Весь университет уверен, что я — засватанная невеста Байматова! Это же… Это жутко злит меня!

Я хочу начать с ним разговор издалека, так, чтобы как можно больше людей его слышали, но Байматов не дает мне этой возможности.

Он сразу замечает мое появление на этаже, тут же обрывает разговор с однокурсниками и стремительно движется ко мне.

И столько напора и уверенности в его широком шаге, столько внимания в его остром взгляде, что я… Теряюсь.

Торможу на полном ходу, ловлю испуганно улетевшее к горлу сердце… А затем отступаю! Всего лишь шаг назад делаю, сжимая перед собой в глупой попытке защиты сумку.

Ненавидеть себя за это начинаю тут же, но ничего не могу поделать. Это что-то на уровне инстинкта!

Когда понимаешь, что на тебя стихия надвигается, от которой не уйти.

Байматов подходит близко, осматривает меня с ног до головы… А затем кривит губы в усмешке:

— Привет, Мадина.

— Что ты… — страх заставляет забыть вообще все слова, которые так хорошо и правильно диктовала мне только что ненависть. Я сглатываю, облизываю губы. Взгляд Байматова, намертво прикипевший в этот момент к моему лицу, заставляет еще сильнее задохнуться. Шайтан какой… Ужас. Он пугает меня. — Как ты смеешь говорить всем, что я — твоя невеста?

Последние слова звучат громче, и, учитывая, что на нас и без того обращают внимание, то теперь, я уверена, каждую фразу ловят! Чтоб потом миллион раз обговорить это между собой. Такой цирк, конечно же!

— А что тебя удивляет? — выгибает бровь.

— Мой отец отказал твоему! — продолжаю я, все же понизив голос. Зачем-то.

Что я делаю?

Я же опозорить его хотела?

— Переговоры еще идут, Мадина, — Байматов, которому, судя по совершенно спокойному выражению лица, вообще плевать на то, что про него подумают окружающие, подходит еще ближе, заставляя меня отступить снова на шаг. Смысл его слов, чудовищный, на самом деле, доходит до меня, словно через многие слои ваты. Потому что близость этого шайтана дезориентирует. Огромный такой, ох… И огнем пышет. Чистый дэв, огненный великан из страшных детских сказок.

И глаза у него тоже огненные сейчас.

Байматов чуть наклоняется и смотрит так, словно… что-то сделать хочет. Что-то совершенно неприличное. Поцеловать, например. На глазах у всех! И это будет… Это будет финал всего.

Потому что здесь — не Москва, где можно спокойно целоваться в общественном месте. Здесь это — позор. Приговор.

Снова отступаю, а Байматов наступает.

— Это не важно. Я не соглашусь. И, значит, отец не согласится… — выдыхаю я отчаянно. — Пойми уже! Не будет этого!

— Знала бы ты… — Байматов неожиданно перестает напирать, выпрямляется и смотрит на меня теперь чуть задумчиво, а во взгляде — боль и ярость, — знала бы ты, как сильно я хочу сейчас… Наплевать на приличия. Просто взять тебя. Так, чтоб ты не могла даже вздохнуть. Без моего позволения. И кричала бы только, когда я разрешу. И только от удовольствия. Знала бы ты, Мадина… Как велико искушение. Как я хочу этого. И как легко это сделать…

— Что… Ты… — задыхаюсь от возмущения.

У меня слов нет! Мне никогда такого не говорили! Таких пошлостей! Таких вещей неприличных! Даже Натан, хотя, видит Всевышний, ему я позволила куда больше, чем должна позволять себе девушка моего воспитания!

Байматов говорит, а ощущение, что… делает. Делает со мной все те вещи, которые сейчас крутятся у него в голове! Он через взгляд свой сумасшедший это так ярко транслирует, что я все понимаю и… начинаю гореть.

И, от унижения, ужаса, осознания этого огня, которым он заражает меня, я делаю глупость.

Замахиваюсь и коротко бью его по лицу.

Звонко.

При всех.

Байматов даже не дергается. Только желваки на щеках нервно вздуваются.

А я с ужасом смотрю на белеющее пятно от моей ладони на его лице, только теперь понимая, что натворила.

Я. Ударила. Байматова.

При всех.

Твою ж…

Тишина, которая падает на меня, говорит, что не только я в шоке от случившегося.

Это ужасно.

Это…

Всевышний, что делать?

Я прижимаю пальцы к губам, отступаю все дальше, не сводя взгляда с Байматова, по-прежнему спокойно стоящего и сверлящего меня острым жадным взглядом.

Он не двигается, но это мнимое спокойствие готового сорваться в атаку хищника.

И я поступаю, как добыча.

Убегаю.

Бегу, бегу, бегу прочь, из университета, через стоянку, к остановке автобуса, запрыгиваю в какой-то, даже на номер не посмотрев.

И без сил падаю на сиденье, переживая случившееся.

Пальцы ладони, которой я ударила Байматова, белые и дрожат. И сердце так и не вернулось из горла, трепещет там, словно птичка крылышками бьет. Глупая птичка, попавшая в силок…

---------

Разговор с Данияром. Больше офигенных визулов в моем тг канале

Я просыпаюсь окончательно только на третьем сигнале будильника. Вчера уснула уже за полночь — готовилась к семинару по фарме. Одна из сложнейших дисциплин, хоть я всегда и обожала химию.

Так или иначе, но вставать пора. Я соскребаю себя с кровати и тащусь в душ. Времени на сборы не очень много, поэтому волосы я мою без всяких масок, хоть теперь они и непослушно завьются, быстро сушу и спускаюсь на кухню.

В кухне пахнет омлетом и сыром, чуть слышно играет радио — то ли новости, то ли музыка, я не вслушиваюсь.

Айрик встречает меня у двери кухни, тычется носом в колено, фыркает.

— Доброе утро, зверюга, — чешу его за ухом, пока он довольно жмурится.

Завтрак уже на столе. Всё готово — мама постаралась. Ваза с фруктами, омлет, хлеб, оливки, сыр, варенье в расписной пиалке.

Я включаю кофемашину, жду, пока запах свежемолотых зёрен проберётся до самых дальних закоулков мозга и окончательно его разбудит.

Мама хлопочет в прихожей. Слышно, как открывает шкаф, что-то ищет, вешалки звенят. Потом — тишина. Выглядываю в сторону зеркала и…

Мама стоит перед зеркалом и примеряет… платок.

Замираю с чашкой кофе в руках. Она ловит мой взгляд через отражение и слегка улыбается.

— Как тебе? Этот цвет мне идёт?

Светло-пудровый, нежный, матовый шелк с аккуратной каймой.

И правда красивый. Очень.

Но всё же…

— Мам… ты решила… носить платок? — осторожно спрашиваю я, глядя, как она аккуратно поправляет край у виска.

Мама чуть пожимает плечами.

— Иногда… Наверное. Посмотрим, — она улыбается. — Почему бы и нет? Всё меняется.

Она поворачивается ко мне, взгляд у неё мягкий, спокойный, и вдруг протягивает другой, сложенный платок.

— Примерь. Думаю, тебе очень пойдёт. У тебя лицо правильное, красивые черты. Особенно с такими глазами.

Я не знаю, как реагировать. Я ничего не имею против платка, мне нравится, как девушки выглядят в нём, но… для меня это непривычно.

— Нет… Спасибо. Я пока… не хочу.

Мама только кивает. Без обиды. Без упрёка. Просто мягко уходит, собираясь на работу. А я долго смотрю ей вслед. И что-то тревожно шевелится внутри. Что-то тихое, но упругое, как резинка, натянутая где-то между сердцем и горлом.

И нет, это не из-за платка как такового.

Просто… я только немного расслабилась. Немного успокоилась, потому что неделя прошла нормально. Ни Байматов в университете ко мне не подходил и ничего не говорил, лишь иногда кидал пристальные взгляды, проходя мимо, ни отец дома разговор не заводил о сватовстве. Я даже немного выдохнула, решив, что мой глупый, необдуманный поступок не имел последствий.

Я так боялась, ужас просто! Столько всего передумала! Несколько раз порывалась все родителям рассказать… И не решалась.

А потом, когда поняла, что ничего вообще не происходит ужасного… И совсем решила, что все обошлось.

И порадовалась…

А теперь вот… платок…

Мама выходит из дома, тихо прикрыв дверь, а я вспоминаю, что мне тоже пора бы поторопиться. Допиваю кофе и бегу одеваться.

В университете как всегда шумно и тесно. Я встречаю Алину у входа. Она, как обычно, бодрая, энергичная, смеётся чему-то в телефоне. По ней почти и незаметно, что скоро её жизнь совсем изменится. Почти. Потому что в глубине её красивых тёмных глаз всё равно можно разглядеть грусть.

Мы идём по коридору, ныряем в лестничный пролёт, болтаем, Алинка едва не проливает кофе, которым размахивает в пластиковом стаканчике.

— Ты слышала? — спрашивает она, когда мы заходим в аудиторию. — У нас сегодня не будет физкультуры.

— Что, правда? — почти прыгаю от радости. Я не очень люблю все эти переодевания и прочее. Если честно, считаю, что в университете её достаточно было бы ограничить первыми двумя курсами.

— Ну… не совсем. — Она смеётся. — Нас отпускают как зрителей. Сегодня же университетский чемпионат по баскетболу. Куратор наш — в судейской комиссии, так что нас всех отправляют поддерживать команду.

Вариант сидеть на трибуне в сравнении с бегом в спортивном зале — вполне достойная альтернатива. Это куда лучше, чем толпиться в раздевалке, а потом натягивать измятую одежду на вспотевшее тело, ведь душевых всего две, и, если ждать, то можно потом не то чтобы на следующую пару не успеть, а и на последнюю не попасть!

Потому отмене пар я лишь рада.

После пары мы идём в спортзал, рассаживаемся на трибуны. Наша группа занимает синий сектор, а две группы со второго курса — красный. Народу много, атмосфера царит возбуждённая, толпа продолжает стекаться.

Мы с Алиной садимся повыше на трибуну. Перекидываем куртки на колени. Я достаю жвачку и телефон. Вижу, что пришло сообщение от Натана и уже собираюсь его открыть, когда Алинка толкает меня локтем в бок.

— Начинается, — шипит она.

— Внимание! Построение команд! — звучит из динамика.

На площадку выходит зам по воспитательной, преподаватели физкультуры и игроки. Все в форме. Кто-то в чёрной, кто-то в синей. Высокие, широкоплечие, спортивные — одна сплошная картинка из рекламы.

И тут мой взгляд падает на команду в чёрной форме. Их капитан стоит первым и это… Байматов.

Форма сидит на нём так, как будто её сшили на заказ. Чёрная майка обтягивает плечи и грудь, под ней — явные, рельефные мышцы.

Я несколько раз моргаю и внезапно теряюсь, не зная, куда отвести взгляд. В груди становится как-то тесно.

Шайтан…

Он настолько меня запугал, что я от одного только его вида испытываю колоссальное напряжение.

После вступительного слова командиры разыгрывают мяч и игра начинается. Сразу видно, что команды играют серьёзно, практически, на уровне профессионалов, а не любителей.

Я снова ловлю себя на том, что слежу взглядом за Байматовым. Каждое его движение — слаженное, точное. Как у хищника в атаке. Он идёт к центру поля. В руке мяч. И всё вокруг как будто на секунду замедляется.

Моё дыхание сбивается. Глаза сами бегут по его рукам. Жилистым. Сильным. Мускулистым.

Память подкидывает момент, как он подловил меня в закутке, как эти руки встали на стену с двух сторон от моей головы, будто в ловушку запирая.

В животе тут же пустота появляется. Глубокая, тянущая, как перед падением. Вспыхивает жаром между рёбрами.

— Вот и Байматов, — слышу рядом голос Алины и с трудом возвращаюсь в реальность. — Смотри, как идёт.

Он в это время бросает короткий, совершенно нечитаемый взгляд в мою сторону. Без улыбки. Без эмоций. Но всё внутри меня вздрагивает.

— Повезло тебе, подруга, — шепчет Алина, склоняясь ближе. — Что на тебя запал именно он.

— Повезло? — переспрашиваю. Волна раздражения опаляет кожу, но Алина только улыбается.

— Да. Повезло. Он молодой. Красивый. Да, жёсткий. Но никто ни разу не видел, чтобы он с девушками как-то… не так.

— Это не значит, что он хороший человек. Да и вообще, дело не в этом… — пытаюсь сказать, но Алинка перебивает шёпотом.

— Его дед — министр. Отец — крупный бизнесмен. И никто никогда не слышал, чтобы они как-то плохо относились к своим жёнам. Всегда с уважением, даже восхищением. Знаешь, как редко такое бывает? И я не думаю, что Данияр, который воспитан ими, будет обижать тебя.

Я молчу. Алина иначе воспитана, и представления у неё другие. Но она продолжает:

— Не всем везёт, Мадина. А тебе, может, и в самом деле… выпал редкий случай. Только не спеши всё отрицать, ладно? — Она понижает голос. — Ты только посмотри на него. Он же…

Алина замолкает, опустив глаза, а я… снова перевожу взгляд на Байматова.

Он стоит у линии. Его рука поднимается. Он бросает мяч партнёру — резко, точно. И у меня вдруг перед глазами встаёт картинка, настолько живая, будто её потрогать можно — как он этими самыми руками сжимает… меня. Стискивает до невозможности дышать.

Рушит эту картинку вибрация смартфона, который я держу в руке. Натан.

Чемпионат заканчивается, и после объявления команды-победителя зал взрывается невообразимым шумом. Все кричат, свистят, аплодируют. И больше всего кричат одно имя:

— Бай-ма-тов! Бай-ма-тов!

Я сижу молча. Ни хлопка, ни улыбки. Но… смотрю.

Он стоит в центре зала со своей командой, тяжело дышит, откидывая с лица влажные тёмные пряди. Майка вся мокрая от пота, на лице — спокойствие, как будто он и не бегал сейчас, не тратил силы, не боролся до последнего. К нему подбегают товарищи, кто-то хлопает по плечу, кто-то поднимает мяч над головой.

Победа.

А он… Внезапно поднимает взгляд и находит мой. Наши глаза встречаются. Всего секунда, даже меньше. Но она обжигает.

Как будто мне обмотали грудь огненной лентой и резко затянули — туго, резко, глубоко.

Я не двигаюсь. Не моргаю. Смотрю и понимаю, что уже готова опустить глаза, но тут его толкают в бок, и он отводит взгляд первым.

Мы с Алинкой выходим вместе, но у входа её кто-то зовёт, и она отстаёт.

Я выхожу во внутренний двор, воздух свежий после зала, и я делаю глубокий вдох. Всё вокруг шумит, толпа студентов гудит, кто-то фоткается, кто-то обсуждает матч.

— Мадина!

Я оборачиваюсь и вижу Дерека. О, точно! Хорошо, что он попался мне по пути. Куратор попросила позаниматься немного русским с ним. Дерек перевёлся к нам из Австралии, и у него были небольшие проблемы с русским языком, а я как раз отлично говорю по-английски.

Он идёт ко мне, улыбается. Как всегда — мило, чуть смущённо.

— Hi! Мадина! — говорит он с акцентом. — Как тебе игрушка?

— Супер! — улыбаюсь я в ответ. — Но правильно говорить “игра”. Игрушки — это то, чем играют дети.

Дерек всего на секунду сводит густые чёрные брови, а потом быстро кивает.

— Да! Точно, — смущенно пожимает плечами.

— Кофе? — протягивает один бумажный стакан мне. — Я как раз купил её для тебя.

— Спасибо. Очень кстати, — киваю и беру стакан, решая сейчас не поправлять его. Позже объясню. Думаю, это не очень приятно, когда тебя на каждом слове правят.

С наслаждением делаю глоток. Кофе горячий, сладкий, с корицей. Я улыбаюсь ему искренне — он старается, видно же.

— Мы сегодня будем учиться? — уточняет он, имея ввиду наши занятия русским.

— Конечно. Через сорок минут, как и договорились. Я только в деканат забегу — документы должны прийти из Москвы.

Дерек кивает, улыбается. Мы ещё немного болтаем, и я чувствую, как рядом с ним становится… спокойно. Он добрый. Простой. Без тайных взглядов, без рыка, без того жесткого давления, от которого у меня перехватывает дыхание. Дерек — как глоток холодного молока после острого перца.

В деканате царит суета. Кто-то потерял зачетку, кто-то ругается, кто-то ищет аудиторию. Секретарь в запаре. Мне выдают пакет с бумагами, я расписываюсь, присаживаюсь на скамейку в коридоре, проверяю. Всё на месте. Отец бы сказал — «порядок» и кивнул.

Закинув документы в сумку, иду купить себе бутылку воды и тороплюсь на занятие с Дереком. В голове прокручиваю медицинскую терминологию, которую, как мне кажется, нужно с ним проговорить. Ещё пробежаться по глаголам и немного ударениям. Поднимаюсь к кабинету, где мы договорились встретиться с Дереком, и…

Его нет.

Сорок минут уже точно прошло, но, возможно, он опаздывает просто.

Я жду минут пять. Потом ещё. Захожу в коридор — пусто. И в этот момент слышу, как сзади кто-то говорит, негромко, с напряжением:

— Это того иностранца увезли, видела?

— Дерека? Почему?

— Да кто ж знает! Из носа кровь пошла прямо в коридоре. Его кто-то поймал — сказал, что шатался, как пьяный, потом просто… сел и всё. Побелел, губы синие. Врач пришёл, вызвали скорую.

У меня ноги подкашиваются.

— Что? — Я подхожу ближе к одногруппникам, которые это обсуждают. — Что с ним случилось?

Девушки из другой группы стоят рядом и смотрят на меня:

— Не знаем. Просто плохо стало. Увезли. Вроде сознание не терял, но выглядел жутко.

Голова начинает гудеть. Бутылка с водой в руке становится липкой, ладонь потеет. Я отхожу в сторону, упираюсь плечом в стену, достаю телефон.

Ни сообщений. Ни звонков. Ни одной реакции. Открываю чат и быстро набираю: “Are you okay?”. И отправляю. А сама чувствую, как внутри снова начинается то знакомое дрожание… От… нехорошего предчувствия.

Что с ним такое? Все же хорошо было…

— Мадина, ну где ты ходишь? — налетает на меня Алинка, — пошли, там Корин пришел, будет давать темы для курсовых! Забьем самые интересные, пока еще не все знают!

Мы подрываемся с места и бежим.

Хорошая тема для курсовой — это половина успеха!

После мы договариваемся с Алинкой встретиться в нашем любимом кафе, потому что мне снова звонят из деканата. Что-то там не проставили в документах!

Да что же такое? Все было хорошо…

Пока снова толкусь среди студентов, пока выясняю, что там еще мне забыли проставить, проходит верных полчаса.

Алинка, наверно, не дождалась и ушла!

Торопливо списываюсь с подругой, выясняю, что все в порядке, и она меня спокойно ждет, и выбегаю из здания универа.

Кафешка, в которой мы с Алинкой любим посидеть, за углом, я бегу, не глядя по сторонам.

И очень-очень зря…

Потому что, стоит забежать за угол университета, как меня ловят…

Байматов, чтоб его! Бессовестный шайтан!

Ничего не понимает! Ничего!

Ни слов моих, ни угроз, ни даже ударов, а в этот раз я успеваю влепить ему по небритой физиономии пару раз, не меньше! Конечно, наедине, так что не такой позор, как в первый раз, когда при всех ударила, но все равно!

Я — строптивая! Я буду плохой женой! Когда он уже это поймет и отстанет от меня?

И Дерек… Так жалко парня! Он вообще не при чем!

С трудом вырвавшись из жадных лап маньяка Байматова, я несусь в кафе к Алинке.

И мысли у меня совсем дикие. И разрозненные. Начиная от отборной ругани по адресу Байматова, тревоги по отношению к Дереку и… дурного какого-то возбуждения, смешивающего все в сумасшедший коктейль. От Байматова так пахло, Всевышний… Так… Странно… Мне не должно это все нравится! Он же зверь. И пахнет от него зверем! Особенно, после матча!

Пусть и помылся, но все равно же, запах свежий, но все равно ноты в нем такие… Хищные… Его хотелось укусить. Со всей силы. До крови. Ох, что со мной? И голос этот хриплый, отчаянный… И смысл слов безумный.

Все, нельзя мне больше про него думать! Надо про Натана! Он писал же! И хотел серьезно поговорить…

— Ты чего такая? — удивленно спрашивает Алинка, когда без сил падаю перед ней на стул, — словно за тобой шайтан гнался…

Ох, если бы шайтан…

_____________________________

Девочки, вот мы и на линии пролога... Дальше будет динамично и огненно! Проверьте, кто еще вдруг не поставил звездочку? Исправляем это упущение!

И да, в прошлую главу добавлен визуал мамы Мадины, в платке. Глянтье на нее, какая красивая.

Тем же вечером я долго-долго пытаюсь придумать, как сказать отцу о словах Данияра. Как вообще эту ситуацию объяснить. Время упущено! Надо было раньше, сразу, как только он начал со мной разговаривать, словно наше сватовство — дело решенное.

Но мне на тот момент это почему-то даже в голову не пришло.

Затмение какое-то, не иначе.

Настолько ошарашена была напором, той дикой, едва сдерживаемой яростной властностью Байматова, что даже не понимала, как себя вести с ним.

Надо было сразу к отцу!

Он бы защитил!

Он бы…

Хотя, что он бы?

Конечно, наша семья имеет вес, да и дедушка, несмотря на неблагоприятные прогнозы врачей, еще жив и в своем уме, слава Всевышнему.

Но с семьей Байматовых не сравнить.

Папа бы, узнав о том, что Байматов грубо говорит со мной и всех отгоняет, да еще и слова такие позволяет, пошел бы разбираться с его отцом. Или с самим Данияром. И неминуемо получил бы море проблем.

Мы только-только приехали, папа только получил хорошую должность, поддержку других семей… И Байматовых, в том числе. И тут такое…

Я закрываю глаза и представляю, как я рассказываю папе… И постепенно начинаю понимать, что мне и рассказывать нечего!

Байматов ни разу до меня не дотронулся как-то… Грубо или неправильно. Не поцеловал, не обидел словами. Не считать же обидой его наглые притязания? Конечно, для меня лично они неприятны, но это явно не оскорбление. За оскорбление могут сойти те слова, что он мне шептал… О том, что легко может взять меня… Ох, вспоминаю, и по коже дрожь. Голос у него хриплый такой, напряженный, чуть ли не сорванный… Почему я так ясно помню каждое слово? Каждую интонацию?

Да я даже слова Натана, которого я люблю, так не помню! Вероятно, это потому, что Натан говорил много… А Байматов — молчит. И действует.

Нет, я не смогу папе ничего конкретного сказать. Только ощущения свои… А они субъективны.

Может, их и хватит, чтоб убедить его вступиться за меня… Да о чем я? Конечно, хватит!

Но Байматовым будет, что сказать ему в ответ.

Потому что я, в отличие от Данияра, руки распускала.

При всех.

Крайне невыигрышное положение! На меня и без того посматривают с вопросом и недоумением, считают московской выскочкой. А тут еще и дерусь! Это же вообще! Отменную я себе репутацию заработала, чего уж теперь!

На его фоне все мои жалобы кажутся смешными.

Сообщение от Натана приходит в момент моего наивысшего душевного раздрая.

“Спишь, малышка?”

“Нет”

“Ты одна?”

“Да”

Тут же видеозвонок.

Сажусь поудобней, проверяю, прикрыта ли грудь, приглаживаю волосы и принимаю звонок.

Натан на экране выглядит невероятно привлекательно.

— Привет, малышка! Я поздно? Ты уже спишь?

— Нет еще, готовилась к завтрашним занятиям.

— Красивая такая. Соскучился!

— И я тоже… — голос мой подрагивает невольно, — так соскучилась…

— Малышка, — Натан приближает лицо к камере, глаза его полны тревоги и напряжения, — возвращайся. Давай… Давай попробуем вместе… Я понял, что не могу без тебя, слышишь? Думаю постоянно, скучаю… — голос его становится низким и влекущим, и я теряюсь.

Он мне что предлагает? Замуж? Или?..

— Мадина… — голос мамы звучит уже около двери, и я торопливо прощаюсь с Натаном, чувствуя, кроме потрясения и удивления, еще и облегчение.

Слишком его предложение серьезное! Я не готова вообще к такому!

И объяснять, почему не готова, тоже не способна!

Откладываю телефон, как раз, когда мама заходит пожелать спокойной ночи.

— Завтра встречаюсь с Алией Байматовой, это мама Данияра, — словно между прочим, говорит она, — она хочет меня отвести в один хороший магазин здесь…

Я только рот открываю. И закрываю.

Что тут скажешь?

Обложили меня со всех сторон…

— Ты что-то бледная, доченька, — беспокоится мама, кладет прохладную ладонь мне на лоб, — выпей теплого чая. Того, успокаивающего. Принесу тебе сейчас.

Она выходит, а я без сил откидываюсь на подушки.

Смотрю на загорающийся вновь экран телефона.

Натан пишет и пишет…

А я не могу сейчас читать.

И отвечать ему не могу.

Всевышний, что с моей жизнью?

Я всего лишь хотела учиться, потом работать, потом, возможно, выйти замуж за любимого человека, родить ему сыновей… И дочку.

Неужели я так много хочу?

Почему у меня сейчас ощущение, что клетка вот-вот захлопнется?

Мама приносит чай, я пью его, не говоря ни слова, не задавая ненужных вопросов. Она не просто так мне сказала про маму Данияра. Она дала понять, что они с папой поддерживают идею сватовства. А я-то, наивная, думала, что они уже оставили ее!

Надо собраться с силами и еще раз, теперь уже окончательно и бесповоротно, донести до родителей всю бесперспективность их намерений.

Я выйду замуж за любимого человека!

Натан это будет или кто-то другой — неважно! Важно, что я сама выберу.

И никак иначе!

Но конкретно сейчас сил нет, потому я трусливо откладываю все проблемы за следующий день и ложусь спать.

Организм настолько вымотан, что засыпаю сразу.

И вижу во сне — яркие бешеные глаза Данияра. И его руки, крепкие, жилистые, с широкими запястьями…

Во сне мне все это нравится и внушает странный трепет.

Утром следующего дня я, решив не портить себе и родителям настроение перед рабочим днем, молчу, улыбаюсь, завтракаю и уезжаю в университет.

Вечером. Обязательно поговорю с ними вечером.

На занятиях мне не по себе почему-то, какое-то тревожное ощущение в груди растет и не собирается уходить.

Алинка, которой я накануне кратко рассказала о случившемся перед нашей с ней встречей, поглядывает с тревогой тоже.

Но не лезет в душу, за что я ей крайне благодарна.

И без того тяжело.

Натан звонит после первой пары, как раз, когда мы с Алинкой идем по четвертому этажу на лекцию.

— Догоню, — говорю я подруге и, выдохнув, жму на зеленую трубку, — привет, Натан.

Вокруг меня — полно людей, слышно не особенно хорошо. Потому я повышаю голос. Уходить куда-то в уголок больше не собираюсь, чревато это.

— Привет, милая, — ласковый голос Натана — бальзам для моих ушей. И все же тревога не отпускает. Он же, наверное, ждет ответа… — я вчера переборщил, прости меня.

О-о-о… Я люблю его…

— Я просто соскучился сильно, понимаешь? И мне показалось самым логичным мое предложение. У меня есть жилье, и я дико захотел тебя увидеть рядом с собой…

— Ох, Натан… — вздыхаю я, краснея и улыбаясь с невыразимым облегчением. Как он меня понимает! Это что-то запредельное! — Не надо говорить такого… Это… Неприлично…

— Я понимаю, просто не могу сдержаться… Так хочу тебя…

— Не надо, милый…

— Прости, прости! Я просто очень хочу тебя увидеть… Я не давлю, не тороплю. Просто знай, что ты можешь в любой момент ко мне приехать. Я тебя жду. Слышишь, Мадина?

— Да…

— Люблю тебя.

О-о-о… Он не говорил этого мне…

— И я люблю… — улыбаюсь я, искренне веря сейчас в то, что говорю. Он такой замечательный, такой чуткий!

И любит меня!

Надо с ним поговорить, намекнуть, что сначала надо попросить у моего отца разрешения… И посвататься. Отец, конечно, не будет рад, но не откажет мне. И все будет хорошо у нас.

Всевышний, сколько счастья!

Я еще что-то говорю Натану, улыбаюсь, слушая его ласковые слова в ответ, целую в трубку и отключаюсь.

Мечтательно улыбаясь, делаю шаг назад… И натыкаюсь на кого-то!

Тихо вскрикнув, поворачиваюсь и вижу перед собой высокого парня. Он стоит за моей спиной и сейчас аккуратно придерживает за плечи, чтоб не упала.

И смотрит как-то странно. Хмурится недовольно.

— Внимательнее надо быть, — говорит он, наконец, отпуская меня, — ты же девушка. Нельзя поступать опрометчиво.

Это он о чем вообще?

Хлопаю ресницами удивленно, но парень уже разворачивается и уходит.

Провожаю его взглядом, пожимаю плечами.

Странный такой…

И сколько он тут, за моей спиной простоял? Подслушивал, что ли?

Звенит звонок, и я, выбросив из головы все лишние мысли, бегу на пару.

В груди моей — радость и спокойствие.

Натан все правильно понял! И в любви признался!

Если мы обручимся, то Байматов не сможет больше меня преследовать! Это ли не счастье?

Именно с таким светлым, солнечным настроем я выхожу на улицу после пар, спускаюсь по ступенькам, пробегаю мимо стоянки, избегая рассматривать машины на ней. Мне теперь не важно, есть ли там авто Байматова.

Заворачиваю за угол…

И мир меркнет перед глазами.

_______________________________________________

Девочки, тут могут быть попозже визуалы, так что заходите еще))))

Дыхание стынет в горле, когда я понимаю, что мне на голову натянули мешок. И вскрикнуть не успеваю, как земля уходит из-под ног — меня поднимают несколько рук и через несколько секунд укладывают на что-то твёрдое. Грубая ладонь сжимает запястья за спиной, а потом стягивает их несколькими оборотами скотча.

— Помоги…

Я даже не успеваю прокричать, как что-то хлопает и становится тише. И воздуха как будто меньше.

О Всевышний, я в багажнике!

И я прекрасно понимаю, что сейчас происходит!

О нет! Нет-нет-нет-не-е-ет!

Дьявол ты, Байматов!

— Выпустите меня! На помощь! — кричу во всю силу своих лёгких, пытаясь высвободить запястья, но тщетно.

И никто меня уже не услышит, потому что машина уже заводит мотор и едет. Увозит меня от людей, от кого-нибудь, кто мог бы помочь.

Я понимаю, что происходит, и я в ужасе! Этот варварский обычай красть невесту — пережиток! И настоящий кошмар!

“Украду тебя” — всплывает в голове хриплый от напряжения голос Байматова.

Да чтоб тебя!

Мамочки!

Сердце в панике бьётся так, что дышать нечем становится, дрожать вся начинаю.

Я слышала, что может сделать будущий жених с невестой, когда крадёт её. Чтобы права свои заявить окончательно. И стоит только представить, что Байматов… что он… Желудок сжимается и подкатывает к горлу, во рту моментально пересыхает. Я снова пытаюсь кричать, но меня никто не слышит. Не слышит!

Минут через двадцать слышу, как машина съезжает с дороги, под колёсами что-то хрустит, как будто гравий. Через минуту меня уже выдёргивают из багажника и, подхватив под руки, ведут куда-то.

— А-ну отпустите! — шиплю, пытаясь вырваться. — Иначе пожалеете! Мой отец…

Замолкаю, испуганно охнув, когда чувствую, как моего запястья за спиной касается что-то холодное. Лезвие ножа…

Душа в пятки моментом уходит, но уже через секунду я чувствую, как мои запястья становятся свободными, а потом меня толкают в спину и тут же я слышу щелчок сзади.

Сорвав мешок с головы, я резко верчу головой, осматриваясь.

Комната.

Спальня…

Плотные шторы — тёмные, почти чёрные. Стены тоже тёмные. Стол с большим кожаным креслом, зеркальный шкаф, полки с книгами, в углу к потолку подвешена боксёрская груша.

И кровать. Огромная, застеленная белым покрывалом.

Я загнанно озираюсь, но понимаю, что в комнате одна.

Это спальня Байматова?

Уверена, что да. Здесь ведь даже… пахнет им. Тот самый запах, уже знакомый мне — тёрпкость, смешанная с цитрусом.

Сердце заходится, когда из-за двери я слышу голоса. И один из них — его. Густой и низкий, отдающий вибрацией во всём теле.

— В багажнике? — в тоне слышна нескрываемая ярость. — Вы совсем ненормальные? Я сейчас каждого из вас на сутки закрою в багажнике. А лучше вдвоём!

Я пячусь, ощущая, как руки становятся ледяными, когда голос приближается. А потом дверь распахивается и Байматов входит в комнату, запирая её за собой.

Я застываю, не дыша. Пространство будто сжимается. Его широченные плечи в небольшой комнате кажутся ещё шире. Он будто… заслоняет собой всё. Места мало. Воздуха мало…

И этот взгляд — уже такой знакомый — обжигающий кожу и заставляющий кровь вскипать.

— Прости за багажник, — говорит глухо. — Эти придурки…

— Байматов, — мой голос дрожит от шока и злости, — ты… ты охренел?!

— Ты не оставила мне выбора, Мадина, — говорит спокойно, прислонившись плечом к косяку двери.

— Это я не оставила тебе выбора? — мои брови взлетают вверх от удивления. Вот это уже просто запредельная наглость! — Мне кажется, это ты похитил меня! Меня, словно козу, в багажнике привезли. А потом заперли в твоей спальне!

На последнем слове, как бы я ни старалась говорить твёрдо, мой голос дрогнул.

Внутри всё скручивает от осознания того, что может произойти дальше. От того, что задумал Байматов.

Пусть только тронет меня, хоть пальцем, я… я…

А что я? Что я могу ему сделать — здоровенному шкафу, на голову выше меня, со вздутыми мускулами, по которым под кожей струятся выпуклые вены?

Как смогу противостоять ему?

Я — украденная невеста. Я полностью в его власти.

И ему совершенно не понять, что даже так он не сможет заставить меня выйти за него!

Чувствую, как мои глаза от злости и яростного бессилия наполняются слезами. Я прикусываю щёку изнутри, чтобы отвлечься и не дать этому засранцу увидеть даже толику моей слабости.

Байматов отталкивается от дверной коробки и делает несколько неспешных шагов ко мне, а я снова пячусь назад. Сердце срывается на бешеный ритм, внутри всё сжимается в комок.

— Не подходи ко мне, — шиплю сквозь зубы.

— Ты настоящая кобра, Мадина, — криво усмехается Байматов. — Мне нравится.

— Только посмей тронуть меня!

Я хватаю в руку первый попавшийся предмет — какую-то статуэтку с тумбочки и вскидываю руку, угрожая разбить эту статуэтку о его наглую рожу.

Но он оказывается быстрее.

Куда быстрее…

Как можно быть вообще таким быстрым?

Я и моргнуть не успеваю, как его крепкие пальцы уже прижимают моё запястье к стене, а статуэтка валится на пол, разбиваясь на много маленьких осколков.

— Ты не имеешь права! Не имеешь! — шиплю, ощущая, как паника топит всю меня, когда лицо Байматова оказывается всего в паре сантиметров от моего, а запах его парфюма, смешанный с его собственным, забивает дыхание. От него голова начинает кружиться, пульс с ума сходит, кожу всю жаром опаляет. — Я не хочу тебя, чёрт тебя дери!

— Захочешь, — шепчет прямо в ухо. Голос низкий, вибрирующий, проникающий в самое нутро и вызывающий дрожь. — Это дело времени, Мадина.

— Ошибаешься! Не дождёшься!

— Я умею ждать, — он ведёт носом по моей шее, глубоко втягивая воздух, а у меня колени подгибаются, и если бы он не удерживал меня, не прижимал бы к стене своим огромным телом, я бы уже давно сползла ему под ноги. — Тем слаще будет нам. Сама умолять будешь, Мадина.

Я хочу закричать ему, что он никогда не дождётся этого! Но не могу — горло сдавливает, дыхание становится тяжёлым и даже хриплым.

А потом он, могу поклясться — скрипнув зубами, делает шаг назад, и меня будто ветром холодным обдувает.

— А теперь, Мадина, ложись спать. Эту ночь мы проведём вместе в одной спальне, чтобы ни у кого не осталось вопросов о том, кому ты принадлежишь.

Он проходит к креслу у окна и опускается в него, закинув одну ногу на колено другой. Достаёт смартфон и начинает в нём что-то листать, а я так и стою, прижавшись спиной к стене.

— Ложись спать, Мадина, — повторяет низким голосом, оторвав глаза от экрана. — Или хочешь, чтобы я передумал и присоединился к тебе?

_______________________________________

Девочки, какого Даниярчика сделала нам Танюша! М-м-м...

Как думаете, выдержит Данияр эту ночь?

Смотрю на его невозмутимую физиономию, чуть подсвеченную экраном телефона, и не верю в то, что это все на самом деле происходит.

Сейчас.

В двадцать первом веке.

Со мной.

Со мной!

Еще месяц назад я в Москве была, и про обычаи своей родины знала, конечно, но всерьез не воспринимала. Просто это где-то было. Что-то такое, невероятно далекое.

И меня вообще никак не касающееся.

А вот оно! Коснулось!

И как мне быть теперь?

Данияр сидит, не пытаясь больше посмотреть на меня и вполне успешно делает вид, что меня в комнате нет.

Ну что же… Нападать не собирается. Уже хорошо.

Отлипаю от стены, иду к окну, отодвигаю плотные блэкауты. Щурюсь от солнечного света.

И резкими движениями начинаю раздергивать шторы.

Вечернее солнце заливает комнату.

Я смотрю на улицу, пытаясь понять, куда именно меня привезли. Ничего утешительного. Явно территория частного дома. Судя по ландшафтному дизайну, вполне дорогого. Особняка, даже, наверно. Мне отсюда, с третьего этажа, сложно оценить.

Замираю, невольно вцепившись в подоконник.

Не выбраться.

Ни за что самой не выбраться.

И что делать?

Ощущаю спиной, что Данияр сейчас явно не в телефон смотрит, и мурашки по коже бегут. Тяжелый он очень. Опасный.

Слова опять говорил мне пошлые, угрожал…

Так сильно хочет меня?

Впервые за все время нашего противостояния я задумываюсь о том, почему он не поступил, как в нормальном мире делают: не попытался подойти, поговорить хотя бы…

Почему только смотрел, пугая своим диким взглядом?

А потом сразу сватать?

Ощущение, что за моей спиной какие-то подводные течения, о которых я не подозревала до сих пор.

Ведь должно быть объяснение этому всему, да?

Он смотрит… Ох, прямо жутко мне! И решиться страшно! Но надо. Если хочу отсюда выбраться и с ним договориться. Может, все не так, как я думаю? Может, надо просто объяснить ему, что у меня есть жених, что другого люблю… Почему я раньше не сказала-то?

Резко разворачиваюсь и успеваю перехватить напряженный голодный взгляд, устремленный на меня.

Поняв, что я его поймала, Данияр не пытается больше делать вид, что сильно занят телефоном, смотрит на меня. Горячо очень.

Или тут просто жарко?

— День на улице, — говорю я, — я не хочу спать.

— Хорошо, — откладывает он телефон, — чего же ты хочешь?

— Есть хочу! — с вызовом поднимаю я бровь, — ужинать я люблю рыбой и овощами на пару.

Данияр, не говоря больше ни слова, набирает на телефоне номер, коротко командует принести ужин в комнату.

Значит, в доме, кроме него, есть люди. Уже неплохо.

Понятно, что помощи мне от них не будет, но все же, если он вдруг захочет… То я буду громко кричать. Очень громко. И надеяться, что кто-то утихомирит этого зверя.

И пусть сейчас он себя спокойно ведет, но все равно хищник. Удав проклятый.

Пока несут ужин, я хожу по комнате, осматриваюсь. Трогаю какие-то предметы интерьера, которых тут, если честно, мало.

Пожалуй, статуэтка, которую я разбила — была единственным предметом, которым можно было бы защититься в случае… чего-то.

А сейчас и ее нет.

Провожу пальцем по груше. Тяжелая. Еле-еле поддается. Как он ее лупит? Она же каменная.

Невольно кошусь на кулаки Данияра. Огромные. Вообще, руки не врача, а борца. Воина.

Такой схватит, сдавит… И не крикнешь.

Ежусь непроизвольно от возникшей в голове картинки. И от того, что уже испытывала на себе тяжесть этих ладоней. Удивительно, что следов не осталось. Как-то он бережно умудрялся…

— Нравится здесь? — неожиданно задает вопрос Данияр.

Я чуть вздрагиваю, потому что уже даже и не ждала, что со мной говорить будут. А чего с бессловесной вещью болтать?

— Нет, — отвечаю коротко.

— Что именно не нравится? Скажи, я переделаю.

Вот ведь… Меня снова затапливает гневом. Поговорить хочешь? Ну давай поговорим!

— Ты, — разворачиваюсь я к нему лицом, опираюсь на подоконник бедрами, смотрю с вызовом, — ты мне не нравишься, Байматов. Переделывай!

Он откладывает телефон, подается ко мне всем телом, и внутри все обмирает: зря я так! Играю со зверем! Надо бы наоборот, затихнуть, спрятаться. Он же обещал, что не тронет!

Но не могу себя остановить.

Настолько сильно возмущает все происходящее, незамутненность Байматова, полностью уверенного в своем праве, которое он реализовал так по-неандертальски. Не могу молчать!

Дома мама никогда не позволяла себе перечить отцу, голос не повышала! Но у моих родителей другие отношения. Они любят и уважают друг друга! И меня воспитывали именно в любви и уважении. Я понимаю, что в семье должен быть главным мужчина, это нормально, естественно. Но так же нормально и естественно уважать женщину, любить ее, беречь!

А не красть, словно барана, не запихивать в багажник! Никогда не прощу! И не смирюсь!

— Понравлюсь, — коротко давит тоном Байматов, не сводя с меня пристального взгляда, — переделаю.

— Интересно, как, — фыркаю я, — пока что вообще не стараешься.

— А как я должен стараться?

— Например, хотя бы поговорить со мной, прояснить ситуацию… Перед тем, как свататься.

— Поговорить? — Байматов неожиданно встает, плавно, текуче, движется ко мне. Я лишь сильнее напрягаюсь, невольно подаюсь назад, прижимаясь спиной к холодному стеклу.

Наверно, мой испуг отражается на лице, потому что Байматов тормозит в паре метров, стоит, смотрит, засунув сжатые в кулаки руки в карманы. И вид у него очень взведенный. Глаза сверкают бешено.

— Поговорить? — повторяет он, — а как с тобой говорить, Мадина? Ты же шарахалась от меня так, словно чудище из сказки видела! Ни слова доброго, ни улыбки! Только холод и надменность!

— Ну так и зачем тебе такая? Которая зверя в тебе видит?

— Не знаю… — Данияр отворачивается первым, словно не выдерживает моего напряженного взгляда. И вопрос мой его обескураживает. — Не знаю…

Мне удивительно, насколько растерянно звучит сейчас его голос.

И он, этот большой, сильный, жестокий и безжалостный зверь, почему-то сейчас не страх вызывает, а… жалость?

— Ты думаешь, я не пытался? — он говорит непонятно сейчас, словно не со мной, а сам с собой, смотрит в сторону, злится, ноздри раздуваются, — думаешь, я… Ай, пошло оно все!

Он делает шаг к груше и лупит ее раз, другой, третий…

Я смотрю, как раскачивается неповоротливая каменная туша, и невольно взгляд тормозит на вздувшихся в диком напряжении мускулах. И костяшках, которые сейчас красные и того и гляди лопнут…

А Байматов не замечает! Он вымещает на груше свою злость, ярость, ненависть даже… Бессилие?

Я точно чего-то не понимаю, да?

Стук в дверь освобождает меня от необходимости комментировать происходящее.

На пороге появляется горничная с подносом.

Молча, не глядя ни на кого, проходит, быстро сервирует низкий столик в дальнем углу комнаты.

Так же молча уходит.

Наблюдаю за ней, не пытаясь позвать на помощь. Убеждаюсь лишний раз, что никакого у меня нет выхода отсюда. Кроме того, что расписал Байматов.

Но это мы еще посмотрим…

_________________________________________

Наши ребята разговаривать начали... Уже нормально))))

Вот вам еще чуть-чуть Даниярчика)))) В другом стиле. Танюша, спасибище!

Сажусь за столик, молча принимаюсь за еду. Рыба и овощи на пару, надо же. И соус к ним.

Все вполне вкусно, но я не могу нормально есть. Так, просто обозначаю, чтоб не думал, что я испугалась настолько, что кусок в горло не лезет.

— Ты знаешь что-нибудь о наших традициях, Мадина? — спрашивает Данияр.

До этого он молча наблюдал за мной, отчасти, есть я не могу и поэтому тоже.

— Знаю столько, чтоб понимать, что ты совершил преступление, — сухо отвечаю я.

— Ты ешь в моем доме. Значит, ты принимаешь мое приглашение.

На этом месте я давлюсь и кашляю.

Данияр подходит, присаживается на колени и подает мне стакан воды.

Пью, мучительно пытаясь сделать вдох.

Данияр, не пытаясь отодвинуться, сидит и смотрит в мое лицо. И в его взгляде опять тяжесть и голод.

Ненормальный какой-то.

У меня глаза, наверняка, красные и в слезах, а он опять за свое!

Отворачиваюсь, ставлю стакан на стол, избегая касаться руки Байматова.

— Мне эти средневековые законы чужие, понял? — хриплю едва слышно, — я им не собираюсь подчиняться.

— Придется, Мадина, — отвечает Данияр.

И, после небольшой паузы, встает и идет опять к своему месту.

Я отставляю в сторону тарелку, откидываюсь на спинку кресла, смотрю в окно. Там закат, яркий такой.

У нас здесь потрясающей красоты закаты. Вот только быстрые. Насладиться не успеваешь…

Интересно, а родители Данияра где?

Здесь, в доме? Они в курсе, что он сделал? Не боятся?

Хотя… чего им бояться, с их связями?

— Слушай… — я чувствую на себе взгляд Байматова, и предпринимаю еще одну попытку достучаться до него. Ну должен же он понимать, что я в любом случае не соглашусь? — Ты понимаешь, что не будет ничего? По моей воле не будет? Я не соглашусь силой. Придется принуждать. Ты готов к этому?

— Нет, — хрипло бросает он, — но это ничего не меняет для нас.

— Да почему? — я сажусь ровнее, смотрю на него, пытаясь подобрать слова, чтоб донести свою мысль, и без того понятную даже дошкольнику, — почему? Что ты так… Заморочился-то? На мне? Неужели других нет девушек? Я уверена, что согласилась бы любая!

— А ты почему нет?

— Потому что я люблю другого!

И вот именно после этих слов я понимаю, что такое: злой Байматов. Реально злой.

Он как-то мгновенно темнеет, заостряется лицом, глаза сужает. И подается ко мне, словно напасть хочет. Хищник в преддверии прыжка.

— Кого? — отрывисто спрашивает он, — Где он? Здесь? Нет… Не здесь. Здесь я бы знал… В Москве? Твой отец сказал, что ты не просватана.

— Он просто не знает… — говорю я, инстинктивно подаваясь назад, прижимаясь спиной к спинке кресла, — мы… Ему не говорили. Но у нас все серьезно.

— Любишь его? — спрашивает тихо Данияр. И я отвечаю, прежде, чем успеваю задуматься:

— Да.

Лицо Байматова чуть заметно вздрагивает, словно я ударила его. Но затем опять превращается в холодную маску.

— А он?

— И он…

— Врешь. Не любит он.

— Да откуда ты?.. — яростно выдыхаю я, но Данияр перебивает:

— Если бы любил, не отпустил бы сюда.

— Он и не отпускал… — зачем я пытаюсь защитить Натана? Ведь он отпускал… Не особо сопротивлялся. Говорил, конечно, чтоб я возвращалась, говорил, что будет ждать и прочее… Но не предлагал пойти к моему отцу, не предлагал замужество. А ведь прекрасно знал, что я только на этих условиях могла бы остаться с ним в Москве!

Я ведь думала об этом, бродили мысли и вопросы на уровне подсознания, но я специально давила их в себе, не желая лезть так глубоко. И словно боясь, что внутренний голос мой найдет ответы на эти вопросы. И эти ответы мне не понравятся.

— Если парень не хочет отпускать, то он не отпускает, — отрезает Данияр, — а все остальное — просто отговорки.

— Да что ты? — язвительно парирую я, — а может дело в том, что он — цивилизованный человек? И ему в голову не придет никогда принудить девушку? Украсть, сунув в багажник, словно овцу?

— Я уже извинялся за это, — бурчит Данияр, — это ребята… перестарались… Вообще, надо в бурку и на заднее сиденье машины, но ты строптивая… Я с ними уже разобрался.

— Мне это, наверно, должно понравиться? Так вот: не нравится! Еще не поздно, Данияр, отпусти меня. Я никому ничего не скажу. Честно. Просто отвези меня домой, и я…

— Поздно, — отрезает он, — давно уже поздно.

— Что? Почему? — я все еще не понимаю всей глубины пропасти, в которую он уронил меня.

— Потому что я не хочу тебя отпускать.

— Насиловать будешь? — я смелею, говорю запрещенные вещи. Просто потому, что терять уже нечего.

— Нет, — мотает головой Данияр, — сама захочешь. Я же тебе нравлюсь.

— Нет!

— Да, — кивает он, — нравлюсь. Ты мне тоже сразу понравилась. Как увидел тогда, в аудитории… Сразу понял, что моя будешь.

— Да с чего ты…

— Приглядывался, — продолжает Данияр, — смотрел… И ты смотрела. Я видел.

— Да я боялась тебя!

— Когда боятся, так не смотрят.

— Да что ты возомнил?

— Мадина, — он снова встает, идет ко мне, — эксперимент хочешь?

— Какой еще? — хмуро смотрю на него снизу вверх.

— Поцелуй меня. Сама.

У меня краска в лицо бросается. Что он еще?..

А Данияр наклоняется и шепчет мне в лицо, горячо и напряженно:

— Ты же целовала своего… Этого? Тебе нравилось? Любишь, говоришь? Проверить не хочешь? Меня от тебя током бьет, Мадина. Ни от кого так не било. А тебя? Бьет током? От этого твоего? А?

— Это… Не… Твое… Дело… — каждое слово дается мне с трудом, через силу и сопротивление. И в глазах темнеет от напряжения.

Что он несет? Как он вообще может со мной об этом говорить?

— Поцелуй меня, Мадина, — Данияр выпрямляется, и я почему-то тоже поднимаюсь с кресла, — проверь себя.

Я не знаю, что происходит, почему я это делаю, в итоге.

То ли, чтоб показать, что слова Байматова не имеют отношения к правде, то ли, чтоб доказать себе, что я все правильно понимаю, что между мной и Натаном — любовь, которую ничем не перебить.

В любом случае, я совершаю ошибку.

Ту, о которой потом буду сожалеть.

Я поднимаюсь на цыпочки и прикасаюсь к губам Байматова своими губами.

И… Что он там про удар током?

Это то самое.

Удар.

Током.

Меня прошибает им насквозь, так, что ноги подгибаются, устоять не могу, и Байматов помогает мне: держит за талию и прижимает к себе.

А еще целует.

Сам уже.

Пользуясь моими шокировано распахнутыми губами, скользит языком сразу глубоко, заставляя задыхаться от испуга, стыда и еще чего-то, непонятного, но определенно безумного.

Он целует так яростно, с таким напором, с каким, наверно, все делает в этой жизни. Безумный парень, не умеющий останавливаться.

А я, беспомощно повисшая в его руках и ошеломленно позволяющая терзать свои губы, делать мне горячо, сладко, больно, не сумею его остановить.

Ошибка… Это все ошибка чудовищная… Так нельзя целовать…

Нельзя…

Натан не так целовал…

Я бы не сумела прервать происходящее безумие, но Данияр с этим справляется самостоятельно.

Он неожиданно останавливается, зависает, глядя в мое запрокинутое лицо совершенно сумасшедшим взглядом. И хрипит тихо:

— Ты проиграла, Мадина.

Я не нахожу слов, чтоб ответить, отстоять свое достоинство.

И потому просто бью его по щеке.

Клянусь, это реально жест бессилия.

Если бы Данияр захотел, то запросто продолжил бы. И я бы не смогла сопротивляться…

Все внутри горит и жжет. И глаза жжет. И губы. Губы огнем палит!

Пошатываясь, отступаю от него и без сил падаю на кровать.

Тут же отодвигаюсь подальше от так и стоящего посреди комнаты Данияра. От него жар идет безумной силы. Спалит меня!

Боюсь! Так боюсь!

Закрываю лицо, пытаясь остудить пылающие щеки.

И унять слезы бессилия.

Почему я это сделала? Я такая глупая? Такая слабая? Именно это он увидел в моих глазах, да? Именно про это говорил?

— Ложись спать, Мадина, — хрипло говорит Данияр, судя по всему, не собираясь меня наказывать за очередное распускание рук, — утром я отвезу тебя домой.

— Это ничего не значит… — шепчу я едва слышно, не убирая рук от лица, — ничего не значит, слышишь?

— Я тебя слышу, Мадина… А ты себя слышишь?

------

Девочки, арты поцелуя Мадины и Данияра от другого артера, Айсель. Очень чувственно!

Я просыпаюсь резко. Как будто выплываю из темноты в слишком яркий свет. Несколько секунд тупо гляжу в потолок, будто не понимаю, где я. Потом взгляд цепляется за тёмные стены, за полки с книгами, за боксерскую грушу в углу — и всё вспоминается.

Грудь сдавливает так, что я едва делаю вдох. Сердце на секунду замирает, а потом срывается в галоп.

Не приснилось, значит.

Все в реальности.

Ужас какой…

Вчера вечером я находилась в настолько пограничном состоянии, что даже сама не поняла, как заснула.

Казалось, ни за что глаз не сомкну, а потом раз — и темнота.

Сон был неглубоким, тревожным, но это был единственный способ не расплакаться. Или не закричать. Я свернулась на краю этой огромной кровати, подальше от центра, подальше от всего. И теперь у меня под ногтями вдавленные полумесяцы, пальцы сжаты в кулаки, а в голове — глухой, злой звон.

В спальне я одна. Байматова нет. Но я слышу, как хлопает дверь где-то в доме. Звук шагов, и снова тишина. А потом открывается дверь комнаты, и появляется он.

Спокойный. Холодный. Снова без единой эмоции на лице. Только глаза смотрят с той самой, звериной, уверенностью, от которой я, как ни стараюсь, не могу не поёжиться.

— Доброе утро, Мадина, — говорит он негромко, глядя прямо мне в глаза. — Я отвезу тебя домой.

Молча киваю, не в силах ни сказать что-либо, ни спросить. Только поднимаюсь, крепко сжав кулаки. Не дай Всевышний, он подумает, что я сдалась. Я просто… хочу уйти отсюда.

Я встаю с кровати и расправляю свою измятую тунику и джинсы. Не глядя на Байматова, иду к зеркалу и приглаживаю волосы.

— Где мои вещи? — смотрю на него в упор. Не дождётся, чтобы я глаза перед ним опускала.

— В машине уже, — кивает на окно, за которым, надо полагать, и стоит его машина. — Ванная вот тут.

Он указывает на дверь из комнаты, которую я вчера и не заметила, потому что она отделана в цвет стены.

— Дома умоюсь, — складываю руки на груди. Не хочу провести тут и лишней минуты — хочу поскорее оказаться дома, под защитой отца. Он уж точно разберётся с Байматовым за это похищение!

— Как знаешь, — пожимает плечами Байматов и разворачивается к двери, кивая идти за ним.

Задержав дыхание, я иду. Хочу как можно скорее покинуть его комнату, ставшую мне на эту ночь тюрьмой. Скорее оказаться дома, принять душ, чтобы вымыть из волос запах подушки Байматова — его запах, который въелся и теперь окутывал меня, словно облако.

Внизу, на первом этаже, нас встречают три женщины. Мать Байматова — её я вспоминаю по приёму и ещё две девушки лет семнадцати. Наверное, это его сёстры, уж больно похожи с самим Байматовым, только черты лица намного мягче.

— Здравствуй, Мадина, — сдержанно улыбнувшись, кивает мать Байматова. — Рады видеть тебя в нашем доме.

Серьёзно? Она сейчас серьёзно?

Или… может… может, она не знает, что я отпираюсь от этого брака, не играя? Что я не хочу замуж за её сына?

Может, она думает, что всё происходящее — просто дань традиции, а на самом деле мы с Данияром — влюблённая пара?

Сёстры Данияра переглядываются, но ничего не говорят.

Я тоже лучше не буду говорить ничего. Иначе не сдержусь, а я всё же на чужой территории. И задерживаться тут не хочу.

Поэтому просто киваю почтительно матери Байматова, а его награждаю взглядом, в котором он точно прочёл “ненавижу” большими буквами.

В машине у него тихо, тепло и пахнет им же. Кожей и цитрусом. Уже знакомый до дрожи запах, который теперь пропитал и меня саму. Я почти утыкаюсь в дверь, глядя в окно, руками держась за ремень безопасности, словно за спасательный круг.

Байматов не говорит ни слова. Даже не смотрит. И почему-то именно это — пугает ещё больше. После вчерашнего поцелуя и его фразы про мое поражение — он ничего больше не сказал. Ни вечером, ни сейчас. Словно решил для себя все.

Он молчит, а я горю изнутри от смеси страха, унижения, бессилия и злости.

Когда мы подъезжаем к нашему дому, я почти выскакиваю из машины, не попрощавшись, не обернувшись. Только спешу вперёд, к родной двери, к родным стенам, в надежде… хоть на что-то.

— Папа! — кричу уже с порога. — Папа! Мама! Он меня… Он меня украл!

Отец появляется в холле почти сразу, строгий, подтянутый. В глазах напряжение. Мама выглядывает из кухни, бледнеет, когда видит меня.

Я подлетаю к отцу, вцепляюсь в рукав:

— Папа, ты понимаешь? Он меня увёз! Без разрешения! В багажнике! Это же похищение! Мы должны… мы должны обратиться в полицию!

Я почти захлёбываюсь словами. Горло сжимается, в висках пульсирует бешено, дыхания не хватает. Я сдерживалась всё это время как могла, но сейчас, дома, меня просто прорывает.

Байматов тоже входит и замирает у порога. Склоняет голову перед моими родителями и молчит. Снова дань традиции? Да пошёл он вообще!

Ну ничего! Сейчас этот гад утрётся. Обломается со своими традициями.

Я хватаю отца за руку и смотрю в его тёмно-ореховые глаза. Мой папа меня защитит!

Но… Отец не говорит ничего сразу. Не бросается выгонять негодяя. Он только… смотрит на меня. И в этих глазах напряжение и боль.

Такая… тяжёлая, глубокая. Как будто его разрывает изнутри.

Он медленно садится на диван, смотрит в пол, руки сжимает, будто хочет что-то раздавить, удержать. Молчит. А потом… вздыхает.

— Мадина, — произносит он с надрывной мягкостью, от которой меня пробирает холодом до костей. — Ты же понимаешь… Всё совсем непросто.

— Что ты… что ты говоришь, папа? — хрипло говорю я, отступая на шаг. Потому что у меня сейчас ощущение, что меня под дых ударили. Сильно ударили. — Не просто? Он меня похитил! Это преступление! Мы должны… Ты должен… Ты же мой отец!

— Я — твой отец, — поднимает он взгляд, полный страдания. — И именно потому я должен думать наперёд. Ты провела ночь в доме Данияра, а это значит…

— А вы меня даже и не искали… — говорю полностью севшим голосом, шокировано глядя на родителей во все глаза.

Я вижу, как у отца едва заметно подрагивают руки, а у мамы глаза наливаются слезами.

— Милая, Данияр дал слово, что не обидит тебя, — сдавленно говорит она. — Он хороший молодой человек, а ты… ты просто слишком эмоциональна.

Эмоциональна.

Вот как.

Ощущение болезненного предательства разливается огнём под кожей. Я несколько раз открываю и закрываю рот беззвучно, как рыба на берегу.

— Ты же сам говорил, мы — светская семья! Ты сам говорил, я сама выберу, кого полюблю! Папа, пожалуйста! Сделай что-нибудь! — шепчу, ощущая, как глаза начинают гореть от подступивших слёз.

— Слухи уже пошли. Мадина, родная моя, любимая… ты понимаешь, что если ты сейчас откажешься… ты будешь опозорена? Ты. Мы. Вся семья. Твоего дедушку это точно добьёт.

— Папа, ты с ума сошёл?! — словно удар получаю в грудь. — Ты всерьёз… всерьёз хочешь, чтобы я покорилась? Ему?! Этому дикому хищнику?!

— У них так принято. У его рода, у его отца. А отказ… Отказ — это как плевок. На всю жизнь. И на тебя, и на нас. Мы не в Москве, дочь, здесь действуют другие правила, хоть и негласные.

— Я не вещь, папа…

Он закрывает глаза. Долго. Потом резко встаёт и идёт к окну, вглядываясь куда-то наружу. Всё ещё стоящего Байматова полностью игнорирует.

— Ты не вещь. Ты моя дочь, Мадина. Самое дорогое, что у меня есть. Но я не могу просто перечеркнуть всё, пойми. В первую очередь потому, что именно ты и пострадаешь первой.

— То есть ты… отдаёшь меня? — говорю, и голос мой ломается. — Просто… отдаёшь?

Отец опускает глаза на мгновение, но потом разворачивается и смотрит на Байматова. И говорит твёрдо и жёстко:

— Я даю вам своё благословение. Но имей ввиду, Данияр, если ты обидишь мою дочь, то никакие традиции и сила твоей семьи не помешают мне свернуть тебе шею.

У меня во рту пересыхает. Желудок проваливается куда-то вниз.

Папа принял решение.

— Даю вам своё слово, — кивает Байматов, а потом разворачивается и уходит прочь.

Я же, словно лишившись всей своей жизненной энергии, отталкиваю протянутую матерью руку и убегаю в свою комнату.

________________________________________

Девочки, добавила в прошлую главу арт поцелуя Данияра и Мадины, загляните, полюбуйтесь, очень чувственный.

И здесь визуал от Айсель. Мадинке сейчас несладко...

— Милая, послушай, сейчас ты, конечно, все… — мама начинает говорить, но не хочу ее слышать.

Впервые за всю жизнь.

Просто отворачиваюсь и закрываю голову подушкой.

И сдерживаю себя изо всех сил, чтоб не сорваться, не наговорить слов, о которых… Буду ли жалеть? Не знаю. И это — страшно.

Не страшнее, конечно, предательства родных, но все же…

Меня воспитывали в любви и послушании родителям.

Когда мои ровесницы в школе и затем, в университете, рассказывали о своих недопониманиях с родителями, я только удивлялась. И, порой, ужасалась тому, как много себе позволяли дети по отношению к самым близким людям. Тем, кто тебе жизнь дал, кто поддерживает, заботится… Оплачивает все твои хотелки, в конце концов!

Как можно без почтения? Как можно без благодарности?

А вот сейчас я, как никогда, близка к пониманию: именно можно. Очень даже можно!

Потому что нет ничего больнее, чем осознание, что тебя предали самые близкие, те, кого боготворила, кого любила бесконечно!

Мне сейчас так больно, что сердце разрывается! И дыхания нет!

А в голове — отчаяние и злоба черная! Невероятная!

Никогда такой не испытывала!

Даже к Байматову, хотя именно он — причина всех моих бед! Его сейчас ненавидеть надо! А я…

А я в ужасе. И даже не от того, что он сделал, потому что его-то я как раз понять способна. Принять — нет. А вот понять — вполне.

А вот маму и папу… Не способна даже понять.

И слышать не хочу их оправданий! Жалкими они мне кажутся! Подлыми!

— Мадина… — мама садится на мою кровать, ведет ладонью по спине, и эта ласка, которую я раньше принимала с удовольствием, сейчас ненавистна.

Дергаюсь, не сумев, да и не посчитав нужным перебарывать себя, и мамина ладонь пугливо исчезает.

— Дочка… Поверь, мы с папой как лучше… — в голосе мамы слезы! Я довела ее до слез. И не стыдно мне! Это им должно быть стыдно! Продали меня! Продали!

— Хорошо… Я чуть позже приду, — мама понимает, что со мной сейчас бесполезно говорить, поднимается, идет к двери.

Я слышу ее шаги, тихие и нервные.

У двери она останавливается.

— Поверь, у нас не было другого выхода… Твой отец узнал о твоей переписке с этим… Парнем…

— Что? — я рывком сажусь на кровати, смотрю на маму. Из-за слез все расплывается. — Вы читали мою переписку?

— Нет, — вздыхает мама, — конечно, нет… — она возвращается обратно, пытается снова погладить меня, но я выворачиваюсь и вскакиваю с кровати, стремясь быть как можно дальше от нее.

— Тогда как узнали? И вообще… Зачем вы?..

— Понимаешь… Отец беспокоится о тебе, и эта ваша… дружба с этим парнем…

— Мама! Это мое личное! Как вы могли?..

Сколько еще сегодня мне ударов будет от родных? Сколько я выдержу?

— Ты — наша дочь, Мадина, — выпрямляется мама, сердито глядя на меня, — мы о тебе беспокоимся. Этот мальчик… О нем очень нехорошие слухи ходили, отец пытался выяснить еще в Москве… Ему говорили, что этот Натан… Что до тебя у него было уже несколько девушек, которых он бросал. И что он связан с нехорошей компанией…

— Да что за бред? — я ушам не верю своим! — Он — обычный парень! Студент!

— Ты знакома с его родителями? С его друзьями? Ты хоть что-то про него знаешь?

— Я знаю, что он меня любит! А я — его!

— Мадина…

— Вы именно поэтому так быстро все провернули? А, может, все с вашего согласия вообще произошло? Мама! Как вы могли?

— Не говори глупостей! — Перебивает меня мама. — Мы ничего не знали, конечно же! Иначе бы не позволили ничему подобному случиться! Данияр позвонил твоему отцу, уже когда ты была в их доме. И поклялся, что с тобой ничего плохого не случится!

— А если бы случилось, мама? — Я смотрю на нее в полном шоке. — Если бы случилось? Если бы он меня… изнасиловал? Что было бы?

— Было бы заявление в полицию, Мадина, — твердо отвечает мама, — да мы уже хотели подавать, когда Данияр позвонил… А перед этим отец узнал о твоей переписке с Натаном…

— Уходи, — говорю я, отворачиваясь, — уходи немедленно.

Мама молчит пару секунд, мучительных, длинных… А после выходит, аккуратно закрыв дверь.

Я остаюсь в комнате, смотрю в окно…

И после без сил валюсь на кровать.

Осмысливать услышанное выше моих сил.

Дверь снова открывается, и на пороге появляется Айрик. Он идет ко мне и кладет морду на кровать, без слов поддерживая меня.

Единственное живое существо в этом доме, которое я готова сейчас видеть.

Я глажу его, плачу, и Айрик, словно понимая меня, взволнованно дышит и порыкивает.

Мой защитник…

Если можно было просто убежать куда-нибудь! Ото всех!

Телефон, который у меня никто не забрал, вибрирует в сумке, но я сейчас не в силах вообще хоть как-то реагировать.

Мне без разницы, даже если это Натан звонит. Я не смогу с ним сейчас говорить.

Айрик, воспитанный пес, не лижет руки, но тычется длинной мордочкой мне в пальцы, выпрашивая ласку.

Глажу, чешу за ушами, и по лицу все это время слезы льются и льются. Без перерыва…

Как мне выбраться из жуткой ловушки? Как спастись?

Бежать?

Но куда? Как?

Уговаривать маму и папу, чтоб одумались? Твердо стоять на своем? Не потащат же меня силой в загс?

Да, это, наверно, самый правильный вариант. Просто не соглашаться.

Приняв это решение, я немного успокаиваюсь.

Безумная ночь, стресс и недосып делают свое дело, я проваливаюсь в сон, больше похожий на мучительный обморок.

И просыпаюсь уже вечером.

Бездумно смотрю на луну, яркую такую, полную, что заглядывает в мое незашторенное окно.

Сажусь на кровати, голова немного кружится. Прислушиваюсь: в доме тихо. Родители, наверно, на своей половине.

Ну и хорошо.

Сегодня я не готова с ними видеться вообще.

На прикроватной тумбе стоит поднос с едой.

Но меня не тянет даже посмотреть, что там. Айрик, до этого лежавший на полу, садится и молча смотрит на меня.

— Мы потом с тобой выйдем, — обещаю я, глажу его и иду в туалет.

Там долго смотрю на свое бледное опухшее лицо.

Да, Мадина… Смотрела ты “Кавказскую пленницу”, слышала много подобных историй… И никогда не думала, что сама попадешь в такую ловушку…

Ну, ничего, ничего…

Все образуется. Родители… В самом деле, никто силой не потащит. А все остальное, о чем говорил отец… Пусть сами решают!

Я за них не в ответе!

Я выхожу из ванной и с удивлением слышу тихий скрежет когтей по полу. Айрик обычно так делает, когда радуется мне и пытается выразить свою радость, приплясывая вокруг.

Сейчас моя собака сидит и весело переминается передними лапами… Перед человеком, стоящим у открытой балконной двери!

Человеком, которого тут не должно быть!

_________________________________

Мадина собирается бороться... Но вот получится ли?

Смотрим визуалы от Танюши

У меня волосы на затылке дыбом встают, а по плечам бегут мурашки, когда мозг полностью осознаёт, кто передо мной.

Байматов.

Здесь. В доме моих родителей. В моей комнате!

Я тут же инстинктивно плотнее запахиваю банный халат, стянув его полы на груди. И даже несмотря на плотную махровую ткань ощущаю себя… совершенно уязвимой. Будто полностью голой.

— Ты… — мой голос звучит неожиданно хрипло. — Ты что здесь делаешь?! Ты… совсем, что ли, Байматов?!

Чувствую, как в коленях селится дрожь, а в груди страх. Сжатые на ткани пальцы леденеют, воздуха становится мало.

— Или это тоже традиция?

— Извини, Мадина, не хотел тебя напугать, — отвечает Байматов спокойно, словно мы где-то на светском приеме, а он не пробрался через окно в мою комнату!

— Да правда, что ли? — чувствую, как злость начинает будоражить вены, отчего кончики пальцев едва ощутимо подрагивают.

— Правда.

Он делает ко мне шаг, а я отступаю, но натыкаюсь спиной на захлопнутую дверь ванной. Я ведь даже не успею заскочить внутрь, потому что пока открою её, Байматов меня настигнет. Между нами не более трёх метров сейчас.

— А ну стой на месте! — шиплю на него, ощущая, как всё моё существо ощетинивается, когда расстояние между нами сокращается. — Я сейчас кричать буду! Понял?!

Но, кажется, моя угроза не оказывает на Байматова совершенно никакого эффекта.

— Мы же оба знаем, что в доме никого нет, — он останавливается и смотрит на меня… как-то слишком спокойно. Без привычного бахвальства и брызжущей на два метра вокруг самоуверенности. — Отец на смене в больнице, мать уехала десять минут назад.

Похоже, он прав. Именно потому в доме так тихо… Мы совершенно одни здесь. И это заставляет меня сглотнуть.

Я роняю взгляд на Айрика, который сидит чуть в стороне, внимательно смотрит, навострив уши, но явно не собирается вцепляться в глотку незваному гостю. Он вообще себя нехарактерно ведет, а ведь мы с ним специальные тренинги проходили, необходимые для воспитания собак таких пород.

Он меня защищать должен!

Ещё один предатель, блин.

— Не бойся, Мадина, — Байматов поднимает руки, выставив перед собой ладони. — Я ничего тебе не сделаю.

Я смотрю на него с недоверием, но что-то внутри подсказывает, что он действительно не тронет. В своём доме тоже дал слово не трогать, и сдержал его.

— Зачем ты пришёл?

— Ты не приняла мои подарки, не отвечаешь на сообщения. Я волновался.

О!

Серьёзно?

Он волновался?

— Волновался, — медленно повторяю я. — После того, как украл меня. Увёз. В багажнике. Против моей воли. Поцеловал меня, как будто я — твоя. И теперь ты… просто являешься ко мне в комнату, влезаешь через окно, когда дома никого нет, и говоришь, что волновался?

— Да, — кивает он просто, будто в этом ничего такого и нет. Ни тени иронии, ни капли сомнения. Словно это абсолютно нормальный ответ в нашем случае.

— Ты… псих. — В груди начинает гореть. Руки дрожат, губы приходится прикусить, чтобы скрыть нервозность. — Байматов, ты… патологический псих!

Он подходит ближе. Ещё шаг. Я не двигаюсь. Даже не моргаю. Словно что-то в его приближении парализует меня.

— Я не хотел тебя пугать, правда. — Его голос становится ниже, тише. Почти… мягким. — Просто… я не могу не думать о тебе.

— У тебя… проблемы с восприятием реальности! — Задыхаюсь я, прижавшись к двери спиной. — Я не хочу тебя видеть! Ты меня пугаешь, ты мне отвратителен, ты…

— А тот парень? — перебивает он, ставя руку на дверь рядом с моей головой. Он снова это делает! Снова загоняет меня в капкан! А ещё его глаза его в этот момент чуть темнеют. — Он, значит, может тебе писать, звонить. Его ты ждёшь, да?

— Он не приходит тайком в мой дом, когда дома никого нет! — вскидываюсь я, ощущая его близость уже всем телом. — Он не похищает, не устраивает мне ловушки, не говорит, что “ты будешь моей, потому что я так решил!” Он… Он не считает себя богом! В отличие от тебя!

— Мадина… — его пальцы едва-едва касаются моей щеки, а я ещё сильнее вжимаюсь в дверь спиной. — Я не хотел так. Я сказал это на эмоциях, разозлившись, когда ты писала этому своему… петуху. А парни решили помочь… И провернули это похищение. Они думали, что этим все решат… Придурки. И за багажник… — он опускает руку и сжимает пальцы в кулак. — Прости за это. Думал, убью их нахрен.

Сама не знаю почему, но я внезапно теряюсь. Не нахожу, что ответить. И вроде бы в его взгляде искреннее раскаяние, но… я тут же себе напоминаю, что особо это ничего не меняет. Может, услугу ему такую и дружки его оказать решили, но оставил меня в своём доме и продолжал настаивать на свадьбе уже сам Байматов.

— Уходи, Данияр, — говорю сдавленно, и сама в шок прихожу, насколько глухо и неуверенно звучит мой голос.

— Уйду. Но…

Я точно делаю ошибку, когда вскидываю глаза и смотрю в его лицо. И едва не задыхаюсь от того, что вижу. От того, какой обжигающий огонь пылает в его тёмных глазах, пуская по всему моему телу странные, будто электрические, разряды.

— Мадина, я не могу забыть тот поцелуй. Снится он мне. И ночью меня преследует, и днём… — он наклоняется, а я инстинктивно вскидываю ладони и упираюсь ему в грудь, ощущая жар его кожи под своими ладонями даже через рубашку. И это так… совершенно неприлично! Неправильно!

Нельзя!

В прошлый раз я сделала глупость, но сейчас… Мне надо закричать… Айрик… Он обучен… Он бросится на него и все…

Все эти мысли паническими волнами заполняют мою безумную голову, и я даже рот открываю… Но не кричу. Почему-то.

Вообще никак не даю понять, что мне неприятно. Что омерзительно.

Хоть как-то подтвердить все те слова, что говорила только что. Как-то свои намерения обозначить.

Мне надо бороться, а не тонуть в его дьявольских глазах!

Байматов словно чувствует это, он меня так тонко чувствует, Всевышний!

Это страшно!

У меня, кажется, даже сердце не бьется от ужаса. Только лишь от ужаса, конечно!

Я сейчас приду в себя и закричу… Я сейчас…

А потом его губы касаются моих. Так осторожно и неожиданно мягко, что я окончательно застываю столбом. Будто воли лишённая. Замираю, забывая, как нужно дышать и что это в принципе нужно делать, пока его губы раздвигают мои, а я язык ныряет в мой рот.

Я сжимаю пальцы на мягкой ткани футболки Байматова, судорожно, словно удержаться на поверхности воды пытаюсь, хватаясь за единственное, что есть у меня — спасательный круг.

Но Байматов — это не спасательный круг. Это якорь. И он меня на дно утаскивает.

Обхватывает сильнее, его ладони, горячие и настойчивые, прожигают через толстую махровую ткань халата, а губы, такие наглые, такие опытные, с ума сводят. Он порабощает меня, выпивает досуха, лишает воздуха и соображения.

Это вообще не похоже на наш с ним первый поцелуй, хотя тот казался мне развратней самого развратного. И никакого сравнения с поцелуями Натана!

Именно мысль о Натане, о том, что с ним я совсем другое испытывала, заставляет прийти в себя хоть чуть-чуть.

И изо всех сил ударить сжатыми кулаками в каменную грудь Байматова.

Конечно, это совершенно бесполезно, все равно что по стене лупить, но он, на удивление останавливается.

Не сразу, далеко не сразу!

Но тормозит, слава Всевышнему!

Тяжело дышит, неосознанно подтягивая меня все ближе и ближе к себе, заставляя на цыпочки подняться.

Едва дышу от ужаса.

Чувствую, как губы его уже мягко скользят по моим, не захватывая, не устанавливая свое право на меня, а словно обещая, нежно-нежно. И до безумия горячо.

А ужас во мне — совсем не от поцелуя Байматова. От его поцелуя — лишь дрожь по телу и темнота в глазах.

Ужас — от того, как я на это все реагирую. Как чувствую его, захватчика, бессовестного демона, никого и ничего не видящего вокруг.

Потому что неправильно я чувствую.

Неправильно!

Ненавидеть должна! Омерзение испытывать! Он же меня… Он словно в свою похоть, в свое безумие окунает!

Натан только целовал, это было волнительно и нежно…

А Байматов — захватывает! Голову отключает! Делает меня доступной и пошлой! Это неправильно!

— От… пусти-и-и… — из последних сил шепчу я и снова бью его кулаками по груди.

Сбоку доносится тихое напряженное рычание. Айрик, похоже, понял, что что-то не то происходит между мной и ночным гостем.

И предупреждает, что готов вмешаться, несмотря на то, что Байматов неведомым образом нашел к нему подход.

Байматов отпускает, отходит в сторону, и я, не удержавшись на ногах, пытаюсь сползти по двери вниз.

Данияр тут же подхватывает на руки и несет к кровати.

Айрик взволнованно следует за нами, самовольно запрыгивает на кровать и укладывается, пролезая между мной и Байматовым.

Бессильно обнимаю своего защитника, словно пытаясь найти в нем энергию, до самого донышка выцелованную Данияром.

Он… Вампир… Наверно, вампир. Он меня совсем обессилил…

Байматов пытается поправить мне волосы, чтоб лицо открыть, но Айрик снова рычит. И зубами щелкает.

Похоже, он все-таки верно оценил обстановку и теперь не подпустит ко мне Данияра, если, конечно, я не разрешу.

А я не разрешу! Нет!

— Мадина… — Данияр, поняв, что больше ему ничего тут не светит, кроме разговора с полу трупом на кровати, благоразумно отходит в сторону, смотрит на меня, в глазах — сожаление и… жажда.

Да, теперь я знаю, как назвать то странное выражение в его взгляде, которое постоянно появлялось, когда он смотрел на меня.

Жажда. Желание. Похоть.

Всевышний…

У меня все внутри отзывается на этот его безмолвный призыв!

Байматов — демон искушения во плоти!

Он показал мне, как может быть с ним, что он может сделать со мной. Показал и заставил испытать то темное, ужасное влечение, о котором я и не думала никогда. В книгах читала, в классике… И не верила. Осуждала всегда героинь романов, которые бросались в это черное чувство, сходили с ума… И погибали потом. Сами виноваты. Только сами. Цельная, правильная девушка никогда себе такого не позволит…

Получается, что я… Такая же?

Просто не знала об этом?

Или это Байматов такой?

— Уходи же… — у меня нет сил выгонять его, цепляюсь за жесткую шкуру своего защитника, словно за последнюю соломинку, способную удержать. — Уходи… Не хочу тебя… Видеть…

— Хочешь, Мадина, — говорит Данияр, — хочешь. Если бы не хотела, не позволила бы… И я тебя хочу. Давно хочу. Я как с ума сошел, когда увидел… Я говорил тебе…

— Не помню… Не хочу слушать…

— Я уйду сейчас. С тобой все в порядке, это хорошо. Я боялся, что тебя тут… заперли. И обижают…

Пытаюсь закрыть глаза, отвернуться. Айрик взволнованно дышит, вывалив язык и переводя взгляд с меня на Данияра.

— Я дам тебе время, Мадина. Привыкнуть. Я не буду настаивать на скорой свадьбе. Мы будем встречаться. И ты узнаешь меня. А я — тебя.

— Нет… Раньше надо было…

— А раньше я не мог. Ты не пускала. Боялась. А я… — он садится на кресло, стискивает руки в кулаки, и я отчетливо вижу белые костяшки его пальцев, — я — дурак. Сам себя перемудрил… А потом мне сказали, что ты… Звонишь кому-то… И называешь его “милый”... — он замолкает на мгновение, сильней стискивая кулаки, — я обезумел. И наговорил глупостей… При друзьях… Я их не оправдываю. И себя тоже. Они сделали это, не посоветовавшись со мной, а я… Я просто воспользовался ситуацией. Решил… Что это будет правильно. Значит, так надо, раз случилось. Мадина… Поверь, ты не пожалеешь…

— Я уже жалею… — голос мой звучит глухо, безэмоционально. Под стать моему внутреннему состоянию. — Я жалею, что сюда приехала. И что тебе на глаза попалась. За что мне это?

— Мадина…

— Уходи же… Мне плохо. Я хочу поспать. Уходи, не мучай больше.

— Мы завтра поговорим.

— Нет. Я не буду с тобой говорить. И если подойдешь ко мне в универе, я при всех тебе еще раз откажу. Опозорю. Мало тебе позора от меня? Будет больше.

Больше я ничего не произношу, и Данияр, помедлив чуть-чуть, молча встает и так же молча исчезает за балконной дверью.

А я смотрю в темное окно, на низкую луну.

Глажу бездумно Айрика, с тихим утомленным ворчанием уложившего длинноносую мордочку на покрывало и нервно дергающего ушами.

А в жилах горит и горит разбуженная непрошенным бесцеремонным поцелуем кровь, напоминая, что я — совсем не правильная девушка. И зря я осуждала тех героинь из книг и фильмов, не понимала их.

Те девушки хотя бы любили. И за любовь свою погибали.

А я?

А я просто развратная дрянь.

Люблю Натана, а чуть не отдалась Байматову.

Ведь, если бы он не остановился, если бы проявил чуть-чуть больше настойчивости и напора… То сегодня я бы полноценно его стала. Прямо здесь, в доме моих родителей.

И ему бы не пришлось меня принуждать, связывать, насиловать… Я бы сама все позволила.

Сейчас, когда Байматова нет рядом, я осознаю это со всей отчетливостью.

Он бы меня взял, а я… Наверно, я бы даже удовольствие получила. Стыдное, плотское. Сносящее голову, как и его поцелуи.

Но разве так можно? Любить без памяти одного, а хотеть другого? Разве так могут поступать порядочные девушки?

Получается, что я — непорядочная.

Пропасть, в которую меня увлек своей страстью Байматов, не имеет дна.

И мне надо искать возможность остановить это падение. Пока не поздно. Пока я еще могу сопротивляться.

_____________________________________

Мадинка наша в шоке от себя самой.

И смотрим арт от Айсель. Чувственный поцелуй Мадины и Данияра

Уснуть у меня так и не получается. Я продолжаю лежать, обхватив себя руками. Сжимаюсь, будто мне холодно, хотя в комнате даже немного душно. Руки дрожат. В горле встал ком. На губах… всё ещё его вкус.

Как я могла? Почему допустила это? Зачем позволила себе шаг навстречу тому, кто украл меня, кто поставил перед свершившимся фактом, кто не спросил, а просто взял?

В который раз уже задаю себе этот вопрос. И в который не имею ответа. Голова вот-вот лопнет от мыслей, что кружатся, и кружатся, и кружатся, словно в водовороте.

Я прикасаюсь пальцами к губам. Медленно. Неосознанно. Даже сейчас я чувствую там жар.

Проклятие.

Это не должно было случиться. Я должна была кричать, ударить, выгнать. Сразу! А не… отвечать. Не терять контроль. Потому что именно это со мной и произошло — я потеряла голову.

Лежать без сна невыносимо, и я сажусь на кровати, уткнувшись в колени. Обхватываю себя руками, как будто пытаюсь сдержать что-то изнутри. Эмоции, которые переполняют до боли, до треска в рёбрах.

Он меня похитил. Это преступление. Это нарушение свободы, воли, достоинства.

Я должна его ненавидеть.

И я ненавижу!

Но почему тогда не могу перестать дрожать, не могу перестать чувствовать его запах на себе? Мой халат пахнет им. Потому что прижимал к себе слишком крепко. Потому что позволила!

Мои волосы пахнут им. Моя кожа. Мои мысли пропитаны им!

Я злюсь сама на себя и снова иду в душ, чтобы смыть запах Байматова хотя бы с тела. На этот раз запираю на замок и окно, и дверь в комнату. И даже ванную изнутри.

Ещё раз мою волосы, а халат бросаю в корзину. Не хочу слышать даже намёка на запах Байматова!

Выхожу из ванной и подхожу к окну. Машина мамы уже во дворе — она вернулась от своей подруги, у которой сильно болеет малыш, и мама ездила оказать ему помощь. Машины отца не видно — значит, ночь тяжёлая в хирургии. Значит, вернётся уже только к утру.

Выключив свет, я иду в постель. Попытка номер сто пять, чтобы уснуть. Запах Байматова я смыла, так что, возможно, мне это и удастся.

Но едва я залезаю под одеяло, как слышу глухую вибрацию смартфона на тумбочке у кровати. Один раз. Второй.

Если это Байматов, то…

Но это сообщение от Натана.

“Мадина, почему ты молчишь? Я тут с ума схожу. Детка, у тебя всё хорошо?”

Глубокий вдох. Резкий выдох. И слёзы подступают снова — уже другие.

Натан… Он не знает, он даже представить не может, что со мной сейчас происходит. Что я пережила, что вынуждена обдумывать.

Пальцы судорожно бегут по экрану. И я пишу. Пишу всё, не скрывая. О поцелуе не упоминаю — я и сама его понять не могу. Но всё остальное… выкладываю.

“Натан, у меня проблемы. Здесь есть парень… Он… Посватал меня. Я была против, отказала, и он решил поступить так, как тут принято. Украл меня. Думала, родители защитят, но они сочли его хорошей партией, говорят, что тут так принято и всё такое. И я… я не знаю, что мне делать… Мне говорят, что уже поздно. Что если я откажусь, то опозорю семью. Что выхода нет”

Я отправляю сообщение и делаю глубокий вдох. Вижу, что Натан прочитал сообщение, но с ответом не спешит. Это заставляет меня нервничать ещё сильнее.

“Я борюсь, но они давят. Родители уже благословили… Я не знаю, что делать”

Сердце стучит, пока я смотрю, как он читает. Молчит. Долго. Слишком долго.

Но потом бегущие точки указывают, что он пишет в ответ.

“Уезжай оттуда. Возвращайся в Москву, Мадина. Ко мне. Я тебя никому не отдам”

Я сглатываю. Руки начинают мелко дрожать.

“Но как? Ты же понимаешь — они не отпустят. Я не ребёнок, да. Я могу уехать. Но…”

Сообщение прилетает в ответ спустя секунду.

“Не думай. Просто уезжай. Я куплю билет. Завтра с утра будь готова, возьми только документы. Они же у тебя в доступе?”

“Да, у меня”

“Отлично. Поезжай утром в университет как обычно. Иди на первую пару, пусть тебя там увидят, а потом в аэропорт. Я займусь билетом. Буду ждать тебя, детка”

И снова тишина. Он исчезает из сети.

Я же не могу ни спать, ни думать. Вскакиваю с кровати и начинаю ходить из угла в угол, как загнанный зверь. В голове ревёт голос отца, плач матери. Лицо Данияра. Его глаза и ярость, что плещется в них, когда он поймёт всё.

Нет!

Я не могу здесь остаться. Я задохнусь. Я исчезну, растворюсь в чужих решениях, в традициях, которые не выбирала.

Спустя час приходит письмо. Электронный билет. На моё имя. Москва. Самолёт завтра в час дня.

Смотрю на экран. Губы немеют, пальцы леденеют.

Я могу.

Я — совершеннолетняя. Могу по закону. Могу по совести. По собственному выбору могу!

Главное сделать всё так, чтобы никто не понял. Чтобы не остановили. Не отобрали телефон, паспорт. Не схватили за руку. Никто не должен знать.

После первой пары выйду в кофейню. А потом — такси. Аэропорт. Всё. Ни Байматов, ни мои родители не узнают, пока я уже не буду далеко.

Дрожащими пальцами выключаю экран телефона и подношу к губам. Потом обнимаю Айрика, прижимаюсь лбом к его мягкой шерсти.

— Я вернусь… когда-нибудь. Я обещаю, мой хороший. Когда всё немного утихнет, через пару лет.

Он не знает, что я говорю о прощании. Но смотрит преданно. И ч бы очень хотела забрать его с собой, но не могу. Не сейчас.

Айрик фыркает и облизывает мне щёку, я снова его обнимаю и, несмотря на нервозность, всё же забываюсь в тревожном сне.

________________________________________

Мадина приняла решение... да?

Смотрим огненные арты от Танюши и думаем: верное ли решение?

Утром у меня болит голова и общая ужасная разбитость. Айрик, словно чувствуя мой настрой и самочувствие, запрыгивает ко мне в кровать, лезет обниматься, он очень любит укладывать мордочку мне на плечо, и дышит взволнованно. Да еще и скулит!

Словно в самом деле понимает, что я приняла решение, что у меня самый серьезный настрой.

Это безумно тяжело: решиться на такой шаг.

Почему-то ночью мне было значительно легче.

Наверно потому, что Натан поддержал, да еще и без сомнений! И сразу выслал билет.

Учитывая, в какой ловушке я все это время находилась, как меня обманули родители, как жестко прессовал Данияр, такая безусловная помощь Натана была, словно глоток воздуха свободы в темнице.

Ночью я почувствовала в себе силы бороться, и надежда появилась, что выбраться смогу.

А вот утро вносит свои коррективы.

Мама еще, как назло, очень тихая, спокойная. Вообще ни слова про вчерашний день, словно и не было его!

Отец вернулся со смены, тяжелая была ночь, сразу лег отдыхать.

И в доме тихо-тихо.

Мама кормит меня завтраком, рассказывает про подругу, к которой сорвалась вчера на ночь глядя, потом о своих планах на день.

Я не слушаю.

Верней, слушаю, но слова как-то мимо пролетают.

Смотрю на нее, спокойную, ласковую, привычную такую… И не могу понять, как это все сочетается сейчас: ее вчерашние слова и ее сегодняшнее спокойствие. Как она может?

Внутри опять все закипает злостью. Возможно, мне было бы легче, если б мама была сегодня отстраненная, пытаясь таким образом показать мне, насколько она недовольна моим поведением, если бы выговаривала мне, или даже просто старалась бы вновь разъяснить свою позицию. Свою и отца.

Но родители ведут себя так, словно вообще ничего не произошло. И мое будущее предрешено. А раз так, зачем это обсуждать?

И с одной стороны мне хочется с мамой поговорить, объяснить ей, что я тоже человек, что я — не послушная кукла, я хочу сама выбирать! И Данияр Байматов — не мой выбор!

И в глубине души, чисто по-детски, мне так сильно хочется, чтоб она поняла! Чтоб услышала! И тогда мне не надо будет никуда уезжать!

Или, если уеду, то не так, не тайком!

А с другой стороны, я жду от мамы каких-то слов. Плохих, хороших. Способных меня шатнуть в ту ли иную сторону.

Я сейчас балансирую на тонкой нити, чуть качни — и упаду.

Куда?

Вперед?

Назад?

Но мама ничего не говорит. Она, наверно, тоже на взводе, боится сорваться, боится ссоры. Мы никогда не ссорились. Вообще никогда.

И сейчас очень тяжело.

Нам обеим.

Когда мама, так и не сказав ничего по поводу Данияра и моего поведения, просто провожает меня в универ, я понимаю, что пути назад нет.

Она меня все же уронила. Своим бездействием.

Почему-то до слез обидно, но я терплю.

Собираюсь в универ, ничего лишнего, кроме паспорта и наличных, которых немного, на самом деле, не беру. Еще есть деньги на карте, их я обналичу в аэропорту.

Долго обнимаю Айрика.

Похоже, он — единственное существо, хоть как-то чувствующее меня.

Он и Натан.

— Я вернусь за тобой, — шепчу я в длинное, взволнованно дергающееся ухо, — вернусь. Прости меня.

После встаю и иду обуваться. У порога мама протягивает мне платок.

— Накинь, милая.

Я смотрю то на яркий платок в ее руках, то в ее лицо.

— Ты — просватанная невеста, лучше ходить в платке, — поясняет мама, словно я не понимаю, зачем она это делает.

Я понимаю.

А вот понимает ли она, что сейчас толкнула меня с тонкой нити окончательно?

Молча я беру платок и накидываю на голову.

Взгляд не поднимаю, ни слова не говорю больше.

И больно так в груди!

— Вот и хорошо, — с удовлетворением говорит мама. Похоже, она ожидала от меня сопротивления, готовилась к нему. И теперь на ее лице — облегчение. — Мы с папой только добра хотим, Мадина. Ты поймешь это.

Я ничего не говорю, просто выхожу из дома.

Мама привычно тянется поцеловать меня в лоб, но я делаю вид, что не замечаю этого.

Мне кажется, что сердце сейчас лопнет от боли!

Сил нет!

Смотреть на нее, слышать скулеж Айрика, в отличие от мамы, понимающего, что происходит, и прощающегося со мной.

В такси открываю электронный билет, присланный Натаном. Сверяю время.

Везде успеваю. Если буду все делать по уму. Если сумею сдержать себя.

Если сердце не разорвется от боли.

В универе стягиваю платок, словно сомнамбула, иду на первую пару.

Алинка радостно улыбается, машет рукой.

И я, повинуясь моменту, сажусь с ней, смотрю в ее милое лицо. Наверно, я больше не увижу ее.

И университет этот не увижу.

Это хорошо? Плохо?

Я не понимаю, эмоции слишком разные, перемешаны в клубок, не разобраться.

— Ты как? — взволнованно спрашивает Алина, — вчера не было тебя, как себя чувствуешь?

— Нормально, — тихо отвечаю я, — а ты?

— А со мной-то что будет? — удивляется Алина.

— Ну… Ты уже смирилась? Что замуж пойдешь?

— Конечно, — тут же отвечает Алина, — я и не отказывалась.

— Но ты грустная ходила… — напоминаю я ей, — переживала.

— Ой, да это пустое все! — машет она ладошкой, — просто как-то неожиданно было все. Я же хотела доучиться, работать начать… И с родителями так договаривались.

— А сейчас можешь не доучиться?

— Это как муж решит… Ему сорок пять, только дочери. Сына нет. Сына хочет.

Я смотрю на нее и понимаю, что тут даже разговаривать бесполезно. Алина не выглядит недовольной. Она уже приняла свое будущее, увидела себя в нем, наверно, даже полюбила.

Это ее выбор.

А я свой делаю.

После пары я отговариваюсь перед Алиной головной болью и выхожу из здания университета. Тщательно проверяю, чтоб на стоянке не было машины Байматова.

Он мне писал утром, спрашивал, как себя чувствую, но я не ответила.

А вот Натану ответила.

И подтвердила, что прилечу.

“Малыш, я тебя встречу”

“Люблю тебя”

“Ты — такая смелая девочка!”

“Ничего не бойся, я с тобой!”

Эти смс помогают мне, поддерживают уже принятое решение.

В аэропорту снимаю в банкомате всю наличность со своей карты. Отец туда обычно кладет небольшую сумму раз в месяц, на мелкие расходы, но я до конца никогда ничего не тратила, так что накопилось чуть-чуть.

Уже после регистрации на рейс, останавливаюсь у огромного окна и смотрю на самолеты.

В стекле отражается взволнованная девушка. В платке.

Надо же, зачем-то накинула, когда выходила из универа. Автоматически, наверно.

____________________________________

Девочки, вот и решение... Верное? Нет?

Смотрим на офигенные арты от Танюши, делимся своими впечатлениями. Мы с Машей все читаем, просто отвечать сейчас нет возможности, прошу понять и простить! Но ваши комментарии дают нам понимание, что книга вам интересна! И это самое главное!

Московский воздух, такой знакомый и родной, пахнет сыростью, асфальтом и свободой. Здесь намного прохладнее, но я даже капюшон не набрасываю. Не хочу. Хочу глубоко вдыхать это ощущение — я сама за себя решаю.

Выхожу из здания аэропорта, вцепившись в ручку своего рюкзака, и чувствую, как прохладный ветер касается щёк — впервые за несколько суток я действительно могу вдохнуть полной грудью.

Вот она я.

Вот он — город, который стал когда-то домом.

Шумит, спешит, живёт в своём потоке. Не так давно и я была его частью. И снова хочу стать.

Я верчу головой в поисках Натана. И… вот же он!

Стоит чуть поодаль, на фоне толпы встречающих. С букетом роз и широкой, до самых ушей, улыбкой. Замер, как будто боится сделать первый шаг.

Моё сердце пропускает удар. А потом вторит шагам, которые я делаю к нему. Он бросается вперёд, обнимает меня крепко, будто я — самое ценное, что у него есть.

— Ты приехала… Ты правда… — он прячет лицо в мои волосы, — я так боялся, что передумаешь.

Я обнимаю его в ответ. Я и правда так рада его видеть!

Но…

Внутри скребётся. Едва ощутимо. Где-то глубоко. Как крошечный коготок по стеклу. Слишком тонкий, чтобы понимать, откуда он. Но он есть.

— Спасибо, — улыбаюсь, стараясь заглушить это неуместное ощущение. — И спасибо, что встретил! У тебя практика, я помню. Я бы и сама доехала.

— Я бы тебя на край света приехал встречать, — смеётся Натан, берёт мой рюкзак и ведёт к машине.

Мы едем. За окном мелькают московские пейзажи, шум, ритм большого города. Я прижимаюсь лбом к стеклу, вглядываюсь в фонари, в неоновые вывески, в вечернюю суету. И чувствую, как напряжение из тела медленно уходит. Пусть и не полностью, но я уже могу не держать спину так напряжённо прямо.

— Куда мы едем? — спрашиваю спустя минут двадцать.

— Ко мне, — отвечает Натан, с лёгкой улыбкой, не глядя. — Домой. Тебе нужно отдохнуть.

Домой.

Это хорошо.

Мне хочется, чтобы это слово означало место, где меня никто не заставляет, не требует, не уговаривает. Не ставит в безвыходное положение.

И не предаёт.

Натан бросает на меня короткий взгляд и улыбается.

Но… как-то натянуто. Не так, как прежде.

И тишина между нами повисает какая-то некомфортная. Словно каждое слово приходится выдавливать.

— Заедем в кафе? — предлагает он. — Ты, наверное, голодная.

— Да, — киваю. — Признаться, я сегодня себя едва ли чашку кофе заставила выпить.

И это действительно так. Не до еды было.

Кафе небольшое, милое. Но столик Натан выбирает самый дальний, в тени. Наверное, понимает, что сейчас мне хочется спрятаться ото всех.

Я едва дотрагиваюсь до кофе и чизкейка. Аппетит по-прежнему отсутствует напрочь. Натан свой кофе пьёт быстро, часто отвлекаясь на смартфон, бесконечно пиликающий уведомлениями.

— Чат практики, — объясняет извиняющимся тоном. — Скоро отчёт сдавать, народ нервничает.

А ещё он пару раз бросает на меня такой взгляд, будто хочет что-то сказать. Но не говорит. И я не спрашиваю. Не хочу быть параноиком. Просто… он, наверное, волнуется. Это же огромный шаг не только для меня, но и для Натана.

Привозит он меня к дому в одном из многоэтажных ЖК. Мы поднимаемся на шестой этаж, входим в квартиру.

— Ну… вот, — Натан разводит руками. Он выглядит немного… смущённым, что ли. — Заходи, Мадина, располагайся. Ты… ты, наверное, к другому привыкла, но…

— Ты что, — улыбаюсь, делая шаг к нему. — Всё хорошо, тут… тут очень уютно. Мне нравится!

Я действительно привыкла к другому. К комфорту, дизайну, удобствам. Но это всё сейчас неважно! К свободе я привыкла больше. Это ценнее для меня. Да и квартирка Натана хоть и небольшая, но вполне уютная.

Я вглядываюсь в его лицо. Ничего странного. Просто чуть напряжён. Но разве это не естественно? Для него ведь это тоже шаг. И серьёзный.

— Мадина, мне… — Натан откашливается и делает шаг назад. — Мне нужно отъехать на час. Обещал брату помочь. Ты располагайся, я скоро, окей?

Я киваю.

— Хорошо.

Он уходит, прикрыв за собой дверь, а я поворачиваюсь и окидываю взглядом квартиру.

Просторная, светлая. Новострой.

Прохожу из прихожей в гостиную, оттуда иду в небольшую кухню. Бежевый гарнитур, минимум необходимой техники, небольшой овальный обеденный стол.

Современно, чисто и удобно.

Слишком чисто.

Слишком… пусто.

Вещи на своих местах. Всё как с картинки. С рендера, которыми наполняют сайты по продаже квартир в новостройках.

Нет тетрадей, чашек с надбитым краем, одеяла, небрежно брошенного на диван. Ни одной вещи, в которой можно было бы узнать Натана. Даже в ванной только бутыль с жидким персиковым мылом. Даже пены для бритья нет.

Как будто здесь не живёт никто.

Я оглядываюсь снова, медленно. Может, он просто не успел обустроиться? Только снял?

Может, для меня хотел, чтобы было красиво?

Он ведь жил с однокурсником, они квартиру снимали недалеко от нашего меда. И, конечно, он не мог меня привести туда.

И, думаю, ему стоило немалого труда так быстро снять квартиру. Мы меньше суток назад решили всё.

Но коготок внутри скребёт сильнее. В горле образуется саднящая сдавленность.

Нужно просто успокоиться. Выспаться. Всё уляжется.

Это просто я вся на нервах.

Дома… Наверно, родители уже подняли шум. Не хочу даже представлять, что там сейчас происходит.

Наверно, впервые за все это время, время моего побега из дома, я думаю о том, пути назад нет. Своим поступком я сама, сознательно, вычеркнула себя из семьи. Меня не простят.

Становится страшно, я и сажусь на диван, обхватив колени руками. Смотрю в окно, пытаясь осознать себя. Понять, что мне дальше-то делать?

Я так импульсивно согласилась приехать, я рвалась из ловушки, пока дверь не захлопнулась окончательно…

И теперь я на воле.

Правда же?

Тогда почему тяжело так?

Через час Натан возвращается.

— Поехали. Я хочу показать тебе одно место, — говорит он негромко, проводя костяшками пальцев по моей щеке, тянется, чтоб обнять.

Я смотрю на него. На серьёзное лицо, на сжатые губы в контраст этой странной нежности, которая… отзывается у меня внутри неожиданным напряжением.

— Может, завтра уже? — неуверенно предлагаю я.

— Хочу сегодня, — Натан улыбается, но улыбка как-будто… отстранённая. — Это важно.

Ладно…

— Хорошо, — киваю и беру свой рюкзак. — Поехали.

Мы спускаемся и снова садимся в его машину.

Может, он хочет познакомить меня со своими родными? Это, наверное, было бы правильно.

Мы едем довольно долго. Натан рассказывается про практику, я в основном киваю. Чувствую, как под рёбрами гнездится то ли тревога, то ли тоска. Телефон на коленях в сотый, наверное, раз вспыхивает беззвучным звонком от мамы и гаснет, когда я снова не беру трубку.

Очень хочется, но что я скажу? Ничего.

Нет пути назад, нет. Прости, мама. И я тебя прощаю.

Останавливаемся мы возле небольшого здания в два этажа. Серое, окна плотно закрыты, но за шторами угадывается приглушённый свет.

— Что это? Зачем мы здесь? — поворачиваюсь к Натану.

— Сейчас узнаешь, — он улыбается, но меня почему-то бросает в холод. — Пошли, Мадина.

Я не хочу идти туда.

Не понимаю, почему, но все внутри протестует.

Вроде, ничего страшного, и я все же с Натаном, чего бояться?

А боюсь.

До мурашек боюсь!

Снова вспыхивает экран телефона, на нем появляется фото мамы. И я испытываю дикое желание ответить. Просто услышать ее голос. И, наверно, если бы можно было при помощи звонка переместиться в пространстве, то я бы это сделала!

Нажала бы на зеленую кнопку и оказалась рядом с мамой!

Пусть бы она меня ругала, пусть!

Но я была бы с ней, в безопасности, в охраняющей близости ее рук.

Натан перехватывает мой взгляд, хмурится… И неожиданно быстро и ловко забирает у меня из рук телефон!

Дергаюсь к нему непонимающе, но Натан говорит спокойно:

— Давай я пока у себя подержу. А то ты переживаешь очень сильно.

И просто отключает телефон, прячет себе в карман!

— Натан! — я торможу, вернее, пытаюсь, потому что он меня тянет за собой, неумолимо, словно на буксире. — Подожди, Натан! Отдай телефон! Что происходит, вообще?

— Да, блин! — Закатывает он глаза, а после ускоряется, нетерпеливо дергая меня за руку так, что становится больно.

— Натан! Подожди! — Я повышаю голос, пытаюсь вырвать руку, оглядываюсь. Но никого вокруг! Никого!

И дом этот, жуткий какой-то!

Мне настолько страшно становится, что уже без разницы на разум, на мое доверие к Натану, доводы рассудка, убеждающие, что все в порядке, что надо верить, что он же меня любит…

Мне больно от жестких пальцев, капканом сомкнувшихся на запястье, и сердце замирает от ужаса.

Натан ничего не говорит больше, просто подтаскивает меня к крыльцу, звонит.

И, когда открывается дверь, просто вталкивает меня вперед так, что я чуть ли не падаю.

Прямо в руки мужчины, стоящего на пороге.

Он придерживает меня, да грубо так! Больно!

Слепая от ужаса, я пытаюсь вырваться, отступить обратно к двери, оборачиваюсь на Натана, молча закрывшего замок.

— Стоять! — Тихий, но какой-то очень жуткий голос мужчины, держащего меня, заставляет замереть. — Ты какого хрена так долго?

— Пробки, — равнодушно говорит Натан, — главное, что довез. И без шума, как требовали.

— Натан, что происходит? Где мы? Зачем мы здесь?

Я выворачиваюсь из рук мужчины, через боль и треск одежды. Наверно, это получается внезапно для него. И для меня.

Отскакиваю к Натану, хочу спрятаться за его спиной.

Это инстинкт просто, потому что до разума моего доходит таки, что Натан — не тот, кем мне казался.

На осознание этого нужна секунда, в течение которой я смотрю в лицо своего парня. Человека, которого так люблю.

И который меня любит.

Как мне казалось.

Сейчас я вижу, что это все только казалось.

Вижу.

Но не верю. Не верю!

— Мадина… — Натан мягко улыбается, на полсекунды становясь тем самым приятным, правильным парнем, в которого я влюбилась. С которым хотела жизнь свою строить. Детей растить. — Понимаешь… Я не хотел так. Честно. Но у меня выбора нет.

— Что? — я все еще смотрю на него. И все еще ищу в лице хоть намек на то, что это — какая-то глупая, не смешная шутка. Ну не может же это вправду со мной происходить, да? Не может же!

— У меня проценты накапали, уже хотел тачку продавать… — продолжает Натан, я меня его слова словно погружают под воду. И звуки становятся глуше… — а тут ты написала… Тебе и делать ничего не надо будет… Это чисто так, игра. На камеру покривляешься… Все ведь девки это любят.

Моргаю, с трудом уже понимая его слова.

“Покривляешься”, “на камеру”... Что???

— Им нужны чистые мордашки… Мне давно предлагали, но я с тобой по-серьезному хотел… — продолжает он, — а потом ты свалила, да и понятно стало, что папаша твой… — Натан кривится едва заметно, — короче, не вариант.

— Где мы? — у меня неожиданно четко получается задать вопрос, хотя шум воды в ушах, давление — огромны.

— Тут… Небольшая студия, — с некоторой заминкой отвечает Натан, — всякое авторское кино, типа…

“Авторское… кино”...

— Я не согласна! — я не уточняю даже, что там за авторское кино, на это даже моих глупых мозгов хватает. — Дай пройти!

— Натан, мне проблемы не нужны, — тихо предупреждает мужик, до этого молча наблюдавший за нами, — если она потом вякнет кому-то…

— Да не вякнет она никому, — презрительно кривится Натан, — она из дома свалила, просватанная. Позор семьи. Она никому нахер не нужна.

— А в полицию?

— Тоже не пойдет. Тогда всем в ее окружении будет известно, чем она занималась. Ты же не хочешь этого, да, Мадина? — Обманчиво мягко говорит он, тянется ко мне, чтоб погладить по щеке, но я брезгливо уворачиваюсь. Его прикосновения — то, что раньше нравилось, казалось таким правильным, таким нужным, сейчас до тошноты. Если дотронется, меня вырвет. — Ну-ну… — Натан нисколько не уязвленный, спокойно убирает руку, но в глаза продолжает смотреть, с нажимом, жестко, — у тебя выбор, Мадин: без нервов спокойно отработать сейчас и уйти целой. Или… тебя заставят. Тут умеют. И, кстати, фильмы с принуждаловкой тоже отлично заходят.

— Я… Не согласна… — упрямо шепчу я, отступая от Натана к стене, упираюсь в нее спиной, смотрю на него, — я в полицию…

— И что скажет твой папаша, а? — Скалится по-шакальи Натан, — Примет тебя потом? Он и так тебя не примет, но, если не протупишь, то будет шанс… Завтра тебя отвезут обратно на квартиру… Бабки у тебя есть же? Есть. Вот снимешь себе жилье, будешь работать, учиться… И забудешь это все, как страшный сон. А потом помиритесь с папашей… Или нет. Но это уже не мое дело будет. Но, если ты сейчас вой поднимешь, то точно родных больше не увидишь. Оно им надо, с проституткой связываться? Позор семьи, да?

— Какой же ты…

— Какой? — Неожиданно повышает голос Натан. — Какой, а? Ты думаешь, легко тут жить? Выживать? Ты-то, принцесса, понятия не имеешь, что значит, бабки считать, да? Прилетела она, жениха ей нашли, недовольна! Дура! Просто дура! Все вы — дуры! Блять, противно смотреть! Глазки эти, обожающие… Романтика. Ромашки-хуяшки… Ты думала, что мне в кайф с целкой таскаться по улицам? Больше месяца! Учитывая, что ты меня дальше поцелуев не пускала?

Грязь… Такая грязь… Я тону в этой грязи, задыхаюсь.

Непроизвольно руки к горлу тяну, словно уже нет воздуха.

И одна грязь вокруг.

— Погоди… — неожиданно вмешивается мужик, — целка?

— Ну да, — морщится Натан, — задолбался ее раскручивать…

— Так… Слушай, есть вариант, — мужик поворачивается ко мне, медленно осматривает с ног до головы, и от этого взгляда мне становится еще хуже. Голова кружится от ужаса. И голоса нет, даже закричать не могу. Да и не поможет… — У меня тут спецзаказ на целку. Но там без гарантий…

Натан хмурится, затем отрицательно машет головой.

— Нет. Мы так не договаривались. И вообще… Это один раз. Я с таким не собираюсь дела иметь.

— Да ты уже повязан, — усмехается мужик, — к тому же… Долг спишу. Полностью.

Натан молчит, щурится на меня.

А я вцепляюсь ногтями в обои, которыми оклеена прихожая этого жуткого дома. Я не понимаю, о чем они. Или… Не хочу понимать? Боюсь?

Да понимаю всё, понимаю же…

Вообще, ощущение сейчас невероятно странное и страшное.

Словно я в кошмаре оказалась.

И понимаю, что это кошмар. Смотрю со стороны… И жду, когда проснусь.

Я же проснусь?

И окажусь у себя в комнате, а внизу, в гостиной, будут тихо переговариваться мама и папа.

— Это… Другие суммы… — наконец, говорит Натан.

И я закрываю глаза.

Это кошмар.

Проснусь сейчас.

Или…

Я в оцепенении.

Кажется, даже не дышу. Ни мыслей, ни сил. Только гул в голове и дрожь по всему телу. Грудь словно бетонной плитой придавило — ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Мужик и Натан разговаривают.

И я даже слова слышу, но не понимаю. Смысла не улавливаю.

Только взгляд перевожу с одного на второго, все еще ожидая окончания кошмара.

Может, ущипнуть себя надо?

Не сразу понимаю, что разговор подошел к финалу. И, наверно, тому, который устроил обе стороны.

Мне надо… Надо делать что-то.

Надо…

Натан кивает мужику и уходит.

Спокойно разворачивается и уходит. Как будто… меня больше нет в его мире. И не было. А все, что случилось, всё это — нормально.

Нормально продавать людей, нормально забывать о них в ту же секунду, когда надобность отпадает.

Во мне больше нет надобности.

Ни у кого.

Хотя, нет.

Есть.

Теперь я нужна вот этим зверям. Ненадолго.

Так горит в груди, что кажется, будто сердце огонь по венам гонит.

Заторможено смотрю на закрывшуюся за Натаном дверь.

И вздрагиваю, когда мужик, которому он продал меня, делает шаг в мою сторону.

— Пошли, — командует он, грубо хватая меня за плечо. И надавливая силой, делая больно, когда дергаюсь, машинально пытаясь оттолкнуть, — зря ты сопротивляешься. Но оно и не важно. Скоро перестанешь.

Мои попытки вырваться вообще не замечаются.

Мужик силен и, судя по ухваткам, ему привычно укрощать сопротивляющихся женщин.

Меня тащат вдоль по узкому, едва освещенному парой настенных ламп коридору, а потом заталкивают в какую-то комнату. Глухую, как подвал. Без окон.

Воздух тут спертый, будто давно не проветривали. Душный запах тональной пудры, дешёвого парфюма и ещё чего-то… мерзкого, липкого, будто страх, пропитавший стены, забивается мне в нос.

На узком диване — три девушки. Ещё одна у длинного, во весь рост, зеркала, с круглыми лампочками по периметру рамы.

Первая — ярко накрашена, но губы подведены криво. Платье, натянутое на неё, сдвинулось так, что видно бельё. Она жует жвачку, щёлкает ею, и смотрит в пол. Будто в её голове нет ни одной оформленной мысли. Как будто её самой уже давно нет.

Вторая — рыжая, в черном кружевном белье и туфлях на платформе. Волосы уложены волнами, тушь чуть подтекла под глазами. В руках у неё бокал с чем-то, алкоголем, наверное. Увидев меня, она прищуривается и склоняется к третьей, чтобы что-то прошептать её на ухо.

Третья же та, от которой мне становится плохо. Худенькая, совсем молоденькая. На вид лет восемнадцать. Она… будто сломанная. Глаза пустые. Совсем. Смотрит в стену, моргает редко, руки сжаты в кулаки.

Я не могу оторвать взгляд от них. Даже моргнуть не могу, не говоря о том, чтобы попытаться нормально сделать вдох.

У неё с внутренней стороны руки — следы… ожогов? И синяки на бёдрах, плохо замазанные тональником.

Я делаю шаг в сторону, сжимаюсь у стены, обнимаю себя. Мне холодно. И страшно. Так страшно, что подступает тошнота. Я не понимаю, как тут оказалась. Я не хочу быть здесь. Это ошибка. Это был кошмар. Но он стал явью.

И всё это — из-за доверия. Из-за моей глупости!

Я доверилась тому, которого, как я думала, любила. Кого считала настоящим.

А он продал меня.

Предал.

Я начинаю задыхаться. Пальцы дрожат так, что не могу их сжать в кулаки. Губы сами шепчут молитву — тихо, почти беззвучно. Как будто Всевышний всё ещё может услышать. Всё ещё может остановить всё это.

— Карина! — слышу мужской окрик, и откуда-то сбоку открывается дверь.

Четвёртая девушка в комнате, что стояла у окна, развязав тонкий поясок шёлкового пеньюара, уходит в ту дверь. Сначала я слышу её смех. Но какой-то… натянутый. Будто по заказу.

Потом смех стихает. Сначала не слышно ничего, хотя мой слух напряжён так сильно, что, кажется, я слышу ток собственной крови в сосудах.

И тут я снова слышу звуки. Сначала будто команда мужским голосом, которую я не разбираю, а потом женский голос.

Стоны.

Ох…

Я зажмуриваюсь и затыкаю уши ладонями, чтобы не слышать этого. Дрожу так крупно, что челюсть сводит от боли.

Проходит время. Не знаю, сколько. Минут двадцать. Может, тридцать. И эта девушка возвращается.

И не смеётся уже.

Губы сведены, лицо бледное. Она идёт мелкими шагами, дрожит, сжимая полы тоненького халатика судорожно скрюченными пальцами. В угол забивается, сжимается. И вдруг… начинает плакать. Беззвучно. Просто сидит и плачет.

Я впиваюсь ногтями в кожу на предплечьях. Хочу проснуться. Просто проснуться, но понимаю, что это чёртова реальность. Моя реальность.

— Следующая, — звучит из-за двери. — Давай, Руслан, веди сюда ту целку. За ней сейчас приедут, переодеть надо.

И я понимаю, что это — я.

У меня кружится голова. Я не чувствую ног. Я не могу пошевелиться — словно прирастаю к полу. Паника рвёт грудь, но даже звука издать не могу.

— Эй! — рычит тот мужик, что притащил меня в комнату, заглядывая внутрь. — Давай на выход.

Я прижимаюсь к стене. Тело дрожит, как в лихорадке. Я не пойду. Не пойду!

Он заходит внутрь и делает шаг ко мне. Я вскрикиваю, как зверёк, зажимаю рот руками. Он приближается. Ещё шаг.

И вдруг — я слышу дикий шум.

Словно там, наверху, кто-то дверь вышибает! Или уже вышиб!

Мужик, что пытался утащить меня, напрягается и выбегает прочь из комнаты.

Мы с девчонками переглядываемся. И прислушиваемся изо всех сил.

Слышен грохот, крик. Треск стекла. Крики. Топот. Маты.

И голос. Один очень знакомый голос.

Громкий. Хриплый. Звериный.

— МАДИНА-А-А-А!

Я замираю. Не может быть. Нет, не может…

Но это он. Это он.

Это Байматов!

— Данияр! — кричу во все лёгкие внезапно прорвавшимся голосом. — Данияр!

Вскакиваю, бегу к двери, дергаю ее и вижу, как в комнате, среди кромешного ада, Данияр с двумя парнями со своего курса — Маратом и Тимуром — крушат всё, что попадается под руку.

Марат опрокидывает стол, хватает одного из громил за шкирку, бьёт головой об стену. Тимур скидывает камеру, с размаху ударяет ногой в оборудование.

А Байматов… Байматов ищет меня глазами, отталкивая одного из охранников.

— Мадина! Где ты, Мадина?!

Я останавливаюсь, пытаюсь ответить но голос — тихий, как будто сорванный.

И все равно он замечает. Видит меня!

Секунда — и он уже рядом. Обнимает, держит за плечи.

Внимательно осматривает.

И глаза его, темные, жуткие глаза моего кошмара, сейчас полны напряжения, отчаяния и боли.

— Ты цела?! — его голос ломается. — Ты в порядке?! Скажи!

Я не могу ответить. Только киваю. Рыдаю. Прямо в его грудь утыкаюсь.

И ощущаю, как он выдыхает. Длинно, с облегчением. И обнимает меня, так крепко, так сильно!

Так, как мне сейчас нужно!

И, наверно, если бы весь мир в этот момент остановился, я бы не заметила даже.

Но мир не останавливается.

К сожалению.

Трое здоровенных мужиков, с дубинками, выбегают из дальней комнаты. Они бросаются на Данияра. Сразу трое!

Вскрикиваю, и Данияр оборачивается, мгновенно отталкивает меня с линии удара.

И закрывает спиной.

Широченной спиной.

Один из мужиков бьёт, Данияр с легкостью уклоняется. Второй сзади — он успевает ударить локтем. Третий хватает сзади — и теперь Марат успевает броситься на помощь.

Драка — жестокая, яростная, до крови. Бьются, как звери. Кровь летит на стены. Звук сломанных костей, разбитых губ, чавкающий удар о пол.

Я сжимаюсь в углу, трясусь, как в лихорадке. Девушки — кто визжит, кто бежит в сторону выхода. Но вдруг та, что сидела с бокалом, громко кричит:

— Менты!

— Алханова, на выход.

Открываю глаза, сажусь ровнее на лавке, смотрю на полицейского, стоящего в дверях.

— Алханова? С ушами как? На выход!

Я встаю и иду к двери, провожаемая взглядами девчонок, с которыми меня задержали в том ужасном доме.

Сам момент задержания, поездка в отделение и водворение сюда, в камеру предварительного заключения, слабо отпечатались в моей голове. Сплошным беспорядочным и жутким калейдоскопом.

Нас оставили здесь и закрыли, не ответив ни на один вопрос. Хотя, я и не задавала. Ступор, в который меня ввело зрелище драки, не позволил.

Другие девочки визжали, кто-то ругался, кто-то плакал, кто-то, как и я, сидел молча, уставившись в одну точку… Их оказалось неожиданно много, со мной — больше десяти человек.

Мужчин, которых задержали в том доме, и Данияра с его друзьями в том числе, я не видела, наверно, их везли в другом автомобиле. И, возможно, даже в другое отделение…

Данияра я видела в последний раз дерущимся жестко и бешено. Он как раз бил кого-то из охранников головой об пол, когда омон ворвался в дом.

Надеюсь, что с ним все хорошо.

Надеюсь, что его не накажут за то, что сильно избил кого-то… А то я читала, что если превысить пределы самообороны… В любом случае, я буду свидетелем в его пользу! Объясню, что все это — из-за меня! Из-за моей глупости и наивности! И если кого и наказывать, то лишь меня!

Всевышний…

Иду по коридору следом за широкоплечим полицейским. Иду, иду, иду… И выхожу на улицу!

Слепит яркое не по-московски солнце, и я понимаю, что стою на крыльце отделения.

В недоумении оборачиваюсь к сопровождающему:

— Простите, а показания я давать буду где?

— Какие показания? — Вздыхает он. — Вы свободны, идите.

— Свободна? — я не понимаю ничего, — но как же свидетельские показания? Я же все видела… И… Байматов Данияр… Он где?

— Вон там, — кивает полицейский, молодой мужчина, примерно двадцати пяти-двадцати шести лет. Только теперь отмечаю, что он не в форме, а в гражданском. В отделении с перепугу не сообразила даже, не заметила.

Оборачиваюсь туда, куда указывает полицейский, и вижу, как от машины, стоящей неподалеку, ко мне идет Байматов.

Медленно идет, спокойно.

И взгляд его — тревожный и внимательный.

Когда Данияр подходит ближе, я замечаю синяки у него на лице. Их немного: разбита губа, бровь, ссадина на скуле. И в целом, вид очень боевой и собранный.

— Привет, Мадина, — говорит он и протягивает мне руку. Чуть помедлив, словно опасаясь, что я могу не принять. — Поехали?

Я не в силах сказать ни слова, только киваю и принимаю его руку.

— Спасибо, Саш, — говорит Данияр моему сопровождающему. — Надеюсь, без проблем?

— Да все в норме, — усмехается тот, — там свидетелей вагон. И доказухи столько, что на полную раскрутим.

— Я не останусь в долгу, ты знаешь.

— Да я тебя умоляю! — Машет рукой Саша. — Это у меня теперь должок! Мне с таким делом внеочередное светит и должность новая! Так что ты прямо вовремя… И вообще… Отлично, что приехал! Конечно, повод хреновый, надеюсь, больше мы по этому вопросу не пересечемся… — тут он смотрит на меня, красноречиво очень, и я, краснея до кончиков ушей, отворачиваюсь. И получается так, что прямо в грудь Данияра носом упираюсь. А он мягко придерживает меня уже не за руку, а за плечи… И прижимает к себе таким исключительно мужским оберегающим движением, словно оградить от всего мира стремится. Мне так жарко становится. И так больно в груди. До слез.

— Давай просто пива попьем где-нибудь, — продолжает Саша, — обмоем мою звезду.

— С удовольствием, — говорит глухо Данияр, — я не пью, ты в курсе. Но простава с меня. И в моем доме ты — главный гость.

— Спасибо, друг. Все, вези, успокаивай девочку. Вот ее сумка, кстати, пусть проверит, что все в порядке. Документы на месте. Деньги… И телефон вот. В списке вещдоков его нет, все норм.

— Спасибо, Саш.

— Спасибо вам… — шепчу я, оглянувшись на мужчину.

Тот кивает, улыбается лучезарно и исчезает за дверью отделения.

Данияр молча берет меня за руку и ведет к машине.

И я не сопротивляюсь. И вопросов не задаю.

Все так быстро в моей жизни происходит, так невыносимо быстро, что не успеваю осмысливать случившееся.

В машине мы тоже молчим.

Мне тяжело дышать до сих пор, и голова болит невыносимо. Непроизвольно сжимаю пальцы на телефоне, включаю его. И вижу огромное количество пропущенных от мамы и папы.

Заторможено смотрю на экран, руки дрожат. Всевышний… Что мне делать? Что я натворила?

Как мне теперь сказать родным?

Все произошедшее обрушивается на меня ледяным, пронзающим до самых костей ливнем: я — позор семьи. Мне пути назад нет. Все. Ничего у меня больше не будет. Сейчас нет. И не будет.

— Дай сюда, — Данияр забирает у меня из рук телефон, кладет в специальную ячейку рядом с приборной панелью машины. — Потом ответишь. Напишешь, что все хорошо.

— Все плохо. Все плохо, Данияр. — Глухо отвечаю я, не глядя даже на него, — не будет уже хорошо…

— Тебе там… — он сбивается с голоса на хриплое рычание, делает паузу. Пальцы на руле сжимает добела. Все это отмечаю краем глаза, словно фильм на экране смотрю… — тебе что-то… сделали?

— Сделали… — отрешенно отвечаю я.

Данияр как-то резко дергает рулем, потом выравнивает машину.

— В больницу поехали, — говорит он, — посмотрят тебя, выпишут лечение. Все будет хорошо.

— Не будет… Не надо в больницу… Я хочу туда, где тихо. Пожалуйста, Данияр…

Он медлит пару секунд, потом все же продолжает движение. Мы едем в потоке, сворачиваем, еще раз… И останавливаемся у одного из новых жилых комплексов.

Данияр выходит, открывает мне дверь, помогает выйти.

В таком же молчании мы поднимаемся на лифте на четвертый этаж, заходим в квартиру. Однокомнатная, небольшого метража, со стандартной планировкой и дизайном.

— Проходи, — говорит Данияр. — Умыться хочешь? Душ? Хотя, нет… Давай врача сначала. Просто посмотрит, чтоб все в порядке было.

— Врача? — Удивляюсь я вяло. — Зачем?

— Ты… — он стискивает кулак, упирает его в стену. Я сажусь на диван, смотрю на него, стоящего на пороге комнаты. Напряженного, жесткого, хмурого. Сейчас он непривычен мне. Нет в нем той огненной ярости, что сбивала с ног, когда мы увиделись в первый раз. И встречались там, на нашей родине. Нет бешеного, обволакивающего дурмана, сводящего с ума, пугающего. Передо мной — взрослый, серьезный, состоявшийся мужчина. Не безумный неандерталец с пустой головой и огнем в глазах. Другой он сейчас. И смотрит по-другому. — Ты сказала, что… тебя… трогали…

Эти слова он выдавливает из себя. Через силу.

— Надо проверить, что все в порядке.

О-о-о… Это он о том, что я — порченная уже?

— Нет, — тихо отвечаю я, — меня не трогали, ты неправильно понял.

Данияр вскидывает на меня взгляд, делает шаг вперед… И неожиданно присаживается передо мной на корточки, оказываясь на одном уровне.

— Что-то кололи? — Глухо уточняет он. — Пила что-нибудь? Мадина, мне надо знать, чтоб понять, кого привозить…

— Нет, нет… — мотаю я головой, — я там и часу не пробыла… Ничего не пила, не ела…

— Я знаю, сколько ты там пробыла… — говорит Данияр, — я… Прости, я опоздал. Прости меня!

— Опоздал? — эхом повторяю я, глядя в его такое близкое сейчас лицо. Ссадина на скуле. И губа разбита. И сизая щетина… Синяки под глазами…

— Да… — кивает он, — понимаешь… Я не успел в аэропорт… Приехал, а ты уже улетела… А следующий вылет только через несколько часов… Пока искал варианты, пока летел… И тут… Пока с Сашкой связался… Это мой друг, мы вместе у нас еще учились, потом он сюда уехал. Не захотел быть медиком… Пока нашли Натана этого. Я не успел, не успел!

— Ты успел, — я протягиваю руку, трогаю его, глажу по щеке. Колючая.

Данияр ловит мои пальцы, прижимает к себе.

— Прости меня, Мадина, — шепчет он, — я… Я тебе говорил уже. Много глупостей сделал… Подумал, что ты… Привыкнешь. Я просто с ума сошел, когда тебя увидел. И не захотел слушать. Сама знаешь, у нас не принято… Слушать. Если бы я знал, что ты так сделаешь… То я бы… Хотя, не знаю, что бы я сделал.

Я все смотрю в его глаза, темные сейчас, глубокие.

И вижу перед собой уже третью ипостась Данияра Байматова.

И она мне… нравится.

— Я полетел… Я просто хотел посмотреть на тебя, Мадина. На тебя и на него. Наверное… Я бы его убил. — Данияр садится рядом, моя ладонь бессильно падает на колени. И колкость щетины фантомно ощущается в подушечках пальцев.

— Убил? — снова эхом спрашиваю я.

— Да… — Данияр пожимает плечами. — Я был… Я вообще не помню, какой я был, пока летели… И тут… Хорошо, что не один полетел, иначе бы… Но ребята держали чуть-чуть. Уговаривали посмотреть сначала. Я позвонил Сашке, скинул данные на твоего этого…

— Не моего…

— А Сашка сказал, что он у них в разработке. И что есть подозрения, что он мутит непонятное… прямо в универе.

— Что? — я моргаю удивленно.

— Не знала… Ну правильно, что ты могла знать? — горько усмехается Данияр, — ты же домашняя, правильная… Алхановы — уважаемая семья, уверен, что отец тебя правильно воспитывал.

— Как видишь, неправильно, — грустно улыбаюсь я. — Я — плохая дочь. Непослушная. И женой была бы тебе плохой. Так что все к лучшему, да?

— Ты о чем сейчас? — хмурится Данияр.

— О том, что я тебе благодарна очень. Спасибо, Данияр. Но, наверно, тебе не надо никому говорить, что помогал мне. Что вытащил. Все равно я — уже на дне. Мне домой нет возврата.

Я говорю все эти слова, очевидные совершенно. И морозом по коже: да, так и есть. Если до этого происшествия у меня был призрачный шанс вернуться, примириться с родителями… Если бы я вышла замуж за Натана, родила ему детей… То, может, через несколько лет я бы смогла общаться с родителями. И они со мной. Эмоции бы поутихли, и… Все же, мы родные люди.

Но после случившегося мне путь на родину заказан. Я была в таком месте, я прохожу по грязному делу, как там называется эта статья… Я — опозорила семью так, что никто и никогда знать меня не захочет!

И Данияр… Уверена, что после этого он ни за что не захочет взять меня в жены. И никто не захочет.

Это — моя мера греха, моя мера ответственности…

— Да, я понимаю, — тихо говорит Данияр, — домой тебе не надо…

______________________________

Чуть-чуть флешбэков от Данияра в артах Танюши)

Когда под подушкой начинает вибрировать телефон, я едва сдерживаюсь, чтоб не заставить от разочарования. Ещё хотя бы часок поспать бы! Я вчера легла почти в два — готовилась к семинару.

Но деваться некуда. Нащупываю под подушкой телефон и наугад тыкаю по экрану, чтобы выключить этот противный будильник.

Шесть пятнадцать.

Я закрываю глаза, на секунду задерживая дыхание, будто этим могу остановить день. Или хотя бы замедлить. Но, увы. Жизнь — не на паузе.

Пять минут на то, чтобы встать, десять — на душ. Кашу я варю быстро: гречневая с молоком, как в детстве. Быстро, просто, сытно. Пока варится, сушу волосы, крашусь, одеваюсь. Всё по заведенному ритуалу. Рубашка, джинсы, белый халат в рюкзаке. На ногах кроссовки — удобно.

Через полчаса я уже в метро, потом автобус. К восьми я уже в клинике. Маленькая, частная, уютная педиатрическая клиника. Здесь совсем не как в больнице, всё яркое, мультяшное, разноцветное — чтобы детки чувствовали себя более расслабленными и не боялись. И даже персонал тут в смешных разноцветных костюмах.

Я здесь санитарка. Протираю поверхности, расставляю баночки, убираю игрушки в игровой после маленьких пациентов, обрабатываю их антисептиком. Работаю с утра два часа до пар в университете, которые у нас начинаются с одиннадцати тридцати, и час после занятий. Но заведующая — Ася Валерьевна — разрешает мне присутствовать и на осмотрах, когда не загружена. Объясняет, показывает. Словно бы бережно вкладывает в меня зерна будущей профессии. И я ловлю каждое слово, каждый жест. Мне нравится быть здесь. Нравится быть полезной. А ещё Ася Валерьевна напоминает мне маму, по которой я, конечно же, очень скучаю.

Если скажу, что мне не хочется домой — солгу. Хочется. Иногда до слёз просто. Особенно холодными вечерами, когда приходишь домой, остаёшься одна, и душа вся сжимается от тоски по близким. И… по Байматову.

Последнее было признать сложнее всего. Самой себе признаться. Ведь его я винила вообще во всём плохом, что произошло со мной, но… заглянув глубоко-глубоко поняла, что… скучаю. Что сейчас бы мне хотелось поймать на себе его тёмный жгучий взгляд, услышать это его “Мадина” сказанное так, будто моё имя состоит из сплошных “р-р”.

— Тебе не надо возвращаться… — сказал он тогда, три месяца назад, когда привез меня из полиции, — не потому, что тебя не примут. Примут, конечно. Родители любят тебя. И то, что ты уехала... Это не смертельно. Они простят. Я... Ты меня тоже прости. Я дико испугался за тебя. Словно с ума сошел. Если бы с тобой что-то случилось... Я бы себе не простил. Если тебе хочется жить здесь... Пусть так и будет. Тебе стоит попробовать жить той жизнью, которую хочет твоя душа. Поживи сама. Почувствуй, хочешь ли этого на самом деле. Выдохни, Мадина.

Он не держал меня. Не просил остаться. Он дал мне возможность выбрать.

Я смотрела на него и не верила тому, что он говорил. Настолько этот Данияр отличался от того бешеного парня, прущего напролом и ничего и никого не слышащаго.

Откуда это все? Почему? Неужели, понял?

А что тогда начале было?

Почему так себя вёл?

Море вопросов, на которые я не получила ответа.

Данияр, словно решив, что все слова уже сказал, больше не откровенничал.

И только делом подтвердил свои слова.

Снял для меня квартиру — маленькую, но светлую, с окнами на парк и до университета пешком пятнадцать минут. Оплатил сразу на полгода. Сказал, если не захочу — уеду. Если захочу — останусь.

— Никто ничего не узнает о том, что здесь произошло, — сказал Байматов. — Я обещаю. Ты просто уехала в Москву. Разорвала помолвку. Про нее официально не сообщали, так что это только между нашими семьями. Твоего имени нет в протоколах, по делу ты не проходишь никак.

И я поверила.

Я позвонила родителям тогда, прямо при нём. Сказала всё честно — не про то, что случилось с Натаном, нет. Просто сказала: «Хочу остаться в Москве. Хочу быть сама собой. Хочу сама решать, как мне жить».

Папа молчал долго. Потом сказал: «Хорошо, дочь». Предложил приехать, помочь, но я отказалась. И от денег отказалась. Но они всё равно прислали на карту, я решила, что не стану тратить. Пусть лежат. А потом родители выслали мне и посылку с вещами, которые я просила.

И вот я живу так уже третий месяц. Восстановилась в университете. Обычная студенческая жизнь. Работа. Учёба. Вечерами конспекты, подготовка к семинарам и практикумам. Иногда в кино с девчонками из группы хожу по пятницам.

Родители первыми почти никогда не звонят. Но мама пишет мне, шлёт фотки Айрика. Папа тоже писал несколько раз — скупо, коротко, но я оценила его попытку наладить диалог. И, конечно, с радостью ответила.

Нам пока очень сложно.

Мне тяжело их простить. Им, подозреваю, тоже...

Но время все лечит, это известная истина.

Когда-нибудь мы встретимся и поговорим. И, может, поймем друг друга.

После работы в клинике, я снова тороплюсь на остановку. Чтобы вовремя успеть на пары, нельзя опоздать на автобус.

Сегодня две пары. С двенадцати до пяти. Я успеваю перекусить по пути, прихватив на остановке в автомате кофе и протеиновый батончик, и, пока еду в автобусе, листаю конспекты.

Сосредоточиться на лекциях выходит сложно, ведь я не выспалась. И когда под конец второй получаю тычок в бок от Наташи, своей подруги, едва не уснув, то клятвенно обещаю себе, что сегодня обязательно лягу пораньше.

После пар выхожу на крыльцо и набрасываю капюшон. Хмурое небо, кажется, вот-вот прорвёт снегопадом, так что мне точно стоит поторопиться, пока не начался транспортный коллапс.

Ко мне подходит Аскар — мой однокурсник. Он перевёлся из Ростовского университета в наш, пока я отсутствовала. Что-то спрашивает, улыбается. Я слушаю рассеянно, пытаясь вспомнить, на какую тему он заговорил… Ах да, точно, про новый проект по фарме, который нас распределили делать по микрогруппам.

Но в следующую секунду он вдруг как будто гаснет. Его улыбка меркнет, он замолкает, бросает взгляд куда-то за мою спину — и делает шаг назад.

Я оборачиваюсь и чувствую, как кончики пальцев тут же начинает покалывать.

На парковке напротив, у чёрной машины, небрежно опершись бёдрами о капот, стоит Байматов. В черной куртке нараспашку, тёмных джинсах, с прищуром в глазах и ледяным спокойствием хищника.

Мы сталкиваемся взглядами как раз в тот момент, когда огромные белые хлопья снега начинают падать с неба, оседая на его плечах и чёрных, как смоль, волосах.

Аскар скомкано прощается и уходит, а я, пробормотав что-то ему в ответ, продолжаю смотреть на Байматова. Он тоже не двигается. Только смотрит. Прямо мне в глаза.

И мир вокруг нас замирает.

Несколько секунд мы стоим так — словно вся Москва исчезла. И даже воздух перестал двигаться. Только ветер чуть треплет подол моего пальто и прядь выбивается из-под капюшона.

Рядом проходят девчонки, громко смеясь, а потом притихают, увидев Байматова. Хихикают негромко, и по их голосам понятно, что он их впечатлил.

Да потому что… он действительно выглядит впечатляюще. Высокий, широкоплечий, подтянутый — даже через рукава кожаной куртки видны тугие мышцы. Волосы чёрные вьются на макушке, глаза смотрят пронзительно и горячо. Данияр красив. И горяч. И… О, Всевышний… С чего это я разошлась в своей голове?

Да и не только в голове, потому что когда девушки останавливаются и явно продолжают обсуждать Данияра, всё так же стоящего возле машины, я, крепче сжимая ручки сумки, спускаюсь со ступеней и иду прямо к нему, улавливая сзади вздохи разочарования и испытывая от этого какое-то необычайное удовлетворение.

— Привет. Что ты здесь делаешь? — спрашиваю тихо, подходя ближе. Спокойно. Ровно. Насколько могу. Хотя внутри всё обрывается. Дрожит. Волнуется. — Давно прилетел?

Он смотрит на меня. Глубоко так, молча. И не отвечает. Просто отрывается от капота, подходит и открывает переднюю дверь машины.

— Выпьешь со мной кофе? — поднимает правую бровь, и я ловлю себя на том, что совершенно не могу прочитать выражение его лица.

Я колеблюсь. Понимаю, что внутри… рада его видеть, но Байматов ассоциируется у меня с опасностью, и есть часть меня, которая говорит мне брать ноги в руки и давать дёру. Подальше от него.

Но всё же киваю и сажусь в машину, ощущая, как громко в груди барабанит сердце.

Мы едем молча. Байматов выглядит расслабленным, но взгляд сосредоточен на дороге. Руки на руле — сильные, уверенные. Я украдкой смотрю на его профиль — острые скулы, подбородок, чуть сжатые губы. А глаза… такие, какими я их запомнила: чёрные, опасные.

Пожалуй… Я скучала. Правда, скучала! Надо же…

Байматов переключает передачи плавно, уверенно, будто всё под контролем. Всегда под контролем.

А у меня всё внутри кувырком. Потому что я не знаю, зачем он здесь. Потому что мне страшно. Потому что я… рада его видеть.

Кофейня, в которую он меня привозит, оказывается маленькой, уютной. Тёплые стены, коричневые диваны, жёлтые лампочки под потолком. И запах ванили и свежеобжаренного кофе.

— Вам как обычно? — с улыбкой спрашивает бариста, едва мы входим в зал.

— Да, — кивает он, а потом поворачивается ко мне. — Ты что будешь?

— Капучино без сиропа.

— А десерт?

— Не хочу.

— Точно? — Хмурит брови. — Ты же голодна после занятий.

Я колеблюсь. Действительно ведь проголодалась, но всё равно стою на своём.

— Правда не хочу.

— Ладно, — соглашается Байматов, и я даже испытываю удивление от того, как он быстро согласился и не стал настаивать.

Мы садимся за столик в углу возле окошка. Он в стороне, дальше от остальных посетителей. И я тут же внимательно смотрю на Байматова.

— В смысле как обычно? — неожиданно доходит до меня. Прищуриваюсь. — Ты… ты здесь бываешь? Бариста сказал так, будто ты ходишь сюда регулярно.

Он не моргает. Только смотрит спокойно.

— Так и есть, — пожимает плечами. — Я не уезжал.

Признаться, я испытываю шок. Что значит не уезжал? Но…

— В смысле? — качаю головой непонимающе. — А как же клиника, университет? Твои родители…

— Я ушёл. Забрал документы из универа, уволился из клиники отца.

Это как гром среди ясного неба. Данияр ведь был твердо нацелен на работу! Да и доучиться ему оставалось последний курс!

— Зачем ты это сделал? — поражённо выдыхаю я, во все глаза глядя на него, но Байматов совершенно не выглядит как тот, кто сожалеет о чём-то.

— Сделал и сделал, Мадина, — он чуть подаётся вперёд и опирается на локти на стол. — Какая разница уже. У меня хорошая работа, мне нравится. К тому же, всегда можно доучиться, если что. Пока я не хочу обратно в медицину. Да и не хотел особенно-то. Но сама понимаешь — традиции, семья, семейное дело.

О, да… Традиции. Недавно я поняла, что это такое. И нет, традиции — не плохо. Совсем не плохо. Но только тогда, когда ты чувствуешь себя их частью, когда хочешь им следовать по велению души. Когда они наполняют тебя, а не неволят.

— А почему… Москва? — я задаю этот вопрос , и сердце непроизвольно пропускает удар.

Байматов снова молча смотрит несколько долгих, мучительных секунд. Внимательно так. В самую душу.

— Чтобы быть рядом с тобой, Мадина, — отвечает ровно, на одном выдохе. — Я честно хотел дать тебе время… но не смог.

И говорит это так просто. Как будто ничего такого. Как будто не переворачивает мир в моей голове с ног на голову. Снова.

Щёки вспыхивают. Я отвожу взгляд.

Он был здесь всё это время?

И если в этой кофейне, прямо рядом с университетом, его знают, как постоянного посетителя, значит, и живёт он где-то рядом?

Он всё это время был рядом. И эта мысль внезапно провоцирует пожар в моей груди, заставляя задохнуться от осознания всей полноты ситуации.

— Вот почему ко мне никто не подходил… Ни один парень за три месяца! Не считая сегодня Аскара, и тот… — шепчу я, вцепившись в край стола. — Ты что, всех распугал? Опять?

Байматов молчит. Улыбается едва заметно. Не отрицает!

У меня внутри всё сжимается. Не знаю — от обиды или от чего-то ещё. Он ведь… застранец такой! Он говорил, что ни один мужчина не посмеет ко мне подойти, и выполнил эту угрозу! Даже будучи на расстоянии!

Хотя, какое там расстояние. Рядом ведь, по сути, был, просто в тени держался.

— Байматов! — Шиплю на него яростно сквозь зубы — Ты… ты совсем не изменился! Ты не можешь просто решать за меня! Ты…

Я встаю. Быстро. Почти толчком.

Но он мягко, уверенно берёт меня за руку и удерживает.

— Подожди, — настойчиво говорит он. — Не уходи, Мадина. Сядь.

Смотрю на его крепкие смуглые пальцы, обвившие моё запястье. Не сжимающие — удерживающие. Мягко и бережно.

И что самое странное — огонь в груди притихает. Резко и внезапно перестаёт жечь, и я выдыхаю, ощущая, как напряжение ослабевает.

Сажусь обратно. Сердце всё ещё стучит быстро, но уже не толкается болезненно в рёбра.

— Скажи, зачем ты здесь? Зачем ты пришёл? — голос дрожит. — Неужели ты снова хочешь говорить про свадьбу? Я… Я…

Он смотрит внимательно. Долго. И негромко говорит.

— Нет, Мадина. Я не хочу говорить про свадьбу.

Я моргаю. Продолжаю смотреть на него внимательно.

— Я хочу… просто быть рядом. Попробовать. Встретиться с тобой, погулять, посмеяться, поругаться, может… Просто попробовать быть вместе, как это делают все. Здесь. Просто… ты и я. Без давления. Потому что я больше без тебя не могу.

И в этот момент я чувствую, как внутри начинает дрожать всё. Как разливается странным теплом в груди и пульсирует.

Мои страхи. Моя боль.

— Здесь, в Москве, — добавляет он. — Ты продолжишь делать, что хочешь. Я тоже буду заниматься своими делами. Мы просто попробуем встречаться, Мадина.

— А если не получится? — спрашиваю шёпотом.

Он касается моих пальцев — чуть, едва заметно, но от этого прикосновения у меня по всему телу электрические разряды рассыпаются.

— Тогда не получится. Но я буду знать, что не испугался попробовать. А ты?

Я не знаю, что ответить. Потому что ответ уже живёт где-то внутри. Он пугающий, но в то же время… согревающий.

Я сглатываю, потому что в пересохшем горле встаёт ком. Делаю вдох и на выдохе выпаливаю:

— Давай попробуем.

-----------------------

Девочки, мы просим прощения за небольшую задержку с продами, это из-за того, что я уезжала на авторскую конференцию. Кстати, фото отчёт о ней можно в моем тг канале найти, так что велкам, заглядывайте, ко мне или к Маше! У нее тоже море интересного. Ссылки есть в первой главе.

И визуалы от Танюши

— Мадина, ты идешь с нами? — Наташа проверяет телефон, что-то пишет в чатик, кому-то улыбается и машет.

— Нет, я сегодня мимо, — отвечаю я, тоже поглядывая на экран смартфона.

— Опять твой ревнивый красавчик тебя забирает? — закатывает глаза Наташа.

— Да, — я киваю, смущаясь.

До сих пор смущаюсь, хотя, вроде бы, ничего такого не спрашивают… Но смотрят так многозначительно, что не по себе.

И это еще первый накал интереса спал хоть немного!

Вспоминать время, когда мы с Данияром только-только приняли решение встречаться, сейчас смешно и стыдновато.

После появления Данияра на стоянке универа, где он в открытую всем показал, что имеет на меня виды, девчонки с курса прямо-таки изводили меня вопросами и требованиями показать, где такие парни водятся. И непременно отвезти их в это благословенное место.

А я, естественно, никому не собиралась рассказывать, что бежала из этого места с такой скоростью, что лишь пятки сверкали.

Ощущалось, что меня не поймут в данном вопросе. Хотя я себя отлично понимала.

Сейчас, спустя столько времени, я могу уже по-другому смотреть на ситуацию, могу анализировать ее. И осознаю, сколько ошибок совершила и как мал был процент для счастливого исхода.

И что Данияр — мое спасение.

Всевышний, скажи мне кто еще несколько месяцев назад, когда меня лихорадило от одного только имени Байматова, что я буду ему благодарна, что буду его спасителем своим называть… Я бы посчитала, что это все — дурная шутка. Да и вообще, если бы мне рассказали, в какую беду я попаду по собственной наивности и глупости… Я бы не стала слушать, уверенная, что это вообще не про меня. Не имеет ко мне никакого отношения! И просто не может со мной произойти! Ни за что! Никогда! Я же не дурочка!

А, оказывается, дурочка…

И, оказывается, спокойно все может произойти! И произошло!

До сих пор вспоминать жутко ту ситуацию.

И до сих страшно, что встречу в толпе студентов Натана… Хотя, точно знаю, что не встречу, потому что его арестовали, и сейчас он находится под следствием, сидит в СИЗО.

Это мне Данияр вскользь сообщил, уже давно, кстати. И посмотрел на меня остро, отслеживая мою реакцию.

А я так растерялась, что и сказать ничего не смогла. И ни одного вопроса не задала, хотя они были, эти вопросы.

Но…

Сразу не задалось, а потом время ушло как-то.

Да и не важно мне стало.

Это так странно: понимать, что вообще ничего не хочется знать о человеке. Словно он — нечто грязное, отвратительное, чего коснулась случайно, по ошибке. И едва не макнула себя и свою жизнь в помойку.

Его надо ненавидеть, но ведь ненависть — это тоже эмоция… А я не хочу испытывать эмоции к грязи. Не стоит она того. Главное, чтоб в жизни моей и других девушек этого не было.

А Данияр уверил, что Натан точно не скоро выйдет, даже учитывая срок, проведенный во время следствия в СИЗО.

Я очень надеюсь, что всех тех, кого он обманул, кого привел в этот страшный дом, найдут и спасут.

Данияр сказал, что его друг очень старается раскопать все, пройти по всей цепочке, чтоб никто не ушел безнаказанным.

— Ох, блин… Ты только глянь… — вздыхает завистливо кто-то из девчонок, глядя в окно.

Тоже бросаю туда взгляд и невольно улыбаюсь.

Данияр уже приехал и сейчас стоит, как обычно, опираясь бедрами на капот машины, смотрит в телефон.

Он чуть нахмурен, лицо серьезное такое.

Не отрываясь от экрана, задумчиво проводит пальцами по голове, взлохматив волосы, и девчонки ахают:

— Блин, как с картинки… Мадинка, говори, где такие водятся! Ну это нечестно же! Почему тебе одной? Мы тоже хотим! Может, у него друзья есть?

Я только улыбаюсь.

Друзья есть, но у каждого дома невеста имеется.

Свободен, наверно, только тот следователь из полиции, что ведет дело Натана, да и то не факт…

— Я побежала, девочки, всем пока, — торопливо прощаюсь я, пока не насели окончательно, подхватываю сумку и выбегаю из аудитории. А то пару раз тормозила, приходилось потом отбиваться.

Захватив в гардеробе куртку, накидываю ее и иду через стоянку к Данияру.

По мере того, как все ближе и ближе подхожу, почему-то замедляю шаг.

Словно Данияр цепляет меня на крючок своего взгляда и подтягивает. Медленно, но неотвратимо. И я иду, будто в тумане, в замедленной съемке.

И в который раз ловлю себя на ощущении нереальности происходящего.

Иногда мне становится по-настоящему жутко, что все, что сейчас происходит, лишь плод моего воображения.

Что я не спаслась, на самом деле, а сошла с ума от позора и боли, которые пришлось пережить. И теперь живу в своих иллюзиях… В своем мире.

И в этом мире тот, кого я боялась, отчаянно сопротивлялась своему влечению к нему… Именно он — центр. Спаситель. Самый близкий сейчас.

Единственный.

Наверно, это слишком сильные эмоции, потому я не могу их до конца осознать.

Это тоже странно: когда-то свои эмоции по отношению к Натану я сразу определила, как любовь. И верила искренне, что люблю его, что хочу быть с ним. А они… Они ведь даже близко не те, что сейчас испытываю к Данияру. Испытываю и боюсь их. Боюсь опять ошибиться. И силы их боюсь, потому что это что-то, вообще не поддающееся осмыслению.

Он смотрит на меня, а я… Умираю с каждым шагом. Сердце так сильно бьется, что больно даже. Словно я — русалочка, отдавшая свой хвост за возможность быть с любимым. И мне больно и сладко каждый миг, что я рядом с ним.

Данияр убирает телефон в карман, делает шаг ко мне. Хмурится сильнее.

— Почему ты не застегнулась? Холодно. А шарф где? Опять потеряла?

Он выговаривает что-то тихим голосом, застегивает на мне куртку, стягивает со своей шеи шарф, заматывает до ушей в него… И мне тепло и колко где-то там, в районе диафрагмы. Смотрю на него и моргать не могу даже.

Данияр замирает, глядя в мое запрокинутое лицо, чуть подается вперед, словно желая поцеловать, но тормозит себя.

Он не позволяет себе больше ничего лишнего, тем более, на людях.

Может взять за руку, приобнять за плечи, направляя, дотронуться до поясницы, или, вот как сейчас, застегнуть пальто, куртку, выговаривая мне, что небрежно отношусь к своему здоровью.

Но не больше.

Словно сам себе запрет поставил.

Словно здесь, вдали от родины, надо еще яростнее соблюдать приличия…

— Что-то случилось? — хмурится еще сильнее он, — почему ты так смотришь? Кто-то обидел тебя? Мадина?

— Я… Я люблю тебя, Данияр, — говорю я, неожиданно даже для себя самой. И замолкаю, ощущая, как щеки становятся пунцовыми от стыда.

Надо же! С ума сошла совсем! Первая сказала! Первая! Нельзя так! Позор какой… Что он подумает?

Но слова, вырвавшиеся помимо моей воли, никуда не исчезают. Они зависают между нами, острые и колкие на морозном воздухе столицы, словно кристаллики из льда. Попадут в сердце? Ранят? Растают от огненного вихря между нами?

Данияр молчит, смотрит на меня, словно не веря в услышанное. Его пальцы так и замирают на шарфе, которым он укутывал только что мое голое горло. Непроизвольно сжимаются.

И меня так же непроизвольно тянет к нему. Ближе. Еще ближе. Неприлично уже… Плевать…

Он огненный такой… Я горю. Сгораю.

— Любишь? — хрипло переспрашивает Данияр, — ты? Любишь, да?

— Да… — хочется прикрыть ресницы, настолько взгляд его черный становится интенсивным, пронизывающим! Спрятаться привычней. Но я набираюсь сил и прыгаю с обрыва. — Люблю. Не хочу быть твоей невестой, Данияр.

— Нет? — а вот тут он удивлен. И зрачки чуть-чуть расширяются. Кажется, я сумела его удивить сейчас.

— Нет. Не буду твоей невестой, Данияр. — Ох… Лечу… — Возьмешь меня сразу в жены?

Это… Это очень неприлично. И против всех правил. И вообще против всего. Девушка не должна первая… И в целом не должна… Но…

Дальше я ничего уже не думаю, о том, чего должна или не должна приличная девушка. Потому что приличные девушки, на самом деле, живут очень скучную жизнь.

Например, они не могут целоваться на улице.

А я могу.

И буду.

Данияр меня целует так горячо, что мороз вокруг нас трескается и течет весенней капелью. И мне огненно и сладко. И волнительно, в самом деле. И чуть стыдно. Но приличным девушкам, совершающим не совсем приличные поступки, может быть стыдно. Это нормально…

Когда Данияр перестает меня целовать, вокруг нас — весна.

Мне жарко, шарф дурманяще пахнет им, и голова кружится. Наверно, я вся красная и некрасивая, но Данияр смотрит, не отрываясь.

И глаза его блестят.

— Я возьму тебя замуж, Мадина Алханова, — тихо говорит он, — и ты от меня больше никогда никуда не сбежишь. Да?

— Да, — выдыхаю я.

И тянусь к его губам. Сама.

Где-то на заднем плане раздаются свист и хлопки, кто-то что-то выкрикивает одобрительное. Кажется, за нами наблюдают. И даже комментируют.

Но мне сейчас все равно.

Я, всегда считавшая себя приличной девушкой, только что сделала предложение парню. Первая.

И целуюсь с ним при всех, на улице.

И… И буду делать все, что мне захочется…

Даже если это не очень прилично.

Я вижу Данияра ещё издалека — стоит у ворот университета, опершись плечом о столб, руки в карманах, хмурый, серьёзный и… слишком красивый, чтобы сейчас можно было думать о чём-то ещё.

Сама же я сжимаю пальцы, потому что они дрожат от волнения. Когда подхожу ближе, он выпрямляется и смотрит так, будто считывает каждое моё движение, каждый вдох.

— Не передумала? — спрашивает, и мне кажется, что в этот момент он даже не дышит.

— Нет, — выдыхаю, чувствуя, как сердце бьётся быстро, до боли. — Но… я в джинсах. У меня даже платья приличного не оказалось, представляешь? Нужно поехать купить, наверное, какое-то…

Губы Данияра чуть трогает тень улыбки, а в глазах вспыхивает огонёк.

— Мадина, — говорит тихо, — мне ты нравишься в любом виде. Даже в джинсах. Особенно в джинсах, — и подмигивает.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, ощущая, как мои щёки теплеют от его горячего взгляда, но внутри всё же шевелится сомнение. Мне кажется, в таком виде я недостаточно красива, чтобы стать женой Данияра. Сам он, кстати, надел чёрную рубашку и брюки. Не классические, тоже джинсы напоминают, но всё же…

— Идём, — он протягивает руку, и, когда я вкладываю свою прохладную ладонь в его горячую, переплетает наши пальцы.

— А семья? — шепчу. — Они ведь… Твои не посчитают это неуважением? Мои мама и папа примут, думаю, а твои? Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы.

— Мы поедем к ним. Потом. Сделаем никях. Всё как положено. Но сегодня — только мы с тобой, Мадина. Поняла? — он останавливается и смотрит в глаза так, что во мне будто что-то щёлкает и я успокаиваюсь, хотя под ложечкой всё ещё трепещет.

В ЗАГС мы приезжаем быстро. Здание невысокое, старое и выкрашено в нежные тона: белый и голубой. Без излишней помпезности, но красиво. На колоннах изображение соединённых колец, к деревянным дверям ведет лестница, перед которой я замираю в волнении.

— А если нам откажут в регистрации? — сжимаю руку Данияра. — Очередь ведь, заявление надо подавать и всё такое.

Внезапно я осознаю, что понятия не имею о всей этой процедуре. Это в кино, наверное, только молодые, решив спонтанно пожениться, приходят в ЗАГС, и их сразу женят. А на самом деле всё вряд ли так просто.

— Всё решим, Мадина, — улыбается Байматов. — Если ты не передумала, конечно. Но если так, если ты пока не готова, то только скажи.

— И ты так просто тогда от меня откажешься, Байматов? — подначиваю его, глядя в глаза.

— Нет, — усмехается он, подмигивая. — Назад дороги у тебя уже давно нет, Мадина, ты понимаешь же? Но я ведь должен был это сказать, правда?

Напряжение почти отпускает от его искренней улыбки, и я смеюсь. Хочется в шутку даже стукнуть его в плечо, но вместо этого я тянусь к его губам за поцелуем, а потом мы вместе уверенно шагаем к дверям Дворца бракосочетания.

В просторном красивом холле, отделанном белым с золотом мрамором, Данияр оставляет меня минут на десять, сам скрывается за дверью администратора. Я замираю в этой глянцевой торжественной красоте, в этой тишине, в которой слышны только мои дыхание и сердцебиение.

Данияр выходит с широкой улыбкой и направляется ко мне, и едва он успевает взять меня за руку, как из кабинета администратора вслед за ним выходит женщина в строгом сером костюме, отпирает высокие белые двери и приглашает проследовать за ней через пару минут.

Я чувствую, как теплеет моя ладонь в руке Данияра, когда он ведёт меня к распахнутым дверям красивого торжественного зала. Начинает негромко играть красивая музыка, пока мы идём по идеально гладкому, глянцевому полу.

Регистратор улыбается, когда останавливаемся у её стола, продолжая держаться за рука. Она зачитывает стандартные слова, а я слышу их будто издалека. Только его дыхание рядом и пальцы, чуть сильнее сжимающие мои.

— Согласны ли вы…?

— Да, — отвечает Байматов так уверенно, что меня окатывает волной тепла.

— Да, — говорю и я, и вдруг хочется смеяться и плакать одновременно.

Мы расписываемся. Обмениваемся кольцами, которые Данияр достаёт из маленькой бархатной коробочки. И всё словно в момент меняется — будто мир вокруг становится чуть тише и мягче. Прозрачнее. Добрее. Счастливее.

Только мы вдвоём в огромном пустом зале. Ещё администратор, но она словно за стеклом, когда Данияр надевает на мой палец кольцо, а потом целует. Нежно, с лёгкой дрожью и с обещанием.

В машине, когда едем обратно, он молчит, но пальцы его лежат на моей коленке, и от этого прикосновения у меня всё внутри горит. Я ловлю взгляд своего теперь уже мужа, когда мы останавливаемся на светофоре, и понимаю, что он тоже уже не думает о дороге.

Все это время, с того момента, когда я сказала ему “да” во дворе университета, мы, конечно, не за ручки держась ходили. Данияр меня целовал, пользуясь своим правом жениха, так жадно и долго, что голова кружилась, а сердце вылетало из груди. И обнимал, так, как мужчина обнимает ту, что теперь принадлежит ему. И слова говорил… Всякие. От них у меня щеки краснели, и в голове все плыло.

Но он ни разу не пытался как-то расширить наши отношения, не намекал, что хочет, чтоб я пригласила его в дом, чтоб накормила, например, ужином… Или завтраком.

Ничего этого не было.

Нас никто не контролировал, Москва — город свободы, но Байматов словно нарочно строго соблюдал законы нашей родины.

Ждал.

И вот теперь… Теперь у него все права есть, перед законом. У нас штамп в паспорте. Мы — муж и жена.

Осознавать это странно и волнительно.

В моей квартире, едва дверь закрывается за нами, Данияр притягивает меня к себе так, что я теряю опору. Смотрит в глаза так проникновенно, будто в самую душу проникает. И во взгляде этом его пылает такой пожар, что я задыхаться начинаю.

— Ты теперь моя жена, Мадина, — говорит негромко, и голос его оказывается неожиданно хриплым. — Вся моя. Вся…

— Вся, — вязну в его тёмных омутах. Растворяюсь. Чувствую, как всё тело огнём наливается, от него заражаясь. Дышать становится тяжело, во рту пересыхает.

— И ты не представляешь, как долго я ждал этого момента, и как непросто мне было…

— Знаю, — сглатываю, ощущая, как кончики пальцев начинает покалывать.

— А значит, знаешь, что я сейчас готов сделать с тобой? Помнишь, говорил тебе… Я… Я был груб. Но не врал. — Голос его становится ещё ниже. Звучит словно бархат, скользящий по коже. Нежно и волнующе.

— Я все помню… — я, и в самом деле, все помню. Каждое слово. Каждый вздох. И теперь они в моей памяти совсем по-другому звучат… Потому и говорю то, что хочется мне, — сделай, — выдыхаю едва-едва, но он слышит. — Сделай, муж мой.

Больше слов нам не нужно. Данияр целует меня. И поцелуй этот получается горячим, глубоким, жадным, но бережным. Мы медленно, будто боясь спугнуть момент, идём к спальне.

Его руки уверенные, но осторожные. Моё сердце колотится, как тогда, в первый раз, когда мы встретились взглядами. Но теперь я не хочу отводить глаза.

Смотреть хочу.

Данияр отпускает меня, только чтоб снять одежду. И так быстро это делает, что буквально ослепляет: невероятно… Голый торс, сильные мышцы, и живот плоский, поджарый. И дорожка волос — вниз… Ох, стыдно!

Но смотрю, смотрю…

Я — жена теперь. Я имею право смотреть на своего мужа.

— Хочу на тебя смотреть… — говорит Данияр, подаваясь ко мне всем телом и ставя кулаки по бокам от меня, — разденься для меня, Мадина…

В его глазах — голод.

А в моих…

Откуда во мне это все берется?

Не знаю, не понимаю. Наверно, только инстинкты говорят.

Я улыбаюсь, упираю ладони в голые обжигающие плечи, отталкиваю… И Данияр, чуть вздернув бровь, подчиняется.

Мы меняемся местами: он сидит на кровати, а я стою перед ним.

Беру пульт со стола, щелкаю, приглушая свет и включая тихую нежную музыку.

Теперь мне комфортно.

Данияр не торопит меня, но такой напряженный сидит, словно сжатая струна. Хищник, который позволяет добыче резвиться.

Повожу плечами, роняя на пол кардиган и оставаясь в топе и джинсах.

Данияр смотрит так интенсивно, что хочется стыдливо прикрыться и убежать, но я сдерживаю себя. И просто чуть-чуть опускаю ресницы, прикусываю губу и пытаюсь поймать правильный, томный ритм музыки. Я никогда ничего подобного не делала… Перед кем-то. Только в одиночестве, перед зеркалом. И потому сейчас так страшно!

И от взгляда Данияра страшно!

Мурашки по коже, щеки красные, все внутри дрожит и замирает! Снять топ и показать грудь не решаюсь, это чересчур уже. А вот пуговку на свободных джинсах расстегиваю… Данияр замирает, еще больше становясь похожим на замершего перед броском хищника. И на пальцы мои смотрит, подрагивающие на пуговках застежки.

Ох, нет… Это не для меня!

Резко закрываю лицо руками, стыдясь самой себя. Распущенная какая!

А в следующее мгновение мои подрагивающие пальцы накрывают горячие ладони Данияра.

И сам он оказывается близко!

У меня как-то разом все силы пропадают.

И в глазах — никакого просвета.

Мир кружится вокруг своей оси, и я осознаю себя лежащей на спине. А прямо передо мной — черными мглистыми огнями — глаза Данияра.

— Не бойся, — говорит он, — не бойся. Не будешь бояться?

— Нет… — шепчу я, глядя в его строгое, серьезное лицо и отстраненно подмечая, как мягко, обманчиво мягко скользят по моему телу властные ладони.

И препятствий этому нет уже. И одежды на мне нет… Как так? Когда?

— Красивая… — говорит он, и мне горячо от его слов. И от того, что он делает.

Его ласки — грубоватые и опытные. Мне не больно, просто странно… Меня никто никогда не касался… Так…

— Сразу захотел, как увидел… — продолжает делиться со мной сокровенным Данияр, — а ты смотрела… И я в глазах твоих пропадал… Веришь?

Моргаю. Правда? Пропадал?

— Да… — шепчет Данияр, — дураком стал… В голове только одно: моя будешь… Моя. Я знал, что моя будешь. Я… Чуть не сорвался в Москву, когда узнал, что у тебя тут парень… Я его убить хотел.

Его губы скользят по коже вниз, нарочито мягко, нежно… А мне кажется, он огнем по мне ведет. И ожог оставляет… Выгибаюсь, пытаясь сдержать слишком откровенную ласку, вцепляюсь пальцами в взлохмаченные черные волосы.

— Я столько ошибок сделал… — он все шепчет и шепчет, все целует и ниже двигается, и еще, и еще, и… Ох… Нельзя же… Как он?..

Данияр удерживает меня уже жестко, не позволяя вырваться и не слушая мой лепет про стыдно и нельзя.

Ему не стыдно. Ему можно. Нам можно.

Меня трясет от его нескромных ласк, от его шепота огненного, признаний, смущающих и сводящих с ума.

И тело реагирует само, выгибается, дрожит, губы раскрываются в мучительном стоне… И в сладком вскрике.

Потому что Данияр что-то такое делает, отчего мне одновременно хочется оттолкнуть его, закричать, чтоб прекратил, и в то же время вцепиться посильнее и заставить не останавливаться! Никогда!

Он мягко скользит по моему взволнованному телу вверх, целует меня мокрыми губами, жестко двигается, ловя мой крик…

И переплетает наши пальцы, фиксируя их у головы.

Его движения становятся целеустремленными и жестокими, они, словно порабощают. Мне больно, горячо и безумно.

Полное ощущение, что я больше своим телом не владею, что все теперь ему принадлежит, моему мужу.

Наверно, так оно и есть…

Данияр целует меня, бесконечно, жадно, переходя от нежности к властности, сводя с ума древним, как мир, ритмом, подчиняя им себе.

И заставляя ощутить себя невероятно чувствительной, такой, словно каждая клеточка тела заостряется. И прикосновение к ней — вспышка!

Когда вспыхивает у меня в глазах, я принимаю это как должное. Слышу возбужденное рычание Данияра, и покорно горю с ним вместе.

В конце концов, мы — муж и жена теперь. Единое целое. И гореть вместе — это же правильно?

_________________________________

Девочки, это практически финал, остался эпилог.

Смотрим офигенно горячие арты Танюши и кайфуем вместе с нами

День выдался таким, каким я когда-то мечтала его увидеть — но тогда я и представить не могла, кто будет стоять рядом со мной.

Родина встречает нас запахом горных трав и весенним ветром. Здесь намного теплее, чем в ещё почти зимней Москве.

Дом отца наполнен голосами родственников, смехом, музыкой. С утра во дворе суета — мужчины ставят шатры, натягивают ткани, разносят столы, а женщины раскладывают на них блюда, от которых у меня кружится голова: хычины, чуду, пахнущий дымком шашлык, сладости, мед, орехи, фрукты.

Вообще-то, наняли фирму, которая занимается организацией свадеб, но ни моя мать, ни мать и сёстры Данияра, конечно же, остаться в стороне не пожелали. Как и его бабушка. Она вообще оказалась невероятно приятным человеком — только увидела меня, первым делом родной душой назвала и счастьем для её любимого внука.

— Мадина, иди сюда, — мама подзывает меня и поправляет лёгкий белый платок на моей голове. — Сегодня ты — невеста. Самая красивая на свете. Я так рада, что ты вернулась в наш дом!

Я улыбаюсь, ничего не отвечая.

Мы с мамой поговорили, наконец-то. Не то, чтоб по душам, наверно, я еще не скоро смогу разговаривать с родителями с тем же сердцем, что до всей этой истории, но жизнь долгая, и омрачать ее обидой — неправильно.

Папа признался, что с самого начала знал, что в Москве я буду под плотным присмотром Данияра, и только потому не поехал за мной. Данияр, пользуясь своим правом жениха, настоял на том, что он сам будет решать все мои вопросы.

Он был крайне убедителен, он умеет таким быть.

И отец, понимая, что я — уже практически чужая жена, смирился.

А мама… Маме понравился Данияр, и она ему просто поверила. Мои родители — обычные люди, они растерялись, перейдя из одного качества в другое, оказавшись после светской Москвы на пропитанной традициями родине. Они не ожидали, что меня тут так быстро засватают. И не ожидали моего такого сопротивления.

Это не оправдывает их, конечно, но… Я не могу держать на них камень за пазухой. И надеюсь только, что они все же сделали правильные выводы.

Мама смотрит на меня, и в глазах ее слезы.

Я улыбаюсь спокойно, но в груди всё же дрожит что-то трепетное. И когда слышу во дворе мужские голоса, сердце делает сальто.

Он пришёл.

Данияр в традиционном костюме, тёмный бешмет сидит на нём идеально, а на талии — серебряный пояс. Он идёт, уверенный, высокий, и взгляд его находит меня мгновенно. Вокруг — смех, приветствия, но я вижу только, как уголки его губ чуть поднимаются, а в глазах вспыхивает тёплый огонь.

Никях проходит в большом зале, украшенном белыми и золотыми тканями. Имам произносит слова, и наши «да» звучат твёрдо, почти в унисон. И когда он объявляет нас мужем и женой, я чувствую, как пальцы Данияра сжимают мои чуть крепче, будто он закрепляет клятву на физическом уровне.

Теперь мы муж и жена не только друг перед другом и перед законом, но и перед Всевышним и всей нашей семьёй. И это правильно. Душа моя, погрузившись в любовь, перестала быть мятежной и приняла это. Потому что я знаю — мой муж не тиран, он мой друг, мой защитник, тот, кто не только сжимает ночами в жарких объятиях, но и кто даст мне право выбора и поддержит тот самый мой выбор, будет ценить его.

Потом всё словно в калейдоскопе: музыка, танцы, поздравления, подарки. Женщины в ярких платьях, мужчины в строгих костюмах, и всё вокруг — родное, живое. Я кружусь в танце, и платье моё, лёгкое, словно облако, ловит солнечные лучи. Смеюсь, когда подхватывают подруги, и сердце переполняется счастьем.

Алинка тоже тут, вместе с мужем своим. И в душе я очень рада, что её глаза светятся, что договорной брак не погасил в них тот огонёк, ту смешинку, которой она меня зацепила, когда мы познакомились в университете. Значит, хорошо ей с женихом, правильный выбор сделали ее родители, не зря она им доверилась.

Данияр танцует тоже — с друзьями, с родственниками, и каждый его шаг — уверенный, точный. Он умеет двигаться так, что невозможно оторвать взгляд. И всякий раз, когда мы встречаемся глазами, мир будто перестаёт шуметь, остаёмся только мы.

Его друзья, кстати, те самые парни, что помогли вызволить меня из ужасного места, в которое меня продал Натан, признались, что именно они затолкали меня тогда в багажник, решив помочь другу. Просили прощения, но Тимур, в конце, хитро глянув, сказал, что от судьбы не уйти, и не так уж они и ошиблись.

Но я, конечно, прощаю их. Качаю головой сердито, но прощаю.

Ближе к вечеру мы выходим во двор. Солнце садится за горы, окрашивая небо в розовое и золотое. Ветер доносит запахи мяты и свежего хлеба. Я стою, вдыхая всё это, и чувствую, как рядом оказывается он.

— Ну что, жена, всё ещё не хочешь в мой дом? — подмигивает Данияр.

— Ты ведь всё равно не оставил мне выбора, — смеюсь в ответ и кладу голову ему на плечо, ощущая, как размеренно и спокойно бьётся в груди моё сердце.

Он обнимает меня за талию, прижимает ближе. И в этот момент я понимаю, что всё, что мы прошли, привело нас именно сюда — к этому двору, этим горам, этому закату.

А завтра будет обычная жизнь. С утра чай с мятой, смех родных, планы на будущее. И я знаю, что, как бы ни было дальше, он уже вписан в мою историю так, что вырвать его невозможно.

Мы возвращаемся в зал, где уже готово всё для финального танца. Музыка льётся плавно и нежно, и, когда Данияр берёт меня за руку, я иду за ним без страха. Потому что знаю — куда бы он ни повёл, мне будет там хорошо. Я научилась ему доверять — он показал, что я могу это делать. Признал свои ошибки, ждал, позволив мне самой осознать всё, что между нами может быть.

И именно этим покорил моё свободолюбивое сердце.

И пока мы танцуем в круге гостей, я думаю только об одном: иногда судьба приходит в самый неожиданный момент, и её невозможно прогнать. Потому что это — твоё.

Сегодня это моё — высокое, упрямое, с тёмными глазами и горячими ладонями. Моё навсегда.

А впереди у нас целая жизнь!

Данияр закончит университет, пройдёт интернатуру и ординатуру в государственной челюстно-лицевой. Вернётся в бизнес отца, но откажется брать руководство клиникой, потому что захочет уйти в практику. Отцу его такое решение придётся не по душе, и они условятся, что через десять лет пересмотрят его.

Я продолжу учиться, защищу диплом и построю карьеру детского лора-хирурга. Карьеру, которая совсем не помешает нам родить троих прекрасных детей. Двух мальчиков и девочку. И муж мой даст мне слово, что дочь тоже сможет учиться и потом выбрать себе любимого по сердцу.

И слово он своё сдержит. А как иначе? Ведь малышка Фарида очарует его сердце с первых секунд своей жизни, едва распахнёт свои огромные глаза в обрамлении бархатных ресниц.

Мои мама и папа будут во всём нас поддерживать и души не чаять во внуках и внучке, а Айрик будет хмуро смотреть на меня и сердито по-собачьи вздыхать, когда мне придётся строго отчитывать сыновей за шалости.

Моя жизнь, наполненная светом, любовью, счастьем, будет лучезарной и теплой.

И лишь иногда, в редких страшных снах, ко мне будут приходить лица тех девушек, которых я встретила в жутком доме в Москве, холодные глаза Натана, хриплое :”Следующую!”

Я буду просыпаться с колотящимся сердцем и убеждать себя, что это сон, и что никогда в моей жизни ничего подобного больше не случится.

Потому что жизнь дает нам возможность не только ошибаться, но и делать работу над своими ошибками.

Я свою — сделала.

Мой муж, чутко реагирующий на любое мое движение, каждый раз будет властно утягивать меня обратно в кровать, обнимать, целовать. Чтоб заставить забыть этот кошмар, заместить его тем, что сейчас у нас с ним есть, тем, чего не было бы, если б я была менее удачливая, а он — менее настойчивый.

И я с радостью буду позволять ему это делать.

И думать, что, в конце концов, ошибки — это всего лишь опыт.

А опыт — это наша жизнь. И мы сами ее делаем. Такую, какую заслуживаем.