Для москвичей июнь 1975 года выдался жарким. Пятого числа стрелка термометра с комфортных девятнадцати градусов подпрыгнула сразу до двадцати девяти. И это в тени! На солнце же температура доходила до невероятных для Москвы тридцати пяти градусов. Государственные служащие, вынужденные и летом ходить в темных брюках и пиджаках, обливались потом. Ребятня, вопреки запретительным табличкам, установленным у каждого уличного бассейна, раздевшись до трусов, ныряла под теплые струи фонтанов. Дворовые собаки, высунув язык, валялись в пыли, птицы и те старались не вылетать без особой надобности из тени. К трем часам дня город словно вымер. С улиц ушли все, даже туристы, которых летом в столице бывает больше, чем самих москвичей. И только городские вокзалы продолжали жить в обычном ритме.

Ярославский вокзал, расположенный на Комсомольской площади, не был исключением. Пассажиры, прибывающие с одноименной станции метро по Сокольнической линии, широким потоком вливались в гудящую толпу, смешиваясь с приезжающими, станционными служащими, торговками и носильщиками.

— Носильщик, кому носильщика! Подходи, не стесняйся!

— Пирожки! Горячие пирожки!

— А вот картошечка, только из печи! Огурчики соленые, хрустящие!

— Па-а-а-аберегись! Па-а-аберегись!

Во все стороны сновали люди, кто с чемоданами, кто с узлами, кто налегке, с тонким портфельчиком. Продирались к железнодорожным кассам, где им предстояло отстоять длиннющую очередь, прежде чем заполучить вожделенный билет на поезда дальнего следования. Толкаясь, двигались через помещение вокзала, мечтая оказаться в относительной прохладе железнодорожной платформы. Покупали пирожки и отварной картофель, чтобы перекусить ими в поезде. Прихватывали в киоске «Союзпечать» свежую газету, которая спасет от скуки в пути. И говорили, говорили, говорили… А из громкоговорителя каждые полминуты, перекрывая общий гул, вещала гнусавая тетка:

— На второй путь прибывает электропоезд Кострома — Москва. Повторяю: на второй путь прибывает электропоезд Кострома — Москва. Нумерация вагонов с хвоста поезда.

Или:

— Кто оставил багаж в буфете железнодорожного вокзала? Просьба подойти к начальнику вокзала.

А следом:

— Со второго пути отправляется поезд Москва — Киров. Провожающих просим покинуть вагон. Повторяю…

И так до бесконечности. Поезда следовали один за другим: Архангельск, Череповец, Кинешма, Ярославль. Пассажиры забрасывали сумки в тамбур, карабкались на подножки, добирались до нужного купе и, распихав по багажным полкам чемоданы и баулы, устраивались у окна и радостно махали провожающим. Их задача была выполнена: попали в вагон в срок — вот и славно. У служащих железной дороги работа продолжалась до последней минуты, пока поезд не тронется, и гнусавая тетка не объявит об отправлении очередного состава.

Носильщики поспешно загружали чемоданы в багажный вагон, работники вагона-ресторана получали продукты питания, которые задержались в пути и прибыли на платформу в последний момент, проводники проверяли наличие воды и средств гигиены. Но самая кипучая деятельность разворачивалась возле почтового вагона. Он представлял собой обычный вагон, в котором вместо привычных купе организовали багажный отсек, а вдоль стен, где обычно располагались окна, собрали полки-ячейки для сортировки почтовых отправлений. Теперь сортировать почту можно было на всем пути следования, экономя на этом время доставки почти в три с половиной раза. С начала шестидесятых это нововведение охватило всю систему почтовой связи и к 1975 году превратилось в целую индустрию. Чаще всего почтовые вагоны прикрепляли к пассажирским поездам, но существовали и отдельные единицы, так называемые почтово-багажные поезда, где таких вагонов было несколько.

Почтовые вагоны, входящие в состав скорых или обычных пассажирских поездов, производили погрузку-выгрузку почтовых отправлений только на крупных узловых станциях. Для почтово-багажных составов было предусмотрено особое расписание, и они могли забирать почту на всех остановках, запланированных на пути следования. Во время пути в почтовых вагонах трудились от четырех до десяти человек, в зависимости от маршрута следования. Здесь же, в вагонах, служащие ели, спали, проводили свободное время и, конечно, загружали и разгружали почтовые отправления. Как правило, для работы в почтовых вагонах нанимали самых опытных сотрудников почтамта, потому что человеку без опыта легко было запутаться в такой массе мешков и контейнеров с письмами, бандеролями и посылками, которые предстояло обработать за время пути. Но случались и исключения.

Ленька Седых и был таким исключением. Всего три дня назад он окончил курс машиниста железнодорожного училища. Осенью ему предстояло послужить Родине в войсках Советской армии, а пока он чувствовал себя вольной птицей. Лети, куда душа пожелает! Его душа желала лишь одного — быть поближе к железной дороге. Но, увы, помощником машиниста его не взяли, потому как до совершеннолетия предстояло ждать долгих три месяца, поэтому он напросился в помощники почтальона в почтовый вагон. В этом вагоне служил его сосед Егор Демидович Пашков. Егор когда-то был дружен с отцом Леньки, погибшим под колесами поезда пятнадцать лет назад, и отказать парнишке в просьбе взять его работать помощником не нашел сил. А зачем, собственно, отказывать? Проявил парнишка рвение к труду — поощри рвение, так считал Егор Пашков.

В этот день Ленька поднялся ни свет ни заря. Шутка ли, первый рейс в почтовом вагоне, и сразу на Владивосток! Это ж сколько дней на колесах провести! Мечта, да и только. Мать собрала ему в дорогу съестного, положила в рюкзак три футболки, пару спортивных штанов, пару носков, целую стопку трусов и теплую кофту «на всякий случай». Ленька не возражал. Он почти никогда не возражал матери, жалел ее. Не каждому доведется в двадцать три года овдоветь, и не каждый при этом не потеряет интерес к жизни. Ленькина мать не потеряла, и за это он уважал ее еще сильнее.

Оказавшись на вокзале, Ленька с наслаждением вдыхал неповторимый запах железной дороги, навевающий мысли о путешествиях и приключениях. И пусть он припахивал моторным маслом и креозотом, которым щедро пропитывали шпалы, для него, Леньки, лучше этого запаха не было ничего на свете. Он во все глаза таращился на специальные приспособления почтового вагона, ощупывал мешковину, в которую складывали письма и бандероли, поглаживал большим пальцем сургучные печати на ящиках с посылками и нюхал, нюхал, нюхал…

До полудня грузили мешки с почтой, затем пошли обедать в вокзальную столовую. После обеда пятнадцать минут кемарили в вагоне и снова пошли грузить. К трем часам жара достигла своего пика, почтовые работники сгибались под тяжестью мешков и потели в толстых суконных униформах. Они проклинали лето и жару, а Ленька наслаждался непривычной суетой, наблюдал за прибывающими поездами и глазел по сторонам, позабыв о том, что пришел сюда работать.

— Ленька, коза тебя задери, ты чего прохлаждаешься? — зычный голос Егора Пашкова вывел парнишку из состояния эйфории. — Сейчас с «международки» мешки привезут, а ты ворон считаешь! Шевели оглоблями!

«Международкой» почтовики называли отправления, прибывающие с Международного почтамта, расположенного около Ленинградского вокзала и запущенного в эксплуатацию в 1962 году. Первый в стране почтамт, который собирал почтовые отправления из десятков стран мира. Раз в четверть часа от почтамта отходила машина, груженная мешками, полными ценных посылок, бандеролей и писем. И раз в час сам Международный почтамт принимал точно такие же мешки, готовые к отправке за границу. Пропустить доставку с «международки» грозило выговором, а потеря хоть одной единицы почтовых отправлений — увольнением. Вот почему к встрече «международки» готовились особо тщательно. Об этом знали все, кроме новичка Леньки.

— Чего кричишь, дядя Егор? Тут я, на месте. На пассажиров малясь засмотрелся. Уж больно смешные попадаются, — Ленька миролюбиво улыбнулся, глядя на строгого начальника. — Вот хотя бы та тетка в красном сарафане. Надо же было в такую жару красное надеть! У нее кожа того же цвета, что и сарафан. Рак вареный! Умора, да и только!

— Будет тебе сейчас умора, — Егор замахнулся на Леньку, но бить не стал. — Шевелись, тебе говорят, иначе мигом на берег спишу!

— Да чего делать-то? — расстроился Ленька. — Нету же никого.

— А ты все равно будь готов. Вон, видишь, вдалеке телега едет? Это по нашу душу.

Ленька вгляделся в дальний конец платформы, там и правда двигалась железная телега на четырех колесах, которую тянули два грузчика. Телега была доверху завалена фанерными ящиками и пакетами из мешковины. Дождавшись, когда груз подвезут к вагону, Ленька начал перегружать мешки и ящики. Он носился туда-сюда со скоростью молнии. Забрасывая на свои плечи сразу по четыре мешка, он легко вспрыгивал на подножку и исчезал в вагоне, а спустя полминуты появлялся вновь, и все повторялось сначала. Благодаря силе и молодости парнишки выгрузка заняла в два раза меньше времени, и довольный ее результатом Егор потрепал Леньку по плечу:

— Вот это по-нашему, Леня. Теперь вижу, что ты не только ворон считать умеешь, — похвалил он. — Иди, полежи чуток. Скоро тронемся.

Ленька вскочил на подножку и скрылся в вагоне. Егор постоял еще немного, наблюдая за привычной суетой вокзала. Когда он собрался войти в вагон, к нему подошел парнишка в форме солдата Советской армии. На вид лет двадцать, фуражка на макушке, китель расстегнут, на груди значков куча. Сразу видно — дембель!

— Здорово, служивый, — поприветствовал парня Егор.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался солдатик.

— Давно дембельнулся?

— Четыре дня назад. А вы как узнали? — лицо парнишки удивленно вытянулось.

— Невелика премудрость. У кого еще пряжка на яйцах висеть будет? — осклабился Егор. — Тебе на наш рейс? Поторопился бы, отправление через пару минут.

— Да тут такое дело, — протянул солдатик и смущенно потупил взор. — Вряд ли меня в него пустят.

— Что, билет потерял? — выдвинул предположение Егор.

— От поезда отстал, — солдатик поднял глаза на Егора. — Глупо так вышло. Мы с приятелями немного отметили и не заметили, как время пролетело. А когда опомнились, наш поезд уже ушел.

— Хреново, — посочувствовал Егор. — Теперь придется за свой счет билеты брать. Ну да не беда, пожалитесь кассиру, он вам из брони билеты выдаст. Дороговато, зато ждать не придется. В летний сезон с билетами всегда туго.

— В этом еще одна проблема, — солдатик снова опустил взгляд.

— Что, деньги все прожрали? — Егор весело рассмеялся. — Ох, парень, знал бы ты, сколько таких вот дембелей я за десять лет работы повидал! Остается одно — родственникам писать и надеяться, что перевод быстро придет.

— Это уж совсем позорно, — солдатик с печальным видом вздохнул. — Хочется героем в родную деревню прийти, а не нахлебником. Да и перед родителями стыдно.

— Тут уж выбирать не приходится, — рассудительно заметил Егор. — Не здесь же тебе оставаться.

— А вы бы не могли нас к себе взять? — после минутной паузы выдал солдатик. — Мы много места не займем. Сядем в уголочке, вы нас и не заметите.

— Нет, солдатик, подсаживать посторонних в вагон нам строго воспрещается. Сам понимаешь, груз ценный везем, можно сказать, головой за него отвечаем. За такое не ваша армейская гауптвахта, а что похуже полагается, — Егор похлопал парнишку по плечу. — Мой тебе совет — не глупи, пиши родне, пусть деньги высылают. Уверен, мамка твоя так обрадуется, что ты домой едешь, что любую сумму вышлет.

— Не могу я, — с надрывом произнес парнишка. — У нее и так пять ртов, отец неделями дома не появляется, старается лишнюю копейку зашибить. Нет, нельзя мне мамке писать.

— Так у друзей попроси, — снова дал совет Егор. — Друзья-то уж найдут сколько нужно. Тебе далеко ехать?

— В Дуляпино.

— Это где ж такое водится? — шутливо спросил Егор.

— Пятьдесят километров от Иваново, — охотно поделился информацией солдатик.

— Ошибся ты, служивый, нам не по пути, — у Егора от сердца отлегло, уж больно не хотелось отказывать дембелю.

— Так мне бы только до Нерехты добраться, а там приятель обещал на «зилке» подхватить. Он в Нерехту по работе каждый день гоняет, так что с этим проблем не будет, — солдатик воодушевился. — Возьмите до Нерехты, тут езды всего ничего. А мы с ребятами вам грузиться поможем.

— Экий ты шустрый, — рассмеялся Егор. — Мы уж погрузились, долго ждал.

— Кто же знал-то? Я бы раньше подошел, да решиться никак не мог, — признался солдатик.

— А друзья твои где же?

— В здании вокзала сидят. Сначала по другим вагонам ходили, доброго человека искали, — солдатик вздохнул. — Видно, перевелись на свете добрые люди.

— Чего же ты за всех говоришь? Сам вляпался, а на людей наговариваешь, — Егор вдруг рассердился. — Тебе государство деньги на билет выделило, чтобы ты как человек до дома добрался, а ты напился, от поезда отстал, и сам же виноватых ищешь.

— Простите, я совсем не то хотел сказать, — парнишка тронул Егора за рукав. — Правы вы. Конечно, правы. Надо было не водку в глотку заливать, а о доме думать. Ладно, пойду я.

Солдатик подтянул ремень, стянул с головы фуражку и зашагал прочь от почтового вагона. Егор смотрел ему вслед, а на душе кошки скребли. В чем-то парнишка был прав: боязливый стал народ, каждый за свою шкуру трясется. А ведь, помнится, и сам на перекладных с армейской службы до дому добирался. Давно это было, двадцать годков прошло, но и теперь нет-нет да и вспомнит, как в поезде его, парнишку, баба Глаша курочкой отварной подкармливала да рассолом домашним отпаивала. И ведь никаких нотаций не читала. Гладила по волосам и приговаривала: «Ничего, милый, похмелье вещь недолгая. Поспишь, и все пройдет».

— Эй, служивый, постой! — окликнул Егор солдатика. Тот развернулся на каблуках и с надеждой взглянул на почтальона. — Поди сюда!

Солдатик бросился обратно.

— Тебя как звать-то? — спросил Егор.

— Леха. Алексей Спиридонов.

— Беги за друзьями, Леха.

— Возьмете? — переспросил Леха, не веря в удачу.

— Куда ж от вас деваться? Только чур, из вагона до самой Нерехты ни ногой, — предупредил Егор. — Мне неприятности не нужны.

— Обещаю! — глаза парнишки заблестели. — Мы вас не стесним.

Он опрометью бросился к вокзалу, на полпути обернулся и прокричал:

— Спасибо!

— Чего уж там, — пробурчал себе под нос Егор. На душе стало тепло и как-то щекотно.

Он поднялся в вагон и покричал Леньку, но тот либо не услышал, либо поленился отвечать. Егор заглянул в единственное купе, предназначенное для отдыха почтальонов. Оно ничем не отличалось от любого другого купе проводников: те же две полки для сна, откидной столик, да еще шкафы для личных вещей вдоль стены. «Ничего, до Нерехты вряд ли кому-то спать приспичит, — размышлял он, глядя на спальные места. — А там солдатики выйдут». Он бросил пару одеял на нижнюю полку и снова вышел на перрон. Солдатик уже стоял у дверей почтового вагона, за его спиной Егор углядел еще двоих. Один такой же салажонок, как и Леха, а вот второй его озадачил. На вид Егор дал бы ему все тридцать, а то и тридцать пять. В темных волосах поблескивала седина, фигура давно потеряла юношеские формы, губы сжаты в узкую полоску. Глаз Егор разглядеть не смог, их закрывал козырек форменной фуражки.

— Это твои приятели? — перегородив вход в тамбур, обратился Егор к Лехе.

— Они самые, — радостно вещал Леха. — Это Димка Лопахин, мы с ним с учебки вместе. А это Григорий Шацков.

— Не поздновато на дембель собрался, Григорий? — обратился к мужчине Егор.

— Так вышло, отец, — не поднимая глаз, вежливо ответил Григорий. — Сначала институт окончил, а уж потом служить пошел, вот годки и набежали.

— Что ж, заходите, — Егор посторонился, пропуская дембелей. — До Нерехты придется сидеть в купе безвылазно. Так что, если кто курит, придется потерпеть.

— Потерпим, отец, — за всех ответил Григорий и первым прошмыгнул в вагон.

— И никакого спиртного, — бросил Егор вдогонку.

— Этого добра мы уже напились, — выдал тот, кого представили как Димку Лопахина, и разразился громким, неприятным смехом.

— Надо бы вещмешки ваши проверить, — поздновато спохватился Егор. — Да уж ладно, не дурни ведь вы? Должны понимать, что мигом ссажу вас, если что не так.

— Мы понимаем, — на этот раз ответ дал Леха. — И очень вам благодарны.

— Да чего уж там! — Егор махнул рукой, идея подсобить солдатикам уже не казалась ему такой приятной. — Заходите в купе, дверь открыта.

Из громкоговорителя зазвучал голос, сообщающий об отправлении поезда Москва — Владивосток, менять решение не оставалось времени. Егор поднял подножку, захлопнул дверь вагона и, ворча что-то себе под нос, прошел внутрь.

— Чего так долго? — обратился к нему Иван Громов, по прозвищу Профессор. Прозвище это он получил за заумные речи, а еще за очки в круглой роговой оправе, которые не снимал даже ночью.

— Дело было, — коротко ответил Егор, решив немного повременить с объяснениями. — Все на месте?

— Если ты про Леньку, то он спит в багажном отделении, — сообщил Профессор. — Дрыхнет, как медведь в спячке. Эх, молодость, молодость, все у них легко и просто.

Егор усмехнулся, пару месяцев назад Профессору стукнул тридцатник, и это событие он воспринял как угрозу, приближение смерти или по крайней мере завершение лучшего этапа человеческой жизни, по завершению которого его ждет лишь скука и тоска по прошлому. Приближающемуся к своему сорокалетию Егору такое отношение к возрасту казалось по меньшей мере глупым.

— Трофимыч, ты его слышал? — со смешком обратился Егор ко второму напарнику, седовласому Анатолию Трофимовичу Вырикову, из бригады он был самым старшим по возрасту. Собственно, Трофимыч, как именовали его коллеги, три года находился на заслуженном отдыхе. В шестьдесят он, как и положено, получил пенсию, но любимое дело не бросил. Его жена, женщина активная, целыми днями пропадала то у внуков, то у подруг, а то и на выделенном почтовым профсоюзом клочке земли, гордо именуемом «приусадебный участок». При таком раскладе никто Трофимычу палки в колеса не вставлял, и он продолжал работать.

— А то как не слыхать! — Трофимыч включился в игру. — Профессор у нас если уж выдаст, то по полной. Да и чему удивляться? В его-то почтенном возрасте в таких вещах пора разбираться.

— Да ну вас, — надулся Иван Громов. — Мог бы и не отвечать, знал ведь, что вы все к шутке сведете.

— Разве плохо повеселиться перед долгой дорогой? — резонно заметил Трофимыч. — Вон Егор уже по мешкам глазами шарит, примеряется, с чего вперед начать. А так позубоскалили чуток, и на душе веселее.

Егор опустился на скамью, прикрученную к полу в центре вагона специально для почтальонов. Окинув взглядом горы посылок, загруженных Ленькой, он покачал головой. Ни о какой системе Ленька знать не знал, и винить его вроде как было не за что, но перспектива потратить лишний час на систематизацию почтовых отправлений не слишком радовала. Да еще это его решение подсадить в почтовый вагон, битком набитый ценностями, пусть и молодых, но все же мужиков. Теперь решение казалось ему ребяческим, совершенно не обдуманным, и это портило настроение. А ведь придется сказать об этом товарищам, и кто знает, как они отнесутся к его решению.

— Тут такое дело, — откашлявшись, начал Егор. — У нас попутчики организовались. Никто не против?

— Чего? Не понял, — протянул Трофимыч. — Ты, Егор, не мямли, объясни доходчиво.

— Да солдатики, дембеля, в компанию напросились, — нарочито беспечным тоном пояснил Егор. — От поезда отстали, вот и пришлось подсобить.

— К нам в вагон? — в один голос воскликнули Трофимыч и Иван Громов.

— Ну не в вагон-ресторан же, — пожал плечами Егор. — Да вы не переживайте, до Нерехты докатят и отвалят. На этом перегоне дозагрузки нет, так что все путем.

— Все путем? Все пу-тем!!! — выдохнул Трофимыч. — Ты что, Егор, совсем сбрендил? Да за такие штуки нам бошки поотрывают, если узнают!

— Это если узнают, — многозначительно протянул Егор. — Только мы ведь не собираемся никому докладывать.

— Вот это ты учудил, Егор, — Громов нервным жестом поправил очки. — Такого за тобой еще не водилось. И это тогда, когда вагон переполнен заграничными отправлениями.

— Брось, Профессор, нормально все будет. Подумаешь, большое дело, — Егор старался выглядеть спокойным и уверенным. — Ну не пешком ведь им идти?

— Да какое наше дело, пешком они пойдут или верхом на палочке? — прорычал Трофимыч. Он сильно рассердился, а когда он сердился, начинал брызгать слюной во все стороны. Вот и сейчас его беззубый рот искривила недовольная гримаса, и при каждом произнесенном слове оттуда вылетал фонтан брызг. — Ты, я вижу, решил в начальника поиграть?

— Не кипятись, Трофимыч, — Егор попытался урезонить старшего товарища. — В жизни всякое бывает. Мой племяш сейчас на Камчатке службу несет. Что, если и он на радостях все деньги пропьет и не на чем ему будет домой вернуться?

— Если пропьет, значит, дурень бестолковый, — отрезал Трофимыч. — И нечего его жалеть. Пусть прежде головой думает.

— Ну, хватит, — оборвал Вырикова Егор. — Дело сделано, и больше об этом не будем. Хотите донести на меня почтовому начальству — дело ваше, но до Нерехты солдаты поедут с нами.

— Мы-то не донесем, — высказался более практичный Громов, — но ведь не все от нас зависит. Мало ли кто их увидеть может? И что тогда? Все трое с работы полетим, а у меня, между прочим, квартира казенная.

Егор поморщился: вечно Профессор о житейском печется. Да, Егор знал, что Громов проживает в квартире, выделенной ему почтовым начальством под ведомственное жилье. За право проживать в квадратных метрах, принадлежащих Главпочтамту, следовало отработать на почте десять лет, и тогда квартира оставалась тебе вне зависимости от места работы. Из положенных десяти Громову оставалось отработать всего два года. Егор об этом знал и сожалел, что так необдуманно подставил товарища под удар. Но что теперь он мог поделать? Исправить ситуацию уже не получится, поезд набрал ход, и следующая остановка случится только через сто двенадцать километров, а это треть пути до Нерехты.

— Ладно, виноват, — совершенно внезапно Егор пошел на попятный. — Сейчас уже ничего не поделаешь, придется ждать остановки. Но в Александрове, если вы не передумаете, я их ссажу. Такой расклад всех устроит?

— Странный вопрос, — протянул Громов. — По-моему, ты не оставил нам выбора.

Трофимыч промолчал, и Егор облегченно вздохнул.

— Значит, на том и сойдемся, — произнес он. — А теперь за работу, ребятки.

— Лежебоку будить не будешь? — вставая с места, поинтересовался Трофимыч.

— Леньку-то? Нет, пусть поспит чуток. Он сегодня славно потрудился, — ответил Егор и взялся за холщовый мешок, под завязку забитый письмами.

— Что верно, то верно, — Трофимыч в знак согласия кивнул и подцепил с пола второй мешок. — Давайте, ребятки, поработаем на благо Родины.

Эта его присказка была известна всем присутствующим. Всякий раз перед тем, как начать обработку корреспонденции, Трофимыч выдавал перл про «блага Родины», и это означало, что последующие четыре-пять часов в вагоне должна стоять гробовая тишина. Как всегда, «на правах» самого молодого, Громов начал разбирать ящики с посылками и ценными бандеролями, доставленными с Международного почтамта. Он оттаскивал посылки к багажному отсеку и складывал их штабелями в алфавитном порядке, согласно пункту назначения. При этом он не забывал отмечать распределенную корреспонденцию в толстом журнале отчетности и ставить штемпель «ПВ» на отсортированные посылки и письма, что означало «почтовый вагон».

Трофимыч вытряхнул письма из мешка прямо на пол, подобрал запечатанные в отдельный мешок письма и бандероли с объявленной ценностью и начал распределять их по ячейкам. Беззвучно шевеля губами, он читал адрес места назначения и шлепал на него штамп. Затем подходил к нужной ячейке и вкладывал туда корреспонденцию. После этого возвращался к беспорядочной куче писем и начинал все сначала.

Егор работал чуть в стороне от остальных. Он сортировал письма по своей системе: сперва раскидывал по городам, затем вносил в журнал, ставил штамп и только потом, набрав приличную стопку, раскладывал в ячейки. Так, по его мнению, работа шла быстрее, и он не единожды говорил об этом Трофимычу, но тот всякий раз отговаривался поговоркой: «Старого учить — что мертвого лечить». В какой-то степени он был прав. И вот ведь чудеса — работал Трофимыч при этом ничуть не медленнее Егора.

С момента начала работы прошло чуть больше получаса, когда дверь купе проводников открылась, и в вагон вошел Леха. При его появлении все головы повернулись к проходу. Трофимыч, выражая недовольство, покачал головой и вернулся к прерванному занятию. Иван Громов чуть заметно нахмурился и перевел взгляд на Егора, словно говоря: «Вот видишь, начинается». Егор вопросительно взглянул на Леху и произнес:

— Уговор был про купе, или позабыл?

— Нет, не позабыл, — спокойно проговорил Леха. — Нам бы только в туалет. Естественные нужды, сами понимаете.

— Полчаса подождите, — взглянув на часы, сказал Егор. Он сам не знал, почему отказывает парнишке. Должно быть, хотел показать товарищам, что держит ситуацию под контролем.

— Полчаса? Хорошо, я передам ребятам, — произнес Леха, но уходить не спешил.

Он стоял и разглядывал горы посылок, и что-то в его взгляде не нравилось Егору. Леха будто впитывал увиденное, как губка. Впитывал и запоминал. «Ну, иди же, — мысленно проговорил он. — Возвращайся в купе, здесь и без тебя жарковато». Но Леха все не уходил, и Егору пришлось вновь заговорить, нарушая негласное правило работы в почтовом вагоне.

— Еще что-то хотел? — тон Егора не оставлял сомнений в том, что назойливость незапланированного пассажира ему неприятна.

— Да нет, просто любопытно, — беспечно проговорил Леха. — Столько писем, с ума сойти можно. И как только вы во всем этом разбираетесь.

— Всего лишь опыт, — ответил Егор.

— А вон те почему на полки не ставите? — Леха указал рукой на ценные посылки из-за рубежа, которые Иван Громов ставил особняком. — Не умещаются?

— Типа того, — буркнул Громов и добавил: — Шел бы ты, парень, работать мешаешь.

— Да я ведь тихонько, — на лице Лехи отразилось искреннее удивление.

— Для тебя тихо, а для нас — как гром, — проворчал Трофимыч. — Ты вот спрашивал, как мы ничего не путаем? Так и не путаем, потому что не болтаем во время работы. Усек?

— Усек, — Леха кивнул, еще с минуту наблюдал за работой почтальонов, затем развернулся и ушел обратно в купе.

Егор слышал, как сработала защелка. «Для чего закрываться? — промелькнуло у него в голове. — Видит же, что заняты все, не до прогулок по купе. И потом, они ведь гости, значит, и закрываться им не положено». Но вслух он ничего не сказал и вскоре полностью погрузился в работу. Сортировка шла полным ходом, он распаковал очередной мешок и ссыпал конверты в деревянный ящик, которым всегда пользовался при работе с письмами. Вдруг его внимание привлек какой-то звук. Он был непривычным, выбивающимся из общего шума: шелеста газет и журналов, звонких шлепков штемпелей, глухих ударов коробок для упаковки посылок. Этот звук что-то ему напомнил, но сообразить, что именно, он не успел. Звук, последовавший за первым, он узнал безошибочно. Это был выстрел. Стреляли из двустволки, и теперь стало понятно, что за звук привлек его внимание. Стрелок передергивал затвор, досылая патрон в патронник. Егор повернулся и увидел в проеме, ведущем к купе, Григория Шацкова. В руках он держал обрез, из дула которого выходил дымок.

— Всем стоять, — негромко произнес Григорий. — Руки в гору, мордой в пол. Живо!

Егор рук не поднял и на пол не упал. Вместо этого он повернулся туда, откуда шел пугающий булькающий звук. Он встретился с удивленным взглядом Трофимыча. В его горле образовалась огромная дыра, которая быстро наполнялась кровью. Именно кровь издавала тот булькающий звук.

— Что за на… — прохрипел Трофимыч и рухнул на пол. Тягучая кровь начала заливать почтовые отправления, руки Трофимыча сжали конверт, и тот стал красным от крови.

Егор повернулся к дверному проему, успев заметить, как дико таращит глаза Иван Громов, как вытягивает руки вверх, рассыпая бандероли. Егор встретился взглядом с Григорием. Тот гадко улыбнулся и махнул дулом вверх, требуя выполнить команду. Опуститься на колени Егор не успел. Из-за плеча Григория высунулась голова Лехи. От действий дружка тот ошалел не меньше Громова. С выпученными глазами он обозревал содеянное.

— Ты что творишь? — выкрикнул он. — Мы так не договаривались!

— Заткнись, салага, — оборвал его Григорий. — А ты, — он обратился к Егору, — падай на пол, если жизнь дорога.

— Послушай, так дело не пойдет, — снова вмешался Леха. — Ты сказал, мы просто их свяжем! А теперь что? Он же истечет кровью, — и Леха указал на Трофимыча.

— О нем можешь не беспокоиться, — холодно произнес Григорий. — Он нам уже не помеха. Бери веревку и вяжи вон того.

Григорий повел дулом в сторону Громова, который опустился на колени, уткнулся лицом в пол и закрыл голову руками.

— Двигайся, — поторопил Григорий Леху. — Время — деньги.

— Не буду я его вязать, — взбеленился Леха. — Я вообще в этом участвовать не стану. На «мокруху» я не подписывался.

— Ах вот оно что! — Григорий сплюнул под ноги. — Не подписывался, значит? И что же ты намерен делать? Стоять в сторонке, пока мы делаем дело?

— Толстый тоже не станет тебе помогать, — заявил Леха, закрывая проход от третьего подельника. — Он не идиот, чтобы за пару тысяч пятнарик чалить.

— За пару тысяч? — Григорий усмехнулся. — Малыш, стал бы я пачкаться, если бы не рассчитывал срубить здесь хотя бы в десять раз больше? Что уставился? Спроси своего дружка, прав ли я?

Леха перевел взгляд на Егора, но вопросов задавать не стал. По лицу почтальона он понял, что подельник недалеко ушел от истины. Егор заметил, как алчно заблестели глаза парнишки, и мозг пронзила мысль: его дни сочтены. Вот он стоит здесь, в почтовом вагоне, который десять лет был его вторым домом, а через несколько минут его не станет. Больше не будет прогулок по парку, не будет воскресных пирогов с яблоками, не будет веселого смеха дочки, ласкового взгляда жены. В сорок лет он закончит свое земное существование. «Нет! Не делай этого, прошу! Слишком быстро, я еще не пожил, не насладился жизнью, — чуть не выкрикнул он, но тут новая мысль пронзила мозг: — Ленька! Вот черт, как же Ленька!» Он украдкой бросил взгляд туда, где за перегородкой отдыхал Ленька. Движения там он не заметил и быстро перевел взгляд на Леху, боясь привлечь внимание к перегородке. «Надо что-то делать, и быстро. Иначе мы все здесь погибнем», — пронеслось в голове.

— Чего уставился? — голос Лехи прозвучал совсем иначе. Он уже взял себя в руки, и теперь в голосе появились стальные нотки.

— Я помогу вам, — спокойно проговорил Егор. — В обмен на его жизнь.

Он кивком указал на Ивана Громова, который так и лежал, уткнувшись лицом в пол. Григорий захохотал.

— Вот это я понимаю, деловой подход, — выдал он. — Только вот вопрос: чем ты можешь нам помочь?

— Я знаю, как помечают ценные посылки и бандероли, — Егор старался, чтобы его голос звучал ровно. — Без моей помощи вы провозитесь не один час, а через тридцать пять минут будет остановка в Александрове, и к нам наведается начальник поезда.

— С чего бы вдруг? — недоверчиво поинтересовался Леха. — Разве это входит в его обязанности?

— Так положено, — коротко ответил Егор.

— Что-то мне подсказывает, что ты заливаешь, — Леха испытующе вглядывался в лицо Егора. — Хочешь взять нас на понт?

— Думаешь, мне сейчас до игр? — Егор усмехнулся. — Сынок, на тебя когда-нибудь наводили обрез?

Григорий снова заржал, переломил обрез, ловко поддел использованный патрон, тот полетел на пол. Достав из кармана россыпь патронов, загнал один в патронник. Щелкнув затвором, он навел оружие на Егора.

— А ты мужик крепкий. Мне это нравится, — осклабился он. — Ладно, ближе к делу. Давай показывай, где тут у тебя особо ценные посылки.

— Покажу, но ты должен отпустить его, — Егор снова кивком указал на Ивана. — Отпустишь — уйдешь отсюда с таким наваром, о котором и не мечтал.

— Предлагаешь выкинуть его из поезда? — Григорий, казалось, всерьез рассматривал такой вариант.

— Нет, просто отпусти его. Пусть идет в купе, запрется там до тех пор, пока вы не уйдете.

— Не пойдет. Кто знает, какой финт он может выкинуть.

— Взгляни на него: разве он кажется тебе опасным? — возразил Егор.

— Тут ты прав, дружок твой в штаны наложил и вряд ли быстро оправится, — согласился Григорий. — И все же, как говорится, береженого бог бережет.

— О Боге заговорил? Забавно, — на этот раз Егор не удержался от улыбки.

— Тянешь время? — Григорий внезапно озлобился. — Думаешь, поможет?

— Время тяну не я. Не хочешь оставлять его так, пусть твои шавки его свяжут, — Егор указал на подельников Григория, и тот снова разразился неприятным смехом.

— Шавки? А ты шутник, — Григорий одобрительно кивнул. — Что ж, пусть вяжут.

Едва уловимым кивком он подал знак подельникам. Из-за спины Григория вышел тот, кого Леха назвал Толстым, хотя вес его вполне укладывался в общепринятые стандарты обычного человека. Толстый пошарил глазами по полкам, схватил моток бечевки, какой обычно перевязывали посылки, завернутые в грубую бумагу, и направился к Ивану Громову. При приближении парня Громов съежился.

— Поднимайся, придурок, — скомандовал Толстый. — Сегодня тебе амнистия вышла.

Громов не шелохнулся. Толстый с силой ударил его ногой в бок, Иван вскрикнул, но головы не поднял. Тогда Толстый нагнулся и ухватил Ивана за ворот форменной куртки. И тут произошло неожиданное: с легкостью гимнаста Громов подскочил на месте, перехватил руку Толстого и быстро заломил за спину. Прикрываясь им, как щитом, он вдруг пошел прямо на Григория, взгляд его при этом казался совсем безумным.

— А-а-а-а! Сука! — взвыл Толстый. Он начал изворачиваться, пытаясь избавиться от Громова, но тот не ослаблял хватку.

«Что же ты творишь? Зачем? — Егор нервно сглотнул. — Я ведь почти договорился, а теперь все пропало!» С полминуты Егор наблюдал за сценой, а затем пришел в действие. Он ухватил деревянный ящик, в который ссыпал письма, оторвал его от пола и занес над головой. В следующую секунду он обрушил его на голову Лехи, который стоял, разинув рот, между ним и Григорием. Леха пошатнулся, но на ногах удержался.

— Ах ты падла! — выкрикнул он и бросился на Егора.

Егор ловко ушел в сторону, и Леха, не удержав равновесие, полетел вперед и впечатался в стену из ячеек. Грязно матерясь, Леха оттолкнулся от стены и снова пошел на Егора. Но того Леха больше не интересовал, он рывком бросился к Григорию, понимая, что он — главное зло. Вопреки ожиданиям Егора, Григорий оставался абсолютно спокоен. Неспешно он поднял обрез и свистнул.

Повинуясь безмолвной команде, Леха отпрянул в сторону. Толстый обмяк и повалился на пол, утягивая своим весом Ивана. Тот потерял преимущество, оказавшись сверху на Толстом. Почти не целясь, Григорий нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел, и в спине Ивана образовалась дыра размером с кулак. Егору не хватило каких-то пары сантиметров, чтобы предотвратить выстрел. Рука скользнула по рукаву Григория, а в следующее мгновение он полетел на пол, сбитый Лехой, напавшим на него со спины. Стряхнув с себя Ивана, поднялся Толстый. Он потряс головой, как будто пытался вытряхнуть из нее все мысли. Затем развернулся к Григорию.

— Ты мог попасть в меня или прострелить насквозь. Валялся бы сейчас вместе с этой падалью, — Толстый пнул ботинком мертвого Ивана.

— Ну не попал же, — Григорий зло сверкнул глазами. — Зато одной проблемой меньше. Похоже, у нас осталась всего одна проблема.

Он сделал шаг вперед и навис над Егором. Перекатил его с живота на спину, усмехнулся и ударил по лицу. Из разбитого носа тут же потекла кровь.

— Видишь, к чему приводит доброта? — почти ласково произнес он. — Мой тебе совет на будущее: не будь таким доверчивым и добрым. Пусть люди сами решают свои проблемы. Впрочем, о чем это я? Будущее? Думаю, ты понимаешь, что тебе оно не грозит?

Он в очередной раз загоготал над собственной шуткой, но Егора его смех не задел. Он чувствовал, как распухает нос, как струится кровь по щеке, и думал о том, что не успел поцеловать дочку перед поездкой. Она так сладко спала, облачившись в розовую пижамку, что тревожить ее не хотелось. Черт! Как жалко, что он этого не сделал! А теперь он смотрит в лицо смерти. «Зачем? Не желаю этого делать! Если уж пришло мое время, пусть это случится быстро. И я не обязан это видеть». Егор повернул голову вбок, чтобы не видеть дула, и тут он заметил, как приподнимается ткань на перегородке, отделяющей багажный отсек от сортировочного. «Нет! Не делай этого! — чуть не выкрикнул он, поняв, что произойдет в следующий момент. — Оставайся на месте, Ленька! Не глупи». Но Ленька не мог услышать его предупреждения. Его лицо, ошеломленное и испуганное, показалось из-под ткани, глаза их встретились.

— На что это ты там уставился? — прохрипел Григорий. — Привидение увидел?

— Да вот решил поразмышлять на досуге, — Егор вновь взглянул на своего мучителя. — Интересно, как долго вы будете наслаждаться свободой после того, как убьете и меня? Три трупа государственных служащих, да еще при исполнении трудового долга — это не старушку подушкой задушить. Как считаешь, Леха, сколько из оставшихся тебе лет ты проведешь на свободе?

— Заткнись, — прошипел Леха. — Думаешь, самый умный?

— Может, и не самый, но явно поумнее тебя, — продолжал Егор, не обращая внимания на недовольный вид Григория, ему нужно было подать знак Леньке, но так, чтобы понял только он. — На твоем месте я бы спрятался в укромный уголок, залез бы куда угодно, хоть в бак для отбросов, лишь бы не попасться. Да любой ради безопасности сделал бы подобное. К чему теперь геройствовать? Только себя погубишь.

— Эй, мужик, у тебя что, крыша поехала?

Леха удивленно смотрел на Егора, но тот не обращал внимания. Все его мысли были сосредоточены на Леньке. Только бы он понял, только бы сделал так, как того требуют обстоятельства. Он знал, что на багажной половине прямо в стене установлен ящик для бытовых отходов. Металлическая крышка прикручена двумя петлями к полу вагона — все, что осталось от второго туалета. Если бы Ленька забрался туда, если бы сумел воспользоваться моментом, когда в него, Егора, начнут стрелять, то все бы еще обошлось.

— Ладно, мужик, дам тебе последний шанс. Расскажешь, какие метки на ценных посылках, — умрешь быстро и легко. Не расскажешь — буду отрезать от тебя по кусочку до самой Нерехты, — в дело вступил Григорий. — Так что там за метки?

— Да пошел ты. Не желаю больше видеть твою гнусную рожу, — Егор снова отвернулся и скосил взгляд на перегородку.

Лица Леньки он там не увидел. «Вот и молодец, мальчик. Вот и славно, — с облегчением подумал Егор. — Теперь мой выход. Ты только подожди, не поспеши, и все обойдется». Григория разозлили слова Егора, и он с силой ударил его прикладом в живот. На какое-то время Егор потерял способность дышать, но вскоре оклемался. Он начал подниматься, оперся рукой о стол, пересилив боль, поднялся во весь рост и смело взглянул в лицо Григория, а потом бросился на него. В следующий момент раздался звук выстрела, грудь разорвала нестерпимая боль. «Прощай, Ленька, — мысленно прошептал Егор. — Прости, что так вышло». Егор закрыл глаза, сознание померкло. «Все, отмучился!» — промелькнуло в голове, а после наступила темнота.

— Теперь точно все, — Григорий плюнул на бездыханное тело Егора, упавшее у его ног, и обратился к подельникам: — Ну, чего стоим? Хватайте мешки, вскрывайте посылки. Забираем только ценное.

Толстый и Леха не шелохнулись. Они во все глаза смотрели на тело Егора и отказывались верить в то, что все так далеко зашло.

— Ты его убил! — выдавил из себя Леха. — Ты всех убил!

— И что? Пойдешь закажешь панихиду? — Григорий дулом подцепил холщовый мешок, брошенный ранее Трофимычем, и перебросил его Лехе. — Принимайся за работу, малец, иначе…

Он не договорил, но угроза в его голосе заставила подельников шевелиться. Леха подхватил мешок и направился к дальней стене, где штабелями стояли посылки. Ему пришлось перешагнуть через бездыханное тело Ивана Громова. Ботинок угодил в лужу крови, и Леху чуть не вырвало. Справившись с тошнотой, он достал из кармана самодельный нож и принялся вскрывать коробки. Толстый не отставал: он обшаривал ячейки, прощупывал письма и бросал их на пол. Добравшись до ячеек с ценными отправлениями, он довольно загоготал.

— А вот и нажива, — вспоров первый пакет, объявил он. В руках у него оказался золотой кулон на цепочке.

— Неплохая вещица, — одобрил Григорий. — Граммов на десять потянет. Сдадим барыгам — разживемся.

Он перезарядил обрез и, прислонив его к стене, принялся потрошить коробки и пакеты. На пол летела бумага, из коробок разлеталась стружка, которой обкладывали хрупкие предметы, с хрустом лопались сургучные печати. Гора ценных предметов, сложенных на скамье, росла с каждой минутой. Импортные фотоаппараты, ювелирные украшения, ликеры, банки шпрот и вяленое мясо, дефицитные книги, коробочки с наручными часами и целая кипа одежды. Минут через двадцать Григорий подозвал к себе Толстого.

— Упакуй все в мешки, я пойду взгляну, что там на горизонте, — приказал он.

Толстый подтянул еще один мешок и сгрузил в него награбленное. Затянув край бечевкой, он перетащил мешок в тамбур и вернулся. Леха вскрывал последнюю коробку из «международной» почты. Свой мешок он набил до отказа.

— Заканчиваешь? — обратился к нему Толстый.

— Почти готово, — буркнул Леха.

— Чего ворчишь? Или недоволен наживой? — Толстый хлопнул по мешку рукой. — А по мне, так знатный навар. Не обманула твоя шмара, как говорила, так и вышло.

Леха промолчал, вспоминать о том, что первоначально идея напасть на почтовый вагон принадлежала ему, не хотелось. Знал бы заранее, с кем связывается, держал бы рот на замке. Толстый, казалось, не замечал отстраненности подельника и продолжал балагурить.

— Надо бы у тебя адресок этой шмары взять. Хороша девка, такой кусок нам оторвать помогла. Подумать только: простая почтальонша, а наводчица из нее вышла фартовая. Напомни, как ее зовут?

— Оставь ее в покое, — Леха продолжал набивать мешок, стараясь не смотреть на трупы, но они будто притягивали взгляд. — Не станет она с уголовниками связываться.

— С тобой же связалась, — гоготнул Толстый. — Вспомнил, ты ее Ольгой называл, а она тебя Темиком. Вот лажа! Темик! Как пса шелудивого.

— Отвали, Толстый, — Леха зло сверкнул глазами. — Сказал же: Ольга не для тебя!

— Ладно, ладно, не кипятись, — Толстый дал «задний ход». — Найдем получше твоей Ольги. Вот приедем на место, сдадим все скопом барыгам, и гульнем так, чтобы наутро до сортира не доползти.

— Или покатим по этапу на лесоповал, — чуть слышно пробурчал Леха.

— Да не кисни ты, Леха. Он свое дело знает, не впервой ведь, — чуть понизив голос, обнадежил Толстый. — Знаешь, из каких передряг он выбирался?

— Плевать мне, откуда он выбирался, — Леху вдруг прорвало. — Он не должен был никого убивать. На это уговора не было.

— Что поделать, если так случилось? — Толстый развел руками. — Не хотел он его уложить, зуб даю. Просто обрез — дело тонкое, никто не может быть уверен, куда из него пуля полетит. Старик тот распрямился не вовремя, вот и все. А он хотел пальнуть только для того, чтобы все сговорчивыми стали.

— Ты в этом уверен, Толстый? Можешь ручаться, что он не запланировал все так с самого начала?

— Да какая теперь разница? Хотел не хотел, убил не убил. Плевать. Лишь бы барыш был пожирнее, — отмахнулся Толстый. — Давай лучше мешок помогу тебе до тамбура дотащить.

— Неси, я тут пока закончу, — Леха подтолкнул мешок Толстому.

— Не забудь за загородкой посмотреть, — Толстый взвалил мешок на спину. — Кто знает, может, они туда самое ценное сложили.

— Там пусто, я смотрел, — ответил Леха.

— Все равно еще раз пошарь. Если не хочешь рассердить его, — и Толстый бросил быстрый взгляд в сторону тамбура, куда ушел Григорий.

Леха не ответил. Вместо этого он бросил распотрошенный посылочный ящик и шагнул за загородку. Там стояла импровизированная тахта из нескольких ящиков, накрытых тонким армейским одеялом, и больше ничего. Леха стянул с ящиков одеяло, попинал ящики, убедился, что те пустые и собрался вернуться в сортировочную, когда внимание его привлекло какое-то движение. Он поднял глаза от пола и осмотрелся. На дальней стене он увидел прямоугольную дверцу вровень с полом, больше похожую на крышку секретера. Двигаясь медленно, он подошел к стене и дернул дверцу. Поддалась она с трудом, но, когда открылась, Леха замер: из шкафа-ниши на него смотрел парнишка лет восемнадцати.

— Вот черт, — вырвалось у Лехи.

Парнишка не проронил ни звука, он просто смотрел на Леху и ждал своей участи. А Леха не знал, что делать. Сказать Григорию и получить еще один труп? Промолчать и оставить свидетеля в живых? Что так, что так — все паршиво. Пока он думал, у перегородки послышались голоса. Григорий торопил Толстого:

— Пошевеливайся, у нас на все не больше пяти минут. Станция вот-вот покажется, а я что-то не хочу попадаться на глаза начальнику поезда.

— Мы что, будем на ходу прыгать? — в голосе Толстого Леха уловил сомнение.

— А ты думал, за тобой вертолет прилетит и подхватит тебя с подножки, как в этих дурацких фильмах? — Леха услышал, как Григорий зло рассмеялся. — Шевели поршнями, тебе сказано. И где там твой дружок застрял?

Не раздумывая, Леха захлопнул дверцу. Она с тихим стуком ударилась о стену. В этот момент за перегородкой показался Григорий.

— Чего тут у тебя?

— Пусто, — твердым голосом сообщил Леха. — Думал, припрятали здесь что-то, но нет. Одни пустые ящики.

Для наглядности Леха поднял один из ящиков и с шумом бросил на пол. Григорий стоял и пристально смотрел на Леху.

— Что-то мне твой тон не нравится, — вдруг заявил он. — Скрываешь что-то?

— С чего ты взял? — ощетинился Леха. — Крысой меня считаешь? Так и скажи! А после поговорим по понятиям.

— Вид у тебя странный, — продолжал Григорий, не обеспокоенный угрозой Лехи. — Зашкерить что-то ты не мог, не та натура, а вот чуйка мне шепчет, что лажей пахнет.

Григорий еще с полминуты буравил Леху взглядом, затем развернулся и вышел из-за перегородки. Леха вздохнул с облегчением и двинулся следом. Не успел выйти из-за перегородки, как вернулся Григорий. На этот раз он держал в руках обрез.

— Говори, что там, — приказал он, и Леха подчинился.

— Там еще один, зашкерился в ящике, который в стене, — Леха указал рукой в угол.

— И что ты собирался с ним делать? Отпустить? — Григорий зловеще прищурился.

— Не гони туфту, — огрызнулся Леха. — Я бы тебе сказал, только не там. Забыл, что ствол здесь оставил? Или я должен был голыми руками его удавить?

— Ладно, об этом позже, — подумав, произнес Григорий. — А сейчас нужно устранить проблему. Давай, малец, дерзай.

Григорий протянул Лехе обрез, тот машинально взял его. Как только ладони ощутили тяжесть ствола, до Лехи дошло, чего от него хочет Григорий. Он побледнел, но оружия из рук не выпустил. Сделав шаг за перегородку, он прицелился и крикнул:

— Эй, вылазь!

В ответ не услышал ни звука. Григорий прошел внутрь, распахнул дверцу и махнул Лехе. Тот медленно вдохнул воздух и спустил курки. Два выстрела прогремели почти одновременно, Леха опустил оружие и, не оглядываясь, вышел.

Олег Гудко лежал в ванне, до краев наполненной горячей водой, и наслаждался жизнью. Он пришел со службы пять минут назад и собирался весь вечер нежиться в постели. После того, как хорошенько отмокнет, разумеется. Только сегодня он вернулся из командировки и, позвонив с вокзала домой, попросил мать приготовить для него ванну. Вода приятно пахла хвоей от специального экстракта, который мать добавляла всякий раз, когда готовила «омовение» для любимого сына. Пена щекотала ноздри, залезала в уши, и это слегка раздражало, но убедить мать не устраивать из гигиенических процедур целое действо Олегу не удавалось. Впрочем, почему бы и нет? Он свое отпахал, может позволить себе расслабиться.

В уголовном розыске на Петровке он работал больше года. Кое-кто из сослуживцев считал, что место ему обеспечил отец, подполковник милиции в отставке, но сам Олег знал, что тот и пальцем бы не пошевелил, не считай он, что сын достоин этого места. Две недели назад его отдел работал над сложным делом, связанным с тройным убийством, и завершил его в рекордно короткие сроки, задержав всех подозреваемых. В связи с этим Олега и его товарища по службе капитана Дангадзе отправили в Ленинград на расширенное совещание, посвященное повышению эффективности межведомственного сотрудничества. Почему выбрали именно их, никто не объяснял, а задавать вопросы в отделе было не принято.

В итоге они провели в Северной столице четыре дня, затем почти пятнадцать часов тряслись в поезде, так как на скоростной не успевали — тот, согласно расписанию, уходил раньше. С вокзала заехали в отдел, отчитаться о командировке. Их непосредственный начальник подполковник Семипалов расчувствовался и наградил подчиненных двухдневным отпуском. Довольные и счастливые, Дангадзе и Гудко разбежались в разные стороны, намереваясь использовать нежданно-негаданно выпавшие выходные на полную катушку.

Выбравшись из ванной, Олег обернул вокруг талии полотенце и босиком прошлепал на кухню. Там мать, в прошлом повар шестого разряда, а ныне пенсионерка, колдовала над плитой, собираясь потчевать сына разнообразными изысками. На столе громоздились тарелочки, мисочки и блюда с готовыми яствами. Одуряющий запах свежеиспеченных булочек заполнял кухню, сводил с ума. Олег ухватил с тарелки ломтик сыра, закинул в рот и потянулся за следующим, но получил по рукам полотенцем.

— Нечего кусочничать, — строго произнесла мать. — Сейчас отец вернется, будем ужинать.

— Я пару кусочков, — принялся клянчить Олег, напомнив матери дни счастливого детства. — Голодный, как волк. Готов барана целиком проглотить.

— Барана не обещаю, а вот уткой фаршированной побалую, — мать улыбнулась тайком, стараясь не подать вида, как ей приятно вновь ощутить себя молодой мамашей.

— Ого, утка? С чего такое расточительство? — удивился Олег. — Вроде дня рождения ни у кого нет, и до Нового года еще далеко.

— Есть повод, — уклончиво ответила мать. — А ты вместо того, чтобы куски хватать, пошел бы оделся.

— Успею, — отмахнулся Олег. — И вообще, я что, не имею права в родном доме в трусах походить? Жара на улице зверская.

— Оденься, тебе говорят, — настойчиво повторила мать, и по тому, как она сжала губы, Олег понял, что та не шутит.

— А где отец? — насторожившись, спросил он.

— Ушел по делам, — мать снова уклонилась от ответа.

— Это по каким же делам? Не по сердечным ли? — Олег почуял подвох.

— Может, и так, — сдалась мать. — Сегодня к нам его друг придет. С дочерью.

— Ах, с дочерью, — протянул Олег. — Ну, значит, мне пора.

— Куда это ты собрался? — всполошилась мать. — Гости на пороге, а он из дома? Нет, мой родной, так дела не делаются.

— Это не мои дела, мама, — сердито произнес Олег. — Хватит с меня вашего сватовства! Сказал же уже: когда время придет, тогда и стану невесту искать.

— Да твое время никогда не придет, — мать в сердцах хлопнула сына по спине. — Мы и так с отцом долго ждали. Вот погоди, помрем, внуков не дождавшись, тогда по-другому запоешь!

— А кто вам виноват, что вы с моим рождением долго тянули? Во сколько ты меня родила? В тридцать пять! Так почему я должен осчастливить вас внуками в неполных двадцать семь?

— Не начинай, сынок, ты знаешь, что я отвечу, — мать опустилась на табурет и печально посмотрела на сына. — Просто мы с отцом за тебя беспокоимся. Думаешь, легко оставлять тебя одного на целом свете?

— Никто никого не оставляет. Вы с отцом еще сто лет проживете, — смягчился Олег. — И внуков понянчите, и правнуков. А невесту я себе сам найду, обещаю.

— И все же неплохо было бы познакомиться с Ариной. Девушка она скромная, работящая. Институт окончила, сейчас в школе работает, ребятишек уму-разуму учит, — принялась приговаривать мать, почувствовав, что сын дал слабину. — Плохо ли в матерях учительницу иметь? Раз уж она с чужими справляется, то и с твоими сорванцами совладает.

— Почему ты решила, что мои дети обязательно будут сорванцами? — Олег ласково улыбнулся матери.

— Потому что ты был сорванцом, и уж я-то знаю, в кого.

— Мама, мы уже говорили на эту тему, — Олег не хотел говорить с матерью в резком тоне, но по опыту знал — иначе нельзя. — Больше я не хочу возвращаться к этой теме. Вы с отцом должны уважать мои желания, разве нет?

— Сынок, уступи старикам, — в глазах матери засверкали слезы. — Только в этот раз. Если Арина тебе не приглянется, больше мы тебя не потревожим. Обещаю.

— Смахивает на шантаж, ты это понимаешь? — Олег, как и раньше в подобных ситуациях, начинал сдавать позиции, и мать отлично это знала. — Юридически — это уголовно наказуемое деяние.

— Так уж и уголовно, — мать ласково погладила сына по руке. — Иди, оденься. Я приготовила для тебя новую рубашку. Она отлично подойдет к твоим голубым глазам.

Олег тяжело вздохнул и направился в комнату. На спинке кровати висела одежда, приготовленная заботливой рукой матери. Быстро натянув летние брюки светло-коричневого цвета и голубую льняную рубашку, Олег подошел к зеркалу. Высокий, под метр девяносто, светло-русые волнистые волосы чуть длиннее, чем предписывают правила, ярко-голубые выразительные глаза, мужественные черты лица — чем не красавчик? И отчего это родители так беспокоятся о его личной жизни? Неужели и правда думают, что с его внешними данными и, что не менее важно, личностными характеристиками ему не удастся найти для себя хорошую партию? Родители познакомились после окончания Великой Отечественной, когда обоим было за тридцать, и все же их брак оказался крепким. Так почему бы не дать ему время найти свою половинку?

Размышления Олега прервал телефонный звонок (обладателями домашнего телефона они стали совсем недавно и еще не успели привыкнуть к подобной роскоши). Заливистая трель разлилась по квартире, после чего раздались торопливые шаги матери. Олег прислушался, мать говорила намеренно тихо, и он догадался, что спрашивают его. Открыв дверь, он вышел в коридор.

— Это меня? — одними губами спросил он.

— С работы, — мать недовольно хмурилась, но трубку сыну передала.

— Слушаю, — коротко произнес в трубку Олег.

— Здорово, Олег, ты еще не начал праздновать свое возвращение? — в трубке зазвучал голос капитана Абрамцева, коллеги и хорошего друга Гудко.

— А должен?

— Лучше бы нет, тут у нас аврал. Сможешь приехать? Знаю, Семипалов обещал вам с Дангадзе выходные, но тут история похлеще самого кровавого кинофильма про бандюгов, — на одном дыхании выложил Абрамцев. — Дангадзе уже в пути.

— Через тридцать минут буду, — бросил Гудко и, положив трубку, повернулся к матери. — Прости, мама, там запарка.

— Что-то серьезное? — мать беспокойно теребила фартук.

— Думаю, да. Извинишься за меня перед гостями?

— Конечно. Ступай, сынок, и будь осторожен.

Сердце Олега затопила волна благодарности: в таких ситуациях мать всегда была на высоте. Ни криков, ни обид, ни упреков, а лишь понимание и сочувствие. «Повезло же мне», — наверное, в тысячный раз подумал Олег. Он наклонился и нежно поцеловал мать в щеку. Она погладила его по щеке и подтолкнула к двери.

— Беги, работа ждать не будет.

Подходя к зданию на Петровке, Олег бросил взгляд на часы, стрелки показывали без четверти семь. «Добрался быстрее, чем планировал, это хорошо», — мысленно похвалил он сам себя. С самого детства Олег терпеть не мог опаздывать и с определенной долей осуждения относился к тем, кто этому правилу не следовал. Хотя с годами все же начал подходить к этому вопросу дифференцированно. Взять хотя бы Гию Дангадзе — в уголовке ему равных нет, он буквально нутром чует, где какой метод работы подойдет. И везде-то он на месте: хоть несговорчивого свидетеля на откровенность вывести, хоть матерого преступника «расколоть», хоть погоню устроить. К делу Дангадзе подходит творчески, почти художественно, лучшего напарника и представить трудно, а вот в повседневной жизни человек он абсолютно необязательный. Сколько раз за последний год Олегу приходилось прикрывать напарника перед начальниками всех рангов и положений!

И все же для Гии Олег готов был сделать исключение и закрыть глаза на его непунктуальность. Порой свободное отношение Гии к условностям было даже приятно, особенно если сравнивать со следователем Супоневым. Вот уж кто действительно педант до мозга костей! С опергруппой Гудко Николай Супонев работал не первый год, и, вопреки расхожему мнению о вечной вражде «оперов» и «следаков», их группа являлась исключением из правил. Взаимоотношения оперативной группы и следователя были не просто дружескими, а по-настоящему крепкими.

Поначалу Гудко не понимал, отчего так складывается, что все в группе уважают Супонева и безоговорочно выполняют все его требования. Он ничего не принимал на веру, каждую мелочь проверял лично. Он заставлял оперативников снова и снова выполнять одни и те же действия, повторять опросы и осмотры до умопомрачения, бессчетное количество раз вызывать одних и тех же свидетелей на беседу, организовывать круглосуточное наблюдение без видимых причин, а сам сидел себе в тепле кабинета и строчил, строчил, строчил бумажки, важно именуемые протоколами. Его дотошность могла любого свести с ума, и только после того, как подряд три дела, направленные следователем Супоневым в прокуратуру, завершились полной победой, и преступник получил сполна за свои мерзкие злодеяния, Гудко понял, что ради такого результата готов простить Супоневу все, включая его занудство.

Капитан Абрамцев, третий коллега, с которым Олег Гудко делил все тяготы и невзгоды милицейской службы, выгодно отличался от остальных сослуживцев тем, что всего в нем было в меру. Аккуратный в работе, внимательный к сослуживцам, с начальством держит золотую середину, не подхалимничает, но и на рожон не лезет. Вне службы — душа компании: сам любит повеселиться и про друзей не забывает. Он единственный из группы обзавелся семьей. С женой Татьяной нажил двоих детей, мальчика и девочку, чему коллеги немного завидовали. Олег втайне мечтал во всем походить на Абрамцева и искренне огорчился бы, если бы узнал, что коллеги считают его полной противоположностью Ивану Абрамцеву.

— Тяжелая артиллерия прибыла? — поприветствовал Олега дежурный по части, весельчак и тезка Олег Бодин. — Торопись, дружище, подполковник Семипалов три минуты как прибыл.

— Наши все здесь? — расписываясь в журнале, осведомился Гудко.

— Дангадзе задерживается, остальные на месте, — дежурный убрал журнал и, нажав кнопку, открыл «вертушку».

— Вызов ты принимал? — Гудко решил задержаться и выяснить, ради чего вызвали их опергруппу.

— Нет, сверху спустили, — Бодин понизил голос. — Говорят, на железной дороге ЧП, сам зам. нач. Главка генерал-майор Трушкин прибыл.

— Трушкин здесь? — Гудко нахмурился. Заместителя начальника Главка он видел лишь однажды, да и то на военном параде в честь Дня милиции. — Хочешь сказать, нас вызвал он?

— Похоже на то, — подтвердил Бодин и добавил: — Тебе лучше не опаздывать.

Гудко кивнул и направился к лестнице. Пролетев четыре пролета, он оказался на третьем этаже, там располагался кабинет подполковника Семипалова. У дверей кабинета стояли Абрамцев и Супонев. Гудко поздоровался с каждым за руку.

— Дангадзе внизу не встретил? — задал вопрос Абрамцев. — Должен бы уже подъехать.

— Не встретил, — ответил Гудко и кивком указал на дверь кабинета Семипалова. — Чего не заходим?

— У начальства, — ответил Абрамцев. — Сам Трушкин приехал.

— Слышал, — Гудко немного помолчал, затем снова спросил: — Ради чего собрали?

— Толком ничего не известно, — Абрамцев понизил голос до шепота. — Мне сам Семипалов позвонил, я еще домой уйти не успел, с бумагами задержался. Сказал: на железной дороге серьезное происшествие, тройное убийство при ограблении почтового вагона. Поезд едва успел от Москвы отойти, так что сам понимаешь, история скверная.

— Понимаю, — Гудко покачал головой. — Подробностей не знаешь?

— Откуда? Семипалов лишь обмолвился, что это дело сам начальник Главка под личный контроль берет, а потом Трушкина прислали.

Гудко покосился на следователя Супонева, стоявшего особняком. Опершись о стену спиной, Супонев прикрыл глаза и что-то тихо насвистывал под нос. Его спокойствие всегда удивляло Гудко, казалось, он в любой, самой сложной ситуации остается невозмутимым. Только он собрался высказать свою мысль Абрамцеву, как в коридоре показался подполковник Семипалов. Лицо его выражало крайнюю степень озабоченности. Завидев оперативников, он махнул рукой и приказал:

— Проходите в кабинет.

Абрамцев вошел первым, за ним потянулись остальные. В приемной их встретил старший лейтенант Кабанцев, личный помощник Семипалова. При виде посетителей он поспешно вышел из-за стола и открыл дверь в кабинет. Пропустив всех внутрь, он обратился к подполковнику:

— Для меня будут распоряжения?

— Не сейчас, Толя, — отмахнулся Семипалов. — Приготовь чай, похоже, я сегодня остаюсь без ужина.

— На всех? — чуть помедлив, уточнил Кабанцев.

— Нет, только мне. Ребята надолго не задержатся.

Не успели оперативники расположиться, как дверь открылась, и в кабинет ввалился капитан Дангадзе. Тяжело дыша, он обратился к подполковнику:

— Разрешите, товарищ подполковник?

— Входи, Дангадзе, как раз вовремя, — Семипалов бросил взгляд на часы и покачал головой. — На вводную времени почти нет, перехожу сразу к делу. Обстоятельства чрезвычайные, так что о выходных, тем более дополнительных, придется на время забыть. Сегодня на перегоне Москва — Александров на почтовый вагон железнодорожного состава, следующего до Владивостока, было совершено разбойное нападение. Убиты трое сотрудников почтового вагона, четвертый в критическом состоянии. Сейчас его везут в институт Склифософского. Почтовый вагон переправлен на запасные пути в городе Александрове, его охраной занимаются местные власти.

— Цель преступников — убийство? — следователь Супонев задал вопрос, глядя на свои ладони, сцепленные на коленях. Голос его звучал меланхолично.

— Нет, вагон был ограблен, — коротко ответил Семипалов. Манера следователя смотреть куда угодно, только не в глаза собеседнику, раздражала, и чтобы не показать этого, подполковнику приходилось напоминать себе, что в работе следователь безупречен.

— Кто в наши дни грабит почтовые вагоны? — удивленный Дангадзе не сдержал эмоций. — Мало им инкассаторских авто или, на худой конец, сберегательных касс? Да в простом магазине и то больше возьмешь!

— Комментарии приберегите для другого случая, — оборвал Дангадзе подполковник Семипалов. — Вагон ограблен, сотрудники убиты, преступники скрылись — это все, что известно на данный момент. Ваша задача — как можно скорее выйти на преступников. И чтобы не терять драгоценное время, придется разделиться. Капитан Абрамцев едет в Склиф и допрашивает свидетеля. Остальные — в Александров. Осмотреть место преступления, собрать улики и найти способ вычислить преступников. Вопросов не задавать! — Семипалов резким движением руки остановил поток вопросов, готовый сорваться с губ оперативников. — Идите, я всю ночь буду на связи. Завтра в семь ноль-ноль общий сбор. Надеюсь, до этого времени вам будет что сказать.

— До семи утра? — капитан Абрамцев нахмурился. — Срок нереальный, товарищ подполковник, и вы это знаете. Если бы у нас был хотя бы день, а то ведь ночь. В ночное время особо свидетелями не разживешься.

— Я-то знаю, капитан, а вот наверху знать этого не желают, — нехотя согласился Семипалов. — В восемь я должен буду докладывать генерал-майору Трушкину, а он, в свою очередь, обязан проинформировать генерал-лейтенанта, и хватит об этом… Супонев — вашу группу у проходной ждет машина. Забросите Абрамцева в Склиф и поедете в Александров.

Абрамцев встал, козырнул и вышел из кабинета, следом вышли Гудко и Дангадзе. Следователь Супонев замыкал шествие. До самого выхода с территории Главка никто не проронил ни звука. Лишь оказавшись на площади Дзержинского, оперативники перевели дух и позволили себе высказаться.

— И кому только в голову пришло почтовый вагон обносить? — Дангадзе расстегнул верхнюю пуговицу сатиновой рубашки и с наслаждением подставил шею легкому ветерку.

— Криминал от жары шалеет, вот и изгаляются, — капитан Абрамцев, последовав примеру Дангадзе, расстегнул ворот и закатал рукава. — Меня больше волнует вопрос: чем они там, наверху, думали, когда сроки назначали?

— Известно чем, — Гудко недовольно хмыкнул. — Им бы только распоряжения раздавать, а каким образом их выполнять — не их забота. Как думаете, удастся свидетелей найти в такое время суток?

— Какие свидетели, Олег! Тебе же сказали: вагон отогнали на запасные пути. Все свидетели укатили по рельсам в далекие дали, — Дангадзе негромко выругался. — Холера их всех забери!

— Точно! — Гудко смутился, но вида не подал. — И как прикажете свидетелей добывать?

— Полетишь во Владивосток, будешь поезд встречать и всех в кутузку, — Дангадзе рассмеялся собственной шутке.

— А кроме шуток у тебя что-то есть? — Гудко бросил хмурый взгляд на товарища. — Время идет, а мы тут лясы точим.

— Вот это верный подход, — вступил в разговор следователь Супонев. — Вместо того, чтобы начальство ругать, лучше займемся делом. Машина ждет, все готовы, а детали все равно придется на месте обсуждать.

С этими словами Супонев зашагал к автомобилю, припаркованному прямо напротив центральных ворот. У машины стоял водитель — парнишка с рыжеватыми усами. На Петровке он служил недавно, и оперативникам был незнаком. Подойдя к автомобилю, Супонев уточнил, их ли дожидается водитель, и, получив положительный ответ, махнул рукой товарищам. Через пару минут все погрузились в автомобиль, Супонев дал отмашку, и машина выехала на дорогу.

В НИИ скорой помощи имени Склифософского Абрамцев приехал около восьми часов вечера. Он сразу направился к клинико-хирургическому корпусу, отстроенному совсем недавно, вошел в вестибюль и обратился к вахтеру с просьбой пригласить дежурного врача. Вахтер, как водится, отказал, но удостоверение сотрудника милиции, предъявленное Абрамцевым, возымело действие. К Абрамцеву вышел дежурный врач, представился Сильвестром Анатольевичем и сообщил, что пострадавший в почтовом вагоне находится на операции.

— Не стану скрывать, состояние его критическое, — заявил Сильвестр Анатольевич. — Операция продлится не один час, так что рекомендую вам приехать завтра. Желательно ближе к полудню.

— Вы принимали больного? — проигнорировав рекомендацию врача, задал вопрос капитан Абрамцев. — Он что-то рассказал о том, что произошло?

— Нет, его принимал хирург, — Сильвестр Анатольевич недовольно поморщился, но на вопрос ответил. — По поводу того, говорил ли он с врачом до операции, я могу уточнить, но на это уйдет время. Я не намерен отвлекать хирурга разговорами во время работы.

— Где я могу подождать окончания операции?

— У себя дома, — Сильвестр Анатольевич снова поморщился. — Больница — не зал ожидания на вокзале.

— Это исключено. Я должен поговорить с врачом, — отрезал Абрамцев. — Так где я могу подождать?

Через пять минут он сидел в комнате отдыха, которой пользовались врачи и медсестры, дежурившие ночью, и дожидался, когда освободится хирург. Комната отдыха не пустовала и в вечернее время. То и дело дверь открывалась и впускала медперсонал всех калибров и возрастов. Врачи на капитана внимания почти не обращали, разве что бросали удивленные взгляды и тут же отводили глаза. Брали что-то из холодильника и сразу выходили. Молодые медсестрички, напротив, с интересом разглядывали незнакомца, расположившегося в кресле у окна. Абрамцев подозревал, что их набеги в комнату отдыха в этот вечер происходили чаще, чем в обычные дни, и причиной тому была его персона.

Ближе к десяти вечера комнату отдыха оккупировала группа медсестер в количестве шести человек. Разливая по стаканам чай, они перешептывались и украдкой бросали взгляды на Абрамцева. Надо признать, капитану Абрамцеву было чем привлечь женское внимание. Рост сто восемьдесят два сантиметра, ни грамма лишнего жира в накачанной систематическими тренировками фигуре, которую выгодно подчеркивали полуспортивные брюки и светло-голубая тенниска. Темно-каштановые волосы аккуратно пострижены, щеки гладко выбриты. Во всем облике чувствуется стать, а шоколадного цвета глаза светятся озорными искорками, сообщая заинтересованным лицам, что их владельцу не чужд юмор.

Абрамцеву их внимание было приятно. В этом году ему исполнялось тридцать два, десять из которых он прожил в счастливом браке, но последнее время ему стало казаться, что что-то из их отношений с супругой ушло, погас огонь, или просто рутина заела, и ему льстило, что он все еще не потерял привлекательности. Не то чтобы он подумывал о других женщинах, просто внимание молоденьких особ доказывало, что он еще не списан в запас. К тому же ожидание затягивалось, а присутствие медсестер хоть как-то скрашивало вынужденное безделье. Одна из медсестер, невысокая смуглая брюнетка, подначиваемая подругами, отделилась от группы и подошла к Абрамцеву.

— Скажите, вы к кому-то из персонала пришли? Случайно не жену ждете? — оглядываясь на подруг, спросила она.

— Случайно не жену, — сдерживая улыбку, ответил Абрамцев.

— Тогда кого же? Посещения пациентов закончились, да и не пускают сюда простых посетителей.

— Это конфиденциальная информация, — Абрамцев решил напустить на себя важности.

— Ой как интересно! — медсестра оглянулась на подруг. — Слышали, девочки, информация секретная!

Девушки прыснули, зажимая рты кулачками и ладошками. Абрамцев довольно улыбнулся.

— И что же, долго вы тут сидеть будете? — медсестра снова обратилась к Абрамцеву.

— Столько, сколько потребуется, — снова ушел от прямого ответа Абрамцев.

— А жена волноваться не будет? — вид обручального кольца на пальце незнакомца несколько остудил пыл девушки.

— Так он женат! — выдохнула кто-то из медсестер. — Отбой, девчата, тут нам ловить нечего.

— Ну почему же, — та, что подошла к Абрамцеву, так быстро сдаваться не собиралась. — Быть может, молодой человек носит кольцо всего лишь на память. Я угадала?

— Увы, я давно и счастливо женат, — Абрамцев вынужден был прервать игру. — А в больнице я по долгу службы. Приехал опросить одного из пациентов. Его доставили сюда с железнодорожного вокзала города Александров.

— Вы милиционер? — догадалась медсестра, которая первой завела разговор.

— Совершенно верно, старший оперуполномоченный уголовного розыска Иван Абрамцев, — представился капитан.

— Ой, девочки, он, наверное, к тому бедолаге, — выдохнула одна из медсестер. — Ох-хо-хо, значит, Сильвестр Анатольевич уже доложил!

И тут девушки сорвались с места, окружили Абрамцева и начали засыпать его вопросами.

— Он преступник или жертва?

— Что он натворил?

— А остальных поймали?

— Он был один?

— Думаете, он сможет что-то рассказать?

Капитан Абрамцев поднялся с кресла и вытянул руки ладонями вперед, пытаясь остановить поток вопросов.

— Стоп, стоп, стоп, девушки! — повысив голос, произнес он. — Вижу, вы знаете об объекте моего интереса гораздо больше меня. Раз так, попрошу вас сесть и поделиться информацией. Только не все сразу, — поняв, что своими словами спровоцирует новую волну эмоций, поспешил добавить Абрамцев.

— Так вы ничего не знаете? — инициативу вновь перехватила медсестра, первой начавшая разговор. — Вот дела! Выходит, мы можем быть вам полезны?

— Совершенно верно, — подтвердил Абрамцев. — Скажите, как ваше имя?

— Людмила, — представилась медсестра.

— Вы видели пострадавшего?

— Так он пострадавший? — Людмила округлила глаза. — Вот несчастье-то!

— Людмила, давайте договоримся: для продуктивности беседы вопросы буду задавать я. А вы будете на них отвечать, — Абрамцев окинул взглядом группу медсестер и добавил: — Остальные внимательно слушают, и если Людмила что-то забудет или напутает, вы ее поправите. Договорились?

По всей видимости, Абрамцев выбрал верный тон, потому что медсестры выполнили его требование, и дальше беседа потекла в нужном русле. К моменту, когда в комнату отдыха вошел дежурный врач Сильвестр Анатольевич, капитан Абрамцев имел общее представление и о состоянии пострадавшего, и о характере его ран, и даже о том, что успели выпытать у него медсестры.

Леонида Седых, так назвал себя пострадавший, с огнестрельным ранением в области грудной клетки привезли в Склиф. Как сказала медсестра Людмила, парнишке крупно повезло: пуля прошла в паре сантиметров от сердца. Если бы не это, его вряд ли довезли бы до больницы живым. Но и теперь состояние его оставалось критическим, так как он потерял много крови. До того, как парнишку отвезли в операционную и дали наркоз, он все время повторял одну фразу, которая врезалась в память медсестер. Пытаясь ухватить медсестру за руку, он повторял и повторял, как мантру: «Ольга и Темик, «международка». Что это значило, медсестры не знали, но поняли, что для пострадавшего эти слова имеют большое значение.

— Так жалко мальчика, — сокрушалась Людмила. — Такой смелый. Вы знаете, он ведь сам себя спас! Да, да, мне медбрат из «неотложки», которая его сюда доставила, рассказывал. Сам из вагона выбрался! Поезд на станции остановился, он с подножки скатился. Весь в крови, еле двигался, а сумел. Сознание уже на платформе потерял.

— Да, я тоже слышала, — самая молодая медсестра вклинилась в рассказ Людмилы и возбужденно сообщила: — Народу сразу набежало — уйма! Окружили его, давай кричать. Ну и «скорую» вызвали. Когда медики приехали, ему какой-то пассажир футболкой рану заткнул, тоже молодец, сообразил.

— А еще медбрат со «скорой» рассказывал, что он в первую очередь о товарищах своих беспокоился. Как только в сознание пришел, спрашивает: как там наши? Наши! Словно на войне!

— Там и была война, — поспешила вставить свое слово еще одна медсестра. — Говорят, остальных расстреляли в упор, от них решето осталось. А этот уцелел, — и добавила, чуть смущаясь, — еще неизвестно, как произошло это чудо.

— Ты на что намекаешь, Галина? — Людмила сердито сдвинула брови, и стало ясно, что медсестричке Галине после не поздоровится. — Хочешь сказать, что он виноват в том, что выжил?

— Я ничего не хочу сказать, — стушевалась Галина. — Просто странно, что все умерли, а он жив остался. После такой стрельбы!

— Откуда ты знаешь, какая там была стрельба? — Людмила распалялась все сильнее. — Тебя там не было!

— Тебя тоже, — заступилась за Галину медсестра в очках и с толстой косой, перекинутой через плечо. — А вот Вадик со «скорой» был! И это он выдвинул версию, что парень просто прятался. Испугался за свою жизнь и спрятался.

— Так, девушки! — поняв, что дальше пойдут сплетни и домыслы, капитан Абрамцев остановил беседу. — На этом закончим. То, что видел Вадик, я узнаю от него самого. Сведения, полученные из первых уст, самые достоверные, вы со мной согласны?

Возражать Абрамцеву никто не пожелал. Он выяснил, как отыскать Вадика, поблагодарил всех за помощь и, чтобы разрядить обстановку, попросил налить ему чашку чая. Сделать этого девушки не успели, так как в комнату отдыха вошел Сильвестр Анатольевич. Он окинул медсестер недовольным взглядом, и тех как ветром сдуло.

— Вижу, вы тут развлекаетесь, — доктор устало опустился на диван. — Что ж, винить вас не стану, ожидание вещь сложная.

— Операция закончилась? — Абрамцев не посчитал нужным объяснять, что общался с медсестрами не для развлечения, а ради сбора информации.

— Еще идет. Я сообщил хирургу о том, что вы его ждете. Он сказал: пустая трата времени. Когда хирург его принимал, пациент уже не мог говорить, так что никаких сведений от него вы не получите.

— Что ж, придется искать другой источник информации или ждать, когда пострадавший будет в состоянии говорить, — понимая, что получить сведения от участника происшествия было бы слишком хорошо, Абрамцев не очень расстроился. — Скажите, как он?

Дежурный врач особо много не добавил. Он подтвердил, что рана серьезная, и несмотря на то, что операция проходила в штатном режиме, никаких гарантий врачи не давали.

— Больной слишком поздно получил медицинскую помощь, — Сильвестр Анатольевич говорил бесстрастно, как и полагалось профессионалу, который давно занимается своим делом. — Состояние у него критическое, нам не удалось избежать геморрагического шока и метаболического ацидоза.

— Не могли бы вы объяснить простыми словами, — попросил капитан Абрамцев, который был далек от медицины.

— Конечно, конечно, — спохватился Сильвестр Анатольевич. — Большая потеря крови привела к кислородному голоданию, а это в свою очередь привело к отказу внутренних органов. Его почки, печень, легкие серьезно пострадали. Мы проводим комплексную восстановительную терапию: искусственная вентиляция легких, медикаментозные препараты, восстанавливаем объем крови. Это должно помочь.

— Он в сознании? — Абрамцеву не хотелось выглядеть черствым, но он должен был выполнить свою работу.

— Разумеется, нет! — Сильвестра Анатольевича возмутило невежество представителя закона. — По окончании операции, когда пройдет действие наркоза, он должен прийти в себя, но на короткий срок. После ему будет показан покой и только покой!

— Простите, я неверно выразился, — извинился капитан. — Я хотел узнать, каково состояние мозговой деятельности. Я слышал, что длительное отсутствие кровотока нарушает работу мозга.

— Этого мы не знаем, — смягчился Сильвестр Анатольевич. — Здесь остается только ждать.

— Благодарю за помощь, — Абрамцев протянул руку. — Думаю, мне стоит прийти в другое время.

Дежурный врач встал, пожал протянутую руку и, проводив капитана до двери, произнес:

— Не отчаивайтесь. Наши хирурги творят чудеса, возможно, мальчик полностью восстановится.

Абрамцев не ответил. Вышел из комнаты отдыха и двинулся к выходу. У вахтера он справился, какая бригада медиков доставила пострадавшего из Александрова, и, как и предполагал, узнал, что на вокзале работали местные ребята. Следовательно, медбрата Вадика следовало искать в Александрове. Только как туда добраться в одиннадцать часов вечера? Электропоезда наверняка уже не ходят, личным автомобилем Абрамцев обзавестись не успел, а служебное авто уже в Александрове. «Да, дилемма, — стоя на крыльце хирургического комплекса, размышлял Абрамцев. — Хоть пешком иди».

Пешком идти ему не пришлось. Машина «скорой помощи» из Александрова все еще стояла у ворот больницы. Парень лет двадцати пяти прохаживался вдоль тротуара, неспешно курил сигарету и явно чего-то ждал. Заметив капитана, он поспешил к крыльцу.

— Здравствуйте, это вы по делу парнишки с вокзала приехали? — обратился он к Абрамцеву.

— Так точно. С кем имею честь? — осведомился Абрамцев, хотя и без того понял, что перед ним медбрат «скорой».

— Чекменев Вадим, — представился молодой человек. — Это я пострадавшего привез.

— Почему обратно не уехали?

— Хотел дождаться результатов, узнать, выживет ли парнишка, — ответил Вадим. — Наша смена закончилась, а свободным временем мы вольны распоряжаться на свое усмотрение.

— И машину на станцию возвращать не нужно? — удивился Абрамцев.

— Вообще-то нужно, — Вадим улыбнулся. — У нас в Александрове не так много работы, как в столице. Иной раз за ночь ни одного вызова, а машин на станции целых пять, так что они и без наших «колес» справятся.

— Вы каждый случай так близко к сердцу принимаете, что аж от отдыха отказываетесь?

— Что вы! Конечно, не каждый, — Вадим замахал руками. — Просто парнишку уж больно жалко. Молодой совсем — и такое испытание.

— Настолько все плохо? — в голосе Абрамцева зазвучало сочувствие. Стоявший перед ним медбрат сам не так давно вышел из юношеского возраста, и, судя по реакции, происшествие сильно на него подействовало.

— Вы про то, что случилось в вагоне? — догадался Вадим. — Да, это было ужасно! Не знаю, может быть, вы привыкли к таким сценам, но мне теперь простреленные тела, лежащие поверх груды писем, будут до конца жизни сниться.

— Можете рассказать, что увидели, когда прибыли на место? — попросил Абрамцев.

— Так вы там еще не были? — лицо Вадима удивленно вытянулось. — Я думал, туда-то вы в первую очередь поедете.

— Сейчас там мои товарищи работают, а я к свидетелю приехал. Не знал, что он так плох и не сможет со мной пообщаться.

— Вот оно что! Тогда понятно, — Вадим с минуту помолчал, прикуривая очередную сигарету. — Что ж, попытаюсь передать словами то, что увидел.

Сигнал на станцию «Скорой помощи» поступил от начальника железнодорожного вокзала в семнадцать сорок. Он сообщил следующее: больной истекает кровью, возможно огнестрельное ранение, и пострадавших может быть больше. Станция находится в десяти километрах от вокзала, бригада собралась за считаные минуты, и в семнадцать сорок шесть была на месте.

Когда прибыла бригада «неотложки», Леонид Седых был в сознании. Он лежал на перроне, голова покоилась на чьем-то портфеле. Рядом, прямо на земле, сидел мужчина в строгом костюме. Обеими руками он прижимал к груди Леонида хлопчатобумажную футболку, которая насквозь пропиталась кровью. Женщина средних лет смачивала водой носовой платок и прикладывала ко лбу раненого, а вокруг собралась толпа зевак. Медики взяли инициативу в свои руки, попросили зевак разойтись и приступили к осмотру.

— Мы сразу поняли, что рана серьезная, медлить нельзя, но начальник поезда, который, когда мы приехали, также был на перроне, сказал, что необходимо осмотреть еще троих. Сказал, они в вагоне. С нами был врач, он занимался раненым парнем и приказал мне идти с начальником поезда и оценить обстановку. Вместе мы вошли в вагон. Там находились еще трое пострадавших. Первый, кого я увидел, пожилой мужчина, лежал в центре вагона в луже собственной крови. Его я даже не осматривал, только пульс на шее пощупал для порядка. Ему прострелили горло. Пуля прошла навылет, повредив сонную артерию. Смерть наступила в течение двух с половиной, максимум трех минут. Он попросту истек кровью. Второму выстрелили в спину. Судя по тому, что я видел, пуля прошла по касательной, но вошла в печень, и это стоило парню жизни. Третьего застрелили в упор, выстрел опалил рубашку. Пуля прошла через сердце, после выстрела он не прожил и секунды. Осознав, что из всей группы выжил только один, я поспешил на перрон и доложил врачу о результатах осмотра. После этого мы уложили больного на носилки и повезли в Склиф.

— Скажите, Вадим, вам удалось пообщаться с Леонидом?

— Кое-что он говорил в дороге. От Александрова до Москвы ехать почти полтора часа. Большую часть этого времени он был в бессознательном состоянии, но иногда приходил в себя, тогда и говорил. Должен сказать, из-за этого я к вам и подошел, — признался Вадим. — Думаю, мне следует сообщить вам то, что я от него услышал.

После разговора с медбратом капитан Абрамцев отправился домой, так как необходимость в поездке в город Александров отпала, а ехать так поздно в отдел не имело смысла. До дома он добрался почти в полночь, но кухонное окно на третьем этаже пятиэтажного дома, в котором располагалась его двухкомнатная квартира, еще светилось. Абрамцева это не удивило. Его жена почти всегда дожидалась его с задания, как бы поздно он ни возвращался. Татьяна работала в пошивочной мастерской, расположенной в квартале от дома, на работу ходила пешком и еще успевала помочь детям собраться в школу. Сергей, их первенец, родился через год после свадьбы, а дочь Светлана — спустя еще год. Друзья шутили, что чета Абрамцевых озадачилась продолжением потомства, едва в паспорте успели высохнуть чернила на печати загса, и шутка была недалека от истины.

С Татьяной они познакомились на свадьбе его лучшего друга. Будучи свидетелем со стороны жениха, Иван по правилам должен был два свадебных дня ухаживать за свидетельницей со стороны невесты. Ею оказалась Татьяна, и обязанности «дружки» Иван исполнял с превеликой охотой. Девушка понравилась ему сразу, как говорится, «с первого взгляда», а уж когда у него появилась возможность узнать ее получше, Иван просто по уши влюбился. Через два месяца они подали заявление в загс, а еще через десять месяцев родился их сын. Спустя десять лет брака Иван мог с уверенностью сказать, что нисколько не жалел о скоропалительном решении жениться.

Поднявшись на третий этаж, он вставил ключ в замочную скважину и осторожно повернул. Замок открылся с тихим щелчком, и Абрамцев услышал торопливые шаги. Открыв дверь, он вошел в прихожую, жена встретила его вопросительным взглядом. Иван улыбнулся:

— Привет! Дети спят?

Это был привычный вопрос, на который не требовалось ответа, но по заведенному порядку Татьяна так же привычно ответила:

— Легли ровно в девять.

— Быть может, пора сделать послабление и позволить им бодрствовать до десяти? Каникулы все-таки.

Иван сбросил обувь и прошел в ванную, супруга последовала за ним.

— Нечего баловать. Нарушить режим просто, а вот восстановить — дело нелегкое, — Татьяна наблюдала, как муж моет руки, и улыбалась.

— Есть что-то горяченькое? Я голодный как волк, — Иван стянул со «змеевика» льняное полотенце с красными полосками по краю и, вытерев руки, вернул его на место.

— Ужин давно остыл, но мы что-нибудь придумаем, — развернувшись, Татьяна прошла на кухню.

Проследовав за женой, Иван выдвинул из-под стола табурет и уселся за стол. Татьяна достала из холодильника кастрюлю с макаронами, высыпала часть на чугунную сковородку и зажгла газ. Прибавила к макаронам пару котлет, чуть помедлила и положила еще одну. Пока грелись макароны, Татьяна выставила на стол тарелку с квашеной капустой, любимым лакомством мужа, нарезала хлеб и налила в жестяную кружку сливовый компот собственного приготовления.

— Как дела на работе?

— Тяжелый день, не хочу об этом. Лучше расскажи, как прошел ваш день.

Положив еду в тарелку, Татьяна придвинула ее мужу и принялась пересказывать события прошедшего дня. Она знала, что муж расскажет, что его расстроило, только позже, когда тревога уляжется, поэтому не настаивала. За это Иван был благодарен жене. Он не любил приносить в дом негативные эмоции, а его работа другого не предполагала.

Слушая жену, он медленно пережевывал пищу и старался отключиться от навязчивых мыслей. Обычно ему это удавалось без труда, но только не сегодня. Назойливые вопросы атаковали мозг, не позволяя насладиться покоем. Закончилась ли операция? Насколько успешно она прошла? Удалось ли сохранить парню жизнь, и не пострадал ли при этом мозг? Что дал осмотр места происшествия? Нашли ли хоть одного свидетеля?

— Вижу, ты меня не слушаешь.

Голос жены проник в сознание Ивана, и он смущенно улыбнулся.

— Ты права, сегодня отвлечься от мыслей о работе никак не удается.

— Тогда доедай и ложись спать, — посоветовала жена. — Я бы тоже не отказалась от отдыха. Завтра у меня насыщенный день, ребятня уговорила свозить их в парк аттракционов.

— Меня не жди, — Иван, испытывая вину, прикоснулся ладонью к руке жены. — Мне еще рапорт писать.

— Ладно, трудоголик, наслаждайся одиночеством, — Татьяна поднялась, чмокнула мужа в макушку. — Тарелки составь в раковину, я завтра вымою.

Она ушла, Иван дожевал последний кусок котлеты, убрал со стола, перебрался к окну и крепко задумался. По дороге в больницу подстреленный парнишка успел рассказать не так много, но все же было, от чего оттолкнуться. Он сообщил, что преступников было трое. На них была военная форма. Что это может означать? Они солдаты срочной службы? Офицеры действующей армии? Или попросту использовали камуфляж, нацепив на себя солдатскую форму? И что насчет оружия? Использовали ли злоумышленники армейское оружие? Можно ли его отследить, если удастся найти стреляные гильзы? Ни возраста, ни особых примет Леонид Седых не сообщил. Оно и понятно, с такой раной не до особых примет. Конечно, было бы идеально, если бы он очнулся уже завтра, и лечащий врач дал разрешение на беседу, но что, если этого не произойдет? От чего отталкиваться, кого искать?

В любом случае в семь утра придется докладывать подполковнику Семипалову. Какие сведения лично он, капитан Абрамцев, может ему сообщить? Трое вооруженных людей в военной форме каким-то образом оказались в поезде, следующем из Москвы во Владивосток. Каким образом они туда попали? О том, что преступники сумели сделать это на ходу, не могло быть и речи. В настоящее время поезда, даже обычные, не скорые, двигаются со скоростью пятьдесят километров в час, что исключает возможность проникнуть в вагон на ходу. Разве что на самом тихоходном перегоне, но и это сомнительно. Что из этого следует? Преступники сели в почтовый вагон до его отправления из Москвы. В этом случае следует опросить сотрудников железнодорожного вокзала, торговок и носильщиков. Конечно, во время посадки на перроне масса народу, суета и толкотня. В таких условиях мало кто обращает внимание на окружающих, но исключать такую возможность нельзя.

Теперь насчет имен: за время пути Леонид произнес их несколько. Первое — это Леха. Насколько верно услышал имя медбрат Вадим, судить было трудно, но, если он не ошибся, одного из преступников называли именно так. Действительно ли его зовут Алексей или преступники договорились обращаться друг к другу вымышленными именами? Если верно второе, лишняя информация может увести следствие далеко в сторону. Но что им остается? Только проверять.

Второе имя, вернее, кличка — Толстый. Вот тут, скорее всего, использовалась реальная кличка, ведь под такое прозвище может подходить любой человек, имеющий лишний вес. Эту кличку капитану сообщил тоже Вадим. Здесь он был уверен, что Седых пытался помочь идентифицировать преступника. Он трижды повторил: «ищите толстого», и когда Вадим уточнил, подтвердил, что Толстый — это кличка.

Следующее имя Абрамцев узнал от медсестер, и оно оказалось женским. Капитан сомневался, что «на дело» преступники взяли с собой женщину, но кто тогда эта Ольга, о которой твердил Седых? Его девушка? Возможно. Впрочем, эти сведения они могут получить от родителей пострадавшего. С ними еще предстояло связаться. Дежурный врач сказал, что родственников пока не нашли. Свое имя Седых назвать смог, а вот сообщить адрес сил не хватило. Скорее всего, узнавать адрес придется им. Абрамцев не знал, имеют ли почтовые вагоны постоянный штат сотрудников, он также не знал, к какому ведомству приписаны данные сотрудники, — к системе железных дорог или же они являются работниками почтамта. Это еще предстояло выяснить, но на официальные запросы в чрезвычайных ситуациях оба ведомства должны ответить максимально быстро.

Как только будет получен домашний адрес Леонида Седых и появится возможность опросить его родителей, следует выяснить, есть ли в числе близких подруг девушка с именем Ольга. Затем предстоит отыскать эту Ольгу и провести с ней беседу. Вполне вероятно, что девушка с таким именем окажется не одна. Имя весьма распространенное, так что придется попотеть.

И все же Абрамцев считал, что женское имя связано не с жертвой, а с преступниками, ведь не просто так он называл его в связке с другим именем. Мужским именем! Темик. На кличку не похоже. Темик — сокращенное от какого имени? Тимофей? Артемий, или, как сейчас принято называть, Артем? Здесь все зависит от возраста злоумышленника. Если ему не больше тридцати, то, скорее всего, зовут его Артем. Если же он родился в довоенное время, Артемом его вряд ли будут называть, скорее Артемием. Проблема в том, что у Седых не было сил описывать нападавших, даже возраст назвать и то не смог.

А еще эта «международка». Что он хотел этим сказать? И почему произносил это слово в одной фразе с «Ольгой» и «Темиком»? Имеет ли это значение, или же парнишка повторял три слова, которые считал важными, но друг с другом не связанными? Устав от вопросов, на которые не может ответить, капитан Абрамцев быстро набросал тезисы предстоящего рапорта, погасил в кухне свет и отправился спать.

В то самое время, когда капитан Абрамцев устраивался в супружеской постели, старший лейтенант Олег Гудко поднялся с дивана и босыми ногами прошлепал на кухню. Когда он вернулся из Александрова, родители уже спали. Он втайне надеялся, что отец еще не спит, но его ожидания не оправдались. В последнее время отец укладывался рано, как он говорил, «чтобы успеть заснуть до того, как проснется проклятая подагра», и этот вечер не стал исключением. А Олег так надеялся на его помощь! Нет, он не собирался просить отца помочь разобраться в запутанном деле, ему просто хотелось разделить свои эмоции с тем, кто, как говорится, «в теме».

ЧП в Александрове оказалось не самым кровавым делом из тех, которые довелось расследовать Гудко за время работы на Петровке. И все же оно задело его сильнее, чем показалось вначале. Прибыв на место преступления, они обнаружили, что криминалисты уже начали работу. Когда подполковник Семипалов успел их отправить в Александров, никто не знал, но и следователя, и оперативников это порадовало. Чем раньше начнут работу спецы, чем больше материала отправится в лабораторию, тем существеннее облегчится работа оперативников.

Как и предполагал капитан Дангадзе, в вагоне свидетелей им не припасли. Его взяли под охрану сотрудники патрульно-постовой службы города Александрова, которые прибыли на место происшествия уже после того, как ушел основной состав. Они оцепили периметр и никого к вагону не пускали. Из всех «живых» оперативники смогли пообщаться только с начальником вокзала и парой носильщиков, которых по просьбе следователя Супонева пригласили для беседы.

Пока поджидали начальника вокзала, занимались осмотром места преступления. Стараясь не мешать работе криминалистов, Дангадзе и Гудко вошли внутрь и осмотрелись. Несмотря на то, что ни тот ни другой раньше в почтовом вагоне не бывали, они сразу поняли, что почтовым отправлениям нанесен не меньший урон, чем сотрудникам. На первый взгляд Гудко показалось, что в вагоне не осталось ни одного не вскрытого письма, ни одной не распотрошенной посылки и бандероли. Повсюду валялись фанерные ящики, с которых сорвали мешковину, вскрыли крышки и извлекли содержимое. То, что преступники считали не имеющим ценности, они бросали тут же, рядом с коробками и разрезанной мешковиной. Шерстяные и пуховые носки, памятные подарки, фотографии в рамках, всевозможные мелочи — все это устилало пол. Письма грудами лежали на полу, а поверх всего — бездыханные тела трех жертв.

Следователь Супонев внутрь не пошел, остановился у прохода, ведущего в основную часть вагона, скрестил руки на груди и наблюдал за работой остальных. Время от времени он давал советы то оперативникам, то криминалистам, но в основном молчал. Лишь когда Олег Гудко направился за тканевую перегородку, отделявшую дальнюю часть вагона от багажного отсека, он остановил его резким окриком:

— Нет, нет, туда не соваться!

— В чем дело? — не понял Гудко.

— Ты не узнал, поработали ли там криминалисты, — Супонев сердито сверкал глазами. — Как можно забывать о таких важных вещах?

— Ребята, кто-нибудь уже поработал за перегородкой? — обращаясь сразу ко всем криминалистам, громко поинтересовался Гудко. — Могу я там осмотреться?

Криминалисты, выражая недовольство, заворчали, но проверить пространство, отгороженное от основной зоны, разрешили. Гудко перевел вопросительный взгляд на Супонева. Тот кивнул, дав добро, и Гудко скрылся за перегородкой. Сделав пару шагов, он замер на месте. Почему-то он не ожидал, что увидит здесь столько крови. Широкая, размытая полоса следовала до самого дальнего угла, где в стене располагалось что-то вроде встроенного шкафа. Ступая по краю, Гудко добрался до шкафа. Там крови оказалось еще больше: кровавая лужа растеклась по отсеку, на стенах осели следы пороха.

«Здесь расстреляли того, кто сейчас в больнице, — догадался Гудко. — Стреляли с близкого расстояния, почти в упор. Удивительно, что он выжил». Осмотрев пространство за перегородкой, Гудко развернулся, собираясь выйти. В проеме между основным отсеком и закутком за перегородкой стоял следователь Супонев и слегка покачивался с пятки на носок.

— Что ты видишь, Олег? — Супонев никогда не обращался к оперативникам ни по званию, ни по фамилии, только по имени.

— Здесь стреляли в того, кто выжил, — выдал свое умозаключение Гудко.

— Верно. Тела нет, крови много. После того, как злоумышленники ушли, он выполз из убежища и пополз в тамбур, намереваясь позвать на помощь, — Супонев перестал качаться. — Но почему у него появилась такая возможность?

— В каком смысле? — Гудко не понял вопроса следователя.

— Он должен был умереть, это же очевидно, — Супонев рукой указал на нишу-шкаф, служившую убежищем четвертому сотруднику почтового вагона. — В него стреляли с близкого расстояния. Отклониться он не мог, на это просто не было места. Так почему он не умер?

— Повезло?

— Нет, Олег, везение тут ни при чем. Стрелявший не хотел его убивать, вот что я думаю.

— Но почему? Судя по тому, что мы видели в основном отсеке, троих служащих убили без раздумья.

— В этом и состоит главный вопрос, Олег. Именно в этом!

Оборвав разговор на полуслове, следователь развернулся на каблуках и пошел к выходу. Гудко бросил последний взгляд на шкаф-нишу и тоже вышел. Он услышал, как с платформы вызывают следователя — пришли свидетели происшествия. Гудко прошел через весь вагон, вышел в тамбур и спрыгнул с подножки. Следователь Супонев стоял в компании начальника вокзала и двух носильщиков. Один из носильщиков, энергично жестикулируя, рассказывал свою версию происшествия.

— Я стоял на перроне, когда электропоезд подошел. Готовился к посадке пассажиров. Здесь, на Александров-1, с поездов дальнего следования пассажиры почти никогда не высаживаются. Кому нужно от Москвы к нам добраться, пользуются пригородными поездами, а они на боковые платформы приходят. А вот «допосадка» — дело обычное. Правда, на «дальняки» пассажиров не так много, как на конечной станции, но тоже хватает. Сегодня мне повезло, мамаша с семейством от нас отчаливала. Сумок и чемоданов целая тележка набралась. Загрузили баулы еще до прибытия поезда. Мамаша с детьми на перроне где-то в центре осталась, а я телегу к багажному повез. Не первый раз Москва — Владивосток гружу, знаю примерно, где багажный остановится. Ну, стою, цигарку смолю, поджидаю прибытия. День жаркий, пить охота, а отойти нельзя — вещи без присмотра не оставишь. Ну дождался поезда, чуток промахнулся с местом, всего на пару вагонов. Подхватил телегу, потащил назад, да тут, как назло, колесо заело. Абрамыч вот видел, — носильщик указал пальцем на товарища, нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу. Тот словно эстафету принял, выдвинулся вперед и продолжил рассказ:

— Все верно Нефед говорит. Жара стояла несусветная, особенно для начала июня. У меня на телеге всего два чемодана, да еще хозяин багажа нервный попался. Чуть ли не сам на телегу прыгает, суетится вокруг меня. Боится, что я чемоданы профукаю. А куда они с телеги денутся? Другое дело в пути, тут что угодно случиться может.

— Ты дело говори, Абрамыч, — перебил его носильщик, которого называли Нефед. — Товарищам милиционерам про твои заботы слушать неинтересно.

— Так я дело и говорю! — Абрамыч сердито сверкнул глазами в сторону Нефеда. — Не перебивай — вот и будет дело.

— Лучше я сам, — Нефед отодвинул Абрамыча в сторону. — Так вот, колесо у меня заело. Я телегу туда-сюда подергал, чувствую, все без толку. А тут вижу, Абрамыч мимо налегке пылит. Остановил его, говорю: давай вещи к тебе перебрасывать. Он, естественно, согласился. Калым-то у него с двух чемоданов мизерный, а с моего багажа хорошо прилипнет. А у меня выбора нет: стоянка поезда пять минут, со сломанным колесом никак не успеть. Начали мы вещички с одной телеги на другую перекладывать, а тут хозяин чемоданов влез.

— Я ж говорил — нервный пассажир. Начал кричать, что не станет платить, если к его чемоданам еще багажа набросают, — вклинился Абрамыч. — Я, значит, пассажира уламываю, а Нефед пока багаж перебрасывает. Оба на нервах, времечко драгоценное уходит, а за простой «дальнего» с нас начальство три шкуры сдерет, — сообразив, что начальник вокзала стоит рядом, Абрамыч смутился, фыркнул и добавил: — Уж простите, Виктор Степаныч, но так бы и было.

Начальник вокзала сделал вид, что слова носильщика к нему не относятся. Абрамыч шумно выдохнул и продолжил:

— Минуты три мы с моим пассажиром потеряли. Нефед уж весь багаж на мою телегу перебросил, а тот все упирается. Тут в дело Нефед вступил.

— Ага, точно! — глаза Нефеда радостно заблестели, видно, быть в центре событий ему очень нравилось. — Я ему говорю, мужику этому: поимей совесть, гражданин, мамаша с детками на отдых едут, что, прикажешь им без вещичек катить? У нее пять ртов, а ведь с ними не так легко управляться. Мужика мои слова вроде как усовестили. Ладно, говорит, везите, но чаевых от меня не дождетесь. А нам уже не до чаевых, поезд через минуту трогается. Я телегу подхватил и рванул вперед к багажному вагону. Тут я его и увидел!

— Точно, точно! Увидел, да как заорет: мать честная, да что же это делается! Как труба иерихонская затрубил, — от возбуждения Абрамыч и сам заорал что есть мочи. — Я глаза с багажа перевел, чтобы посмотреть, что так Нефеда испугало. И сам чуть не заорал.

— Почтовый вагон перед багажным цепляют, — снова перехватил инициативу Нефед. — Я вперед смотрю, а из него на платформу парнишка, словно масло со сковородки, стекает. Весь в кровище, а лицо белее мела. Тут я телегу бросил и к парню подбежал. Он глаза на меня поднял и рукой в тамбур тычет. Я ему: что с тобой, родной? А он головой трясет и все тычет в тамбур. Я Абрамычу кричу: гони в здание вокзала, докладай о ЧП, пусть поезд задерживают! А он мешки-то бросить не может!

— Так и есть! Я же за них ответственность несу, — Абрамыч сокрушенно покачал головой. — Но я не сплоховал, бросился к ближайшему вагону, проводников выдернул и на вокзал отправил. Еще велел «неотложку» вызывать. Парень-то совсем плох был. Ну потом все завертелось. Народ набежал: нашего брата вокзального поменьше, зевак побольше. Из шестого вагона доктор прискакал, начал распоряжения отдавать. Парнишку на перрон выволокли, на земле разложили, кто-то ему под голову портфель подложил. Говорят, голова должна высоко лежать. Доктор у кого-то бельишко чистое вытребовал, заткнул рану, а нас с Нефедом в вагон отправил, посмотреть, не требуется ли еще кому-то помощь. А как туда без милиции идти? Страхово. Вдруг душегубы еще там?

— Не трынди, Абрамыч, никто нас идти туда не заставлял. Да и Ремизов, милиционер станционный, одновременно с доктором пришел. Он в вагон и заходил, а мы только так, одним глазком заглянули.

Гудко стоял в стороне и удивлялся терпению Супонева. Он внимательно слушал рассказ носильщиков, чересчур длинный и не во всем полезный, но ни разу их не перебил, не поправил и не попросил говорить только по существу. Начальник вокзала — и тот едва сдерживался, чтобы не отчитать подчиненных за чрезмерную театральность и излишние детали. Супонев же, дождавшись, когда поток красноречия носильщиков иссякнет, принялся задавать дополнительные вопросы, причем на большую часть вопросов ответы, по мнению старшего лейтенанта Гудко, он уже получил, а на остальные у носильщиков ответов попросту не было.

Кто первым подошел к раненому? Мог ли он говорить? Как отреагировал на крик пассажир, чей багаж везли на телеге носильщики? Что он говорил? Была ли его реакция адекватной? Кто находился на перроне? Кто стоял у ларька с мороженым? Ходили ли по перрону торговки? Что увидели носильщики, заглянув в вагон? Заглядывал ли туда кто-то из зевак? И так до бесконечности: кто стоял справа от ларька, кто шел навстречу, как быстро подошли проводники? Кто? Что? Где? Куда? Дотошность Супонева могла кого угодно вывести из себя, и носильщики не стали исключением. Спустя двадцать минут они начали медленно «закипать».

— Послушайте, товарищ милиционер, — первым не выдержал Нефед, идея первенства его уже явно не прельщала.

— Следователь, — поправил его Супонев.

— Чего? — не понял Нефед.

— Товарищ следователь, — повторил Супонев.

— Да хоть черт лысый, — не сдержался Нефед. — Мы с Абрамычем тут с шести утра, а завтра снова на смену. Отпустите нас с миром, товарищ следователь. Вашим вопросам конца-края нет.

— Конечно, конечно, — Супонев будто и не думал о том, что люди могут устать. — Отдохните, а завтра жду вас в Управлении для продолжения беседы, — и, повернувшись к начальнику вокзала, добавил: — Боюсь, на завтрашний день вам придется подыскать кого-то на замену. Следствие ждать не может. Надеюсь, вы отнесетесь к моей просьбе с пониманием.

— Разумеется, — поспешил согласиться начальник вокзала. Ему и самому не терпелось закончить с допросом. — Теперь мы можем идти?

— Носильщики пусть идут, — Супонев кивком отпустил носильщиков. — А вы останьтесь. К вам у меня тоже есть вопросы.

Абрамыча и Нефеда точно ветром сдуло. Начальник вокзала тихонько застонал, но отказаться от беседы не посмел. Гудко еще пару минут наблюдал за следователем, затем вернулся в вагон. На вокзале они провели около двух часов, после чего следователь Супонев отдал приказ возвращаться в Москву.

Дома Гудко быстро поел и завалился спать, полагая, что следующий день принесет много беготни и ночные посиделки только навредят работе. Он быстро уснул, но через час проснулся и уставился в потолок. Что-то его разбудило, будто вытолкнуло из сна, но что именно? Сны ему почти никогда не снились, посторонние звуки особо не мешали, в квартире было тихо, никто не разговаривал, нигде не играла музыка, не гремела посуда, не лилась вода. Со двора через открытое окно слышались лишь стрекотание сверчков да тихий шелест листвы. Тогда что его разбудило? Пролежав в постели двадцать минут, Гудко вылез из-под простыни и пошел на кухню.

Достал из шкафа стакан, открыл кран, спустил воду и наполнил его до краев. Выпив воду, прошел в коридор, ухватил одной рукой телефонный аппарат и, подтянув длинный провод, провел его под кухонную дверь. Закрыл дверь и набрал номер телефона. Часы показывали десять минут первого. Звонить в такой час кому бы то ни было — идея не слишком разумная, но он все-таки это сделал. Слушая гудки, идущие из трубки, он нервно теребил провод. Трубку сняли только после десятого гудка. Сонный голос произнес:

— Институт Склифософского, приемный покой. Слушаю.

— Здравствуйте, — откашлявшись, начал Гудко. — Вас беспокоит старший лейтенант Гудко, уголовный розыск. Сегодня к вам поступил пострадавший с вокзала в Александрове. Могу я узнать о его состоянии?

— Вы родственник? — равнодушный голос не предвещал ничего хорошего.

— Нет, я же сказал, я из уголовного розыска, с Петровки, — для пущей важности добавил Гудко. — В интересах следствия мне требуется информация по пострадавшему.

— Звоните завтра, а лучше приезжайте. Сведения по пациентам по телефону не даем.

Гудко понял, что сейчас дежурная медсестра бросит трубку, и поспешил ее опередить:

— Гражданка, вы не поняли, — чуть повысив голос, начал он. — Сведения от вас требует лицо при исполнении служебных обязанностей, так что потрудитесь найти дежурного врача и выяснить, каково состояние больного. Жду три минуты и звоню в Минздрав!

Угроза возымела действие. Сонный голос уже не казался таковым, медсестра велела ожидать. Гудко услышал, как трубка ударилась о столешницу, а потом раздались звуки торопливо удаляющихся шагов, после чего наступила тишина. В ожидании ответа Гудко мысленно перебирал в голове события прошедшего вечера, пытаясь понять, что его разбудило. Мысль витала где-то рядом, но он никак не мог ее ухватить. И вот, когда ему показалось, что он вот-вот поймает мысль, трубка ожила, и медсестра более бодрым голосом сообщила:

— Пациент из Александрова все еще на операции.

— Каково его состояние? — ответ медсестры разочаровал Гудко, но он старался не поддаваться эмоциям.

— Пока трудно сказать. Врачи делают все возможное, — шаблонно отговорилась медсестра.

— Благодарю за помощь, — Гудко положил трубку.

«Итак, нам все еще неизвестно, выживет ли единственный свидетель. Интересно, успел ли капитан Абрамцев с ним переговорить? Эх, жаль, не догадался позвонить, когда вернулся из Александрова. Растяпа, — отругал Гудко сам себя. — Теперь дожидайся утра». Он поднялся, чтобы отнести телефонный аппарат на место. Из спальни родителей послышался голос матери:

— Олежка, чего колобродишь?

— Ничего, мама, все в порядке, — успокоил он мать. — Я уже ложусь.

Погасив свет, он вернулся в спальню, лег на диван, но еще долго не мог заснуть.

Утренний доклад в кабинете подполковника Семипалова начался ровно в семь. Первым держал отчет следователь Супонев. Он описал общую картину, сообщил сведения, полученные от носильщиков и начальника вокзала, но собственные соображения пока оставил при себе. Следующим к докладу приступил капитан Абрамцев. Его слушали с особым вниманием, информацией из больницы владел только он. Много времени доклад не занял, и подполковник, по привычке покряхтев, начал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Итак, подведем итоги. На данный момент мы знаем количество злоумышленников, и этот факт бесспорный. Далее мы знаем имя одного из преступников и кличку еще одного. Ни возраста, ни особых примет у нас нет, кроме того, что действовали преступники, одетые в военную форму. С такими сведениями розыск не начнешь, ориентировку по отделам не разошлешь. Специалисты определили тип оружия, из которого стреляли?

— Все данные с места преступления обещали подготовить к двум часам дня, — не поднимая головы, ответил следователь Супонев.

— Я говорил с криминалистами, на месте преступления множество отпечатков пальцев, — дополнил ответ капитан Дангадзе, — но на данный момент сложно сказать, будут ли среди них нужные нам.

— Об этом пока рано беспокоиться, — отмахнулся подполковник. — Сравнивать вам их все равно не с чем. А вот имена, которые во время беседы получил капитан Абрамцев, — это какая-никакая, а зацепка. Что планируете в связи с этим предпринять?

Вопрос снова ни к кому конкретно не адресовался, но ответил капитан Абрамцев.

— В первую очередь нужно встретиться с родителями Леонида Седых. Побеседовать с ними, выяснить, с кем общался пострадавший. Потом поговорить с людьми из окружения Седых, найти Ольгу и того самого Темика. Затем выяснить, что может означать слово «международка». Раз Седых так настойчиво повторял это слово, значит, оно имеет отношение к нашему делу.

— Логичный вывод, — похвалил Семипалов. — Что скажешь ты, Николай? — он обратился к следователю по имени.

— Надо ехать на Ярославский вокзал, — не поднимая головы, начал Супонев. — Пройтись по перрону, опросить носильщиков, торговок и других сотрудников вокзала. Сейчас сезон отпусков, но военные, как правило, не ездят на отдых в форме. Думаю, трое мужчин, одетых в военное, должны были привлечь внимание. Также необходимо побеседовать с сослуживцами жертв, с их родственниками и друзьями. Одним словом: стандартные процедуры, проводимые в начале любого расследования. До тех пор, пока не получим заключение экспертов, кроме стандартных процедур, нам ничего не остается.

— Что ж, для затравки и людей в форме хватит, — имея в виду вышестоящее начальство, заметил Семипалов. — А там, глядишь, свидетель заговорит. Кстати, сегодня кто-то интересовался, как его состояние?

— Я звонил в шесть утра, — Абрамцев выдвинулся вперед. — Операцию закончили только в четыре. Как мне сказал дежурный врач, с медицинской точки зрения все прошло успешно, насколько это вообще возможно. Однако радоваться рано: мозг слишком долго не получал кислорода, внутренние органы тоже, в любой момент они могут начать отказывать. Но даже если он очнется, велика вероятность, что мозг поврежден, и тогда польза от операции сведется к нулю.

— Они сообщат, когда он очнется?

— Обещали, товарищ подполковник. Кстати, родители Седых сейчас в больнице. Дежурному врачу удалось разыскать их через почтовую службу. Те приехали, как только узнали о случившемся.

— Хорошо. Будем надеяться, что это принесет пользу следствию, — не слишком радостно прокомментировал новость подполковник. — С ними нужно поделикатнее. Шутка ли, отправить сына во взрослую жизнь и в результате получить такое!

— Мы понимаем, товарищ подполковник, — за всех ответил Абрамцев. — Будем действовать очень деликатно.

— Что ж, тогда за работу… Дангадзе, Гудко — едете на вокзал, ищете свидетелей, — подводя черту под разговором, скомандовал подполковник. — Абрамцев — на тебе больница и окружение Седых. Выделяю вам служебный автомобиль на все время проведения расследования. Как вы им воспользуетесь — решайте сами. А ты, Николай, остаешься в отделе. Отправляйся к экспертам, пусть поторопятся с результатами экспертиз. Всем все понятно?

— Так точно, товарищ подполковник. Понятно, — вразнобой ответили оперативники. Супонев, как обычно, промолчал.

— Ладно, идите. Вижу, вам не терпится начать действовать, — невесело пошутил подполковник Семипалов. — О любых подвижках докладывать мне немедленно.

Оперативники гуськом вышли из кабинета начальника. Отойдя на приличное расстояние, Супонев повернулся к группе.

— Внесем небольшую корректировку, — заявил он. — Олег, Гия, вы, как и сказал подполковник, отправляетесь на вокзал. А в больницу мы с Иваном поедем вместе. Думаю, для одного там работы слишком много. Автомобиль забираем мы с Иваном, возможно, придется поездить по адресам друзей и родственников. Возражения есть?

Оперативники промолчали, они привыкли к тому, что следователь редко сидит в кабинете, как тому положено быть. Чаще всего он совмещал обязанности следователя и оперативного работника и собирал оперативные данные наравне со всей группой. Возможно, кого-то подобная расстановка сил и покоробила бы, но только не оперативников.

— Значит, разбегаемся, — после непродолжительной паузы заключил Супонев. — Иван, — обратился он к Абрамцеву, — спускайся вниз, я заскочу в лабораторию и присоединюсь к тебе.

Супонев рассчитывал не только побывать в лаборатории, но еще предупредить дежурного о встрече с носильщиками из Александрова, назначенной на час дня. В лаборатории, как и предполагал следователь, работа над уликами с места преступления только началась. Минут пять он потратил на то, чтобы проинструктировать экспертов, на что именно следует обратить внимание в первую очередь, после чего спустился на первый этаж. В этот день на проходной дежурил молодой лейтенант, которого перевели из районного отдела в Хамовниках. Со следователем Супоневым он не был знаком лично, но успел наслушаться о его педантичности, поэтому когда Супонев трижды повторил просьбу встретить свидетелей и лично проследить, чтобы те дождались приезда следователя, если тот вдруг опоздает, а потом потребовал сделать запись о своей просьбе, дежурный не удивился.

Покончив с делами в Управлении, Супонев вышел на улицу. Гудко и Дангадзе уехали на Ярославский вокзал, а капитан Абрамцев привалился к чугунному забору и лениво рассматривал пешеходов.

— Поедем на машине, — сообщил Супонев. — Если возникнет необходимость, разделимся.

Служебный автомобиль, рыжая «копейка» с синей полосой через оба бока 1970 года выпуска, стоял на парковке, принадлежащей Главному управлению. Вчерашний водитель, парнишка с рыжеватыми усами, стоял возле нее, опираясь на капот. Супонев направился к автомобилю. Завидев следователя, парнишка сделал пару шагов вперед.

— Здравия желаю, — поприветствовал он следователя. — Дежурный сказал, я снова с вами.

— Приятно слышать, — вежливо отреагировал Супонев и, помедлив, протянул руку. — Вчера мы не успели познакомиться. Следователь Николай Супонев.

— Лейтенант Желдаков Михаил, — водитель энергично потряс руку следователя.

— Ну а я капитан Абрамцев, — представился Абрамцев. — Раньше где служил?

— Вообще-то это мое первое место работы, — водитель смутился. — Но не переживайте, я свое дело знаю. С шести лет за баранкой.

— Это как так получилось? — скрывая улыбку, спросил Супонев.

— Отец на «зилке» работал, он меня и натаскал. Своей машины у него не было, а на служебных он почти тридцать лет отпахал.

— Похвально. Значит, ты, Михаил, потомственный водитель? — занимая место в машине, произнес Абрамцев.

— Зовите меня Миша, так привычнее, — предложил водитель. — А насчет потомственности: можно и так сказать. Машины я люблю, даже очень.

— Девок надо любить, — усмехнулся Абрамцев.

— Одно другому не мешает, товарищ капитан, — отшутился лейтенант. Заняв место водителя, он обратился к следователю: — Куда едем?

— В институт Склифософского. Дорогу знаешь?

— А как же! Я всю Москву вдоль и поперек по картам изучил, как только узнал, что меня на Петровку приняли.

— Вот и отлично. Трогай, Михаил, время — наш главный союзник. Он же и враг, смотря как им распорядиться. — Супонев пристегнул ремень безопасности. — Мысль уловил?

— Вас понял, товарищ следователь, — водитель повернул ключ зажигания, и машина тронулась с места. — Доставлю в лучшем виде.

До института Склифософского ехали в молчании. Водитель внимательно следил за дорогой, следователь Супонев ушел в себя, а капитан Абрамцев лениво наблюдал за водителем. На вид лейтенанту было не больше двадцати трех лет. Невысокий, рыжеволосый, курносый — он производил впечатление вчерашнего школьника. Озорной взгляд выдавал в нем любителя шуток, но тонкие усики, старательно разглаженные короткими пальцами, как бы заявляли — время шуток прошло.

Добравшись до института, водитель припарковал машину чуть в стороне от ворот. Супонев коротко поблагодарил и, приказав дожидаться их возвращения, вышел. Абрамцев последовал за ним. Попав в вестибюль клинико-хирургического корпуса, он направился прямиком к вахтеру. Предъявив удостоверение, попросил вызвать лечащего врача Леонида Седых. Вахтер поколдовал над кнопками телефона внутренней связи, и через десять минут Абрамцев и Супонев сидели в кабинете штатного хирурга и главврача, профессора Фалеева.

— Ситуация следующая, — едва услышав о цели визита, Фалеев перешел к делу. — Леонид Седых поступил к нам в весьма плачевном состоянии. Мы сделали все, что могли, но на данный момент ни о каких допросах не может быть и речи. Мальчик очень слаб. Он до сих пор подключен к аппарату искусственного дыхания, и вряд ли в ближайшие пару дней что-то изменится.

— Хотите сказать, говорить он не может? — опередив следователя, задал вопрос Абрамцев.

— Не только говорить, но и дышать. Он еще не приходил в сознание, его показатели все еще далеки от нормы, — хирург вздохнул. — Поймите, мальчику пришлось пережить девятичасовую операцию. Это не каждому под силу.

— Мы это понимаем, — Супонев перехватил инициативу в разговоре. — И благодарны вам за терпение. И за ваш самоотверженный труд.

— Ну что вы! Это моя работа, — зарделся Фалеев.

— Моему коллеге сказали, что вам удалось связаться с родителями пострадавшего, — Супонев сменил направление разговора. — Это так?

— Да, все верно, — хирург был благодарен следователю за то, что не стал развивать тему его самоотверженности. — И мать, и отец сейчас в комнате отдыха на первом этаже. Леонида поместили в реанимационную палату. Туда посетителям доступ закрыт, но ехать домой они наотрез отказались.

— Как вы считаете, они в состоянии общаться?

Профессор Фалеев ответил не сразу, Супонев терпеливо ждал. Наконец хирург поднял глаза на следователя и произнес:

— Не думаю, что это хорошая идея, — он замолчал, но понял, что следователь ждет объяснений, поэтому продолжил: — Мать на грани нервного срыва. Любой вопрос, любая мелочь может запустить механизм самоуничтожения. Ее психика может не выдержать дополнительного стресса. Вы это понимаете?

— А отец? — отступать Супонев не собирался.

— Его состояние не лучше, — признался хирург. — Скорее всего, он просто лучше скрывает свои эмоции.

— И все же нам необходимо с ними побеседовать, — Супонев протянул руку и коснулся плеча хирурга. — Вы можете сделать что-то, дать им какой-то препарат, приняв который они справятся с вопросами об их сыне?

— Вы имеете в виду успокоительные? — хирург невесело улыбнулся. — Все, что могли, мы им уже дали. Большая доза седативных препаратов может лишь навредить.

— Так как же быть? Произошло преступление. Жестокое, кровавое и бессмысленное. Трое убитых, и они имеют право на справедливое возмездие, как бы пафосно ни звучали мои слова. Леонид — единственная зацепка, но он не в состоянии говорить. Мы оказываемся в такой ситуации не впервой, и все, что мы можем сделать, это узнать необходимые нам сведения у всех друзей и родственников пострадавших. В том числе и у родственников Леонида. Это наша работа, и это наш долг перед обществом. Вы меня понимаете?

— Да, я вас понимаю, — медленно растягивая слова, проговорил Фалеев. — Пойдемте со мной, посмотрим, что можно сделать.

С момента нападения на почтовый вагон прошло четыре дня, а следствие не продвинулось ни на шаг. За это время были отпрошены десятки, а может, и сотни людей. На Ярославском вокзале удалось найти пару свидетелей, которые видели троицу в военной форме примерно в нужное время. Ни одному из свидетелей они не показались подозрительными, поэтому к ним не особо присматривались. Оба сошлись на том, что форма относится к сухопутным войскам, а вот знаки в петлицах не заметил ни один. Один заявил, что, увидев военных, подумал: парни только демобилизовались. Объяснить свои ощущения не сумел, потому что в тот момент не думал, что это важно, и деталей не запоминал. Оба заявили, что двое из солдат выглядели молодо, лет на двадцать, не больше. Третий — возрастом старше минимум на десять лет. И на этом все. Ни цвета волос, ни роста и телосложения.

Ни один из свидетелей не видел, садились ли военные в поезд. Тем более никто из них не заметил, чтобы они общались с сотрудниками почтового вагона. Члены семей погибших старались что есть силы, чтобы помочь следствию, но и они оказались бессильны. Впрочем, кое-какие соображения по поводу того, как преступники попали в вагон, подсказал родственник одного из сотрудников почтового вагона. Двоюродный брат Егора Демидовича Пашкова обмолвился, что его сын, племянник Пашкова, служит «срочную» в рядах Советской армии, и что Егор весьма уважительно относится к «служивым» и всегда рад им помочь. А коллеги-проводники нехотя признались, что время от времени солдатики, попавшие в стесненные обстоятельства (простыми словами — растратив деньги, полученные при демобилизации), просятся довезти их пару-тройку остановок, чтобы добраться до дома. Кое-кто, пренебрегая правилами, просьбы удовлетворяет.

В беседе с начальником погибших сотрудников выяснилось, что за «почтовыми» тоже такое водится, но нечасто. Как-никак на них материальная и моральная ответственность за сохранность почты. Он же объяснил значение слова «международка». На почтовом языке это означало получить груз из узлового почтового отделения, которое обрабатывает почтовые отправления, поступающие службами Аэрофлота из сопредельных государств, а также из дружественных СССР западных стран. В день нападения Егор Пашков с товарищами получили такой груз, о чем в журнале, найденном в вагоне, нашлась специальная отметка.

В окружении Леонида Седых отыскалось целых восемь девушек по имени Ольга, но ни одна из них никаким боком к делу не относилась. Подруга у Леонида была, но звали ее Светлана. Нашли и двух Артемов, одноклассников Леонида, но и их «притянуть» к делу не получилось. Что касается клички «Толстый» — таких ни в окружении погибших, ни в окружении пострадавшего не нашлось, несмотря на распространенность прозвища. К обеду понедельника оперативники находились на грани отчаяния, полагая, что раскрыть дело им не удастся. Оба выходных они потратили на беготню по городу и бесплодные разговоры с друзьями и родственниками пострадавших, и теперь чувствовали себя совершенно измотанными.

По этой причине обеденный перерыв в кабинете оперативников проходил тоскливо. Стол капитана Абрамцева располагался у окна, выходящего на площадь Дзержинского. На столе были разложены бумаги, относящиеся к текущему делу, но он на них не смотрел. Он наблюдал за перебранкой перед киоском «Союзпечать». Ее устроили покупатели, не поделив последнюю «свежую» газету, то ли «Известия», то ли «Правду». Через открытое окно до Абрамцева доносились лишь обрывки фраз. Женщина в мешковатом платье темно-синего цвета и с линялой тканевой сумкой на плече грубо толкала своего соперника в бок и при этом трубным голосом награждала его не слишком приличными эпитетами. Мужчина, низкорослый и настолько полный, что издалека казался похожим на шар, отбивался, как мог, и в громогласности женщине не уступал. Киоскер, защищенный хлипкой конструкцией из дерева и стекла, пытался их урезонить, но спор разгорался все сильнее.

— О чем задумался, Иван?

Голос капитана Дангадзе донесся откуда-то издалека. Абрамцев оторвал взгляд от окна и перевел на товарища. Дангадзе сидел верхом на стуле возле тумбочки с чайными принадлежностями и следил за работой кипятильника. Тот висел на краю литровой стеклянной банки, воздушные пузыри неспешно поднимались на поверхность, возвещая о том, что процесс кипячения подходит к концу.

— Вижу, вода закипает, — на вопрос Иван не ответил, но Дангадзе переспрашивать не стал.

— Сегодня шикуем, — сообщил он товарищу, — на неделе получил посылку от родни. Ты знал, что семейство моего дяди работает на чайных плантациях? Нет? Теперь знаешь. Так вот, мой дядя прислал мне «особый чай». Не ту солому, что упаковывают в бумажные брикеты на чайных фабриках и беззастенчиво именуют грузинским чаем черным байховым, а настоящие молодые листы вместе с листовыми почками, их еще называют типсами. Такой чай самый лучший. Двойная сушка, бережное хранение. Да что я рассказываю, подставляй стакан, сам все увидишь.

— Приберег бы такой дорогой гостинец для более удачных времен, — проворчал Абрамцев, но стакан достал и протянул Дангадзе.

— Нет, друг, ты не прав. Именно в такие тяжелые минуты и важен чай дяди, — Дангадзе достал жестяную коробочку: на голубом фоне в черном прямоугольнике, украшенном причудливыми завитушками, красовался красный ромб с фигурными ребрами и незатейливыми черными буквами «чай грузинский экстра». С наслаждением втянув ноздрями воздух, Дангадзе закатил глаза от удовольствия. — Непередаваемый аромат!

Он всыпал по паре щепоток в каждый стакан, залил кипятком из банки и, словно фокусник, набросил на стаканы полотенце из домотканой материи.

— Все, теперь ждем, — торжественно провозгласил он. — Я из столовой пирожки захватил. Качества не гарантирую, но голод утолить можно.

— С чем пирожки? — полюбопытствовал Абрамцев.

— С повидлом, — Дангадзе продемонстрировал кулек из коричневой промасленной бумаги. — Взял каждому по три. Олежка придет голодный, а его тут сюрприз ждет. Должен бы уже вернуться, как думаешь, Иван?

Абрамцев бросил взгляд на наручные часы. Эти часы ему подарила жена на тридцатилетие. Изготовленные на московском часовом заводе «Слава», в золоченом корпусе, на белом циферблате только четыре арабские цифры, вместо остальных золоченые черточки, что делало часы более стильными. Черный кожаный ремешок с золоченой застежкой мягко лежит на запястье. Не часы, а мечта. Стрелки показывали почти половину первого. «Дангадзе прав, Гудко должен бы вернуться. Что же его задержало?» Олег Гудко выпросил у Абрамцева разрешение съездить еще раз на Ярославский вокзал. Не то чтобы у него появилась какая-то зацепка, скорее как раз наоборот, потому что никаких зацепок не было и в помине. Возражать Абрамцев не стал, сидеть сиднем в кабинете и ему особой радости не приносило.

Криминалисты установили, что злоумышленники воспользовались охотничьим ружьем. По характеру ран без сомнения определили, что стреляли из обреза. На месте преступления были найдены металлические гильзы-патроны шестнадцатого калибра с самодельными войлочными пыжами. Предназначались они для стрельбы из гладкоствольного оружия. Из тела пострадавшего Ивана Громова патологоанатом извлек остатки самодельной пули, так называемого «жакана». Их отливали из свинца для охоты на крупного зверя. Приличной точности выстрела при использовании таких боеприпасов ожидать не приходилось, но зато убойная сила огромная. Такой пулей можно с пятидесяти метров уложить медведя, и даже если тому удается убежать от места подстрела, то недалеко. Смерть наступает от массивной кровопотери и вызванного ею шока. Что и произошло со всеми тремя убитыми.

Каким образом остался жив Леонид Седых, до сих пор оставалось загадкой. В сознание он так и не пришел, но состояние его врачи определяли как «стабильно тяжелое». Результаты электроэнцефалограммы (непонятная для непосвященных череда волновых пиков, записанная на бумажную ленту) давали надежду на то, что мозг парнишки не пострадал, но для оперативников это служило малым утешением. С каждым днем шанс напасть на след преступников становился все ничтожнее. За четыре дня преступники могли сбыть весь товар, забрать деньги, уехать на тысячи километров от Москвы и надолго залечь на дно.

Ситуация осложнялась тем, что произвести опись украденных вещей оказалось практически невозможно. Да, ценные посылки и бандероли содержали опись пересылаемых предметов, но почтовые работники не скрывали того факта, что зачастую отправитель указывает не все предметы или занижает ценность пересылаемого, а то и вовсе оставляет посылку без описи оценочной стоимости, чтобы сэкономить на оплате, ведь за ценность посылки приходится платить дополнительно. Да, какие-то предметы удалось идентифицировать, и оперативники разослали список украденных вещей (довольно короткий, если учитывать то, сколько посылок и бандеролей вскрыли преступники) по всем городам огромного Союза. Они надеялись, что если всплывет хоть один из украденных предметов, появится и зацепка.

— Опять задумался? Брось голову ломать, Иван. Пусть мозг остынет, тогда и решение быстрее найдется, — Дангадзе закончил «колдовать» над стаканами и успел разложить остывшие пирожки по тарелкам. — Принимайся за трапезу, друг. Знаешь, как в народе говорят? С голоду да холоду и петух не поет, а от тепла да сыта и курица кукарекает.

— И кто же из нас курица? — Абрамцев рассмеялся. С некоторых пор собирание пословиц и поговорок стало для Гии Дангадзе любимым увлечением. Он с азартом заядлого картежника собирал «крупицы народной мудрости» и даже завел для этого небольшой блокнот. Коллеги не уставали подтрунивать над увлечением товарища, но Дангадзе это не задевало и уж тем более не могло отбить охоту к увлечению.

— Может, ты, может, я, — Дангадзе улыбнулся. — Может, мы вместе. В любом случае поесть нужно. Голод не тетка, пирожка не поднесет. А вот Гия Дангадзе обо всем позаботится.

— Ладно, умник, давай свои пирожки.

Но поесть они не успели. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник Олег Гудко. Глаза его весело сверкали.

— Брюхо набиваете? — Гудко окинул взглядом накрытый стол. — Бросайте все, у меня новости — закачаешься!

— Неужто что-то нарыл? — выдохнул Дангадзе.

— Не просто что-то, а настоящую бомбу, — Гудко схватил с тарелки пирожок и откусил солидный кусок, густое повидло полезло наружу, он слизнул его языком. Подхватив стакан, сделал два глотка и довольно сощурился.

— Э, дорогой, мы так не договаривались, — Гия забрал стакан из рук Гудко. — Сперва дело, потом брюхо.

— Как скажешь, гражданин начальник, — Гудко подмигнул Дангадзе и засунул в рот вторую половину пирожка.

— Ты посмотри на него, Иван, — воскликнул Дангадзе в притворном возмущении. — Никакого уважения к старшему по званию.

— Пусть прожует, — улыбаясь, произнес Абрамцев. — Ему больше нашего новостями поделиться охота, так что никуда он не денется.

— Есть жуть как охота, — с набитым ртом объяснил Гудко. — Я по вокзалам да по почтовым отделениям такой аппетит себе нагулял!

— Дожевывай и докладывай по форме, — чуть строже произнес Абрамцев. — Нехорошо товарищей неведением томить.

Гудко быстро проглотил пирожок, запил двумя глотками чая и приступил к рассказу. Приехав на Ярославский вокзал, он начал с работы, которую оперативники выполнили еще четыре дня назад. Он ходил от одного работника вокзала к другому и задавал одни и те же вопросы. Он опросил всех: уборщиц залов ожидания, обвешанных тряпками и ведрами; дворников с метлами; буфетчиц, вкусно пахнущих сдобой; и, конечно, носильщиков. Поначалу отдачи от разговоров Гудко не видел. Работники вокзала, охочие до сплетен и сенсаций, с воодушевлением обсуждали происшествие, но практической пользы эти обсуждения не несли. Так, поболтать на досуге, обсудить чужие проблемы, осудить глупость человеческую и только.

Как ни странно, все, начиная с уборщиц и заканчивая бригадиром погрузочной бригады, сходились в одном: преступники, кем бы они себя ни выставляли, могли попасть в вагон только с разрешения старшего сотрудника почтового поезда, в данном конкретном случае, с разрешения Егора Демидовича Пашкова. По правилам, старший по вагону обязан находиться на платформе до самого отправления поезда и собственноручно закрыть двери тамбура, как только подадут сигнал к отправлению. В почтовом вагоне двери закрывались еще раньше, сразу после того, как получены все пересылочные единицы. Об этом знал любой, кто хотя бы полгода проработал в системе железнодорожных перевозок. Следовательно, проникнуть в вагон до отправления преступники могли только в том случае, если их туда впустил старший по вагону. Ведь не стали бы злоумышленники размахивать оружием на перроне, битком набитом любопытными пассажирами и нарядами вокзальной милиции?

Заключение казалось Гудко резонным: мало кто из преступников станет использовать оружие в столь многолюдном месте. К тому же он знал, что у Пашкова были причины личного характера в лице племянника, солдата срочной службы, чтобы, вопреки правилам, позволить трем солдатикам доехать до нужного места в почтовом вагоне, проявив тем самым к ним сочувствие. Но что в этом нового? Ничего. Пустые разговоры и пустая трата времени, Гудко это знал, но с вокзала все не уходил.

Прошло два часа бесплодных поисков, и Олег уже начал испытывать отчаяние, когда вдруг забрезжил луч надежды. Удача пришла в лице плюгавенького мужичка по прозвищу Дармоед. Кто и почему присвоил мужичку нелестную кличку, Гудко не интересовался, а вот идеей, высказанной вскользь Дармоедом, заинтересовался всерьез. На вокзале мужичок исполнял обязанности разнорабочего и, надо признать, от работы не увиливал. Нужно ящики для буфета разгрузить? Пожалуйста. На привокзальной площади бумажки-обертки собрать? Не проблема. Скамейки подкрасить, клумбы полить, вывеску протереть — да мало ли дел в солидной организации. И когда основные сотрудники сбивались с ног от наплыва работы, на помощь всегда звали Дармоеда.

А еще, как выяснилось, природа наделила Дармоеда уникальным логическим мышлением, любил мужичок все по полочкам раскладывать и концы с концами сводить. Эта его особенность вызывала массу насмешек со стороны окружающих, но именно она и сослужила службу старшему лейтенанту Гудко. Причем в тот момент, когда он готов был бросить свое неблагодарное занятие.

В этот момент он вел вялую беседу с двумя носильщиками и дворником. Они сидели в «летней» курилке, асфальтированной площадке четыре на четыре метра, отгороженной от перрона невысоким забором из бывших в употреблении труб, окрашенных белой и красной краской. В курилке стояли три лавки, подбитые доской-дюймовкой и также окрашенные масляной краской. Носильщики смолили «Приму», а дворник — «Памир».

Над головами струился дымок, языки ворочались лениво, Гудко крутил в пальцах деревянный спичечный коробок с невзрачной наклейкой, изображающей стелу города-героя Севастополя и гласящей, что продукция выпущена в честь тридцатилетнего юбилея Великой Победы, и почти не прислушивался к рассказу дворника. И тут позади Гудко зазвучал странный дребезжащий голос, а вскоре в поле зрения появился и его обладатель. Гудко с удивлением смотрел на это чудо природы. Несмотря на жару, мужичок был одет в теплое трико и шерстяную водолазку, локти и колени которых вытянулись от долгой эксплуатации. В руках он мял хлопчатобумажные рабочие перчатки, и, судя по их состоянию, работы им доставалось вдоволь.

— Доброго денечка, рабочий люд, — поприветствовал собравшихся мужичок.

— Здорово, Дармоед, — носильщики и дворник оживились. — Присоединяйся к нашей компании.

— Я бы рад, — с грустью в голосе произнес Дармоед, — да Клавка, будь она неладна, последнюю пачку в унитаз спустила.

— Снова с курением борется? — дворник подмигнул приятелям. — И когда только угомонится?

— И не говори, Фрол. От баб одни беды. Взять хотя бы мою Клавку: каких только ограничений за двадцать лет брака не придумала, а борщ готовить так и не научилась. Не борщ, а бурда.

— Вот-вот, одни беды, — поддержал Дармоеда Фрол. — Борщ бурда, так еще и покурить нельзя. Идем, Дармоед, ссужу тебя сигареткой. Подымишь, и жизнь слаще станет.

Уговаривать себя Дармоед не заставил, перемахнул через ограждение, взял обещанную сигарету, бережно размял в заскорузлых руках и сунул в рот. Не спрашивая, выхватил из рук Гудко спичечный коробок, достал спичку и, чиркнув о шершавое ребро, прикурил. Отдавая коробок, он поинтересовался:

— А вы, стало быть, уголовное начальство. С преступностью боретесь?

— До начальства мне далеко, — Гудко не стал преувеличивать свои заслуги, — но по мере возможности стараюсь бороться.

— К нам насчет почтового?

— Насчет него, — подтвердил Гудко.

— На Ленинградском уже были? — вопрос этот Дармоед задал так обыденно, у оперативника даже мысли не возникло, что благодаря этому вопросу расследование перейдет на очередной виток.

— Имеете в виду Ленинградский вокзал? — Гудко удивленно приподнял брови.

— Ну да, — Дармоед затянулся и, кивнув, выпустил клуб дыма прямо в лицо лейтенанту.

— Не был и не планировал, — Гудко помахал рукой, разгоняя дым.

— Странно, — протянул Дармоед, но больше ничего не добавил.

— Что в этом странного? — вопрос задал Фрол, и вид у него при этом, по мнению Гудко, был слишком настороженным.

— Да как же, — Дармоед аж сигарету опустил. — Там ведь «международка». Пашков оттуда целую тонну груза получил. Рассуждая логически, можно сделать предположение: мародеры те на навар от «международки» рассчитывали, а как они могли узнать о характере перевозок, если не от почтовых работников с «международки»? Точнее сказать, работниц…

— Что?! — Гудко чуть на месте не подскочил: и как такая простая мысль не пришла ему в голову? Как не пришла никому из отдела? Ведь верно! Международный почтамт располагался недалеко от Ленинградского вокзала, а он, в свою очередь, стоит на Комсомольской площади, рядом с Ярославским вокзалом.

— Утечка, говорю, могла произойти от сотрудников Международного почтамта. У нас ребята поговаривают, что вагон вез посылки из Болгарии, Польши и ГДР, а там, сами знаете, есть чем поживиться.

— Откуда у вас такие сведения? — с нажимом на слове «у вас», спросил Гудко.

— Так люди говорят, а я слушаю.

— Давай-ка, Дармоед, присядь поудобнее и расскажи товарищу милиционеру все, что слышал об этой самой утечке, — Фрол тяжелой рукой пригвоздил мужичка к скамейке. — Человеку надо помочь, ты меня понимаешь?

— Пусть слушает, коли охота, — легко согласился Дармоед и протянул руку за очередной сигаретой.

Гудко достал из нагрудного кармана пачку «Космоса» и выложил на скамью. К пачке сразу потянулись руки, и не только Дармоеда. Спустя двадцать минут рассказ был окончен, пачка опустела, а старший лейтенант Гудко с возрожденной надеждой и кучей ценных советов от короля логики Дармоеда мчался к зданию Международного почтамта.

На почтамте Гудко первым делом переговорил с начальницей. Дородная седеющая дама с рассыпающимися буклями на голове приняла оперативника благосклонно, но как только речь зашла об утечке информации о поступающих отправлениях, категорически замотала головой и напрочь отмела подобное предположение.

— Молодой человек, у нас государственная организация! Сюда отбор серьезнее, чем на олимпийские соревнования! Случайных людей у нас здесь просто нет и быть не может.

— Вы так уверены в своих сотрудниках, что готовы подтвердить их безупречность под присягой в суде? — расстроившись, выдал оперативник.

Дама сразу сникла, но от слов своих не отказалась. Да, заявила она, девушки иногда бывают легкомысленны, но только не в ее отделении. Гудко понял, что спорить бесполезно, и вытребовал разрешение пообщаться с сотрудниками на рабочих местах.

— Раз вы так в них уверены, не будет большого урона, если я с ними пообщаюсь, — заявил он, и дама с буклями скрепя сердце дала свое согласие.

Штат Международного почтамта насчитывал не один десяток сотрудников, но Гудко интересовали люди, работающие на сортировке и оформляющие документацию. Как и на Ярославском вокзале, он снова начал переходить от одной группы к другой, задавать вопросы и слушать рассуждения сотрудников всех мастей. Кое-кто с предположением Дармоеда соглашался, но таких оказалось слишком мало, чтобы получить хоть какой-то результат. Большинство сотрудников в один голос заявляли: никакой утечки не может быть, никогда и ни за что. Но даже те, кто допускал подобную вероятность, не называли ни одного конкретного имени. Даже случайно!

И все же Гудко повезло. Когда он беседовал с группой молодых сортировщиц, речь, как ни странно, зашла о женихах, потенциальных и реальных. Оперативника немного смущал тот факт, что его персону отнесли к категории потенциальных женихов и даже начали подбирать подходящую пару, но беседа шла так непринужденно, что он решил потерпеть в надежде услышать что-то полезное.

— Вы посмотрите повнимательнее, девочки, — смуглая кареглазая девица лет двадцати беззастенчиво разглядывала Гудко и комментировала своим подругам. — Уж если ему кто и подойдет, так это Наталья из второй смены. Пара будет — закачаешься.

— Да что ты, Оксана, она ему не по зубам, — услышав реплику подруги, девушки смущенно захихикали. — Она как гарпия, предвестница бури, а ему бурь и на службе хватает. Нет, Наталья, по моему разумению, ему больше бы Оленька подошла. Как думаете, девушки?

— Ольга из смежного? — третья девушка вступила в дискуссию. — Может, ты и права. Она тихая, спокойная. И домовитая, — последняя фраза адресовалась оперативнику. — Я как-то была у нее: дома чисто, уютно и пирогами пахнет. Пироги Ольгины просто объедение.

— Хм, возможно, ты и права, — внезапно согласилась Оксана. — Ольга бы идеально подошла. Да вот загвоздка, она уже себе выбрала пару.

— Точно, точно, — закивали девушки, соглашаясь со словами Оксаны. — Тут товарищу милиционеру не светит.

— А впрочем, попытаться стоит, — снова загорелась Оксана. — Организовать встречу, а там все будет зависеть от вашей настойчивости, товарищ милиционер.

— Боюсь, меня ваше предложение не привлекает, — Гудко улыбнулся, стараясь сгладить резкость слов. — На данный момент все мое время забирает работа.

— Фу, — фыркнула Оксана. — Какая скука! Если бы мы только о работе думали, то вам вообще не на ком жениться было бы.

— Опасаюсь, что могу вас разочаровать, но женитьба пока в мои планы не входит, — Гудко виновато улыбнулся. — Так что ваша Ольга может насчет меня не переживать.

— Да она и не станет, — выдал кто-то из группы девушек. — Все знают, что она по своему Темику сохнет.

У Гудко будто что-то щелкнуло в мозгу: «международка», Ольга, Темик. Вот же оно!

— По Темику? — Гудко изо всех сил старался сдержать эмоции, чтобы девушки не заподозрили неладное раньше, чем он выжмет из них все возможное.

— Ну да. Это она его так называет, а на самом деле его зовут Артем. Ольга с ним в школе училась. С тех пор по нему сохнет, а он с ней играет, — все это выдала миловидная блондинка, имени которой Гудко не знал.

— Что же вы ей об этом не скажете? — поинтересовался Гудко и обвел девушек озадаченным взглядом, когда его слова потонули в дружном смехе.

— Сказать Ольге, что ее Темик не имеет серьезных намерений? Вы смеетесь? — выразила общее мнение Оксана.

— Нет, я не смеюсь, — серьезно произнес Гудко. — И не понимаю, что в этом может быть смешного. Лично я обязательно сказал бы своему другу, если бы предполагал, что его невеста настроена несерьезно.

— Да перестаньте, — оборвала его Оксана. — Стал бы он вас слушать!

— Думаю, он бы прислушался к мнению друга.

— Ох, товарищ милиционер, какой же вы наивный, — Оксана театрально закатила глаза. — Да Ольга сама все знает, только отказывается верить. Этот ее драгоценный Темик даже при ней другим девушкам глазки строит. Подтвердите, девочки!

Девушки, соглашаясь, закивали, и на Гудко посыпался град историй, описывающих коварство Артема. Тут было все: от невинного флирта в форме подмигивания до неприличных объятий в тот момент, когда Ольга не могла видеть своего избранника.

— Очень странно слышать все это, — недоумение Гудко было искренним. — Зачем же она с ним встречается?

— Наверное, любовь, — выдала Оксана и мечтательно закатила глаза.

— А знаете, я ведь однажды пыталась намекнуть Ольге о недостойном выборе, — вмешалась в разговор та девушка, что первой упомянула о Темике. — Я рассказала ей о том, как ее женишок почти полчаса болтал с секретаршей Инночкой, пытался назначить ей свидание и даже один раз поцеловал. И знаете, что она мне ответила?

— Надеюсь, что узнаю, — ответил Гудко, когда понял, что вопрос задан не риторический.

— Она сказала, что я ей просто завидую или неверно сужу о Темике, оттого что знаю о его судимости! — торжественно выдала девушка.

— О судимости? — Гудко подался вперед. — Так избранник Ольги был судим?

— Она так сказала, — голос девушки зазвучал менее уверенно. — Подробностей я не знаю, но, кажется, его держали в тюрьме около полугода. Пьяная драка или что-то в этом роде.

— Милые девушки, вы даже не представляете, как помогли мне, — искренне произнес Гудко и быстро свернул разговор, не забыв выяснить фамилию Ольги.

Дальше оставались технические моменты. Вернуться к даме с буклями и выяснить домашний адрес Ольги Зотовой, так как в тот день была не ее смена. Судя по полученному адресу, проживала девушка довольно далеко от места работы, да и от здания Главного управления МВД на улице Дзержинского тоже не близко. Улица Херсонская располагалась в молодом, всего несколько лет назад образованном Черемушкинском районе, и добраться до него можно было на метро. Однако ехать одному, да еще не доложив, Гудко показалось неразумной идеей, поэтому, прежде чем предпринимать какие-то действия, он решил ехать на Петровку. Решение Гудко капитан Абрамцев одобрил.

— Эта Ольга Зотова — наша единственная зацепка. Молодец, Олег, — похвалил он Гудко. — Сейчас главное — не спугнуть девушку раньше времени. Так что берите машину, отправляйтесь с Дангадзе на улицу Херсонскую и доставьте Ольгу сюда. А я пойду к Супоневу и доложу о подвижках.

Дангадзе с сожалением отставил недопитый чай, подхватил Гудко, и вместе они вышли из кабинета. Рыжеволосый Миша скучал в автомобиле и новому заданию обрадовался не меньше Олега Гудко, который чувствовал себя героем дня. Узнав, куда следует ехать, Миша приуныл. Район этот он знал не слишком хорошо, но капитан Дангадзе, похлопав парня по плечу, заявил, что никаких сложностей не случится.

— Спросим дорогу у прохожих, — заявил он, устраиваясь в автомобиле.

Однако надежды капитана Дангадзе не оправдались. Приехав в нужный район, они быстро нашли Херсонскую улицу, а вот с поисками дома пришлось изрядно попотеть. Оказалось, что улица эта своеобразная. Во времена, когда земли еще не присоединили к городу, застройкой здесь занимались как бог на душу положит, и от этой вольницы дома на улице не стояли стройными рядами и не имели четкой нумерации. Улица изгибалась во всех направлениях, имела с десяток ответвлений и, по сути, улицей не являлась, занимая солидный «пятак» земли. Скорее это был район в районе, машина кружила на этом «пятаке», выбирая направление наугад, но всякий раз дом под номером сорок шесть не находили.

В итоге дом они нашли в самом центре «пятака», симпатичное строение в три этажа и с двумя подъездами. Он прятался в тени здания с вывеской «Средняя школа № 15», во дворе которого, несмотря на летний период, крутилась детвора. Дети-то и подсказали водителю, где искать пропажу. Миша подогнал машину к первому подъезду, заглушил мотор и отрапортовал, что задача выполнена. Капитан Дангадзе, а за ним и Гудко, вышли из машины и направились к подъезду. Лавочки возле дома не пустовали, появление оперативников привлекло внимание местных кумушек, и они принялись перешептываться, наблюдая за незнакомцами.

— Здравствуйте, уважаемые, — подходя ближе, обратился к ним Дангадзе. — Погода нынче хорошая.

— Погода что надо, — закивали женщины. — Воздухом подышать самое время.

Одна из женщин привстала со скамейки и чуть выдвинулась вперед, чтобы переключить внимание Дангадзе на себя.

— В гости к кому-то или по делам? — поинтересовалась она. — Что-то не припомню, чтобы вы раньше приезжали.

— Нет, не приезжали, — подтвердил Дангадзе. — Память у вас отличная, позавидовать можно.

— Мне как домоуправу положено иметь отличную память, — женщина на лесть не поддалась. — Времена неспокойные, так что бдительность не бывает лишней. Приедут вот такие молодчики вроде вас, по двору пошастают, а потом выясняется, что в соседнем доме квартиру ограбили. Заметьте, в соседнем, а не в нашем. Мы такого не допускаем, знаете ли.

— Ого, да у вас готовая народная дружина, — снова похвалил Дангадзе. — И дежурства несете?

— А как же! У нас все строго, — женщина перевела взгляд с Дангадзе на Гудко. — А что же ваш товарищ такой тихий? Или его здороваться не научили?

— Молод еще, стесняется, — с видимым удовольствием произнес Дангадзе.

— Так научите, — посоветовала домоуправ и, потеряв к Гудко интерес, повторила: — Так вы к кому-то из нашего дома или из соседнего?

— Видимо, из вашего, — Дангадзе сверился с адресом. — Это ведь дом сорок шесть по улице Херсонской?

— Все верно, он самый, — кумушки снова закивали.

— Значит, мы на месте. Не подскажете, Ольга Зотова сейчас дома?

Вопрос Дангадзе заставил женщин переглянуться, а взгляд, которым одарила оперативников домоуправ, буквально в одно мгновение из заинтересованного превратился в подозрительный.

— В чем дело? Я что-то не то спросил или вы не знакомы с девушкой по имени Ольга Зотова?

— Для чего она вам? — домоуправ скрестила руки на груди, из чего Дангадзе сделал вывод, что никакой информации из нее он не выудит.

— Да так, по работе, — неопределенно ответил он.

— По работе? Заливай кому-нибудь другому, — грубовато произнесла домоуправ. — С чего бы вдруг ее в выходной с работы дергать стали? Да еще машину посылать! Весь двор из-за вас выхлопными газами провонял.

— Там накладка вышла, в смене людей не хватает, вот нас и попросили за Ольгой съездить, — вступил в разговор Гудко. — Сама Таисия Павловна просила, а ей разве откажешь. Вы нас простите за беспокойство. Мы только Ольгу заберем и уедем.

Он не стал дожидаться, какова будет реакция на его заявление, ухватил Дангадзе за ремень и потащил к подъезду. Когда они скрылись от настороженных глаз женщин, Дангадзе вырвался из цепких пальцев оперативника и негромко спросил:

— Таисия Павловна — так зовут начальницу Ольги?

— Понятия не имею, как ее зовут, — признался Гудко. — Назвал первое попавшееся имя, и все. Так доверия к истории больше.

— Вот ты жук, — Дангадзе рассмеялся. — А история получилась что надо. Главное, что не нужно будет ничего объяснять, когда Ольгу к машине поведем.

С этими словами он поднялся на второй этаж и позвонил в квартиру под номером шесть. На звонок дверь открыла седенькая старушка лет семидесяти. Она смотрела на оперативников подслеповатыми глазами и явно не собиралась задавать вопросов.

— Здравствуйте. Ольга Зотова здесь проживает?

— Чего? Кого вам?

Дама оказалась еще и глухой. Дангадзе пришлось трижды произнести имя девушки, прежде чем старушка его расслышала. Зато когда расслышала, новых вопросов не задавала. Вместо этого она жестом пригласила их войти. Когда дверь за оперативниками закрылась, старушка крикнула, вызывая Ольгу. Голос у старушки оказался на удивление громким и сочным. На ее крик из спальни, расположенной в конце длинного коридора, вышла симпатичная девушка. Темные волосы свободно спадали на плечи и ниже, доходя почти до бедер. Челка закрывала лоб. Полные губы улыбались приятной улыбкой, но при виде незнакомцев улыбка тут же пропала.

— Что происходит, бабуля? — обращалась девушка к старушке, но смотрела только на мужчин.

— К тебе пришли, — заявила старушка и неспешно скрылась на кухне.

— Ко мне? — удивление девушки возросло, а в глазах заплескалась тревога.

— Ольга Зотова? — официальным тоном произнес Дангадзе и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Здравствуйте. Мы из милиции. Капитан Дангадзе.

— Старший лейтенант Гудко, — вслед за товарищем представился Гудко.

— Из милиции?

— Да, уголовный розыск, — добавил Дангадзе и, достав из кармана удостоверение, раскрыл, предъявляя девушке.

Ольга на красные «корочки» даже не взглянула. Рука метнулась вверх, легла на горло, во взгляде появилась тревога.

— Вы по поводу Артема? — чуть запнувшись, спросила она.

— Какого Артема? — Дангадзе решил поймать девушку и выяснить фамилию Артема, пока она не поняла, что ее парень крупно влип.

И девушка попалась.

— Артема Юрченко, — простодушно ответила Ольга. — С ним что-то случилось?

— Почему вы решили, что речь пойдет об Артеме? — вступил в разговор Гудко. Уловка Дангадзе сработала, и он был доволен тем, как развиваются события.

— Не знаю. Вы сказали «из милиции», и я подумала…

Внезапно Ольга смолкла, вероятно, сообразив, что не стоит говорить слишком много.

— О чем вы подумали? — Дангадзе перехватил инициативу.

— Ни о чем я не подумала, — теперь в голосе Ольги зазвучал вызов. — И вообще, у меня нет времени играть в загадки. Говорите, зачем пришли.

— Зачем так грубо? Вежливость еще никому не навредила, — с нажимом произнес Дангадзе. — Или вы чувствуете за собой вину, поэтому и перешли в оборону? Некрасиво получается.

— Красиво или некрасиво — мне все равно, — Дангадзе девушке явно не понравился. — Или говорите, зачем пришли, или уходите. Мне нужно следить за бабулей, а вы попусту тратите мое время.

— Вы угадали, Ольга, мы здесь из-за Артема, — Гудко подумал, что не стоит сразу настраивать девушку против себя, и постарался, чтобы фраза прозвучала дружелюбно.

— С ним что-то случилось?

Гудко и Дангадзе переглянулись. Что лучше сказать? Как поступить в такой ситуации? Играть в открытую или повременить с откровенностью? Дангадзе чуть заметно пожал плечами, и Гудко понял: капитан отдает решение на его усмотрение. Как ни хотелось Гудко получить информацию быстрее, он понимал, что не все так просто. «Все, что у нас есть, — это только подозрения. Всего лишь подозрения», — пронеслось в голове, и он принял решение: рано выкладывать карты на стол, нужно доставить Ольгу в Управление, а там пусть следователь решает, какие вопросы задавать и когда сообщать о подозрениях.

— Вам лучше проехать с нами, — все так же мягко произнес Гудко. — Это не займет много времени. Если вам нужно покормить бабушку или сделать что-то еще до отъезда, мы подождем.

Дангадзе скосил на товарища глаза, в которых читался вопрос, но Гудко сделал вид, что не заметил. Он продолжал смотреть на девушку и надеялся, что она не потеряет к нему доверия.

— Скажите мне, что произошло? Если с Артемом беда, почему вы приехали ко мне? Почему не обратились к его матери? — девушка нервничала все сильнее. — Я не понимаю, что могло случиться?

— Когда вы видели Артема в последний раз? — Гудко понял, что как-то объясниться все равно придется, иначе Ольга и с места не сдвинется.

— В последний раз? — Ольга снова схватилась за горло и растерянно заморгала. — Он что, умер?

— По-моему, мы не с того начали, — внезапно заявил Гудко, игнорируя вопрос Ольги. — Скажите, вы давно знакомы с Артемом? Кажется, вы вместе учились в школе. В одном классе?

— Да. Нет. Не всегда, — Ольга запнулась, но продолжила: — Он учился на год старше меня, но потом оказался в моей параллели. Вместе мы проучились только восьмой класс. Потом я поступила в ПТУ, учиться на почтальона, а он… он пошел работать.

— Но общаться вы не перестали, — Гудко пытался подтолкнуть Ольгу к продолжению рассказа.

— Не перестали.

— Ольга, простите мне нескромный вопрос: вы с Артемом — пара?

— Нет, что вы! — Ольга замахала руками. — Мы просто друзья. Иногда он заходит в гости. Иногда вместе ходим в кино или прогуляться, вот и все. Это совсем не то, что вы могли подумать. Мы ведь живем практически в одном дворе, вот и общаемся.

— Правда? — Гудко пожал плечами. — Мне сказали, между вами очень близкие отношения. Возможно, ошиблись.

— Кто сказал? Бабки у подъезда?.. Нашли кого слушать, — Ольга вспыхнула. — Подумаешь, поцеловались пару раз, а Купчиха увидела и растрезвонила на всю Москву.

— Встречаться с молодым человеком — дело не предосудительное, — проговорил Гудко. — Артем вам явно нравится. Что плохого в том, чтобы называться его невестой?

— Да все из-за прошлого Артема, — Ольга, казалось, позабыла, что говорит с сотрудником милиции, и стала более откровенной. — Эта Купчиха его терпеть не может, потому что он в колонии сидел. Но ведь он искупил вину! Он окончил школу, нашел работу, а прошлое… так куда от него денешься?

— Действительно некрасиво со стороны Купчихи осуждать человека, когда уже и закон его простил, — посочувствовал Гудко. — К тому же правонарушение было незначительным. Кто в подростковом возрасте не влипает в истории? То подрались, то прихватили то, что плохо лежит. Да мало ли как сглупить можно?

— Вот и я об этом всем твержу! — Ольга благодарно улыбнулась оперативникам. — Это же когда было? Артему тогда еще пятнадцати не исполнилось! Конечно, мальчика жалко, но ведь и он виноват не меньше. Зачем в драку полез? Зачем спровоцировал конфликт? Он виноват в своей смерти не меньше, да только у нас мертвых не судят.

Услышав слова Ольги, Гудко едва сдержался, чтобы не показать, насколько ошарашен ее заявлением. Убийство? В пятнадцать лет? Дангадзе также не ожидал такого поворота в разговоре. Он подумал, как бы Гудко, опыта у которого в подобных делах было явно меньше, чем у капитана, не сморозил глупость, тем самым спугнув девушку, которая наконец-то разоткровенничалась, и снова вступил в игру.

— Где работает Артем? — уводя разговор от скользкой темы, спросил он Ольгу.

— Он… Я точно не знаю. Что-то связанное с перевозкой товаров, — Ольга в очередной раз замешкалась с ответом, из чего Дангадзе сделал вывод, что девушка скрывает правду.

— Водитель или экспедитор? — Дангадзе сделал вид, что поверил Ольге.

— Скорее экспедитор, — Ольга подсказке обрадовалась. — Водительские права он еще не получил, но собирается.

— Долгосрочные планы — это хорошо, — одобрил Дангадзе.

Ольга кивнула и задумалась. Взгляд ее стал отстраненным, словно она находилась далеко-далеко от узкого коридора, от оперативных работников и в целом от мирской суеты. Какое-то время в квартире стояла тишина, нарушаемая лишь тихим звоном (старушка на кухне мешала сахар в керамической чашке), затем взгляд Ольги прояснился, она по очереди посмотрела на оперативников, а потом вдруг разрыдалась. Оба, и Гудко и Дангадзе, от неожиданности растерялись сильнее, чем когда услышали, за что Артем был лишен свободы.

— Послушайте, я не понимаю, — всхлипывая, начала Ольга. — Вы пришли ко мне, чтобы что-то узнать про Артема, но не задали еще ни одного вопроса. Я теряюсь в догадках, нервничаю, пытаюсь предположить, что же случилось. Зачем вы меня мучаете?

Речь ее прерывали всхлипывания, руки тряслись, глаза успели слегка припухнуть. Гудко первым взял себя в руки. Он достал из кармана носовой платок и протянул Ольге.

— Возьмите платок, вытрите глаза, — попросил он.

Девушка послушно взяла платок, вытерла мокрое от слез лицо, зажала его в кулаке и вновь обратилась к Гудко.

— Скажите, Артем жив?

— Да. Он жив, — после непродолжительной паузы ответил Гудко и быстро добавил: — Послушайте, я не уполномочен сообщать вам о причинах, которые привели нас в ваш дом. Но я могу отвезти вас к тому, кто сможет все объяснить.

— Правда? Вы говорите правду? — Ольга вгляделась в глаза Гудко и сама ответила на свой вопрос: — Да, вы говорите правду. Только вы думаете, что мне не понравится то, что я услышу.

Гудко промолчал. Ольга вернулась в комнату, подхватила сумочку, вновь вышла в коридор и решительно произнесла:

— Я готова ехать. В любом случае, находиться в неведении всегда гораздо хуже, чем знать правду.

Виновник переживаний Ольги Зотовой, Артем, сидел в прокуренной кухне крохотного столетнего домишки, расположенного в захудалой деревне (названия которой он не собирался даже запоминать) на самой ее окраине. Перед ним на столе, покрытом цветастой клеенкой, затертой до такой степени, что невозможно было определить первоначальный цвет, стояла бутылка водки и граненый стакан. На щербатой глиняной тарелке лежал ломоть хлеба, кусок вареной колбасы с вкраплениями жира и два зубчика чеснока. Рядом лежала мятая пачка сигарет «Ява» и коробок спичек. Пепельницей служила пустая банка из-под консервированной рыбы. С промасленной этикетки на Артема смотрела здоровенная рыбина.

Настроение у Артема оставляло желать лучшего, но пробка-бескозырка на бутылке «Русской» еще оставалась на месте. Надолго ли? Однозначно нет. В соседней комнате, на кровати, накрытой тощим полосатым матрасом и войлочным армейским одеялом, спал Толстый. Его переливчатый храп звенел на весь дом. Артем считал его тупым и бесполезным созданием, но в этот момент дико, до кожного зуда, завидовал ему. Как он может спать, когда вся жизнь пошла под откос? Как так получается, что такой тупой дегенерат, как Толстый, всем доволен и наслаждается жизнью, тогда как он, примерный ученик, некогда подающий надежды, готов выть от отчаяния?

В этой дыре Артем обитал с тех самых пор, как вместе с дружками покинул почтовый вагон. Впрочем, покинул — громко сказано. Артему казалось, что он все еще там, в душном вагоне с грудой развороченной почты и трупами, лежащими поверх оберточного материала. Ему не нужно было закрывать глаза, чтобы перед мысленным взором встала кровавая картина. Глаза убитых следили за ним днем и ночью, не давая расслабиться, получить удовольствие от хорошего «куша».

Черт, куш оказался по-царски богатым, тут не поспоришь. Но что толку, если радости от него голый ноль? Он не мог воспользоваться своим правом потратить деньги, и не только из-за навязчивых видений, которые изматывали его уже четыре дня. Нет, не только из-за этого. Такой приказ он получил от «старшего товарища»! Он и Толстый, да только его приятелю на это было наплевать. Его и в захолустной деревушке все устраивало. Все, что нужно было от жизни Толстому, так это чтобы выпивки было вдоволь, табачок покрепче да покладистая девка, готовая за пачку печенья ублажать его десять часов кряду. Но он, Артем, на такие условия не подписывался. Нет, не об этом он мечтал, когда выкладывал о том, какую шикарную наводку дала ему Ольга. И в первую очередь он не рассчитывал вместо простого ограбления получить «мокруху».

«Паскудство! Паскудство! Будь проклят тот день, когда я связался с Толстым», — Артем мысленно проклинал сложившиеся обстоятельства, и от этого тоска накатывала еще сильнее. Его душила злость! Он злился на Толстого за то, что так подставил его с «крутым авторитетом». Злился на «авторитета» за то, что вынужден был подчиняться ему. Злился на необходимость прозябать в этой дыре, когда Москва со всеми ее соблазнами и привилегиями всего в каких-то тридцати километрах. Но нет, он вынужден сидеть здесь и слушать храп этого ублюдка! И зачем только он с ним связался? Ведь знал же, что ничего хорошего из этого не выйдет.

С Толстым он познакомился в колонии, куда его привела длинная цепочка событий, которые сам он называл паршивым стечением обстоятельств. Первым и, наверное, ключевым обстоятельством стала смерть отца. Внезапная, скоропостижная, а потому совершенно бессмысленная. Тромбоз глубоких вен, так сказал лечащий врач после вскрытия. Паршивый тромб оторвался и закупорил легочную артерию. Самое смешное, что причиной заболевания оказалась недолеченная простуда. Всего лишь простуда. Она спровоцировала инфекцию, которая привела к загустению крови и образованию тромбов. Что вызвало отрыв тромба, выяснить не удалось, да это и не важно. Важно то, что он, Артем Юрченко, в десять лет остался без отца. Семья лишилась кормильца, опоры и стержня, и пережить эту трагедию оказалось не под силу ни ему, ни его матери.

Сколько раз, лежа без сна на казенной кровати, он размышлял над превратностями судьбы. Сколько раз твердил себе, что, если бы не обстоятельства, он никогда бы не оказался в этом месте. Искал ли он себе оправдания? Разумеется, да. И находил их с легкостью. Что взять с него, незрелого подростка, если даже его мать не сумела перестроиться, наладить их жизнь и быт? О да, поначалу она старалась… месяца три. А потом начала пить. Сначала понемногу, так, чтобы он не замечал. Пару-тройку рюмок по выходным. Затем пары рюмок стало мало, и счет пошел на бутылки. Потом и выходных стало мало. Когда она начала попивать в пошивочном цеху, где трудилась с восемнадцати лет, коллеги забили тревогу, но было слишком поздно. К тому времени, когда ее погнали с работы, она успела превратиться в законченную алкашку. Потеря работы лишь усугубила ситуацию. Через год после смерти отца, на ее годовщину, она сидела в туалете, обнимая унитаз, а какой-то полупьяный мужик, которого она приволокла неизвестно откуда, пытался учить Артема уму-разуму с помощью армейского ремня. В тот день его детство закончилось и начался период выживания.

Ближе к тринадцати годам он окончательно забил на учебу и переползал из четверти в четверть только благодаря жалости учителей, которые сочувственно относились к его ситуации. Их жалость была ненавистна Артему, и чем больше они проявляли сочувствия, тем хуже он себя вел. Мать, а следовательно, и он, довольствовалась тем, что приносили ей мужики. С каждым месяцем они становились все более мерзкими и уже мало походили на людей. Один из таких мужиков научил Артема воровать так, чтобы не попадаться. После этого его жизнь стала более сносной, по крайней мере, сытнее. Пару-тройку раз он попадался и оказывался в ментовке, но и там находились «сердобольные», готовые дать ему шанс исправиться.

А потом произошел тот случай, после которого сочувствие к нему испарилось, как роса на солнце. Тот день он помнил в точности до мелочей. Помнил, как вышел из дома, намереваясь пойти в школу. Приближался конец четверти, и следовало хотя бы появиться в классе, чтобы классный руководитель, Зинаида Андреевна, не заявилась домой, желая побеседовать с матерью. На улице шел снег, пушистые хлопья сыпались с неба, и это было красиво. Сказочно красиво. Он спустился с крыльца и поднял голову, подставив снегу лицо. Снежинки, такие хрупкие и казавшиеся волшебными, опускались на щеки, нос, лоб, ложились на ресницы и тут же таяли.

Он вспомнил, как однажды отец повез его в лес. Был такой же чудесный, снежный денек. Они долго ехали на электричке, и он помнил, как сидел у окна, смотрел на открывающийся вид и не думал ни о чем. На душе было приятно и как-то щекотно. Почему он вспомнил об этой поездке именно сегодня? Он не вспоминал об отце уже очень давно, заставил себя не вспоминать. Потому что было слишком стыдно за себя, а особенно за мать. Нет, об отце лучше не думать, так он решил. Забыть раз и навсегда! Так проще. Но сегодня можно сделать исключение, слишком замечательный день. Как раз такой день, в который можно расслабиться и просто насладиться покоем.

В школу он пришел рано, в пустых коридорах никого не было, кроме уборщицы, сварливой тетки Маруси, которая не упускала возможности погонять учеников мокрой тряпкой. Но сегодня и тетка Маруся была настроена на лирический лад. Заметив на лице Артема блаженную улыбку, она улыбнулась в ответ и даже произнесла что-то, соответствующее ситуации. Мол, погода царская, или что-то в этом роде. Артем быстро снял поношенную куртку, повесил ее в раздевалке, закинул на спину мешок со сменной обувью и, сунув под мышку портфель, начал подниматься на третий этаж в класс, где по расписанию должен был проходить урок русского языка. Двигался он не спеша, времени до начала урока оставалось много, и спешить необходимости не было.

Он успел подняться на четыре пролета и уже занес ногу, чтобы поставить на очередную ступеньку, когда услышал голоса. Группа подростков стояла в пролете между вторым и третьим этажами и довольно громко обсуждала какую-то тему. Артему не хотелось ни с кем встречаться. Только не сейчас, когда жизнь за многие месяцы впервые его радовала. Он остановился в раздумье. Что делать: идти дальше или тихонько развернуться и дождаться звонка в раздевалке? Похоже, подростки не слышали, что кто-то поднимается, так почему бы не уйти? Продлить блаженное состояние хотелось до невозможности, но что, если они все же услышали его шаги? Что, если кто-то из них, свесившись через перила, увидит, как он трусливо убегает?

И тут он услышал, о чем они говорят. Того, кто завладел вниманием подростков, он узнал по голосу. Саша Пимкин, его сосед по дому. Истории Пимкина редко вызывали интерес одноклассников, и то, что сейчас он оказался в фокусе внимания ребят, являлось исключением из правил. Голос его звучал возбужденно и слегка нервно. Пимкин изо всех сил старался, чтобы тот звучал небрежно, но выходило у него не очень. Второй голос (Артем тоже его узнал, но не сразу, а когда исправить что-то было слишком поздно) принадлежал старшекласснику, Валентину Обортышеву. Мерзкий тип, кляузник и подлипала, который всегда крутился в окружении младших школьников, потому как добиться уважения у сверстников у него не получалось. И эти мерзавцы обсуждали не кого-то, а его, Артема. Вернее, не совсем его.

— Что-то мне подсказывает, что ты брешешь, — выдал Валентин в ответ на заявление Пимкина, которого Артем не расслышал.

— А вот и нет! Зуб даю.

Артем услышал характерный щелчок, это Пимкин дернул ногтем большого пальца здоровый зуб. Обортышев рассмеялся.

— Прощайся с зубом, Пимкин, потому что я тебе все равно не поверю. Согласны, пацаны?

Пацаны загудели, соглашаясь с Обортышевым. Пимкин возвысил голос, чтобы заглушить гул.

— Говорю тебе, она спит со всеми подряд! Сам видел, как она тащила в дом того пьянчугу из винного магазина. Сама в стельку, он в говно. Думаешь, они на кухне чаи распивали?

— Мало ли кого она домой тащила, — подзадоривал Обортышев. — Может, и не чаи, но, чтобы доказать то, о чем ты говоришь, этого мало.

— Да в нашем дворе об этом все знают. Кого хочешь спроси, тебе любой скажет: мать Юрченко — дешевая подстилка. Она и тебе даст, если ты ей пузырь «красненькой» притащишь.

Еще до того, как Пимкин произнес его фамилию, Артем понял, о ком идет речь. Он весь окаменел, спазм сдавил горло, ноги налились свинцом. Вот оно! То, чего он так боялся. О ней начали судачить не только во дворе, но и в школе. В ушах зашумело, и сквозь этот шум он вновь услышал голос Обортышева.

— Если так, чего же ты сам к ней не подкатишь? Или не интересно, что там у нее между ног?

— И подкачу, — неожиданно для самого себя заявил Пимкин. — Через неделю у меня день рождения, мать обещала пять рублей на аквариум подарить. Куплю бутылку «Агдама» за два двадцать, еще и на рыбок останется.

Вот тут у Артема крышу и снесло. В три прыжка он взлетел на один пролет и набросился на Пимкина как ястреб. Первым же ударом повалил его на холодные мраморные плиты пола. В таком положении махать руками оказалось не слишком удобно, и он, схватив мерзавца за лацканы школьного пиджака, принялся долбить его тупой башкой о плиты. Подростки, включая переростка Обортышева, впали в ступор. Никто из них даже не попытался оттащить Артема от его жертвы, пока не стало слишком поздно. После восьмого или десятого удара Артем почувствовал, что Пимкин обмяк и больше не пытается сопротивляться. Это слегка охладило пыл. А потом он увидел его глаза: пустые, безжизненные, совершенно остекленевшие, они смотрели мимо Артема, куда-то в такую далекую даль, которой простым смертным видеть не дано. Артем разжал ладони, поднялся с пола, отряхнул форму и начал медленно спускаться вниз. Когда он дошел до площадки второго этажа, то услышал растерянный голос Обортышева:

— Пацаны, он его что, кокнул?

И тогда Артем побежал. Он не заглянул в раздевалку, чтобы забрать куртку. Бросил и портфель, и мешок со сменной обувью. Вылетел в спортивных кедах и форменном костюме на школьное крыльцо. Позади за спиной звенел звонок, в школе начинался обычный будний день. Только для него, Артема Юрченко, день больше никогда не станет будничным и обычным. Он это понимал, как и то, что минуту назад совершил нечто ужасное. Подгоняемый страхом, а быть может, стыдом, он промчался через школьный двор и выбежал на улицу. У ворот его попытался остановить какой-то прохожий, решивший, что сейчас самое время вразумить подростка и прочитать ему лекцию о том, как следует одеваться зимой. Артем стряхнул его руку с плеча и побежал дальше. Мимо мелькали дома, магазины, парки с заснеженными скамейками, дороги и перекрестки, а он все бежал, бежал, бежал…

Очнулся он в подвале жилого дома, сидя в обнимку с трубой отопления. Он не помнил, как попал сюда, не понимал, сколько прошло времени, не знал, который час и даже какой день. В подвале пахло сыростью и плесенью, но здесь было тепло, уютно и безопасно. Здесь можно было не думать о том, что ждет впереди. Пальцы на руках и ногах пронзали иголки (то ли отсидел, то ли отморозил), желудок свело от голода, и он не имел ни малейшего представления, что делать дальше.

В подвале он прожил шесть дней, ровно столько времени потребовалось милиции, чтобы обнаружить его логово. Дальше события разворачивались до банального просто: он признал вину, не мог не признать, слишком все было очевидно. Через полтора месяца его осудили (как сказал его адвокат, статью для него выбили самую щадящую, и все же она потянула на год колонии), и он оказался за решеткой. Толстый стал первым, кого он встретил в своей новой реальности. Видимо, поэтому их знакомство (язык не поворачивался назвать отношения дружбой) продолжилось и на воле.

Толстый ему не нравился. Тупой, ограниченный, он постоянно влипал в неприятности. Люди, авторитетные в преступных кругах, его не слишком уважали, но благодаря «дуровой» физической силе постоянно пользовались его услугами и взамен давали покровительство. За время отбывания наказания у Артема не раз возникали проблемы из-за Толстого, и когда его выпустили на шесть месяцев раньше назначенного срока по одной из амнистий для малолетних преступников, он был рад избавиться от прилипчивого и невезучего приятеля. Но оказавшись на свободе, Артем понял, что прежние друзья-товарищи теперь ему вовсе не товарищи. Он стал отщепенцем, «сидельцем» и нежелательным окружением.

Поначалу он пытался как-то исправить положение. Кое-как он окончил школу, поступил в ПТУ по специальности «механик», вечерами ездил по вокзалам в поисках поденной работы. Разгружал вагоны на пару с пьянчугами, отмывал заблеванные перроны и загаженные привокзальные туалеты и получал за это гроши. Так продолжалось около года, а потом его выперли из училища. Работа по ночам не способствовала успеваемости, он нахватал слишком много неудовлетворительных отметок и получил то, что, по мнению наставника, старика сталинской закалки, заслужил.

Именно тогда он плюнул на все и начал приспосабливаться к жизни вне общества. Без друзей, без родни, без связей. Снова начал воровать, и теперь уже гораздо осмотрительнее. Ушел из дома матери и перебрался к буфетчице с Павелецкого вокзала. Жила она в частном доме, никогда не была замужем, но страстно об этом мечтала. Почему-то она решила, что Артем идеально подойдет на роль мужа. Нужно только подождать, пока он дорастет до возраста, в котором разрешается регистрировать отношения в загсе. Разница в возрасте почти в двадцать лет ее не смущала, как не смущал и факт сожительства с несовершеннолетним. А Артем? Ну что Артем: особого выбора у него и не было.

Так он прожил год. Сытный и беззаботный, если не считать того, что приходилось делить постель с сорокалетней буфетчицей. Это был единственный минус его новой жизни, но минус существенный. Буфетчица активно готовилась к пышной свадьбе, и он, скорее всего, женился бы на ней, если бы в один из дней снова не встретился с Толстым. Его способность радоваться жизни удивляла, ведь, по сути, жизнь его можно было охарактеризовать одним словом: отстой. Артем как-то посмотрел значение этого слова в словаре: осадок, твердые частицы, выделившиеся из жидкости и осевшие на дно сосуда. Разве не прелесть? Именно такой и была его жизнь и жизнь его бывшего сокамерника. Осадок, выделившийся из жижи.

Когда Толстый предложил переехать к нему, Артем ухватился за эту идею, не раздумывая. Уж больно не хотелось в восемнадцать лет ставить крест на своей судьбе. Знал бы он тогда, чем все обернется, сам бы потащил буфетчицу в загс. Все лучше, чем снова прятаться от милиции и прозябать в нищете. Впрочем, на то, чтобы покутить как следует напоследок, денег у него было достаточно. То, что это конец, Артем не сомневался. Что бы ни говорил им «старший товарищ», какими бы сказками ни потчевал, конец был один: арест, суд, нары и решетка. И теперь малым сроком им не отделаться. Возраст не тот, да и преступление куда серьезнее.

— Черт бы их всех побрал! — Артем не заметил, как заговорил вслух. — Черт бы побрал всю говенную систему правосудия! Кто оценит мои потери? Кому есть дело до того, какой была моя жизнь, чего она мне дала?

За стеной заворочался Толстый. Артем замолчал, меньше всего сейчас ему хотелось объясняться с этим дегенератом. Медленно, словно нехотя, он ухватил рукой бутылку водки, зубами сдернул крышку из фольги, выплюнул ее на стол и отпил прямо из горлышка три больших глотка. Водка обожгла горло, потекла по пищеводу. По телу начало разливаться тепло, но злость и разочарование не ушли. Артем сделал еще пару глотков, поморщился, вытер губы ладонью. Взял зубчик чеснока, занюхал и раздраженно бросил его на тарелку.

— Дерьмо собачье, — выругался он, схватил тарелку с закуской и с силой запустил в стену. Кусок хлеба отскочил в сторону, кругляш колбасы встал на ребро и покатился к порогу. — Вот! Даже паршивый кусок колбасы, и тот на волю просится!

— Эй! Ты чего буянишь? — из комнаты высунулась всклокоченная голова Толстого.

— Тебе какое дело? Может, я так развлекаюсь, — огрызнулся Артем.

— А еду зачем разбросал? Добро переводишь.

— Да какое это добро, одни объедки, — слова Толстого еще сильнее разозлили Артема. — Сам-то он, небось, жаркое из говядины трескает или блины с малиновым вареньем наминает. А нам что? Паршивая колбаса не первой свежести?

— Чего ты на него взъелся? — Толстый понял, что речь идет о третьем подельнике, и машинально понизил голос, словно боясь, что его могут услышать.

— Чего взъелся? Че-го взъел-ся-а-а-а? — растягивая слова, повторил за Толстым Артем. — А с чего это мне ему дифирамбы петь? Он что, облагодетельствовал меня, когда несчастных почтовиков замочил?

— Так уж вышло. Сам знаешь, всего наперед не предусмотришь, — принялся отбиваться Толстый.

— Брось, Толстый. Мы оба знаем, что он с самого начала так задумал. Не собирался он свидетелей оставлять.

— Может, и правильно, что не собирался. Подумай, где бы мы сейчас были, если бы они заговорили? Мы все замазаны, найти нас по милицейским базам легче легкого. А так у ментов на нас ничего нет: ни примет, ни имен, ничего.

— Ты в этом уверен, Толстый?

— Да. Он сказал все подчистить, мы и подчистили. Сейчас пару недель отсидимся и рванем в Адлер. Там тепло. Не так, как летом, но теплее, чем здесь. И девки сговорчивые. Мне кореш рассказывал…

— Ох и дуболом ты, Толстый, — Артем сжал кулаки. Он едва сдерживался, чтобы не врезать приятелю промеж глаз, так сильно разозлился. — Не будет тебе Адлера, и девок не будет. Покатим по этапу — вот что нас ждет.

— Нам только немного потерпеть, — Толстый будто не слышал, что сказал Артем. — Пару недель подождем и покатим в Адлер.

— Не хочу я ждать пару недель, тебе это понятно? Не хочу и не буду!

Артем вскочил из-за стола и метнулся к входной двери.

— Ты куда? — испугался Толстый. — Нам нельзя выходить, ты же знаешь. Он будет недоволен.

— Плевать мне на то, кто будет недоволен! Хочу уйти, значит, уйду.

Он сорвал с гвоздя куртку, сунул ноги в сапоги и, хлопнув дверью, вышел.

Следователь Супонев сидел в кабинете, обложившись бумагами, и старательно выводил черточки и кружочки на тетрадном листе. Делал он это машинально, так ему лучше думалось, а подумать было над чем. Час назад он завершил допрос сотрудницы почтамта международного значения Ольги Зотовой. Восемнадцатилетняя девушка утомила его больше, чем он мог бы признаться даже самому себе. В свои сорок два Супонев не считал себя стариком, хотя знал, что «молодняк», к которому он относил всех сотрудников Главка, не достигших тридцатилетнего рубежа, за глаза именно так его и называли. Старик — не слишком обидное прозвище, он знал по крайней мере еще три своих прозвища, и они были куда менее безобидными.

Но Ольга Зотова заставила его почувствовать, что, возможно, в этом прозвище есть доля правды. Поведение свидетельницы являло собой яркий образец поведения современной молодежи, и именно это обстоятельство так вымотало следователя. Двухчасовой разговор вылился в пытку, причем пытали, как ни парадоксально, не свидетеля, а следователя. Для него, педанта до мозга костей, непоследовательность Ольги оказалась настоящим испытанием. Как ни старался Супонев держать беседу под контролем, Ольге каким-то образом всякий раз удавалось увести разговор в другое русло.

Она то плакала, то смеялась, несмотря на то, что беседа вообще не располагала к веселью. То вдруг впадала в ступор или отказывалась отвечать на вопросы. Затем, без перехода, начинала вываливать на следователя горы ненужной информации: о ней самой, о ее соседях, о подругах, которыми обзавелась во время учебы в ПТУ, об обидах, которые ей нанесли в детском саду.

И все же беседой Супонев остался доволен. Информация, полученная от Ольги Зотовой, должна была помочь сдвинуть следствие с мертвой точки. Самое главное — она призналась: Артем знал о дорогостоящих отправлениях, которые встречались в посылках международного класса. Девушка сказала, что разговор о ее работе заходил у них всего пару раз, и все, что девушка ему рассказала, что по «международке» порой пересылают ценные вещицы. Давить Супонев не стал, но был уверен: подобные разговоры возникали не раз, и теперь с уверенностью можно сказать, что девушка стала невольной наводчицей.

Стало известно одно реальное имя: Артем Юрченко. Сейчас все трое оперативников: капитан Дангадзе, капитан Абрамцев и старший лейтенант Гудко занимались поисками родственников, друзей и просто знакомых Юрченко. Версия Гудко, что Ольга с «международки», имеющая в приятелях Темика, и есть та самая Ольга, о которой упоминал пострадавший Леонид Седых, обретала видимые очертания. Конечно, информация требовала тщательной проверки, но этим как раз и занимались оперативники. Но и он, следователь Супонев, не сидел без дела.

Из беседы с Зотовой Супонев узнал еще пару фамилий, на которые следовало обратить внимание, но в первую очередь он решил проверить где, с кем и за что отбывал наказание Артем Юрченко. Ждать ответа на официальный запрос он не стал. Вместо этого воспользовался своими связями. Позвонил кое-кому в архив, и еще до окончания беседы с Зотовой у него на столе лежала подборка документов, касающихся дела четырехгодичной давности.

Отпустив свидетельницу, он тут же приступил к изучению документов, и на это ушло не больше двадцати минут. С документами ему нравилось работать гораздо больше, чем с живыми людьми, хоть он не признавался в этом даже самому себе. Беседовать с людьми было частью его прямых обязанностей, и то, что данный аспект профессиональной деятельности порой его тяготил, создавало дискомфорт. Правда, в оправдание он мог без ложной скромности признать: нравилось ему это или нет, в таких беседах он был всегда на высоте и умел добиваться от работы со свидетелями и подозреваемыми нужного результата.

В папке с документами по давнему делу Артема Юрченко он не нашел для себя ничего нового. Подросток, попавший в трудные обстоятельства, выбрал не тот путь. Жестокое убийство квалифицировали как «причинение вреда по неосторожности». Возраст, а также отсутствие судимости сыграло свою роль, смягчив наказание. В колонии Юрченко держался особняком, друзей не завел, на свободу вышел досрочно за примерное поведение. Однако тюремный надзиратель в характеристике Юрченко указал, что тот склонен к агрессии, высокомерен и вспыльчив. Не слишком хорошие качества для кандидата на амнистию, и все же он ее получил.

В графе «родители» напротив отца стояла пометка «скончался». Напротив матери — адрес. Улица Херсонская, дом сорок два. В особых отметках значилось, что осужденный Юрченко свиданий не получал. Это могло означать либо то, что после суда мать отвернулась от сына, либо что и ранее его жизнью не слишком интересовалась. Супонев ставил на второе. Больше из дела почерпнуть ничего не удалось, и это удручало. Супонев надеялся на другой результат.

Со слов санитара «скорой помощи» он знал: Леонид Седых назвал имя и прозвище. Леха и Толстый. Преступники действовали втроем, и одного из них удалось вычислить. Супонев почти не сомневался, что Артем Юрченко причастен к убийствам и ограблению почтового вагона. Выходит, он один из трех преступников. Являются ли Леха и Толстый двумя недостающими преступниками? Именно это он надеялся выяснить с помощью личного дела осужденного Юрченко. Увы, его надежды не оправдались. Друзья-приятели в деле не числились. Не было упоминаний ни о Лехе, ни об осужденном по кличке Толстый.

«Для того чтобы исключить тех, кто отбывал наказание вместе с Юрченко, придется посетить колонию и пообщаться с начальником колонии и надзирателями вживую. Вполне возможно, что они что-то и вспомнят, хоть со времени отсидки Юрченко прошло четыре года, — размышлял Супонев, старательно обводя клеточки на тетрадном листе. — До Можайской воспитательно-трудовой колонии езды чуть больше ста километров, можно было бы и сегодня успеть. Только кто знает, когда вернется опергруппа. Или съездить самому? Помнится, два года назад, когда я работал над делом Совишкина, начальником колонии служил подполковник Аверин. Возможно, он и сейчас там. Если так, мне легче будет получить нужные сведения».

Воплотить свой план в жизнь следователь Супонев не успел. Зазвонил телефон, Супонев поднял трубку. На проводе был капитан Абрамцев.

— У нас проблема, — без предисловий начал Абрамцев. — Нашли мать Юрченко, но она категорически отказывается ехать в Управление. Прикажете допросить ее на месте?

— Она дома?

— В том-то и дело, что нет. Она работает в котельной при ЖЭКе, сейчас ее смена. Мы предложили обратиться к начальнику ЖЭКа, чтобы он на несколько часов нашел ей замену, но она в панике, — объяснил Абрамцев. — Говорит, с трудом нашла работу и боится ее потерять.

— Думаешь, у нее есть информация под протокол?

— Похоже на то. С сыном она виделась периодически. Последний раз две недели назад. Так как насчет допроса?

По правилам, оперативники не могли вести допрос свидетелей под протокол, этим занимался следователь, но на деле частенько этим правилом пренебрегали. Оперативники на месте опрашивали свидетелей, а потом уже следователь оформлял нужные бумаги. Но следователь Супонев в этом вопросе послабление давал редко, поэтому прежде чем действовать, Абрамцев и связался с ним. Он был почти уверен, что Супонев не одобрит его предложение, и не ошибся.

— Диктуй адрес, — подумав, приказал Супонев. — Я поговорю с ней на месте.

…Котельная, в которой работала мать Артема Юрченко, обслуживала часть Черемушкинского района, в том числе и улицу Херсонскую. Невысокое одноэтажное строение с двумя крохотными окошками и решетчатой дверью Супонев заприметил издалека. У открытой двери его ожидал капитан Абрамцев. Пожав руку следователю, Абрамцев коротко доложил:

— Мать Юрченко, Анна Александровна, ждет в комнате отдыха.

— Где остальные? — спросил Супонев, имея в виду Гудко и Дангадзе.

— Гудко сейчас в школе, в которой учился Юрченко. Беседует с учителями. Нам повезло, что школьные каникулы только начались, иначе никого из учителей не застали бы.

— Это верно, — согласился Супонев. — А Дангадзе?

— Здесь. Развлекает Анну Александровну, — Абрамцев кивнул в сторону входа. — Можем идти?

— Нет, не сейчас, — остановил Ивана Супонев. — Вызови Дангадзе. У меня для него есть задание.

Абрамцев скрылся в дверях, и вскоре оттуда вышел капитан Дангадзе.

— Гия, вот какое у меня для тебя дело, — начал Супонев. — Гражданка Зотова назвала две фамилии: Воеводин и Якушкин. Это бывшие приятели Артема Юрченко. Только не по школе, а двору. Он приятельствовал с ними после смерти отца. Надо проверить, поддерживает ли он с ними связь в настоящее время.

— Адреса есть? — деловито осведомился Дангадзе.

— Они оба проживают в девятиэтажной «свечке», а она на улице Херсонской одна. Так сказала Ольга Зотова. Адресов она не знает, но ты можешь обратиться к участковому. Он должен тебе помочь.

— Разберемся, — пообещал Дангадзе. — Еще что-то?

— Пока это все, можешь идти.

Дангадзе ушел, а следователь Супонев прошел в здание котельной. Прямо у входа располагалась небольшая, два на три метра, комната. Работникам котельной она служила в качестве зоны для приема пищи и отдыха. За столом у дальней стены сидела женщина. Невысокая шатенка с завитыми по моде волосами, чуть подкрашенными ресницами и розовой помадой на губах. Форменный синий комбинезон с выведенными буквами «Жилищно-эксплуатационная контора» выглядел опрятно и сидел четко по фигуре. «Вполне миловидная женщина, — отметил про себя Супонев. — Глаза слишком печальные, словно вся скорбь мира лежит на ее хрупких плечах. Если бы не это — сошла бы за красавицу». Он подошел ближе и обратился к женщине.

— Здравствуйте, Анна Александровна. Я следователь по особо важным делам, Николай Супонев, — руку он не протянул, но женщина этого и не ждала. — Вы позволите присесть?

— Да, конечно, — Анна Александровна выдвинула из-под стола второй табурет и подтолкнула в сторону следователя.

Супонев отставил табурет чуть в сторону, так, чтобы оказаться лицом к лицу с матерью Юрченко. Капитан Абрамцев в комнату не вошел, остановился у порога и прислонился к дверному косяку.

— Ваш товарищ объяснил мне, чего вы от меня ждете, только я вряд ли смогу вам помочь, — дождавшись, пока следователь устроится на узком табурете, произнесла Анна Александровна. — Дело в том, что мы с сыном не особо близки.

— Ничего, это не страшно. Сможете рассказать нам что-то полезное — хорошо. А нет, и на том спасибо, — Супонев достал из военного планшета, который всегда носил с собой, папку с фирменными бланками допроса и положил ее на стол. — Анна Александровна, мы с вами побеседуем, но я обязан предупредить: несмотря на то, что разговор ведется в неформальной обстановке, носит он сугубо деловой характер и вам следует отвечать на вопросы максимально правдиво. Вы это понимаете?

— Да, я понимаю, — женщина с опаской покосилась на бумаги. — Правда, не знаю, чем смогу помочь.

— Об этом не беспокойтесь, — успокоил женщину Супонев. — Просто отвечайте на вопросы, хорошо?

— Хорошо, — женщина послушно кивнула.

— Вот и славно. Для начала я задам стандартные вопросы: фамилия-имя-отчество, адрес проживания и прочие формальности. Затем перейдем к сути беседы.

На этот раз женщина промолчала, и Супонев приступил к допросу. Когда с формальностями было покончено, он задал первый вопрос:

— Анна Александровна, насколько я понял, сын с вами не живет?

— Я… Он… У нас были сложные времена, — женщина смутилась.

— Анна Александровна, мы знаем о судимости Артема, — помог ей Супонев.

— Да, да, конечно! Вы ведь из милиции, — женщина печально улыбнулась. — Как глупо с моей стороны.

— Не смущайтесь, — Супонев отложил ручку в сторону.

— Только я не про его судимость говорю, — набравшись смелости, заговорила женщина. — Трудности в общении возникли гораздо раньше. Я… Когда умер муж… Впрочем, это неважно. После того, как Артем вышел на свободу, я жила у приятеля. Потом Артем переехал, и я вернулась домой.

— Куда переехал Артем?

— Точно не знаю. Он жил с женщиной, — Анна Александровна вновь смутилась. — Я понимаю, как это звучит: семнадцатилетний мальчик живет с женщиной, а его мать спокойно на это смотрит. Что ж, видимо, придется признаться. В то время я сильно пила, не имела работы и вообще не слишком придерживалась морали. Думаю, теперь вопросов стало меньше.

Сообщив о позорной части своей биографии, Анна Александровна будто избавилась от своего смущения и с вызовом смотрела на следователя. Супонев что-то быстро записал в блокнот, лежащий рядом с фирменными бланками, и задал очередной вопрос:

— Вы знаете имя женщины? Адрес проживания?

— Как ее зовут, я не знаю, и адреса тоже у меня нет. Сын никогда не приглашал меня к ним домой. Но я знаю, где она работает.

— Отлично. И где же она работает?

— На Павелецком вокзале. Она буфетчица. Полная женщина примерно моего возраста, обесцвечивает волосы перекисью водорода, чтобы казаться моложе.

— Откуда у вас эта информация? — спросил Супонев, догадываясь, каким будет ответ.

— Я как-то проследила за сыном, — честно призналась женщина. — Тогда у меня был период просветления, я пила, но не так сильно. Наверное, хотела вернуть сына домой, не знаю. Я так и не подошла к нему, не сказала, что скучаю, что люблю и жду его дома. Как-то так вышло, что чужая женщина стала ему роднее матери.

— Когда это случилось?

— Что? — женщина непонимающе смотрела на следователя.

— Когда вы следили за сыном? Это произошло недавно?

— Нет, что вы! Больше года назад. Здесь, в котельной, я работаю около шести месяцев. Устроилась сюда сразу после того, как прошла принудительное лечение в лечебно-трудовом профилактории.

— ЛТП? — подал реплику Абрамцев. — Вы лечились там принудительно?

— Да, вы не ослышались. У меня случился приступ «белой горячки», соседи вызвали «неотложку», ну а они отвезли меня куда следует. И знаете, я так рада, что это случилось! — лицо женщины озарила улыбка, и она стала почти красавицей. — Я благодарна соседям, потому что с тех пор, как меня выпустили, начался новый этап в моей жизни.

— Найти работу тоже соседи помогли? — спросил Супонев.

— Нет. Врач из ЛТП, замечательный человек. Он многим помогает.

— Повезло вам, — отозвался Абрамцев.

— Да, это так, — женщина улыбнулась, но улыбка быстро померкла. — Только, видно, везение мое закончилось. Раз вы пришли ко мне, значит, у Артема снова неприятности. Не знаю, сумею ли я пережить это, когда мой мозг не затуманен алкоголем.

— Возможно, мы ошибаемся, и ваш сын не имеет отношения к нашему делу, — неожиданно для самого себя произнес капитан Абрамцев.

— Вы так думаете? — в глазах Анны Александровны затеплилась надежда.

— Для этого мы и пришли, чтобы выяснить все наверняка, — следователь Супонев метнул в Абрамцева сердитый взгляд и продолжил допрос:

— Значит, вы не виделись с сыном больше года?

— Нет, он приходил ко мне пару недель назад, — чуть замявшись, ответила женщина.

— Приходил к вам домой?

— Да, у него все еще есть ключ, и его комната никуда не делась.

— Зачем он приходил?

— Хотел взять что-то из вещей. От отца остался кое-какой инструмент, и Артем пользуется им, когда требуется. Когда-то его отец плотничал, собирал великолепную мебель своими руками, — подумав, Анна Александровна добавила: — В этот раз он забрал набор стамесок для работы по дереву. Шикарный подарочный набор из двенадцати предметов. Я подарила его мужу на годовщину свадьбы как раз перед тем, как он умер. Муж не успел им попользоваться. Знаете, я много чего продала из дома, когда у меня были плохие дни, но этот набор сберегла. Рука не поднялась продать. Видно, и у пьяниц есть свои границы.

— Для чего Артему набор стамесок для работы по дереву? Он тоже занимается резьбой? — задавая этот вопрос, Супонев бросил на Абрамцева взгляд, и тот понимающе кивнул в ответ.

— Не знаю. Не думаю, что Артем увлекся резьбой. Может, просто хотел, чтобы у него было что-то от отца. На память.

— Это он вам так сказал? — уточнил Супонев.

— Нет, он этого не говорил. Просто мне приятно так думать, — призналась женщина.

— Набор он не вернул?

— Не вернул, — женщина вздохнула. — Скорее всего, и не вернет.

— Вы сказали, раньше он тоже забирал инструмент. Его он возвращал?

— Не думаю. Специально я не проверяла, но ведь Артем не так часто приходит домой. И я ни разу не видела, чтобы он что-то приносил с собой, — Анна Александровна произнесла фразу и осеклась. Бросила украдкой взгляд на Супонева и тут же перевела тему разговора. — Скажите, он совершил что-то плохое? Зачем вы его ищете?

— Ничего конкретного я сказать не могу, — от внимания Супонева не ускользнуло изменение в поведении женщины, но он сделал вид, что ничего не заметил. — Мы хотим допросить вашего сына в связи с инцидентом, произошедшим пять дней назад, поэтому и ищем его. Значит, вы считаете, что мы сможем найти его у буфетчицы?

— Обещать не могу, но, скорее всего, он у нее.

— Анна Александровна, могли бы мы осмотреть комнату Артема? — задавая вопрос, Супонев внимательно следил за выражением лица женщины.

— Осмотреть комнату? Но зачем это вам? — в глазах Анны Александровны читалось беспокойство. — Я же сказала: он давно там не живет. Я храню его детские вещи, кое-что со школьных времен, только и всего. Право, не понимаю, зачем вам смотреть на этот хлам.

— И все же я настаиваю, — с нажимом произнес Супонев. — Вы сами сказали: в комнате один хлам, так почему бы вам не дать разрешение на осмотр? Вы чего-то опасаетесь?

— Разумеется, я опасаюсь! — в голосе Анны Александровны снова зазвучал вызов. — Я боюсь подвести сына, разве это так ужасно? В прошлый раз, когда с Артемом случилась беда, я не смогла ему помочь. Не хочу испортить все и теперь.

— Если Артем действительно нарушил закон, он так и так будет наказан. Ваша помощь для наказания правонарушителей нам не требуется, — спокойно произнес следователь Супонев. — Но чем быстрее мы во всем разберемся, чем быстрее найдем Артема, тем будет лучше для него.

— Все это пустые слова, — отмахнулась Анна Александровна. — Так всегда говорят, да только слова обычно расходятся с делом.

Анна Александровна скрестила руки на груди, отгородившись тем самым от сотрудников милиции, и демонстративно отвернулась. Всем своим видом она давала понять, что продолжать беседу не намерена. Капитан Абрамцев хмуро смотрел на женщину, он понимал, что заставить ее говорить и тем более вынудить показать комнату сына без ордера они не могут. Но также он чувствовал, что осмотр произвести нужно немедленно. Сделать это следует прежде, чем мать Юрченко окажется дома, перероет его сверху донизу и выбросит все, что покажется ей противозаконным, или то, что, по ее мнению, может навредить сыну.

— Анна Александровна, я собираюсь сказать вам что-то, чего говорить не должен, — после продолжительной паузы произнес следователь Супонев. Он пришел к тем же выводам, что и капитан Абрамцев, и теперь пытался вновь расположить к себе женщину. — Возможно, только возможно, ваш сын связался с плохими людьми. По-настоящему плохими людьми. Возможно, повторюсь, только возможно, он совершил преступление. Преднамеренное. Не случайное убийство в состоянии аффекта, а преднамеренное. Если это не так, если он не собирался этого делать, а просто оказался заложником обстоятельств — ему нужна помощь. Как вам, когда ваша жизнь катилась под откос, потребовалась помощь соседей, и они приняли непростое решение и отправили вас в исправительное учреждение, пусть и медицинское, так и вам сейчас нужно принять решение. Анна Александровна, спасите своего сына! Пока ему еще можно помочь. Если ему еще можно помочь, сделайте это. Вы перед ним в долгу.

Долгих пять минут, которые показались следователю вечностью, Анна Александровна, не мигая, смотрела на него. Затем, не говоря ни слова, встала и прошла к шкафу для верхней одежды. Порывшись в карманах пальто, она достала ключи и протянула их Супоневу. Он осторожно взял ключи из рук женщины и направился к выходу.

— Надеюсь, я поступаю правильно, — услышал он позади еле слышный голос Анны Александровны, но не оглянулся.

«Я тоже на это надеюсь», — подумал он и вышел из комнаты.

В доме Артема Юрченко оперативники нашли бесспорное подтверждение его причастности к ограблению почтового вагона. Им и искать особо не пришлось. Папка с картами и схемами маршрута поезда Москва — Владивосток лежала в бельевом шкафу под стопкой нижнего белья. Пока капитан Абрамцев ходил за понятыми, следователь Супонев осмотрел жилье. Здесь все говорило о скудном достатке семьи: дешевые занавески на окнах, самодельные половики, минимум мебели всех эпох и калибров, облупившаяся от времени краска на подоконниках, разномастная посуда, собранная в навесном кухонном шкафу с единственной уцелевшей дверцей. И, конечно, запах. Сколько бы ни мыла и ни скребла хозяйка свое жилье, душок от многолетних попоек и тысяч выкуренных сигарет намертво въелся в мебель и обои.

На то, чтобы предъявить понятым папку с картами и схемами с пометками на полях, написанными неровным, почти детским почерком, ушло не более пяти минут. Капитан Абрамцев записал сведения о понятых в рабочий блокнот и, предупредив, что их могут вызвать повесткой в суд, отпустил с миром. Супонев убрал бумаги в сумку-планшет и в последний раз окинул взглядом комнату Юрченко.

— Здесь нам больше делать нечего, — заявил он. — Отнесем ключи хозяйке и поедем на Павелецкий вокзал, познакомимся с дамой сердца Артема.

До котельной дошли пешком. У порога Супонев попросил капитана подождать снаружи, а сам вошел внутрь. О чем он говорил с матерью Юрченко и сказал ли ей о находке, Абрамцев не знал, а спрашивать ему показалось неуместным, но пробыл Супонев в котельной довольно долго. Вернувшись, он махнул рукой и направился к станции метро, всем своим видом давая понять, что говорить не намерен. Так и доехали до нужного места. Только у вокзального буфета Супонев вдруг объявил:

— С буфетчицей лучше поговорить тебе, Иван. Я в любовных делах не силен, а ты как-никак десять лет счастливого брака за плечами имеешь.

— Как скажешь, — не стал возражать Абрамцев. — Главное, чтобы она на месте оказалась. Насколько я знаю, в таких местах у работников график скользящий, работа круглосуточная, так что и в день и в ночь выходить приходится.

Им повезло, бывшая пассия Артема как раз сдавала смену и собиралась домой. Проведи они в квартире Юрченко лишних десять минут, и поиски буфетчицы затянулись бы надолго. Когда Абрамцев понял, что перед ним именно та женщина, о которой говорила Анна Александровна, он чуть не потерял самообладание, настолько было велико удивление. Он знал, что буфетчица гораздо старше Артема годами, но то, что ее внешние данные оставляют желать лучшего, этого он не учел.

Имя Светлана, как представилась им буфетчица, совершенно ей не подходило. В представлении Абрамцева, Светлана — существо солнечное, улыбчивое и воздушное. Именно такой была его дочь, носившая то же имя. Перед ним же стояла крупногабаритная баба с угрюмым выражением чересчур широкого одутловатого лица. Сросшиеся брови надвигались на глубоко посаженные «свинячьи» глазки. Губы Светлана поджимала так, что их практически не было видно. К тому же от нее пахло дешевыми духами и немытым телом. И только голос, хвала небесам, звучал приятно и весьма мелодично.

— Светлана, нам с товарищем следователем необходимо побеседовать с вами по поводу вашего жениха Артема Юрченко, — осторожно подбирая слова, произнес Абрамцев.

— Бывшего жениха, — Светлана одарила Абрамцева печальной улыбкой. — Этот негодяй использовал меня, а потом бросил.

— Так вы больше не живете с Артемом? — сердце Абрамцева упало. Единственная зацепка снова никуда не привела.

— А я что говорю? Он меня бросил, понимаете? Бросил. И как после этого можно верить вам, мужчинам?

— Я вам искренне сочувствую, Светлана, но позвольте заметить, не все мужчины так коварны, — поспешил оправдаться Абрамцев. — Лично я давно и счастливо женат.

— Жаль, — Светлана окинула Абрамцева оценивающим взглядом одинокой женщины. — Могли бы утешить несчастную невесту, брошенную мерзавцем у алтаря.

— Уверен, в вашей жизни еще появится тот самый, единственный, с которым вы проживете счастливую жизнь, — подольстился Абрамцев. — Но о мерзавце Артеме нам все равно придется поговорить. Как думаете, здесь найдется тихое место?

— Мне до дома четыре квартала пешком. Можем пройтись, — предложила Светлана, — заодно и поговорим.

— Не возражаю, — согласился капитан Абрамцев и выжидающе взглянул на следователя.

— Вы идите, — предложил Супонев, — а я здесь подожду… Светлана, посоветуете что-то, чем можно быстро и недорого перекусить?

— Возьмите пирог с курицей. Он свежий и вполне сносный на вкус, — посоветовала Светлана и тут же потеряла к Супоневу интерес. — Так что, молодой человек, вы готовы прогуляться с дамой?

Абрамцев галантно подставил руку, Светлана ухватилась за нее, и они бок о бок вышли из буфета.

— Как вы познакомились с женой? — едва оказавшись вне толпы, обратилась к Абрамцеву Светлана.

Идея делиться сокровенным с незнакомкой не слишком радовала капитана Абрамцева, но выбора не было — нужно было налаживать контакт, а тут свидетельница сама предлагала тему для разговора.

— Женился мой закадычный друг. У него на свадьбе я и познакомился со своей женой.

— Ничего экстраординарного. Все как у всех, — Светлана повела плечами. — Хотите знать, как мы познакомились с Артемом?

— Почему бы и нет, — Абрамцев невольно повторил жест Светланы.

— Он стащил в буфете пирожок с ливером, а я поймала его за руку, — Светлана хихикнула. — Видели бы вы его лицо, когда я, грозно сдвинув брови, заявила, что ему светит тюрьма! Разве же я знала тогда, что он уже побывал в переделке?

— Так вы знали, что Артем был осужден? — почему-то заявление Светланы Абрамцева не удивило.

— Знала, и что с того? Каждый может оступиться, — небрежно бросила Светлана и без перехода продолжила: — Он ошивался на вокзале в поисках дешевых шабашек. Я пожалела его, приютила, ведь его родная мамаша пропила всю совесть и не считала нужным заботиться о сыне. Я отмыла этого паршивца, одела с иголочки, откормила на домашних харчах. Он как сыр в масле катался, и чем все закончилось?

— Кстати, чем все закончилось? Вы сказали, он вас бросил. Не расскажете, почему?

— Потому что свинья неблагодарная, — слова Светлана произносила обидные, но в голосе обиды не чувствовалось. — Конечно, я знала, что этим может кончиться. Я ведь не последняя дура. Он моложе меня, гораздо моложе. И симпатичнее. Мог бы себе любую девку склеить. Да только ему не девка была нужна, а крыша над головой и жрачка, желательно повкуснее. Вот он на меня и запал.

— Не обидно такое положение вещей? — не сдержался Абрамцев.

— Немного, — честно призналась Светлана. — Сами видите, я не красавица. Женихи вокруг меня не вьются, а тут счастье само в руки плыло, ну я и решила — будь что будет. Первое время мы хорошо жили. Смеялись много, шутили. Это пока он благодарность испытывал за то, что я избавила его от необходимости пупок надрывать и по подвалам спать. У меня простыни белые, накрахмаленные. От них ромашкой пахнет. Он в жизни на таких простынях не спал. А потом привык. К хорошему, как говорится, быстро привыкаешь. Ссориться мы не ссорились, но он все чаще старался улизнуть из дома к тому времени, как я с работы возвращалась.

— Он раньше говорил о своем желании расстаться? — задал вопрос Абрамцев.

— Нет, никогда. Думаю, он бы женился на мне, как мы и планировали… Да, думаю, женился бы. Если бы не дружки его. Вот истинное зло!

— Дружки? Он приводил домой друзей? — Абрамцев оживился. Впервые с начала разговора Светлана заговорила о важном.

— Нет, домой их водить я запретила, а вот встречаться запретить не смогла, — Светлана сокрушенно покачала головой. — Надо было хотя бы попытаться.

— Он рассказывал вам об этих встречах? Называл имена? Или места, где они любили встречаться?

— Не особо. Вернее, совсем не рассказывал, только когда я выпытывать начинала, да и то неохотно. Вы ведь мужчины как считаете: бабское дело на кухне поварешками греметь, а все остальное их не касается.

Светлана шмыгнула носом, и Абрамцев понял, что она собирается заплакать. Он поспешил перевести разговор в более безопасное русло.

— Он оставил в вашем доме какие-то вещи? Одежду, обувь, гигиенические принадлежности?

— Да какие у него вещи? Все мной куплено! Я ему так и сказала, когда он за вещичками пришел: нет тут твоего ничего. Решил жить самостоятельно — валяй. Только ничего ты больше от меня не получишь, — Светлана позабыла про слезы, щеки запылали праведным гневом. — Как пришел с голой задницей, так и уйдешь. Да только этот подонок все равно все забрал. Пока я на работе была, он пришел и все подчистую сгреб. Моего, правда, не тронул. Даже деньги, которые я на «черный день» откладывала, и то не взял. Только те, что на продукты на полочке у холодильника лежали.

— И куда же он пошел, если другого жилья у него не было?

Абрамцев просто размышлял вслух, но Светлана ответила.

— Да к дружку своему свалил, тупому толстому болвану! А ведь он его терпеть не мог.

— Почему вы назвали его толстым? — Абрамцев напрягся. — Артем говорил, что он полный?

— Ничего такого он не говорил. Да и не толстый он вовсе. Просто Артем его так называл, — пояснила Светлана.

— Он называл его Толстый? Так это прозвище?

— Ну да. Так я и сказала, — Светлана озадаченно взглянула на Абрамцева, не понимая, с чего вдруг он разволновался.

— Выходит, вы его видели? — еще больше разволновался Абрамцев.

— Видела, но мельком. Мы его однажды встретили на вокзале. Артем меня после работы встречать пришел, сумки до дома помочь донести. Мы из буфета вышли, а тут он. Здорово, говорит, кореш. Что же ты своих забывать стал? Артем нахмурился, велел мне такси ловить, а сам Толстого за плечико взял и за угол утащил.

— Не хотел, значит, чтобы вы с ним знакомились? — предположил Абрамцев.

— Не хотел, это точно.

— И что было потом? — поторопил Абрамцев.

— Потом ничего. Я такси поймала, Артема позвала, и мы уехали домой, — завершила рассказ Светлана. — В машине я его спросила, кто это был. А он мне: «Да никто, старый приятель из колонии, Толстый. Тупой болван».

— Так и сказал? — не поверил Абрамцев.

— Слово в слово, — подтвердила Светлана.

— И вы думаете, что Артем переехал жить к нему?

— Больше некуда. Вроде как у того дом свой, или квартира. Точно не скажу, но какое-то жилье у него есть.

Абрамцев довел Светлану до дома, и всю дорогу они говорили про Артема и их совместную жизнь, но больше ничего полезного узнать не удалось. Распрощавшись со Светланой, Абрамцев вернулся на вокзал. Следователь Супонев ждал его у входа в вокзальный буфет.

— Как успехи? — поинтересовался он.

Абрамцев рассказал все, что удалось выяснить.

— Не густо, — разочарованно протянул Супонев. — Что ж, ничего не попишешь. Возвращаемся в Управление. Может, остальным повезет больше.

Когда Супонев и Абрамцев приехали в Управление, старший лейтенант Гудко дожидался их у кабинета следователя. По его виду было ясно, что опрос школьных товарищей не принес особых результатов. Супонев открыл дверь и кивком пригласил всех внутрь. Заняв место за рабочим столом, Супонев обратился к Гудко:

— Что удалось узнать?

— Не слишком много, — Гудко выложил на стол список опрошенных. — Артем Юрченко был не слишком популярен в школьные годы. Большинство учителей вообще его не помнят, но в архиве хранятся списки учеников по классам и годам выпуска. Секретарь помог мне выписать фамилии и адреса одноклассников Юрченко. Большинство из них до сих пор проживают в том же районе, что и Юрченко. Побеседовать получилось не со всеми, но из тех, с кем удалось связаться, лишь Константин Ивлиев встречался с Артемом после окончания школы.

— Раз ты о нем упомянул, значит, эти сведения показались тебе важными? — уточнил Супонев.

— И да и нет, — Гудко помедлил, затем продолжил: — Возможно, я обратил внимание на его показания лишь потому, что больше зацепиться не за что. Несколько часов работы, а результат нулевой.

— И все же я хочу услышать, — Супонев откинулся на спинку стула и приготовился слушать.

Гудко не заставил себя ждать. Молодой человек, о котором шла речь, учился вместе с Юрченко еще до того, как тот попал в исправительное учреждение. Какое-то время они даже дружили, но после того, как Артем начал пренебрегать учебой и все чаще ввязываться в драки, Ивлиев решил, что такая дружба ему не на пользу, и свел общение с Артемом к минимуму. После того, как Ивлиев окончил школу, он иногда встречал Артема на улице. Они не общались, только здоровались, и то не всегда.

Около пяти месяцев назад Ивлиев столкнулся с Артемом на Павелецком вокзале. Это случилось в канун Нового года. Ивлиев провожал свою девушку, которая ехала на новогодние каникулы к родителям в Астрахань. Погода оставляла желать лучшего, а до отправления поезда было часа три, и молодая пара решила переждать время в буфете. Они купили по паре пирожков и по стакану чая и устроились у окна. Неспешно ели, болтали и радовались жизни.

Костя сидел лицом к входной двери. Он увидел, как в буфет входит Артем Юрченко, и сразу его узнал, хоть до этого они не виделись довольно долго. Вел себя Юрченко странно: рыскал взглядом по помещению, словно кого-то искал. Пока Ивлиев раздумывал, стоит ли поздороваться или сделать вид, что не видит бывшего одноклассника, Юрченко из буфета вышел. Далеко он не ушел, остановился у дверей и продолжал обшаривать толпу глазами. Через несколько минут к нему подошел мужчина, Юрченко что-то ему сказал, сунул руку за пазуху, вытащил какой-то сверток и отдал. Мужчина сверток не развернул, убрал в рюкзак. Они переговорили между собой не более пяти минут, после чего мужчина ушел, а Юрченко вернулся в буфет. На этот раз он не смотрел по сторонам, сразу прошел к двери, ведущей в подсобное помещение, и скрылся за ней. Больше Ивлиев его не видел.

— Он рассмотрел мужчину? — выслушав рассказ Гудко, спросил Супонев.

— Да, он его рассмотрел и смог подробно описать. Я назначил ему встречу с художником на завтрашний день. К девяти утра он будет здесь.

— Это хорошо, — похвалил Супонев. — Расскажи, как выглядел мужчина.

— Среднего роста, крепкого телосложения, темные волосы, на висках пробивается седина. На вид от тридцати до сорока лет. Одет просто, без изысков. Ивлиев видел его зимой, так что описание одежды нам не слишком поможет, поэтому эту часть рассказа я пропущу.

— Согласен, — Супонев кивнул. — Продолжай.

— Стрижку под шапкой не разглядел, только то, что виски седые, а вот руки привлекли внимание. На левой руке от запястья к пальцам идет татуировка. Сверток у Юрченко мужчина забирал левой рукой, поэтому Ивлиев и увидел татуировку.

— Что за татуировка? — поинтересовался капитан Абрамцев, который до той поры стоял у стены и молча слушал.

— Этого Ивлиев сказать не смог, не разглядел с большого расстояния, — огорченно произнес Гудко. — Но есть еще примета: когда мужчина уходил, Ивлиев заметил, что тот сильно припадает на правую ногу. Возможно, это временная травма, но если нет, по таким приметам можно начинать поиск по базам МВД.

— Почему ты решил, что он отыщется в милицейских базах? — спросил Супонев. — Только потому, что на его кисти есть татуировка?

— Не только поэтому. На самом деле это не моя идея, а Константина Ивлиева, — признался Гудко. — Это на него он произвел такое впечатление.

— Впечатление сидельца? — уточнил Супонев.

— Он выразился иначе, но в целом вы правы. Ивлиев сказал, что мужчина вел себя воровато: оглядывался по сторонам, будто боялся, что его узнают. Прятал глаза под шапкой. Говорил быстро и, как ему показалось, грубо. Я понимаю, что Ивлиев мог ошибиться, и встреча Юрченко с неизвестным мужчиной никак не связана с его дальнейшей деятельностью, но проверка не помешает.

— Согласен, — Супонев принялся размышлять вслух. — Нам известно, что преступники действовали втроем и что один из преступников выглядел старше двух других. Почему бы не предположить, что у вокзального буфета Юрченко встречался с третьим подельником? Логично было бы предположить, что этот третий в уголовных делах не новичок, тогда наблюдения Ивлиева насчет незнакомца также звучат логично. Вопрос в следующем: где Юрченко, отбывавший наказание в колонии для несовершеннолетних, мог пересечься с бывалым зэком?

— В СИЗО? — выдвинул предположение капитан Абрамцев.

— Возможно. Нужно выяснить, в каком именно следственном изоляторе держали Артема Юрченко, и узнать, в какой период. Затем поднять все дела, бывшие в обороте одновременно с делом Юрченко, и сверить по приметам, полученным от Ивлиева. Наткнемся на что-то полезное — наша удача, а нет, так хоть исключим такую возможность.

— Работы не на один день, — заметил Гудко.

— Верно, дело небыстрое. Этим я попрошу заняться ребят из аналитического отдела. Знаю, работы у них всегда хватает, но думаю, они не откажутся поставить нашу задачу в первый ряд. Теперь посмотрим, чем нас порадуют бумаги, изъятые из квартиры Юрченко.

Супонев достал из планшета папку, но раскрыть ее не успел. Дверь в кабинет открылась, вошел капитан Дангадзе и сразу приступил к докладу.

— Адреса Воеводина и Якушкина я нашел, — сообщил он. — Дома не оказалось ни того, ни другого. От старушек у подъезда узнал, что парни не работают и, мягко говоря, ведут аморальный образ жизни.

— Поясни, — попросил Супонев, для которого всегда были важны детали. — Что именно сказали старушки?

— Что Воеводин и Якушкин — закадычные друзья, и что весь их интерес в жизни сводится к бутылке. Все свободное время они проводят вместе. С горем пополам отучились в каком-то техническом училище, устроились работать в ЖЭК, но не в своем районе, а в соседнем. Около шести месяцев назад их оттуда поперли за пьянку. Мать Воеводина сведения подтвердила. Родители Якушкина от разговора отказались. Отец в прямом смысле захлопнул передо мной дверь, сказав, чтобы я присылал повестку. Видно, подобный разговор для него не впервой.

— Им ведь по восемнадцать? — ни к кому не обращаясь, проговорил Супонев. — Почему они не в армии?

— Это я тоже выяснил, — поспешил ответить Дангадзе. — Оба приятеля оказались негодными к армейской службе. У Воеводина врожденный порок сердца. До шестнадцати лет он регулярно проходил лечение в стационаре, что легко проверить.

— Не думаю, что в этом есть необходимость, — заметил Супонев. — Что с Якушкиным?

— У Якушкина два года назад произошла травма, — продолжил Дангадзе. — Все с тем же Воеводиным они залезли на какую-то стройплощадку, то ли краску хотели украсть, то ли еще что-то. Сторож их заметил, попытался задержать. Парни побежали, в пылу погони Якушкин свалился в котлован и проткнул глаз арматурой. Глаз спасти не удалось, с тех пор он ходит с повязкой на глазу и ненавидит весь мир.

— Это тоже старушки рассказали? — удивился Супонев.

— Эти милые дамы, которые сидят у подъезда, много чего видят и много чего знают, — Дангадзе ухмыльнулся. — Когда имеешь подход к пожилым дамам, можно многое узнать.

— Кроме того, где найти самих виновников поисков, — вставил Абрамцев.

Дангадзе покосился на капитана и, оправдываясь, произнес:

— Я не виноват, что у этих обормотов одна пьянка на уме. Мать Воеводина сказала, что сын приходит только под утро. Сейчас сидеть там и ждать бесполезно, ребята напиваются где-нибудь на природе, и пока не навеселятся вдоволь, домой носа не кажут.

— Вот завтра с утра этим и займешься, — заявил Супонев. — Олег, на тебе составление фоторобота мужчины, которого видел Ивлиев. А нам с Иваном предстоит поездка в колонию, где отбывал наказание Артем Юрченко. Есть надежда, что преступник по кличке Толстый отыщется в списках сидельцев колонии. Если нам повезет, получим приметы второго преступника.

— Я что-то пропустил? — понизив голос, Дангадзе обратился к капитану Абрамцеву. — Причастность Юрченко уже не под вопросом?

— Его вина еще не доказана, — вместо Абрамцева ответил Супонев, — но в этой папке достаточно доказательств, чтобы заставить его говорить.

— Прежде нужно его найти, — заметил Абрамцев.

— Это вопрос времени, — уверенно произнес Супонев. — Ладно, расходимся. Завтра предстоит трудный день.

Артем сидел в потрепанном временем «москвиче», руки на руле выбивали дробь нервно и тревожно. Машину они угнали, только он не помнил, где и когда. Слишком был пьян, чтобы помнить подробности? Скорее всего. В последнее время он пил не просыхая. По большей части чтобы убить время, но не только. Водка помогала заглушить муки совести — иначе он не мог назвать свое состояние. Совесть? Откуда она вдруг взялась после стольких лет спячки? Лишняя проблема, ненужная обуза, она вдруг вылезла из закоулков души, или что там у людей, вроде него, вместо души, и теперь не давала ему покоя ни днем ни ночью.

Сумерки опустились на город вместе с густым туманом. Это казалось странным, особенно для начала лета, но так и было. Через лобовое стекло он едва мог различить входные двери государственного банка. Красный огонек сигнализации над решетчатой дверью давно потух, большие витражные окна подсвечивал лишь тусклый фонарь, установленный в конце улицы. Он сидел в машине уже с полчаса, и за это время не увидел ни одного прохожего. Да и кому захочется выходить на улицу в полночь, да еще в такой туман? Куда приятнее провести вечер в кругу семьи за просмотром любимой телепередачи, попивая домашний морс вприкуску со сдобными булочками.

Артем обожал сдобные булочки, посыпанные волшебной смесью из муки и масла. Когда-то, в далекой прошлой жизни, когда в семье Юрченко еще не случилось перемен, мать пекла булочки каждое воскресенье. В такие дни тонкий аромат сдобы распространялся по квартире, выходя за ее пределы. Даже на первом этаже запах стоял такой, что слюнки текли. Тогда они с отцом принимали это как должное. Усаживались у новенького, только что запущенного в производство черно-белого телевизора «Рубин» на тонких деревянных ножках, уплетали булочки с домашним компотом и смотрели подряд все телевизионные передачи. Мать только успевала подносить стаканы и тарелки.

Сейчас кто-то также сидит у экрана телевизора, уплетая домашнюю сдобу, а вот его, Артема, время прошло. Теперь он вынужден сидеть за рулем угнанной машины, ждать возвращения подельников и надеяться, что они не напортачат. Слишком долго возятся. Слишком долго для того, чтобы все прошло гладко. Идти «на дело» он не хотел, потому что больше не доверял своим подельникам. Не доверял? Разумеется, нет. После того, что произошло в почтовом вагоне, нужно быть идиотом, чтобы согласиться на новое дело, а он, Артем, идиотом никогда не был. Так почему же он здесь?

На этот вопрос однозначного ответа у него не было. Видимо, не хотел выглядеть слюнтяем, который раскисает из-за ерунды. А может, надеялся, взяв жирный куш, навсегда избавиться от дружков-приятелей. Но ведь они уже взяли хороший куш, разве нет? Взяли. Тогда где они, заветные монеты, призванные обогатить его жизнь материально? Черт, их нет, и он уже не слишком надеется получить свою долю. Видимо, поэтому он и пошел снова «на дело». На этот раз он не станет дожидаться времени дележа добычи, поставит вопрос ребром и заберет долю сразу. А после — лети райская птичка в теплые края и не оглядывайся.

«Что так долго? Простая схема: вошел, взломал замки, набил сумки и вышел. Так почему они не выходят? Что-то пошло не так или…» Мозг пронзила тревожная мысль: они решили его кинуть! Забрать все деньги и уйти черным ходом, чтобы не делиться. А он, как последний лох, будет сидеть здесь, перед дверью ограбленной кассы, пока не приедут менты и не повяжут его. Ну нет, такого удовольствия он им не доставит. Не на того напали! Он взялся за ручку дверцы, собираясь пойти и выяснить, что задумали подельники, когда услышал звук выстрела. Громкий в звенящей тишине, как набатный колокол.

Артем замер, сердце ухнуло куда-то вниз. Опять! Снова начинается прежний кошмар. Первой мыслью было — бежать! Завести движок автомобиля и мчаться без оглядки, до тех пор, пока не кончится бензин. Да, это самое разумное решение. Нужно валить, улепетывать, сматываться! Он не сомневался в правильности решения и был уверен, что так и поступит, когда увидел себя будто со стороны: вот он стоит на крыльце сберегательной кассы и уже тянет руку к дверной ручке. «Зачем? — мысленно прокричал он себе. — Проваливай, уходи от этого чумного места». Но не ушел.

Через секунду он стоял в зале обслуживания клиентов и озирался по сторонам. Свет в зале приглушили, из освещения работала всего одна лампочка над входом в помещение для сотрудников. Дверь в помещение приоткрыта. Она мерно покачивается из стороны в сторону, словно от сквозняка. «Откуда здесь сквозняки?» — машинально подумал Артем, прежде чем сообразил, что уже входит в подсобку.

Первое, что он видит: открытое настежь окно. И тут же червь сомнения с новой силой принимается грызть изнутри. Все, они ушли. Сорвали жирный куш и не захотели делиться. Кинули его, развели, как пацана недозрелого! Где-то в дальнем углу мозга возникает вопрос (почему на окне нет решеток, разве так положено?), но он не успевает сфокусироваться на нем, потому что на данный момент у него есть более серьезная проблема. Эта проблема лежит за стойкой (высоким металлическим столом метра четыре в длину и всего сантиметров тридцать в ширину), сетчатое основание едва-едва скрывает то, что не желают видеть глаза Артема. Тело распростерлось на полу в луже крови. В тусклом свете аварийного освещения она кажется почти черной, тягучей и до тошноты реальной.

— Проклятье! Это снова повторилось, — Артем произносит фразу вслух, она гулким эхом отражается от пустых шкафов-ячеек и возвращается к нему бумерангом.

Артема начинает трясти, то ли от страха, то ли от злости. «Подонки, подонки, подонки», — слово крутится в голове, как заезженная пластинка, и из-за этого ему никак не удается сосредоточиться. А сосредоточиться необходимо. Наверняка выстрелы слышал не только он, какой-нибудь чересчур бдительный гражданин уже позвонил по 02 и сюда на всех парах мчится милицейский наряд. Ему нужно уходить, а не глазеть на бездыханное тело. Кому бы оно ни принадлежало, он уже не может помочь. Ему уже никто не сможет помочь, так что думать об этом не следует.

«Надо уходить! Надо уходить», — уговаривает себя Артем, но вместо того, чтобы бежать к выходу, огибает стойку и склоняется над трупом. Это пожилой мужчина, скорее всего, ночной сторож. Русые волосы лежат в луже крови и уже успели окраситься в грязно-рыжий цвет. На месте лица сплошное месиво. Ни глаз, ни носа, ни губ — только кровавая дыра, обнажившая остатки челюсти. На месте нижнего левого резца блестит золотая коронка, и это кажется Артему невероятным.

Искусственный зуб (а может, запах густеющей крови) вызывает дурноту, он чувствует позыв к рвоте, головокружение и понимает, что нужно подняться, но не может. Он слишком слаб для этого. Он хочет опереться рукой о пол, чтобы помочь телу подняться. Рука опускается во что-то липкое, и он понимает, что это кровь. Тошнота и головокружение усиливаются, а вдалеке уже слышна милицейская сирена. Это заставляет Артема подняться, он вытирает ладонь о штанину сторожа и начинает двигаться к выходу.

И тут он видит еще трупы. Один, второй, третий… Сколько же их? Кажется, весь пол устелен бездыханными телами. Чтобы пройти к выходу, ему придется шагать по телам, другого выхода нет. Артем зажмуривает глаза и делает первый шаг. Нога попадает на что-то мягкое, он не хочет знать (не может себе позволить знать), что это. Он должен двигаться вперед, просто двигаться. Второй, третий, четвертый шаг, дверь медленно, но верно приближается. С закрытыми глазами он этого не видит, но так должно быть. Дверь приближается, а значит, приближается его свобода. И тут левая нога попадает на что-то губчатое и скользкое, от омерзения его передергивает, он теряет равновесие и летит в кучу трупов. Глаза широко распахиваются, и первый, кого он видит, парнишка из почтового вагона. Тот, которого он застрелил в упор из обреза.

«Нет, этого не может быть! Ты умер, умер», — произносит он, как мантру, но парень не исчезает. Он улыбается кровавой улыбкой, и от этого кожа покрывается мурашками. А потом происходит самое невероятное: руки трупов хватают его и тянут в бездну, открывшуюся в полу. Он начинает кричать! О, как он кричит! Жутко, дико, до боли в горле! Кричит и… просыпается.

Артему не сразу удалось сообразить, где он находится. Он лежал на кровати с панцирной сеткой, грязное одеяло сбилось в мокрый комок в ногах. Одежда пропиталась едким, удушающе вонючим потом. Он все еще судорожно хватал ртом воздух, но, хвала небесам, крик не вырывался наружу. «Черт! Проклятье! Так и в деревянный ящик недолго сыграть». Он осторожно приподнял голову, мозг пронзила нестерпимая боль. Артем снова опустил голову на плоскую, как блин, подушку и застонал.

Теперь он вспомнил все: и где находится, и что привело его в такое плачевное состояние. Вчера он разозлился на весь мир и уехал в Москву. Дошел до электрички, сел и поехал. Он представления не имел, что будет делать, когда приедет в город, но оставаться заложником в грязном прокуренном доме больше просто не мог. Почти сразу ему повезло. На станции пригородных сообщений он встретил дворовых приятелей. Не так чтобы он сильно хотел провести с ними время, но все же лучше, чем глушить «горькую» в одиночестве.

Приятели обрадовались встрече даже больше, чем он сам, так как были на мели, а выпить хотелось. Набрав тут же, в железнодорожном магазине вина и закуски, они поехали к подружке одного из приятелей, которая устроила им встречу по первому разряду. Накрыла стол, пригласила подруг, а когда Артем поинтересовался, не станут ли родители девушки проблемой, только рассмеялась в ответ и заявила, что давно живет одна. Артема ответ устроил, и вдаваться в подробности он не стал.

Погудели они на славу, и Артем с трудом мог вспомнить, как попал домой. Вроде бы приятели провожали его на электричку, а хозяйка квартиры даже озаботилась тем, чтобы купить проездной билет, но вот что было дальше, и как он не проехал нужную остановку, оставалось загадкой. Как и то, что будет говорить, почему пренебрег осторожностью и уехал из деревни. Вчера Артему было на это плевать, но теперь появились опасения. Реакцию «старшего товарища» предугадать невозможно, как и то, насколько далеко он может зайти в «воспитании» провинившегося кореша. Да еще этот сон, будь он неладен! Настолько реалистичный, что оторопь берет.

— Проснулся, гуляка?

В комнату заглянул Толстый. Его цветущий вид заставил Артема поморщиться. И как можно все время быть на позитиве? Артем этого не понимал.

— Не ори, Толстый, голова раскалывается, — Артем заставил себя сесть на постели, голова тут же отозвалась жуткой болью.

— Как знал, что понадобится, — улыбаясь, Толстый протянул Артему граненый стакан, до половины наполненный мутной жижей.

— Что это? — Артем не спешил браться за стакан.

— Самогон. Не один ты вчера гульбарил, — улыбка Толстого расплылась еще шире. — Я вчера с такой девахой схлестнулся! Закачаешься. Это она самогон притащила. Знатная вещь, скажу я тебе.

— Убери, — Артем почувствовал, что его снова тошнит.

— Лучше выпей, — настоятельно посоветовал Толстый. — В любой момент Дед придет, будет плохо, если он тебя в таком состоянии застанет.

— Плевать я хотел на твоего Деда! Сам-то он здесь не сидит, по пивнушкам таскается. Небось, кралю себе завел, на белых простынях спит, а мы тут вшей кормим.

Говорил Артем вяло, без злости, и Толстый это почувствовал.

— Нету в моем доме вшей, — Толстый поднес стакан ближе. — Самогон есть, а вшей нету. Выпей, Артем, не заметишь, как полегчает.

Артем взял стакан из рук подельника, быстро выпил. Жидкость полилась по пищеводу, наполняя тело теплом. Он благодарно улыбнулся Толстому, вернул ему стакан.

— Пожрать есть что?

— Ожил? Вот и хорошо. Сейчас яичницу сварганю. Моя краля два десятка яиц притаранила. Свеженькие, только из-под несушки.

— Заботливая какая, — Артем поднялся с постели, все еще нетвердой походкой направился на кухню.

— Деревенские девки все заботливые, — Толстый ухмыльнулся. — Особенно если ублажить их в постели.

Артем подошел к рукомойнику, поплескал на лицо водой, вытерся несвежим полотенцем. Добрел до окна, пошарил по подоконнику, нащупывая полупустую пачку сигарет. После первой затяжки заговорил:

— Значит, наш бравый командир не знает о моей отлучке?

— Не должен, — Толстый колдовал над сковородой и ответил, не глядя на приятеля. — Вчера он не появлялся.

— Собираешься настучать?

— Ты за кого меня держишь? — Толстый обиженно поджал губы. — Я не стукач. Просто сам знаешь, от Деда нелегко что-то скрыть.

— Особенно тебе, — еле слышно пробурчал себе под нос Артем и добавил громко, чтобы Толстый расслышал: — Вот и не говори. Что было, то было, быльем поросло. К тому же я по кабакам не шлялся, на хате зависал. Никто меня не видел, и последствий не будет.

— Ты, главное, сам не сболтни, — посоветовал Толстый. — А то и меня подставишь, и сам влетишь.

— Не сболтну, — пообещал Артем.

В этот момент загремела дверь в сенях. Толстый напрягся, Артем насупился. «Принесла нелегкая. Интересно, чем он сутки занимался?» — успел подумать Артем, прежде чем в дверях выросла кряжистая фигура того, кого называли Дедом. Он неспешно вошел в дом, бросил презрительный взгляд на Артема, сбросил с ног легкие сандалии и прошлепал босыми ногами к столу. Толстый суетливо стряхнул со стола крошки, оставшиеся после вечерней трапезы. Дед ухмыльнулся.

— И как ты, Толстый, в зоне выжил? С такой страстью к прислуживанию тебе только в шестерках ходить.

— За базаром следи, — Толстый в один миг ощетинился. — Я в законных «пацанах» весь срок отходил!

— Ладно, ладно, не возбухай, — Дед примирительным тоном похлопал по столу. — Тащи свою яичницу, да бутыль не забудь. Вижу, осталось чуток, на мою долю хватит. Похаваем и дело обсуждать будем.

Ели молча, без особого вкуса. Стучали ложками о глиняные миски, время от времени разливали мутный самогон по граненым стаканам, выпивали и снова стучали ложками. Дед поглядывал то на одного, то на другого, хмурился. Каждый раз, когда взгляд Деда останавливался на Артеме, у того екало сердце. Ему казалось, что каким-то образом тот узнал о его самоволке и вскоре последует расплата. Но когда тарелки опустели и Дед сдвинул их в сторону, Артем расслабился.

— Пора браться за подготовку нового дельца, — Дед обтер губы ладонью и полез в армейский рюкзак. — Принес для тебя кое-что полезное, — он выложил на стол дорожные карты и подтолкнул в сторону Артема.

— Мы от этого «дельца» еще не отошли, а ты новое предлагаешь? — живо вспомнив ночной сон, Артем позабыл об осторожности. — Сам же говорил: нам высовываться не с руки.

— Ситуация изменилась, — Дед чуть нахмурился, но в бутылку лезть не стал. — Я не на прогулку ездил, почву прощупал. У мусоров на нас ничего нет, товар мы сбыли с приличной выгодой, так что можем подумать и о новом деле.

— Что за дело? — Толстый предпочел проигнорировать недовольство приятеля. — Снова почтовик?

— Так и есть, — подтвердил Дед. — Только на этот раз поедем в Ленинград. Их система почтовых пересылок ничем от столичной не отличается. Делов на пару минут, а барыша на годы.

— Ты и про этот барыш говорил то же самое, — вновь влез в разговор Артем. — Да мы его до сих пор не видели.

— Будет тебе барыш, — оборвал Артема Дед. — Провернем дельце в Ленинграде, получите все сполна. Скопом.

— Я сейчас хочу, — взбрыкнул Артем. — Толстый, ты чего молчишь? Или тебе твоя доля не нужна?

— Доля моя никуда не денется, — невозмутимо проговорил Толстый. — А удвоить результат было бы кайфово.

— Удвоить результат? Что, по-твоему, это значит? — взъярился Артем. — Еще пару-тройку трупешников на себя повесить?

— Кончай бычить, — с угрозой в голосе бросил Дед. — Тут тебе не малолетка, с реальными ворами дело имеешь.

Артем прикусил язык, нарываться на разборки «по понятиям» ему не улыбалось. Толстый это понял и постарался, как всегда, разрядить обстановку. Он забрал у Артема карты, разложил на столе и принялся водить по ним грязным пальцем.

— Снова от центрального вокзала начнем? — как ни в чем не бывало спросил он. — А кто наводку даст? Тут Ольга постаралась, весь расклад дала, а там кто? Есть у тебя люди на примете, Дед?

— Людей нет, но это не проблема, — Дед продолжал наблюдать за Артемом. Настрой подельника ему был не по душе.

— Тогда как мы узнаем, куда соваться? — продолжал Толстый. — Там этих поездов хренова туча, а нам нужен только один.

— Наблюдать нужно было, корешок, вот что я тебе скажу, — Дед ткнул пальцем в грудь Толстого. — Как выглядят тюки с почтовыми отправлениями мы теперь знаем, и то, что загружают их раньше, чем посадку объявят, нам тоже известно. Штемпели увидим, туда и пойдем.

— Я пас, — реплика Артема удивила даже его самого, не говоря уже о подельниках. — Больше я в вагон не полезу.

— Это почему же? — вкрадчиво поинтересовался Дед. — Не потому ли, что жмуров пожалел? Или очко жмет?

— Ни то, ни другое, — Артем смело встретил взгляд Деда. — В этот раз у нас все козыри на руках были, и то все пошло наперекосяк. Забыл, как пришлось на ходу мешки сбрасывать и самим под откос прыгать, чтобы избежать проблем? А если бы я не вспомнил о том отрезке пути, где скорость снижается до пяти километров в час? Или если бы мы его пропустили, пока мешки набивали? Пять минут задержки могли стоить нам жизни или свободы. И ты хочешь повторения?

— Тут ты прав, накладка вышла, — внезапно согласился Дед. — Не стоило пускать в ход обрез, тогда бы мы спокойно доехали до той маленькой станции, сгрузили мешки через окно в купе проводников, а сами вышли на перрон. Добрались бы до машины и спокойно уехали. И никто ничем бы не рисковал. Но в этот раз все пройдет по плану.

— Можете сделать все вдвоем, — чуть помедлив, предложил Артем. — Я проверю расписание, проанализирую маршрут и подскажу, на какой станции лучше валить. Но сам не пойду.

— Так дела не делают, — Толстый встал на сторону Деда. — Ты с нами в связке, Артем. Свалить не получится.

— Вы справитесь вдвоем, — упрямо повторил Артем. На Толстого он не смотрел, только на Деда, но понять его реакцию не мог.

— Нет, Артем, дело даже не в картах, — Толстый не отступал. — Кто будет проводника-почтальона обрабатывать, чтобы он нас в вагон впустил? Сам знаешь, Дед на дембеля не тянет. Если он подойдет первым, сразу вызовет подозрения, и план провалится, даже не начавшись. А я… Мое лицо доверия не вызывает, ты это сам говорил, когда к московскому делу готовились. И я с тобой согласен. Тот мужик мне не поверил бы и в поезд не пустил. Еще бы и милицию вызвал.

— Потренируешься. Я научу тебя, что нужно говорить, чтобы точно сработало, — мысленно Артем молился, чтобы его внезапный порыв встретил поддержку со стороны Деда. Он вдруг четко осознал, что если сейчас не настоит на своем, то никогда не отделается от этой парочки. Всегда будет «еще одно дельце», и всегда будет план, который без него, Артема, осуществить невозможно. Что он будет делать, если Дед вдруг согласится его отпустить? Об этом Артем не думал. Все, о чем он мог сейчас думать, это о том ужасе, который испытал во сне. Что он точно знал — он не хотел, чтобы ощущение повторилось наяву.

— Твои доводы резонны, — растягивая слова, заговорил Дед. — Но пойми и нас, кореш. Как ни крути, это подстава. Ты это понимаешь?

— Я должен откупиться? — догадался Артем. — Говори, какова твоя цена?

— С ходу все издержки не просчитаешь, — начал Дед. — Тут поразмыслить нужно.

— Да вы чего? Серьезно? — Толстый растерянно переводил взгляд с одного на другого. — Так дела не делаются. Без Артема мы в полной жопе.

— Не гони волну, Толстый, — грубо оборвал парня Дед. — Человек хочет независимости, так, Артем?

— Так, — коротко бросил Юрченко.

— Человека надо уважить, — обращаясь к Толстому, произнес Дед. — Но для того, чтобы наши с тобой интересы не пострадали, нужно подумать, чем он может откупиться. То, что с прошлого дела тебе ничего не обломится, — законно?

— Думаю, я это переживу, — чуть поколебавшись, согласился Артем. — Но, судя по тону, это не все?

— Ты догадлив, — Дед усмехнулся. — Штрафные санкции должны быть соразмерны нанесенному тобой оскорблению. Я верно мыслю, Толстый?

— Да хрен вас знает, — отмахнулся Толстый, сдавая позиции. — Решайте сами, я не при делах.

— А вот это плохо, — Дед покачал головой. — Ты должен блюсти интересы общака, разве нет?

— Давай ближе к делу, — Артем нетерпеливо махнул рукой. — Что я должен сделать, чтобы получить право выйти из игры?

— Ленинградское дело, — без запинки произнес Дед. — Сработаем с почтовым вагоном второй раз, и ты свободен. Само собой, за это дело ты тоже не получишь ни гроша.

— Я согласен, — после минутной паузы произнес Артем. — Отработаем ленинградское дело, и я сваливаю.

— Вот и славно, — Дед поднял бутыль самогона, разлил остатки по стаканам. Подняв стакан, он провозгласил тост: — Ну, что, корешки, за свободу?

— За свободу, — эхом повторил Артем и опрокинул стакан со спиртным.

Ближе к полудню следующего дня старший лейтенант Гудко сидел в кабинете и рассматривал портрет, составленный общими усилиями штатного художника и Константина Ивлиева. Работа заняла почти три часа, и художник сказал, что они со свидетелем поработали быстро и продуктивно. Спорить Гудко не стал, хотя потеря половины его рабочего времени ему не казалась «быстрой и продуктивной».

Как только рисунок был получен, Гудко, используя факсимильный аппарат, переслал изображение во все районные отделы милиции Москвы и области. Он надеялся получить сведения от коллег и идентифицировать личность мужчины, не прибегая к затратной по времени процедуре штудирования архивных записей в Центральном архиве МВД. Обеденный перерыв он решил потратить с пользой для дела и изучить бумаги, которые Супонев и Абрамцев изъяли из квартиры Артема Юрченко.

Сами по себе бумаги особого интереса не представляли, но вот пометки на полях говорили о многом. В частности, о том, что при желании Юрченко мог быть аккуратным, педантичным и весьма неглупым человеком. Он проработал план до мелочей: здесь был и график движения конкретного поезда, и сопряженные графики поездов, чьи маршруты могли влиять на задержку отправления с каждой станции, начиная от Ярославского вокзала в Москве и заканчивая небольшой станцией в городе Нерехта.

Из заметок явствовало, что преступники собирались доехать на поезде до маленькой станции местного значения, не имеющей собственного названия и обозначенной в маршруте как остановочный пункт 187-й километр. По всей видимости, эта станция предназначалась для дозагрузки почтовых отправлений, потому что в основном маршруте поезда Москва — Владивосток она не значилась. Придумано было хитро: кто обратит внимание на то, сколько именно почтовых отправлений загрузили в поезд, а сколько выгрузили? Тем более, если станция крошечная, не имеет собственного помещения и состоит из пустой платформы с одной-единственной металлической табличкой. Все эти сведения Гудко получил от начальника почтового отделения, в котором работали погибшие почтальоны. Для этого ему не пришлось никуда ехать, достаточно было позвонить.

Но это ему, сотруднику уголовного розыска, да еще в тот момент, когда оперативная группа ведет расследование по делу о покушении на собственность почты. А вот откуда все эти сведения получил Артем Юрченко, для Гудко оставалось загадкой. Неужели обо всем этом ему могла поведать Ольга Зотова? Гудко сильно в этом сомневался. Она всего лишь рядовой сотрудник почтамта, пусть и занимающегося отправлениями международного класса. Сведения о поездах, их скорости, остановочных пунктах и прочие детали Юрченко должен был скрупулезно собрать самостоятельно. На это ушел не один день, и, если бы не стрельба, вряд ли расследование ограбления поручили бы Петровке. Этим делом занялся бы заштатный состав пригородного городка Александров, и сильно напрягаться они точно не стали бы. Гудко был убежден: на это и делал ставку Юрченко, когда планировал ограбление. Но все сложилось так, как сложилось, и теперь вместо ограбления они имели на руках тройное убийство. Пока тройное.

Состояние Леонида Седых оставалось критическим. Он так и не пришел в сознание, и надежда на то, что его состояние улучшится, таяла с каждым днем. Его родители в прямом смысле этого слова жили в больнице. Пользы это не приносило, но служило пусть и слабым утешением. Лечащий врач обещал уведомить оперативников о любых изменениях в состоянии больного, но просил не возлагать больших надежд на Леонида как на свидетеля. Они и не возлагали. Они искали другие пути, да только результат пока не радовал. Время обеда подходило к концу, Гудко с надеждой смотрел на телефонный аппарат, ожидая заветного звонка. Кто-то из многочисленных сотрудников органов милиции должен был узнать мужчину, портрет которого он разослал. Кто-то должен был его опознать и позвонить. Но телефон молчал, и Гудко понимал, что вскоре ему придется ехать в архив и погрузиться в кропотливую работу, которая может занять не один день.

В ожидании звонка он вертел в руках затертый клочок карты автодорог Московской области. На этой карте не было пометок, как на картах железнодорожных путей. Она отображала участок Подмосковья в радиусе двухсот километров от столицы и захватывала приличный кусок, включая и железнодорожный путь до Ярославля. Зачем Юрченко понадобилась эта карта? Просто для синхронизации направления или с какой-то конкретной целью? Этого Гудко не знал. Стрелки часов приближались к часу дня, а телефон так и не зазвонил. Вздохнув, он бросил карту на стол и поднялся. Карта легла тыльной стороной вверх, и взгляд Гудко буквально приковало к затертому листу. Пару минут он смотрел на листок, не двигаясь. Затем поднял его вновь и поднес к свету. На оборотной стороне карты виднелась надпись. Она была старательно затерта, но недостаточно тщательно для того, чтобы исчезнуть без следа. Подхватив листок, Гудко выбежал из кабинета и помчался в лабораторию.

Через десять минут у него в руках оказался лист бумаги с координатами военной части, дислоцируемой в ста километрах от Москвы в городе Боблово. Как сообщил Гудко аналитик, часть являлась засекреченным объектом и на картах не обозначалась. Вот для чего Артему Юрченко понадобились эти записи. Координаты военной части и ее местоположение. По какой причине он стер запись, было не столь важно. Главное, что у Гудко появилась новая зацепка, которую он считал более перспективной, чем поиски в городском архиве совпадений примет хромого мужчины.

Гудко поблагодарил аналитика и, выйдя из лаборатории, остановился в раздумье. Следователь Супонев вместе с капитаном Абрамцевым уехали в Можайскую колонию и могли пробыть там весь день. Что же делать ему? Оставить все как есть до их приезда или нанести визит начальнику военной части, не поставив в известность начальство? Что вообще он надеется там найти? Гудко точно знал, на что он надеется. Военная форма, в которую облачились преступники, могла быть вовсе не прикрытием. Возможно, секретная военная часть — это и есть ключ к разгадке. Он просто не мог себе позволить потерять сутки в ожидании информации, которой, быть может, не существует, когда реальный шанс кое-что выяснить сам идет к нему в руки. Но также он понимал, что, не получив официальных полномочий, в секретной военной части ему делать нечего. Его не подпустят даже близко ни к персоналу, ни к военнослужащим, ни к информации о них. После коротких размышлений Гудко махнул рукой: «Эх, была не была!», и направился в кабинет подполковника Семипалова.

В это же самое время капитан Дангадзе стоял в крохотной спальне многоэтажки и пытался привести в чувства двух дружков-пропойц, Воеводина и Якушкина. В дом Воеводина он приехал около десяти часов дня, но, как выяснилось, Воеводин еще не вернулся. Дангадзе прождал час, после чего решил съездить в Управление и узнать последние новости, а позже вернуться к Воеводину. Это была ошибка. Воеводин вернулся в четверть двенадцатого, да не один, а вместе с дружком. Оба сразу завалились спать, потому как были все еще пьяны. Мать не препятствовала, уложила гостя на полу в спальне сына, сама же занялась приготовлением обеда. Она знала, что, проснувшись, сын и его приятель будут голодны, и, не желая выслушивать оскорбления, решила приготовить куриный бульон и что-то более существенное.

Когда Дангадзе вернулся, оба парня храпели, как лесорубы после работы, и не реагировали ни на какие раздражители. Дангадзе пустил в ход все известные способы добудиться пьяных: он по очереди тряс их за плечи, зажимал нос пальцами, лил воду из чайника — ничего не помогало. Мать Воеводина робко пыталась вразумить капитана, предлагая сделать перерыв и дать пьянчужкам немного поспать, полагая, что это даст лучший результат. В конце концов Дангадзе сдался. Он просидел на кухне около часа, слушая рассказы женщины о детстве сына, затем терпение его закончилось, и он возобновил попытки разбудить приятелей. С третьего раза ему удалось привести в чувства Воеводина. Нелепо моргая глазами, он сел на кровати и, глупо улыбаясь, спросил:

— Вы ко мне?

— К тебе, бедовый, к тебе, — подтвердил Дангадзе. — Поднимайся, разговор есть.

Подняться Воеводин сумел только с помощью капитана. Тот оттащил пьянчужку в ванную комнату и устроил ему контрастный душ. Когда Дангадзе поливал его холодной водой, Воеводин верещал, как барышня, но в чувства пришел. После водных процедур Дангадзе усадил Воеводина за кухонный стол и заставил съесть тарелку бульона.

— А теперь поговорим, — заявил он, когда тарелка опустела, а взгляд Воеводина приобрел некое подобие осмысленности. — Хочу предупредить: разговор официальный, и я не настроен выслушивать отговорки или байки. Не получу от тебя нужные сведения в течение пятнадцати минут, заберу с собой, и бороться с похмельем тебе придется в обезьяннике. Ты меня услышал?

— Вы из милиции? — по тону Воеводина было непонятно, радует его это или пугает.

— Да, я из милиции. Капитан Дангадзе, уголовный розыск, — представился Дангадзе.

— Уголовный? — Воеводин выпучил глаза, хмель слетел с него будто по мановению волшебной палочки. — Вы не того взяли! Я по уголовке чист, зуб даю.

— Рад, что ты сохранил остатки чувства юмора, — без улыбки произнес Дангадзе, — но перебьешь меня еще раз, схлопочешь пятнадцать суток за нарушение общественного порядка. Я и так потерял из-за тебя полдня, вторую половину дня хочу провести с пользой для общества. Теперь до тебя дошло?

— Да понял я, понял. Только вы зря теряете время. К уголовным преступлениям я отношения не имею.

— Это как посмотреть, — Дангадзе выдержал паузу, давая время Воеводину осознать серьезность беседы. — Тебе знаком Артем Юрченко?

— Юрчик-то? Конечно. Друг детства, — почти радостно сообщил Воеводин. — А он что, снова в историю влип? Отметелил кого-то?

— Не твое дело, — оборвал Воеводина Дангадзе. — Отвечай на вопрос коротко и ясно. Давно вы встречались?

— Да сегодня ночью, — Воеводин глупо хихикнул, вспомнив что-то из прошедшей ночи. — Мы на хате гудели. Девки, выпивка и все такое. В запое Юрчику сам черт не брат.

— Юрчик — это его прозвище?

— Ну да. По фамилии. С детства прилипло, — пояснил Воеводин. — Я вот Воевода, а Санька Якушкин — Як. Так уж повелось.

— И часто вы вместе гудите?

— Бывает, но редко. С Яком мы завсегда вместе, а Юрчик только под настроение.

— Как вы с ним связываетесь, когда хотите вместе время провести? — задавая этот вопрос, Дангадзе не слишком надеялся на положительный ответ, и оказался прав.

— Никак мы с ним не связываемся. Зачем нам он? Мы с Яком сами можем развлечения себе найти.

— Ну этой же ночью как-то встретились? — напомнил Дангадзе.

— Так говорю же, случайно. Мы с Яком на вокзале торчали, хотели пару рубликов на красненькую сшибить, а тут он. Из электрички пригородной вышел и прямо на нас напоролся. Сказал, что погудеть охота, а компании нет. Ну мы и предложили к нам поехать. Юрчик щедрый, когда при деньгах, почему бы не позвать?

— Что же он с вами сюда не приехал? Дома ждут?

— Не-е, дома у него теперь нет. Он со своей бабой разругался, ушел от нее. Теперь у Толстого обитает. У того в пригороде домишко, так, рухлядь голимая, но жить можно. Особенно летом.

— Откуда знаешь?

— Так Юрчик рассказывал. А сегодня мы его на электричку сажали. Сам он с трудом шел, перебрал чуток. Точно говорю, у Толстого он живет.

Воеводин протянул руку за стаканом, в который заботливая рука матери плеснула рассол. Опередив Воеводина, Дангадзе схватил стакан и отодвинул в сторону. Воеводин удивленно вскинул брови.

— Что не так-то? Я все честно рассказал, — как младенец захныкал он. — Отдайте стакан, пить охота, трубы горят.

— Ты знаком с Толстым? — продолжая удерживать стакан, задал очередной вопрос Дангадзе.

— Не то чтобы знаком. Пили раз у него в лачуге, вот и все знакомство, — ответил Воеводин и снова потянулся к стакану.

— Давно это было?

— Месяца три назад. Еще снег лежал, но уже потеплело, — подумав, ответил Воеводин. — Юрчик тогда к матери на хату заскочил, мы и встретились. Он веселый был, и снова при деньгах. Сам нас к Толстому позвал.

— С чего это Юрченко вас к Толстому повез? Ему что-то от вас было нужно? — допытывался Дангадзе.

— Да кто его знает. Он предложил, мы поехали.

— Что делали в доме Толстого, кроме как пили?

— Больше ничего. Болтали о ерунде, мечтали. Юрчик тогда заявил, что собирается стать жутко богатым, чтобы всем нос утереть. Мол, они все думают, я безнадежен, а я им обратное докажу, — старательно вспоминал Воеводин. — Только все это треп один. Как был он босяком, так босяком и помрет. Или в тюряге сгниет.

— Почему про тюрягу вспомнил? — насторожился Дангадзе.

— Раз вы ко мне пришли, значит, у Юрчика проблемы с законом. Разве нет? А раз проблемы, значит, до тюрьмы недалеко, — дал расклад Воеводин.

— Адрес Толстого, — потребовал Дангадзе.

— Я без понятия. Деревенька называется Рожки, это за Фирсановкой, поезда отходят с Ленинградского вокзала. А про улицу и дом я не интересовался.

— Показать сможешь? — подумав, спросил Дангадзе.

— Это обязательно? — было видно, что помогать оперативникам у Воеводина желания нет.

— Обязательно, — отрезал Дангадзе.

— Показать смогу, — Воеводин обреченно вздохнул и добавил: — И почему вы вместо меня Яка не подняли?

— Судьба у тебя тяжелая, Воеводин, — усмехнувшись, произнес Дангадзе. — Собирайся, прокатимся на Петровку.

С Олегом Гудко Дангадзе разминулся буквально в несколько минут. Получив от подполковника Семипалова добро и служебную машину, Гудко немедленно отправился в Боблово. Узнав, куда уехал его напарник, Дангадзе приуныл. «Так всегда получается: кому-то интересные задания, а мне с алкашом возись», — ворчал он, оформляя Воеводина. Не успел он разместить Воеводина в кабинете, как зазвонил телефон. Дежурный сообщил, что вернулся следователь Супонев и в срочном порядке вызывает его, Дангадзе, к себе.

— У меня тут свидетель, — предупредил капитан. — Можешь прислать кого-то из патруля? Не могу же я оставить его здесь одного.

Дежурный пообещал все устроить, и через пару минут в кабинет вошел старшина патрульно-постовой службы Нестеров. Дангадзе велел ему следить за Воеводиным и, кроме воды, ничего тому не давать, а сам направился к Супоневу. Следователь довольно улыбался и разве что руки не потирал от удовольствия.

— Все, Гия, считай, дело сдвинулось с мертвой точки, — объявил он Дангадзе. — Наша с Иваном поездка принесла плоды, теперь нам известно имя второго преступника, ранее знакомого нам по кличке Толстый.

— Рад это слышать, — вежливо произнес Дангадзе.

— Мы тоже рады. Как мы и предполагали, Толстый, при рождении получивший имя Степан Канышкин, отбывал наказание в одно время с Артемом Юрченко. Близкими друзьями они не были, но это ни о чем не говорит. Видимо, в какой-то момент они встретились на воле и решили проворачивать делишки вместе. В колонии нам дали адрес Канышкина, так что вам с Иваном предстоит съездить туда и привезти его на Петровку.

— Вот здорово, — искренне обрадовался Дангадзе. — А я Воеводина сюда привез. Он адреса не знает, только название деревни. Думал получить разрешение и поехать вместе с Воеводиным, чтобы он на месте показал нужную улицу и дом. Выходит, теперь в этом необходимость отпала.

— Деревня? Ты ошибаешься, Гия. Гражданин Канышкин проживает в многоквартирном доме в Москве. Адрес регистрации: район Кузьминки, улица Юных Ленинцев, строение один, дом номер шестнадцать.

— Может быть, зарегистрирован он и в Кузьминках, но сейчас живет в деревне Рожки, на ленинградском направлении, — возразил Дангадзе. — Кстати, Артем Юрченко в данный момент тоже там.

— Где там? В доме у Канышкина? — удивленно спросил Супонев, теперь его информация не казалась ему такой полезной, как минуту назад.

— Да, в деревне Рожки, — подтвердил Дангадзе и вкратце передал разговор с Воеводиным. — Сейчас Воеводин сидит у оперативников, к нему приставлен старшина Нестеров. Для страховки.

— Хорошая работа, Гия, — похвалил Супонев. — Но прежде чем действовать, нужно все как следует обдумать. Попридержи своего свидетеля, а мы с Иваном посовещаемся.

— Слушаюсь, — Дангадзе вздохнул и направился к двери. Охранять алкаша Воеводина в то время, пока товарищи разрабатывают план захвата подозреваемых, ему не хотелось, но он знал, что спорить с Супоневым бесполезно, только время потратишь.

— Если старшина Нестеров свободен и может чуть дольше присмотреть за Воеводиным, возвращайся. Лишняя голова нам не помешает, — догадавшись о чувствах товарища, бросил вслед уходящему Дангадзе следователь. — Мы будем у Семипалова, он нас уже ждет.

— Будет сделано, — радостно козырнул Дангадзе. — Уверен, Нестеров не станет возражать.

Он поспешно вышел из кабинета, боясь, как бы Супонев не передумал. Вернувшись, он застал в кабинете подполковника следователя Супонева, капитана Абрамцева и лейтенанта Линькова из аналитического отдела. Тот как раз докладывал о результатах проведенной работы. Дангадзе кивнул присутствующим в знак приветствия и занял место в конце длинного стола.

— На настоящий момент мы определились с временными рамками, — рапортовал лейтенант Линьков. — Далее отсортировали уголовные дела по степени тяжести. Сейчас наши сотрудники трудятся над поиском совпадений. Отработано порядка сорока процентов информации, но пока совпадений не найдено.

— Сколько еще это займет времени? — поинтересовался подполковник Семипалов.

— Трудно сказать, — уклонился от прямого ответа лейтенант Линьков. — Все зависит от количества сотрудников, которые смогут одновременно заниматься этой работой. У нас в активе порядка двенадцати срочных дел, приходится уделять время и им.

— И все же дело о почтовом вагоне в приоритете, — напомнил подполковник Семипалов. — Оно на особом контроле в верхах, так что сам понимаешь, результат нужен срочно… Гудко передал вам портрет объекта поисков?

— Так точно, товарищ подполковник. Это сильно облегчило поиски. Если бы мы опирались только на приметы, сейчас и пятнадцати процентов не было бы обработано.

— Ладно, я тебя понял, — Семипалов машинально взглянул на часы. — Иди, Линьков, продолжай работу. Если будут подвижки — докладывай немедленно. И мне, и следователю Супоневу.

— Вас понял, товарищ подполковник, — Линьков козырнул и вышел из кабинета.

Прежде чем дать слово оперативникам, подполковник сообщил о том, что удалось обнаружить Гудко.

— Сейчас он проверяет свою догадку, — подытожил Семипалов. — Дежурный у телефона ждет реакции на ориентировку, разосланную Гудко, но пока подвижек никаких. Так что версия Гудко может оказаться стоящей.

— Вполне возможно, что третий подельник не принадлежит к уголовным кругам, — подумав, согласился Супонев. — Посмотрим, что удастся выяснить Олегу.

— Полагаю, у вас тоже есть подвижки? Докладывай, Николай, — Семипалов махнул рукой, передавая следователю слово.

Супонев в подробностях рассказал о результатах поездки в Можайскую колонию, затем перешел к сведениям, добытым капитаном Дангадзе.

— Здесь у нас возникло расхождение, — заметил он. — В колонии нам дали московский адрес Степана Канышкина по кличке Толстый, но свидетель, которого опрашивал Гия, утверждает, что означенный гражданин в данный момент проживает в деревне под названием Рожки. Там же, по словам свидетеля, должен находиться и Артем Юрченко, второй подозреваемый. В связи с этим прошу разрешения выехать в деревню Рожки и произвести задержание Канышкина и Юрченко.

— Думаешь, это хорошая идея? — Семипалов с сомнением покачал головой. — Если мы возьмем Канышкина и Юрченко до того, как выясним, кто является третьим подельником, мы рискуем упустить его. А чутье мне подсказывает, что он и есть главный преступник. Тот, кто стрелял в почтовых работников.

— Есть вероятность, что третий подельник находится там же, где и двое других, — возразил следователь Супонев. — Тогда мы убьем одним выстрелом сразу трех зайцев.

— Или упустим главаря, — не согласился Семипалов. — Нет, Николай, на задержание я разрешения дать пока не могу. Давай хотя бы дождемся возвращения Гудко, а там будем решать.

— Товарищ подполковник, мы можем сделать это аккуратно. Капитан Дангадзе сообщил, что свидетель страдает тяжелым похмельным синдромом. Вероятно, и Юрченко сейчас не в самой лучшей форме. Считаю, этим надо воспользоваться. Неизвестно, сколько времени они задержатся на одном месте. Согласен, план задержания необходимо тщательно проработать, но тянуть с этим вопросом нельзя. Можно загубить всю работу, которую уже проделали.

— Вот и займись проработкой плана задержания, — заявил подполковник и встал, давая понять, что решение окончательное и обсуждению не подлежит. — До города Боблова чуть больше ста километров, туда-обратно Гудко обернется быстро. Подождем, Николай, подождем. Фото Канышкина вы получили, вот и воспользуйтесь затишьем. Покажите снимок бывшей сожительнице Юрченко, пусть опознает его, это будет очередным доказательством того, что мы движемся в правильном направлении. Предъявите снимок Воеводину, и не только Канышкина, но и неизвестного. Как знать, быть может, его видел не только одноклассник, как там его фамилия?..

— Ивлиев, — подсказал капитан Абрамцев.

— Вот-вот, Ивлиев. Возможно, к моменту возвращения Гудко и у аналитиков появятся новые сведения. А может, и коллеги из районов что-то подбросят… Из больницы не звонили?

— О состоянии Леонида Седых? — капитан Абрамцев отрицательно покачал головой. — Утром связывался с лечащим врачом. Состояние Седых без изменений.

— Ни хуже ни лучше, — задумчиво протянул подполковник Семипалов. — Да, родителям не позавидуешь. Неделю в подвешенном состоянии. И надежду терять нельзя, и надеяться сил нет. Ну все, идите, у меня через полчаса совещание.

Благодаря звонку подполковника Семипалова Гудко встретил сам командир военной части. Мысленно Гудко похвалил себя за верно принятое решение и изложил суть проблемы, не забыв предъявить написанный штатным художником портрет. Услышав, по какому вопросу прибыл опер с Петровки, командир военной части категорически отмел предположение старшего лейтенанта о том, что бойцы вверенного ему подразделения могут быть причастны к хищению обмундирования, и принялся пространно объяснять, почему в том уверен.

Говорил он долго и нудно, временами обрывая себя на середине предложения, путая падежи и спряжения, и в итоге лишь отнял у Гудко драгоценное время. Ни совета не дал, как подступиться к решению задачи, ни человека с рисунка не опознал. Каким-то чудом Гудко удалось уговорить командира части разрешить пообщаться с бойцами в неформальной обстановке, то есть без надзора со стороны командира. После того, как они пришли к соглашению, Гудко выдали временный пропуск, позволяющий ему передвигаться по части без провожатых, и он, наконец, смог приступить к выполнению миссии.

Для начала он пообщался с рядовыми солдатами. Разговор вел не столько о внутренних порядках, сколько на отвлеченные темы, чтобы просто завоевать доверие и понять, чем «дышит» военная часть. Солдаты говорили неохотно, особенно когда речь заходила о командирах. И все же эти беседы позволили сделать вывод: в среде младшего командного состава искать человека, способного украсть пару комплектов военной формы, не стоит. По предъявленному портрету никто из солдат человека также не опознал.

Тогда Гудко перешел к техническому персоналу и прапорщикам. Он понимал, что руководствуется расхожим клише, что, мол, прапорщик тащит все, что плохо лежит, и старался действовать и говорить осмотрительно, чтобы ненароком не настроить людей против себя. Как Гудко ни старался, с братией прапорщиков ему не повезло. Общаться они не отказывались, но на вопросы отвечали по большей части уклончиво, словно пытались что-то скрыть. Устав от бесплодных попыток что-либо узнать, Гудко направился к технарям-слесарям-шоферам.

В гарнизонном автопарке пахло солярой, старой резиной и еще чем-то, не слишком приятным для обоняния. Гудко уже не особо надеялся, что его вылазка что-то даст, и вопросы задавал не так активно. Трудяги из авторемонтного цеха отвечали так же вяло. Обтирая масляные руки грязной ветошью, они брали из рук Гудко рисунок с изображением неизвестного, пару секунд смотрели на него и, не опознав, возвращали. Когда очередь дошла до шоферов, Гудко окончательно выдохся. Группа из пяти человек восседала на списанных покрышках и бездельничала. Гудко же только и мечтал о том, чтобы хоть ненадолго присесть.

— Может, покурим? Есть у вас тут курилка? — обратился он к шоферской братии.

— Угощаешь? — хитро прищурившись, поинтересовался самый старший из шоферов.

— Не вопрос, — Гудко вынул из кармана новенькую, неначатую пачку «Явы» в мягкой упаковке, припасенную специально для такого случая. — Так что, покажете курилку?

Шоферы разом заговорили, одобряя щедрость столичного оперативника, и толпой направились к зоне для курения, оборудованной вдоль забора. Расселись, кто куда, пустили по кругу пачку. Спичками воспользовались каждый своими. Гудко уселся на деревянную колоду, с наслаждением вытянул ноги, прикурил сигарету и, затянувшись трижды подряд, выдохнул.

— Тяжелый день? — шофер, который выцыганил для всех сигареты, сочувственно покачал головой. — Ничего, трудности закаляют.

— Согласен, — не стал спорить Гудко. — Жалко потраченного времени, а так-то терпимо. Наша работа по большей части из этого и состоит. Ходишь, выспрашиваешь, выпытываешь, снова ходишь, потом анализируешь и снова ходишь.

— Скукота, — высказал общее мнение все тот же шофер.

На вид ему было около сорока, но Гудко решил, что неформальное обращение тому больше придется по душе. Затянувшись еще раз, он обратился к шоферу:

— Тебя как звать-то?

— Антон, — охотно ответил шофер и представил остальных. — Это Палыч. Тот, долговязый, Серега. Эти двое, что у забора сидят, Толик и Егор. А тебя как величать?

— Олег, — представился Гудко и без перехода продолжил: — Ты вот говоришь «скукотища», и по большей части прав. Но зато, когда дело клеится, когда из ничего, на пустом месте вдруг происходит прорыв, такой азарт появляется, ни с чем не сравнить. Адреналина хапнешь столько, что на недели хватит.

— Это когда погони, перестрелки, тогда да, согласен, — высказал свое мнение Палыч. — А когда попусту язык трешь, какой же адреналин?

— По-разному бывает. Сегодня вот без него обойдется, — снова согласился Гудко. — Взгляните-ка на портрет, может, кто узнает мужичка, которого мы ищем.

Он докурил сигарету, достал из кармана рисунок, протянул Антону и тут же прикурил новую. Пока он возился со спичками, Антон рассеянно разглядывал портрет.

— Мужик как мужик, ничего особенного. Он преступник, что ли?

— Может, и преступник, — пожал плечами Гудко. — А может, и нет.

— Так чего вы его ищете?

— Поговорить, — произнес Гудко и рассмеялся. — Я уже упоминал, что наша работа складывается из разговоров?

— Упоминал, — улыбнулся в ответ Антон и пустил рисунок по кругу. — И чего же натворил этот то ли преступник, то ли нет?

— Тайна следствия, — Гудко напустил на себя загадочности, не желая вдаваться в подробности. — Могу только сказать, что из-за плохих людей пострадал парнишка. Сейчас он в больнице, борется за жизнь, но шансы выжить невелики. Вот я и ищу того, кто может помочь нам выйти на преступников. Так как, не видали такого поблизости?

Шоферы сочувственно загалдели:

— Молодой, говоришь?

— Как же его угораздило?

— Эх, и как только таких выродков земля носит?

Рисунок пошел по рукам по второму кругу, теперь шофера всматривались в незнакомые черты лица более внимательно. Гудко затопила волна благодарности к этим людям, не утратившим способности сопереживать чужому горю, несмотря на суровую профессию. Портрет вернулся к Антону. Подержав его в руках еще какое-то время, он вернул его Гудко, с сожалением качая головой.

— Жаль, не смогли тебе помочь, — за всех извинился он. — Рады бы, да нечем.

— Ничего, в другой раз повезет, — подбодрил Гудко. Он вынул из кармана конверт, где хранил снимки подозреваемых, и вложил туда рисунок неизвестного. Не сдержав любопытства, Антон заглянул в конверт.

— Эти тоже преступники? — спросил он, указывая на снимки.

— Подозреваемые, — поправил Гудко.

— Дай посмотреть, — попросил Антон.

— Зачем тебе это? — удивился Гудко и вдруг, повинуясь внутреннему порыву, достал фото Артема Юрченко и передал Антону.

Тот только раз взглянул на снимок и тут же выдал:

— А этого я знаю! Точно знаю! — он протянул фото одному из товарищей. — Ну-ка, Егор, посмотри. Этот парень приходил к Барыге?

— Вроде этот, — вглядываясь в фотоснимок, ответил Егор. — Ты про тот случай, с подметками?

— Ну да. Уверен, что он? — и, обращаясь к Гудко, пояснил: — Есть у нас в части прапор, Барыгой кличут. Смекаешь, за что он погоняло получил?

— За то, что барыжит всем, чем только можно? — догадался Гудко.

— Верно подмечено, — подтвердил Антон. — Так вот, месяца два назад к нему твой парень приходил. Мы с Егором к Барыге за стельками пошли, он обещал нам для кирзачей особые стельки выправить. Из войлока. Пришли, а он за забором ошивается, а рядом этот парнишка. Барыга сверток ему передал, и тот быстренько ретировался. Я тогда у Барыги спросил, что за дела у него с малолетками. А он наборчик показал, знатный такой, стамески для резьбы по дереву. Говорит, купил у парнишки для тестя. Тот вроде как резьбой занимается, а наборчик старинный, сейчас таких не делают. Верно я излагаю, Егор?

— Все верно, — подтвердил Егор. — А про то, что сам ему сверток передал, Барыга отнекивался. Сказал: деньгами заплатил, а мы вроде как все перепутали. Не отдавал он сверток, а получил. Так все и было.

— И где мне найти этого Барыгу? — спросил Гудко, не веря своей удаче.

— В это время он у дальних складов бывает, — подсказал Антон. — Да только не станет он с тобой разговоры разговаривать. Если только повесткой вызовешь или на обмен чего предложишь.

— Да что же я могу ему предложить? — растерялся Гудко. Возвращаться второй раз в часть ему не хотелось, слишком времени жалко, но как подступиться к Барыге, которого никто за руку не ловил, он не представлял.

— Есть у меня кое-что, — подумав, произнес Антон. — Вещица крохотная, но Барыга на нее давно глаз положил. Думаю, сговоримся.

Антон ушел, а через пять минут вернулся. В руках он держал небольшой мундштук. Изготовленный из янтаря, он красиво играл на солнце. Шоферы снова загалдели:

— Ты что, Антон, отдашь свое сокровище?

— Барыге подарок передаришь?

— В своем уме, такое крохобору отдавать?

Антон остановился перед мужиками, покрутил мундштук в пальцах, потом перевел взгляд на товарищей.

— Эх, вы! Не понимаете серьезности момента. Там парнишка, можно сказать, последние дни доживает. Родители, небось, с ума сходят, а я стану жалеть какую-то финтифлюшку? — в сердцах он сплюнул на землю. — Думаете, моя Люся меня не поддержала бы?

После его слов шоферы смущенно замолчали. Антон повернулся к Гудко и объяснил:

— Жена мне его из Калининграда привезла. За месяц до смерти. Рак, будь он неладен, за пару недель ее сожрал, — он бережно, почти ласково потер пальцем о гладкий бок мундштука. — Думал, никогда с ним не расстанусь. Ну да ладно. Главное, чтобы пользу принес.

— Нет, Антон, я не могу требовать от тебя такой жертвы, — начал было возражать Гудко. — Это память о твоей жене.

— Думаешь, чтобы помнить о ней, мне нужны особые напоминания? — Антон усмехнулся. — Ни хрена ты в любви не смыслишь, опер. Все, кончай трепаться. Пошли к Барыге, будем обмен производить.

Обратно в Москву Гудко летел как на крыльях. Его версия о преступниках-военных не подтвердилась, чему он положа руку на сердце был даже рад. Думать о том, что в рядах Советской армии, среди людей, дававших присягу на верность Родине, окажутся такие выродки, было неприятно. Теперь же он получил подтверждение тому, что к службе в армии злоумышленники не имеют никакого отношения.

Разговор с Барыгой вышел сложный, но благодаря помощи Антона продуктивный. Помявшись для проформы, Барыга признался, что продал Артему Юрченко военную форму в количестве трех комплектов, включая форменную обувь. Вернее, не продал, а выменял на набор стамесок, и сделку считал выгодной. Для чего парню форма, он не спрашивал, но размеры запомнил.

На Барыгу Юрченко вышел не случайно. Когда-то, лет десять назад, Барыга по глупости связался с криминалом. Малолетки приворовывали на городских базарах и сбывали украденное приятелю Барыги, Саньке-косому. Кое-что из ворованного Барыга прикупал у приятеля сам, а потом толкал знакомым, рассказывая историю о том, как «достал вещичку по великому блату, а она не подошла». Навар со сделок был не слишком большой, но тогда и место у Барыги было не настолько «хлебное».

Когда криминальные дела Саньки-косого раскрылись и он загремел на скамью подсудимых, к Барыге вдруг пришел человек. Представился другом Саньки-косого и заявил, что будет поставлять «товар» напрямую Барыге. Тот с криминалом связываться не желал, но человек оказался настойчивым. Пригрозив, что «капнет» в ментовку о совместных делах Барыги и Саньки-косого, и тот загремит в тюрьму вместе с приятелем. Барыга испугался, но лезть в кабалу все равно не стал. Он уволился с прежнего места работы, быстренько собрал вещички и переехал на другой конец города, полагая, что его не найдут.

Так и было целых десять лет, но примерно полгода назад человек снова объявился. Он вырос на пороге новой квартиры и заявил, что за Барыгой должок. Сказал, что пришлет мальца «перетереть одно дельце». Юрченко пришел к Барыге примерно через неделю, и тот сразу смекнул, что облапошить его проще простого. Так он вытребовал за форму солидное вознаграждение и думал, что история на этом закончилась.

В портрете неизвестного он, хоть и с натяжкой, признал человека, который приходил от Саньки-косого. Имени его не помнил, только прозвище Хромой, потому что он припадал на одну ногу. На правую ногу, точно как тот, с кем встречался Юрченко у привокзального буфета. Совпадение? Нет, в такие совпадения Гудко не верил. Портрет мог ввести Барыгу в заблуждение, все-таки прошло десять лет, а за это время внешность меняется, но хромота остается. Теперь Гудко был уверен, что напал на след третьего преступника. Выйти на него будет легко, если действовать через Саньку-косого, а уж об этом он, Гудко, позаботится.

К зданию на Петровке Гудко подъехал чуть позже шести часов вечера. Он был уверен, что оперативники во главе со следователем Супоневым еще на месте, хоть рабочий день и закончился. Ему не терпелось поделиться новостями, еще больше ему хотелось поскорее отыскать Саньку-косого и выяснить, наконец, что собой представляет третий подельник Артема Юрченко. Он не ошибся, вся опергруппа капитана Абрамцева была в сборе. Заняв свои рабочие места, они корпели над отчетами в ожидании возвращения Гудко. Как только он открыл дверь, к нему подлетел Дангадзе.

— Где тебя носит? — набросился он на товарища. — У нас дело стоит, а ты прохлаждаешься.

— Вот это прием, — опешил Гудко. — А я-то по наивности надеялся сорвать овации. Но нет, как всегда, я что-то упустил.

— За что тебе овации? За задержку? — кипятился Дангадзе. — У нас план задержания остывает, и все из-за того, что мы ждем, когда ты соизволишь явиться.

— Ты чего на него налетел, Гия? — капитан Абрамцев нахмурил брови. — Дай хоть войти человеку.

— Чего входить? Чего входить? Надо к Семипалову бежать, пусть отмашку дает, — строгий тон Абрамцева капитана Дангадзе не усмирил. — У меня безвинный в обезьяннике четыре часа маринуется. Меня за это по головке не погладят.

— Ты про Воеводина? Видел я его, дрыхнет на скамье как убитый, — губы Абрамцева растянулись в улыбке. — Если не хотел невинного в клетке держать, почему домой не отпустил?

— Чтобы он снова налакался до безобразного состояния? Ну уж нет, — возмутился Дангадзе. — Пусть лучше жалобу накатает, чем освинячится. Как он нам в беспамятстве дом покажет?

— Твоя правда, отпускать Воеводина нельзя, — согласился Абрамцев. — Но и на Гудко налетать не стоило. Присядь, Гия, послушаем, с пользой он время потратил или впустую.

— Ладно, пусть выкладывает, только покороче. Сдается мне, на сегодня подполковник уже не одобрит задержание, так что времени у нас вагон и маленькая тележка. Как говорится: порядок время бережет. Вот пусть все по порядку и выкладывает.

Гудко хоть и был разочарован приемом, медлить не стал. Выдвинул стул на середину кабинета и начал выкладывать новости. Не успел он начать говорить, как пришел Супонев. Он устроился на подоконнике и подал знак Гудко продолжать. Тот прервался лишь на пару секунд. Получилось не очень коротко, но и не длинно. Новости порадовали и оперативников, и следователя. Абрамцев откинулся на спинку стула и протянул:

— Чертовски хорошая работа, Гудко.

— Спасибо, — скромно поблагодарил Гудко. — Но это скорее результат везения.

Следователь Супонев пересек кабинет и занял место Гудко, который, высказавшись, отошел к стене.

— Итак, что мы имеем, — начал Супонев. — Мы установили личности всех троих преступников. Это Артем Юрченко, Степан Канышкин и некий мужчина, чья внешность и особые приметы нам известны. Для удобства будем называть его Хромой. Возражений нет?

— Никак нет, — за всех отрапортовал Гудко.

— Еще что нам известно? Трое злоумышленников приобрели военную форму у прапорщика Барыги. На него преступников навели давние связи Хромого. Полагаю, он является старшим в группе, как по возрасту, так и по рангу. Наводку на «дело» дал Юрченко, получив ее через свою знакомую Ольгу Зотову. Сам Юрченко играл роль координатора. Он проработал детали плана так, чтобы свести к минимуму риск разоблачения. Третий, Канышкин, скорее всего, просто связующее звено между Хромым и Юрченко. Подтверждения этому мы еще не нашли, но непременно найдем. Особой роли Канышкин в деле не играет, что говорит о его скромных умственных способностях и отсутствии амбиций. По этому умозаключению возражения есть?

Оперативники промолчали, и Супонев продолжил:

— Далее. Мы получили два адреса Канышкина, но со слов свидетеля Воеводина, на данный момент Канышкин проживает в деревне Рожки. Из двух независимых источников мы знаем, что Артем Юрченко проживает вместе с Канышкиным. Следовательно, искать его нужно также в деревне Рожки. Место жительства Хромого нам неизвестно, но есть человек, с которым Хромой общался довольно тесно. Нужно выяснить, где сейчас обитает Санька-косой, а также узнать, сохранилась ли их связь с Хромым. Возможно, Санька-косой подскажет нам, где его искать.

— Так если они вместе дело провернули, логично предположить, что Хромой отсиживается там же, в деревне Рожки, — вклинился в разговор Олег Гудко. — Надо ехать в Рожки и брать их.

— Полностью с тобой согласен, Олег, — спокойно заметил Супонев. — Но у начальства на этот счет свой взгляд. Подполковник Семипалов считает, что поспешные действия могут больше навредить, чем принести пользу. Он надеялся, что ты получишь более точные сведения о личностях преступников, поэтому отдал приказ отложить задержание. Правда, он заверил нас, что останется в Управлении до тех пор, пока не получит твой отчет, так что в этом нам повезло. Полученные тобой сведения имеют ценность, это бесспорно. И все же в плане понимания, где искать Хромого, мы остались на прежнем месте. Согласны?

— Придется потратить еще какое-то время на то, чтобы отыскать Саньку-косого, привезти его сюда и допросить с пристрастием, — капитан Абрамцев поднял телефонную трубку. — Свяжусь с архивом, может, повезет, и там еще кто-то есть.

— В этом нет необходимости, — неожиданно заявил Гия Дангадзе. — Похоже, я знаю, о ком идет речь.

— Ты про Саньку-косого? — уточнил Супонев.

— Про него, — подтвердил Дангадзе. — Когда я работал в Кировском РОВД, у нас по делу проходил некий Александр Еськин. Кличка Санька-косой, у него косил левый глаз. Взяли Саньку за скупку краденого плюс спекуляция. Дали шесть лет с конфискацией. Не скажу, где он отбывал наказание, но уверен, что уже вышел. Могу позвонить ребятам из Кировского, узнать адрес проживания. Если повезет, и мой бывший начальник, майор Проничкин, окажется на месте, то он с Санькой и побеседует. Сэкономим время.

— Думаешь, Проничкин с ходу расколет Саньку? — недоверчиво спросил капитан Абрамцев.

— Ты Проничкина не знаешь, — рассмеялся Дангадзе. — Перед ним и матерые зэки не устоят, а уж Санька-косой выложит все как на духу.

— Тогда действуй, — Абрамцев пододвинул телефонный аппарат ближе к Дангадзе.

Проничкин оказался на месте. Разговор занял не более трех минут. Пообещав сделать все как можно быстрее, Проничкин прервал связь.

— Готово, — проговорил Дангадзе. — Нам остается только ждать.

— Что ж, пока ждем, можем еще раз пройтись по деталям задержания, — предложил следователь Супонев. — Тем более что Олег не в курсе.

Он достал карту района, где располагалась деревня Рожки, разложил ее на столе и, ни на кого не глядя, проговорил:

— Итак, приступим.

План выглядел простым до неприличия. Приехать в деревню, по наводке Воеводина найти дом, блокировать въезды и выезды из района, окружить дом силами двух опергрупп, предварительно определив наличие скрытых подходов, запасных входов и выходов из дома, наличие соседей и оценить риск для гражданских лиц, на случай, если преступники применят оружие. Эта часть плана вызывала опасения. Все присутствующие знали, что преступники, которых они собираются задержать, пускают в ход оружие, не задумываясь. Уменьшить риск не представлялось возможным, кроме как запланировать проведение операции на ночное время, когда случайные прохожие и соседи не попадут под внезапный огонь.

К восьми часам вечера поступила информация от майора Проничкина. Со своей задачей он справился на «отлично», предоставив оперативникам всю подноготную на вора-рецидивиста по кличке Хромой. Здесь следователь, как говорится, попал в яблочко. Ознакомив опергруппу с материалами из личного дела Хромого, следователь Супонев, прихватив Абрамцева, отправился на доклад к подполковнику Семипалову.

— Что?! Что ты сделал? Смотри на меня, когда я с тобой говорю! Слышишь меня? Подними свою чертову башку!

Усилием воли Артем поднял голову и посмотрел Деду в глаза. И ужаснулся тому, что в них увидел. Чистая, неприкрытая ярость, вот что читалось во взгляде Деда. И виноват в этом он, Артем Юрченко. Нет, неверно, виноват паскудник Толстый. Это он ляпнул своим поганым языком то, о чем они договаривались молчать. И как теперь выглядит Артем в глазах вора, живущего «по понятиям»? Конечно, он не ссучился, не пошел на союз с ментами и не обокрал общак, но все равно по-крупному подставил корешей. Сейчас он это понимал и не винил Деда за наезд. Он это заслужил, да вот только помирать за свой «косяк» не собирался. Ему придется блефовать. Если хочет жить — придется.

— Твоя предъява обоснованна, — глядя глаза в глаза, спокойно произнес Артем. — Я налажал. Надо было перетерпеть, но не смог. Тому есть причина. Вспомни, я впервые замочил фраера. Может, для тебя это не событие, но так уж вышло, я на такое не подписывался, вот и налажал.

— Думаешь, твой треп меня разжалобит? Я за пацанвой сопли никогда не подтирал и начинать не стану. Ты нас подставил, и знаешь, что за это полагается.

Дед продолжал сверкать глазами, но Артем почувствовал в голосе чуть более спокойные нотки. Его уловка сработала, и он мысленно поздравил себя с верно разыгранной картой. А еще он знал, что нужен Деду для того, чтобы провернуть новое дельце. Толстый ни на что не годился, даже на стреме стоять. Он рассеян, туп как пробка и к тому же слишком любит баб, а от баб, как известно, одни беды. Таково мнение Деда, и Артем был склонен с ним согласиться.

Утром, после перекуса, они занялись разработкой нового плана. Работа увлекла Артема, он даже про похмелье забыл. В два часа дня Дед заявил, что пора покемарить, они разошлись по комнатам и проспали до девяти вечера. Как всегда, Толстый проснулся первым и готовил на кухне жрачку. Через полчаса к нему присоединился Артем, а потом подтянулся и Дед. Они чистили картошку, отдельно в кастрюле варили курицу, украденную Толстым у тетки с соседней улицы. Вечер протекал мирно, пока Толстый не сболтнул лишнего. Речь зашла про развлечения. Дед вдруг запел о том, чем займется после того, как срубит бабки на «ленинградском деле». Приземленные мечты: знойная баба, фляга самогона, теплый пляж в Крыму и жрачка от пуза. Толстый возьми и ляпни, что, мол, Артему для этого не нужно ехать в Крым, судя по состоянию, ему вчера в Москве жарче, чем на юге, встречу устроили.

Тут все и началось! Дед хорошенько надавил на Толстого, и тот рассказал про Артема. Юрченко даже подготовиться к отпору не успел, как на него наехал Дед. Он злился на Толстого за подставу, злился на себя за глупость, но больше всего он злился на Деда. Какого черта он устанавливает правила? Кто поставил его «смотрящим»? По какому праву он взял на себя роль «законника»? В представлении Артема, они с Дедом были на равных. Пусть не совсем, ведь у Деда две ходки «по взрослой», а у него одна «по малолетке», и все же. Чтобы взять на себя роль старшего, в воровской среде нужно было кое-что побольше, чем просто быть старше. Слова Деда долетали до него как бы издалека, он больше не опасался за свою жизнь и мог не слишком вслушиваться в его треп.

— С кем ты балдел? Что за фраера? Ты что, опять улетел?

То, что Дед задает ему вопросы, дошло до Артема с трудом. Он сбросил с себя оцепенение и начал отвечать.

— Два кореша, с малолетства вместе, — он старался не говорить больше, чем необходимо, чтобы снова не нарваться. — Завалились на хату к шмаре. Все чисто, без подстав.

— В кабаке?

— Нет, кабака не было, только на хате. В палатке хавку и пойло хватанули, и все.

— Теперь ты, — Дед переключил внимание на Толстого. — Как он добрался до дома? Он был в хлам?

— Ты чего, Дед, я за него не ответчик, — начал было Толстый, но встретился взглядом с Дедом, и желание держать нейтралитет пропало. — Да, он был в хлам. Еле ноги волок.

— Значит, за базаром не следил, — сделал вывод Дед. — А ты знал и молчал весь день. Да, хороши у меня подельнички.

— Я-то тут причем? Я говорил ему, что идея дрянь, — теперь Толстый принялся оправдываться.

— Заткнись, — грубо оборвал его Дед. — Это ты его привел, значит, твой косяк.

— Так дело было стоящее, а ты вор фартовый. Не упускать же фарт, — Толстый снова стал оправдываться. — Чего ты взъелся? Он вернулся, все путем.

— Все путем? Ты сказал — и, значит, все путем? — Дед снова разозлился. — Какого черта я с вами связался. Забыл, Толстый, кем ты был до встречи со мной? Баклан, неловкий мелкий воришка. Я из тебя блатаря сделал, а ты мне паскудничать вздумал?

— Слушай, Дед, давай мирно вопрос решим? Пусть Артем откупится, — от волнения Толстый начал заикаться. — Скажешь, и я откуплюсь. Сработаем «ленинградское», весь куш тебе пойдет. Будет нам урок. Ну посидел он на хате, девку пощупал, глотку залил. Не в дом же привел. Они знать не знают, где мы гудим, так что все путем.

— Не знают? Ты так уверен в своем корешке? Не думаешь, что он, «нажравшись», растрепал им и про поезд, и про твой дом? — Дед прищурился, пристально наблюдая за реакцией Артема. — Что скажешь, болезный? Знают твои корешки, где мы кроемся?

И тут до Артема дошло, что он и в самом деле облажался по-крупному. Его дворовые корешки кутили в доме Толстого еще до ограбления поезда. Кутили сутки, а потом пешком чалили до железнодорожной платформы, чтобы выбраться из глуши и вернуться в Москву. Но это еще полбеды. Артем вспомнил, что утром кореша тащили его на вокзал и сажали в электричку. При необходимости сложить два и два и получить четыре сможет даже глуповатый Якушкин. Черт! И как сказать об этом Деду? Но говорить ничего не пришлось. По реакции Артема Дед понял, что попал в точку.

— Та-а-ак! — протянул он. — Допрыгались. Значит, твои кореша в курсе, где ты сейчас.

— Похоже, да, — Артем угрюмо смотрел прямо перед собой. — Если на них надавят, они меня сдадут.

С минуту Дед анализировал ситуацию, затем начал отдавать команды.

— Толстый, собирай шмотки. Бери только самое необходимое. Артем, выгребай жрачку, бери только консервы. Я за бабками и ксивами. Мы сваливаем.

— Куда? Куда мы пойдем? — Толстый занервничал. — На городскую квартиру нельзя, меня мусора полгода пасут.

— На мою хату тоже нельзя, — признался Артем. — Там мать, а у нее на мой образ жизни свой взгляд. Может ментам стукануть.

— В Москву не поедем, — остановил рассуждения Дед. — Идем на станцию, сядем в любую электричку, доедем до крупной станции и соскочим. Есть у меня одно местечко, там и тепло, и сытно. А главное — безопасно. Чего застыли? Живо, живо за дело. Валим отсюда, и побыстрее, — Дед задержал взгляд на Артеме. — А с тобой я на месте разберусь. Не воображай, что твоя выходка сойдет тебе с рук.

Отвечать Артем не стал. Повернулся к Деду спиной, отключил электроплитку, на которой варилась курица, высыпал в мусорное ведро очищенный картофель. Из стола-тумбы достал тканевую сумку, пошарил в столе и извлек на свет несколько банок консервированной свинины. Сунул их в сумку, туда же отправил три пачки грузинского чая, пакет сахара и две буханки пшеничного хлеба. Подумав, добавил три алюминиевые кружки, три ложки и небольшой кухонный нож. В целях безопасности нож воткнул в буханку. Со стола взял бутылку из-под «Пшеничной», ополоснул над ведром, налил доверху воды, закрутил крышку и тоже сунул в сумку. Оставив припасы у входной двери, прошел в спальню, побросал немногочисленные вещи в вещмешок, стянул узлы, забросил мешок на плечо.

— Чего копаешься? — услышал он недовольный голос Деда. — Нам пора уходить. Или ты решил ментов дождаться?

Артем на выпад не отреагировал. Вышел из спальни, подхватил тканевую сумку и вышел на крыльцо. Толстый ждал у калитки. Дед вышел последним, запер дом на навесной замок, сунул ключ в карман и легко сбежал с крыльца. Артем бросил взгляд на часы: стрелки показывали без четверти одиннадцать. «Вот ты и в бегах, — пронеслось в голове. — Это первый этап, и ты знаешь, что последует за ним».

По приказу Деда из калитки вышли по одному, до станции им предстояло добираться каждому своей дорогой. Такая предосторожность казалась разумной, пока Артем не остался один на пустынной улице. Что, если Дед их кинет? Документы и деньги у него, что может помешать ему свалить по-тихой одному? Артем знал, что это «не по понятиям», но что с того? И он, и Толстый, в представлении Деда, подставили его, подвергли риску, так почему бы не рискнуть послужным списком и разок не пойти против воровского закона?

Торопливым шагом он шел по боковой улочке, держась ближе к заборам. Кое-где во дворах при его приближении лаяли шавки. Где-то звучала музыка, откуда-то издалека доносились голоса, а Артем шел вперед и размышлял над тем, как вышло, что он снова оказался на улице. «Может, бросить все и уйти? Не приходить на железнодорожную платформу, выждать до утра и уехать одному?» Ждать Дед точно не станет. Если повезет, подумает, что Артема замели менты, а если нет, то искать его Дед точно не станет. По крайней мере, не сразу. План Артему нравился все больше, только проблема заключалась в том, что у него не было денег. Те, что выделил ему Дед из причитающейся доли, он потратил на закуску и выпивку. Истратил подчистую, о чем теперь жалел. Нет, без денег и документов сваливать не вариант. Это вечные бега, жизнь вне закона, в подворотне, а к такому он точно не готов.

Артем обогнул здание почты и оказался на перекрестке. Выглянул из-за угла, осмотрелся. Вдалеке тарахтел движок легковушки, Артем решил переждать, пока машина проедет, и только потом двигаться дальше. Спустя пару минут из-за поворота показался невзрачный, видавший виды «москвич». Он объехал здание почты с противоположной стороны и свернул в боковую улочку. На долю секунды Артему до жути захотелось оказаться в салоне «москвича», давить на газ и мчаться по трассе куда глаза глядят. Все равно куда, лишь бы подальше от Москвы. «Не расслабляйся, приятель, — одернул он себя. — Тащи свой зад на станцию и молись, чтобы Дед тебя не кинул». Он поддернул лямки вещмешка, поднял с земли сумку и зашагал к железнодорожной станции.

В тот момент, когда Артем Юрченко пересек перекресток у почтового отделения, невзрачный «москвич» остановился за две улицы от дома, принадлежащего Толстому. Из машины вышел Гия Дангадзе, за ним неуклюже вылез Воеводин. Кисть его правой руки украшал милицейский «браслет», второе кольцо Дангадзе пристегнул к своему брючному ремню. Ростом Дангадзе оказался выше Воеводина сантиметров на двадцать, и это вынуждало последнего держать правую руку на весу. Дангадзе на неудобства свидетеля внимания не обращал. Он двигался по дороге, осматривая местность, время от времени обращаясь к Воеводину.

— Ну, узнаешь место?

— Вы мне плечо вывихнули, — скулил Воеводин. — Кисть оторвете. Да не тащите меня волоком, я так ничего разглядеть не успеваю!

По улицам деревни Рожки они прогуливались уже минут двадцать. Воеводин никак не мог определиться с местом. То ему казалось, что дом где-то рядом, то он вдруг понимал, что завез оперативников совсем не туда, куда надо. Но на этот раз Воеводин не ошибся. Он узнал небольшую площадь перед почтовым отделением, а от нее сумел сориентироваться дальше. Сейчас он вел своего конвоира почти уверенно.

— Вон на той улице нужный дом, — приглушив голос, заявил он Дангадзе, когда тот остановился у поваленной березы.

— Уверен? — переспросил Дангадзе.

— Точно! Вон колонка водоразборная с «усиками» по бокам. А напротив дом с резными ставнями — в синий и белый цвета выкрашены. За угол повернем, увидим забор из горбыля, а за ним ветхий дом под шиферной крышей. Это и есть дом Толстого.

— Двигай дальше, — Дангадзе подтолкнул Воеводина вперед. — Проверим твою теорию. Если будет все, как ты сказал, отведу тебя обратно в машину. Будешь ждать моего возвращения, а потом отвезем тебя в Москву. Знаешь, я даже награду тебе обеспечу, если все пройдет гладко.

— Награду? Медаль, что ли? — съязвил Воеводин. — На черта она мне?

— Нет, дружок, медаль тебе не светит. А вот шкалик с горячительным найду. Уважу твою пропитую душу.

— Чего это пропитую? Я так-то не много пью, только по праздникам или когда тоскливо, — Воеводин насупился, слова Дангадзе ему не понравились.

— Смотри, как удобно, — Дангадзе хохотнул. — И что же вчера было? Праздник или взгрустнулось?

— Да плевать, думайте, что хотите, — обиделся Воеводин и без перехода добавил: — Вон его дом.

Дангадзе проследил за взглядом Воеводина. Впереди действительно стоял дом под шиферной крышей, огороженный забором из грубого горбыля. Свет в окнах он не заметил, но ведь и время позднее. Может, хозяева спать легли.

— Ладно, считай, чекушку ты заработал, — произнес Дангадзе. — Поворачиваем обратно. Твоя миссия окончена.

Оставив Воеводина в машине, Дангадзе вернулся к перекрестку, где его дожидались следователь Супонев, Абрамцев и Гудко.

— Как успехи? — нетерпеливо спросил Абрамцев.

— Дом нашли. От почты налево, затем вниз по улице до водозаборной колонки. И чуть в стороне дом под шиферной крышей и забор из горбыля, — отчеканил Дангадзе. — Близко не подходили, но двор пуст, и в окнах свет не горит.

— Это еще ничего не значит, но прежде чем начинать действовать, лучше проверить, — Супонев хмурился. Всю дорогу до деревни он ощущал беспокойство. Слишком долго ждали, вот о чем он думал. И опасался, что ожидание окажется фатальным. — Иван, свяжись с ребятами, пусть готовятся.

Абрамцев связался с группой оцепления, приписанной к их опергруппе в качестве силовой поддержки, и приказал выдвигаться.

— Мы с Дангадзе пойдем вперед, разведаем обстановку. Узнаем, есть ли кто в доме, — предложил Абрамцев.

— Идите. Мы с Олегом встретим подкрепление и двинемся следом.

До дома Толстого Абрамцев и Дангадзе дошли за десять минут. Осмотрелись. Дангадзе знаком указал на узкий проход между участками. Абрамцев ответил кивком и следом за Дангадзе, нырнул в проход. Они начали осторожно продвигаться вдоль забора, молясь, чтобы у соседей не забрехала собака. Метров через пять Абрамцев увидел пролом в заборе. Оказавшись во дворе, Абрамцев махнул рукой в сторону «задов», Дангадзе кивнул, неслышно направился к тыльной стороне дома. Сам Абрамцев двинулся к крыльцу. Не доходя до крыльца, он увидел навесной замок, висящий на проушинах, и все понял. Он свистнул, подзывая товарища.

— Что не так? — приблизившись к Абрамцеву вплотную, одними губами произнес Дангадзе.

— Мы опоздали, — произнес Абрамцев. — Здесь их нет.

Не таясь, он направился к крыльцу, подергал замок, пошарил глазами по сторонам в поисках того, что помогло бы сбить замок. Чуть в стороне от крыльца увидел старые проржавевшие металлические трубы. Поднял одну, приладил под проушины и, сбив замок, отбросил кусок трубы в сторону.

— Осмотримся, — предложил он Дангадзе и, не дожидаясь ответа, вошел в дом.

Пошарил по стене, нашел выключатель и поднял рычажок вверх. На потолке зажглась лампочка, осветив комнату. В центре стоял стол, на нем граненые стаканы, пара тарелок с остатками пищи. У стены, на столе-тумбе, — допотопная одноконфорочная электроплитка. Абрамцев подошел ближе, дотронулся до кастрюли, стоявшей на плитке.

— Еще теплая, — прокомментировал он.

Дангадзе заглянул за занавеску, отделявшую комнату-кухню от спальни.

— Собирались в спешке, — сообщил он. — Вещи разбросаны, постели не застелены.

— Мы опоздали, — повторил Абрамцев. — Интересно, что их спугнуло?

Наскоро осмотрев остальные комнаты, Абрамцев и Дангадзе вернулись в кухню.

— Надо сообщить Супоневу, — произнес Дангадзе. — Ух и разозлится он.

— Есть на что разозлиться, — Абрамцев опустился на скамью. — Если бы не тратили время на споры с Семипаловым, преступники были бы у нас в руках, а теперь кто знает, где их искать? Ладно, Гия, гони к Супоневу, я останусь здесь. В любом случае в доме придется поработать криминалистам.

Не говоря ни слова, Дангадзе вышел из дома и зашагал к перекрестку, где оставил товарищей.

Капитан Абрамцев стоял в коридоре на третьем этаже здания Главного управления и от нетерпения переминался с ноги на ногу у кабинета подполковника Семипалова. Его пальцы выбивали дробь по бедру, что говорило о крайней степени возбуждения. С момента их неудачи в деревне Рожки прошла неделя. Оперативники в буквальном смысле рыли носом землю, но никаких следов преступников отыскать им не удалось. Они словно сквозь землю провалились. Оперативники подняли расписание всех пассажирских поездов пригородных сообщений и поездов дальнего следования, проходивших через железнодорожную платформу деревни Рожки, собрали информацию по всем грузовым составам, следовавшим через означенный населенный пункт за последние сутки, выдернули с работы больше сотни сотрудников железнодорожных путей сообщения, чтобы провести тщательный опрос, но их действия не принесли результатов. Никто из работников путей сообщения не видел беглецов.

Повторные беседы с друзьями и родственниками Толстого и Юрченко прошли впустую. Узнать, где они могли залечь на дно, им не удалось. Леонид Седых все же впал в кому, и теперь прогнозы на его выздоровление равнялись практически нулю. Его родители вернулись к повседневной жизни, оставив надежду когда-либо увидеть сына в добром здравии. Лечащий врач назначил поддерживающую терапию, хотя и не верил в положительный исход лечения. Следователь Супонев отгородился от всех, засев в кабинете и обложившись бесполезными рапортами. А капитан Абрамцев продолжал рассылать ориентировки, снабженные фотоснимками беглецов, в надежде, что кто-то из сотрудников структурных подразделений МВД, щедро разбросанных по просторам Советского Союза, сообщит об их местонахождении. Но даже он начал терять надежду.

И вот час назад помощник подполковника Семипалова позвонил и сообщил, что его срочно вызывает начальство. Абрамцев начал выпытывать, с чего вдруг такая спешка, и старший лейтенант Кабанцев, понизив голос до шепота, по секрету сообщил, что вроде бы появилась зацепка по делу о расследовании убийства в почтовом вагоне. Абрамцев так сильно сжал трубку, что пальцы побелели. Неужели им наконец повезло? Он попытался выведать подробности, но Кабанцев и сам ничего толком не знал. Сорвавшись с места, Абрамцев опрокинул стул и вылетел из кабинета. На третий этаж он взлетел, как на крыльях, но тот же старлей Кабанцев охладил его пыл, приказав дожидаться в коридоре. У подполковника важный звонок, так заявил он и велел ждать.

Вот Абрамцев и ждал, теряясь в догадках, сгорая от нетерпения и боясь верить в удачу. Время от времени он бросал взгляд на часы. Ему казалось, что он ждет целую вечность, но стрелки будто прилипли к циферблату, не сдвигаясь ни на минуту. Когда терпение Абрамцева почти иссякло, в коридор выглянул старлей Кабанцев и объявил, что подполковник готов его принять. Капитан оторвался от стены и проследовал в кабинет. Подполковник Семипалов сидел за столом, перед ним лежала картонная папка с нитяными завязками, но он ее не открывал.

— Проходи, Иван, присаживайся, — пригласил подполковник.

Абрамцев выдвинул стул, устроился на самом краешке и сложил руки на коленях.

— Чего напрягся, как струна? Задница того и гляди со стула соскользнет, — подполковник недовольно поморщился. — Устраивайся крепче, ты здесь надолго.

Абрамцев заставил себя расслабиться, сел удобнее, оперся спиной о спинку стула.

— Так-то лучше, — похвалил Семипалов. — Знаешь, зачем вызвал?

— Никак нет, — отчеканил Абрамцев, не собираясь подставлять Кабанцева.

— Так я тебе и поверил, — Семипалов ухмыльнулся. — Когда-то и я служил капитаном и так же, как ты, старался заранее выяснить, что ждет меня в кабинете подполковника. А типы вроде Кабанцева никогда не умели держать язык за зубами. Вот так-то! Не ты первый, Абрамцев, не ты последний.

Сдержав улыбку, Абрамцев придвинулся ближе к столу, положил руки на столешницу и осмелился спросить:

— По какому вопросу вызывали, товарищ подполковник?

— В деле о тройном убийстве в почтовом вагоне появилась зацепка, — без перехода проговорил подполковник.

Абрамцев вопросительно изогнул брови и открыл было рот, чтобы выразить удивление, но Семипалов жестом остановил его.

— Погоди радоваться, капитан. Зацепка слабая, очень слабая, — заметил он. — Вполне возможно, что она никуда нас не приведет, и мы попусту потратим время и государственные ресурсы.

— В чем заключается зацепка? — Абрамцев постарался скрыть разочарование.

— Поступили сведения, что Юрченко и его подельников видели в городе Ярославле. Сейчас информация проверяется, но, думаю, надо ехать в Ярославль.

— До того, как получим подтверждение? — Абрамцев был удивлен. Обычно осторожный, даже чересчур осторожный, подполковник решил действовать, не дожидаясь конкретных зацепок.

— Да, на этот раз ждать мы не будем, — Семипалов скривил лицо, как всегда, когда собирался озвучить нелицеприятную правду, касающуюся лично его. — За провал в деревне Рожки заместитель начальника Главка Трушин такую стружку с меня снял, что чудом погоны уцелели. Так что да, ждать мы не будем. Собирай команду, и дуйте в Ярославль. Машину я вам выделю, чтобы на месте действовать было удобнее. Там вас встретит майор Гришаев, он мой давний друг. Он окажет вам любую поддержку, какая только понадобится.

— Поедет вся группа? — уточнил Абрамцев.

— Своих берешь всех. Еще с вами поедет лейтенант Мамаев из опергруппы Стрельникова. Он родом из Ярославля, знает там все закоулки, его знания помогут вам быстрее ориентироваться и передвигаться по городу.

— Многовато для одного автомобиля, — протянул Абрамцев.

— Неверно считаешь, капитан, — Семипалов подавил вздох раздражения. — Вместе с Мамаевым вас получается четверо, и посадочных мест в машине тоже четыре, плюс одно для водителя. Тесновато, ну да вы привычные.

— Следователь Супонев с нами не едет? — удивился Абрамцев.

— Что тебя так удивляет? Супонев — следователь, он должен сидеть в кабинете, а не бегать с вами на задержания, — заметил Семипалов. — Или боишься без него не справиться?

— Никак нет, этого я не боюсь, — Абрамцев прикусил язык, ему не хотелось, чтобы подполковник думал, будто он не умеет действовать самостоятельно.

— Вот и отлично, потому что главным я назначаю тебя. На сборы вам два часа. Папка с нужными контактами готова, — подполковник подтолкнул папку, лежащую на столе, в сторону Абрамцева. — Успей ознакомиться до отъезда. Будут вопросы, позвонишь. Я на месте еще часа три, потом пойду докладывать о подвижках Трушину.

— Вас понял, товарищ подполковник, — Абрамцев поднялся, взял папку и направился к выходу. Он был почти у порога, когда услышал вопрос подполковника.

— Хочешь знать, почему я поставил тебя командовать операцией?

Абрамцев развернулся, но ничего не сказал. Он ждал, пока подполковник снова заговорит.

— То, что появилась эта зацепка, — твоя заслуга, — произнес Семипалов.

— Вот как? Каким образом я к этому причастен, если даже не знаю, откуда поступили сведения? — Абрамцев в недоумении смотрел на командира.

— Ты отправлял ориентировки на Юрченко, Канышкина и Григория Ухрякова по кличке Хромой. А когда они не сработали, продолжил каждый день обновлять информацию и дергать все дежурные части Москвы и области. Если бы не твои труды, ориентировка на этих преступников давно стала бы «вчерашним днем», я это знаю, потому как сам возглавляю подобный отдел. Каждый день к нам поступает до тридцати таких ориентировок, и уследить за всеми невозможно. Но ты этого не допустил, и вот результат. Один из сотрудников Сходненского РОВД Москвы запомнил ориентировку и, когда увидел в Ярославле Юрченко, сразу вспомнил, откуда ему знакомо лицо. А когда вспомнил, сразу позвонил нам. Хочу, чтобы ты знал, Иван, я считаю тебя чертовски хорошим опером.

— Сходненский РОВД? Странно, что звонок из Ярославля, — Абрамцеву была приятна похвала подполковника, но из скромности он решил не заострять на этом внимание.

— Стечение обстоятельств, — ответил Семипалов. — Для нас удачное, для преступников нет. Капитан Лазарев взял неделю отпуска, чтобы съездить в Ярославль на юбилей тещи. Там, в ресторане, он и увидел наших беглецов. Семейные узы важны, Абрамцев, помни об этом, когда вдруг надумаешь разводиться с Татьяной.

Абрамцев понял, что последняя фраза была сказана в шутку. Подполковник решил разрядить обстановку, чтобы капитан не чувствовал себя неловко после похвалы, на которые Семипалов всегда был скуп. Он благодарно улыбнулся, козырнул и вышел из кабинета.

За два часа, отведенные подполковником на сборы, Абрамцев уложился с лихвой. Он изучил материалы из папки, ввел в курс дела Гудко и Дангадзе, познакомился с лейтенантом Мамаевым и еще успел позвонить жене и предупредить о внезапной командировке. Водителем опергруппы назначили Михаила Желдакова, усатого рыжеволосого паренька, который работал с ними с первого дня оперативно-разыскных мероприятий по делу ограбления почтового вагона. Только на этот раз он сменил машину. Вместо рыжей «копейки» с милицейскими опознавательными знаками он пересел на точно такую же модель «жигулей», но неприметного серо-белого цвета. Услышав от Абрамцева, что до Ярославля желательно добраться как можно быстрее, Михаил обрадовался и домчал оперативников до нужного места в рекордно короткий срок.

Город с полумиллионом населения разделялся всего на шесть районов. Майор Гришаев ждал опергруппу в Ленинском РОВД, расположенном на одноименном проспекте. Расположившись по правую руку от водителя, лейтенант Мамаев профессионально исполнял роль штурмана, и к зданию РОВД они подъехали около трех часов дня. Предъявили документы дежурному, и тот провел их в кабинет Гришаева. Майор встретил опергруппу радушно, каждому пожал руку, предложил чай. Оперативники от чая отказались, расселись вокруг стола и приготовились слушать.

— Для начала познакомьтесь с капитаном Лазаревым, — Гришаев указал на мужчину лет двадцати восьми — тридцати, который сидел в стороне и наблюдал за происходящим. — Товарищ капитан ответит на все ваши вопросы. Я же буду только наблюдать.

— Как я понимаю, это вы звонили насчет разыскиваемых? — обратился к капитану Абрамцев. — Расскажете подробнее?

— Два дня назад мы с родителями жены праздновали юбилей тещи в ресторане «Советский». Он расположен на улице Володарского, но к делу это отношения не имеет. Ресторан имеет два зала и порядка десяти отдельных кабинок. Где-то в середине торжества я направился в уборную. Проходя мимо кабинок, я заметил там молодого человека, которому явно не хватало годков для того, чтобы распивать спиртное в ресторане. Собственно, поэтому я и обратил на него внимание. Поначалу я его не узнал, но, вернувшись из уборной, я продолжал думать о нем, и тут в памяти всплыла ориентировка, которую я изучал накануне отъезда из Москвы. Приметы парня совпадали с указанными в ориентировке. Тогда я решил удостовериться. Я снова прошел мимо кабинки. К тому времени парень изрядно набрался и ругался с официантом, который пытался уговорить его поехать домой. Я сделал вид, что хочу помочь официанту, и заговорил с парнем. Предложил ему помощь. Как ни странно, он не отказался, позволил вызвать такси и не сопротивлялся, когда я сажал его в машину. Я слышал, как он назвал адрес, проконсультировался с тестем и узнал, что адрес соответствует расположению базы отдыха для трудящихся «Красный холм». На следующий день я поехал на базу отдыха и наблюдал за отдыхающими. Ближе к вечеру я снова увидел подозреваемого. Он был в компании с мужчиной постарше, и этот мужчина хромал. На территории базы я пробыл до утра, выяснил, что в компании три человека. Все они подходили под ориентировку. Они расположились в отдельно стоящем домике, и принадлежит он сотруднику базы, фамилия которого Ухряков. Я связался со своим отделом в Москве, и сослуживцы подтвердили, что фамилия Хромого из ориентировки тоже Ухряков. Когда все сомнения отпали, я позвонил на Петровку и сообщил, что у меня есть сведения о беглых преступниках, напавших на почтовый вагон.

Пока капитан Лазарев говорил, его никто не перебивал. В голове Абрамцева крутилась мысль: «Какая тонкая грань отделяла нас от неудачи. Стоило Лазареву пройти в уборную минутой раньше или минутой позже, и кто знает, быть может, дверь в отдельный кабинет оказалась бы закрытой, и шанса увидеть преступника у него бы не появилось. Или если бы официант сам справился с разбуянившимся клиентом и отправил его на такси до того, как подошел Лазарев, ему ни за что не удалось бы узнать, в каком именно месте остановились беглецы. А если бы Лазарев не был внимательным сотрудником, он вообще мог не увидеть ориентировку. Сколько же случайных совпадений должно было сложиться воедино, чтобы сейчас опергруппа оказалась в Ярославле!»

— Что скажешь, капитан Абрамцев? — услышал он голос Дангадзе.

— Простите, я, кажется, прослушал, о чем идет речь, — признался Абрамцев и покраснел.

— Задумались о стечении обстоятельств? — майор Гришаев заулыбался. — Не смущайтесь, капитан. Не стыжусь признаться, что моя первая реакция была точно такой же.

— Мы говорили о том, что с задержанием откладывать не стоит, — повторил для Абрамцева Дангадзе. — Сегодня вечером, после десяти часов, когда на базе отдыха наступит время ночного отдыха, мы окружим дом Ухрякова, кем бы он ни приходился Хромому, и захватим сразу всех.

— Для проведения операции я могу выделить три автомашины и восемь человек личного состава, — сообщил Гришаев. — Понимаю, этого мало, но в моем отделе недобор. К тому же началось время летних отпусков. Так что придется довольствоваться тем, что есть.

— Благодарю, товарищ майор, — и, повернувшись к Лазареву, спросил: — Сколько по времени добираться до базы отдыха?

— Если считать от нашего отдела, то километров пятнадцать, — вместо Лазарева ответил майор Гришаев. — «Красный холм» стоит на берегу Волги, живописное место, очень популярное не только среди местных, но и в кругу приезжих.

— Значит, отдыхающих там много? — Абрамцев покачал головой. — Это плохо. Бандиты, за которыми мы охотимся, стреляют без промедления.

— Дом стоит особняком, — напомнил Лазарев. — Не думаю, что с этим вопросом будут проблемы.

— Сможете схематично изобразить местоположение дома относительно других построек, принадлежащих базе? — Абрамцев снова обратился к Лазареву.

— Я сделал лучше: связался с регистрационной палатой и получил от ее сотрудников точный план застройки земельного участка, который занимает база, — Лазарев протянул Абрамцеву папку, которую держал в руках во время всего разговора. — И еще я бы хотел участвовать в задержании.

— Это исключено, — отрезал Абрамцев. — Вы находитесь на отдыхе, не при исполнении, здесь ваша семья.

— Это ничего не меняет, — возразил Лазарев. — Сняв погоны, я не перестал быть опером. Я уверен: мои родственники меня поддержат.

— У вас даже оружия нет, — привел новый довод Абрамцев. — Табельное оружие сдается на время отпуска.

— Я могу предложить один из пистолетов, конфискованных во время облав на местную шваль, — вступился за Лазарева майор. — Нет ничего странного в том, что капитан хочет довести дело до логического завершения. В конце концов, вы его должник, капитан Абрамцев. Ведь это он нашел ваших преступников.

— Что ж, если вы настаиваете, — сдался Абрамцев. — Лишняя пара глаз и рук нам не помешает. Товарищ майор, вызовите людей, которые будут участвовать в операции, надо обговорить план действий.

На то, чтобы скоординировать действия московских оперативников и людей, выделенных майором Гришаевым, ушел час. Абрамцев предпочел бы провести разведку на месте, а не составлять план по старым схемам и чертежам, добытым из регистрационной палаты, но откладывать задержание не решился. Памятуя прошлый промах, он предпочел понадеяться на профессионализм сотрудников милиции и на элемент внезапности. После того, как подготовка завершилась, майор Гришаев отправил московских гостей в небольшую уютную гостиницу, расположенную в двух кварталах от здания отдела. Выдвигаться решили в девять тридцать, и на отдых оставалось почти пять часов.

В гостинице оперативников вкусно накормили, выделили им два номера, двухместный и трехместный (о водителе Гришаев тоже позаботился), и позволили пользоваться гостиничным телефоном без ограничений. Было видно, что к работе правоохранительных органов в Ярославле испытывают уважение. Абрамцев тут же воспользовался разрешением и связался с Москвой. Доложил подполковнику Семипалову о ходе подготовки к операции, выслушал наставления и вернулся в номер, который делил с лейтенантом Мамаевым из опергруппы Стрельникова. Мамаев лежал на диване и мирно похрапывал. Не долго думая, Абрамцев последовал примеру Мамаева и проспал добрых четыре часа. В двадцать один тридцать, полные сил и новых надежд, оперативники выехали в сторону базы отдыха «Красный холм».

К моменту их приезда жизнь на базе почти стихла. Не играла музыка, дети не катались на велосипедах по специально отведенным дорожкам, у баскетбольных колец и футбольных ворот не сновали любители активного отдыха. Территория медленно погружалась в состояние покоя. Лишь изредка кое-где слышались голоса и звук шагов припозднившихся отдыхающих.

У дома, который занимал сотрудник базы отдыха Ухряков, тишина еще не вступила в свои права. За окном, за зашторенной занавеской, виднелся свет и слышались голоса. Временами на занавеску ложилась чья-то тень, затем исчезала. Группа задержания рассредоточилась вокруг жилого дома, удерживая расстояние равное пятидесяти метрам. Капитан Абрамцев лежал на земле и наблюдал за окном. До его слуха доносился мерный стук игральных костей: хозяева дома играли в нарды. По голосам он не мог понять, сколько в доме человек, но надеялся, что преступная группа в полном составе. Он отсчитывал последние минуты перед тем, как отдать приказ к началу операции.

Одна минута, вторая, третья… Время шло, а Абрамцев все не давал отмашку. Бойцы начинали проявлять беспокойство, но пока ждали. Капитан Дангадзе, устроившийся метрах в пяти от Абрамцева, недовольно хмурился. Абрамцев это видел, но все равно медлил. Что-то в сложившейся ситуации ему не нравилось. Что-то, чего он не смог бы объяснить, вздумай кто-то из группы задать такой вопрос. Территория базы опустела, дом явно не пустовал, и в том, что в доме по крайней мере двое, Абрамцев был уверен. «Соберись, Иван, сейчас все зависит от тебя. Надо начинать действовать, а там будь что будет». Попытка настроиться на позитивный лад не удалась, и Абрамцев понял, что попусту теряет время. Он поднял руку, привлекая внимание оперативников, пальцы начали отсчет. Три, два…

— Стойте, — одними губами остановил его капитан Лазарев, занимавший точку в пяти метрах левее. — Стойте.

— Что? — также одними губами спросил Абрамцев, а сердце вдруг пустилось в галоп.

— Там, у мостков, — Лазарев махнул рукой в направлении к реке.

Абрамцев перевел взгляд туда, куда показывал Лазарев. Он увидел мужчину, он двигался от реки к дому. В руках он нес удочку и ведро и заметно припадал на правую ногу.

— Черт, — выругался Абрамцев и молниеносно подал знак «всем ждать».

Абрамцев не сомневался, что этот мужчина не кто иной, как Григорий Ухряков по кличке Хромой. Его не было в доме, потому что он решил порыбачить! А ведь всего одна секунда отделяла Хромого от того, чтобы избежать ареста. Вот уж действительно ирония судьбы. Но теперь все будет в порядке. Они дождутся, когда Хромой войдет в дом, и начнут действовать.

Но Абрамцев снова ошибся. Видимо, Хромой что-то почувствовал, недаром говорят, что у бывших зэков сильно развит инстинкт самосохранения. Он остановился и огляделся по сторонам. Ведро и удочка все еще оставались в его руках, но Абрамцев видел, что он готов их бросить и бежать.

— Начали, — громко выкрикнул он, первым вскочил с земли и помчался к Хромому.

Хромой бросил ведро, развернулся и помчался к реке. Абрамцев видел, как он сует руку за пазуху, и не сомневался, что совсем скоро он откроет огонь. Боковым зрением он видел, как к дому со всех сторон бегут бойцы, но видел и то, что занавеска на окне чуть шевельнулась, а уже через секунду из бокового входа выскакивают двое и также, как Хромой, бегут к реке. «Проклятье», — выругался Абрамцев и прибавил скорость. Он понимал, что со стороны реки их силы значительно слабее. Там всего два человека, остальные нацелены на окна и центральную дверь. Почему он не предусмотрел этот вариант? Почему оставил отход к реке свободным? Да потому, что на картах эта местность выглядела непроходимыми зарослями камыша, и он не подумал, что преступники для отхода выберут именно это направление.

Он бежал за Хромым, но, несмотря на свою отличную форму и увечье преследуемого, сократить расстояние не удавалось. У Хромого была слишком большая фора, чтобы взять над ним верх до того, как он доберется до реки. «Если у них есть лодка, да еще с мотором, нам их не догнать», — пронеслось в голове Абрамцева. И тут же со стороны реки он услышал характерный звук: кто-то заводил лодочный мотор. Хромой заметно расслабился. Он остановился и прицелился. Абрамцев упал на землю, не позволяя сделать из себя идеальную мишень. Падая, он больно ударился коленной чашечкой о попавший под ногу камень, и громко выругался. И тут он услышал, что позади него кто-то бежит. Оглянувшись, он увидел капитана Лазарева. Тот бежал прямиком на Хромого, оружия в руке преступника он то ли не заметил, то ли решил игнорировать.

— Ложись! — успел прокричать Абрамцев, и в то же мгновение прогремел выстрел. Всего один выстрел, но то, что для капитана Лазарева он окажется роковым, сомнений не вызывало.

Когда пуля настигла Лазарева, он еще бежал. Капитан попытался замедлить бег, как будто это могло спасти, предотвратить неизбежное. Пуля вошла в грудь где-то посередине. Лазарева отбросило назад, он попытался удержать равновесие, но не смог. Боль пронзила сердце. Упав на землю, он встретился взглядом с Абрамцевым. Растерянность застыла на лице, он закрыл глаза.

— Ах ты паскуда! — выкрикнул Абрамцев. — Падаль!

Одним рывком он поднялся с земли, выхватил из кобуры пистолет и, не целясь, выпустил в Хромого всю обойму. Без раздумий, без предупредительного выстрела в воздух. Черт, он даже не предложил ему сдаться! Хромой ответных действий не ждал, он просто возобновил бег. От смерти его спасла случайность. Поскользнувшись на мокрой траве, он полетел вниз с пологого берега как раз в тот момент, когда Абрамцев нажал на спусковой крючок. Отсчитав восемь выстрелов, Хромой поднялся и вновь побежал к реке.

Пока Абрамцев перезаряжал пистолет, к берегу подошла моторка. Хромой запрыгнул в нее на ходу. Моторка развернулась и понеслась прочь от берега. «Все, представление окончено, — мысленно произнес Абрамцев. — Поздравляю, капитан, ты завалил заведомо беспроигрышное дело». Он развернулся и заковылял назад, при каждом шаге припадая на травмированную при падении ногу. Он видел, как со всех сторон к нему бегут товарищи, но смотрел он только на распростертое по земле тело капитана Лазарева. Выстрел из обреза, которым вновь воспользовался Хромой, проделал огромную дыру в груди капитана, и Абрамцев с ужасом ждал того момента, когда сможет дотронуться до его запястья. Рана выглядела устрашающе, жутко и совершенно несовместимо с понятием «жизнь».

Артем открыл глаза и понял, что лежит на чем-то твердом. Он очнулся от нестерпимой боли и сразу все вспомнил. Мирный вечер в доме у реки, шухер, побег, погоня, разборка, выстрел… С трудом он повернулся на бок и почувствовал, как потекла кровь по предплечью. Еще он почувствовал холод, такой сильный холод, какого он не мог чувствовать в июне месяце. «На этот раз ты конкретно вляпался, — подумал он. — После такого уже не оправиться».

Когда с улицы донесся громкий крик, он сидел за столом и играл с Толстым в нарды. Дед ушел на рыбалку, и это было хорошо. Артем снова сорвался, знал, что не должен этого делать, но сделал. После того, как они сбежали из Москвы и приехали в Ярославль, Артем старался вести себя тише воды ниже травы. Дед сказал, что здесь, под Ярославлем, живет его свояк, и что свояк его должник. «Он устроит нас по высшему разряду», — пообещал Дед. Так и случилось. Свояк отдал им в полное распоряжение домик у воды, который занимал в качестве сотрудника базы отдыха. Сам он в доме не появлялся, зато Дед каждую ночь ездил к нему в город. Несколько дней они нежились в постелях, ели «от пуза», пили водку, курили дорогие сигареты, и все это за счет свояка.

А потом наступил вечер, когда Дед в очередной раз уехал в город, а Артема как будто кто-то за хвост дернул. Он выпросил у Толстого денег и тоже уехал. Завалился в ресторан и в одиночестве пил горькую, пока официант не потребовал убираться. Это случилось вчера. Он успел вернуться до возвращения Деда, и был уверен, что на этот раз Толстый его не сдаст. По понятиям Деда, на него вина легла бы так же, как и на самого Артема. Кому оно надо?

Но Артем снова просчитался. Облажался по полной программе. Каким-то образом ментам удалось вычислить, где они скрываются, и Артем был почти уверен, что виной тому его попойка в ресторане. Он помнил, как тот услужливый мужичок дважды переспросил, куда собирается поехать Артем. В тот момент подозрений у него не возникло, но теперь… Теперь он думал, что мужик предложил помощь не из сочувствия, а ради собственных интересов. Впрочем, Артему на это было плевать.

Уйти от преследования им удалось лишь благодаря тупице Толстому. Надо отдать должное, когда дело пахло жареным, действовал он быстро и четко. Как только тот мент крикнул «начали», Толстый сразу схватил Артема за рукав и потащил к выходу. Вытолкал из дома и припустил к воде. Артем за ним еле поспевал, так торопился Толстый. Мотор на лодке, которую Дед приготовил на случай отхода, он завел с первого рывка. Удивительно, но так и было. Потом буквально силком запихнул Артема в лодку и отчалил от берега еще до того, как подоспели менты. Так же четко он сработал, подбирая Деда. Он унес их задницы прямо из-под чертова ментовского носа.

Часа три они плыли в неизвестном направлении, пока в движке не кончился бензин. Но это уже не имело значения, так как они достигли города. Толстый причалил к берегу. Они высадились под каким-то мостом, но не остались там, а поспешили убраться как можно дальше. В одной из подворотен Дед вдруг остановился. Пришлось замедлить шаг и им с Толстым.

— В чем дело? — торопливо спросил Толстый. — Валить надо, менты наверняка будут лодку искать, и когда найдут, пустят собак по следу. Собаки у них злющие.

— Разговор есть, — произнес Дед, и голос его при этом звучал зловеще.

— Что за разговор? — Толстый растерянно заморгал, так как до него дошло, что ничего хорошего этот разговор ни ему, ни Артему не предвещает.

— Серьезный разговор, — все так же зловеще произнес Дед. — Хочу поинтересоваться: откуда легавые узнали, где мы залегли на дно?

— Откуда нам знать? У них свои методы, — начал Толстый, но осекся, увидев, что Дед поднял обрез.

— А мне сдается, кое-кто из вас знает, как это случилось. Не так ли, Артем? — Дед наставил на Артема ствол. — Сам расскажешь или кореша твоего заставить?

— Сам, — Артем чуть сдвинулся в сторону, отодвигаясь подальше от дула обреза.

— Так говори, — почти ласково попросил Дед.

— Вчера я ездил в город, завалился в ресторан. Я взял отдельную кабинку, но кто-то мог меня там увидеть, — на одном дыхании выдал Артем.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Я вот не все понимаю. Например, я не понимаю, откуда у тебя появились бабки на ресторан? Не просветишь?

Артем промолчал, а Толстый стал белым, как простыня. Он во все глаза смотрел на Артема и, казалось, молил придумать какую-то правдоподобную отмазку. Артем понял, что на этот раз Толстый заступаться за него не станет, и принял это.

— Почистил карманы отдыхающих фраерков, — произнес он. — Ты же знаешь, я в этом мастер.

— Знаю, — согласился Дед. — Еще я знаю, что ты дважды скозлил. Согласен?

Отвечать Артем не стал, но Дед и не ждал ответа. Он переломил обрез и неспешным движением загнал в каждое дуло по патрону. Защелкнув затворы, он снова навел ствол на грудь Артема.

— Скажи, Толстый, что бывает с теми, кто со своими козлит? — обратился он к Толстому.

— Слушай, Дед, не надо! — молящим тоном пролепетал Толстый. — Бросим его здесь, пусть выбирается сам.

— Жалеешь его? — Деда, казалось, удивили слова Толстого. — А с чего бы тебе его жалеть? Он и тебя подставил, не одупляешь? Легаши тебе на пятки наступали, в спину шмаляли, а ты его пожалел?

— Не в этом дело, — Толстый старался не смотреть на Артема. — Выстрел услышат, и снова придется когти рвать. А мы и так выдохлись. Бросим его, все равно подохнет.

— Подохнет? Тут ты прав, Толстый, — проговорил Дед и нажал на спусковой крючок.

Артем почувствовал, как пуля вошла в плоть, почувствовал жгучую боль, и то, как хлынула из раны кровь. «Так вот что чувствовал тот парнишка, которого я застрелил в упор», — пронеслось в голове Артема. Он закрыл глаза и упал на землю. Остатками угасающего разума он слышал, как стонет Толстый, как умоляет Деда быстрее валить. «Вот и конец. Все! Я сдох», — подумал Артем и отключился. Но он не сдох. Пока, по крайней мере. Он не имел ни малейшего представления о том, сколько часов пролежал в подворотне, как и о том, почему все еще жив. Дед стрелял метров с пяти, он не мог промахнуться. И пули из обреза, самодельные жаканы, кабана и медведя убивают наповал. Тогда почему не убили его? Кто-то наверху решил, что мгновенная смерть слишком скучно, чересчур гуманно для такого дерьма, как он? Или высший разум имеет на него свои планы?

— Раз не сдох, надо выбираться.

Он произнес это вслух, но звука голоса не услышал. Ощупал себя руками, ладони стали липкими от крови. «Плевать! — отмахнулся он. — Надо выбираться отсюда». Он попытался подняться, но быстро понял, что с этой задачей ему не справиться. Тогда он стиснул зубы и пополз. Каждое движение отдавалось болью, в груди что-то громко хлюпало, и он подозревал, что кровь заполнила не только рот, но и легкие. Но он упорно продолжал движение. Он полз в полной темноте до тех пор, пока не выбрался из подворотни. Оказавшись на тускло освещенной улице, приободрился. Надежда вновь забрезжила в истерзанном болью мозгу. «Я смогу это сделать! Я выберусь! — убеждал он себя. — Пусть на это уйдут все силы, я должен выбраться!» Он сумел доползти до фонаря, когда сознание начало угасать. «Что ж, я хотя бы попытался», — подумал он, отключаясь.

— Феликс, сюда! Помогите! Человеку плохо!

Молодой девичий голос донесся до него через кровавую пелену. На то, чтобы открыть глаза, а тем более подать какой-то сигнал, сил не осталось. Остатки сил покинули его, и он снова отключился.

Очнулся Артем в больнице. Понял это, не открывая глаз. Специфический запах йодоформа и стерильных бинтов. Он открыл глаза и тут же зажмурился. Свет бил по сетчатке, слишком резкий, слишком яркий. Как он оказался в больнице? «Наверное, та девушка, что звала Феликса, вызвала “скорую”», — подумал он. Лежа на больничной койке, он не знал, радоваться этому или огорчаться. Рана на груди все еще болела, но уже не так неистово. Привкус крови во рту исчез, оставив неприятные воспоминания. Артем снова приоткрыл глаза, на этот раз не слишком широко. Осмотрел себя. Его одежда исчезла, вместо тренировочных брюк и футболки на нем красовалась больничная распашонка.

— Очухался? — услышал он ласковый, чуть гнусавый голос. Скосил глаза и увидел женщину лет пятидесяти, одетую в форменный халат. Она сидела в углу на жестком стуле, в руках держала книгу.

— Пить, — прошептал Артем.

Женщина проворно поднялась и подошла к кровати. Смочив губку в миске, она поднесла ее к губам Артема, чуть сжала. По губам потекли капли, Артем жадно слизнул их и снова попросил:

— Пить.

— Нельзя тебе пить, родименький. Доктор строго-настрого запретил, — сообщила женщина. — Да ты не серчай. Доктор Овчинников знаток своего дела, он тебя, можно сказать, с того света вытащил. Вот, пососи губку, тебе и полегчает. А то, что жажда мучает, это не беда. Видишь, капельница к тебе подключена. Она тебя и напоит, и накормит. Отдыхай, родименький, набирайся сил.

Видимо, медсестра заметила, как взгляд Артема поплыл, и поняла, что тот снова отключается. Она погладила его по волосам и… исчезла. Когда в следующий раз Артем пришел в сознание, медсестры рядом не было. Не сказать, что чувствовал он себя бодро, но гораздо лучше, чем с вечера, это точно. Потому что мысль о том, что нужно валить из больнички, первой пришла в голову. Он осмотрелся и увидел у окна девушку. На ней не было белого халата медицинского работника, и Артем логично предположил, что это та самая девушка, которая позаботилась о нем накануне. «Только этого мне не хватало», — Артем досадливо поморщился и решил сделать вид, что спит. Но не успел: девушка повернулась, и их взгляды встретились. Он попытался улыбнуться, резонно полагая, что девушка сделает то же самое. Но она не улыбалась. Она смотрела на него строго и осуждающе.

— Я знаю, кто вы, — произнесла она. — Нет, я не жалею, что спасла вас, но и делать вид, что это хороший поступок, не стану.

— Откуда? — только и спросил Артем.

— Утром по городу развесили листовки. Милиция разыскивает особо опасных преступников. Там три фотоснимка, и на одном из них — вы.

— Это не то, что вы подумали, — Артем цеплялся за соломинку, пытаясь убедить девушку, что она ошибается. — Я все могу объяснить.

— Мне ваши объяснения не нужны, — отрезала девушка. — Просто хотела, чтобы вы знали: я звоню в милицию. Пусть приезжают и сами решают, как поступить.

Девушка резко развернулась и вышла из палаты, а мозг Артема лихорадочно заработал. «Надо бежать. Немедленно. Найти одежду можно позже. Сейчас главное — уйти отсюда, пока не приехали мусора». Он оперся руками о постель и сел, свесив ноги. Как ни странно, получилось это довольно легко. Тогда он выдернул капельницу, нащупал ногами больничные тапочки и попытался встать. На это действие сил не хватило. Взгляд упал на штатив, на котором висел пакет с физраствором. «Сойдет», — подумал он и ухватился за штатив. Опираясь на него, поднялся. Толкая штатив перед собой, двинулся к дверям.

Вышел из палаты, огляделся. Коридор пуст, лишь в дальнем конце маячит кто-то в белом халате. «Не думай ни о чем, двигайся, — мысленно произнес он. — Это больница, здесь все в распашонках и халатах. Твой вид никого не удивит. Просто веди себя естественно». Медленно он начал продвигаться к дверям, которые для себя определил как выход на лестницу. Добравшись до дверей, толкнул одну створку. Дверь легко поддалась, и на него пахнуло свежестью. «Так это выход на улицу! — возликовал Артем. — Вот удача, так удача, я на первом этаже». Он оглянулся, с противоположного конца коридора в его сторону направлялась медсестра.

— Не мешкай. Тебе пора уходить, — произнес он шепотом и вышел на улицу.

Капитан Абрамцев сидел в больничной палате и читал газету. Низкая спинка жесткого стула впивалась в спину, заставляя Абрамцева ерзать на сиденье. При каждом движении стул издавал тоскливый скрип, напоминающий звук несмазанной телеги. Без четверти восемь утра в районное отделение милиции поступил звонок из окружной больницы. Неизвестная сообщила, что здесь, в окружной больнице, находится один из преступников, поиском которых занимаются оперативники. Абрамцев тут же сорвался и помчался в больницу. Идея развесить по городу объявления с портретами беглецов принадлежала ему. После того, как операция по захвату в очередной раз провалилась, Абрамцев был готов впасть в отчаяние, но не мог себе этого позволить. Только не сейчас, когда на кону стоит не только его карьера, но и честь всей столичной милиции.

Абрамцев понимал, что действует наугад, так как, скорее всего, преступники уже скрылись, покинули город, но что-то подсказывало, что это может сработать, так же, как сработало его упорство, когда он без устали рассылал ориентировки по всем отделам милиции. Выслушав его идею, майор Гришаев не обсмеял его, а начал действовать. В авральном порядке его люди подготовили порядка двухсот листовок, и активисты из добровольно-народной дружины вышли на улицы. Они прочесывали город в поисках беглецов, а заодно расклеивали листовки. И вот, одна из них действительно сработала! В больном, доставленном ночью на «скорой помощи», девушка опознала Артема Юрченко.

Добравшись до больницы, Абрамцев узнал, что Юрченко сбежал. Его палата оказалась пустой, вместе с ним исчез штатив для установки медицинских препаратов. Из этого заявления Абрамцев сделал вывод: преступник слаб и уйти далеко просто не мог. Там же на месте Абрамцев организовал группу из десяти санитаров, и вместе с ними начал прочесывать здание больницы и прилежащую к ней территорию. Юрченко нашли в больничном подвале, где располагалась прачечная. Он успел лишь выйти из здания и спуститься в подвал, когда рана на груди открылась, и от массивного кровотечения Юрченко потерял сознание. На носилках санитары доставили Юрченко в операционную, а спустя час его отправили в реанимационную палату. Несмотря на то, что главврач высказал категорическое недовольство, Абрамцев настоял на том, что останется с больным и будет его охранять. Юрченко был слишком важен, чтобы позволить ему повторно совершить побег.

Около одиннадцати часов утра к Абрамцеву присоединился капитан Дангадзе. Он приехал сообщить, что капитан Лазарев, получивший ранение во время задержания, пришел в себя и чувствует себя относительно неплохо. Пуля прошла навылет, не задев жизненно важные органы, и сам Лазарев шутил, что отделался легким испугом. Лечащий врач давал оптимистичные прогнозы, что сняло с души Абрамцева часть груза. Он чувствовал ответственность за то, что случилось с Лазаревым. Ни Дангадзе, ни Гудко и никто из участников операции по задержанию преступников не мог понять, почему Абрамцев подал сигнал к началу операции голосом. Зачем было кричать, когда можно было просто дать отмашку рукой? Как он мог объяснить им, что почувствовал, как насторожился Хромой? Как доказать, что помедли Абрамцев хоть пару секунд, и Хромой сбежал бы от них или начал бы стрелять? И что толку говорить об этом, если Хромой так и так сбежал, и все равно начал стрелять? Любые его слова звучали бы глупо, поэтому Абрамцев молчал и лишь в душе переживал свой провал.

Дангадзе отправился на поиски съестного, заявив, что его желудок скоро окончательно прилипнет к спине, а Абрамцев остался в палате. Он вернулся к газетным статьям и неспешно перелистывал страницы, когда услышал тихий стон. Он вскинул голову и увидел, что Юрченко очнулся.

— Очухался? Это хорошо, — Абрамцев перебрался ближе к постели больного. — А ты живучий!

— Я арестован? — голос Юрченко звучал слабо и хрипло.

— Само собой, — Абрамцев кивнул. — Ты проведешь в больнице некоторое время, пока не минует угроза жизни, а затем тебя переведут в тюремный лазарет. Тебе будет предъявлено обвинение в совершении ограбления почтового поезда и соучастии в тройном убийстве. А если парнишка, которого нашли в вагоне в критическом состоянии, не выживет, то на твоей совести будет уже четыре убийства. Хочешь что-то сказать?

— Парнишка? Но разве я его…

От волнения Юрченко попытался приподняться. Он смотрел на капитана, и в душе его боролись страх и надежда. Эти чувства отразились на лице Юрченко и озадачили Абрамцева. Он снова заговорил, но на этот раз тон его звучал чуть мягче.

— Почему тебя это удивляет?

— Неважно, — Юрченко отвернулся, не в силах перебороть страх. Он боялся сказать что-то такое, что усугубит его вину, но ему так хотелось удостовериться, что этот суровый опер говорит именно о том пареньке.

«Если он жив, значит, я не убийца. Не я забрал жизни у тех людей, и только смерть этого парня ляжет на мою совесть. Или нет? Черт, как же все запуталось», — кровь стучала в висках, мешая сосредоточиться. Абрамцев наблюдал за терзаниями Юрченко, и никак не мог понять, почему тот факт, что одна из четырех жертв жива, так важен для него. И тут его осенило: это он, Артем Юрченко, стрелял в парнишку!

— Это сделал ты, — выпалил Абрамцев. — Ты стрелял в паренька, в своего ровесника! Как это произошло, расскажи? Ты приставил ему дуло к груди и спустил курок. Что ты почувствовал в тот момент? О чем подумал? Ты смотрел ему в глаза? А он? Он смотрел на тебя, его взгляд молил о пощаде? Так все было? Так? Отвечай же!

— Да, да, да, это я в него стрелял! Он заставил меня, вложил обрез в руку. Разве у меня был выбор? Тут или он, или я, разве вы этого не понимаете? Я не хотел его убивать! Я никого не хотел убивать. Никто не должен был пострадать, таков был уговор, но он словно с цепи сорвался! Нет, не то! Он так все и спланировал, чтобы повязать нас с Толстым этим убийством. Он хотел поймать нас на крючок, вот что!

Артема трясло, как в лихорадке, слова вылетали, как пули из пулемета. Начав говорить, он уже не мог остановиться. Он говорил и говорил, выплескивая горечь обиды и разочарования. Он словно исповедовался перед совершенно незнакомым человеком, перед «поганым мусором», но ему было все равно. Важным было только полное очищение: рассказать все, избавиться от накопившегося дерьма, тяжким грузом лежащего на сердце. Капитан Абрамцев его не перебивал. Он слушал, и где-то в глубине души рождалась жалость к молодому запутавшемуся пареньку, который где-то на жизненном пути выбрал не ту дорогу.

Внезапно речь Юрченко прервалась. Его глаза расширились от ужаса, рука потянулась к шее. Он начал жадно хватать ртом воздух, пытаясь вдохнуть.

— Что? Что случилось? — Абрамцев встревоженно смотрел на парнишку. Поняв, что дело плохо, он громко крикнул: — Сюда! Скорее, нам нужна помощь!

И тут Юрченко схватил его за ворот рубашки и притянул ближе. Он пытался что-то сказать, но у него не получалось. Лицо напряглось от недостатка кислорода, но он все пытался что-то сказать.

— Не надо, не геройствуй, — проговорил Абрамцев. — Мы еще успеем поговорить, и о тебе, и о твоих приятелях. А сейчас дыши, просто дыши.

Но Юрченко все тянул и тянул за рубашку. Его губы шевелились, и Абрамцев вынужден был наклониться к самым губам.

— Ленинград. Будут там. Неделя, — одними губами выдохнул Юрченко.

— Что ты хочешь сказать? — Абрамцеву передалось возбуждение парня. — Твои приятели перебираются в Ленинград?

— В доме, под половицей, — силы уходили, дышать становилось все труднее, но Артем сделал над собой усилие и продолжил: — Там план. Не дайте им… Остановите…

— Я понял, — Абрамцев осторожно похлопал парня по плечу. — Не волнуйся, я все понял.

Последним усилием воли Артем заставил себя взглянуть в глаза оперативника, по его щеке медленно потекла слеза.

— Скажите тому парню, что мне жаль.

— Я скажу, — пообещал Абрамцев, — обязательно скажу.

Артема начала бить мелкая дрожь, рука, цепляющаяся за рубашку Абрамцева, упала, он закатил глаза, лицо посинело.

— Да придет сюда хоть кто-то! — вновь закричал Абрамцев. — Он умирает, черт бы вас всех побрал!

На его крик в палату вбежала санитарка. Следом за ней появился врач, две медсестры и еще какие-то люди. Они отстранили Абрамцева и начали суетиться вокруг постели, но было слишком поздно. Артем Юрченко умер, так и не узнав, что в тот самый момент, парень, в которого он стрелял, пришел в сознание.

Железная дорога в Ленинграде появилась второй в стране, еще во времена царствования Николая I. Она должна была соединять два главных города страны: Москву и Санкт-Петербург. Первый в городе вокзал не один раз менял свое название. Сначала Петербургский, затем Николаевский, потом, после революции, его стали именовать Октябрьским, а в 1930 году, переименовали в Московский, и это название прижилось. Теперь Московский вокзал принимал поезда не только из Москвы. Жители Оренбурга, Брянска, Казани, Севастополя, решившие посетить славный город Ленинград, в первую очередь попадали сюда — на знаменитый Московский вокзал. Толпы народа не иссякали ни в зимние морозы, ни в осенние дожди, но самое большое количество приезжающих вокзал принимал летом.

Лето 1975 года не было исключением: пыльные перроны, привокзальная площадь, залы ожидания и помещения, отведенные под камеры хранения, заполняли пассажиры всех национальностей. Это никого не удивляло, ведь лозунг «Пятнадцать республик — пятнадцать сестер» воспринимался советскими людьми всерьез. Всеобщая дружба, любовь и взаимовыручка стали неотъемлемой частью жизни многонационального государства. Здесь, на железнодорожном вокзале, это чувствовалось особо остро. Увидеть пассажиров с баулами и в национальных костюмах здесь было в порядке вещей. Впрочем, как и людей в милицейской форме. Ведь избавить мир от воров и жуликов гораздо сложнее, чем слетать на Луну, но следить за порядком сотрудникам правоохранительных органов все же по силам.

В этот день сотрудников правоохранительных органов на Московском вокзале было больше, чем обычно, только форму они не надевали. Операция «Почтовый вагон» шла не первый день, и люди, задействованные в ее проведении, успели примелькаться в толпе, как торговки семечками и пирожками, приходящие на вокзал изо дня в день. Форма лишь помешала бы выполнению задачи, а в штатском оперативники, патрульные и участковые милиционеры выглядели на фоне разношерстной толпы вполне естественно.

Старший лейтенант Олег Гудко и капитан Иван Абрамцев прогуливались по перрону и лузгали семечки. Абрамцев серьезно отнесся к словам умирающего Юрченко, полагая, что таким образом парень хотел очистить совесть. Вместе с товарищами он тщательно обыскал дом у реки, в котором прятались преступники, и нашел подтверждение своим догадкам.

Под половицей Артем Юрченко спрятал план нового ограбления. На этот раз они не собирались использовать армейскую форму. Они планировали обзавестись инвалидной коляской, чтобы, надавив на жалость, проникнуть в почтовый вагон. Какую историю расскажет переодетый преступник, чтобы объяснить, почему просто не купить билет, не имело значения. Главное — оперативники теперь знали место и способ, которым хотят воспользоваться преступники. Загвоздка оставалась в том, что у них не было даты и названия самого вокзала, ведь в Ленинграде их целых пять.

Полагаться на удачу Абрамцев не мог. Вернувшись в Москву, он убедил подполковника Семипалова, а с его помощью и заместителя начальника Главка Трушина, в необходимости организовать наблюдение за всеми вокзалами разом. Такое длительное наблюдение за большим количеством объектов требовало огромных человеческих ресурсов, но начальство пошло навстречу. План был разработан, и опергруппа капитана Абрамцева выехала в Ленинград.

Самым перспективным из всех объектов Абрамцев посчитал Московский вокзал. Тому было сразу несколько причин, но главной причиной Абрамцев считал тот факт, что именно на этот вокзал с почтамтов привозили отправления международного класса. Абрамцев полагал, что Хромой не устоит перед соблазном, ведь он уже знает, какой куш может снять с «международки». Следователь Супонев с ним согласился и позволил лично курировать Московский вокзал.

На пару с Гудко они дежурили на Московском вокзале уже третьи сутки, а засечь преступников пока не удавалось. Но Абрамцев не терял уверенности: скоро они появятся. Не смогут устоять перед соблазном. К тому же финансы у преступников на нуле. После неудачного задержания оперативники допросили свояка Хромого, и тот признался, что Григорий хранил в его городской квартире свои вещи. В личных вещах Хромого оперативники нашли большую сумму денег и документы на всех подельников. Операция на базе отдыха лишила преступников документов и денежных средств, поэтому как бы ни хотелось Хромому залечь на дно, ему нужно было пополнить денежные запасы. На разработку нового плана нужно много времени, а план нападения на почтовый вагон уже готов. На это и рассчитывал Абрамцев.

На этот конкретный день он надеялся сильнее всего. По сведениям с Центрального почтового узла, сегодня почтовый вагон, отправляющийся от Московского вокзала, принимал почту из Польши, Югославии и стран Прибалтики. Это было самое крупное отправление с ленинградской «международки». Поезд уже стоял на путях, и погрузка должна была начаться с минуты на минуту. Рассуждая логически, Хромой знать об этом не мог, но кто знает, по каким причинам преступники выбрали этот город. Возможно, и здесь у Хромого есть свой человек на почтамте, или же кто-то из сотрудников вокзала. Если ловушка не сработает сегодня, следующего отправления придется ждать четыре дня.

— Как думаешь, Седых полностью поправится? — прервал мысли товарища Олег Гудко.

— Должен поправиться. Он уже встает с постели и может дойти до окна, — Абрамцев улыбнулся собственным мыслям. — Его мать собирается устроить настоящий пир для нашего отдела, когда Леонида выпишут. А он говорит, что разочаровался в железной дороге и собирается поступать в Школу милиции.

— Чудной, — Гудко покачал головой и выплюнул в кулак подсолнечную шелуху. — Собирается прыгнуть из огня да в полымя. Надо ему объяснить, что работа опера — это постоянный риск.

— Думаешь, он об этом не догадывается? — Абрамцев похлопал Гудко по плечу. — Молодой ты еще, Олег, неопытный. Он поэтому и хочет пойти в милицию, чтобы предотвращать ситуации, подобные той, которая произошла с ним. Переоценка ценностей — вот что это такое.

— Он стоит на границе, — голос Гудко едва заметно изменился, став более напряженным. — Никак не решится.

— Правильно говорить: на перепутье, — начал Абрамцев. — Это когда предстоит принять серьезное решение.

— Толстый, — Гудко не повернулся к Абрамцеву, только кулек с семечками в урну бросил. — Толстый стоит на границе между почтовым вагоном и сетчатым забором, перекрывающим дорогу к путям.

От неожиданности Абрамцев чуть не выронил свой кулек с семечками. Взяв себя в руки, он скомкал кулек, медленно развернулся и небрежно бросил его на перрон.

— Черт, промазал! — громче, чем было нужно, проговорил он и легкой походкой человека, у которого уйма свободного времени, зашагал по перрону.

Краем глаза он наблюдал за Толстым. Как и сказал Гудко, Толстый стоял у забора и никак не мог ни на что решиться. Абрамцев поднял скомканный кулек, чуть развернулся, снова огляделся. Хромого нигде видно не было, а Толстый выглядел так, будто вот-вот сорвется с места и убежит. Справа от места, где стоял Толстый, расположилась торговка с лотком-холодильником на колесах. Надпись на холодильнике сообщала, что торгует она прохладительными напитками. Быстро сообразив, что нужно делать. Абрамцев повернулся лицом к Гудко.

— Олег, я за минералкой, тебе взять? — крикнул он.

— Можно, — разгадав маневр товарища, Гудко решил ему подыграть. — Минералку, только не соленую, меня от нее пучит.

Все тем же неспешным шагом Абрамцев дошел до торговки. Пару минут он стоял у лотка, выбирая напитки. Еще какое-то время потратил на то, чтобы расплатиться. Затем у торговки не оказалось сдачи, и Абрамцев принялся с упоением ругаться с торговкой, доказывая ее неправоту. Все это время Толстый напряженно всматривался в скопление поездов и совершенно не обращал внимания на Абрамцева.

Наконец, Толстый увидел то, что хотел: с дальней стороны перрона носильщики выкатили тележки и покатили по платформе. Толстый дождался, пока они поравняются с ним, и остановил крайнего носильщика. Им оказался сухощавый мужчина лет пятидесяти с лысиной на макушке. Они перебросились парой слов, и Толстый ушел. Абрамцев его не останавливал, он понимал, что для решительных действий время еще не пришло. А вот пообщаться с носильщиком ему ничто не мешало.

— Что грузим, отец? — обратился он к носильщику, как только Толстый скрылся из вида.

— Тебе какое собачье дело? — носильщик бросил на Абрамцева сердитый взгляд и покатил груженую телегу дальше.

Абрамцев ухватился рукой за поручень, удерживающий груз на платформе, и остановил телегу.

— Не спеши, отец, разговор есть, — произнес он и, подойдя ближе, украдкой показал носильщику удостоверение.

— Ого! Так ты из этих, — многозначительно протянул носильщик.

— Не привлекайте внимание, — попросил Абрамцев. — Мне нужно знать, что хотел от вас парень, с которым вы только что разговаривали?

— Спросил: какой из вагонов почтовый, — пожав плечами, ответил носильщик. — Я не должен был отвечать?

— Все в порядке, — успокоил его Абрамцев. — Еще что его интересовало?

— Еще хотел узнать, кто сегодня принимает почту. Сказал, что ищет дядю Гришу, вроде как он его племяш, и этот Гриша сегодня на приемке. Я сказал, что никакого Гриши не знаю, а отправления принимает Вадик Байбаков. Он вроде как обрадовался. Сказал: «Это даже лучше» — и ушел.

— Спасибо за информацию, — поблагодарил Абрамцев. — Продолжайте заниматься своей работой, а о нашем разговоре никому ни слова.

Носильщик покатил телегу к почтовому вагону, а Абрамцев вернулся к Гудко.

— Все, закрутилось, — произнес он. — Скоро Толстый должен появиться в компании Хромого.

— Что будем делать, Иван?

— Предупреди всех, пусть готовятся, — ответил Абрамцев, и Гудко скрылся в здании вокзала.

Погрузка почтовых отправлений длилась тридцать минут. Все это время капитан Абрамцев стоял у выхода из здания вокзала и обозревал окрестности. Толстого видно не было, но он чувствовал, что момент близок. Наконец носильщики ушли и увезли свои телеги. Сотрудник почтового вагона, скорее всего тот самый Вадик Байбаков, уселся на подножку, открыл бутылку минеральной воды и начал с наслаждением пить. И тут из-за угла вокзального здания показался Толстый. Перед собой он толкал инвалидное кресло, в котором сидел седовласый старик в поношенной кепке. Его ноги прикрывал старенький плед, и со стороны казалось, что у старика отсутствуют обе ноги. Только Абрамцев знал, что это не так, потому что перед ним был не кто иной, как Григорий Ухряков по кличке Хромой. Грим изменил его почти до неузнаваемости, но Абрамцев не сомневался, что это именно он.

Толстый подкатил инвалидное кресло к почтовому вагону и остановился, не доехав до Вадика каких-то пару шагов. Вадик отставил бутылку и мельком бросил взгляд на инвалида и его сопровождающего.

— Что, не нравится то, что видишь? — чуть грубее, чем было нужно, произнес Толстый. — Не всем так везет, как тебе.

— И в чем же мне везет? — растерялся Вадим, не ожидавший такого наскока.

— Хотя бы тем, что ты на двух ногах, — продолжал Толстый. — Попробовал бы в такую жару под одеялом посидеть. Да еще без воды.

— Вы хотите пить? Так бы сразу и сказали, — Вадим протянул Толстому бутылку. — Берите, у меня еще есть.

— Не сомневаюсь, у тебя много чего есть, — Толстый говорил все так же грубо. — А нам с отцом даже в билетах отказали! Говорят: свободных мест нет, а что мы теперь должны делать, их не касается.

— В билетных кассах должна быть бронь для инвалидов. Попробуйте подойти к начальнику вокзала, он мужик серьезный, разберется.

— Как же, разберется, — в голосе Толстого проскользнула слезливая нотка. — Были мы у твоего серьезного мужика. Отказал.

— Может, и правда всю бронь выбрали, — неуверенно проговорил Вадим и вдруг спросил: — Вам куда ехать-то?

— Да тут всего две станции. После нас отцов брат подхватить должен, — Толстый оживился. — Может, ты нас подхватишь? Мы много места не займем, посидим в уголочке, вы нас и не заметите.

— Не положено, брат. Я бы рад, но нельзя. Государственный груз, сам понимаешь.

— Все вы так говорите, а мне что с ним делать? — Толстый с силой ударил ногой по колесу инвалидной коляски. — Навязался на мою голову! Камнем на шее висит, и ведь не бросишь инвалида.

— Зачем так про отца? — Вадим снова растерялся. — Думаешь, ему приятно такое от сына слышать?

— Не слышит он ничего, — выдал Толстый. — Глух, как пробка. Здорово, правда? Будто мало ему того, что без ног остался.

— Где его так? — сочувственно спросил Вадим.

— Известно где. Война, брат, никого не щадит.

— Не слишком он молод для войны-то? — засомневался Вадим.

— Он с двадцать четвертого года. Когда война началась, он в военкомате год себе приписал, и на фронт ушел. Всю войну без единой царапины прошел, а в сорок пятом не уберегся. Подорвался на мине. Тогда и ноги оторвало и контузило. Теперь глухой, — Толстый так увлекся рассказом, что не заметил, как к вагону со всех сторон начали подтягиваться оперативники.

— Слушай, я тебе сочувствую, но такое решение я один принять не могу. Подожди здесь, я попробую товарищей убедить взять вас в наш вагон, — предложил Вадим. — Никуда не уходи.

— Куда же я денусь, — невесело усмехнулся Толстый. — Знаешь анекдот про инвалида? Где инвалид? Там, где ты его оставил! Смешно, правда?

Вадим не засмеялся. Поставил бутылку на перрон, запрыгнул на подножку и махнул рукой. Как только Вадим скрылся в вагоне, капитан Абрамцев дал отмашку, и операция началась. Шесть человек бросились к инвалиду-колясочнику и его сопровождающему. Доставая на бегу оружие, убирая с линии огня прохожих, перепрыгивая через узлы и чемоданы, они мчались вперед.

— Стоять на месте, руки вверх, — крикнул Абрамцев, опережая товарищей на несколько метров, он оказался ближе всех к преступникам.

Толстый не шелохнулся. Он будто прирос к перрону, от былой беспечности не осталось и следа. Его руки медленно поползли вверх. Абрамцев понял, что с ним проблем не будет, и переключил внимание на Хромого. Здесь ситуация оказалась совершенно противоположной. Услышав крик Абрамцева, Хромой соскочил с кресла и бросился бежать. В правой руке он сжимал обрез. Для безногого инвалида он бежал довольно быстро, даже хромота ему не мешала. А вот капитану Абрамцеву бежать было не так легко. Как назло, из центральных дверей вокзала высыпала целая толпа пассажиров, спешащих на поезд, и ему пришлось продираться сквозь эту толпу, удерживая взглядом беглеца, да еще следить за реакцией Толстого.

— Беги, Иван. Толстого я беру на себя, — услышал он позади голос Олега Гудко.

Облегченно вздохнув, Абрамцев сосредоточил свое внимание на Хромом. Тот успел добежать до сетчатого забора и теперь бежал вдоль него, пытаясь найти лазейку. Но ее не было, впереди его ждал тупик. Знал ли об этом Хромой, Абрамцев понятия не имел, но предполагал, что у того есть какой-то план. Он не ошибся: добежав до конца железнодорожной платформы, Хромой резко сменил направление и помчался к хвосту поезда. Там, между забором и последним вагоном Абрамцев разглядел просвет, шириной не больше пятидесяти сантиметров. «Если постарается, он может проскочить, — пронеслось в голове Абрамцева. — Нельзя допустить, чтобы он снова сбежал». Абрамцев побежал быстрее, на ходу доставая оружие.

— Стой, Ухряков. Стой, стрелять буду! — закричал Абрамцев и выпустил первую пулю в воздух.

Хромой понял, что дело плохо. Вторая пуля пойдет в него, и с такого расстояния легавый вряд ли промахнется. До заветной лазейки оставалось каких-то пять-десять метров, но он знал, что добежать не успеет. Тогда он остановился, повернулся лицом к Абрамцеву и поднял обрез.

— Стой, ментяра, — не повышая голоса, проговорил Хромой. — Мне терять нечего, и ты это знаешь. Можешь похвастаться тем же?

Абрамцев прервал бег. Тяжело дыша, он навел пистолет на Хромого, тот и ухом не повел. Стоял и ухмылялся, будто не его жизнь висела на волоске.

— Что делать будешь, ментяра? — Хромой повел дулом в направлении Абрамцева. — Хочешь потягаться со мной? Твоя пукалка против моего ружьеца. Думаю, ты видел, что оно делает с людишками, которые хотели помешать Грише Ухрякову. Так что скажешь? Желаешь схлопотать здоровенную дырень в глупой башке или разбежимся полюбовно?

— Этому не бывать, Хромой. Не ты заказываешь музыку, — Абрамцев передернул плечами. — Такая шваль, как ты, не заслуживает права жить. Как бы ты ни хорохорился, а деваться тебе некуда. Посмотри вокруг: я здесь не один, позади меня еще шесть человек, и все с пистолетами. Как думаешь, сколько ты проживешь после того, как спустишь курок?

— А ты проверь, — в голосе Хромого не было слышно ни страха, ни отчаяния, только твердая уверенность в том, что его история закончится не здесь.

— Нет нужды проверять, Ухряков, потому что сейчас ты положишь оружие на землю, ляжешь лицом вниз, и все закончится. Ты уже много чего натворил, Хромой, пришло время сделать правильный выбор. Фортуна от тебя отвернулась, как вскоре отвернутся и друзья-уголовники. Предположим, что ты меня убьешь. Рассказать, что будет после? А будет следующее: мой напарник тебя возьмет, потому что перезарядить оружие ты не успеешь. А за то, что ты отправил на тот свет его кореша, он жестоко отомстит. Нет, он тебя не тронет, отомстит по-своему, по-ментовскому. Стоит ему пустить слушок, что ты сдал нам своих подельников, как отношение к тебе изменится.

— Чепуха. Хромой никогда никого не сдавал, все это знают. Твоему вранью никто не поверит.

— Разве? Ты оставил общак у свояка, там же лежали и документы на твоих подельников. Почему ты не отдал им долю после того, как дело было сделано? Почему забрал документы? И еще один вопрос: для чего ты каждый день ездил в город к свояку, а подельников оставлял в домике на базе, без денег и документов? Хочешь сказать, ты не собирался их кинуть? Допустим, я тебе верю, но поверят ли твои дружки с зоны?

Абрамцев блефовал, но выбора не было. Или Хромой ему поверит, или начнет стрелять. А ведь позади него люди, и не только сотрудники милиции, но и мирные граждане. Повернуться и посмотреть Абрамцев не мог, но по звукам понимал, что позади него собралась толпа. Также по опыту он знал: как бы ни была велика опасность, и сколько бы сотрудники милиции ни убеждали людей разойтись, зеваки все равно будут продолжать стоять, в надежде увидеть незабываемое зрелище. Такова человеческая природа.

— А ты хитер, мент. Я тебя почти зауважал, — выдал Хромой. — Только не говори об этом никому. Пусть наш секрет уйдет в могилу. Вместе с тобой.

— Не думаю, что ты решишься. Ты вор, Хромой. Вор и убийца, но ты не дурак. Ты понимаешь, что проиграл, и просто тянешь время. Сейчас ты надеешься на чудо, только чуда не произойдет. Тебя арестуют, будут судить, и ты получишь все, что причитается. Если ты когда-нибудь и выйдешь на волю, то только глубоким стариком.

Абрамцев говорил убежденно, и уверенность Хромого поколебалась. Каковы его шансы выпутаться из сложившейся ситуации? Честно говоря, никаких. Ментяра прав, его песенка спета. Отбиться от кучи легавых не удастся, даже будь у него в руках вместо обреза с двумя патронами пистолет с полной обоймой, ему все равно не уйти. Всего один выстрел с его стороны, и они превратят его в решето. А что, если так и сделать? Смерть лучше, чем бесчестье. Что, если мент и правда пустит слушок о том, что он, Хромой, зажал барыш и не захотел делиться с подельниками? Ведь в этом есть доля правды. Он не собирался отдавать Артему его долю. Да и Толстому он хотел отдать только половину из того, что ему причитается. Жадность обуяла, а это плохо. Всегда плохо. Никто об этом не знает, но пущенный слушок может в корне изменить его жизнь. Так почему бы не покончить с этим сейчас?

— О чем задумался, Хромой? Ищешь пути к отступлению? — Абрамцев снова заговорил. Он видел, что Хромой что-то обдумывает, и не ждал с его стороны ничего хорошего. — Послушай. Я предлагаю тебе хороший выход. Опусти оружие, подними руки, и останешься жив. Я не предлагаю тебе явки с повинной, не обещаю снисхождения суда, но я гарантирую, что сохраню тебе жизнь. Уверен, своим жертвам ты такого не предлагал, а они…

Абрамцев замолчал на полуслове. Кто-то в толпе вдруг начал кричать.

— Убийца! Убийца! Пусть сдохнет! Стреляйте, почему вы не стреляете?

Абрамцев не повернулся. Он поднял руку и громко прокричал:

— Всем убрать оружие! Всем! Это приказ. Я, капитан Абрамцев, ответственный за проведение операции, приказываю: никому не стрелять!

В толпе заохали, осуждающий ропот пронесся позади капитана Абрамцева. Он старался не думать о том, что происходит в толпе. Все свое внимание он сосредоточил на Хромом.

— Видишь, я держу свое слово. Очередь за тобой, — обратился он к Хромому.

Приказ Абрамцева, произнесенный в присутствии такого количества свидетелей, убедили Хромого в том, что мент не шутит. «Все, теперь мне одна дорога — в тюрьму, — подумал он, и тут в его голове созрел другой план. — Почему бы и нет?» — подумал он и улыбнулся.

— Нет, ментяра, по-твоему не будет, — произнес он, резким движением поднял обрез и направил его на себя. Дуло уперлось в подбородок, в толпе снова заохали. — Как тебе такой вариант: я раскрою себе башку на глазах у всех этих жалких людишек, и ты ничего не сможешь с этим поделать.

— Не делай этого, Ухряков, в этом нет смысла, — Абрамцев попытался урезонить Хромого, но был уверен, что никакие доводы не помогут.

— Смысл есть во всем, — философски произнес Хромой. — Все закончится здесь и сейчас. И именно так, как решил я, а за тех жмуров пусть другие отвечают.

— Да стреляй ты уже, — выкрикнул кто-то из толпы.

Это отвлекло Хромого. Всего на долю секунды, но Абрамцеву хватило и этого. Он метнулся к Хромому, от неожиданности тот дернулся в сторону и машинально спустил курок. Абрамцев накрыл его своим телом, вырвал обрез из слабеющих рук и громко закричал:

— «Скорую», живо!

Хромой лежал на перроне и смотрел в небо. С каждой секундой взгляд становился все более бессмысленным, но на губах блуждала блаженная улыбка.

— Черта с два! Не бывать по-твоему, — обозлившись, сквозь зубы процедил Абрамцев. — Ты будешь жить, подонок, и ответишь сполна за все зло, которое причинил людям.

Он быстро осмотрел рану. Благодаря тому, что рука Хромого дрогнула, дуло сместилось, и пуля попала не в череп, а в ключицу, слегка задев нижнюю челюсть. Абрамцев сорвал с себя рубашку и приложил к пулевому отверстию. Кровь пропитала ткань, но Абрамцев продолжал зажимать рану, повторяя одну фразу:

— Ты выживешь, подонок. Ты выживешь.

Когда вдалеке послышался вой сирены «скорой помощи», Абрамцев поднял голову и посмотрел назад. Толпа поредела. Представление закончилось, и можно было возвращаться к рутинным делам. На переднем плане Абрамцев увидел старлея Гудко. «Теперь все будет хорошо, — подумал он. — У нас у всех все будет хорошо».

…В этом капитан Абрамцев тоже не ошибся. Леонида Седых выписали из больницы в конце июня, и его мать устроила на Петровке настоящий пир. Всех, кто участвовал в операции «Почтовый вагон», отметили почетными наградами, а капитана Абрамцева повысили до майора. Толстый признал вину, за что получил снисхождение суда. Медики из Склифа, куда доставили Хромого, подлатали его раны, и через два месяца он предстал перед судом. Вины своей не признал, но с показаниями Леонида все равно получил максимальный срок. Угроза Абрамцева о том, что в зоне могут узнать, как Хромой кинул подельников, сыграла с ним злую шутку. Теперь он не чувствовал себя в безопасности нигде, все боялся сболтнуть лишнего, и в итоге вовсе перестал говорить. За это в зоне его прозвали Хромой монах, и стали считать свихнувшимся чудаком. Возможно, он и правда свихнулся. Хорошо это или плохо? Кто знает. Быть может, такова расплата для того, кто отнял жизнь у другого человека. А быть может, чье-то милосердие.