Новая книга известного российского писателя Бориса Минаева – документальный роман, состоящий из отдельных новелл. В центре каждой из них – удивительный человек, герой эпохи, типичный, но ни на кого не похожий. Художник Дмитрий Врубель, критик Лев Аннинский, писатель Аркадий Львов, режиссер Александр Калашников и многие другие – все они продолжают жить в сознании автора как посланцы мыслящего океана, имя которому – наше время. Без них, таких близких, трудно пережить сегодняшние испытания и попросту выжить.
v 1.0
Стома хиппи
На Кировской
Тимошин в Подольске
Фото
© Минаев, Б. Д., 2025
© «Время», 2025
Я начал упорно работать над этой книгой 24–25 февраля, а закончил – 30 сентября 2022 года.
Конечно, до этого у меня были наброски, главки, эскизы – что называется, рабочие материалы. Но, как ни странно, главный импульс этой рукописи придала именно вся эта развернувшаяся вокруг трагедия.
Я вцепился в книгу как в спасение, как в некий длительный процесс, который будет держать мою психику на плаву.
И вот сегодня я заканчиваю ее и не знаю, что будет со мной дальше. Будет ли это «дальше», зачем жить…
Эта книга – о людях, которых я знал, которые были частью меня (как выяснилось потом). Эта книга и обо мне.
Эта книга – отчасти – о той жизни, которой больше нет.
Эта книга – как я уже сказал – книга надежды на то, что жизнь все-таки может быть лучшей, по крайней мере нормальной.
Эта книга – послание к самому себе, который должен жить и должен дотерпеть. И послание тем, кто будет после меня.
В общем, это просто книга, написанная с февраля по сентябрь.
Не могу сказать, что я был близким другом Тимошина, да и были ли у него такие? Я не уверен.
При этом Тимошин оставил в моей жизни большой и глубокий след. Он, собственно, заключался в двух конкретных вещах – резных шахматах с авторской инкрустацией и желто-синем витраже, который он вставил в нашу кухонную дверь на Аргуновской.
Витраж разбился, когда я обиделся на Асю и хлопнул этой кухонной дверью. Помню, что, когда это случилось, я испытал боль, в общем, безо всяких преувеличений, физическую.
Витраж мне ужасно нравился. Было обидно, что я разбил его сам.
Впрочем, я тут же подумал, что если бы виновата была, скажем, Ася (то есть если бы это она хлопнула дверью), это было бы еще обиднее. Нет, конечно же, она не могла так поступить…
Я взял веник и совок и стал собирать осколки в мусорное ведро, переживая свое горе. Ася молчала из другой комнаты. Мне кажется, ей тоже стало страшно в эту секунду.
Как он возник (витраж)? Потом будет длинная история наших с Тимошиным отношений, с самого начала, а сейчас сухой фактологический момент.
Игорь пришел на Аргуновскую, напомнил мне о своем обещании (я опять стал его убеждать, что это не нужно, это слишком дорого, и я не понимаю, чего он вдруг решил делать мне такие подарки), наконец я замолк, он сухо и без лишних объяснений сделал замеры, потом вежливо попил чаю и удалился.
Примерно через месяц он опять пришел с инструментами, аккуратно вынул гво́здики, убрал старое стекло, вставил новое стекло с витражом – и потом аккуратно забил гво́здики обратно.
Квартира у нас была типовая двухкомнатная, в длинном восьмиэтажном доме, стоявшем буквой Г (мы жили, кажется, в шестом подъезде, а всего их было то ли десять, то ли двенадцать). Она была на последнем этаже, в период дождей на потолке появлялись пятна. Но район был хороший, Останкино, только от метро далековато.
Дверь в кухню прикрывалась, пожалуй, лишь в тот момент, когда дети ложились спать – и вот тогда-то и можно было смотреть на витраж. Ася ложилась спать тоже, а я отправлялся на кухню писать свою дежурную статью к утру, верней печатать на машинке. И вот тогда я закрывал дверь очень плотно. И передо мной возникал ангел с трубой.
Из чего был сделан этот витраж с ангелом и трубой?
…Из толстого непрозрачного стекла, а на стекло был нанесен желто-синий рисунок – ангел с крылом и трубой, как я уже сказал. Кто там был желтый, а кто синий, я не помню. По-моему, труба была синяя, а крыло – желтое.
Когда Тимошин пришел вставлять витраж, я уже знал, что там будет изображено. Тимошин, как и положено, заранее показал эскиз заказчику (то есть мне).
Да, я ему ничего не заказывал, но, конечно, узнал у Аси, не против ли она. Не против чего? Ну, если вот такой-то придет и поставит нам витраж. И я робко показал рисунок Тимошина.
– Витраж? – переспросила Ася. – Конечно, я не против. Что за глупый вопрос.
…Шахматы Тимошина живут до сих пор, им скоро исполнится сорок лет. Игорь однажды безо всяких предисловий принес мне их в журнал «Вожатый». Они были завернуты в плотную крафтовую бумагу, которая немного странно пахла, и перевязаны бечевкой.
Он положил сверток на мой рабочий стол прямо поверх бумаг.
– Что это? – немного волнуясь, спросил я.
– Ну сам посмотри, – сдержанно ответил Тимошин.
Я развязал бечевку, развернул бумагу, пытаясь разгадать этот смутный запах. («Может, в нее копченую рыбу заворачивали?» – быстро и осторожно подумал я тогда.) Потом я увидел эти шахматы.
– Ой! – сказал я. Подарок меня как-то ослепил.
Я бережно открыл доску, внутри лежали резные фигурки.
– Шахматы не я вырезал, – сдержанно сказал Тимошин. – Я только инкрустации делал.
И верно, инкрустации имелись.
На белых (а вернее, на желтых) клетках были нарисованы какие-то узоры. Позднее я разглядел, что там изображена птица Сирин, мифологическое существо. Птица с головой женщины. Каждая такая женщина-птица была изящно вписана в желтую клетку. А в каждую темную клетку был вписан затейливый завиток. (Птица Сирин была, таким образом, нарисована вручную тридцать два раза и завиток тоже.)
– Короче, смотри, это тонкая ручная работа! Сначала так вот кисточкой наносишь, аккуратно, чтобы линия была ровной. Потом лаком покрываешь. Лак должен застыть, понимаешь? Потом верхний слой наносишь. Лучше, конечно, под дождем не оставлять, но в принципе лак все равно выдержит, даже под дождем. Еще твои внуки будут в эти шахматы играть, посмотришь. (Он угадал, кстати.) Ну, как вообще твое впечатление?
– Да вообще-то потрясающе, – смущенно ответил я. – Но как-то я вроде ничем не заслужил.
– Да дело не в этом, – обиженно сказал Тимошин. – Ты, во-первых, заслужил, даже не сомневайся. Но дело не в этом. Представь, вот придут к тебе друзья, станет вам нечего делать, захотят они поиграть в шахматы. Да? Ты тогда шахматы эти достанешь и объяснишь им, что это шахматы ручной работы. Может, они тоже захотят купить.
– Но вообще это мой подарок тебе, только и всего, – смущенно сказал Тимошин, стоя уже в дверях и собираясь уходить.
Иногда мне казалось (может быть, только казалось?), что он слегка пригибал голову, входя в мой кабинет. Человек он был богатырского сложения. В данном случае он тоже слегка ее пригнул, хотя это на самом деле не требовалось, и скромно прикрыл за собой дверь.
А я сидел и вертел в руках эти шахматы.
Примерно году в 2018-м я написал про Игоря заметку в модный журнал GQ (джентльмен ежеквартально, так переводится).
И вот что я там написал.
Был у меня такой друг, Игорь Тимошин, который был известен тем, что довольно часто дрался с милиционерами. Понятно, что он дрался в нетрезвом виде – ну кто ж на них полезет трезвым?
Сейчас, в нынешнюю эпоху, Тимошин бы точно не выжил. Ну или сел бы надолго в зону по какому-нибудь там «Болотному делу».
А вот тогда, в ту гуманную и противоречивую брежневскую эпоху, его каким-то чудесным образом моя милиция отмудохивала – и отпускала восвояси.
Нос у него был поэтому сломан.
Внутренности, конечно, тоже болели. Поэтому, может быть, чтобы заглушить боль – Тимошин выпивал. И снова дрался с милицией. Наверное, именно это и называется «замкнутым кругом».
Тимошин был человек не робкого десятка, у него были симпатичная борода, сломанный нос, густой звучный голос, пронзительный взгляд, мускулистые руки. Словом, он нравился девушкам, и жен у него было несколько в разные годы.
Не знаю, кем бы он мог быть в какие-то другие эпохи. Возможно, лихим фронтовым офицером. Легко представляю его себе также священником, монахом или протодьяконом, например. Голос, повторяю, у него был невероятно густой.
Но на каком-то сложном витке биографии судьба занесла его в скромный журнал «Вожатый». Я там работал заведующим отделом эстетического воспитания в начале 80-х годов. И в комнате у меня стояло пианино. Я редактировал шарады, загадки, сценарии для агитбригад, пионерские песни, и конечно же, фельетоны. Игорь писал почти во всех этих жанрах.
Все это, конечно, требует некоторого комментария…
Тимошина прислал в «Вожатый» мой друг Коля Ламм. Он позвонил, и в своей манере, как бы что-то недоговаривая и улыбаясь сквозь густые усы и бороду, сказал: ты там поговори с ним, ладно?
Когда он появился в моем кабинете на Новодмитровской улице, 5а («Вожатый» сидел на тринадцатом этаже, а я занимал комнату 1304), я сначала не знал, что с ним делать. А потом предложил ему отвечать на письма читателей.
У меня было несколько консультантов, которые зарабатывали таким образом. Это нельзя было назвать зарплатой, но деньги были вполне нормальные. Например, был у меня в отделе такой музыкальный редактор, старик Иорданский (автор бессмертной песни «У дороги чижик»), так вот он отвечал на письма, авторы которых предлагали к печати пионерские песни: стихи и нотную запись. Иорданский разбирал ноты, брезгливо читал слова и выносил свой вердикт за пятьдесят рублей в месяц.
Были у меня и другие консультанты, которые отвечали, например, на стихи и рассказы, присланные в редакцию (среди них мой друг Лева Яковлев, в те годы он писал сценарии для елок, цирковые репризы и одновременно работал на складе макулатуры сторожем сутки через трое).
Тимошина я поначалу тоже определил на роль консультанта, я подумал, что он вполне может отвечать на детские письма с рассказами «о школе, о товарищах, о себе» и прочее. Все-таки человек то ли два, то ли три года работал на договоре в «Московском комсомольце».
Однако после второй порции писем Тимошин наотрез отказался.
– Чего так? – поинтересовался я.
– Блядь, ну тут же одни графоманы! – раздраженно сказал он, показывая на письма. – Зачем они все это пишут?
Я хотел ему сказать, что авторы писем в основном люди нежного возраста – пионеры, старшеклассники, ну даже если вожатые, вряд ли тут стоит говорить о графомании, скорее это возрастное, но почему-то постеснялся.
Потом я предложил ему сочинять для «Вожатого» в следующих жанрах: шарады, загадки, викторины, сценарий пионерского праздника, композиция для агитбригады.
Он немного подумал и осторожно спросил:
– А «композиция для агитбригады» это вообще что?
– Ну… это вроде пьесы, – уточнил я. – Первый пионер, второй пионер. Они выходят, читают стихи. Ну вот, типа такого…
– Это мне подходит! – довольно сказал Тимошин, поглаживая бороду. – Я давно хотел написать пьесу. Дай образец! – и он жадно углубился в чтение подшивки журнала.
Однажды я спросил Тимошина, почему для него так важен именно «Вожатый», только ли из-за денег. Ответ был неожиданный.
– Ты понимаешь… – сказал он. – Моя бывшая жена оформила на меня алименты. Мне нужно показывать доход и платить с него пятьдесят процентов.
Я решил не влезать в семейные отношения и замолчал.
Вообще Тимошин всем своим суровым видом, густым басом и какой-то изумительной искренностью внушал мне что-то вроде трепета.
Никогда раньше я не видел столь цельного и в то же время столь неустроенного человека.
То, что Тимошин живет как-то именно неустроенно, было написано на нем крупными буквами.
У него не получалось почти ничего, за что бы он ни брался. И вместе с тем он с лихвой искупал это какой-то своей страстью. Это была страсть сама по себе, в ее чистом лабораторном виде. Страсть вообще ко всему.
Я еще тогда спросил его по поводу алиментов:
– А сколько же у тебя детей?
Он как-то неуверенно пожал плечами.
Ко мне он относился нежно. Никогда не предъявлял никаких претензий. Когда я, мыча и путаясь в выражениях, объяснял ему, почему очередной его опус никогда не увидит свет, он говорил так:
– Понимаешь, просто ты интеллигентный человек. А я нет. Я бы просто послал их всех… Но ты так не можешь, и я уважаю это.
Однако найти ему применение в «Вожатом» все-таки поначалу было трудно. Шарады, загадки, сценарии для агитбригад постепенно отпали, и вот тогда я нашел для него
Мальчик собирал макулатуру вместе со всеми, но конкретно именно его макулатуру почему-то не приняли или засчитали ему меньшее количество баллов. А он, видимо, собирал эти баллы, чтобы получить какую-то грамоту, а после грамоты – поездку в Москву или в Артек.
Я решил, что Тимошин прекрасно знает, как писать эти корреспонденции о равнодушных чиновниках и искренних детях.
Игорь страшно загорелся.
– Я потом напишу пьесу! Понимаешь? Я напишу детскую пьесу, и ее поставят в ТЮЗе! Во всех городах!
Он быстро оформил командировку и поехал в этот далекий город.
Вернулся Тимошин какой-то серый, потухший и в глаза не глядел.
– Что случилось? – спросил я.
– Да ну, тухлая история… – вяло ответил он. – Я-то думал, что мальчик честный, а он сам хитрожопый бюрократ, не понравился мне. Только о баллах и думает. Нет героя – нет пьесы, понимаешь? Ну и потом… – еще более мрачно продолжал Тимошин. – Комсомольцы эти… Вот же скотское племя, как я их ненавижу.
Выходя из кабинета, он оглянулся, сурово кашлянул своим густым басом, и сказал:
– Слушай, если тебе будут что-то писать или звонить оттуда, гадости про меня говорить, ты не верь. Это все неправда.
Я слегка похолодел, но потом обо всем этом благополучно забыл.
А утром секретарша главного редактора попросила меня привести Тимошина в приемную. Я вызвал его по телефону, предчувствие меня не обмануло.
– Пусть ваш автор сначала один зайдет, – вежливо сказала секретарша.
Тимошин позеленел и толкнул дверь плечом.
Вышел он из кабинета довольно быстро и, не глядя на меня, пошел по коридору к лифту.
Главный редактор сидел взволнованный и заметно покрасневший.
– Он вообще кто? – резко спросил он.
– Мой автор, – примирительно сказал я. – Творческий человек. Они все странные. Вы же знаете.
– Ну так вот, я не хочу больше видеть его нашим автором. Он позорит редакцию своим поведением, – сказал главный и пододвинул ко мне письмо на бланке обкома комсомола.
В письме говорилось о том, что Тимошин в командировке вел себя безобразно, развязно, грубил секретарю обкома, привел в номер гостиницы постороннюю женщину, и после него там осталось много бутылок из-под спиртного.
– Ну ладно, – сказал главный, немного отдышавшись. – Это все ладно, бывает. В комсомоле тоже не ангелы работают. Но почему он так себя в редакции ведет? Он что, ненормальный, что ли?
Наутро Тимошин позвонил.
– Так ты чего, послал его, главного редактора, что ли, я не понял? – спросил я его.
– Конечно, нет! – заорал он. – Вел себя тише воды, ниже травы. Но он же чудак какой-то! Как ты с ним работаешь? Солдафон, блядь.
Что на это ответить, я не знал.
– Ну так чего? – уже тише спросил меня Тимошин. – Меня больше в журнал не пустят?
– Да нет, почему… Приходи.
– Знаешь, – сказал мне через много лет Лева Яковлев, с которым мы сидели в буфете Центральной республиканской детской библиотеки (РГДБ), – я сразу понял, что в смысле литературном он как-то не очень. Но я поговорил с ним буквально три минуты и понял, что это мой человек.
– В каком смысле «твой»? – заинтересовался я.
– Ну не знаю! – пожал Лева плечами. – Так бывает!
Мы немного помолчали. Лева пил воду из бутылочки, которую достал из рюкзака, а я взял кофе, салат, бутерброд, пирожное и молча поедал все это.
– Но он был… он был опасный. Ты знал это, да? – сказал Лева.
Ну да, я знал, я догадывался.
Среди знакомых Левы было много творческих людей. Были писатели, были художники, были скульпторы. Один из них дал Леве на время муфельную печь. Ну маленькую такую печку, но страшно тяжелую, ее только вдвоем можно было поднять. Для обжига керамических изделий и создания мелкой, так сказать, пластики. Это я все узнал от Левы потом.
Лева (когда они в тот день вышли из редакции и, медленно прогуливаясь, побрели мимо хлебозавода) сказал об этом Тимошину – просто так, чтобы поддержать разговор.
Тимошин жутко загорелся. Он сказал, что надо ехать в Литву, на весеннюю ярмарку Казюкас, а предварительно наделать в муфельной печи «разные сувениры». Это поможет им обоим решить некоторые материальные проблемы (о том, что Лева работает на складе макулатуры сутки через трое, он уже знал), ну или по крайней мере, билеты они точно «отобьют». А там жизнь сама подскажет.
Целую ночь они вдвоем – Лева и Тимошин – просидели у этой муфельной печи.
Дело в том, что обжиг продолжается часов двенадцать. Нужно сидеть и просто ждать. Ну они, конечно, не просто так сидели, а пили водку и разговаривали.
Я попросил написать про Казюкас бывших хиппи (сам я там никогда не был) – в этом мне помогла Умка, Аня Герасимова, которая почему-то хорошо ко мне всегда относилась. Бросила клич, как говорится, в социальных сетях.
Мне прислали несколько заметок – совершенно разных. Одна девушка, Ася Аксенова, описывала праздник с антропологической, так сказать, точки зрения:
Казюкас проходит в Вильнюсе очень давно, кажется, что он был всегда. В советское время он считался не только литовским национальным праздником, ярмаркой святого Казимира, но и большим праздником хиппи, которые приезжали со всего Союза». (Хиппи – мы отметим эту важную тему. Может быть, Тимошин попал на Казюкас, да еще и завлек Леву туда, потому что его бывшая девушка была из них?) Был он тогда компактным, – продолжает Ася, – проходил на Кальварийском рынке. Потом Казюкас расширился, разросся, переехал с рынка в центр города. Захватил Ратушную площадь, проспект Гедиминаса, подступы к Ужупису и часть Ужуписа, а также бульвар Вокечу (Немецкий). Он стал менее интимным и специальным, на ярмарке появилась некая доля ширпотреба, но все равно он остается Казюкасом – моим любимым праздником.
На Казюкасе здорово. Иногда лежит снег, и страшный мороз. Иногда – тепло, и можно разоблачаться до футболки. Иногда дождливо. Погода на Казюкасе не имеет значения – он прекрасен всегда.
…Невозможно понять смысл Казюкаса без мотива бегства – от себя, от Москвы, от советской власти. Бегство приобретало самые экзотические формы.
Начало 80-х, весна. Я, полуприхипленная студентка филфака, – пишет, например, Елена Брагинская, – отправилась с «цивильными», непродвинутыми однокурсницами в Вильнюс, а Вильнюс, он вообще много значит в моей жизни, у папы была вторая жена (после моей мамы) примерно моего возраста из Вильнюса, недолго, но официально, мы тогда плясали рок-н-ролл на их свадьбе… Впрочем, это было сильно после, в конце 80-х, но я уже тогда как-то предчувствовала…
Казюкас проникал глубоко внутрь, непонятно каким образом. Он манил, обещал другую жизнь, и не только детям, но и отцам. Это какая-то проговорка, не до конца понятная, но важная.
…Однокурсницам мои детоцветовнические искания были по барабану, но я тут же обнаружила братьев по разуму. Повсюду. Бледные тени в капюшонах на хайрах (одни голимые профили, как говорил знакомый уголовник) бродили гуськом по улицам, нисколько не удивляя привычных к этим вереницам прибалтов: хоть и цвел еще совок, но Казюкас-то был не первый.
Брагинская снова возвращается к тому, что Казюкас как магнитом притягивал к себе хиппи со всего Советского Союза. Далее небольшая вставная новелла.
Я вспомнила, что с двумя продвинутыми подругами, прихипленными поболее моего, где-то на две трети практически, я договорилась встретиться возле памятника Ленину.
О, этот памятник Ленину в Вильнюсе! Легенда о котах и ведре валерьянки жива в моем сердце до сих пор. Евреи города Вильнюса, гласит она, вылили на памятник в районе чресел ведро валерьянки, и наутро все коты города Вильнюса были там.
А тут – холодный март (8-е число, как потом выяснилось в ходе задержания – я-то тогда искала истину, любила бхартму, хоть и не знала, что это такое, и все эти ваши числа календаря игнорировала). Заснеженная площадь Ленина. Ни одного человека. И я начала ждать, так преданно и долго, как может ждать друзей юный человек в другом городе в эпоху до изобретения мобильной связи. Так ждала я, пока не начало смеркаться, и тут в голову пришла замечательная мысль: просто так уйти нехорошо, а уйти очень хочется. Надо оставить им послание. Вытоптать на снегу.
К счастью, обеих подруг звали Аня. Это сократило текст послания. Но в процессе вытаптывания восклицательного знака после обращения “Ани!” я услышала скрип сапог по снегу и негромкое “Пройдемте”. Не исключено, что это предложение было сделано по-литовски, но я как-то все равно поняла.
Паспорта у меня при себе не было. Меня повели в отделение. Ирония судьбы! По Вильнюсу шлялись наркоши, валялись в кустах алкаши, праздновал народ 8 Марта, праздновали хиппи первый день Казюкаса, люди пребывали во всех стадиях всевозможного расширения сознания и антиобщественного поведения – и только я, студентка полусвета, не успевшая к тому моменту даже выпить пива, была задержана и доставлена в тот день.
Милиционерам в отделении было скучно. Мое появление их развлекло. Я узнала, что сейчас пройду обследование на гинекологическом кресле на предмет наличия венерических заболеваний, а потом у меня будут брать анализ на наркотики (не уверена, что он тогда вообще существовал в природе). Изнасилованием, впрочем, не грозили.
Приехавшая в ночи однокурсница, которой удалось дозвониться, привезла паспорт и положила конец всему цирку. Меня выпустили на волю.
А на следующий день была ярмарка, красота, круговерть.
Ярмарка, красота, круговерть…
Перевезя на такси муфельную печку к Леве в Медведково, Тимошин немедленно занялся маркетингом и одновременно сразу производством.
Маркетинг был такой. Он позвонил мне и спросил, не знаю ли я, какой сейчас год.
– 1986-й, – послушно ответил я.
– Да нет! – досадливо поморщился он, и, хотя мы говорили по телефону, я прямо-таки ясно увидел это его выражение, оно было мне хорошо знакомо. – Ну это… зверь-то сейчас какой?
– По-моему, кролик, – сказал я. – Или заяц. Голубой, что ли? Черт, не помню.
– Цвет не имеет значения, – сурово ответил Тимошин и повесил трубку.
На самом деле это был год Зайца, причем голубого.
Лева вспоминал потом, что более страшных зайцев он в жизни никогда не видел. Тимошин где-то достал глину, но вскоре освоил и технику, которая называлась «соленое тесто». Берешь тесто, густо солишь, и в печь.
Кособокие и оскалившиеся зайцы тут же подверглись 12-часовому обжигу. Затем, уже аляповато покрашенные, они отправились в холщовую сумку, с которой Тимошин ходил всегда.
Лева поехал на вокзал за билетами, они были, разумеется, только в плацкартный вагон. Потом они купили бутылку коньяка и отправились в путь.
…Именно в этом вагоне им встретился экстрасенс.
Экстрасенс, назовем его Володя, или лучше Эдик, позвал их курить в тамбур и, будучи человеком скромным, просто рассказал им про необъятные возможности человеческого мозга.
Лева сходил за фляжкой, и они решили еще раз перекурить.
– Телекинез – это самое простое. Ну вот самое простое… – горячо сказал Эдик, пошатываясь в такт вагону. – Поверьте, ребята, я не шучу. Ну вот, чтоб вы понимали, даже я это могу. Даже я.
Пытаясь посмотреть на это давнее событие с двух сторон – глазами Левы и глазами Тимошина, – я пытаюсь уловить ту точку, где эти два взгляда сходятся. И что-то затягивающее есть в этой точке для меня.
Итак, они пошли внутрь вагона. Эдик порылся в куртке, достал коробку спичек, вынул их из коробки и положил пустую коробку на стол.
Тут нужны особые выразительные средства, возможно метафоры и синекдохи, но я скажу лишь, что поезд к ночи набрал большую скорость, в мерцающем свете ламп ночного света все вокруг немножко дрожало. И фокус был, конечно, не в том, чтобы показать, как коробка спичек, поставленная на ребро, падает на стол, – она могла упасть и просто так, вагон мотало и подбрасывало, фокус был именно в том, чтобы показать, как она встает!
…Однако экстрасенс проделал это несколько раз. Глаза у него были, как лупы, и он весь обливался потом, как будто поднимал штангу. Он поднял коробок спичек со столика несколько раз.
Леве стало немного страшно.
Он прекрасно понимал, что к обычным цирковым фокусам это отношения не имеет. Технику фокусов он хорошо знал, поскольку писал репризы для Союзгосцирка и даже Никулина видел лично, тот ласково ему покивал, когда Леву завели в кабинет, как нового автора. Нет, это были не фокусы. Лева верил в гипноз, но ведь тогда получалось, что тихий экстрасенс Эдик просто загипнотизировал их вдвоем с Тимошиным, и сейчас он их убьет, изнасилует или тупо ограбит.
Отберет голубых зайцев, например.
Неизвестно, чего Лева боялся больше, – поэтому он активно щипал себя за внутреннюю сторону руки, где кожа нежнее. Было больно.
Наконец Тимошин грубо спросил Эдика:
– А нахрен ты вообще нам все это показываешь?
Женщина с верхней полки подняла голову и заспанным голосом попросила говорить потише.
Эдик нахмурился, вежливо попрощался и пошел в свое купе.
Коробок остался лежать на столе.
…Тут я должен сказать, что в конце восьмидесятых годов в экстрасенсов, неопознанные летающие объекты (UFO), инопланетян, снежного человека и бермудский треугольник верили почти все. Даже люди с высшим образованием.
Но то, что спичечный коробок в этом сраном вагоне
Мир вокруг подошел к какому-то важному рубежу. Так сказать, к Рубикону. Эдик им просто это наглядно показал.
Среди моих друзей и знакомых тогда были будущие писатели, политологи, даже маги (каким был, например, Володя Котов, о котором речь пойдет позже) – но Тимошин даже среди них казался совершенно особой фигурой.
Такие люди есть в каждом поколении.
Вот что, например, пишет Валерий Попов об одном из друзей Сергея Довлатова:
Слегка особняком от всех стоял Валера Грубин. Самый ближний, повседневный – и самый загадочный друг Довлатова. Необыкновенный умница и эрудит, за глубокое знание древнегреческой литературы заслуживший прозвище Тетя Хлоя – при знакомстве произвел на меня очень странное впечатление. Большая голова, объемистая, как колокол, грудь, мощные руки. Он был чемпионом, кажется, по метанию молота, а кроме того – одним из светил философского факультета университета. При этом говорил как-то мало, тихо и невнятно, как бы ленясь вести разговор. Все могучие его знания и способности сводились на нет какой-то чуть заметной примесью абсурда, которая была в этом вроде бы воспитанном, серьезном человеке, никогда не повышающем голоса. Но – забыть, опоздать, по совершенно необъяснимым причинам не явиться вдруг на заседание кафедры, где решалась его судьба… такое он проделывал постоянно, без малейшего напряжения и мук, ничуть не переживая и не изменяясь в лице, как говорят в народе – «за милую душу». Когда его с отчаянием спрашивали, как же так – он спокойно отвечал что-нибудь вроде «знаете, забыл», или «ничего страшного, сделаю позже». Наверное, именно он наиболее полно и честно выполнял модную тогда в нашей жизни программу: «Маразм – лучшая форма протеста». Когда я его увидел, он, по-моему, уже растерял все, что могла бы ему дать наука, или спорт, или что-то еще, и работал на какой-то фантастической должности, не требующей никаких усилий и даже появления на рабочем месте… При этом он был ровен и спокоен в общении, вовсе не казался гулякой и разгильдяем, был серьезен и всегда сосредоточен на чем-то далеком, невидимом глазу…
О похожем на Грубина человеке из своего поколения, например, пишет в «Памятных записках» Давид Самойлов, это был его одноклассник – Борис Шахов, которого он запомнил так ярко, что даже через пятьдесят лет досконально вспомнил его любимые книги, привычки, особый облик. Но если Грубин – человек шестидесятых, то Борис Шахов, самойловский одноклассник – человек тридцатых. Их объединяет лишь одно – они потом
Такие люди, наверное, одарены не какими-то особыми талантами и способностями, а тем внутренним светом, который поражает, иногда даже ослепляет окружающих.
Странные, они словно очерчивают вокруг себя круг, в котором мы все должны жить.
Но главное, что их объединяет, – это неспособность или, скорее, невозможность приноровиться к внешнему, социальному, вообще к «чужому».
У таких персонажей в организме как будто отсутствует данная всем и каждому от природы способность обтекать жесткие углы жизни. У нас у всех есть эта пластичность, умение превращаться почти в воду, чтобы не столкнуться с чем-то очень жестким и не разбиться об него, способность, про которую мы сами ничего не понимаем, но она нас порой спасает. А такие люди, как Грубин или Шахов, они от природы твердые, в них нет вообще никакой жидкости, если понятно, о чем я говорю.
Наверное, таким человеком был и Тимошин.
Но если все эти «люди внутреннего огня», забытые герои были в воспоминаниях современников все-таки прежде всего несостоявшимися гениями, то Тимошин несостоявшимся гением не был, разве лишь в одном – он был очень увлечен идеей справедливости (или несправедливости).
Он жил с этим ощущением, и оно дрожало, пульсировало в нем ежесекундно, отнюдь не заглушаемое алкоголем, скорее наоборот.
В этом смысле он был, конечно, выразителем, как ни странно, главной идеи нашего поколения.
Идея была в том, что весь этот окружавший нас советский мир – вообще не жалко. Чем скорее он умрет, тем лучше. В нем для нас не было ни одной детали, которую хотелось бы бережно сохранить. Мы все жили с терпеливым и мрачным ожиданием конца этого света.
И мы дождались.
Казюкас был в марте – то есть, как мы понимаем теперь, это была не только ярмарка, но и карнавал. В ходу были шутовские колпаки, маски, в том числе жуткие – какие-то козлы, пугавшие всех настоящей вонючей козлиной шерстью. Люди продавали горшки, деревянные бусы, шапки, шерстяные варежки, девушки из литовских деревень с интересом смотрели на молодых московских парней.
Это, впрочем, раздражало других молодых парней, литовских – предание сохранило память о «битве при Казюкасе», когда на москвичей напали местные гопники, на самом деле никакие не гопники, а просто литовцы, рабочие ребята, которым, как говорил мне Тимошин, надоел «весь этот выебон», в ход пошли палки, кастеты, и тогда толпе хиппи пришлось быстро спасаться в православном монастыре, и, кстати, попы их приняли, закрыли ворота, литовцы поорали с полчаса да и разошлись.
А Казюкас продолжался.
…Кстати, как тогда выглядели хиппи?
Глупо думать, что они одевались в джинсу (как показывают сейчас в сериалах, изображающих советскую жизнь), – отнюдь. Джинсы за двести рублей (то есть за мою месячную зарплату в «Вожатом»), купленные на Беговой возле магазина «Березка», тогда были как раз буржуазной роскошью. Их берегли для праздника и выхода в свет. У хиппи же вся жизнь была праздник и выход в свет, поэтому одевались они несколько иначе. В ходу были перешитые бабушкины вещи, всякое народное творчество – мешковатые платья, длинные юбки черт знает из какого материала, плащи на пять размеров больше, старые армейские шинели, шляпы тридцатых-пятидесятых годов, мужские пиджаки, прошитые цветной ниткой, да господи, они одевались как клоуны.
Именно за эту невыносимо вызывающую одежду их и били гопники: нормальные люди так не выглядят, а ненормальным не место среди нормальных.
Очень часто хиппи покупали все это рванье на Тишинском рынке. Это была знаменитая московская барахолка, и если в послевоенные годы вся Москва, любая ее площадь могла быть барахолкой, то есть ярмаркой старья, то к семидесятым годам осталась одна – вот эта. Здесь можно было купить все, что надо городскому клоуну, – мягкие хлопковые штаны в крупную клетку, отстирать и перешить которые было несложно, фуражки без звездочек, свитера с заплатами, кожаные ремни, сумки. Например, если девушка, ехавшая на Казюкас, покупала здесь кожаную куртку за десять рублей, всю в царапинах и разрезах, принадлежавшую когда-то какому-нибудь летчику или чекисту, это была удача. На Белорусском вокзале ее уже было видно издалека, в этой куртке или в старой солдатской шинели и клешах, в грубых мужских ботинках – к ней уже радостно спешил милиционер, чтобы проверить документы. Одевались, конечно, и гораздо скромнее: мешковатые юбки, куртка поверх платья, чтобы не привлекать внимания, – но опытный глаз все равно видел и ксивник на шее, и фенечки на запястьях, и ожерелье из пуговиц, и фуражку без кокарды.
Тимошин относился к хиппи очень плохо.
– Да ты что, я ими вообще брезгую, – сурово говорил он мне. – Не моются, спят черте где, пахнут плохо. Могут украсть что-нибудь. Ну их…
…Сам я к хипповской «системе» никогда не принадлежал. Знакомых у меня там тоже не было, кроме Умки. К словам Тимошина я относился с предубеждением – хиппи казались мне самой прогрессивной частью нашей молодежи.
Но спорить я не хотел.
Между тем именно там, на Казюкасе, Тимошину пришлось отдуваться за всех хиппи перед литовцами – когда они с Левой зашли в пивную, чтобы выпить местного пива (думаю, что холодного, простого, а не местного горячего), чересчур громкий голос Тимошина кому-то не понравился, а может, он сказал что-то про саму ярмарку, что цены слишком высокие, что мостовая грязная или что-то в этом роде. Леву с Тимошиным сразу обступила толпа литовцев, «и я понял, что нас сейчас жестоко отделают… – вспоминал потом Лева. – Но выхода не было. Мы стояли спина к спине и мрачно ждали, как вдруг от толпы отделился один человек, встал вместе с нами и громко сказал: ну ладно, тогда бейте и меня!».
Это вдруг почему-то отрезвило местных, и они отступили.
Вся эта история была довольно типичной для Тимошина.
– Однажды, – рассказал мне Лева, – он ехал ко мне домой на день рождения, второго ноября. Мы сидели на кухне, закуски уже стояли на столе, я купил водки, и вдруг звонит Тимошин и говорит: «Лева, извини, я тут немного задерживаюсь, тут какие-то мудаки к девушке пристают, я должен немного разобраться, извини…» Потом он позвонил с другой станции метро, из телефона-автомата, потом еще с другой, и еще… То есть он проезжал одну остановку, выходил, дрался, потом опять выходил, опять дрался и так далее.
Потом примерно через час все-таки приехал. Весь в крови, брюки грязные, но вид довольный.
Хорошо представляю себе, как Тимошин нависает над группой гогочущих подростков, которые прицепились к какой-то девчонке, как выволакивает их на перрон, как они всей толпой начинают его бить, как к ним подбегают милиционеры и задерживают Тимошина, это же он «первый начал», волокут его по перрону, заламывают руки, он исхитряется и начинает их бить в ответ, подростки смываются, и только девушка бежит за милиционерами и, плача, умоляет их отпустить Тимошина.
Мы сидели и продолжали говорить о Тимошине. В буфете Центральной республиканской детской библиотеки.
– Ты еще пирожное не доел, – вежливо сказал Лева.
– А, ну да… – ответил я. – Задумался немного.
– Вот понимаешь, – сказал Лева, допивая воду из своей бутылочки, – если бы он здесь оказался, он бы и тут с кем-нибудь сцепился, я в этом просто уверен…
В изумлении я оглянулся – вокруг были малыши, которых безжалостные родители, в основном мамаши тридцать плюс, привели на книжную ярмарку, с кем тут можно было сцепиться, интересно?
Но я вспомнил, как взял детский стульчик (тут были только детские столы и стульчики) и переставил за наш стол, как пролез без очереди, чтобы быстро взять свой кофе, салат, пирожное и бутерброд, мне все пробили моментально, пока малыши мучились с выбором чупа-чупса.
…Ну да, наверное, он сцепился бы со мной. Больше тут было не с кем.
В 1987 году я работал в «Комсомольской правде», уже во второй раз, и мне нужна была
Я приехал в эту Немчиновку. Инвалид спал в соседней комнате, жутко пахло лекарствами и старостью, она кормила меня на кухне супом из тушенки или из каких-то еще мясных волокон, – помню хорошо этот вкус, вкус беды, вкус сиротства и безнадежности. Она еще с тревогой спросила меня: что, невкусно? И болезненно поморщилась, когда поняла, что невкусно.
Нина Павловна говорила мне, что приехала в Москву, начитавшись статей в «Литературке», «Комсомолке» и других газетах, перечисляла знакомые мне фамилии: Щекочихин, Рубинов, Ваксберг.
Борьба за справедливость или восстановление справедливости была тогда в полном разгаре.
Я о ней написал, надеясь, что это Нине Павловне как-то поможет, но написал главным образом не о ее судьбе (что, наверное, и было моей ошибкой) – а о том, что этой жаждой справедливости тогда были охвачены многие, можно сказать, охвачена вся страна. На Красной площади раскинулся целый палаточный городок, там люди ночевали, жили неделями, о них снимали репортажи для программы «Время», они вывешивали плакаты о своих требованиях, в основном у них были конкретные претензии – у кого-то неправильно посадили мужа, кому-то не дали инвалидность, кому-то квартиру, тут было очень много жалоб, много претензий, городок на Красной площади все рос и рос, людей в нем прибывало, такое, наверное, случилось впервые за всю историю страны – может быть, в первый и в последний раз, милиция с ними ничего не делала, просто поставила оцепление, и все.
Мне за статью дали там какую-то премию, кажется десять рублей, на летучке похвалили, я начал думать над следующим очерком, а потом опять позвонила Нина Павловна и пришла в редакцию.
– Ну как же так… – сказала она. – Ведь ничего же не изменилось. Мои просьбы игнорируют. Я всюду приношу вашу статью – они смеются. Или отписываются бумажками. Вы должны что-то сделать.
– Ну а что я должен сделать?
– Не знаю, – печально ответила она. – Вы же журналист. Сделайте что-нибудь. Вы должны.
Потом она приходила еще несколько раз – в те места, где я работал. И долго, тяжело говорила со мной. Разговор она начинала так: вот, я поверила в перестройку, я читала в «Литературной газете» статьи: Рубинова, Ваксберга, Щекочихина…
Теперь, говорила она мне, просьба у меня совсем простая – пусть пропишут в Москве. Мне больше ничего не надо. Чтобы найти нормальную работу, чтобы дочка училась в школе, чтобы не на птичьих правах. Я понимаю, что меня уже на восстановят на работе в родном городе. Но хотя бы вот это…
– Хорошо, – говорил я. – Давайте я напишу письмо. Кому?
– Да нет, – говорила она горько, – вы должны
И в какой-то мере она была права. Просто это было не в моих силах.
В середине девяностых я частенько ездил в Переделкино, чтобы там поработать несколько дней в доме творчества (тогда он представлял собой довольно унылое место) – и в электричке с Киевского вокзала, когда начинался бесконечный поток продавцов разной мелочи, частенько видел Нину Павловну: она предлагала пассажирам воду, пирожки, иногда газеты. Она проходила мимо меня между рядами.
…И я видел, что и она меня видит, хотя делает вид, что не видит, я краснел и отворачивался к окну.
Сказать друг другу нам было нечего.
В общем, мир вокруг подошел к какому-то важному рубежу, как уже было сказано. У меня тоже было такое ощущение. Там, на Казюкасе, Лева и Тимошин увидели то, чего в принципе не могло быть. И это ощущение постепенно разливалось в воздухе.
У меня (верней, у моей мамы) сохранилась в книжном шкафу такая книжечка, она называется «Для вас, ребята!» (репертуарно-тематический сборник, издательство «Советская Россия», 1986-й). На книжечке есть дарственная надпись, так сказать, автограф автора: «Дорогой мамочке, воспитателю журналистов и литераторов, свой “первый блин” (может не последний?)».
Я подарил брошюру маме 16 марта – наверное, не нашел лучшего подарка на 8-е, на «международный женский день». А может, и не в этом дело, просто для меня любая книжка с моей фамилией в тот период была важна.
В сборнике есть инсценировка повести «Кондуит и Швамбрания» Льва Кассиля, стихи Игоря Шкляревского «Ленин в Шушенском», и, конечно, сценарии для агитбригады. Все это мне рекомендовали в издательстве, я же добавил туда несколько своих – написанных мной или заказанных авторам – текстов. Тексты были такие.
Сценарий «ТВТ, или Товарищество воинствующих техников».
«…Тут появляются все остальные наши герои – Яша, Стась, Соня, Леня, Боря, Андрейка. Они носятся по сцене, а в руках у них портфели с оторванными ручками, поломанные утюги, рубашки с оторванными пуговицами, дырявые чулки… И мы слышим крики: “Помогите! Почините! Зашейте! Заштопайте!”
Называлась эта пьеса – «представление-буфф по одноименной повести Янки Мавра».
Что это был за такой Янка Мавр, я так и не узнал. Может быть, это был какой-то выдуманный писатель. Вся эта фигня была, как мне показалось, легкой, ироничной, чувствовалась дистанция между «нашим» современным взглядом и чугунной мифологией 30-х годов. Чугунной и героической. Я решил печатать. Это все написал мой друг К.
Если мой друг К. легко оперировал культурными символами прежних лет, то я попытался привнести в свой сценарий «дыхание современности». Взял газетные вырезки, подборки подростковых писем, долго над ними корпел. Получилось не очень.
«
Но если на газетной полосе, рядом с постановлениями ЦК ВЛКСМ, суровыми тассовками о международном положении, статьями отдела пропаганды о том, как правильно готовиться к очередному съезду КПСС, – весь этот «школьный наив», моральные искания старшеклассников смотрелись еще как-то свежо, то в структуре сценария, разыгранный по ролям, этот «советский гуманизм» был просто ужасен. «Советский гуманизм», я это еще плохо понимал тогда, вдруг как-то переворачивался в словесной воде – как переворачивается рыба – и оказывался мутным, склизким и бесформенным. Самое главное – бесформенным. Меня еще мучила моя неспособность к пониманию законов драматургии, хотя я знал, что тут нужен какой-то конфликт, «развитие», какие-то характеры, но никак не мог понять, как же все это делается.
«Я знаю, что Ленин еще в гимназии задумывался над судьбами народов, что Маяковский в нашем возрасте ушел в революцию… И таких примеров сознательной борьбы юных можно привести много. Сейчас другое время. Но я был бы счастлив, если с гранатой или саблей я мог открыто бороться против открытых врагов».
Так писали реальные дети в восьмидесятые годы прошлого века.
Когда я попытался собрать вместе все эти письма, которые (каждое по отдельности) казалось нам в «Алом парусе» и наивным, и искренним, и милым, я просто ужаснулся. Гуманизм не помогал. Ни советский, никакой. А может быть, все дело было просто в моей бездарности?
…А вот в «Вожатом» меня не покидало чувство странного восторга. Впервые я чувствовал себя в совершенно несвойственной мне роли веселого обманщика. Я занимался тем, чем в принципе не мог, не имел права заниматься. И все время ждал разоблачения, словно мальчик в повести «Принц и нищий».
Но пока меня не разоблачили – я давал подзаработать своим друзьям. В том числе и Тимошину. И Леве.
Коллекция Вожатого Васи.
Помните? В прошлом выпуске мы объявили конкурс на лучшую коллекцию смешных фраз, которые придумывают наши воспитанники. Первым откликнулся и прислал в редакцию несколько детских наблюдений о цирке и цирковых артистах учитель из Свердловской области Сергей Иванов. Дети верят цирку и любят цирк, последний старается отвечать им взаимностью. Им хорошо друг с другом, потому что у них много общего. (Дальше шли «смешные фразы»).
– Тигр зарычал, и укротитель встал на задние лапы.
– Очень понравился номер со зверями, особенно когда лиса подбежала к зайцу, а заяц отбивался ушами.
– Хочу стать джигитом, только вот голос у меня тихий.
– Буду цирковым силачом. Только гири у меня нет, тренируюсь пока на макулатуре.
– Больше всего в цирке мне понравилась газировка и мороженое.
Ну и так далее.
До меня на этой должности работала некая Ирина Николаевна М., лет тридцать работала, пока не ушла на пенсию. Она знала буквально всех в литературном мире Москвы. Чуть ли не Вознесенского она печатала в «Вожатом» (а уж Давида Самойлова точно). Так вот, она и была создателем этого «отдела эстетического воспитания» в том виде, в каком он достался мне. Он был ее жизнью, ее детищем. И если этот созданный ею «целый мир» вдруг доверили мне, «мальчику с печатью» – тут что-то было не так.
Я вообще понятия не имел, зачем я тут нахожусь. Это был какой-то абсурд.
Ну не мог такой человек, как я, или такой человек, как Тимошин, работать в отделе эстетического воспитания журнала ЦК ВЛКСМ. Этого в принципе не могло быть. Но оно было.
Мир, короче, подступал к какой-то роковой черте.
На Аргуновскую улицу (куда Тимошин принес свой витраж) мы переехали в 1987 году из Чертанова, где у нас была комната в двухкомнатной квартире на Днепропетровской улице.
Сосед был старше меня раза в два, с сухим желчным лицом, довольно красивым, ну то есть на тот момент, по моим понятиям, ему было около пятидесяти (скорее, лет сорок пять). Звали его Олег. Женат он был на молодой девахе, высокой и тощей, из Кургана или из Кемерова, я не помню, в общем, из какого-то города, где я никогда не был. И еще у него была собака сенбернар.
Когда мы в первый раз позвонили в дверь, держа в руках ордер на вселение, собака выбежала в коридор и наделала лужу от страха. Мне было странно, что такая огромная собака от страха писается. Тогда еще у меня не было собаки. И я этого не понимал.
Олег был немного специфическим человеком. Вел он себя в целом аккуратно, но всячески подчеркивал, что ни в чем ограничивать себя не будет. В коммуналке он оказался из-за развода с предыдущей женой. Она развелась и комнату у него отобрала, отсудила. Теперь в ней жили мы.
…Однажды молодая сожительница Олега решила отмыть кастрюли дочиста. Новым чистящим порошком. Они тогда только появились в продаже. Короче, Олег увидел коробку с порошком и страшно разорался.
– Вот я думаю, что за привкус такой! Ты что, с ума сошла, дура! Это ж химия, жуткая вещь! Это же болезнь, рак!
Мы с Асей напряглись.
– Не смей этого делать! – орал Олег на кухне. – Поняла, дрянь? Песком, песком три!
Ночью сожительница решила загладить свою вину. Из комнаты Олега некоторое время доносились сладкие стоны любви, причем, как мне показалось, немного наигранные (хотя что я тогда в этом понимал).
Все было не очень приятно, а утром – наступила суббота – Ася послала меня сказать, что надо вести себя потише.
Тут Олег опять разорался.
– Я в своем доме нахожусь, понятно? Я вас сюда не звал, понятно? И вообще, у меня справка есть, я инвалид по психическому здоровью, и мне ничего не будет…
Я тогда еще не знал, что это такая блатная присказка, дурацкая и совершенно ничего не означающая.
Впрочем, мне эти его крики показались какими-то наигранными. Кричал Олег странно, глядя куда-то вбок, скорее даже в окно, а не мне в глаза. Я тоже зачем-то туда выглянул, в окно.
Но было неприятно.
Конечно, мы пытались разговаривать, общаться, Олег как-то сразу понял, что передавать сообщения Асе лучше через меня.
Однажды, это было девятого мая, мы сидели за нашим столом, отмечали праздник (то есть мы пригласили Олега с девушкой как бы в гости), и Олег сказал:
– А знаете, я ведь хорошо знал Володю Высоцкого.
Девушка посмотрела на него с обожанием.
– Да, я его хорошо знал, – повторил Олег басом, сурово поглаживая бороду. – Сейчас пойду его матери позвоню.
Он действительно встал, вышел в коридор, у нас был общий с ними телефон на тумбочке, мы за него платили совместно, пополам, и стал говорить тихим, слегка заискивающим голосом.
– Нина Максимовна, здравствуйте, с праздником вас! – говорил Олег в коридоре. – С праздником, говорю, Девятого мая! Это я, Олег… Ну, друг Володи, художник, помните меня? Ну как вы? Я говорю, как вы?
…Мне стало неудобно.
Впрочем, я не стал хуже относиться к Олегу, такой уж он был человек. Да и мало ли чего не бывает в городе Москве. Друзей у Высоцкого было много, полстраны.
В тот самый день к Олегу в гости пришел некий дядя Леша, с бакенбардами по тогдашней моде. И тоже сел с нами за стол.
Олег торжественно представил его:
– Вот знакомьтесь, друзья, это дядя Леша, легендарная личность нашего двора.
Мы сидели в нашей комнате за круглым столом. Скатерть с бахромой, над столом – большой матерчатый абажур.
На столе были закуски: селедка, картошка, квашеная капуста. Может, даже шпроты.
Я посмотрел на «легендарного дядю Лешу» с бакенбардами по тогдашней моде внимательно. И мне вдруг стало не по себе. Впервые в жизни я увидел так близко – до прозрачности, до какого-то сияния над головой – упившегося человека. Он смотрел прямо, ничего не говорил и, как показалось мне, вообще ничего не понимал. Олег налил ему полстакана водки, и человек с бакенбардами выпил и занюхал хлебушком. К еде он не притронулся.
Я встал и в какой-то паузе вышел на балкон. Передо мной простирался огромный Битцевский лес.
Внизу виднелось белое здание школы, а чуть поодаль – психоневрологический интернат. Над деревьями с молодой листвой ласково плескалось небо.
Если что и было хорошего здесь, в Чертанове, – так это именно небо.
Я склонился через перила и посмотрел вниз во двор.
Ну и ладно, подумал я. Какая разница.
…Когда мы приехали на Днепропетровскую в тот первый раз с ознакомительным визитом, Олег сразу стал выносить свои вещи из второй большой комнаты. Теперь она стала нашей.
Это были какие-то фотографии в рамках, прислоненные к стене, поделки из дерева, плетеные макраме. На балконе были другие его вещи: деревянные обрезки, гайки, даже небольшие листы железа, – видимо, там Олег мастерил с помощью верстака, пилы, рубанка и других своих инструментов.
А через год, когда мы с Асей жили уже в другой коммуналке (ее обменяли Асины родители) – он нам вдруг позвонил и сообщил, что комнату он освобождает, потому что ему неожиданно дали отдельную квартиру. «Так что вы учтите», – сухо сказал Олег и попрощался навсегда. Мы немного подумали, приехали в Чертаново. Открыли дверь своим ключом.
Теперь никакого соседа не было, вторая комната пока стояла пустая, и мы начали обживать квартиру на Днепропетровской заново.
…Да, если что и было хорошего здесь, в Чертанове, – так это небо.
Небо простиралось над этим советским пейзажем, бесконечностью бетонных кварталов, пустырей, кривых заборов.
Что-то эпическое даже было в масштабах этого пейзажа. Я тогда впервые, можно сказать, все это увидел вблизи. До этого Москва казалась мне каким-то другим городом, более беспорядочным и домашним, что ли.
В Чертанове всюду было далеко, и пешком, и на автобусе. Например, ехать от метро «Каховская» до нас можно было и двадцать минут, и полчаса, и сорок, как повезет. Чертановская улица неизвестно где кончалась, и непонятно где начиналась, как река Енисей, и текла ниоткуда в никуда, уставленная по бокам рядами девятиэтажных коробок. (Сейчас это уже «старый московский район», как пишут люди.)
На Чертановской находились разные важные учреждения – например, поликлиника и женская консультация, куда потом ходила беременная Ася, «дом быта» (химчистка, металлоремонт, ремонт обуви и прочие хорошие вещи), продуктовый, где, я хорошо это помню, часто продавался единственный вид сыра – советский рокфор, причем совсем неплохой, с синей плесенью. Но его почему-то никто не брал вообще, а «костромского» и «советского» никогда не было, и я специально ездил за не нужным никому рокфором на трамвае или автобусе, за пять остановок. По-моему, Ася делала из него какой-то салат с грецкими орехами.
Автобусы шли в час пик переполненные, и люди внутри, прижатые к мутным окнам, выглядели довольно грустно. Эти автобусы, освещенные слабым полусветом, как некие мрачные ковчеги, передвигались по улицам, оставляя за собой вонючий запах бензина.
Тут, на Чертановской, была наша «цивилизация», а вот сразу за первой линией домов с магазинами и учреждениями начинались совсем уж одинаковые дворы.
Своеобразие, впрочем, где-то тоже присутствовало: вдруг встречалась зеленая голубятня – сложная конструкция из дощатого домика и железной клетки, внутри могли быть и голуби, и кролики, и даже петухи; спортивная площадка, ярко освещенная зимним вечером, таинственно влекла к себе синим неровным льдом – тут зимой под большими лампами ездили на коньках девочки или гоняли шайбу мальчики с раскрасневшимися щеками и истошными голосами. Но в целом это были бесконечные ровно расставленные по земле бетонные коробки, и больше ничего – даже деревья не везде еще выросли.
Весь этот район – от Чертановской до улицы Красного Маяка – когда-то строился, как говорили, «для ЗиЛа», то есть для Завода имени Лихачева, производившего грузовые автомобили и еще – малой серией – автомобили «для начальства»: бронированные лимузины, в которых ездили Брежнев, Андропов, Горбачев, Ельцин и другие наши высокие руководители.
Завод этот потом Лужков закрыл.
Меня всегда поражало, почему людей выселяли из общежитий, бараков, чтобы, по идее, переселить их в другие, более человеческие условия, и строили для них вот эти бетонные корпуса. То есть, по сути, переселяли в другие казармы, но огромные, циклопические, потусторонние, из которых уж точно было никуда не выбраться – они должны были стоять тут веками.
Потом я перестал этому удивляться, как-то все улеглось, утряслось, я понял, что есть другие, куда более весомые причины для страдания о человечестве. Это было все же
И все же привыкнуть к Чертанову я почему-то никак не мог.
Куда бы я ни шел – всюду передо мной возникали «картины народной жизни». Всюду был какой-то пугавший меня эпос.
В универсаме ошалевшие люди набрасывались на лотки, куда продавцы выкидывали с грохотом синие тушки куриц, куски мороженого хека, какую-то почерневшую от мороза капусту, подло пихая друг друга и громко шипя… Возле шаткого пивного ларька люди стояли на изнуряющей жаре по часу, по два, в ожидании, что в трехлитровый бидон или трехлитровую стеклянную банку из-под сока нальют разбавленного пива, в прачечной, куда я таскал тюки с бельем и «подшивал метки», если они были плохо пришиты, нужно было сидеть минут по сорок в жуткой духоте, и всюду ощущался этот масштаб «советского проекта», как потом его определили, – ничего маленького и замкнутого на себе тут не было. Все было какое-то тревожно открытое и распахнутое до горизонта.
Везде стоял надо мной этот неразличимый хор народных голосов, лишь иногда проявленный наиболее зычными нотами.
То есть я никогда прежде не чувствовал себя настолько «внутри хора», даже когда просто выходил на улицу.
Вокруг меня как будто постоянно звучал этот народный хор, или, может, это мне только казалось? Но я-то его слышал.
…Но, с другой стороны, много чего тут было, на Днепропетровской, 32, что и представить я себе не мог в прежние времена – например, заснувшего после праздника Пашу Г., старшего корреспондента отдела научной и студенческой молодежи, мы его выносили в ту «нелегальную комнату», которую освободил Олег, прямо в кресле, хохоча шепотом, чтобы не разбудить. Паша утром бодро встал, отказался от кофе и помчался на работу в отдел. Я помню, как мы отмечали день рождения любимого Окуджавы, за нашим круглым столом, под низким огромным абажуром (навечно сохранились прекрасные фотографии Феклистова): Фурман, Врубель, Женя Двоскина, я, Ася, Морозов, покойная Ира Горбачева, мы пели (я пел) его грустные песни, от которых у меня всегда сжималось сердце, Врубель недовольно кривился, он терпеть не мог «все это КСП», да, было хорошо, а перед этим долго бродили по Арбату, не зная в точности, где дом Окуджавы (а теперь там и памятник, и мемориальная доска), и я, как представитель редакции всесоюзной газеты, сжимал в кармане его телефон, записанный на бумажке, потом пересилил страх, зашел в телефонную будку, стрельнув у товарищей двушку, набрал его домашний номер. Он жил тогда в Безбожном переулке.
Окуджава не подошел. А что я ему хотел сказать? Не знаю.
…Первыми сюда, наверное, стали приходить Врубели.
Врубели потянули за собой и других удивительных персонажей: например, так попал к нам Володя Котов. Внешне он был похож на француза д’артаньяновских времен – совсем прозрачные глаза, под высоким лбом высоко поднятые брови, жесткие черные волосы и какие-то дворянские усы строгой красоты – но сам по себе он был полностью «деклассированный элемент», практически нигде и никогда не работал, изучал Кастанеду и других эзотериков и вел такие рукописные тетради, в которых участвовали все его друзья, художники и литераторы. Тетради назывались «флекс-сборники» и были важной частью московской подпольной культуры, я это сразу понял, как только взял их в руки.
Важно то, что флекс-сборники были принципиально незаконченными, то есть каждый брал тетрадь, чтобы дописать или дорисовать туда что-то, как будто это был школьный «девичий альбом», но в том-то и дело, что странные рисунки Котова (ну это были, например, изысканные лабиринты или узоры, похожие на «китайские гравюры»), или его тексты об увиденных снах или о другой «прикладной магии», дневниковые записи – все это было совершенно не похожим ни на что. Все скреплял «флекс-стиль»: рисунки шариковой ручкой, густо заштрихованные изображения, некая паутина смыслов, возникавшая сама по себе.
Я ничего туда не мог написать. Но флекс-сборники, конечно, казались мне драгоценными – писавший статьи в «Комсомольскую правду» или в журнал «Вожатый», я был поражен и вдохновлен тем, что участвую, пусть и косвенно, в таких фантастических затеях.
Для Володи Котова это новое знакомство – то есть со мной, членом редколлегии журнала «Вожатый», – в свою очередь, было слегка экзотическим, помню, как он однажды кому-то из моих друзей сказал (а мне потом передали, конечно), что у меня «яйца сквозь штаны просвечивают», что он тогда имел в виду, я не знаю, но, наверное, мой предполагавшийся им жизненный цинизм и практицизм был несколько переоценен.
Он смотрел на нас прозрачными, ясными, серыми глазами, как бы вбирая в себя весь этот круг людей, вбирая их в свой фокус зрения, в круг понимания, – как бы пытался найти общий смысл наших встреч. Вина и водки Котов на наших встречах не пил вообще.
А если вдруг пил, то случалось всякое. Однажды он шел с нашими общими друзьями по улице, полил сильный дождь. Котов вдруг скинул с себя всю мокрую одежду и полез на фонарный столб абсолютно голый (он, кстати, был физически очень сильным человеком). Он лез просто на руках и добрался до самого верха, крича оттуда что-то неразборчивое. Набежали милиционеры.
…На Днепропетровской, одним словом, быстро сложилось «общество». Однажды Врубель привел с собой художника-концептуалиста Свена Гундлаха, совершенно мне незнакомого человека, державшегося немного официально, и Свен вдруг спросил меня, не знаю ли я людей, которым нужна мебель с авторской инкрустацией («Но только это дорого», – гордо предупредил он). И я совершенно не удивился.
Людей, которые могли бы заинтересоваться мебелью с инкрустацией, среди нас не было, но посыл был мне понятен – мы с Асей в Чертанове устроили «салон»!
Это был именно не интеллектуальный кружок, в котором бы изучали «идеи молодого Маркса», эзотерические басни Кастанеды, или, скажем, «творческое наследие М. Бахтина», или пытались бы выпускать самиздатский альманах, или печатали листовки, – нет, как раз к нам сюда приходили представители самых разных кружков, «общин», коммун и сообществ, чтобы просто посидеть и выпить сухого вина. Никто из нас тогда не пил водку, это был слишком «народный» напиток. Для того чтобы пить водку, нужно было быть уже старым, много пожившим человеком, прошедшим ссылку, лагеря, психлечебницу и так далее.
И вино тогда продавали очень плохое, поэтому мы часто варили глинтвейн – две бутылки красного, лимон, сахар, корица, лавровый лист. Однажды я никак не мог открыть пачку сахара, стоя над кастрюлей, и тогда Гундлах (хотя Ася говорит, что это был совершенно другой молодой человек, которого она ни до ни после потом не видела) взял у меня из рук эту пачку и сказал: «Все гораздо проще». И просто опустил всю пачку, вместе с оберточной бумагой, в кипящую кастрюлю.
…Тимошин не входил в эту мою компанию. Но именно он перевозил нас с Днепропетровской улицы на Аргуновскую, когда мы получили отдельную квартиру. Он переносил нашу старую мебель: книжные полки, раскладной диванчик, детскую коляску, платяной шкаф пятидесятых годов с зеркалом, круглый стол, люстры и светильники, кухонные табуретки (кухню мы потом купили новую, но что-то и с собой взяли), а также «архив» в картонных ящиках. Там были рукописи, какие-то письма, но не только.
Конечно, главной частью перевозимого с Днепропетровской улицы архива были материалы фотовыставки «10 лет Комбригу».
Как я уже говорил, сначала на Днепропетровскую к нам начали приходить просто гости, потом гости «из разных сфер», из разных московских кружков, потом меня обуял какой-то «творческий раж», или, как сказали бы сейчас, «жажда проекта». Не знаю, почему меня всю жизнь обуревают эти совершенно бессмысленные и ненужные идеи.
Возможно, первой такой идеей была выставка «10 лет Комбригу».
«Комбригом» когда-то назывался клуб при редакции «Комсомольской правды», куда мы ходили в конце семидесятых годов. Это было связано с Соловейчиком, «коммунарской методикой», «педагогами-новаторами».
История «Комбрига» в виде отдельной статьи попала даже в сборник «История левых движений в СССР».
Порожденный нами тогда вал самиздата – какой-то внутренней переписки, дневников, «манифестов», литературных опытов, проектов построения идеальной структуры (структуры чего? – я бы и сейчас не смог ответить на этот вопрос) – свидетельствует о том, что мы буквально рвались в какое-то свое будущее, ощущая его очень остро, как неизбежную, почти уже зримую реальность. Клуб создавал удобную почву для этого и для многого другого – первых любовей, страстных дружб, откровенных признаний, решительных поступков и так далее.
Все это, бережно сохраненное, разложенное по папочкам, скрепленное и надежно подшитое, хранилось у Фурмана дома.
Мой архив, в отличие от фурмановского, отличался полной бессмысленностью и в какой-то мере пригодился только сейчас. Но мы все равно бережно перевозили его с Днепропетровской на Аргуновскую и потом дальше.
В несколько сокращенном виде этот архив и сейчас со мной.
…В общем, в 1984 году мы решили отмечать десятилетие клуба. За оформление выставки взялась Женя Двоскина и предложила изумительно красивое решение. В нашей пустой «нелегальной» комнате (потом там поставили детскую кроватку) появились свисающие с потолка кубы – из ватманской белой бумаги, склеенные таким образом, чтобы можно было заглядывать внутрь, кубы представляли собой мозаику из записок, писем, фотографий и прочего.
Кубы крепились к выкрашенным рейкам, которые Врубель приладил к потолку.
Фотографий у нас тогда было довольно мало. Еще не было мобильных телефонов, цифровых снимков, и даже если фотокамера у кого-то имелась, необходима была еще целая «лаборатория», то есть темная комната с проявочными ванночками, проявителями и закрепителями, красным фонарем и проволокой, на которую с помощью прищепок развешивались сохнущие снимки, но главное – желание всем этим заниматься. Камера у Морозова была, дедовская, иностранная. Иногда снимки делали и другие люди, но все равно их было крайне мало.
Не было и самой привычки непрерывно фиксировать реальность, она появилась много позже.
Короче говоря, нами было склеено два или три бумажных куба, в которых размещались десятки замечательных артефактов.
Выставка, таким образом, ждала своего открытия в «нелегальной» комнате, покрываясь пылью, некоторые кубы я потом снял, чтобы не задевать их головой (ведь комната использовалась и в других целях, особенно когда родился Митя). Наконец, мы с Асей получили квартиру, и я начал срочно упаковывать всю эту «выставку» в мятые картонные ящики, купленные в продмагах. Красивые ватманские кубы, в висячем положении – по крайней мере, первое время – вызывавшие восхищение своим изяществом, в сложенном виде оказались пыльной бумагой, на которую были наклеены фотоотпечатки и листочки, заполненные нервным подростковым почерком. Увозя все это на Аргуновскую, я уже не верил, что это когда-нибудь нам пригодится.
Именно так – по одной из версий – пропала часть архива Фурмана. Я взял ее «для выставки» и не отдал.
…И все же хочется понять, вот сейчас – через сорок почти лет – что же именно мы хотели показать на этой выставке «10 лет Комбригу», и главное – кому? Ответ на последний вопрос будет несколько размытым – принципы «домашней выставки», или «домашней галереи», уже давно существовали, это было у нонконформистов начиная с шестидесятых, потом это подхватили умные головы типа Д. А. Пригова, и в общем и целом мы об этом знали. Но, конечно, уже на старте этой затеи было понятно: показывать что-то глубоко интимное, личное, непонятное и не конвертируемое в мир других людей – было глупой затеей. Ну хорошо, даже если отбросить эти тонкости и предположить, что все десять кубов были бы Двоскиной созданы и гости приглашены, – что именно мы хотели тогда показать?
Если подходить объективно и сухо, главными событиями из жизни «Комбрига» были бы такие: «провели сбор в 73-й школе», «выехали с шефской поездкой в колонию для девочек в Тутаеве», ну и так далее – то есть вещи, имевшие место в реальности. Для нас же событиями были вещи совсем другого ряда – какой-то ночной разговор, какая-то ссора на почве идейных разногласий или, наоборот, примирение – словом, что-то очень субъективное. Для своей книги Фурман сделал целый каталог таких событий, и поскольку от выставки «10 лет Комбригу» ничего не осталось, пожалуй, я процитирую здесь эту его личную хронологию.
Возьмем 1982 год. Здесь очевидно, что прочитанные книги играют не менее важную роль, чем разговоры, а разговоры – более важную, чем «внешние события». По сути, это жизнь в подполье, о которой никто ничего не знает.
Сб. «Театральное пространство»
Рождение маленького Морозова
Диссертация Шапошника – уточнить
Поездка в Юрмалу с Женей, А. М. и Якишем с Юлей
(
Замысел «архиреакционной философии исторического события»
А. М. поступает на философский факультет
Гостевание А. М. (?)
Список приближающихся книг (
«Стулья» Ионеско (
Визит с А. М. к Оле Кольцовой
Рубинштейн «Человек и мир»
Попытка начать «ПРИНЦИП УЧАСТИЯ» (
«Поэтика Зощенко» Чудаковой
Статья Крымовой о Высоцком
Кризис «красного» сознания в результате работы над Высоцким
Спор Сенкевича с А. М.: «Сознания не существует!»
Пропп
Крымова «Яхонтов»
У Якиша на Бронной Милана Минаева
Развод О. М. с Тубельским – уточнить
Борьба с «эстетизмом» А. М.
Поездка в Пущино (Мариничева уже потусторонняя)
«Отчаяние» Набокова
Кризис общения
Авторханов
Ну и так далее.
Процитирую здесь еще для иллюстрации кусочек из пятого тома «Книги Фурмана»:
Что ж, тем настоятельнее требовалось внести во все это полную ясность. Как же это лучше сделать? Фурман решил по примеру Морозова написать «трактат».
Сначала он хотел назвать его японским словом «сатори» (просветление), но поскольку в кругу никто кроме него не читал книгу Судзуки о дзэне, он не без вызова озаглавил свой труд «Сбор. Вопрос о счастье».
Текст выстраивался в форме обезличенных вопросов и ответов:
«
Вероятнее всего – свобода, раскованность. Это значит, что исчезают такие перегородки и стенки между людьми, как боязнь показаться смешным, неумным, разнообразные комплексы… А все вместе выглядит как раскрытие замкнутости и преодоление отчуждения человека в коллективе.
Также иногда дается представление о достойности “черного” труда, но это проводится в легкой форме.
Одновременно идет выработка новых ценностей взамен разбитых старых понятий индивидуальной жизни».
…Итак, вместе с Тимошиным на Аргуновскую нас перевозили Якименко и Дорофеев. (Пришел также помогать Леша Мокроусов, который жил по соседству.)
Среди переносимых вещей главную роль играли, конечно, связки книг и картонные ящики с архивом. Там были, как уже говорилось, рукописи и то, что сейчас называется «артефакты»: в основном просто машинопись, но могло быть и от руки переписано – пачка рукописных листов или тетрадь со стихами, прозой, какие-то переводы. Такое тогда запросто могли и на день рождения подарить.
Например, Шамиль сам перевел, сам напечатал и сам сброшюровал несколько экземпляров философской прозы Сент-Экзюпери («Планета людей», кажется), честно говоря, я ее так и не осилил.
Фурман перепечатал избранные стихи Окуджавы. Был у меня в таком же виде огромный по размеру сборник стихов Леонида Губанова. Подборка Бродского. Я ее тоже потом кому-то передарил.
Накопилось немалое количество стихотворных посланий самого Фурмана. Фурман писал их особым каллиграфическим почерком, которым владел с младых ногтей, иногда он писал их на особой бумаге или в изящных блокнотиках. Кстати, по-моему, именно при очередном переезде один листок со стихами выпал из покачнувшегося или немного просевшего картонного ящика и упал на асфальт. На него сразу же наступил ботинком один из наших друзей-грузчиков (не поручусь, что это был именно Тимошин), и на желтоватой бумаге с каллиграфическим почерком остался отпечаток огромной грубой подошвы.
Недавно я спросил Фурмана, сохранил ли он этот каллиграфический редкий почерк в нашу компьютерную эру. Оказалось, что нет: «Навык утрачен», – грустно сказал он.
Игорь Якименко, один из наших добровольных «грузчиков», появляется в моем рассказе в первый раз. Стоит сказать о нем отдельно. Вообще странно, что героем я выбрал именно Тимошина, а не его: все-таки Игоря я знал гораздо дольше и общался с ним чаще, но дело даже не в этом – Якименко был действительно гениальный мальчик, особый человек, и этот свет гениального безумия в его глазах всегда был очевиден всем его друзьям и знакомым… Но Якименко страстно любили все, и я в том числе, – за свет, исходящий от его блуждающей улыбки, за его наглые парадоксы, за его переводы с французского сложных трактатов об искусстве, личную переписку с Кусто, в общем, вот за все это. Но мне всегда казалось, что в этом ярчайшем круге света, где он всегда находился, мне просто нет места. Его и так все боготворили, все любили, все пытались помочь. И когда он умер, довольно рано, я вдруг ощутил укол совести – а может быть, я ошибался? И именно моя помощь и была ему нужна? Впрочем, о Якименко я расскажу позднее.
Еще один «грузчик», Саша Дорофеев, жив-здоров, слава богу, пишет книги и рисует, я надеюсь, что живет по-прежнему красиво. Он единственный, кто остался из этой троицы.
…Вообще помогать при переезде (такая простая человеческая вещь) – обычай, уходящий, конечно, в далекое прошлое. Сейчас никто никому при переезде, по-моему, не помогает, заказывают профессионалов.
Хотя для удобства горожан существовали и в то время некоторые важные услуги. Да, увы, почти невозможно было воспользоваться услугой «вызов такси по телефону», хотя на самом деле услуга такая была, – но заказывать такси надо было не меньше чем за час, и «дежурная на коммутаторе» ничего не обещала: такси могло прийти, а могло и не прийти. О некоторых вполне цивилизованных услугах почему-то вообще никто не знал – например, по какому-то волшебному номеру (04, кажется) можно было легко заказать билет на любой киносеанс. Однако были услуги, которыми все действительно пользовались, – например, вызов в Мосгортрансе грузовика для переезда.
Для этого нужно было поехать в этот самый Мосгортранс на улицу Пятого года, отстоять очередь минут на сорок или на час, заполнить заявку, заплатить деньги и ждать в назначенный день, пока грузовик приедет (он опаздывал, как правило, часа на два, а то и на все четыре). Ася всегда посылала меня на улицу Пятого года в конце весны, чтобы переезжать на съемную дачу.
Грузовики те были, как правило, с брезентовым верхом. Военного типа.
Итак, мы приехали на Аргуновскую, я спрыгнул с грузовика и оглянулся. Тимошин, Дорофеев и Якименко уже были здесь.
…Стояла ранняя осень, двор был весь в зелени. Деревья были огромные, такие московские тополя, от которых получается летний снег, летящий по сильному ветру потоком белого пуха. Пахло сырыми ветками и землей, как в лесу. Во дворе было много заросших участков, таких маленьких стихийных пустырей с высокой травой, лопухами, кашкой. Двор казался полностью замкнутым. И хотя это был двор уже поздней брежневской эпохи, безо всяких сараев и заборов, без странных деревянных строений, которые огораживали периметр, но все же он был окружен со всех четырех сторон, а наш дом стоял еще и буквой Г, что усиливало это ощущение защищенности. Вот это было главное отличие от Чертанова. Там сквозь любые дворы был виден уходящий в бесконечность просвет. Эта дыра в пространстве проходила, как мне тогда казалось, сквозь все, включая меня самого. Надеюсь, что потом она как-то затянулась.
Я потом не раз бродил по нашему новому останкинскому двору, пытаясь понять его секрет. Секрета не было, просто он был вот такой: пещерный, уютный, замкнутый, напоминающий бомбоубежище.
Сюда и перевез нас Тимошин.
Спрыгнув с грузовика, я вдохнул полной грудью. Воздух мне очень понравился. Это был какой-то новый, незнакомый мне состав воздуха. Я пошел разгружать грузовик.
То, что мы получили
Когда я пришел с ордером в свой жэк на Большой Чертановской улице, чтобы оформить переезд по другому адресу и выселение из дома, паспортистка долго рассматривала предъявленную мной в окошко бумажку. Потом в изумлении подняла на меня глаза и сказала, что
В тот момент, если честно, я покраснел. Обычным людям, видимо, такие ордера не давали. То, что я необычный, теоретически мне было известно, но вот теперь эта версия подтвердилась.
Но что же мне было делать? Вернуть квартиру назад, в ЦК ВЛКСМ?
Я был жителем чертановской коммуналки, и я знал, что такой шанс дается только один раз, другого не будет.
Когда переезд уже состоялся, Асин папа со счастливым лицом спросил меня: «Как же ты это сделал?» Я ему ответил, что не знаю, что как-то оно все само, но на самом деле я знал.
Все дело было в Фурине. Главном редакторе журнала «Пионер».
Это была его идея, вернее это была идея Лии Семеновны Симоновой, его заместительницы. Однажды, когда Ася была беременна, а нам по-прежнему не светила, даже теоретически, никакая отдельная квартира, мы вдвоем пришли к ней на чай, она жила в районе метро «Аэропорт», в красивом сталинском доме, и рассказали ей все как есть. Она задумалась.
И вот, когда главный редактор журнала «Пионер» Станислав Александрович Фурин вдруг выпрыгнул из окна, его преемник Анатолий Мороз решил довести всю эту историю до конца. Он посчитал это своим долгом – не конкретно перед Асей или передо мной, а скорее всего именно перед Фуриным.
Вместе с главным редактором журнала «Вожатый» (тогда им был Сергей Тупиченков) они написали письмо в ЦК ВЛКСМ, и через некоторое время квартиру нам действительно дали. Мы были молодая растущая семья, состоявшая из двух членов редколлегий двух всесоюзных журналов. В этом была фишка. Хотя все равно это было чудо. Я и сейчас не понимаю, как это у них получилось. Люди в издательствах ждали квартиры по пять, десять, пятнадцать лет. (Хотя на самом деле в общих чертах понимаю, но все это происходило по большей части уже без меня.)
Фурин, таким образом, стоял у истоков нашего семейного счастья в том далеком 1987 году. Это был человек небольшого роста, в очках с очень толстыми стеклами и в модной тогда роговой оправе, довольно нервный, говорил он быстро и постоянно совершал в разговоре такие жесты – например, когда он кому-то выговаривал, он вертел в руках красивую ручку с «золотым пером», а потом в сердцах, на какой-то возвышенной ноте, швырял ее об стол.
…Смерть его всех потрясла.
Вот как описывал это писатель Борис Камов, друживший с Фуриным:
Закат журнала «Пионер» начался после трагической гибели Фурина. У каждого человека есть своя ахиллесова пята. Нашлась она и у Станислава Александровича. Семья его, которая возникла в студенческом общежитии, себя изжила, сохранялась только внешне. Женщина, которая у него появилась, в чем-то сильно ему помогала, но и раздражала тоже. Сознание, нервы Станислава Александровича начали сдавать. Обе женщины, по-своему заботясь о нем, объединились. Вместо того чтобы немедленно передать его врачам, они еще больше опекали его. Одна провожала его на работу, буквально сажала в машину. Другая встречала возле редакции.
…Я некоторое время не виделся со Станиславом Александровичем. Тяжело заболела моя жена. Врачи, включая самых известных, не знали, чем можно ей помочь. Отказывали почки. Рассчитывать я мог только на себя и на то, что мне подсказывала народная медицина, которую я постигал самоучкой. Что происходило в это время с Фуриным, я не знал. Мне никто из редакции не звонил.
7 января 1986 года я проснулся в тревоге. Посмотрел на часы – рано. А у меня возникла потребность услышать Фурина немедленно.
(Тут надо, конечно, объяснять. Весь предыдущий пассаж про болезнь жены Камова, вроде бы не имеющий отношения к делу, и про то, что он «проснулся в тревоге» – относится к теме экстрасенсорных и парапсихологических способностей целителя, которые Камов открыл в себе уже после шестидесяти. –
Сотовых телефонов тогда не существовало. Станислав Александрович не любил, когда ему звонили домой. Оставалось ждать, пока он приедет на службу. В 10 утра я начал звонить в его кабинет на 11-м этаже журнального корпуса «Правды». Станислав Александрович всегда был точен, минута в минуту появлялся на работе. А тут телефон не отвечал. Я продолжал названивать каждые несколько минут. Наконец, мне надоело. Позвонил в секретариат.
– Борис Николаевич, – ответила мне девушка-секретарь, – у нас несчастье.
– Какое?! Кто-нибудь заболел?!
– Хуже. Станислав Александрович выпрыгнул из окна.
– Когда?!
– Только что.
Значит, пока я пытался с ним связаться, он уже был готов совершить непоправимое…
Камов всегда отличался тем, что смело формулировал самые сложные вещи и легко ставил диагнозы. В этом фрагменте, который я оборвал, он ставит Фурину целых два диагноза: разорванность его личной жизни и какой-то там невроз или иную болезнь, которую он в нем усмотрел цепким взглядом целителя.
Когда Анатолий Степанович Мороз прочел этот фрагмент, он с нами поссорился. Мы готовили статью Камова для сборника воспоминаний о журнале «Пионер». Если коротко сформулировать мысль Мороза, она звучала так: знаете что, идите вы к черту.
Ну да, верно: какое мы имеем право его судить?
Но и Камова невозможно судить, он ведь тоже умер. Поэтому я все-таки позволил себе часть этого текста процитировать. Мой же взгляд на эту тему гораздо более скучный и, с другой стороны, неопределенный.
…Журнал «Пионер» был для Фурина не просто работой, карьерой, службой, и уж тем более не «офисом». Стас Фурин был из породы советских главных редакторов, которые хотели бы умереть в кресле главреда, ну или хотя бы выйти оттуда прямо на пенсию. «Пионер» он страстно и преданно любил, он был всей его жизнью.
Впрочем, для полноты картины надо добавить, что это была жизнь довольно специфическая – помимо редактуры журнала, Фурин каждый вечер (и это не метафора) принимал в кабинете главного редактора своих друзей, они сначала долго играли в шахматы, а потом (или одновременно) выпивали. Друзей было немало: в кабинет к Фурину захаживали Тимур Гайдар, Яков Аким, Владимир Железников, люди очень достойные, талантливые и яркие, а также А. Виноградов, директор издательства «Детская литература», В. Разумный, главный редактор киностудии имени Горького (их я совсем не знал), Валентин Яковлевич Гринберг, ответственный секретарь «Вожатого» (добрейшей души человек), упомянутый мной Анатолий Мороз, какие-то люди из ЦК, какие-то даже офицеры, бывшие сослуживцы Фурина.
Судьба Фурина не была легкой (в каких таких войсках он служил в молодости, я доподлинно не знаю), он хорошо понимал «внутреннюю жизнь» советской власти, и она, эта внутренняя жизнь, сильно его пугала. Он как огня боялся звонков из ЦК КПСС и ЦК ВЛКСМ, из КГБ, из райкома партии. Отовсюду. Его буквально колотило от каждого такого звонка.
С другой стороны, человек он был, конечно, тертый, опытный, и, говоря по совести, бояться ему было особо нечего – печально был другое: сидя вот так в редакции, Фурин принимал к вечеру изрядную долю алкоголя, плюс (наверное) пил снотворное или что-то еще «успокаивающее» – в результате нервная его система постепенно расшатывалась, что, впрочем, является субъективным моим оценочным суждением. Что русскому здорово, то немцу смерть, Фурин, как ни странно, оказался в этом смысле просто чистым немцем. Я знал немало людей его поколения, которые выпивали не меньше, но были всегда чисты и прозрачны как стекло, красивой поступью римского легионера вышагивая к неминуемому циррозу или раку поджелудочной железы.
На этом фоне тяжелый конфликт внутри редакции, который в какой-то момент выплеснулся наружу, стал для Фурина роковой чертой всей его жизни.
Он был нервный (и эта нервность накапливалась) и как огня боялся
Но в каком-то смысле Камов насчет Фурина все же прав: постепенно у него сформировался чрезвычайно болезненный, обостренный взгляд на эту реальность, и, наверное, гораздо лучше было бы отрезать одну из ее частей (а редакция и была его главной и единственной реальностью): либо ту, либо эту, пусть бы был надрез, шрам, боль, но не та долгая и глухая пустота, сопряженная с неизлечимым чувством вины, которая образовалась после его ухода.
Хорошо помню тот день. Проезжая по эстакаде над Савеловским вокзалом, я вдруг увидел необычную картину: возле нашего 11-этажного серого здания в Бумажном проезде стояло несколько машин скорой помощи. Была милиция, растерянно толпились люди…
Потом, когда я доехал до «Вожатого», мне все рассказали.
Я как-то не сразу принял в себя эту историю, а когда принял, мне стали видеться разные «живые картины»: вот Фурин входит в кабинет, резко двигает свой стол, чтобы прижать входную дверь. Уже с этого момента к нему начинает ломиться секретарша с криками: «Станислав Александрович! Станислав Александрович! Что с вами?» Разрывается на столе телефон – это звонит Камов. И не только Камов. Может быть, из ЦК звонят. Из горкома партии. Теперь ему
Потом, мне кажется, он снимает пиджак и очки.
Резко распахивает окно и смотрит вниз – на привычную скучную панораму города Москвы.
…Образ Фурина будет, конечно, совершенно непонятен без того явления, которое я называю про себя «красота советской жизни». Это была особая красота – красота существования в совершенно ледяном, безжизненном, почти космическом пространстве. То есть советская жизнь – она, конечно же, была милой, теплой и разнообразной, и вместе с тем в ней был экзистенциальный холод одиночества, и в том фрагменте реальности, где все это вдруг как-то совмещалось, и рождалась эта самая красота.
В дневниках Анны Масс о поездке писателей и сотрудников журнала «Пионер» в город Бежецк остался какой-то след этой страшной советской красоты.
Мне позвонила редактор из журнала «Пионер», назвалась Асей и пригласила поехать на пять дней в г. Бежецк с группой писателей и сотрудников журнала «Пионер».
15–16 декабря 1982 г.
Второе наше выступление было в актовом зале камвольного комбината – туда привели детей из школы № 5, которая помещается в маленьком здании, где нет своего зала. Нас в этой школе накормили обедом – рассольник, рыба с картошкой и чай. В школьном вестибюле и коридорах ужасающе воняло мочой. Обшарпанность и запустение, усталые лица учителей и только призывные лозунги на стенах – белые буквы на алом кумаче – сияют как циничная улыбка зрелого социализма. Третье, последнее на сегодня, выступление было в интернате, где живут дети из «неблагополучных» семей. То есть дети, чьи опустившиеся от пьянства родители лишены родительских прав. Маленькие, бледные, жалкие, они сидели в зале, а мы их развлекали с эстрады. Леня рисовал какие-то смешные картинки, читал стишки, я рассказывала байки про медведей. И тоже: старинный, когда-то, видно, богатый особняк, каменный, с высокими потолками, итальянскими окнами, большими комнатами с каминами – все облезло, обветшало, провоняло аммиаком, приняло жалкий, нищенский вид. В вестибюле среди все тех же лозунгов и уверений в преданности родной партии стоит роскошное старинное зеркало в черной резной оправе – случайно сохранившийся обломок чего-то бывшего.
В сущности, сам Фурин и его редакция в каком-то смысле были для меня выразителями этой «красоты» – то был тот клочок пространства или сгусток времени, где страшное совмещалось с уютным и даже прекрасным. Петя Мамонов, который в «Пионере» отвечал за выпуски рубрики «Боевой листок тимуровца», Соня Богатырева, вдова диссидента Константина Богатырева, убитого кагэбэшниками, которая выпускала в «Пионере» рубрику «Кораблик», печатала стихи и рассказы «маленьких читателей», и многие, многие другие, в частности сам Фурин, оставивший нам в наследство эту квартиру. Все они хорошо знали эту советскую красоту.
…В Чертанове у нас практически не было своих вещей. Вещи, то есть некие материальные сущности, обладающие историей, смыслом, сами по себе создающие нечто важное вокруг, стали появляться у нас только потом, после того как мы переехали на Аргуновскую. Ну, были и исключения из правила, конечно.
Старший сын Митя родился там, в Чертанове, в 1985 году. Вокруг него сразу образовались две важные вещи – кроватка и манеж. Но обе они – и кроватка, и манеж – были вещами временного пользования, нам передали их другие молодые родители, а мы должны были передать их следующим молодым родителям, своим знакомым. Кроватка была самая обычная, а вот манеж запомнился – он был квадратный, простой конструкции, деревянный, занимал полкомнаты, с грохотом раскладывался, и Митя любил проводить там время. Он мог просто сидеть и грызть сушку часами, мог ходить, держась за поручни, но никогда в этом манеже не ныл и не рыдал. Такого не было. Манеж – это был как бы его маленький мир.
Были, конечно, там у нас и другие вещи.
Прежде всего, массивный круглый стол с выдвижными панелями (то есть его можно было раздвинуть и сделать овальным), был черный страшно тяжелый эбонитовый телефон сороковых-пятидесятых годов, был такого же возраста платяной шкаф с зеркалом на внутренней части дверцы, наконец была одна секция стенки, которую заказал у плотника когда-то Владимир Абрамович (Асин папа), лет пятнадцать назад, и раскладной диванчик, который купили Асе, когда ей исполнилось десять лет.
Среди всех этих вещей любимыми у меня были две – тот самый черный эбонитовый телефон и довольно подержанный, но работающий виниловый проигрыватель (Radiotehnika-001) с усилителем и колонками. Я взял его у уезжающих в Израиль евреев (тоже благодаря Владимиру Абрамовичу). Ездил на такси за ним куда-то в район Парковых улиц. Вид квартиры, где стояли многочисленные чемоданы и тюки для отъезда
Свои (или
Второй
Но первое разумное и правильное использование «спорткомплекса» показал Фурман, он принес стул, перевернул его вверх ножками, накидал вокруг него подушек, придумал какой-то «руль» (я помню, как он возбужденно сказал мне – «нужно что-то круглое!», я пошел искать) и потом стал орать команды, изображая из себя пирата или что-то в этом роде. Дети, ничего в этой игре не понимая, с восторгом к нему присоединились.
Затем появилась двухэтажная кровать. Ее опять-таки заказали в мебельном кооперативе, государство ничего такого не производило, никаким ГОСТам и технике безопасности двухэтажная кровать не соответствовала.
Честно говоря, я и сам первое время боялся, что кто-то с нее упадет.
Очень важной вещью был «кухонный уголок», который придумала Ася. Наш бывший сосед Олег, художник с сожительницей, сенбернаром и справкой из психдиспансера, в свое время отделал прихожую в Чертанове таким образом: все стены там были в деревянных панелях, из плинтусов, покрытых древесным лаком и выкрашенных в благородный коричневый цвет. Прихожая поэтому была темная, страшная и напоминала приемную в цековском санатории или рыцарский замок. Все эти плинтусы мы при переезде отодрали и перевезли с собой. Ася сказала: пригодится! Я вообще долго не мог понять, зачем мы это сделали, плинтусы гнили на балконе и занимали место.
Как вдруг выяснилось, что среди наших знакомых есть уникального таланта человек (по совместительству ядерный физик), который «за небольшие деньги» оборудует нашу кухню – из бывшего платяного шкафа он сделает нечто вроде сундука, на котором мы будем сидеть, а по стене будут опять эти плинтусы, а над сундуком – изящные полки. Получится хорошо.
Ну и стенка…
Эту стенку я любил еще в той, Асиной родительской квартире на Самаркандском бульваре.
Я любил разглядывать корешки книг, особенно старых, иногда осторожно вынимая одну-другую с разрешения хозяев, я любил перебирать пластинки, рассматривая конверты (а у Владимира Абрамовича была целая коллекция джаза), меня приводило в восторг то, что стенка была вещью ручной работы, что ее сделали на заказ (опять-таки по рисунку Асиной мамы) – ну и так далее. И вот теперь она стала нашей. Я был счастлив.
Особенно ценным для меня было то, что там еще было место для музыкального центра, туда я поставил свою «Радиотехнику», теперь пластинки стали размножаться с еще большей скоростью.
В детской комнате я устраивал просмотры диафильмов – мы купили аппарат, и у нас был экран, который выкручивался из специальной белой трубки, экран я вешал на выкрашенный голубой веселенькой краской детский шкафчик (для этой цели даже был специально ввинчен какой-то шуруп или крючок), потом мы задергивали шторы, выключали свет, ложились на матрасы в спортивном уголке, вернее, это я ложился, дети сидели на первом этаже двухэтажной кровати, начинался диафильм, я вертел ручку и читал титры, ну или мы слушали пластинку к диафильму, которая в определенных местах слегка пищала – тогда нужно было поворачивать ручку, чтобы поменять слайд. «Муфта, Полботинка и Моховая борода», «Конек-горбунок» и так далее. Это была ужасно допотопная технология, но дети обожали диафильмы в темной комнате, иногда побалдеть к нам приходила и Ася.
У меня в те годы были сложные отношения с алкоголем, любая крошечная доза могла спровоцировать длительную мигрень (на самом деле это называется «кластерные боли»), мучения продолжались несколько недель, но все равно алкоголь я дома всегда держал, это могла быть бутылка армянского коньяка или сухого вина «для гостей».
Чтобы достать бутылку, я вставал на колени и открывал нижний ящик «под телевизором», оттуда пахло чем-то сложным – деревом, домашней пылью, «праздничной» посудой, это были такие блюда огромного диаметра, которые использовались только на праздники, я аккуратно их сдвигал, доставая нужную вещь, и в темноте навстречу ласково блестело бутылочное стекло.
Вообще нефункциональных вещей тогда в доме не было, – не то что мы не могли их себе позволить, им просто не хватало места. Например, в доме был настоящий венский стул, на котором сидел еще Асин прадедушка, доктор Липман Михайлович Гордон, еще в начале ХХ века, – но я использовал его просто как старый скрипучий стул, никакого почтения к нему не было, никакого музейного статуса за ним не числилось.
…Витраж Тимошина оказался, пожалуй, единственной вещью, которая не была функциональна. Она была избыточна и слишком красива, как обещание какой-то нашей будущей жизни.
Сквозь наше обычное тонкое прозрачное стекло (в кухонной двери) я раньше видел коридор, прихожую и больше ничего. Можно было еще разглядеть в темноте, в падающем из кухни свете, пальто, висящие на вешалке, ботинки, сапоги (взрослые и детские), тапочки, тумбочку с телефоном, часть зеркала и дагестанской чеканки с горами Кавказа.
…Еще был виден скромный светильник, свисающий с потолка, такой круглый простой шар на шнуре, и еще входная дверь с глазком.
Никогда в моем жилье не было никакого витража. Никогда ни до, ни после я не жил в одной квартире с ангелом и трубой. Да и этот просуществовал недолго, наверное, года полтора. Может, два.
Когда к нам приходили гости, Ася посылала меня к соседям за стульями, табуретками и прочим. Волнуясь и переживая из-за вторжения в чужую жизнь, я звонил в ближайшую дверь (поначалу долго стоял и думал – в какую) и просил у них одолжить на вечер табуретки. На табуретки мы еще клали какую-то доску, отмытую и отчищенную, и как-то все гости помещались за столом.
В девяностые у нас появились какие-то хлипкие раскладные стулья, и ходить к соседям я наконец перестал.
В Чертанове мне это тоже поручали, но тех соседей я не помню совершенно. По-моему, это были тихие одинокие пенсионеры.
А вот соседей на Аргуновской я помню прекрасно. Это была крепкая московская семья, советский «средний класс», там росли мальчик и девочка. Я, помню, отметил про себя, что мальчик похож на маму – у него тонкие черты лица, он тонкокостный, а девочка на папу – она симпатичная, крепкая и, видимо, довольно упорная по характеру. Когда я в первый раз попросил у них табуретки, мне их дали, наверное, с какой-то мыслью о дальнейшем соседском общении или даже дружбе, но я человек замкнутый, спасибо, до свидания, завтра принесу, и в следующие разы табуретки давали уже с некотором напряжением – и даже разочарованием, – но все же давали. Безотказно.
Я испытывал неудобство, неловкость – прежде всего потому, что и подъезд, и соседи здесь тоже были
У меня всегда было чувство, что если чужие люди подойдут ко мне слишком близко, в прямом и переносном смысле, я потеряю контроль и окажусь в непредсказуемой ситуации, – это было чувство страха, от которого я так никогда и не смог избавиться.
И тем не менее было понятно, вот даже когда я брал у соседей эти самые стулья, что я здесь свой.
В Чертанове мне так не казалось никогда. Хотя комната ведь была нашей. Мы занимали ее по праву.
Вообще в каком-то смысле переезд на Аргуновскую был символическим концом утопии. «Салон», или кружок, родившийся в Чертанове, как и все остальные кружки, не распался, но превратился во что-то другое. Постепенно исчезал какой-то градус безумия, бесконечное веселье, поиск праздника. Начиналось другое время.
Во-первых, в конце восьмидесятых всем стали давать какие-то отдельные квартиры. Врубель получил большую трехкомнатную квартиру в районе «Аэропорта» как многодетный отец, по закону, у него было трое детей. Правда, квартира была на первом этаже. С решетками на окнах.
Фурман тоже переехал в отдельную квартиру, путем сложных обменов – потому что его жена Марина была учителем, а учителям с детьми тоже полагались квартиры, и им в конце концов предложили вступить в кооператив. Морозов, поступивший на работу в издательство МГУ редактором, тоже вступил в жилкооператив (по-моему, он даже стал его секретарем). Даже Котов получил квартиру у черта на рогах, в Ново-Переделкине, но он же вообще нигде не работал! Наступило доброе горбачевское время. Всем всё давали.
Правда, еды в магазинах становилось все меньше, но мы не обращали на это внимания.
Эти квартиры в первое время производили крайне сложное, даже скорее сюрреалистическое впечатление. Денег, чтобы их обставить, не было ни у кого. В лучшем случае стояли какие-то остатки старой мебели, в худшем были просто голые стены и казенные обои. Пахло побелкой.
Женщины героически циклевали полы, мыли подоконники, приносили с помойки или покупали с рук какую-то страшную рухлядь. Кухонной мебели тоже первое время никакой не было, в лучшем случае рядом с мойкой стояли старый кухонный стол и табуретки, а также картонные ящики с посудой. Эту пустоту нужно было чем-то заполнить. Фурман, Морозов, Котов и Врубель постоянно сидели ночами в Раменках (морозовская квартира была первой из этих новых квартир) и говорили до утра. Договориться ни до чего они не могли, но идея была понятна – заполнить эту пустоту какой-то «новой реальностью»: выставки, самиздат, философский семинар, магические практики Котова. Постоянный поток событий. Они непрерывно обсуждали рамки этого «потока». И ни до чего не могли договориться. В конце концов они так срослись в этом разговоре, вспоминает Фурман, что перестали понимать, зачем его начали, стали как бы одним человеком, с красными глазами и постоянным похмельем.
Все это кончилось временным разрывом отношений.
Некоторые разошлись и с женами. Я просто не успевал принимать участие в «Фонде-86» (так формально это тогда называлось), да и нечего мне было предложить. В этот поток событий.
Однако крах кружка я переживал тяжело. Было горько и как-то очень неприятно.
Впрочем, все это, разумеется, было совершенно закономерно. Распад утопии был неминуем – в том числе и общей, советской утопии, и нашей частной, интеллектуальной. Мы стремились к своей отдельной жизни и вскоре стали дружить уже иначе – семьями.
Третьего октября 1993 года я стоял на балконе и смотрел вниз – как четыре БТРа медленно проезжают по Аргуновской улице. Неожиданно они остановились возле Дома пионеров. Потом повернули влево и поехали назад, к Марьиной Роще.
– Вы что, вы что! – стал кричать я им с балкона и махать руками. – Вам туда, туда!
БТРы, словно услышав меня (конечно, им объяснили по рации), вновь развернулись на Звездном бульваре и покатили в сторону телецентра.
Конечно, я не знал, что они покрошат в тот вечер такое количество народа. Но до сих пор к этому событию у меня отношение двойственное. Все это было очень страшно, но, если бы эту толпу тогда не остановили, все могло бы быть еще страшнее. И счет пошел бы на десятки и сотни тысяч.
…Впрочем, даже нам, сидевшим в своей квартире, в тот вечер было довольно жутко. Трассеры летали прямо мимо окон – такие красивые огоньки. Мы взяли детей на руки и сели под подоконник – где-то услышали, что нужно прятаться вот таким образом. Наверное, было бы лучше спрятаться в ванной, но мы сделали именно так.
На следующий день мы из дома не выходили, а пятого октября пошли с Митей за хлебом. (Мне тогда казалось, что это был последний страшный день в истории моей страны.) Я помню, что в эти дни люди частенько показывали друг другу следы от пуль на стенах домов. Случайных жертв этой стрельбы в самих квартирах на Аргуновской (а пули летели именно к нам) вроде бы не было. Но следы от пуль – были.
До этого я видел следы от пуль на жилых домах только один раз в жизни – во время командировки в Цхинвали. Это было в 1990 году. Вместе с Витей Кияницей мы написали очерк «Смерть комсомольца» – о школьнике-самоубийце. Мне изначально не нравилась эта идея, которая была заложена в письме (его написала тетя Коли Яралова, этого мальчика): что он, мол, погиб, потому что был таким светлым идеалистом, верил в интернационализм, в социализм, в какие-то еще ценности из списка «общих», советских, и его смерть поэтому – часть общей вины за национализм, гражданскую войну и ужасы перестройки. Ужасы перестройки, конечно, имели место быть – Цхинвали был сильно обстрелян (как, впрочем, и тогда, и потом были обстреляны и атакованы грузинские села и города), и вот секретарь горкома комсомола, который с нами всюду ездил, молча и без особых комментариев нам показывал эти самые следы от пуль и крупнокалиберных зарядов пулемета. К примеру, на здании школы.
Я понятия не имел, что со всем этим делать. Покойному ныне Вите Киянице эта идея с «крушением идеалов» как раз очень нравилась, Коля Яралов действительно был активистом, ездил в «Орленок», был человеком с общественной жилкой, предлагал все время какие-то «проекты переустройства общества» (то есть Коля не был комсомольским функционером, – просто знакомым мне типом советского мечтателя). Однако мне хотелось тянуть материал совсем в другую сторону: психологический кризис, девушка, одиночество, непростые отношения в семье, типичный подростковый суицид на фоне большой истории (может быть, слишком большой). Но все это меркло, конечно, перед темой «конца утопии». Материал по большей части состоял из Витиных пассажей, мои «психологические» абзацы выглядели довольно невнятно.
Очерк «Смерть комсомольца» стал, конечно, своеобразным артефактом эпохи.
Почему-то тетя и мама Коли Яралова очень хотели, чтобы мы все это написали и напечатали в газете, – вот этого я не мог понять до конца. Конечно, они говорили о «националистах», об ужасах гражданской войны, но не в этом было дело. Им просто хотелось, чтобы страшному поступку Коли (похожему, в сущности, на прыжок из окна Фурина) придали какой-то смысл, какое-то оправдание, чтобы он не исчез просто так в потоке времени. (Коля, кстати, просто утонул, говорили, что намеренно, но выяснить точно было невозможно.)
На прощанье мама и тетя подарили нам с Витей по огромному пакету с персиками. Я таких сладких, удивительно вкусных персиков никогда в жизни больше не пробовал. Пакет я привез в Москву, дети с наслаждением их ели.
Жили мы в Цхинвали в гостинице, утром секретарь горкома повел нас завтракать в какую-то харчевню. Предложил начать сразу с хаша (тогда я впервые его попробовал). И вдруг сказал мне, многозначительно улыбаясь: а вы, кстати, знаете, что это за район Цхинвали? Это гетто, тут евреи жили горские, вы не в курсе? Теперь, конечно, никого не осталось.
Да, я был не в курсе.
Словом, вот эти «следы от пуль» и были, на мой взгляд, концом утопии. Утопии не только нашей личной, как я уже сказал, а в каком-то более широком, планетарном смысле. Утопия кончилась, думал я тогда.
Но я ошибался. Когда одна утопия кончается, тут же зарождается новая.
Когда мы переезжали, предполагалось, что в конце тяжелой физической работы «грузчики» у нас пообедают. Уже в разгромленной квартире в Чертанове, сидя на картонных ящиках, Ася приготовила кастрюлю борща или макароны с котлетами (а может, то и другое вместе), отвезла в кастрюльках по новому адресу, а я купил бутылку водки. Но все отказались и от того и от другого.
Они – Тимошин, Дорофеев и Якименко, наши грузчики – смотрели на нас с какой-то ласковой улыбкой, но совершенно не хотели пить и есть.
– Ну, короче… вы обживайтесь тут, – сказал Тимошин. – Надо было кошку у кого-то взять, но ладно. Где же ее взять-то, кошку, ее ж еще поймать надо.
– Счастливо вам, ребята! – весело сказал Дорофеев. – Зовите, если что!
Якименко спросил меня, есть ли у меня сигареты. И взял пару штук.
Через полгода Тимошин принес в эту новую квартиру витраж.
…Однажды (это было уже на Аргуновской) я вышел из квартиры – шел на работу – и собирался уже вызывать лифт. Но что-то необычное, какая-то
На лестничном пролете, у мусоропровода, стоял потертый кожаный портфель. Внутри лежали несколько толстых тетрадей, в обычную школьную клетку. В тетрадях были записаны чьи-то воспоминания. Все начиналось так: «Я родилась в Москве в… таком-то году. Мой отец…»
Долго я сидел над этим портфелем, не зная, что с ним делать.
Дома у нас, конечно, и без того было не повернуться. Антресоли – они остались от предыдущих жильцов – были и так забиты до отказа, в шкафах тоже было негде, я вроде сунул портфель на балкон, но там он за один день покрылся таким толстым слоем страшной жирной пыли, что я тут же достал портфель обратно и засунул под ванну. Там уже жил один совершенно ненужный предмет – отцовская двухпудовая гиря, с ней папа занимался в молодые годы, и я упорно перевозил ее с квартиры на квартиру.
Портфель долго еще продолжал быть яблоком раздора. Двухпудовая гиря твоего папы тебе дорога как память, говорила Ася, я это понимаю, хотя ты сам поднять ее даже не в состоянии. Твой архив, распиханный по коробкам, это огромный пылесборник, а у нас маленькие дети, и у них может быть аллергия на пыль. Теперь эта рукопись, найденная на помойке, которую ты за год не удосужился прочесть, чтобы рассказать мне, о чем все же она, эта повесть чьей-то жизни. А? О чем она? – так заканчивала она свою тираду и уходила на кухню.
Да, действительно, за целый год я не нашел времени, чтобы все это прочесть.
Но когда вопрос в очередной раз встал ребром, я стряхнул пыль с тетрадок и медленно начал читать.
Трудные годы войны, пионерская и комсомольская организация, субботники и выезды в колхоз, учеба в провинциальном театральном вузе (семья уехала в эвакуацию и там по каким-то причинам осталась, по каким – я не понял: кажется, у них умер папа, видимо, я перелистнул дальше), затем работа в маленьком провинциальном театре, затем, кажется, возвращение в Москву на старости лет… Поездка в Болгарию… Виды Крыма…
Все это было написано классическим стилем, хорошим литературным языком, скучновато и добротно.
Почерк был размашистый, но сами мемуары, в сущности, оказались очень небольшой по объему рукописью, где основной мыслью было то, что жизнь прожита достойно и не зря, а все драматические подробности были упрятаны внутрь, причем таким образом, что их было нужно искать и как-то специально выявлять через пелену слов.
Тем не менее я совершенно не хотел выбрасывать эти тетради. Мне физически было тяжело это сделать по одной простой причине – их выставили на лестничную клетку то ли родственники, то ли соседи, но в любом случае было очевидно, что это последнее свидетельство о чьей-то навсегда ушедшей жизни. Других свидетельств, видимо, не осталось.
Расстался с портфелем я не сразу, а тетради переложил в одну из своих папок.
К тому времени я уже понял, что не знаю, как ими распорядиться.
Рукопись в конце концов пропала. (А ведь ее можно было сдать, потом, лет через двадцать, например, в редакцию сайта «Прожито», куда с 2015 года сдают дневники своих родных многие молодые семьи, и дневники эти очень пригодились для исследований времени – но если бы я знал фамилию и имя автора, увы, их там не было, тетради были безымянны, были только даты, что тоже странно.)
К стыду своему, я так и не смог стать
То же самое, боюсь, ожидает и бумажное наследие всех наших кружков восьмидесятых годов, всей этой смелой и прекрасной подпольной субкультуры – манифесты, альманахи, рукописные сборники, статьи и стихи, переписка и дневники, документация выставок, тонны исписанной бумаги, фотографии, тексты. Наши архивы, которые мы перевозили с квартиры на квартиру.
Не являются ли они для нынешнего – условно говоря – жителя, горожанина таким же «портфелем, найденным возле мусорного люка»?
Сколько таких архивов погибло без следа – даже страшно себе представить.
Я пишу эту главу, вернее, лихорадочно пытаюсь ее доделать в тот момент, когда мир рушится на глазах и никто не знает, где мы будем через две недели, через месяц или через год. Скорее всего, какой-то человек найдет эту «рукопись, найденную на помойке» и тоже ничего не поймет.
Ну что ж делать. Писать все равно надо.
Эта тетрадь возникла из одного обсуждения: вдруг мы сошлись на том, что русский не-интерес к человеку как к однажды живущему остается главной и неодолимой пока угрозой будущему. Это – не вывод из рассуждений, не «концепция», а скорее только чувство, тревожное… и безответное, глухое. Тревожное – от того, что абстрактность тоталитарного мифа сменяется вокруг другим каким-то, но не менее абстрактным мифом. Происходит какая-то «политика», возможно левая, и мы расходимся в оценках того, как далеко пойдет новое начальство, но… вся эта политика пока что идет мимо того назревшего события, которое можно назвать
Только ли русская это черта? Нет. Но речь тут идет именно об особом повороте этого не-интереса.
Вот эти вещи – сакрализация государства, мессианизм («светлое будущее для всех»), ксенофобия, миф о непременной всенародной целостности, миф о великом предназначении, миф о страдании русских за другие народы, миф о тотальном враге вовне и о грядущей катастрофе последнего боя сил добра и зла – и есть «русский вклад» в
Я не знаю, зачем меня сюда. Честно говоря, я не знаю, зачем мне это. Возможно, все происходящее изучат науки и философия, и объяснят, в чем разница между вливанием в рот расплавленного свинца и фосфорной бомбой, т. е. в чем прогресс.
Возможно, я знаю это лучше: кончилась история, начался прогресс.
Мама съездила в Москву, купила Коле новые брюки. Он поглядел на них и вдруг крикнул дрожащим голосом, с обидой: зачем ты зря потратила деньги!
На школьном вечере поэзии он вел себя не так, как обычно: стихов не читал, а когда началась дискотека, стал приглашать всех девушек подряд – никогда прежде не любил танцевать – и бурно веселился. Кто-то спросил: «Что с тобой?» Он бросил: «Наверстываю упущенное…»
Возвращаясь с последнего проведенного им актива, бросил кому-то из знакомых: «Может, это – моя лебединая песня».
Из деталей, из мелочей, из взглядов, многозначительно брошенных на ходу фраз вдруг проступила страшная правда: знал, готовился. И даже иначе можно сказать: предупреждал.
Из завещания Коли Яралова:
«Я знаю, на что иду. Знаю, что принесу вам большое горе. Мне вас очень жаль, но себя жаль еще больше. Нужно вовремя поставить точку. Не нужно расстраиваться. Все к лучшему. Простите за все. Этот вопрос я должен решить… Это дело чести…
У меня есть просьба, которую прошу рассматривать как завещание. Прошу выполнить ее в точности. В моей смерти прошу никого не винить. Не виноваты ни школа, ни семья, ни кто-либо другой… Прошу проследить, чтоб никого не наказали по моей вине. Прошу принести всем учителям, родителям, одноклассникам, вообще всем мои извинения. Я очень виноват перед ними. Следствия по моему делу прошу не открывать. Похороните меня быстро, без всяких застолий. Потратьте как можно меньше денег.
Возможно, я делаю глупость. Честно говоря, я не хочу умирать, но продолжать жить я не хочу еще больше…
Я принес вам столько несчастий. Вы столько сил потратили на меня зря. Целую вас, обнимаю.
Любящий вас Коля».
Он любил Баха и Бетховена, красивые песни под гитару. Любил стихи. Любил «великую русскую литературу». Любил горы, походы, куда его взяли впервые в четыре года. Любил шумные студенческие сходки, споры – его тетя Тамара Николаевна долгие годы возглавляла замечательный студенческий клуб «Аполлон», полгорода – ее воспитанники.
Это была чистая среда (…)
Конец цитаты.
Сразу после того, как мы получили квартиру, я перешел обратно в «Комсомольскую правду». Главный редактор «Вожатого» тяжело это пережил – по советской этике, я теперь должен был работать в журнале по гроб жизни, ну как минимум лет десять, но авторитет большой газеты на него все-таки давил, и он скрепя сердце согласился.
В 1988 году я написал очерк «Ходоки» о Нине Павловне Пащенко, в 1990-м вместе с Витей Кияницей – очерк «Как не закалилась сталь» (пожалуй, это почти все за три года, что я написал там хорошего), а где-то между этими двумя эпохалками ко мне пришел Тимошин «по делу».
Я весь измучился, гадая, какое у него дело к корреспонденту, можно сказать, центральной всесоюзной газеты – видимо, связанное с жестокостью милиции, злоупотреблением служебным положением, что-то вот в таком роде. И что оно (дело) потребует от меня каких-то титанических усилий, на которые я в принципе не очень способен. Но он вдруг появился у меня в кабинете, загадочно улыбаясь, и достал откуда-то из-за спины портфель.
Портфеля у него в руках я еще никогда не видел. Сумку видел, холщовый мешок видел, а портфель – нет. «Опять пьеса!» – осенило меня, но дело было совершенно в другом.
Тимошин стал вынимать из портфеля большие круглые значки и раскладывать их у меня на столе.
Все значки были посвящены политическим темам.
Один поверг меня в изумление: «Не дадим пустить Ель на Горбыль!»
– Это вообще про что? – спросил я Тимошина.
– Ну вот, а я тебя хотел спросить… – застенчиво сказал он. – Ну то есть это, как… Наверное, ель – это Ельцин…
– А горбыль – это Горбачев, – догадался я.
– Угу, – задумчиво сказал Тимошин, продолжая раскладывать значки.
На другом значке были профили следователей Гдляна и Иванова – как Маркса и Ленина.
На третьем было написано: «Борис, ты прав!»
На четвертом без особых затей: «Коммунизм не пройдет!» – и сжатый кулак типа Че Гевары.
– Слушай, – сказал Тимошин, – ты мне можешь очень помочь. Мне надо большую партию заказать, а я не понимаю, что тут пойдет, что не пойдет. Что нужно сейчас людям. Я ж в политике ни бум-бум.
– Что тебе нужно заказать? – не понял я.
– Ну я в Измайлове торгую, – застенчиво сказал Тимошин. – Вполне прилично получается. Сначала фигурками торговал, ну помнишь, из соленого теста. А теперь на значки перешел. Договорился с одной фабрикой небольшой, но там надо сразу пятьсот штук заказывать, а я не знаю, что именно.
И неожиданно улыбнулся.
Я посмотрел в его прозрачные голубые глаза.
– Вот этот, – пододвинул я к нему значок с бессмертным высказыванием Егора Кузьмича Лигачева, переиначенным в народном фольклоре в обратную сторону. «Борис, ты прав!» – Вот этот пойдет. Заказывай его.
– Да? – обрадовался он. – Ну я так и думал. Ты… это, знаешь, – сказал Тимошин, – ты приходи в Измайлово, только заранее позвони, я тебе объясню, где я стою, как меня найти. Там вообще довольно интересно.
– Ладно, – сказал я и встал, чтобы пожать ему руку.
Значки, которые Игорь делал тогда для продажи, покупались людьми, часто ходившими на митинги. Не исключаю, что кто-то покупал их в Измайлове даже небольшими партиями, а потом перепродавал в центре, когда колонны демонстрантов строились.
Причем людей, которые ходили на эти митинги, становилось все больше и больше с каждым месяцем – рынок значков постоянно расширялся, и если вначале, как я предполагаю, Тимошин заказывал партии по пятьдесят значков, в дальнейшем уже по сто и по двести, а потом и по пятьсот. Впрочем, за точность цифр не поручусь (сам я на митинги в то время не ходил). Может быть, рост числа «сторонников Ельцина» (а это были именно они) был не линейным, а волновым. То есть шла одна волна, потом она спадала, а потом возникала новая, еще более мощная.
Однажды я вычитал в интервью у Михаила Яковлевича Шнейдера интересные подробности:
До 1989 года самый большой митинг, который я видел, был у спорткомплекса «Олимпийский», собравший около 400 человек. И вдруг на площадь в Зеленограде, на митинг в защиту Гдляна-Иванова пришли 60 тысяч! У меня просто рот открылся, когда я это увидел.
Не было интернета, мобильной связи и мессенджеров, советские газеты и журналы, разумеется, такие объявления не печатали, да, листовки расклеивались, но – листовку мог снять любой дворник или милиционер. Откуда же брались эти люди?
Наши активисты были разделены на пятерки, потом на десятки (когда их стало уже много). Мы обзванивали представителей каждой десятки. Эти люди, соответственно, оповещали всех остальных из десятки, просили каждого обзвонить еще десять-двадцать человек и т. д. Это была первая часть поэтапного сбора людей. База контактов была по районам, но после каждого митинга телефонный банк существенно пополнялся. Позднее появилась и общегородская база контактов: в нее вошли данные, которые добровольно – по призыву «с трибун» – оставляли участники различных массовых акций.
4 февраля был митинг в защиту перестройки, – пишет в своей документальной повести Анна Масс. Речь идет о 1990 годе. – Сначала я не хотела идти: боялась разъяренной толпы, ходынки, безумных глаз – у меня это уже было в 10-м классе, на похоронах Сталина, когда нас с Наташкой Захавой едва не задавили насмерть. И больше мне такого испытывать не хотелось. А такое быть могло, потому что вместе с «Апрелем», «Мемориалом» и другими демократическими организациями в митинге намеревалась принять участие и «Память». И еще неизвестно, на чьей стороне будет милиция, если начнется заваруха.
Все-таки я пошла. Для самоутверждения.
От Крымского вала широченной – чуть не во всю ширину Садового – колонной, очень быстрым шагом, иногда и бегом, так что сразу стало жарко и весело, мы двинулись по Садовому кольцу. На тротуарах толпился народ, мамы и папы поднимали детей, чтобы им было лучше видно. Все это напоминало очень давнее, из школьного детства – демонстрацию 1 мая, 7 ноября, когда вот также шли колонной, с флагами, транспарантами, громадными бумажными цветами, и еще нерастраченная восторженная юная вера теснила наши юные души, и так прекрасно было чувствовать себя частицей громадного народного братства.
Но теперь-то это было совсем другое, не «за», а «против» той веры, и это еще нужно было осознать, оно, это другое, еще не устоялось, бродило, пьянило и немножко пугало – этой снова, как в детстве, взмывающей волной откуда-то взявшейся радости, которая уже столько раз обманывала, что хотелось пригасить в себе ее веселый, возбуждающий огонек, не дать снова себя обмануть.
«Не дать себя снова обмануть…» Не знаю, эта фраза вписана в дневники Анной Масс потом или уже тогда – но она, быть может, главная для всей уходящей нашей эпохи.
Одним словом, Тимошин продавал значки в Измайлове, но сам, похоже, на митинги не ходил – иначе вряд ли он стал бы со мной советоваться.
Он все прекрасно понимал про советскую власть и ее верных слуг – но и к новой политической «движухе», скорее всего, не примыкал.
Это, впрочем, совершенно не означает, что поток времени, который тогда сильно убыстрился, его совсем не коснулся.
…Коснулся, да еще как. (Я вообще хотел назвать эту главку «Тимошин в потоке времени», но потом отказался от названий.)
Когда я писал о Тимошине, мне жутко не хватало конкретных воспоминаний. Ведь наши встречи были редкими, и – после «Вожатого» – случайными.
Я пытался уловить, почувствовать, можно сказать, из воздуха – то, что могло бы мне помочь.
И вдруг произошел очень странный случай.
Листая рассеянно, как всегда, свой фейсбук, я вдруг буквально натолкнулся на взгляд Тимошина. Он смотрел на меня (на самом деле, в камеру фотографа) своими прозрачными глазами и улыбался, обнимая какую-то девушку, посреди густой толпы людей.
Эту фотографию поместил у себя на странице Артем Липатов, журналист, музыковед и отчасти историк, мой старинный приятель.
Подпись была такая: «Это – Подольский фестиваль. Слева – Леша Михин, покойный мой друг. Справа – Володя Иванов, фотограф “Урлайта”, тоже покойный. За Лехой – Андрей Васильев (впоследствии – “Коммерсантъ”).
34 года назад».
Надо сказать, что меня охватило в этот момент странное чувство.
Игорь смотрел на меня совершенно очевидно с того света и даже как бы о чем-то спрашивал.
Написал Липатову сразу, в комментариях:
«Какая-то мистика, Тема… Я сейчас пишу одну вещь, мучаюсь, переписываю, вспоминаю давно забытые детали. А главный герой вот он, на фото, как живой. Ты его даже не знаешь, видимо. Улыбается в центре».
Липатов ответил мне так:
«Увы, не знаю. Расскажи? Хотя бы имя».
Затем путем взаимной переписки, мы выяснили, что это фотография Игоря Стомахина, что это Подольский рок-фестиваль, что это 1987 год – то есть тот самый, когда Игорь уже ездил на Казюкас, что зовут моего героя Тимошин и сам фотограф его прекрасно помнит.
В дальнейшем я встретился со Стомахиным.
Затем Липатов написал мне:
«Вообще, Боря, это фото стоит отдельной повести, даже если и в центре не тот человек.
Я в него вглядывался минут 10, оторваться невозможно».
Это правда.
…А пока я начал изучать информацию о Подольском рок-фестивале. Она была лаконична:
Организаторами фестиваля выступили президент Подольского рок-клуба Петр Колупаев, директор Зеленого театра Подольского городского парка имени Талалихина Марк Рудинштейн (говоривший впоследствии, что Подольский рок-фестиваль – лучшее, что он сделал в своей жизни), а также Сергей Гурьев и Наталья «Комета» Комарова.
Дальше цитата из Пита Колупаева (фамилия которого тоже показалась мне какой-то родной):
За три дня до начала в подольский горком КПСС позвонил начальник главного управления культуры Мособлисполкома Н. С. Бендер и объяснил, что на фестиваль едут антисоветские рок-группы, часть из которых находится в запрещенных списках, и потребовал отмены фестиваля. Билеты на фестиваль были полностью распроданы, и его отмена грозила финансовым крахом хозрасчетной организации, которую возглавлял Марк Рудинштейн. Он отправился в Мособлисполком, чтобы встретиться с тов. Бендером и поговорить с ним на предмет наличия знакомых или родственников в городе Одессе. Ничего не вышло, и Рудинштейн попросил меня собрать многотысячный митинг в поддержку фестиваля.
Потом мы ходили на Старую площадь, в здание МГК КПСС, а в министерстве культуры РСФСР (там пешком можно было дойти за пять минут. –
О Подольском фестивале Илья Смирнов в книге «Время колокольчиков» написал так:
Небывалые за всю историю Подольска толпы заполнили парк. С другой стороны, подтянулись стройные ряды солдат и милиции… Солдаты, занимавшие первые ряды Зеленого театра, составляли самую благодарную часть аудитории. Все три дня на их лицах было написано удовольствие по поводу такой службы…
И вот еще:
Энергия «Облачного края» действовала на публику как вполне материальная сила, поднимала со скамеек и выметала в проходы. Наконец, Богаев осознал наступление своего звездного часа и с размаху шваркнул гитарой о деревянный настил. Мог бы получиться хороший финал – но самодельный агрегат оказался прочнее хрупких английских аналогов. Поэтому Богаеву пришлось некоторое время колотить им об пол, и он напоминал уже не Джимми Хендрикса, а молотобойца на «Красной кузнице».
…На том Подольском рок-фестивале Тимошин попал в гущу народа, за три дня (или за два?) там перебывали десятки тысяч людей, приехавших в том числе из других городов. Запечатленный на фотографии Игоря Стомахина момент свидетельствует о его настроении – он обнимает свою знакомую так, как будто и защищает ее от толпы, и сам отчасти ищет защиты.
Ему, человеку достаточно одинокому, как мне кажется, не было свойственно искать той энергии, которую описывает Илья Смирнов.
Нет, Тимошин не любил все это.
…Но кто-то его позвал, и он поехал.
…Мы – все, все наше поколение, все наши современники – были аккумуляторами этой энергии, ее батарейками. Мы копили ее очень долго.
Страшно подумать,
Сейчас говорят, что все это случилось благодаря Горбачеву. Да, конечно, добрейший Михаил Сергеич… Добрейший, нежнейший, святой как икона. Милый как далай-лама. Но на самом деле – не совсем так. При нем советская «машина» еще довольно долгое время продолжала работать: людей преследовали, шельмовали, увольняли, сажали. А то и расстреливали на митингах где-то далеко от Москвы. Но люди все равно продолжали и продолжали выделять из себя эту скопившуюся энергию.
Случилось все это, во-первых, благодаря нам самим – то есть благодаря тому, что нас вдруг оказалось так много, и благодаря тому, что мы оказались готовы, мы готовились к этому всю свою жизнь.
А во-вторых, была и внешняя причина: та таинственная энергия, которая практически из космоса снизошла на нас и вытолкнула из дома на улицу, на не понятные никому «митинги и демонстрации», на рок-фестивали и ярмарки, на огромный риск и иногда даже на подвиг, – в общем, эта энергия вытолкнула какую-то чертову кучу народу. Всем хотелось увидеть, как же
Что «это» – еще практически никто не понимал. Но все хотели увидеть.
Ну вот бывает так – как будто космический ветер проходит поверх голов. Как будто земля неслышно содрогнулась.
Само время сделало свой большой «поворот круга».
Апофеозом всего этого дела стал 1991 год.
Хорошо, конечно, что я жил тогда. Какая-то совсем крошечная, микроскопическая частичка в этом общем движении – есть и моя.
Хотя, с другой стороны…
Вот я дружил с Илюшей Смирновым, который был соорганизатором не только крупнейшего для своего времени, практически нелегального Подольского рок-фестиваля, но и многих других подобных акций, иногда меньшего, иногда большего масштаба.
А про него между тем писали в то время во вполне официальных изданиях:
«Штуковиной» оказался один из номеров самиздатовского журнала «Урлайт». Перелистал. Любопытная подборка зарубежных новостей из мира рок-музыки. Рядом – злобные статейки, где обливается грязью все, что принято считать в социалистическом обществе духовными ценностями («Комсомольская правда», 4.03.1987).
В том году я уже снова работал в «Комсомолке». И вот моего друга там травили и подвергали гнусному навету. И, кстати, чуть не посадили – из-за этих адских доносов за подписью «А. Земцов», например.
Я к этим самым наветам и доносам отношения, конечно, не имел. Но вот сейчас думаю – ну а как же так? Был ли я (ну вот именно тогда) частью этой «машины» или был уже частью «сдвига», который эту машину сломал? Или и то и другое вместе?
Тимошин, как я думаю, взирал на эти наши идейные схватки немного издалека, с несколько абстрактным, может быть, но сочувствием.
Хотя и не мог, конечно, остаться совсем в стороне от этого общего движения народной души – просто его Сенатской площадью, его Рубиконом оказались не митинги и демонстрации, не дискуссионные клубы и политические кружки, и даже не Подольский рок-фестиваль, куда он увлек девушку, или куда его увлекла девушка, а ярмарки. Ярмарки, как бы это правильно сказать, народного творчества: сначала в Вильнюсе, а потом в Москве, в Измайлове. Обычная вроде была ярмарка, каких сейчас много. Но тогда все это тоже случилось в первый раз.
На «вернисаж» в Измайлово я попал значительно позже Тимошина. Сын попросил солдатики, кажется, или был какой-то другой повод. Уже не помню.
Вообще подобные блошиные рынки, ярмарки, толкучки, барахолки, где продавались также и «художественные изделия», возникли вдруг почти в каждом городе. В Екатеринбурге был Шувакиш, в Тбилиси Сухой мост, в Питере Гостиный Двор и Апрашка, в Москве были Лужники, Измайлово, Черкизово, Горбушка, и это еще далеко не полный список. Ярмарки, кстати, были наиболее зримым доказательством того, что предыдущая эпоха кончилась навсегда. При коммунистах, как говорится, такого не было.
Иногда «это» было на улице, иногда в парке, иногда в чистом поле возле какой-нибудь пригородной платформы Марк. Прямо на сырой земле люди ставили раскладные столики и стульчики, накрывались целлофаном или брезентом, надевали на себя одежду в несколько слоев, валенки или резиновые сапоги и стояли в любую погоду. Иногда на этих столиках, иногда прямо на земле (расстелив газетку или целлофан) они раскладывали то, что принесли из дома, ну или с какого-нибудь «склада» (на самом деле, тоже из дома). На Горбушке продавали в основном старый винил, пиратские компакт-диски, но не только – были там и книги, и майки, и джентльменский набор «металлиста» – косухи, шипы, кожаные сумки, все кустарного производства. Платформа Марк, например, радовала старьем. Я видел одну такую ярмарку в Нижнем Новгороде и даже купил там себе войлочный шлем сталевара (от него очень чесалась голова) и темные узкие очки. Главное, от чего рвалось сердце на всех этих барахолках, независимо от их профиля и объема, – там продавались уже никому не нужные вещи, которые люди приносили прямо из дома, вынимали из шкафов и снимали с антресолей. Мелочи той жизни, которая вдруг взяла и остановилась. Умерла.
И теперь вещи умирали вместе с ней, лежа на этой земле: марки и значки, будильники и никому не нужные книжки, разрозненные чайные сервизы, пружины и гвозди, семейные фотографии в альбомах и «дагестанская чеканка», резьба по дереву (всякие отлакированные корешки и корни, сучья и пни), выжигание по дереву, выпиливание лобзиком, подставки под кастрюли, стамески и напильники, потемневшие картины в рамах и стиранные оренбургские пуховые платки. Вещи, которые вслед за людьми будто бы вышли на демонстрацию протеста, покинули свои места обитания, норы и ниши, они перестали быть чьими-то, превратились в массовидный товар, утратили то, что значили раньше.
Измайлово меня поразило именно этим.
Послабления, начавшиеся при Горбачеве, привели к тому, что художники, которым хотелось найти покупателей (а таких было много), стали торговать своими картинками в Измайлове. Постепенно к ним присоединились керамисты, прикладники, мастера народного жанра, наконец коллекционеры и просто обычные люди, такие как Тимошин.
Вдоль парка тянулись бесконечные аллеи. Например, на одной аллее продавали военные пуговицы (мне зачем-то для кого-то они были нужны), нашивки, орденские планки, звездочки с погон, сами погоны, ну и так далее. Аллея была бесконечной, за поворотом она уходила куда-то в горизонт и терялась из виду. Невозможно было поверить, что с такого количества военных мундиров срезали всю эту золотистую металлическую накипь.
Я осторожно повертел в руках огромную пуговицу – наверное, с генеральского мундира.
– А вы не помните, у Брежнева был китель именно с такими пуговицами? – тупо спросил я продавца, угрюмого мужчину лет шестидесяти, в шапке-ушанке.
– Брежнев? Да что вы… – презрительно улыбнулся продавец. – Это ж был индивидуальный заказ. Я же сам шил для Брежнева. Работал в ателье ЦК КПСС.
Старик посмотрел на меня выжидающе. Верю ли?
– Можно посмотреть? – спросил я его.
Продавец опять улыбнулся:
– Да это ж Китай, наверное. Подделка. Настоящая… вот.
Он порылся в куче генеральских пуговиц и вытащил точно такую же, только чуть темнее.
– А Брежнев… ну что Брежнев… – Продавцу хотелось поговорить. – Он любил шерстяную ткань. Тонкую, практически кашемир. Очень дорогую. Оттенок темно-синий. Со вкусом был товарищ. Только вот одна была особенность – нужно было чуть сдвинуть лацкан, чтобы вся орденская колодка на груди помещалась. Диспропорция. А так фигура-то у него была хорошая, грудь колесом. Рост нормальный. Все при нем.
– Спасибо большое, очень интересно! – соврал я.
– Пуговицу-то брать будете?
– Нет, – ответил я и кивнул на прощание.
Я прошел еще несколько аллей. Здесь было все. Старые наручные часы – когда-то они показывали время жизни и смерти.
Были настольные лампы ручной работы необычайной красоты, с какими-то цветными вставками из кожи и шелка.
Были матрешки…
Суровая тетка продавала чай и пирожки. По идее, она могла помнить Тимошина.
Дальше идти уже не хотелось, я повернулся и пошел назад искать выход.
Фотограф Стомахин сказал мне, что Тимошин продавал свои витражи в Битцевском парке. Дело в том, что сам Стомахин там жил, на Сумском проезде, и Тимошин приезжал к нему вместе с витражами, порой оставался переночевать. А витражи оставлял у Стомахина, чтобы не таскать туда-сюда. До парка они добирались просто пешком.
Думаю, что витражи были точно такие же, один из них он вставил у нас на Аргуновской.
Ангел, труба, сине-желтое стекло. Может быть, были у него и другие варианты: девочка, птица, красно-синее стекло.
(Сережа Тимофеев рассказал мне позднее: «Я в то время жил на 4-й Тверской-Ямской улице, в коммуналке, у моей тогдашней жены. Наши разговоры с Тимошиным часто крутились вокруг этой темы: как заработать денег? Мы были нищие журналисты, нам платили две копейки за строчку. И вот он пришел с этой идеей: давай делать витражи! Я загорелся. Рядом с моей коммуналкой была стекольная мастерская. Мы заказывали стекла, потом рисовали рисунок обычным фломастером, потом покрывали эпоксидной смолой и алюминиевой крошкой, потом лаком. Ездили продавать витражи в Измайлово, стояли там, мерзли часами, но бизнес как-то не пошел. А потом Тимошин пришел с этим новым рисунком – ангел с трубой. “Вот! – сказал он. – Давай будем ангелов рисовать”».)
Тимошин стоял в куртке и резиновых сапогах на фоне желтой листвы на аллее, витражи были прислонены к специальной выструганной им деревянной конструкции, он пил чай из термоса и улыбался своими прозрачными голубыми глазами, глядя на проходящих девушек.
Все это я вижу очень ярко – хотя картинка эта мной сочинена от первой до последней детали.
…А потом Стомахин порылся в архиве и нашел реальную фотографию с витражом и Тимошиным. Из Битцы. Тимошин сидит на лавочке в сапогах-дутиках, в пальто, в ушанке (я его в ней видел, конечно) и как-то растерянно улыбается.
Рядом стоит витраж. Рисунок на фотографии не разглядеть. Похоже на цветы.
Кругом снег.
Думаю, что Игорь переместился в Битцу из Измайлова не случайно. Я почти уверен, что там, в Измайловском парке, он рано или поздно должен был вступить в конфликт с окружающей средой – дух торгашества и коммерции его наверняка возмущал, боюсь даже, что в конце концов он был просто вынужден сбежать оттуда. Борьба за справедливость настигла его и там.
…Проверить мои предположения трудно. Ведь логика не всегда в ладах с правдой.
Тем не менее когда я представляю себе эту воображаемую картинку с Тимошиным в Битце, я ее вижу именно в каком-то осеннем, золотистом, угасающем свете. Возможно, это было самое гармоничное время в его жизни.
…Жарким летним днем то ли 90-го, то ли 91-го года Тимошин впервые позвал меня к себе в гости.
Лева и я, объединенные долгом мужского товарищества, поперлись на «Преображенскую», откуда надо было проехать на автобусе по Щелковскому шоссе, ну а там – минут десять идти через дворы.
Возможно, именно тогда (в эти десять минут) я впервые задумался об этом странном устройстве Москвы, когда ты сначала едешь на метро, потом на вонючем старом автобусе по забитому машинами, грузовиками, большегрузами и бетономешалками шоссе, вокруг которого плотно стоят суровые бетонные девятиэтажки, с виду непригодные для жизни, – а потом входишь во двор, на узкую асфальтовую дорожку – и попадаешь буквально в рай.
«Двор», по которому мы шли – представлял собой настоящий дикий парк из тополей и кленов, из дубов и берез, из акаций и кустов чубушника, из сирени и боярышника. Я могу поручиться, что не перечислил и половины всех видов растений, которые здесь были. Визжали счастливые дети на спортплощадке, запах и звук Щелковского шоссе буквально сразу куда-то улетучивался, я шел в гости и немного волновался – и в то же время замечал все хорошее, что было вокруг: расслабленных и добрых мужиков в трениках, которые уже отоварились и шли из магазина, голубятню и клекочущих птиц за «сеткой-рабицей», которые жадно набрасывались на высыпанную им крупу, я замечал кошек, собак, скамейки, на которых сидели разомлевшие от солнца старушки, и весь этот сладкий, застойный и густой московский воздух, от которого у меня всегда счастливо кружилась голова.
Здесь он был в какой-то невероятной концентрации, возможно, именно из-за густоты растительности.
Мне даже захотелось тут побыть немного, но мы с Левой быстро дошли до нужного подъезда.
Тимошин сидел за длинным столом, накрытым белой скатертью и уставленным посудой, и блаженно улыбался.
Стало понятно, что нас пригласили на новоселье и одновременно на другое, более тонкое событие, которое нельзя было определить в привычном жанре, – короче говоря, Тимошин окончательно решил стать семейным человеком.
Это была, по всей очевидности, совершенно новая для него роль, и он, с одной стороны, ею наслаждался, а с другой, не будучи вполне уверен в себе, не хотел испортить впечатление каким-то неосторожным замечанием. Ну и вообще как-то все испортить.
Я пошел на кухню за водой и увидел двух женщин, которые увлеченно резали салаты и даже не посмотрели на меня.
Затем мы поднимали тосты, и в основном говорил Лева.
Тимошин продолжал загадочно молчать, но взгляд его был красноречив. Он упивался тем, что у него теперь есть настоящий дом.
Никакого витража здесь не было, я его не заметил.
Зато были другие вещи – длинная полка на кухне, уставленная глиняной посудой (горшками и плошками), столешница, ловко приделанная к старому секретеру, и какие-то другие усовершенствования – помимо новых обоев, побеленного потолка, и чего-то еще, что Тимошин, конечно же, сделал собственными руками.
– Да… – сказал наконец после очередного тоста Лева. – Хорошо ведь у тебя! Уютно…
Вдруг Тимошин со значением спросил меня:
– В шахматы-то играешь?
Этот вопрос застал меня врасплох, я покраснел и ответил как-то неопределенно.
Саша Фурман играть умел, у него был старший брат – настоящий шахматист, мастер спорта или кандидат в мастера, но Фурман в знак протеста не стал учиться «хорошо играть», не стал брать уроков, ну а Лева предпочитал подвижные игры, я же просто был тупым, и логика у меня отсутствовала всегда. Неплохо играл Морозов, но ему было скучно долго сидеть за доской. Позднее хорошо научился играть мой сын Митя, он даже ходил какое-то время в шахматную секцию Дворца пионеров, и иногда я откликался на его вызов и садился с ним за доску. Когда я делал первые два хода, Митя всегда расстраивался и говорил:
– Пап, ну вот зачем ты это делаешь? Нарочно? Ты что, правда, не понимаешь?
– Нет, – честно отвечал я.
Тогда Митя показывал мне, как из моей «атаки» получается мат в три или четыре хода. Но это было уже значительно позже.
Однажды Морозов, который вдруг неожиданно вспомнил отцовские (или дедовские) уроки и снова увлекся шахматами, пришел ко мне и захотел поиграть с Фурманом. И тогда я наконец достал доску, подаренную Тимошиным.
– Нет, нет! – вдруг раздраженно воскликнул Морозов. – Это неудобные шахматы, тяжелые, вычурные, плохо видно доску, нет!
И достал свои маленькие дорожные шахматы с крошечными фигурками, которые крепились к доске еще более крошечными штырьками.
Ничего этого я рассказать Тимошину не мог и потому просто сказал, что друзья иногда играют, им нравится. Но он все понял.
– Ничего, – улыбнулся он. – Еще внуки твои будут играть. Вот посмотришь.
…В общем, Тимошин женился, это было понятно.
Да, удивительно, но в этот момент – можно сказать, исторический в жизни страны – я практически не участвовал ни в чем. В отличие от Тимошина. Мало того что он делал значки для участников политических митингов и демонстраций, я думаю, он и сам мог на них пару раз сходить. Ну а почему нет? Должен же он был всерьез понять конъюнктуру, я-то ему практически ничем не помог. Если он мог поехать на Казюкас (причем не один раз), на Подольский рок-фестиваль, на «вернисаж» в Измайлово в период его бурного цветения, то почему бы и не на митинг?
Тимошин, в отличие от меня, был любопытен к жизни и чувствовал остроту момента. Ну и кроме того, у него наконец появлялась законная возможность посмотреть на милиционера свысока.
…Меня же все эти массовые мероприятия, признаюсь, не очень привлекали. Толпы людей, одномоментно вышедших из своих квартир, повинуясь смутному позыву или импульсу, даже немного пугали. Черт его знает, куда их там поведет.
Однако глобальный исторический процесс не миновал, конечно же, и меня. Процесс явился ко мне в лице моего друга Левы, который задумал начать перестройку в интересовавшей нас области – а именно, в детской литературе.
Помнится, было лето или поздняя весна, я сидел и скучал в конторе, и вот в трубке раздавался его голос.
– Надо поговорить! – отчеканивал он. И я соглашался, а что мне было делать.
Мы встречались, предположим, на «Пушкинской», а потом ехали до «Площади Ногина» и по оранжевой ветке – мне до ВДНХ, ему до Медведково, но нет, нет, подожди, давай я тебя провожу, говорил он, – и вот мы выходили из метро, пешком мне было до дома минут двадцать, и еще долго стояли на углу улицы Цандера, и Лева продолжал оттачивать на мне свои концепции.
Однажды я сказал ему:
– Слушай, ну да, я согласен. Михалков с Алексиным все везде захватили. Нас не печатают. Все это правда. А делать-то что?
И тут на лице у Левы мелькнул момент истины. Он как-то погрустнел и сказал мне тихо:
– Я не знаю, что. Но что-то делать надо.
Потом добавил:
– Понимаешь, сейчас такой момент. Решающий. Все куда-то идут. Все что-то делают. Что-то просят. И им дают! Нам нельзя больше ждать.
– А куда же они идут? – спросил я удивленно.
– Не знаю… Куда-то туда! – и он горько засмеялся. – К будущему! А мы с тобой никуда не идем.
Я представил себе всех этих людей, которые
Она буквально меняется на глазах.
Эта картина меня так вдохновила, что я решился. И вместе с тем она меня напрягла – готов ли я штурмовать командные высоты, было еще неизвестно.
Я почувствовал себя немного золотоискателем.
Мне кажется, что буквально на следующий день после того, как новая организация «Фонд детского кино и телевидения» под руководством Ролана Быкова вселилась на Чистопрудный бульвар в огромное здание бывшего министерства хлебозаготовок, Лева позвонил мне.
Голос его был мрачен от решимости и в то же время его немного перехватывало от волнения.
– Послушай! – сказал он. – Надо звонить! Сейчас. Прямо сейчас! Иначе мы опоздаем! Уже все туда идут, я узнал.
Я немного помолчал.
– Ты понял? – спросил меня Лева.
– Давай телефон, – угрюмо ответил я.
Лева бросил трубку.
Через десять минут он снова перезвонил и спросил, есть ли у меня ручка.
Короче говоря, еще через некоторое время я набрал номер, сухо поговорил с секретаршей, мне перезвонили через десять минут, и вот я повторил какому-то пожилому человеку, который при Ролане Быкове был как бы начальником генерального штаба, что вот, добрый день, простите, я из «Комсомольской правды» и как бы представляю в данном случае как бы общество молодых детских писателей.
…Все оказалось правдой – до сих пор я помню, как Ролан Быков вошел в кабинет бывшего министра хлебозаготовок СССР на своих танцующих ногах, произнося очередной бешеный монолог, пытливо оглядел нас с Левой – и пригласил за стол, дальний конец которого терялся в полумраке.
…И тогда Лева начал говорить.
Он хорошо говорил, и нас не выгнали. В дальнейшем он с Быковым дружил, и дружил с его вдовой, когда он умер, и вообще все сложилось, оковы пали, река потекла, я имел к этому не самое прямое отношение, но все же имел. В министерстве хлебозаготовок нам дали комнату, в этой комнате Лева практически жил, там был шкаф, довольно большой, и в нем лежали рукописи поэтов и писателей. А также иллюстрации в папках.
Кто-то писал о царях и царицах, – писала потом об этом волшебном времени Лена Григорьева, – кто-то о сражениях, кто-то о поэтах и художниках, всем нашлась работа. Беда была в том, что Астаховы (издатели. –
Бывало, Лева приносил мне почти готовый макет и говорил: вот здесь сократить 10 строк, здесь 20 и так далее.
Я каждый раз впадала в панику! Как? Ведь нарушится ход повествования! Ведь если убрать две фразы, непонятно будет, откуда что взялось?
В общем, я к каждому тексту относилась трепетно и потому нервно.
И не понимала, как можно удалить десять строк без ущерба для автора, читателя и вообще литературы?
Рядом со мной сидел невозмутимый Миша Минаев (мой брат. –
– Сокращай абзацами!
– Как? Целый абзац убрать?
– Да, – спокойно отвечал Миша, – я всегда так делаю, и никто ничего не замечает – как будто так и было. Лен, ты что думаешь, это кто-то читает?
Этот аргумент меня как-то убеждал и примирял с действительностью.
Через эту комнату на Чистопрудном бульваре, где сидели Лева и его команда, шел бесконечный поток людей. Это была типичная редакция девяностых, не газетная, а именно книжно-журнальная, где можно было сойти с ума просто от концентрации разных персонажей на одном квадратном метре. Были безумные и прекрасные персонажи, были просто безумные, были грустные графоманы, которых никто никуда не хотел брать, и упрямые графоманы, которые добивались справедливости, были скандалисты, отстаивающие свои авторские права, были поэты, читавшие свои стихи, были добродушные пьяницы, были тихие и деловые издатели, которые пытались в этом хаосе поймать ускользающую суть, были гении старшего поколения, и были гении младшего поколения, были друзья, но иногда и скрытые враги. Иногда в эту комнату заходил и Тимошин…
Я видел его на фотографиях из «Черной курицы», слепых полароидных снимках, которые Лева обожал, потому что они выскакивали из коробочки с веселым жужжанием, выскакивали сразу, и, хотя на них почти ничего не было видно, какие-то блики вместо лиц, Лева завешивал ими все стены в «Черной курице».
Вот на этих снимках иногда мелькает Тимошин – он стоит на заднем плане, всегда как бы стесняясь, улыбаясь, и всегда незаметный.
Лева рассказывал мне, что поскольку Тимошин переехал в какой-то момент в Медведково, они стали «дружить домами», Тимошин приходил с женой и двумя мальчиками, они катались с высоких снежных горок, был мороз и солнце, в общем, была счастливая мирная жизнь.
…Я же увидел Тимошина в последний раз при довольно странных обстоятельствах.
В 1990-е годы мы начали играть в бадминтон. Играли через сетку и обязательно с разметкой площадки. Это было важно. В основном – пара на пару.
Играли в разных местах – сначала в каком-то дворе (почему мы туда попали, не знаю) прямо на асфальте, расчертив площадку мелом, потом в лесу за МКАДом, где мы вбивали колышки и натягивали какие-то идиотские веревочки. У меня на даче в Мамонтовке (там разметку делали оригинально – рыли лопатой буквально канавы, и засыпали их желтым песком), наконец, скинулись и решили снимать целый спортивный зал на 5-й улице Ямского поля, теперь там сплошное российское телевидение, а тогда был приличный спорткомплекс. Помню, как я пришел к дяденьке, подписал договор аренды, сунул ему аванс за два месяца (трудно сейчас сказать, сколько это было), и он с равнодушным выражением лица положил деньги в верхний ящик стола.
Единственное, что в этом зале не было разметки для бадминтона – пришлось делать самим после десяти вечера, рисовали желтым поверх белой теннисной.
У нас были какие-то бумажки, типа трафаретов, но линии получались все равно немного кривые, а главное, в Москве в это время был объявлен комендантский час. Это происходило буквально через неделю после знаменитого штурма Белого дома в 1993 году – то есть примерно 10–11 октября. Комендантский час еще действовал.
В эту неделю в Москве можно было услышать отдаленные автоматные очереди. Вообще страшных легенд об этом комендантском часе я потом прочитал и прослушал немало, но в тот вечер нас это не коснулось. Мы бежали к «Белорусской» уже среди ночи, пытаясь не опоздать на последний поезд метро. Причем мы даже не знали, ходит ли метро в этот час.
Но разметка была сделана!
Через три дня она высохла, и мы начали играть.
Так вот, однажды к нам в этот зал на 5-й улице Ямского поля пришел Тимошин. Видимо, его пригласил Лева.
Он взял в руку ракетку, к нему полетел волан, он смешно подпрыгнул и сразу упал. (Помню только, что он пришел в брюках и кедах.)
Тимошин ничего не сломал, не повредил, он аккуратно положил ракетку, встал и отошел в сторонку, виновато улыбаясь.
…Таким я его и запомнил.
В 1995 году мой знакомый Илюша Вайс (он одно время был женат на двоюродной Асиной сестре Кате) ушел из «Коммерсанта» и создал газету «Иностранец», она выходила раз в неделю, потом, кажется, раз в месяц. Газета была веселая, а главное, прибыльная – в ней всегда было полно мелкой рекламы типа «загранпаспорт за один день», «гражданство Израиля за месяц», объявления о работе в иностранной фирме (они открывались в Москве каждую неделю), объявления об учебе за границей, реклама курсов английского языка, иврита и прочее.
Общий курс был с прицелом на аудиторию, которая внутренне уже пребывает в эмиграции и, даже оставаясь в России, ищет какого-то отдохновения от здешней жизни. Вайс знал Тимошина по «Московскому комсомольцу», и когда Тимошин ему позвонил, Илья решил дать ему задание.
Первым заданием было такое. В бывшем бассейне «Труд», что на Варшавском шоссе, отдали часы в аренду настоящим нудистам. Нудисты летом собирались в Серебряном бору, где им выгородили участок, а зимой решили приходить сюда, в бассейн.
Тимошин пришел в бассейн «Труд» и долго смотрел на этот праздник человеческого тела.
Многих нудистов он знал лично, потому что и сам летом посещал нудистский пляж в Серебряном бору, и об этих нудистах уже писал в «Московский комсомолец».
Нудисты сказали, что, пожалуйста, делайте репортаж, но только сами разденьтесь. Тимошин и фотограф Стомахин послушно разделись.
Стомахин сказал, что Игорь был очень мрачен, но интервью взял.
Возможно, это была последняя заметка, написанная Тимошиным в жанре бодрого репортажа. А возможно, и вообще последняя в его жизни.
Сотрудничество с «Иностранцем» как-то быстро закончилось. На первый гонорар Тимошин накупил для всей редакции изысканных напитков: виски, абсента, рома, ну и так далее. Такое в Москве тогда еще не то что не пили, даже не знали, что оно бывает и как оно выглядит. Ну то есть знали, но не все.
Через неделю Тимошин с Вайсом созвонились, и Игорь пришел в редакцию на Беговой за новым заданием.
И сразу попросил крупный аванс.
– Аванс я тебе дать не смогу… – сказал Вайс. – Извини, Игорь.
– Ну ты и гад, Илюха, – сказал Тимошин и добродушно засмеялся. А вся редакция, помещавшаяся в одной комнате, вдруг замолчала.
В тот вечер у нас у всех испортилось настроение: и у мамы, и у папы, и у меня.
Мама взвешивала на домашних весах кусок мяса, а папа смотрел-смотрел и вдруг говорит:
– Слушай! Идея! А что, если положить на весы голову и взвесить ее?
Мама посмотрела на него и ничего не сказала. А папа задумался и сказал:
– Вообще-то, наверное, ничего не получится. Ведь весы рассчитаны на груз не больше пяти килограммов.
А мама сказала:
– Ты думаешь, твоя голова больше весит?
Папа нахмурился и ушел из кухни. Мама положила мясо в холодильник и тоже ушла.
А потом они ссорились в комнате. А я думал: «Какой у нас папа умный! Я никогда до такого не додумался бы!»
В тот вечер у нас у всех испортилось настроение: и у мамы, и у папы, и у меня.
Как-то осенью позвонил Лева и сказал, что Тимошин умер. Нас просит приехать его последняя жена. Женя.
– Господи! – сказал я. – А отчего умер-то?
– Ну вот там и узнаем, – сухо ответил Лева и назначил встречу в метро.
В Марьине я до этого никогда не был. Пока мы ехали на маршрутке, с любопытством смотрел на эти новые кварталы, башни, огромные торговые центры и так далее. Это был совершенно неизвестный мне район – за домами была видна кромка леса, мелькнул большой водоем. Ничего страшного и угрожающего в Марьине не было – ну разве что его циклопические масштабы.
Как в свое время в Чертанове. Но там в мое время не было никаких кафе, никаких приличных магазинов, а тут все было.
– Выходим! – сурово сказал Лева, и мы побрели к огромному дому, стали искать подъезд.
Жена Женя (последняя) приняла нас в большой, светлой комнате, начала угощать чаем.
Кругом стояли и висели ее картинки, другие неброские предметы дизайна – ну не помню, ракушки, керамические вазочки, пепельницы. Но никаких следов Тимошина я не обнаружил. Все это было сделано аккуратной и изящной женской рукой.
– Вы знаете… – наконец, сказала жена Женя. – Вы знаете, он к вам очень хорошо относился. Я бы сказала, что он вас очень любил.
Мы с Левой посмотрели друг на друга.
– Вас обоих, конечно, – торопливо поправилась она. – Он мне много о вас рассказывал.
– А что же случилось? – спросил я осторожно. – Отчего он умер?
– Ну… – уклончиво сказала она. – Он очень плохо себя чувствовал в последнее время.
Женя опять замолчала, продолжая ласково и с улыбкой на нас смотреть. Тут я понял, что ошибся: не будет с ее стороны никакой просьбы, никакого конкретного вопроса.
– Может, нужно как-то помочь? – осторожно поинтересовался Лева.
– Нет-нет, что вы… Мы уже все давно сделали.
– Понятно.
С каждой секундой я все больше осознавал, что вот это и есть наше прощание с Тимошиным. Возможно, жена Женя подразумевала, что мы будем вспоминать какие-то истории, что-то говорить о нем. Но мы не принесли ни выпивки, ни закуски, и вообще – все это было так тихо, так нежно, так спокойно, что у меня как-то все сжалось внутри.
«Неужели это все?» – подумал я.
– А помнишь? – вдруг сказал Лева, наверное, он тоже почувствовал необходимость чем-то заполнить светлый и немного разреженный воздух этой комнаты. – Помнишь, как мы на Казюкас ездили? Ты не ездил, кстати, тогда?
– Нет, я не ездил.
Женя вышла в другую комнату и принесла в руках маленького голубого зайца из соленого теста.
– Ух ты! – сказал Лева. – Точно. Вот таких зайцев он делал.
– Возьмете? – сказала Женя. – Просто на память.
И Лева сунул изделие в черную сумку из кожзаменителя, в котором обычно носил ракетку и кеды.
Мы выпили по две чашки чая, доели пирожное, еще повспоминали Тимошина и поднялись, чтобы попрощаться.
– Давайте не пропадать, ребята! – искренне сказала Женя.
И мы пообещали не пропадать.
О том, как провел Тимошин свои последние годы, Лева рассказал мне много позже. Теперь я понимаю, что в тот раз, когда мы ездили в Марьино, его жене (то есть вдове) Жене не захотелось все это рассказывать, чтобы не ломать атмосферу встречи – добрую и нежную. А может быть, она еще сама не знала тогда всех подробностей.
Все подробности до сих пор и мне неизвестны, поэтому рассказ мой во многом будет построен на образах.
А как было на самом деле – я, конечно, не знаю…
К середине девяностых, а в особенности после дефолта, у Тимошина постепенно исчезли занятия.
Женя рисовала, лепила, что-то продавала, как-то перебивалась, короче говоря, ей было нужно зарабатывать на жизнь. И она пыталась.
Игорь окончательно ушел из всех мест, где он еще мог продавать свои изделия, в частности витражи и инкрустированные шахматы, – из Битцы, из Измайлова, да и делать их он перестал. Женя пыталась ему помочь с клиентурой, но не смогла.
Игорь перестал работать.
Наконец, обнаружился и такой вектор его интересов – он подружился в своем дворе с какой-то сомнительной компанией, ее основу составляли люди, которых в Москве называют синяками (по испитому, синюшному цвету лица), или бомжами, что совершенно неправильно. Дворовые бомжи – это просто москвичи, у которых есть, конечно, и жилье, и прописка (хотя не всегда), в общем, это не то что бездомные, ночующие на теплотрассе или где-то еще. Это вполне себе сознательные жители, очень часто они занимаются каким-нибудь полезным делом: нанимаются в автомойку к дагестанцам на простые физические работы, часами сидят возле костра, обсуждая новости, – ну в общем, как-то сознательно живут.
В такой компании, как правило, может быть женщина со следами былой красоты и мужчины невероятной удали и богатырского здоровья.
Словом, с одной такой компанией Игорь и подружился. Прямо у себя во дворе.
С Женей он к тому времени уже не жил.
Поначалу Тимошин просто сидел с «ребятами» во дворе, общался часами, потом стал звать к себе, там можно было выпить и закусить спокойно, не на морозе, потом он стал распродавать свою обстановку.
Ну а потом случилось что-то окончательное. Что именно – я не знаю. Думаю, просто у человека остановилось сердце.
Ходит среди его знакомых история, что якобы кто-то когда-то видел его на паперти у церкви, с пластмассовым стаканчиком для подаяния, но я в это не верю. Может быть, он просто сидел у церкви и пристально смотрел на проходящих мимо людей, это может быть. Но милостыню он бы не стал просить никогда.
Во что я верю чуть больше – что Игорь влюбился во дворе в какую-то неопределенного возраста бомжиху со следами былой красоты и решил спасти ее от злой судьбы. Он был влюбчив, и это, конечно, совершенно в его духе. Хотя точно и этого я, конечно, не знаю.
Вспоминая Тимошина, я представляю его в разных местах, он как бы растворяется в солнечном (обязательно солнечном) воздухе московской осени, сливаясь окончательно с дорогим для меня городом.
Вот он идет, упрямый и встревоженный, своим длинным шагом по 5-му Новодмитровскому проезду, мимо хлебозавода, в его холщовой сумке пара рукописей, в ксивнике – паспорт на случай встречи с милиционерами (они всегда очень подозрительно на него поглядывают), кругом ярко-желтые листья и девушки в коротких платьях, это такой удивительный мир московской осени, короткий, как вздох, и Тимошин улыбается.
Вот он гордый стоит среди осенней Битцы, продавая своих уродливых зайцев и котов и желто-синие витражи, и расслабленные, спокойные люди обтекают его, как вода, и он смотрит куда-то поверх голов, попивая свой горячий чай.
Вот он сидит во дворе, среди своих новых друзей, страшных как смерть, и кругом его родной мир – беседки, лавочки, палисадники и клумбы, тополя и клены, бетонные девятиэтажки, родные окна, каждый человек ему тут близок и понятен. И тоже солнце, и тоже облегающий его душу свет.
Единственное, в чем я не уверен, – что Тимошин спокоен во все эти моменты. Нет, неукротимый дух сопротивления, неверия или недоверия к обычному уставу нашей жизни не дает ему насладиться мгновением.
Проникаясь солнцем, он не забывает думать о том, как же неправильно устроен этот мир.
Несправедливо и неправильно.
Прошло еще какое-то время, и я снова попал в Марьино. Мне кажется, это был 2014 или 2015 год, митинг «сторонников Навального». Олег Навальный сидел в тюрьме, Алексей был на свободе, еще не было ощущения, что все кончилось, наоборот, казалось, что все только начинается.
Митинг согласовали именно в Марьино, и Алексей очень обижался, что не все, кто мог бы, собираются ехать в такую даль. «Во-первых я там живу, – говорил он, – что за снобизм, а во-вторых, что это вообще за аргумент: “а где я там машину поставлю”? На метро ведь можно доехать».
Мы пошли с моим другом Андреем А. На предыдущей станции нас встречали волонтеры и давали бумажку со схемой прохода. Идти было минут двадцать. Между высокими домами. А может, и полчаса.
Растянувшейся тонкой цепочкой мы шли от предыдущего метро, искоса посматривая друг на друга.
Потом нас всех согнали в какой-то узкий скверик и зажали какими-то железными барьерами. Выступления были боевые, но не очень интересные. Там стояло тысяч восемь народа. Совсем мало по московским меркам и по меркам прежних митингов.
В окнах окрестных домов и на балконах стояли люди, с любопытством глядя на нас. Многие, наверное, даже не понимали, что это вообще такое.
Я постоял, послушал, держась за железную загородку с внешней стороны, встретил знакомых, но они были по другую сторону загородки.
Милиционеры тоже слушали митинг с интересом.
Вскоре я пошел прочь.
Была осень, хотя и ранняя, и уже начинало смеркаться. Как только зажглись фонари, и начались сумерки, я почувствовал небольшой холод. Прибавил шагу, согрелся.
Зажигались окна, витрины. Я хорошо помнил дорогу и шел, внимательно глядя по сторонам: мне казалось, что где-то здесь я увижу тень Тимошина. И я увидел.
Тень Тимошина висела у меня над головой, охватывая все московское небо, в бледном зареве электричества.
Тимошин не смотрел на меня, но я чувствовал, что он здесь.
Когда я жил на улице Кедрова, был у меня такой сосед – Витя.
Жил он буквально в соседней квартире, однокомнатной, на нашем четвертом этаже, дверь в дверь с нами. Это была кирпичная пятиэтажка пятидесятых годов. Очень хороший дом, кстати, ни под какую реновацию он потом не попал.
Когда мы впервые туда пришли, впечатление было, правда, не очень. Лифта там не было (хотя в других пятиэтажках иногда встречался), и мы пошли на четвертый этаж по лестнице, буквально залитой кровью. Ну не залитой, может быть, но закапанной. На нашей лестничной клетке стоял сосед Витя и внимательно смотрел на нас.
– Что ж это такое, а? – взволнованно спросил я.
– Да вот, фигня такая, человека зарезали, но вроде жив он остался, – каким-то странным голосом, выражающим то ли ужас, то ли смятение, сказал Витя и медленно удалился. Дверь за ним захлопнулась, и мы вошли в свою квартиру.
…Через день к нам пришел участковый милиционер с обходом. В руках у него была папочка.
– Так! – весело сказал он. – Тут у нас что? Ага! Тут у нас притон!
– Точно! – сказала Ася. – Чего в бумажки смотрите, сами не видите? – в коридор выбежали наши дети и, увидев дядю в форме, прижались к ней. Детей было двое, восьми и пяти лет соответственно.
Участковый как-то притих и сделал в бумагах какую-то пометку. Вежливо попрощался и ушел.
…Действительно, наша квартира производила страшноватое впечатление. Потолок был черный после произошедшего недавно пожара, на нем было крупно написано «Спартак», ремонт никто, конечно, не делал, по углам валялись какие-то тряпки. Там была такая ситуация: родители спились, а выросшие дети спиваться не хотели. Они и придумали этот обмен. Родителей отправили в дом в деревне, на излечение, а сами переехали в нашу квартиру на Аргуновской.
Сами юридические процедуры прошли нелегко, и не было твердого ощущения, что все у нас получится: руки и лица бывших квартиросъемщиков дрожали от волнения и похмелья, казалось, они плохо понимали, что происходит. Однако в процессе я понял две вещи: во-первых, они действительно хотели переехать в деревню, подальше от своих бывших друзей, и во-вторых, когда-то они были нормальными людьми.
Папа, например, посмотрев на наших детей, вдруг сказал:
– Только вы в ближайшую школу детей не отдавайте! Которая через дорогу. Это бандитская школа!
– Тут до нас какие-то евреи жили, – сказала мама. – Вот видите, они тут вот шкафчик построили.
Действительно в коридоре был очень удобный высокий шкафчик для инструментов и прочего хозяйственного барахла – гвоздей, шурупов, лампочек, изоляции и прочего. Он был самодельный и выдавал в бывших жильцах («евреях») сильную практическую сметку.
…Как там дети и родители решили между собой денежный вопрос (а доплата была по тем временам немаленькая), я не знаю – но абсолютно точно, что папе и маме эти деньги нельзя было выдавать ни под каким видом.
Буквально на следующий день после переезда (был выходной) в дверь раздался звонок. Я, вздрогнул, решив, что к нам снова пришел участковый.
Но это был другой человек – тот самый, который объяснил мне, откуда на лестнице кровь.
– Я ваш сосед, Виктор! – громко сказал он. – Здравствуйте!
Мне Витя показался человеком чуть старше меня. Ощущение усиливалось тем, что он носил очки с очень большими диоптриями, и глаза его в очках были крупными и выпуклыми, а взгляд приобретал крайне внимательное выражение. Витя как будто гипнотизировал меня этими своими неестественно крупными глазами. Кроме того, он сильно хромал и был, насколько я понимаю, инвалидом с детства. Одним словом, имелись у него серьезные проблемы со здоровьем.
– Я, собственно, вот по какому делу… – смущенно сказал сосед Витя. – Нет ли книжки какой почитать? Я, в общем-то, мало куда выхожу. Хочется чем-то себя занять.
Я сказал, что книжек тут полно, но они еще не распакованы, мы их сначала снесем в одну комнату, и я тогда что-то подберу.
Я поинтересовался у Вити, что ж за подъезд, в который мы переехали, что за обстановка нас ждет? Тут алкаши жили, там поножовщина. Какие прогнозы?
– Да ну, ерунда! – отмахнулся Витя. – Подрались ребята, с кем не бывает. Ну а ваши бывшие жильцы, они ж уехали. Теперь в подъезде будет покой, красота. Короче, слушай, я завтра зайду.
И он действительно зашел завтра. Я подобрал ему первую книжку.
На следующий день он пришел снова.
– Не пошла… – сокрушенно сказал он. – Чего-то не пошла. Можно другую?
– Сейчас, – сказал я и начал копаться в картонном, еще не распакованном ящике. Страсть Вити к чтению вызывала во мне уважение, и мне захотелось понять ее природу.
Впрочем, Ася говорит, что все это – кровь на лестнице, визит участкового, первое знакомство с Витей – было значительно позже, когда мы уже переехали и сделали ремонт. А сначала была просто эта страшная квартира после пожара. Наверное, она лучше помнит. Но мне запомнилось именно в такой последовательности.
Квартира у самого Вити была однокомнатная, но просторная – большая комната, большая кухня, коридор. Выглядела практически как двухкомнатная.
…Витя, кстати, оказался в целом прав. Обстановка в подъезде довольно быстро менялась. На входной двери поставили кодовый замок, въезжали какие-то новые соседи, они ставили железные двери, на лестничных клетках появились домашние растения в кадках, какие-то уютные коврики, все становилось цивильно и аккуратно.
Вообще это была удивительная в своем роде квартира. Она была угловая, окна выходили на три стороны. Не будучи очень уж большой по метражу, она казалась просторной из-за того, что предыдущие соседи («евреи, наверное») отделили от одной комнаты простенком еще одну, узкую как пенал – и комнат поэтому было теперь у нас целых четыре: спальня, кабинет, детская и гостиная. Я никак не мог привыкнуть к этому обстоятельству – и порой долго смотрел в спину ребенку, который важно шел по длинному коридору, проходя мимо разных дверей – это зрелище казалось мне гипнотическим.
Но самое главное – это деревья, окружавшие наш дом. Они были высокие, большие, и их мощные ветви толкались прямо в окна, во время сильного ветра вызывая тревогу – шорох и стук в стекло были как будто живые. Потом мы привыкли.
Летом и осенью во всех окнах было удивительное освещение – солнце светило сквозь листья. Рядом с нашими окнами росли две огромные, достававшие до четвертого этажа, груши. Весной они зацветали розовыми мелкими цветами. Из окна в детской была близко видна странная плакучая береза с длинными, как опущенные руки, ветками. Листья дрожали, солнечный сложный узор переливался на потолке, от ветра деревья шумели, было какое-то ощущение сказочной детской книги – мы жили, как в лесу, при этом буквально в пятидесяти метрах от нас шипела и воняла шумная Профсоюзная улица. Мы были отделены этим «внутренним лесом» от нее, то есть от обычной Москвы.
Дети были еще маленькие и не успели отстроиться и отдалиться, это были наши золотые годы, и я чувствовал это. Я чувствовал, что дальше будет как-то по-другому, может быть, тоже по-своему хорошо, но уже не так. Не так хорошо.
Однако думать было особенно некогда – нам предстояло обустроить эту квартиру самим. И если на Аргуновской все было просто, там в «большую комнату» с некоторым трудом влезли письменный стол, книжная стенка, раскладной диванчик, на этом пространство кончалось, – тут, на Кедрова, все было несколько иначе. Тут нужно было
Однако оказалось, что Ася к этому готова – и у нее есть много новаторских идей.
Например, довольно высокий (как и во всей квартире, разумеется) потолок на кухне она решила покрасить в темно-коричневый цвет. (Там было пятно, потолок когда-то протек, и пятно не поддавалось никакой побелке.) Такими же темно-коричневыми стали и оконные рамы. Стены были темно-розовыми, но за точность оттенка не поручусь.
Тетенька, которая была маляр и штукатур и делала нам довольно примитивную отделку-побелку (в частности, белила изуродованный пожаром потолок), долго крякала, подбирая нужный оттенок на кухню, – как ей казалось, он был излишне мрачный. Однако Ася не сдалась, и потолок в итоге стал именно коричневый.
С другой стороны, в туалете потолок и стены были нежно-розового оттенка, а наша подруга Женя Двоскина нанесла еще на стены по трафарету какие-то мелкие цветочки, рисунки и прочее. В ванной стены были голубые.
Затем нам предстояло подобрать обои во все четыре комнаты.
В гостиной, где долгое время находились только два кресла и телевизор, и еще модное ярко-красное кресло-мешок, в него можно было плюхнуться, а выползать приходилось уже на четвереньках, были выбраны снежно-голубые колючие тона, еще с какой-то присыпкой, то есть они были не гладкие, а шершавые и действительно походили на снег. В спальне был выбран сильный контраст между очень темными обоями и белым шкафом-купе с большим зеркалом. Обои были какие-то очень дорогие (а что ты хочешь, это же шелкография, объяснила Ася), но мне было все равно.
Слава богу, мы теперь жили на Профсоюзной, а каждый москвич знает, что здесь еще в советское время была обойная Мекка – магазины, мелкие лавочки и просто «индивидуальные предприниматели», которые торговали обоями в советское время из-под полы, а сейчас – открыто, с каких-то лотков. Одновременно тут брали краску, нанимали рабочих, у меня вообще было ощущение, что весь город или по крайней мере полгорода находились в состоянии ремонта, обмена, переезда и прочего.
Люди переезжали, менялись, расширялись, обустраивались, и это, пожалуй, был главный сюжет для Москвы в то время.
Скрытый за внешними мрачными событиями, но на самом деле, чуть ли не основной.
Когда все было закончено, стало ясно, что в гостиной у нас все-таки пустовато, и тогда Ася воткнула в большой горшок-кашпо небольшое сухое деревце, а Женя Двоскина покрасила ветки белой краской – на концах ветки были красными.
Некрасивый, но полезный шкафчик в коридоре (не тот, что остался от «евреев», а новый) обклеили остатками обоев растительного «гобеленового» орнамента, которые пошли в коридор, на кухне основным компонентом по-прежнему служил «уголок» из скамьи-сундука, коричневых плинтусов и полок, вывезенный нами с Аргуновской.
Дом рождался буквально на глазах.
Единственное, чего у нас не было, – это кровати. Раньше (приблизительно пятнадцать лет) мы спали на раскладном почти детском диванчике, теперь его отправили в «кабинет», и нам остро нужна была новая кровать. С этим возникла какая-то проблема. Комната была узкая, кровать нужна была полуторная, белый шкаф-купе с зеркалом тоже едва помещался, нужно было еще придумать, как использовать кровать для хранения белья и других разных вещей, одеял и прочего. Везде в мебельных были только дорогие спальни (то есть огромные гарнитуры), а простую узкую кровать было никак не найти.
Наконец, подруга Двоскина, которая в то время была нашим добрым ангелом, нашла подходящую кровать белорусского производства на какой-то то ли 17-й, то ли 25-й Парковой улице, и я поехал туда.
Это, разумеется, был последний экземпляр, я отсчитал деньги дрожащими руками и вышел в поисках грузовика.
Грузовик стоял буквально за углом, водитель помог мне кровать погрузить в кузов (она представляла собой несколько отдельных упакованных ящиков) и предложил залезть в кузов самому.
Никогда не забуду, как я ехал домой, на Профсоюзную, через всю речку Яузу на грузовике. Горбатые мостики, старые набережные, по реке тогда еще плавали катера, деревья грустно склоняли голову к воде. Я выглядывал из кузова, раздвигая брезентовые шторки. Было красиво.
Дома я стал читать инструкцию по сборке – и охнул.
Стало понятно, что без соседа Вити мне не справиться. Надо было звать его на помощь. Мы в последний раз переночевали на диванчике в кабинете. Утром Ася приготовила полный обед – суп, жаркое, салат, компот, и вот я позвонил ему в дверь.
Нельзя сказать, что Витя воспринял мое предложение с какой-то радостью или даже готовностью. Нет.
– Слушай, – сказал он несколько озадаченно. – Я попробую, но вообще… черт его еще знает, что там за конструкция.
Следующие три или четыре часа Витя провел в битве с кроватью белорусского производства и с инструкцией по ее сборке. Он шипел, кряхтел, ругался, глаза его в очках с большими диоптриями наливались кровью. На это было страшно смотреть.
– Кто это пишет? – орал он, пытаясь разобрать язык инструкции и логику действий.
Витя по профессии был инженер по технике безопасности.
Я не автомобилист и не знаю, сравнимо ли было это занятие с такими советскими развлечениями, как «перебрать мотор» или «поставить карбюратор» на какие-нибудь там старые «жигули», но мне кажется – да, вполне сравнимо.
Наконец Витя закончил, весь в поту и в мыле, кровать складывалась и раскладывалась, все многочисленные гайки были привинчены, болты закручены, ничего не скрипело, все прекрасно работало.
Я мысленно поблагодарил Бога и Витю. Шансы были не так уж велики.
В процессе битвы с кроватью был страшно поцарапан отциклеванный, свежепокрытый лаком пол. Глубочайшая царапина осталась навсегда.
Затем Витя с удовольствием съел обед, переходящий уже в ужин. Мы снова горячо его благодарили, понимая, что обед – не совсем равноценная замена такому тяжелому труду.
Все эти три или четыре часа я пытался Вите помогать, то поддерживая кровать в нужном положении, то налегая плечом, то подавая запчасти, но все это была ерунда. Витя собрал кровать практически один. Ася все эти три или четыре часа просидела на кухне, горестно оперевшись подбородком о ладонь и ожидая конца эпопеи.
В общем, в каком-то смысле это был подвиг.
Спина у Вити после подвига долго побаливала.
…На следующий день Витя снова пришел за книжкой. Иногда он приходил и за чем-то хозяйственным (соль, спички, подсолнечное масло), но чаще все-таки его интересовали книжки и кассеты.
Видеомагнитофон появился у Вити не сразу, через полгода после меня, поэтому сначала были только книжки – он перебрал практически всю мою библиотеку. Философские книжки (которые я и сам не читал) или книжки про политику Витя не любил. Исторические или мемуары брал охотно. Десяток или два имевшихся у меня детективов прочел жадно, быстро, но очень низко оценил их качество, особенно Дашкову и Маринину, случайно валявшихся на подоконнике.
Классику он брал далеко не всегда. «Да это я читал!», разочарованно говорил Витя, а память, очевидно, у него была хорошая; с другой стороны, что-то из классики «не пошло». Но постепенно, ряд за рядом, он перебрал на моих книжных полках все: зарубежную литературу, «Литпамятники», отдельные тома «Библиотеки всемирной литературы», Томаса Манна и Генриха Манна, Дюма и Вальтер Скотта. Современные русские книжки у него как-то не шли совсем. Кроме Войновича с Довлатовым.
– Понимаешь, – говорил он, сидя у нас на кухне или стоя в прихожей с книжкой в руках, – очень скучно жить. Надо хоть чем-то голову занять. Библиотека для меня спасение.
Очень часто он спрашивал – а читал ли я сам ту или иную книжку? Я не хотел врать, и очень часто честно отвечал, что нет, не читал.
– Ну а как же ты библиотеку собираешь? – недоумевал Витя.
– Понимаешь, – говорил я ему, – это такой материал мне на будущее, пригодится для чего-то, а так ведь я много пишу, редактирую. Работаю, в общем, очень много времени на это уходит.
– Да, у тебя есть работа, – грустно говорил в ответ Витя. Он уже знал, что я журналист. – А у меня работы нет. Завод закрыли, давно уже. Не знаю, чем голову занять.
…Раз за разом возвращаясь к этой теме, он делал это как-то нейтрально, без каких-либо оценок текущей действительности, но я все равно часто испытывал перед Витей чувство вины.
Витя, конечно, был типичный русский человек «без завода», вроде бы совсем не вписавшийся в новую структуру жизни. Его электромеханический завод, где он работал инженером по технике безопасности, давно закрылся (так он говорил), и Витя очевидно был стеснен и в деньгах, но главное – ему нечем было заполнить освободившееся время.
Исключение составлял лишь короткий московский купальный сезон. Летом Витя брал плавки и уезжал на целый день в Серебряный бор. Других активных развлечений, по-моему, у него не было вообще.
Иногда Витя приходил и по другому поводу (раздавалась тревожная и слегка раздраженная соловьиная трель).
– Слушай, – говорил он, – ты не можешь найти мне учеников?
– Каких учеников? – интересовался я.
– Ну… я подтягиваю всяких балбесов по физике, по математике, – объяснял мне Витя. – Помогаю им задачи решать, объясняю основные вещи. Сейчас в школе сам знаешь какая обстановка. Учат плохо.
Витя, разумеется, не брался готовить учеников к поступлению в вуз, это было слишком ответственно и вообще требовало, как сейчас говорят, «коррупционной составляющей», нет, он просто готовил к школьным экзаменам шести-, семи- и восьмиклассников, тех, кто просто не мог получить нормальные годовые оценки. Делал он это эпизодически, и это приносило ему совсем небольшой доход, но давало ощущение «статуса» и, главное, занимало его время. Вообще проблема пустого времени была, как мне казалось, тогда для него главной.
Найти учеников для него я никак не мог (некоторое время он занимался то ли с Митей, то ли с Сашей, но продолжалось это недолго).
…Часто какой-то внутренний вопрос по поводу Вити мучал меня, я не мог найти на него ответ. Верней, и ответ, и вопрос – они уходили куда-то высоко, теряясь в очертаниях глобальных перемен.
Ведь, вообще-то говоря, найти работу в Москве тогда было можно, даже в самые лихие девяностые. Такое, как Витя, переживали многие, скорее даже большинство. Советский «завод» (в глобальном и экзистенциальном смысле) действительно закрылся или влачил жалкое существование, людям приходилось искать что-то другое. У кого-то что-то получалось, кто-то претерпевал тяготы, но все равно не сдавался.
А вот Витя ничего не искал. Он с самого начала похоронил для себя эту возможность – не знаю почему. Причем, что интересно, его внутренний «отказ» не был идеологического или морального свойства. Во-первых, он был инвалид, сильно хромал, ездить или ходить куда-то далеко ему было трудно, невозможно, какой-то простой физический труд (вахтер, охранник, грузчик) – это тоже было для него не то что унизительно, но просто физически тяжело. Он попробовал и не стал.
Эпизодически натаскивая учеников «по физике и математике», пытаясь чинить какие-то старые приборы (от стационарных телефонов до СВЧ-печей, они валялись у него в прихожей какой-то кучей со спутанными проводами), Витя начал потихоньку приспосабливаться к жизни, где, в сущности, не имел никаких постоянных занятий, – и боролся с этим тягучим и долгим временем просто один на один.
Впрочем, тут тоже имелись некие особые обстоятельства, и к ним я еще вернусь.
…Так вот, по моему мнению, вольно или невольно Витя ставил над собой определенный опыт – будучи еще сильным и не очень старым человеком, он стал жить «просто так». То есть глядя на эту новую жизнь каким-то непосредственным удивленным взглядом и глубоко изучая ее как таковую. В каком-то смысле это был советский «человек без свойств», у которого просто не стало привычной опоры, он летел в своеобразном космосе, в полной свободе от всего, с изумлением и даже некоторым порой восторгом глядя вокруг, на эту новую, данную ему свыше свободу.
Витя никогда не жаловался, никогда не просил денег – только скука его отягощала, ну и еще отсутствие учеников – да и то, не потому, что они приносили «доход», я думаю, а потому что помогали ему «организовать день».
То, как Витя читал мои книги и смотрел мои кассеты, внимательно изучая новый для себя мир, было не просто «занятием», в этом был какой-то особый подвиг человека, который борется с глобальным бытием и не собирается сдаваться.
Витя совершенно не был поклонником советской власти и не сожалел о прошедшем периоде истории – по крайней мере, он никогда об этом не говорил; больше того, он с огромным интересом брал у меня с полки книги, которые раньше не издавали, и пробовал их читать. Ему, как я уже говорил, очень понравился Довлатов, но не понравились другие эмигранты, более ранней волны – Газданов, Набоков или Роман Гуль, он их отложил, насколько я помню, совершенно равнодушно.
Все мои кассеты с фильмами он пересмотрел примерно за месяц, но однажды обнаружил под телевизором кассету с рабочими материалами к фильму «Прогулки с Бродским» моей подруги Якович.
Ее он держал неделю, потом принес, потом попросил еще раз. Казалось, что ему не хочется с ней расставаться. Это были действительно «рабочие материалы» – долгие планы Венеции, прогулки по осенней набережной, пустяшные разговоры в кафе, которые не вошли в сам фильм, ну и бесконечные монологи Бродского, конечно, не отредактированные и не сокращенные, ради них я и держал кассету, пытаясь сделать «литературную запись» для журнала.
Кассета, забытая на время Якович, прожила у меня около года, Витя пересмотрел ее, по его собственным словам, раз пять или шесть.
Я осторожно спросил, не хочет ли он почитать Бродского (сам я был к нему совершенно равнодушен).
– Не-не, – горячо откликнулся Витя. – Бродский меня как-то меньше интересует. Но вот Венеция! Понимаешь ли, я же там никогда не буду, ничего этого не увижу. А там так хорошо все показано, качество высокое. Я смотрю, смотрю…
Короче говоря, никакой ненависти ко всему «чуждому» у Вити не было. Наоборот, был глубокий интерес.
Откровенно говоря, я даже не знаю, что именно видел Витя в окружающей его новой жизни сквозь толстенные стекла своих диоптрий, какой казалась ему новая Москва, когда он с плавками уходил летом на целый день. Была ли в этой вновь открывшейся ему свободе
Витя был для нас цельным, ясным, добрым и очень хорошим соседом, и мне этого хватало. За годы нашей жизни на Кедрова этот симбиоз сложился в идеальную схему – иногда Витя по Асиной просьбе что-то чинил, иногда стеснительно у нас обедал, по-прежнему интересовался новыми книгами и кассетами, порой (в плохом настроении) по-прежнему приходил и жаловался на скуку, на пустоту времени и отсутствие учеников, ему можно было оставить ключ в случае необходимости и вообще попросить присмотреть за квартирой. Он был совершенно в этом смысле надежен.
…Но была у Вити одна особенность.
Первые годы он вообще казался мне соседом довольно-таки противоречивым, если не сказать сильнее. А дело было вот в чем.
Как вы, наверное, уже поняли, он был человеком широкой, так сказать, души. И у него были друзья. Мужчины его примерно возраста. Учились они или работали когда-то вместе, я не знаю.
Может, просто выпивали.
…И вот эти самые друзья довольно часто приводили к Вите прекрасных дам. Начинался шумный праздник. Это происходило обычно по выходным, но могло продолжаться и на неделе.
В ночи через вентиляционный люк в туалете в нашу квартиру врывались бодрый женский смех, общий звонкий хохот, выкрики и тосты, страстные мужские голоса в низком густом регистре, все это порой было довольно громко, так что моя собака начинала страшно лаять и беспокоиться. Ася посылала меня звонить Вите в дверь, и там я однажды застал не то чтобы очень молодых и не то чтобы очень красивых, но в целом довольно миловидных, так сказать, вполне приличных женщин, которые страшно, безудержно веселились, не обратив, кстати, на меня ровно никакого внимания.
Причем это были никакие не бляди, а вполне цивильные по виду дамы.
Потом я понял, что они приходили на Витину квартиру с той же целью, что и мужчины, – повеселиться; наверное, основой этих оргий была, так сказать, роскошь человеческого общения, а возможно, и беспорядочный секс имел место, это, кстати, тоже стало для меня некоторым открытием – практически одинаковая мотивация у обоих полов.
Витя, между прочим, никуда в это время из квартиры не уходил. Ему было некуда уходить. Все эти оргии он стоически пересиживал на своей кухне, где в эти «праздничные» дни стелил себе на диванчике, закрыв уши наушниками или берушами.
Однажды какой-то Витин гость допился до того, что попросту забыл, где именно живет его друг. И стал звонить в нашу дверь.
Это было совсем поздно, часа в два или в три ночи, дети были маленькие, Ася стонала от ярости, чуть не плакала, и требовала немедленно вызвать милицию, было как-то страшно и противно, а я открывал раз за разом дверь – там стоял очень прилично одетый мужчина интеллигентного вида, со странно затуманенными глазами, как сейчас помню, в турецкой кожаной куртке. Увидев меня, он каждый раз страшно удивлялся и говорил: «А где Витя? Ой, извините, пожалуйста! Ради бога! Я ошибся». Потом он куда-то уходил, а потом опять возвращался.
После таких случаев Витя утром приходил и «дико извинялся», он дышал легким перегаром, и было видно, что ему очень неудобно за своих гостей. Говорил он о них иногда с жалостью, иногда с теплотой, иногда с некоторым плохо скрываемым отвращением.
Одним словом, как я уже сказал, соседом Витя был несколько противоречивым.
Но все-таки прежде всего он был
И это было важнее.
Да и прощать-то ему, говоря по совести, было особенно нечего. Витя то ли закрыл каким-то образом вентиляционный люк, то ли сдвинул какой-то шкаф, но звуки из соседней квартиры до нас больше не доносились, оргии стали вдруг тише. Я однажды понял, что не только друзья используют Витю и его квартиру, но и Витя использует друзей: во-первых, они делали важное дело – заполняли его пустое время, «организовывали день», и кроме того, все они были, как видно, при деньгах и приносили Вите в эти дни массу продуктов, которые он складывал в холодильник.
В общем, очень скоро это перестало меня волновать. Правда, тут случился один неприятный эпизод: видимо, одни друзья приводили других друзей, не очень надежных, а может, среди баб случился какой-то беспорядок, но на Витину квартиру вдруг напали, самого Витю избили, перевернули все вверх дном, это был форменный разбой.
Однажды я возвращался домой и увидел, что дверь в Витину квартиру открыта и там работают милиционеры. Затем один из них зашел и попросил меня «осмотреть место происшествия». Следователь стал говорить кому-то по телефону, что «тут живет какой-то человек, ну типа бомж», и мне стало крайне неприятно. Я не стал дожидаться конца разговора и вышел.
К счастью, криминальный эпизод никакого продолжения не имел.
…Наступила новая эпоха. Дети умоляли нас купить компьютер, и вот наконец мы сдались, и это случилось. И когда Витя зашел и увидел это чудо техники, глаза его загорелись, он просидел за монитором час, осторожно нажимая на кнопки клавиатуры. Я вдруг понял, что в будущем это может стать основным содержанием его жизни, – наверное, потом так и было. Друзья собрали ему компьютер, и Витина жизнь, как я думаю, заиграла новыми красками. За книжками он стал заходить реже.
…Жизнь на Кедрова, как я уже говорил, всегда казалась мне особым временем, несмотря на все неурядицы, она текла плавно и имела какой-то золотистый цвет. Здесь было важно сочетание внутреннего и внешнего мира – наша квартира, которая родилась как бы из ничего, и была полна нехитрыми изобретениями и поделками, была вживлена (или вставлена как в раму) – в район, заполненный травой, желтой листвой, высокими деревьями. Это была идеальная для меня Москва – простецкая и незамысловатая, тихая и родная, как сама наша пятиэтажка со старой кирпичной кладкой и этой угловой квартирой.
Было лишь два драматических (или эпических) эпизода, которые вонзились в эту московскую идиллию как бы со стороны, обнажив всю ее хрупкость.
Первым эпизодом был московский ураган, произошедший в ночь с 20 на 21 июня 1998 года. Мы вернулись с дачи и не узнали наш двор.
Ураган был такой страшной силы, что легко повалил огромные деревья, снес крыши с автобусных остановок и гаражей, уронил столбы электропередач, и кончилось это трагедией, одна женщина наступила в лужу, куда упал электрический провод со столба, и погибла от тока, были раненые во время падения высоких конструкций на машины, всего тогда погибло несколько человек.
…Я шел по своему двору и не узнавал его. Вывороченные из земли трупы деревьев казались еще живыми. Оголенные желтые сломы как будто сочились. Я гладил деревья, садился возле них, долго смотрел и не мог поверить, что нашего двора, в том виде, каким я его знал, больше нет. Одна из груш погибла. Ветки березы больше не стучали в наши стекла (одно стекло в квартире, кстати, разбилось). Но главное – не было больше того солнечного света сквозь листву, который меня так очаровывал. Понадобилось несколько недель, чтобы распилить эти десятки, может быть, сотни мощных стволов и вывезти их за город. Упали все тополя, которые стояли в два ряда вдоль улицы Кедрова. (Сегодня уже выросли новые деревья, но не такие большие.) Дом стал каким-то голым.
Когда я шел в тот день, потрясенный и ошарашенный, возле подъезда стоял Витя.
– Вот… горе-то какое, – сказал он. И зашагал своим хромым шагом куда-то к метро.
Примерно за год до этого мы купили собаку.
Это была рыжая девочка, помесь, как нам сказали, лабрадора и сеттера, последняя из помета, слабая и дрожащая. У девочки было врожденное заболевание, приступы собачьей эпилепсии, когда эти приступы начинались, дети замирали и тихо гладили ее, скулящую и бьющуюся в конвульсиях. Это было печально.
Но это была наша первая собака и мы ее очень любили.
Нам удавалось провезти ее в метро до Нескучного сада, в какой-то большой сумке, чтобы как следует погулять. Прогулки эти были упоительны, особенно осенью. Однажды мы таким образом дошли до знаменитого пруда под горбатым мостиком, который, говорят, построили еще для Екатерины Великой. Пруд был невероятно живописен. Мне было так хорошо, что я отпустил собаку и не заметил, как она прыгнула в ледяную воду. С трудом могу сообразить, каким образом мне удалось поймать ее за ошейник с берега и вытащить на берег. Джуля страшно дрожала. Я завернул ее в свою куртку, свитер, взял на руки как ребенка и буквально побежал к метро. Казалось, что она умирает. Это имело, конечно, свои последствия.
Приступы участились, болезни стали более продолжительными. Она умерла в возрасте семи лет.
С Джулей можно было идти мимо лавочек в темноте, где светились огоньки сигарет, забираться с ней в любые углы, на любые пустыри. С собакой было как-то спокойно.
За эти годы, которые прошли на Кедрова, много чего еще случилось – война в Чечне и выборы президента, дефолт и взрывы домов, – но то, как были выворочены деревья, словно прошла бомбежка, и то, как я бежал с собакой, которая замерзала и задыхалась от ужаса, запомнилось очень остро.
Как я уже говорил, непрочность этого мира была мне явлена именно тогда.
Что же касается моего соседа Вити…
Он всегда казался мне фигурой в какой-то степени символической, и тут, наверное, нужно какое-то обобщение.
Так уж повелось, что Москва никогда не делилась на богатые и бедные районы, по имущественному или социальному цензу. Это даже при том, что при поздней советской власти очень полюбили строить целые дома или кварталы «для начальников» – «дом МИДа» на Смоленской, «министерский дом», «генеральский дом», «цековский дом» – и все равно их всегда окружали дома, так сказать, «со смешанной структурой». Люди давали этим домам для начальников насмешливые клички – «ондатровая деревня» (у советских начальников были в моде такие зимние пальто с ондатровым воротником, их шили в специальных партийных ателье) или «царское село». Но эти самые «царские села» тонули в общем океане московского равенства и никогда не определяли статус района.
И это при том, что Москва в поздние советские годы уже была невероятно «блатным», как мы все говорили, городом: по блату поступали в институт, по блату добывали кусок мяса в магазине, по блату лечили зубы, по блату покупали книги, по блату брали путевки в санаторий. И тем не менее более богатых и более бедных районов в Москве никогда не было. Ну вот не было их, и все!
Этот – по сути главный – принцип московской жизни легко было увидеть невооруженным глазом.
Можно было, например, войти в любой практически двор на Арбате, увидеть черную «Волгу», смирно ждавшую у подъезда какого-нибудь заместителя министра, и тут же через десять шагов натолкнуться на такую жуткую пьянь, что не приведи господь. Это вот и были
Такое всегда считалось в Москве нормальным.
Возможно, думаю я сейчас, это была единственная мировая столица, где жизнь упрямо строилась именно по такому принципу.
И никому – ни Брежневу, ни вечному московскому начальнику Гришину, ни Горбачеву, ни Ельцину – Москва не давала этот принцип изменить.
То, что происходит в Москве сейчас – это, в сущности, бунт властей против этой практически столетней демократической традиции.
Против той традиции соседской культуры, которая в этом городе была всегда. Была и до революции (всегда рядом стояли совершенно непохожие по социальному составу дома), и уж тем более после нее.
Сегодняшний градоначальник и его команда решили сломать эту важнейшую московскую «скрепу». Идея с реновацией – это же не просто делание фантастических денег из воздуха, или строительная афера, или проект гигантской реконструкции.
Для меня лично – это прежде всего попытка расселить Москву по разным социальным кластерам.
Всех богатых засунуть внутрь Садового кольца, всех бедных – по периметру МКАДа и в Новую Москву, ну а средних – их пока оставить где-то посередине. Устроить в одном городе несколько совсем разных городов.
В принципе, идея, как говорится, не нова. Взята, так сказать, из мирового опыта. Ровно так живет, например, Нью-Йорк. Манхэттен это вам не Бруклин, а Бруклин совсем не Квинс. Такая же петрушка наблюдается, в общем, и в Лондоне. И даже отчасти в Париже. Там так удобней. Там все к этому привыкли.
Но только не в Москве!
И дело тут не в том, что в Москве так никогда не было. Просто такая имущественная сегрегация сразу дает выход чудовищному московскому жлобству, вот этой нутряной соседской ненависти, страшным социальным конфликтам, тяжкому бесправию людей, и в конечном счете – революции и погрому.
…Я это понял, когда гулял недавно в районе той самой фабрики, которой в семидесятые годы командовал мой отец – второй ткацко-отделочной имени Свердлова. Прошел мимо старых фабричных корпусов, теперь там что-то вроде конторы, прогулялся в районе 1-го Зачатьевского, Хилкова, наконец Молочного переулка. Кругом стоит дорогая пустая недвижимость. Но Москвой тут точно больше не пахнет.
Само устройство города, само социальное соседство всегда прикрывало в Москве это ее скрытое зловонное дно, такое устройство заставляло богатых держаться скромней, а бедных – приличней. Воспитывало людей.
Сам город поглощал их взаимную агрессию в каком-то особом своем растворе.
Двор, район, переулок, подъезд – не ссорили, а мирили этих вечных антагонистов.
Их примиряла не идеология, не «политика партии и правительства», а сама Москва. «Порт пяти морей».
Даже в самые тяжелые девяностые, даже в голодные восьмидесятые, даже в страшные сороковые этот миф сохранялся. Миф о том, что мы вместе, мы москвичи, мы все преодолеем, что мы перетрем, перетерпим эти суровые времена. Что мы вместе играем с мальчишками во дворе в футбол, вместе отмечаем праздники, вместе выставляем на окно радиолу и танцуем летними вечерами.
…Но как бы Витя чувствовал себя в этой новой Москве?
Трудно сказать. Писать на дверях дацзыбао с распечатанными на принтере листовками об отчетно-перевыборных собраниях, ремонте шлагбаума и прочих высоких материях – мне кажется, Витя бы не стал. Его бы это не заинтересовало.
Вообще «соседская культура» – это такая сложная вещь.
В Америке, например, если сосед бьет жену, люди сразу звонят в полицию. И правильно делают.
У нас бегут выяснять, в чем дело, порой пытаются усовестить. Или просто молчат в тряпочку, пока он ее не убьет.
Как надо, я и сам не знаю, не могу научить.
А вот Витя знал, как надо.
Когда мы переезжали, Витя радовался за нас. Он сказал мне: что, в большую квартиру переезжаете? Очень хорошо!
Я это знал – что хорошо, – но расставаться с нашим «внутренним лесом», пусть и поредевшим, с нашей пятиэтажкой, наконец с Витей мне было немного тяжело.
Но мы переехали, конечно.
Люди, которые въехали в результате купли-продажи в нашу квартиру на Кедрова, вдруг оказались отчасти коллегами, и пару раз я встречал их на книжных ярмарках.
За квартиру они почему-то меня благодарили, она им очень нравилась.
– А как Витя? – спросил однажды я. Кажется, это было в Красноярске.
– Ой, вы знаете, а Витя умер.
– Жаль, – сказал я.
– Да, очень жаль, – подтвердила молодая женщина, которая была долгое время, видимо, Витиным новым соседом. – Очень, очень жаль.
Я повернулся и пошел прочь.
Папа и мама в семидесятые годы (то есть до смерти папы) много общались с папиной сестрой Сильвой и всей ее семьей.
Мы бывали у них в гостях, они бывали у нас. Общие застолья, дым сигарет, сладкий лимонад, салаты, заливная рыба, от еды можно было уснуть, настолько ее было много, и я обожал эти праздники. Из тети-Сильвиного шкафа я таскал какие-то книжки. И только одно меня немного напрягало: с какого-то момента моя тетя стала активно интересоваться, чем именно я собираюсь заниматься в жизни после окончания школы.
Мне до окончания школы еще было плыть и плыть, я даже не знал, сумею ли вообще дождаться этого благословенного момента или брошу все и убегу из дома, настолько школа была для меня невыносима, но я угрюмо отвечал, что хотел бы писать.
– А писать – это что? – пытливо спрашивала меня тетя, закуривая очередную сигарету. – Какая это профессия? Писатель?
– Наверное, писатель, – угрюмо отвечал я, глядя в сторону.
– Но это же не профессия… Ты же это понимаешь? – спрашивала тетя. – Может, журналист?
– Да! Журналист! – подхватывал я.
Я вообще-то не представлял себе, что это за профессия. Папа в разговорах со мной исходил из того, что журналист – это скучный дяденька из многотиражной заводской газеты, который пишет «какую-то ерунду» о передовиках производства.
– А почему ерунду-то? – спрашивал я папу.
– Да потому что! – говорил папа. – Уж поверь мне!
Он был директором фабрики, и не верить ему у меня не было оснований.
– А я не буду о передовиках! – упрямо отвечал я. – Я буду ездить за границу, как в фильме «Журналист».
– А… – усмехался мрачно папа. – Ну давай. Попытка не пытка, как говорил товарищ Сталин.
– Пап, знаешь что!.. – Но он не выдерживал этого разговора и уходил от меня.
Однажды случилось нечто важное. Пока я был в школе, тетя Сильва зашла к нам домой (я, честно говоря, не помню зачем, наверное, просто была в нашем районе по делам) и кое-что оставила для меня.
– Вот, тут тебе тетя Сильва оставила, – сказала мама осторожно и протянула вырезку из газеты «Вечерняя Москва».
Заметка оказалась совсем маленькая, буквально в один абзац, она целиком уместилась в ладони и, как я потом понял, была напечатана на последней, четвертой полосе, в разделе объявлений, рядом с некрологами и сообщениями о юбилеях. (Такие заметки в «Вечерке» тогда можно было напечатать за деньги.)
Я вертел в руках эту газетную вырезку и не знал, что с ней делать.
– Ну ты чего насупился-то? – весело сказала мама. – Это ж твоя мечта: писать! Вот иди в фотоателье (там требовалось принести с собой две фотографии три на четыре), бери свидетельство о рождении и иди пиши сочинение. В субботу.
– Когда? – изумился я.
Мне казалось, что все эти мучительные разговоры с тетей Сильвой касаются какого-то очень далекого будущего.
А тут суббота!
Там еще было написано, что первый тур вступительных экзаменов – сочинение. Сочинения я писать любил (это, собственно, был практически единственный жанр, в котором я тогда выступал, другие свои опусы, однажды перечитав, я мелко порвал и выбросил в помойку). Ну, сочинение так сочинение.
…На журфаке МГУ я никогда до этого не был.
Нас завели в так называемую 102-ю аудиторию – огромный, просто какой-то невероятный по размерам (как мне показалось) зал с поблекшим портретом Ломоносова над кафедрой, рассадили так, чтобы мы не сидели рядом и не заглядывали друг другу через плечо, и велели писать на тему «Эхо войны».
…Вообще бывает так, что какая-то сущая мелочь, буквально какая-то ерунда определяет всю твою дальнейшую жизнь. Так было с этой вырезанной ножницами заметкой из «Вечерней Москвы».
Она, в общем-то, решила мою судьбу. Определила ее на долгие годы вперед. Хорошо, что тетя Сильва стала читать в тот день отдел объявлений на четвертой полосе «Вечерней Москвы» (наверное, ее заинтересовали какие-то некрологи, а может и юбилеи) – а затем взяла ножницы и вырезала заметку для меня.
Там, в школе юного журналиста, я встретил свою будущую жену Асю, встретил Морозова и Иру Горбачеву (которых, в свою очередь, познакомил с Фурманом, что тоже имело большие последствия), встретил Андрея Максимова и других людей, с которыми потом уже многие годы не расставался.
В частности, встретил я там и Славу Лапшина.
Вообще школа юного журналиста при МГУ, как и другие «подготовительные курсы», была делом на тот момент очень прогрессивным. Твое туманное будущее вдруг начинало обретать конкретные черты – ты хотя бы понимал, где этот самый журфак находится, как он выглядит, что на нем преподают, кто там учится. Что это не какие-то инопланетяне, а живые люди. Все преподаватели в ШЮЖе сами были студентами. Дисциплин у нас было две: «специальность» и «русский язык и литература». По русскому в нашей группе была Татьяна Спартаковна, она установила между собой и нами подчеркнутую дистанцию, разговаривала очень свысока, поскольку считала, что с нашим русским и с нашей литературой делать на журфаке МГУ вообще-то нечего. Надо сильно тянуться за знаниями, а мы вместо этого «строим шашни», курим на галерее, прогуливаем занятия и вообще делаем черт знает что. Будучи сама еще юной студенткой, Татьяна Спартаковна чувствовала себя уже настоящим преподом.
По «специальности» у нас был Слава Лапшин.
Он, как правило, вообще ничего не рассказывал. У него была такая особенность – совершенно свободный и раскованный в разговоре один на один, он довольно стесненно чувствовал себя на публике.
Поэтому Слава или просто писал на доске тему эссе и ждал, пока мы все свои опусы напишем и сдадим листочки, либо приводил кого-то «со стороны», кто разбирал эти сочинения вместе с Татьяной Спартаковной (она разбирала ошибки, а «кто-то» – содержание). Или же он приводил какого-то журналиста, который нам рассказывал, как устроена, к примеру говоря, редакция газеты.
И как правило, это были интересные люди.
По «специальности» иногда бывали лекции для всего потока – нас опять собирали в 102-й аудитории под неяркими люстрами и блеклым портретом Ломоносова. Туда приходил такой Иосиф Дзялошинский, например, и рассказывал о социологии. Начал он, правда, с трудов молодого Маркса – он так и сказал: «молодой Маркс», тогда я впервые осознал, что Маркс тоже был молодым и мог, по идее, писать какие-то интересные вещи. Дзялошинский пересказывал нам всякие важные книжки – Юрия Давыдова, например, говорил про «новых левых» на Западе и про социальные страты.
Я пытался запоминать, записывать, но голова моя устроена таким образом, что вся эта
Я пытался привыкнуть к самому пространству и к людям вокруг. К этим девочкам и мальчикам, как и я, 1959 года рождения, которые осоловело что-то писали, что-то слушали после длинного школьного дня и пытались распознать эти смыслы сквозь тоску и глухоту позднего вечера в советской Москве, которая очень рано засыпала и рано вставала.
Журфак, вот это знаменитое здание на Моховой, в те годы, мне кажется, был особенно прекрасен – весь в советских лозунгах и портретах, в стенгазетах, какой-то совершенно нищий, с этими сиротскими туалетами и буфетами, обшарпанной мебелью и давно не крашенными стенами, о ремонте было нечего и мечтать. Вот именно благодаря этой внешней защитной пленке он сохранял внутри себя нечто, что было так осязаемо и живо, так плотно и ясно, что это «нечто» – этот дух университетской свободы, не побоюсь высоких слов – можно было буквально потрогать, пощупать или вдохнуть.
Да и само здание, с этой царской лестницей, огромными колоннами, балюстрадами, невероятными потолками и бесконечными коридорами – рождало ложное ощущение, что ты уже здесь, что ты уже пришел, и вот это давало какую-то внутреннюю опору.
Вообще же мы, девочки и мальчики 1959 года рождения, не очень верили во все эти красивые слова, были осторожны и всего стеснялись.
Одетые разношерстно, в пиджаках и свитерах, девчонки в черных колготках, коротких юбках или джинсах – мы сидели и внимали нашим юным преподавателям, пытаясь уловить в их словах свое будущее.
…У Славы Лапшина была такая интересная особенность – остановив тебя на знаменитой балюстраде, он мог зависнуть там на полчаса, на час, а то и на два. Люди начинали как-то забываться и, вдохновленные вниманием Славы, рассказывали ему всю свою жизнь.
Я помню, как ловил себя на странной мысли: вообще-то мне уже давно пора ехать домой, время к одиннадцати, а я все говорю и говорю что-то несусветное, а Слава слушает и слушает, наклонив слишком большую рыжую голову.
Выглядел он и правда немного странновато: небольшого роста, с короткими спортивными ногами борца, огромной непропорциональной головой. Слава в детстве очень тяжело болел, и спорт в прямом смысле спас его от инвалидности. Спорт был его страстью. Впрочем, такой же страстью была литература, журналистика. Он с удивлением узнал, что я никогда в жизни не читал Анатолия Аграновского, и притащил мне целый том его статей. Очерки и правда были занятные, этот обозреватель «Известий» был кумиром целого поколения журналистов. Хотя в общем антисоветчиком его назвать было трудно, но некая фронда в его экономических очерках, довольно скучных по теме, все же была, а главное, они были написаны замечательным легким языком. Впрочем, Слава мог притащить в своем портфеле и кое-что посерьезней Аграновского – самиздат, редкие книги, которых просто так не достать, – одним словом, он погружал тебя в атмосферу неспешного, подробного разговора, из которого было уже не выбраться. Секрет был в том, что Слава не говорил сам или говорил мало, но он выуживал из тебя твои мысли, самые важные. И это было очень странно.
…Слава знал на журфаке, казалось, всех. Здоровался с каждой уборщицей, с каждым преподавателем, запросто заходил в деканат, на любую кафедру, в любое время дня и ночи. И его тут все знали тоже. Хотя он был просто студент.
Занятия в школе юного журналиста заканчивались около девяти вечера (официально), здание стремительно пустело, там оставались только самые последние, героические преподаватели и студентки вечернего отделения и мы со Славой. Мы заглядывали в пустые аудитории, сидели на богом забытых лестницах, пытались найти дверь на чердак, спускались в подвал…
Как я узнал потом, когда уже поступил на первый курс, среди преподавателей журфака были всамделишние знаменитости, гениальные, но чудаковатые профессора, о некоторых из них впоследствии написаны целые поэмы в прозе: Кучборская, Бабаев, Рожновский, Калинина, Розенталь, – все эти имена я впервые услышал от Славы. При этом на журфаке все было по старорежимному строго – выставить за провинность могли в любую секунду, как при Николае I.
Но все это я узнал потом.
…В каком-то смысле Слава сам был душой журфака. Не самый талантливый автор и не самый яркий общественный деятель, он обладал вот этим даром любви – к студентам, преподавателям, их привычкам, к тому, что составляло воздух и образ жизни этого заведения, от бледных сосисок в буфете до самых диссидентских лекций и книг.
Порой нам не хватало времени, и мы выходили на улицу. Может быть, это был единственный в моей жизни человек, который умудрялся больше слушать, чем говорить, а может быть, именно от Славы я и научился этому. Мы стояли посреди сугробов возле памятника Ломоносову и продолжали что-то обсуждать. Неподалеку мерцал Кремль, нестрашный и неофициозный в это время суток, совершенно пустая в то время вечером Москва, с редкими троллейбусами: грандиозный город, совсем не знающий своей близкой судьбы и мирно дремлющий на морозе.
О чем я ему рассказывал? Не помню…
Мой внутренний мир был не так уж богат в то время – я говорил ему о том, как мне плохо в школе и как хорошо на журфаке, что я хотел бы писать не только статьи, но и рассказы.
– О чем? – спрашивал меня Слава.
– О чем-то… – уклончиво отвечал я.
Что мы обсуждали часами? Да всякую всячину. Как странно стоять и просто болтать рядом с Кремлем, как глупо думать о великой карьере, когда ты еще не сделал даже первых шагов, о футболе, о наших ребятах в ШЮЖе.
После этих разговоров я себя чувствовал опустошенным и в то же время как будто немного приподнимался на цыпочках. Внимание взрослого человека (а Слава казался мне вполне взрослым) было лестным.
Славе было все интересно: тогда я стал ходить в клуб при редакции «Комсомольской правды», познакомил его со своими друзьями, и он даже пару раз появился на наших домашних посиделках.
Есть такая серия фотографий – в темноте при свечах, там наши лица, освещенные этим странным светом, и среди них улыбающийся Слава со своей удивительной полуулыбкой. Он всегда вот так улыбался, как будто оставался чуть вдалеке.
В ШЮЖе у меня была странная репутация.
– Ты все время приходил в каком-то одном и том же свитере, совершенно не следил за своей одеждой, странно себя вел, все думали, что ты наркоман, – сказала мне значительно позже одна девушка.
Но я ей не поверил. Ну какой из меня наркоман?
…Конечно, я немного стеснялся Славы. Его внимание казалось мне даже каким-то неестественным, но успокаивало то, что точно так же – и даже гораздо дольше – он мог проторчать на балюстраде с кем-то другим, так же теребя его за пуговицу (и таких людей было довольно много).
Дурацкий жест, как будто из кино.
Со Славой связана еще вот какая история.
Однажды двое моих близких друзей позвали меня «серьезно поговорить» на станцию метро «Пушкинская». Все в этой книге относительно документально, но разговор был такой, что я не буду называть их по именам – просто «друг» и «подруга».
…Я еще удивился выбору места. В стоячие кафетерии мы не ходили, там было как-то очень бедно, голо и неприятно, нормальных заведений для нормальных людей еще не существовало, сидеть обедать в ресторане нам было не по карману. Приглашали обычно домой или погулять. А тут – метро.
Я пожал плечами и приехал.
– А ты знаешь, кто такой Слава? – спросил меня друг.
Я посмотрел сквозь толстые стекла его очков.
– Нет. А что я должен знать?
– Слава, вполне вероятно, работает в КГБ, – сказала подруга. – Мы просто хотели тебя предупредить.
Вообще долго разговаривать в метро не очень приятно. Приходится страшно орать, перекрикивая этот механический грохот. Голос быстро садится.
Разговор был вязкий, с долгими паузами.
– Ты просто не понимаешь, о чем ты говоришь! – орал друг. – Это не шутки! Пойми, могут пострадать все!
– Он однажды подошел к Морозову и сказал ему: «А хочешь, я позвоню в КГБ? Вот по этому телефону?» И показал ему какую-то бумажку с номером.
Это был их главный аргумент. Они повторяли его снова и снова.
– Ты должен прекратить с ним все контакты! – кричала подруга. – Все!
Тогда, как вы понимаете, не было никаких мобильных телефонов. Звонили если не из дома, то прямо из телефонных автоматов, бросая монетку (двушку, а позднее, уже во время перестройки, пятнадцать копеек). Это была такая игра: позвонить из автомата такому-то. Позвонить Окуджаве, Вознесенскому, в приемную ЦК КПСС.
Аргумент меня почему-то развеселил.
Зачем показывать телефон КГБ, если ты и вправду на них работаешь? Ясно же, что это такая игра.
– Это игра, вы что, не понимаете? Просто какая-то чушь. Не будет осведомитель никому показывать телефон!
Подруга замолчала и сделала страшные глаза.
Я лихорадочно попытался вспомнить, что в поведении Славы было действительно подозрительным. Но ничего вспомнить не мог.
То, что он ко всем подходит, со всеми разговаривает? Но это его характер!
Он живет жизнью других людей, я давно это понял…
Слава был рыжий – у него были даже ресницы рыжие, рыжие волосы на большой голове, рыжие волосы на руках, веснушки. Он говорил очень тихо, как будто стеснялся своего голоса.
Да, он знал всех, ну и что? Он был, как я уже говорил, своеобразным духом журфака, его особым привидением, неужели это не понятно?
Меня стали душить слезы. Я ничего не мог сказать толкового.
К моменту этого нелепого разговора я уже, кажется, поступил, был студентом. Учился на первом курсе. Какие-то вещи стали до меня доходить.
К нам на журфак приходил такой чувачок с потертой папочкой или иногда с авоськой. Оттуда он доставал самопальные тонкие книжечки (на папиросной бумаге, в цветной, тоже бумажной обложке, на скрепке) с запрещенными стихами Ахматовой («Поэма без героя»), Цветаевой («Белая стая»), Пастернака («Стихи из романа»), Гумилева, Мандельштама, Клюева – словом, все, что было тогда еще запрещено. И продавал эти тонкие книжечки страшно дорого. Рублей по пять. Иногда по семь.
Вот этот чувачок мне казался и вправду подозрителен. Приходил он таким образом на журфак уже много лет, открыто стоял в коридоре и впаривал свой самиздат. Что за охранная грамота у него была? Я пару раз у него тоже покупал. Очень уж хотелось прочитать.
Был в нашей 101-й группе – состоявшей целиком из вчерашних школьников – один взрослый парень, давно отслуживший в армии, окончивший рабфак, то есть очное подготовительное отделение для иногородних, член партии, вот при нем совершенно точно нельзя было вести подозрительных или опасных разговоров – ни про преподавателей, ни про журфак, ни в целом про советскую власть. Об этом меня предупредили. Валю (так его звали) чуть ли не каждый день вызывали в партком и о чем-то там с ним строго беседовали.
Я много раз слышал от своих друзей про КГБ, про стукачей, про вербовку, но все эти понятия были для меня в большей степени мифологическими. Какое они имели отношение ко мне, к Славе? Да никакого.
В поведении Славы ничего не было для меня подозрительным. Просто это был такой человек…
– Он просто такой человек! – заорал я, наконец. – Кто распустил этот мерзкий слух?
– Это не слух, – сказала подруга.
– Я не верю, – сказал я устало. – Чего вы от меня-то хотите?
– Перестань с ним общаться.
– Нет, не перестану.
– То есть ты такой добрый? За счет нас, за счет других?
– Я не знаю, что говорить.
– Ладно, – сказал друг.
И они с подругой повернулись и ушли, не прощаясь.
Я не знал, нужно ли мне сообщать Славе об этом разговоре, о чем-то вообще его спрашивать. Решил ничего не сообщать и ни о чем не спрашивать.
Слава окончил журфак, работал в московской городской автомобильной газете (она называлась «За доблестный труд»), а я еще учился. Он предложил мне писать стихотворные подписи под фотографии, я написал парочку – чтение тонких книжечек не прошло даром (не чтение Пастернака и Ахматовой, конечно, а тех, что я покупал в «Доме книги» на Новом Арбате – Винокурова, Слуцкого, Самойлова, Левитанского, то есть то, что можно было купить).
…Мы с ним стали встречаться реже.
Но я по-прежнему мог, вдруг встретив его, часами рассказывать о себе. Жизнь моя теперь наполнилась событиями, хотя на журфаке без Славы я чувствовал себя странно – как в каком-то заколдованном лесу, где ничего по большому счету не понимал.
Главным содержанием этих лет был сам журфаковский воздух. Пронизанный светом, голосами, цоканьем женских каблучков, шуршанием книг – от него кружилась голова. Единственным местом, где я чувствовал себя спокойно (помимо пустых аудиторий, куда иногда можно было зайти в неурочный час и насладиться тревожной тишиной), был буфет.
Там иногда продавали индийский растворимый кофе из коричневой банки. Буфетчица строго отсыпала две ложки и заливала стакан кипятком. Если был какой-нибудь коржик или сосиски, значит, день удался. Не будешь ходить голодный до вечера.
Я стоял, пил кофе, болтал со случайными девочками или просто смотрел в стену. Я вспоминал Славу. Теперь мне было что ему рассказать, но у него как-то вдруг разом пошла своя жизнь.
Меня пытались исключить за курение в коридоре и за то, что я «гасил сигарету о деревянную панель» (декан Засурский страшно боялся пожара), но не исключили до конца, вступилась кураторша нашего курса и отстояла нас вместе с Дубровским, я ездил на картошку, я женился на Асе, и теперь мы жили в коммуналках, я нервно и тяжело сдавал сессии, наконец я сам теперь стал преподавать в Школе юного журналиста – вот там мы могли бы встретиться со Славой, но и там он стал появляться не так часто.
Помню, как Слава приехал ко мне домой, долго сидел и слушал про мою новую жизнь. Было странное чувство, что он вернулся. Но не навсегда.
Сейчас, когда падают бомбы и люди прячутся в подвалах, как в старых советских фильмах, твоя прошедшая жизнь кажется тебе извилистой небольшой рекой. На берегах стоят люди, но вообще-то они – эти берега – все больше заволакиваются каким-то туманом. Сквозь этот туман появляются лица, обрывки слов, но все же туман проницаем – просто нужно прищуриться.
Слава иногда прищуривался, пытаясь разглядеть мое будущее.
– А ты хочешь иметь кошку или собаку? – однажды вдруг спросил он меня.
– Не знаю! – честно признался я.
– Ну ничего, узнаешь потом когда-нибудь… – улыбнулся он.
Он первый заметил, что я постоянно стою где-то рядом, когда он разговаривает с Асей или принимает у нее экзамен, в Школе юного журналиста.
– А чего он тут делает? – спросил он ее искренне.
– Не знаю! – засмеялась она.
Слава все про нас понял, когда еще ничего не было.
Потом мне позвонила рыдающая Машка Агаянц.
– Как умер? – тупо спросил я.
– Утонул! – она долго не могла говорить, глотая слезы.
Слава очень хорошо плавал и забрался слишком далеко во время мощного отлива. Хотел понравиться девочкам, наверное. Это было, кажется, в Анапе, там находился дом отдыха МГУ. Туда можно было достать бесплатную путевку.
Я шел по улице Правды, стояла ранняя осень, кругом еще все было в зелени, но дул такой холодный неприятный ветер. Я не мог представить Славу мертвым, его тело с рыжими волосами, лежащее на галечном пляже, запрокинутую голову, откинутую руку.
…За пару лет до этого у меня умер отец. Умер очень рано, в сорок девять лет.
Я много раз об этом пытался писать: в романах, статьях, рассказах – но до сих пор не могу сформулировать (и никогда не смогу), как это на меня, на маму, на брата повлияло. Само мироздание стало уже, теснее, у меня что-то навсегда поменяли внутри.
Сам этого не осознавая, я стал другим человеком.
Но это была другая смерть: в любом случае папа – это что-то вроде бога, он управляет целой вселенной. А ты в этой вселенной лишь маленький человек.
Отец умирал долго, меня постоянно душили слезы – ехал ли я в метро, сидел ли на занятиях, это была длинная и тяжелая история.
Но я отрыдался. И стал жить заново.
Со Славой было как-то иначе. Это была первая смерть среди моих друзей. Просто вдруг умер один из нас. Это было очень странное чувство, как будто умер ты сам – верней, не умер, а, как бы это сказать, ты понял, что вот так же можешь уйти в любой момент. Трещина росла, из тебя что-то как будто вытекало, и я не знал, что с этим делать.
Слава открыл мне истину взрослого человека – все непрочно. До этого я никогда не задумывался о смерти вот так. И мир был прочным – именно до этого момента.
Я помню, как мы с Асей пришли к нему домой на поминки. К его родителям. Он жил от нас недалеко, возле метро «Преображенская».
Квартира была совсем маленькая, крошечная двушка.
Очередь в подъезде была с первого этажа на четвертый – чтобы попасть в квартиру и просто немного постоять у стола. Пришли десятки людей. Мне показалось, не меньше ста.
Я сразу ясно вспомнил, что Слава был духом журфака, да и вообще его многие очень любили. Мы с Асей встали в хвост очереди и медленно, шаркая, стали подниматься. На второй этаж. На третий. На четвертый. Люди в полной тишине подходили к столу, где сидели окаменевшие, старенькие папа с мамой, и что-то шептали. Мы прошептали тоже.
Родственники тихо нам говорили:
– Ну вы посидите, ребята! Съешьте что-нибудь!
Но сзади подпирала очередь, и все понимали, что люди, стоящие на всех этажах, тоже ждут, чтобы войти.
Мы спустились. Очередь по-прежнему стояла с первого этажа.
Но еще до этого были похороны.
Славу хоронили на Немецком кладбище, на новом участке. Лил дождь. Друзья несли гроб, мы подошли к могиле, Ася раскрыла зонтик. Я вспомнил папины похороны, стало больно, я отвернулся.
В этот момент я почему-то вспомнил тот старый разговор на Пушкинской, в метро.
Этот дурацкий разговор, эти слухи все давно забыли. Ничего этого к Славе не прилипло. И не могло, конечно, прилипнуть. Он был чистый и правильный человек. Но я вдруг задал себе вопрос – а было ли это для меня важно, ну вот даже если Славу действительно пытались завербовать? Имеет ли это для меня значение?
И понял, что никакого.
Но в то время это была важная тема. Сейчас она вновь набирает вес.
Сейчас, когда органы снова в большой силе и в большом почете, вновь наступает время доносов. Люди будут стучать. Но с другой стороны – зреет и ответ. На очередном витке истории (не знаю, увижу я это своими глазами или нет) наступит время очередного очищения. Начнут публиковать данные не только сталинских палачей или тех следователей, которые «вели» диссидентов в брежневское время, но и новых, тех, кто проходит в документах КГБ, ФСБ как завербованные люди. В основном по принуждению. Вновь возникнут все эти истории, основанные порой на одних слухах. Люди начнут снова показывать друг на друга пальцами.
Что я об этом думаю?
Речь идет, во-первых, о жертвах системы. И во-вторых, очень часто – все это ложь. Часть большой игры.
…А по тому журфаку я, конечно, очень скучаю.
Сейчас там все хорошо. Охранники на входе, вкусные бутерброды в буфете, аудитории оборудованы и отремонтированы. Нет советских дурацких лозунгов.
И еще чего-то нет. Может быть, просто меня там нет. В этом все дело. А может, кого-то еще. Например, Славы. С его большой рыжей головой. И странной блуждающей улыбкой, и тихим голосом. И вот этим жестом – когда человек теребит тебя за пуговицу, пытаясь что-то понять.
У Саши Калашникова была такая манера – он как бы немного заговаривался. Ну то есть он, как это было ему свойственно всегда, начинал горячо излагать какую-то сложную мысль и тут же терял нужное слово, как бы спотыкался, катился кубарем, вставал, снова находил, опять спотыкался, и лишь в самом конце этого немыслимого кульбита выталкивал из себя нужную конструкцию, страстно выдыхал ее, и затем еще дополнял, развивал, и заканчивал уже весь этот немыслимый пируэт, победно улыбаясь или восторженно радуясь сам.
Это не было по-актерски, специально, намеренно (хотя он был режиссером и актером по образованию, работал некоторое время в Ногинском театре, потом сам возглавил народный театр). Я вообще не помню, чтобы он говорил по-другому – тихо, спокойно, в одном ровном темпе.
Поэтому, когда он начинал говорить, все вокруг как-то замолкало. Все затихали, с уважением относясь к этим мукам «внутренней речи», к этому поиску нужного слова, тем более что голос у него был именно актерский – с огромным диапазоном, мощью, глубиной, с совершенно неожиданными раскатами смеха.
Он бы, конечно, легко мог стать каким-нибудь народным артистом РСФСР у себя в Пензе или в Москве. Но он выбрал другое.
…Всю жизнь я занимался публицистикой, что-то обобщал, формулировал, сейчас это надоело. Но невозможно не написать про Калашникова, что он всегда воплощал для меня какой-то
Если говорить совсем коротко, идея у Калашникова была простая – он хотел изменить мир. С помощью уличного театра.
В первый раз я его увидел во время дежурной командировки в пионерский лагерь «Орленок» в Туапсе, там нужно было писать о каких-то творческих детях или о каких-то научных детях, в общем, зачем-то меня туда послали. Эта была осень 1987 года. В гостинице, проходя мимо номера с открытой дверью, я вдруг увидел чувака, который сидел на кровати и раскладывал вокруг себя фотографии. Десятки больших фотографий. Черно-белых. Потом я понял, что он их раскладывал для меня, но сначала мне показалось, что он просто смотрит их сам.
– Что это? – изумленно спросил я.
– Это… театр «Бум» из города Кузнецка Пензенской области! – важно сказал молодой бородатый человек с необычайно живым лицом и смеющимися глазами.
– А… – сказал я и плюхнулся на кровать рядом.
Я смотрел на эти фотографии и ничего не мог понять. Какие-то бесконечные кони в дугах, с колокольчиками и цветными лентами, подростки в скоморошьих колпаках и трико, испуганные взрослые люди по бокам деревенской улицы, которые смотрят с ужасом на это буйство, закат на озере, плоты с парусами, кривляющиеся дети в сценических костюмах, бесконечные танцы – словом, непонятные мне толпы народа заполняли эти черно-белые снимки, и единственное, что можно было сказать: всем этим людям хорошо. Ну или они делают вид, что хорошо, – но хорошо делают вид, что хорошо.
– Ну вот такой у нас в городе театр… – важно сказал мой новый знакомый и протянул руку для знакомства. – Саша Калашников, главный режиссер театра «Бум».
– Новокузнецк? – переспросил я.
– Нет, Кузнецк Пензенской области, – поморщился режиссер. – Типичная ошибка. Новокузнецк – город новый, советский. А Кузнецк – старинный, купеческий. К тому же в Новокузнецке экология ужасная, дышать невозможно. А у нас рядом Белое озеро. Красота, воздух.
– Ну да, понятно, – сказал я, не зная, как продолжить разговор. – А чем вы тут занимаетесь, в «Орленке»?
Калашников занимался в «Орленке» не совсем обычным делом – он был «режиссером по детям» на съемках фильма «Музыкальная история» студии Горького. То есть он каждый день, согласно сценарному плану, выходил на площадку, строил несчастных детей на жаре, следил за тем, чтобы они были правильно одеты, и репетировал с ними сцены. Думаю, конечно, что эти дети с музыкальными инструментами (а фильм был именно о музыке) были немного напуганы, потому что в своем театре, как я понял позднее, Калашников с детьми разговаривал по всему эмоциональному диапазону, как со взрослыми – кричал, хохотал, заходился в истерике, говорил страшным шепотом и так далее. И это никого не пугало. Но к такой манере нужно было привыкнуть.
– Ну в общем, если вам это интересно… – подытожил разговор Калашников.
– Да-да, я понял, – сказал я и записал его телефон.
В Кузнецк я приехал уже довольно суровой зимой, стоял мороз градусов двадцать, Калашников вообще-то удивился, что я приехал в командировку, да еще не в сезон, когда никаких экспедиций нет. И по-моему, я его даже не предупредил.
Мы ходили по улицам и смотрели город.
– Ты понимаешь, тут у нас особый менталитет, – говорил он тихо. – С тех еще времен. Видишь, какие ворота, заборы?
Действительно, таких огромных сложных ворот я в других русских городах никогда раньше не видел. Это были ворота резные, на огромных столбах, с невероятными чугунными замками и засовами, с узорами и какими-нибудь грубо выструганными птицами на навершье.
– Как это называется?
– Навершье, навершье, – повторил Калашников. – Пойдем посмотрим.
Мы зашли во двор, махнув жильцам (Калашникова тут знал каждый), и осмотрели мир хозяйского подворья: огромный дом и высокую крышу, сени, хлев и подклеть, сарай и амбар – чего тут только не было.
Казалось, что все это сохранилось в таком виде еще с дореволюционных времен. Не было ничего разрушающегося, старого и покосившегося.
Люди, которых мы встречали, смотрели на нас с затаенным любопытством и сдержанно кивали.
– Понимаешь, какие тут куркули живут? – возбужденно прошептал Калашников. – Все себе, себе… Такая, брат, психология.
За мной всюду ходил секретарь горкома комсомола (так было положено), сопровождая меня в столовую, в гостиницу, на интервью, вечером советовал никуда не выходить: «У нас тут небезопасно вечерами», – попросту сказал он. Я поверил.
Как-то мы раз зашли в кинотеатр, не помню зачем, посмотреть какую-то дежурную фотовыставку, кажется, или просто попить чая с булкой в буфете, и вдруг он завел меня в темный зрительный зал и показал:
– Видите, вон то кресло – в девятом ряду, тринадцатое место?
– Вижу, а что?
– Да тут у нас такая история, – загадочно сказал он. – Если садится человек в это кресло, его обязательно убивают. Это чистая правда, я не шучу. Уже много лет так.
– Ага, – сдержанно сказал я.
Наконец мы дошли до клуба обувной фабрики, где работал Калашников. Обувная фабрика здесь была потому, что с дореволюционных (опять же) времен в этих краях выделывали кожи из шкур домашних животных.
За какой-то час Саша рассказал мне буквально все.
…Как целый месяц ходили на телегах со скоморошьим представлением («мистерией») по татарским и русским деревням, как устроили «Алые паруса» на Белом озере. Плоты, русалки, Грей и Ассоль на рассвете. Как теперь работают над третьей частью триптиха – театр на воздушном шаре.
Я записывал в блокнот.
В принципе, материала было уже достаточно.
Но меня поразили не его рассказы, а сам Калашников. Я не мог это сформулировать точно. Но чувство, что этот человек меня затягивает в какую-то глубину, воронку, было уже тогда.
Что еще запомнилось – это сочетание его безумных идей с воздухом Кузнецка, колючим и тяжелым. С этими воротами до небес, «домами куркулей», грубо вырезанными деревянными птицами на навершье, с этим холодным недоверчивым взглядом людей на улице, с этим тринадцатым местом в девятом ряду. Здесь внутри обычного советского казарменного неуюта, который я хорошо знал, было что-то еще другое. Свое. Свой местный провал в глубину.
Вечером того же дня мы пришли к нему домой, в скромную двушку в пятиэтажке, где его жена Таня напоила нас чаем.
На следующее утро я уехал в Москву.
Очерк о театре «Бум» долго валялся в гранках. Он, во-первых, был слишком большой (ну подумаешь, детский театр, что за сенсация). Во-вторых, было не совсем понятно, на какую полосу его ставить – по школьному отделу надо бы на вторую, по отделу культуры – на четвертую. Секретариат не мог выбрать.
Ася была беременна Сашей. В январе, то есть не в сезон, мы взяли путевки в пансионат издательства «Правда» в Юрмале и поехали на две недели на Рижское взморье. Было прекрасно. Мы как-то упоительно ходили по заснеженному пляжу, заглядывали в пустые кафе, половина из которых не работала, смотрели на сосны, я писал, Ася все гуляла и гуляла.
Мягкий морской воздух делал жизнь более светлой и рождал надежды. Неизвестно на что. Шел 1988 год.
Однажды я просто купил в киоске газету – и увидел там свой очерк про Калашникова. Очерк стоял на четвертой полосе «Комсомольской правды», на почетном месте рядом со спортом и погодой, солидный такой трехколонник, наверняка у отдела культуры что-то в последний момент слетело и срочно нужно было на что-то заменить.
…Мы приехали в Москву, и сразу раздался его звонок.
Он орал в трубку что-то восторженное.
Через некоторое время Саша приехал в Москву и пригласил нас с Асей в театр на Таганке. Там была премьера – «Борис Годунов». Николай Губенко кидал через всю сцену огромный железный лом, метров на восемь. Лом красиво летел и втыкался, зловеще покачиваясь. Это я запомнил на всю жизнь.
Страна жила в ожидании переворота, бунта, диктатуры, беды – в общем, чего-то страшного. Вонзающийся в сцену лом отлично иллюстрировал эту мысль о власти и ее непрочности. Но было, как говорится, прикольно.
Вообще у Калашникова, как выяснилось, там и тут работали ученики – и он мог нас «на что-нибудь сводить» в московских театрах. Но я стеснялся просить.
Прошло года два. Саша однажды появился у меня в «Огоньке», как-то вдруг, не предупредив.
– Как ты это сделал? – потрясенно спросил Калашников, плотно закрыв дверь кабинета.
И положил на стол номер журнала «Огонек», где я тогда работал. На обложке был его театр: смеющиеся дети в скоморошьих колпаках, все те же лошади с бубенцами, в общем, красивая была обложка, разноцветная. А дело было вот в чем.
Мой друг фотограф Юрий Феклистов поехал с Сашиным театром летом в экспедицию – на этот раз это был «ковбойский спектакль», на лошадях. Он вдруг вспомнил мой очерк, позвонил Калашникову, и Саша увлек его этой идеей.
Правда, экспедиция начиналась 17 августа 1991 года, а 19-го Феклистов был уже в Москве. На баррикадах у Белого дома.
Но обложка все равно получилась. Я написал под обложку небольшой текст, на одну полоску.
– Да я уже и забыл, слушай… Но я рад. Очень рад, – пожал я плечами, улыбнувшись.
– Ты просто не понимаешь, – спокойно произнес Калашников. – Ты просто не понимаешь, что именно ты сделал.
– А что я сделал?
– Ну как бы тебе сказать… – тихо и торжественно сказал он. – С этой обложкой я могу горы свернуть, войти в любой кабинет. В любой, понимаешь? – сказал он и громко захохотал.
– Ну и как? – спросил я, внимательно глядя на него. – Уже зашел? Какой результат?
– Скоро узнаем… – просто сказал он. И попросился вечером в гости.
Так Саша впервые приехал к нам на Аргуновскую – он всегда приходил не с пустыми руками: игрушки для детей, огромные торты, букеты ромашек, бутылка вина… И начинал радостно шуметь.
При этом он заполнял все наше маленькое пространство своим густым голосом, сбивающимся ритмом, бесконечными модуляциями, раскатистым хохотом…
Кроме его голоса, шуток и бесконечных рассказов практически ничего в квартире уже не оставалось. Все предметы, как мне казалось, испуганно жались по углам. Приходили дети и во все глаза смотрели на Сашу.
Наконец нас с ним выгоняли на кухню, дети неохотно ложились спать, и тогда он переходил на оглушительный шепот.
– Ты не понимаешь… – шептал он тогда. – Ты не понимаешь, что ты сделал.
Да, действительно я не понимал. Масштабы произошедшего выяснились позднее.
Саша решил построить в своем городе не просто маленький камерный детский театр, а нечто другое.
…Впрочем, в Кузнецке у нас с ним такой случайный, как мне показалось, разговор вроде бы был. Мы проходили по центру города, как вдруг Калашников остановился и сказал: а вот тут у нас раньше был театр. Но он сгорел.
И действительно, купцы (поднявшиеся на выделке кож домашних животных) построили в городе еще до революции такой классический театр с колоннами по фасаду, потом советская власть его несколько приукрасила – герб Советского Союза, профиль Ильича, другая символика…
– Меня еще отец туда приводил, – рассказывал Саша. – И ты знаешь, местные жители очень любили наш театр! Для них надеть пиджак, брюки со стрелками, галстук, зайти в буфет и выпить пива – это уже было целое событие.
Однако главный Сашин проект, как выяснилось, не имел к классическому театру никакого отношения.
Ни старый купеческий театр, ни новый камерный в бывших «Спорттоварах» его уже не устраивали.
– Пойми, это время давно прошло. Я хочу другой театр.
– Ну какой «другой»? – спрашивал я, вдохновленный горением его души.
– Ну как бы тебе объяснить…
Назывался новый Сашин проект замысловато – «Театроград». Красиво – но ни тогда, ни тем более сейчас моей фантазии не хватало, чтобы охватить умом этот грандиозный замысел.
Должен был находиться Театроград в заброшенном парке культуры и отдыха, на эскизе, который Саша мне показал, было нарисовано такое сложное многоступенчатое здание с башенками.
– И вот, понимаешь, – говорил Калашников, взволнованно понижая голос, – вот ты приходишь, и представь, ты
– Это как? – не понимал я.
– Ну вот так! Ты приходишь, а там РЫЦАРИ! Вот. И там, вот, смотри, происходит все, что с этим должно быть связано: тебя посвящают в рыцари, дают тебе, там, не знаю, меч, шлем, латы, ты участвуешь в турнире, перед тобой разыгрывается сцена из Вальтер Скотта, тебя на хрен убивают, ну я не знаю! – кричал Саша в изнеможении. – Ну неужели это непонятно? Ну включи фантазию!
– Понятно-понятно, – успокаивал его я. – Ну то есть на каждый день у тебя будет свой сценарий.
– Да нет! – заходился Калашников, бил себя ногой по ноге, прыгал на месте, стучал кулаками по столу. – Нет! НЕ БУДЕТ СЦЕНАРИЯ! Сценарий родится спонтанно. Спонтанно, понимаешь?
– Не знаю, – неуверенно говорил я. – Откуда ты столько сюжетов наберешь?
– Ладно, сейчас не время, потом объясню, – говорил Калашников и, раздраженный моей тупостью, убегал в московскую ночь.
В его мечтах и фантазиях о Театрограде время двигалось непрерывно и вместе с тем как бы скачками – из далекого будущего, то есть из космоса, в наши дни и опять в будущее, которое внезапно превращалось в прошлое. Каждый день пришедшие зрители заново решали, где им жить, определяя свою жизнь вплоть до мелочей – одежды, пищи, цветов флага, и, разумеется, каждый из них был членом городского совета, имея голос в решении этих насущных задач. Потом я увидел что-то подобное в компьютерной игре. Но у Саши вместо нарисованных человечков должны были делать все это совершенно живые люди. И их дети.
На картинках проект выглядел скучновато – какие-то стены, башенки, тут и там возникали какие-то фальш-фасады и простенки, но Сашу это не смущало, он был страшно доволен тем, что ему сделали настоящий архитектурный проект, подвели техническое обоснование, составили смету, и теперь, помимо остальных документов, которые он носил в новеньком кожаном дипломате, обернутого в целлофан «Огонька» с той самой красивой обложкой, кроме проспектов и буклетов, он еще обязательно таскал с собой этот архитектурный проект, бережно его разворачивал и всем показывал.
Наступило 1 сентября 1992 года, и мой старший сын Митя пошел в школу. Это было трудное решение, потому что в обычную советскую школу мы его отдавать не рискнули. Казалось, что жизнь вокруг так меняется, что и школа для ребенка должна быть другой. Открывались новые альтернативные заведения, и в одно из них он поступил – это был так называемый «лицей на Воробьевых горах», в знаменитом здании Московского городского дворца пионеров, этот лицей был создан на основе кружков гуманитарной направленности – фольклорного, исторического, литературного etc.
Для того чтобы Митя мог ходить в этот лицей, ему потребовалось переехать к бабушке на Академическую. И жить несколько лет с ней. Трудность решения состояла именно в этом, и когда Митя первого сентября проснулся, настроение у него было просто ужасным. У меня тоже все дрожало внутри, я не знал, чем ему помочь и какие слова сказать.
Мальчик в белой рубашечке, в новеньких брючках стоял передо мной с дрожащими губами и чуть не плакал.
В этот момент в дверь позвонил Калашников. Было примерно восемь утра.
– Так! – громогласно сказал он, стоя на пороге. – Это что еще за траур?
У меня просто от сердца отлегло. Я вдруг вспомнил, что накануне вечером по телефону поделился с Калашниковым своими горестями, и он сказал, что ерунда, он приедет и отвезет ребенка в школу на «мерседесе». Будет совсем другой коленкор.
Я не поверил, а оказалось правдой.
Мы вышли из подъезда, Ася с цветами, я держал Митю за руку, сзади болтался ухмыляющийся Калашников. У подъезда стоял старенький, но до блеска надраенный зеленый «мерседес».
– Откуда ты его взял? – оторопело спросил я.
– Какая тебе разница! – заорал Калашников. – Залезай! Опаздываем!
Митя даже улыбался в дороге.
Шло время. Обложка «Огонька» по-прежнему работала, немного помогая Калашникову в его разнообразных делах.
– Слушай, ты не можешь достать мне второй такой журнал? – спросил он меня однажды, как всегда при важном разговоре слегка краснея и зеленея одновременно, а глаз его при этом наливался каким-то ярко-желтым цветом.
– Зачем?
– Я уже не могу, неудобно показывать, этот истрепался совсем.
Я пожал плечами.
– Попробую, ладно.
Надо было просто украсть из редакционной подшивки, но я не решился. Тем не менее Калашников обзавелся «дублем», но и дубль вскоре пришел в негодность от слишком частого употребления – залохматился по краю. Саша заходил в кабинеты Министерства культуры, в Верховный Совет и Госдуму, в Министерство строительства, в Администрацию Президента, да куда угодно. Впрочем, этот дар открывать все двери был у него и до «Огонька» с обложкой.
…Однажды он так сумел дойти до Фонда культуры на Гоголевском бульваре, куда каждый день ездила на работу Раиса Максимовна Горбачева.
– Ну вот представляешь? – говорил он. – А если бы в этот момент у меня был «Огонек» твой? А? Представляешь, какой был бы эффект? Эх, поспешили вы скидывать Горбачева.
Однажды он пришел ко мне поздно вечером на Аргуновскую с каким-то молодым человеком. Молодой красивый грузин отказался от вина и коньяка, пил минеральную воду и застенчиво улыбался.
– Ты понимаешь, что это за человек? – оглушительно шептал Калашников на всю квартиру. – Он так театру помог, ты себе просто не представляешь… Ты обязательно должен о нем написать. И о его фирме. Гоша, прости, как твоя организация называется?
Грузин краснел и отмахивался.
– Я вас очень прошу, – обращался он ко мне, – не обращайте на Сашу внимания. Я это делаю по велению души.
В моей голове сразу возникали разные ассоциативные цепочки – что там за бизнес, что за компания, долго ли проживет этот милый Гоша в криминальной Москве, и не попадет ли сам Калашников в перестрелку – а кто ж его знает…
Вежливо попрощавшись, Гоша ушел, а я строго переговорил с Калашниковым.
– Пойми… Я пиаром не занимаюсь. Это другая профессия.
– А как я, по-твоему, Театроград построю? – просто ответил он.
…Словом, ради своей мечты Калашников был готов на многое.
Например, он стал местным депутатом, с гордостью показывал мне значок Кузнецкого городского совета.
Теперь он заседал на сессиях, вносил законопроекты, выступал перед избирателями.
Я думаю, избиратели были совершенно потрясены, с его-то способностями Саша вполне мог бы сделать себе политическую карьеру – проблема была в том, что он говорил везде только о Театрограде.
Если еще в начале 1990-х, потрясая нашим «Огоньком», Саша смог выбить из директоров городских предприятий какие-то деньги на «нулевой цикл» и даже вырыть огромный котлован, то потом все застопорилось. Котлован залило водой.
Пошли статьи в местных газетах, о том, что в парке должны гулять дети, что деньги небось все украли, и вообще кто он такой, этот подозрительный Калашников, какова его общественная позиция в наши трудные дни? Патриот ли он вообще?
Саша смеялся, когда показывал мне эти статьи, но они, конечно, делали свое черное дело.
Грянула осень 1993-го, и в новый законодательный орган Калашникова вроде бы не избрали, работы по строительству Театрограда встали на паузу.
Начиналась совсем другая эпоха.
Нельзя сказать, что Саша со своим «Бумом» потерялся или растерялся в этой новой эпохе. Отнюдь нет.
Он устроил у себя в Кузнецке фестиваль уличных театров, причем международного уровня, туда приезжали коллективы из Прибалтики, из Ташкента, из Молдавии и Латвии, из Питера и Нижнего (все города я не помню).
Поразительно, что не раз и не два в составе жюри был Слава Полунин, самый известный у нас в стране на тот момент мим, или клоун, в общем, великий человек. Благодаря его присутствию фестиваль в Кузнецке приобрел такую репутацию, о которой и в областном городе можно было только мечтать, а уж в районном центре Пензенской области и подавно. Да вообще в стране таких фестивалей больше-то и не было, на мой взгляд.
…Каждый год, примерно в начале декабря, он звонил мне и спрашивал, приеду ли я в этот раз. На очередной фестиваль.
Каждый год я бекал и мекал, откладывал решение и не приезжал.
– Ну вот я не понимаю! – кричал Калашников в трубку. – Зачем ты все эти статьи писал? Зачем ты эту обложку сделал? Значит, это было неискренне?
– Ну почему же? – смущался я. – Очень даже искренне. Ну просто у меня работы много. Пойми.
Он бросал трубку, и я оставался один на один со своими размышлениями.
Почему я к нему не ехал, действительно?
Ну странный вопрос. А почему я в середине восьмидесятых не ходил на подпольные рок-концерты и рок-фестивали, организатором которых был мой друг Илюша Смирнов? (То есть ходил, но всего пару-тройку раз.) На собрания клуба «Перестройка»? На митинги? В отличие от своей подруги Якович, на митинги восьмидесятых я тоже почему-то не ходил.
Но помимо моей обычной лени и нежелания рано вставать была еще какая-то причина, которую я не мог точно сформулировать.
Калашников и так оказывал на меня слишком сильное воздействие, безо всякого фестиваля. Он был моим медиумом, который невидимо и неслышимо посылал мне прямо в мозг какие-то свои сигналы, вот с того самого первого раза, когда он лежал на кровати и раскладывал вокруг себя фотографии.
Что же будет, если я съезжу на этот его фестиваль?
Я цеплялся за бытовую лень и занятость и не ездил.
Еще одна важная наша встреча произошла на так называемой Театральной олимпиаде в 2001 году. В Москву тогда съехалось около ста уличных театров со всего мира. Саша позвонил и пригласил меня с детьми в сад «Эрмитаж».
…Надо сказать, что я всегда не очень понимал этот жанр.
У меня была знакомая, которая несколько лет прожила с мужем-музыкантом во Франции, работая в каком-то уличном театре. Она там обшивала всю труппу, монтировала декорации, работа была адская и за копейки. Это был какой-то очень известный коллектив в Европе, но она никак не могла мне объяснить, что же это в целом такое. Кроме того, что они ставили «античных авторов в своем переложении», я так ничего и не узнал. В спектаклях Калашникова, которые шли под крышей, я все понимал – вот люди с бешеной скоростью перемещаются по сцене, кричат и бьются головой о твердый пол, прыгают на автомобильных камерах, с риском для жизни создавая какой-то сюжет, – но что такое этот театр в декорациях города или парка?
И вот теперь мне это предстояло понять.
Я вошел в сад «Эрмитаж», крепко держа сына за руку. Все было странно.
Уличные актеры, клоуны, комедианты взмывали в воздух на канатах, обращались ко мне на немецком языке, вокруг горели в плошках жертвенные огни, и, повинуясь парам горячего воздуха, маленькие железные человечки крутили свои грустные железные велосипеды. Безумные девушки с оранжевыми волосами летали по теплому воздуху где-то вверху, и толпа шарахалась от них по свежевыстриженной траве.
Человек на ходулях прошел мимо меня и рассмеялся своей красной улыбкой на белом лице.
Это было уютно и совершенно не страшно.
…За каждой маской, за каждым человеком на ходулях, за каждым канатоходцем, за каждым снопом огня, вырывавшимся из горла, за каждым звуком, издаваемым десятками барабанщиков, стоял, переливался, дрожал какой-то общий смысл.
Если говорить коротко, это было ощутимое и явное присутствие бога. Я тогда задумался над этим – может быть, я как-то жестоко ошибаюсь, ведь все-таки большинство этих знаков и символов имеют дикую языческую природу, никак не связанную с христианским гуманизмом, но в грудь меня толкнула другая мысль – нет. Нет, конечно же, это пришли боги спасти этот город.
…Дело в том, что Москва была уже тогда городом «богооставленным», мы просто этого не замечали.
Впереди был Беслан, да и многое другое, но в целом казалось, что одичавшая, одуревшая от своего внутреннего сиротства Москва не может быть площадкой для таких чудес. А она вдруг стала.
Помню, как я мягко опустился на траву, лег на спину и стал смотреть на канатоходца: это была девушка с голубыми волосами, которая шла вдоль фасада бывшего театра, на огромной высоте, на канате, держа в руках длинный шест.
Я лег на траву и выдохнул. Меня охватила внутренняя дрожь и пробило счастье.
Будущее, оказывается, все-таки возможно!
Потом мне позвонил Калашников и хриплым от перенапряжения голосом сказал, что он сходит с ума, что Полунин обманом втащил его в эту авантюру, что он устал и больше не может и что он все-таки приглашает нас всех с детьми в парк «Кусково» в такой-то день в одиннадцать вечера. «Пусть во всем этом будет хоть какой-то смысл», – грустно сказал Калашников.
…Ехать в парк «Кусково» к одиннадцати вечера мне не очень хотелось. Я совершенно не представлял себе, как буду оттуда уезжать после часа ночи, да еще с детьми. А то, что это не кончится раньше часа ночи, можно было не сомневаться. Но дети твердо сказали мне, что ехать надо. Что они никогда в жизни не увидят больше ночного представления на воде. И я взял такси.
…Мне казалось, что в парке Кусково мы присоединимся к немногочисленным поклонникам Калашникова. Что там ночью будет человек сто небольшой спаянной театральной тусовки.
Но вдруг машина остановилась на светофоре. Зажегся зеленый, но через дорогу в темноте валила какая-то бесконечная огромная толпа. Массы людей осмысленно передвигались к дальнему концу озера, мимо усадьбы, по гравийной дорожке.
«Неужели им так интересна водная феерия “Алые паруса”?» – недоверчиво подумал я. И попытался разглядеть, откуда они идут. Они шли из близлежащих спальных микрорайонов. Они шли из огромных белых домов, в которых почти все выключают в одиннадцать вечера свет, потому что рано вставать.
И я понял, почему все это происходит. Об «Алых парусах» ничего не было по радио и телевидению, в газетах и журналах. Не было никакой рекламы. Калашников просто расклеил несколько афиш. Люди сами передали друг другу эту благую весть. Они сразу поняли, что на этот раз театр будут показывать именно для них, для жителей близлежащих домов.
Грубо говоря, на Калашникова надвигалась настоящая людская масса, исчисляемая тысячами людей. Они шли с маленькими детьми, тащили коляски, корзинки с едой, глухо переговариваясь во тьме.
И вдруг я понял, что всю свою жизнь Калашников хотел ставить спектакли именно для
Поплыли плоты с красными парусами, их двигали русалки (команда девушек по синхронному плаванию), громовыми голосами произносили диалоги над водой артисты, в общем, это было представление по законам жанра – мрачно, громко, красиво, прожектора, вода, и пусть я любил более камерные зрелища, тут пришлось замереть и не дышать, потому что исполнялась мечта Калашникова – буквально на моих глазах.
Часа в три ночи мы уехали, поймав на дороге машину.
Трудно сейчас сформулировать, какими были наши отношения.
Несмотря на то что мы порой и встречались, и подтрунивали друг на другом, и ужинали у нас дома, и созванивались – все равно оставалась какая-то неясная зона. Я его очень любил. В те первые минуты или часы, когда он снова являлся в мой мир, я смотрел на Сашу с обожанием. Это был невероятный по яркости человек.
Потом мне хотелось выскользнуть из его, так сказать, ментальных объятий – Калашникова было так много, что ты уже не мог вздохнуть, он поглощал тебя всего.
На самом деле Саша очень любил нас всех – меня, Асю, Сашу, Митю, хотел порадовать подарками, всегда куда-то звал. Мне даже кажется, что он был, несмотря на то что крутился где-то там, на своих космических орбитах, важной частью нашей семьи. По крайней мере, Саша был частью меня.
Мне было важно, что Калашников существует.
– Да ты просто не знаешь, как у нас люди живут! – говорил он мне горько, когда мы спорили. – Это ж не Москва.
– Ну и что? – пытался понять я. – И что, что не Москва?
– Ты не поймешь.
В начале двухтысячных жизнь его вообще пошла как-то по-другому.
Калашникова стали сживать со свету в Кузнецке. Появились злобные доносы и фельетоны, которых можно было ожидать в новую эпоху: сменился губернатор, сменился мэр, все сменились, и Калашников с его полным неумением говорить дипломатично, мягко, округло, не стеснявшийся ни в каких выражениях, ни по какому поводу – стал врагом. Ему припомнили все – и недострой в парке, и то, что в Москве он бывает чаще, чем в Кузнецке, и подозрительные спектакли, и подозрительные высказывания.
Его попытка превратить «Алые паруса» в коммерчески выгодную франшизу тоже не удалась – строительная фирма больше не хотела финансировать эту дорогостоящую забаву, и хотя однажды Калашников показал свой театр на ночной воде даже где-то в Испании – на этом вся франшиза закончилась.
В Москве он занимался уличными театрами в Союзе театральных деятелей. У него уже было имя в театральной среде, но, боюсь, административная работа была ему совсем не по нутру.
Наконец, он окончательно переехал в Москву.
Прошла еще пара лет, вдруг Калашников позвонил и пригласил на свой спектакль. Оказалось, он служит приглашенным режиссером в Московском областном детском театре, а сам спектакль (какая-то народная притча, мистерия, ну в общем что-то в его духе, по русским сказкам) состоится в Музее Победы на Поклонной горе.
Место было странное, кругом были диорамы битв, бесконечные коридоры, мрачно блестели ордена и знамена, но вот мы набились в какой-то маленький зал. Там было что-то похожее на Калашникова, необычайная плотность движений и звуков, выкрики, пляски.
Но вообще-то спектакль был плох.
Все было как-то мимо. Ася вышла из зала.
Я никак не мог понять, что же не так, а потом понял. Играли взрослые актеры. В них не было главного качества – наивности, веры в чудо, которое есть в подростках, того самого «бума».
Саша вышел к нам на минуту, я с трудом сказал ему что-то хорошее. Он странно выглядел. Я не видел его несколько лет и отметил это.
Калашников как-то резко изменился внешне. Было ощущение, что его как будто раздирает в разные стороны – в разные стороны смотрели глаза (я тогда впервые это понял), рот кривился, через слово он ругался, и раздражение выплескивалось – да, это было обычное режиссерское раздражение на игру актеров, на недоделки, на ляпы, но за этим раздражением проступало нечто большее.
Я вдруг вспомнил, что его родной брат умер от сердечного приступа в очень молодом возрасте.
Как говорится, шли годы.
Калашников теперь жил в Москве, активно заводил знакомства, к чему-то готовился, что-то задумывал и совсем не производил впечатления грустного или мрачного человека.
Однажды он позвал меня на «музыкальный салон», где хотел с кем-то познакомить, изложить какую-то идею, я сказал, что приду, давно не виделись.
– А где это? – спросил я.
– Хохловский переулок. Там есть такой музыкальный салон Юргенсона, номер дома… А, не помню! Ну ты найдешь: Хохловский переулок, ты же знаешь, наверное.
– Наверное, да, знаю, – гордо сказал я.
– Ну да, ты же москвич! – захохотал Калашников.
Я вышел из метро «Китай-город» и пошел по Маросейке и Покровке.
Когда я понял, что не знаю, где Хохловский переулок, мне стало очень обидно. Я решил идти и идти, до конца улицы, заглядывая и заворачивая в каждый переулок, но быстро устал.
Завернул туда, завернул сюда, но нигде не было этого злосчастного Хохловского переулка. Я просто сходил с ума. Стал спрашивать у прохожих, но я уже ушел далеко, куда-то в район Басманной улицы.
Потом я проходил по Хохловскому переулку сотни раз. Но именно в этот вечер я в него не попал.
В тот вечер мы так и не увиделись.
А через пару лет Сашу разбил удар. И он умер.
Таня позвала на скромные поминки в «Театр юных москвичей», с которым Саша дружил, возле Ленкома. Там были разные актеры, режиссеры, журналисты, какие-то мои знакомые.
Показывали фотографии, те самые. И ту самую обложку.
Мы вышли из подвала, я взял Асю за руку.
И вдруг подумал, что я так ничего и не понял про «Театроград» – как это должно быть, как это работает, что это такое.
И уже не пойму в этой жизни.
Только в следующей.
Рядом с домом, где жили мои дедушка с бабушкой, папа и его сестры (Шура и Сильва), во 2-м Вышеславцевом переулке – в девяностые годы построили шикарный еврейский общинный центр (Еврейского музея еще не было), прямо рядом со старой синагогой.
От старой деревянной синагоги в Марьиной Роще больше ничего не осталось, теперь тут стоит это огромное здание общинного центра, в котором я ни разу не был, к стыду своему.
Там есть библиотека, читальный и выставочный зал, говорят, есть пара приличных ресторанов еврейской кухни, много чего еще.
Ну и синагога новая – тоже, конечно, есть.
По воскресеньям в общинном центре сидел Шеймович и продавал свои книги.
Мне кажется, ему разрешали это из-за его внешности.
Он был настоящий библейский еврей – с круглой окладистой черной бородой, огромными печально сверкающими глазами (не просто печальными, а именно что печально сверкающими), короткими сильными руками и животом.
Для полной картины ему не хватало, может быть, талеса или кипы, в общем, чего-то еще в одеянии.
Но это была бы уже лишняя, избыточная деталь, а Шеймович был человек со вкусом.
Я так хорошо представляю себе, как он сидит по воскресеньям в общинном центре в Вышеславцевом переулке, в Марьиной Роще, что мне даже не нужно закрывать глаза, эта картина стоит у меня перед глазами. Картина немного печальная. Он сидит там несколько часов каждое воскресенье, иногда отходит за чаем или кофе, но в основном просто отпивает воды из бутылочки. В этот момент, когда он отходит, он просит кого-нибудь «присмотреть за книгами», этот случайный человек вежливо соглашается, хотя понятно, что вряд ли кто покусится на кражу этих книг. Разве что из озорства.
За эти несколько часов к Шеймовичу несколько раз подходят люди, в основном женщины и молодые девушки (это, напоминаю, не синагога, а общинный центр, здесь такое вполне возможно) – и молча рассматривают его книги.
Иногда Шеймовичу хочется с ними заговорить, но, наученный горьким опытом, он старается этого не делать.
Он ждет, пока потенциальные покупатели сами зададут хоть какой-нибудь вопрос. Но они, как правило, повертев в руках одну или две книжки и прочитав аннотации, преувеличенно-вежливо благодарят и отходят.
Здесь интересуются всем еврейским, а книги Шеймовича – несмотря на фамилию автора – не имеют прямой связи с этой темой.
Это просто книги.
…Иногда случается и удача, бывает, что к Шеймовичу подходят женщины в благодушном настроении, он на самом деле по-прежнему красивый и обаятельный мужчина. Завязав разговор, кто-то из них покупает книгу – у Шеймовича в этот момент бешено колотится сердце от радости.
В этот вечер, сгрузив нераспечатанные пачки в одно из библиотечных помещений и приехав к себе домой на «Молодежную», он устраивает небольшой праздник. Выпивает пару рюмок коньяка, например. «За читателей!» Да, за читателей.
Больше нигде эти книжки Шеймовича купить нельзя. Всего их вышло около десяти: «Под одним небом», «Ужасный гололед», «Поздние уроки», «Самая лучшая жизнь: Повести», «Судьба ласкает молодых», «Купе», «Вино печали», «Розы Бухары», «Найти след Икара».
У них очень разные, довольно яркие обложки, на последней странице, как правило (но не всегда), присутствует портрет Шеймовича и упоминаются его журнальные публикации – «Дружба народов» (1998, 2009), журнал «Континент» и журнал «Огонек» (1998).
В журнале «Огонек» Шеймовича напечатал я.
…Посещение книжного магазина всегда вызывало во мне крайне противоречивые чувства – от депрессии до восторга.
Особенно в магазине «Москва», да, впрочем, и в любом другом. Тысячи и тысячи книг, висящих в буквальном смысле у тебя над головой, стоящих в два ряда на необъятных стеллажах, делали понятной и очевидной одну важную мысль – ты тут лишний.
Ну хорошо, думал я, есть книги, отобранные человечеством для того, чтобы по ним выстраивать свои отношения с реальностью. «Война и мир», например. «Преступление и наказание». Сонеты Шекспира.
Ну а куда же деваются все остальные?
Из ответов, которые я выуживал из себя, дойдя до Маяковской и заглянув по пути в хинкальную, чтобы как-то утешиться (там была одна хинкальная на углу, какая-то не очень приятная, но я иногда туда заходил), – из этих ответов выплывала наконец некая мысль, которую и сформулировать-то толком было трудно.
Ну хорошо, говорил я себе, заканчивая сациви, выпивая уже вторую рюмку чачи и приступая к основному блюду (становилось, кстати, уже значительно легче). Я человек скромный, не амбициозный, я никогда не претендовал на то, чтобы быть обласканным и увенчанным. Ну а другие-то как? Вот они глядят «оттуда», смотрят и думают: нет, стоп, ну а как же обещанная вечность? Оказывается, ее нет!
Получалось (после второй или третьей рюмки), что слово «океан» больше всего подходит для решения этой проблемы. Один вселенский гипертекст, который все мы пишем, он и есть смысл этого дурацкого необъятного «книжного магазина», этих многолетних индивидуальных усилий, этих никому не нужных подвигов.
И этот океан текста уже давно не расставить по полочкам, не промаркировать рейтингами, не сделать его познаваемым и легким в употреблении.
…Принесите мне счет, пожалуйста.
По всем внешним, формальным признакам Шеймович был типичным графоманом. Что самое главное, он издавал книжки за свой счет. Издательство «Зебра-Е» в свое время заработало на нем немало, как это называется, реально располагаемых доходов, что всегда меня выводило из себя – это было и бесчестно, и неправильно, люди же видели, с кем имеют дело. Шеймович не был предпринимателем, раздувшимся от важности депутатом или изобретателем каких-нибудь идиотских «идей для развития России», у него не было спонсора, он ни на что не рассчитывал, он вообще не был человеком, который хочет раздуть свое эго за счет этих книг.
Эти книги Шеймович издавал, скорее всего, за счет «северной надбавки», которую он в советское время получал на Камчатке. Ну или за счет экономии личных средств. Ну или, может быть, он продал доставшуюся в наследство московскую квартиру и решил небольшую толику потратить на издание, мне это, повторяю, точно не было известно. Как можно было грабить такого человека, я просто себе не представлял.
…С другой стороны, я прекрасно понимал, что эти книги критически важны для его существования. Шеймович был по профессии геологом, после того как закончил геологоразведочный институт, он отправился работать на Камчатку, где и прожил последующие тридцать или даже сорок лет своей жизни. Писать он начал еще там, но когда, выйдя на пенсию, уже в девяностые годы вернулся в Москву (промышленная геологоразведка, как и другие отрасли нашего могучего народного хозяйства, начала схлопываться), повести, рассказы, очерки и зарисовки полились из него просто широким потоком.
Издавать их было для него жизненно необходимо. У него не было ни пяти, ни десяти лет, чтобы быть замеченным и оцененным каким-нибудь важным литературным критиком или редактором (в такой роли он одно время, увы, ошибочно, видел меня), дождаться публикации в толстом журнале (это год, а то и два), получить хорошие рецензии, подружиться с интеллигентным издательством, потом дождаться выхода первой книги (два, а то и три, а то и четыре) и так далее, и так далее.
У него, повторяю, этих лет не было.
Книжки писались очень быстро. Он хотел видеть их именно в таком виде – не в виде «рукописей», а именно в виде настоящих книг в ярких переплетах.
Поэтому по воскресеньям он сидел в московском еврейском общинном центре во 2-м Вышеславцевом переулке и продавал свои книги.
Надо сказать, что я лично никогда не считал Шеймовича графоманом. Я считал его очень талантливым человеком, которому в чем-то не повезло: он слишком поздно открыл в себе свое призвание и слишком быстро хотел пройти весь «путь писателя», от первых опытов до больших форм. Возможно, его беспокоили болезнь, диагнозы врачей или какое-то предощущение, что скоро все кончится. Так тоже бывает.
Прислала мне Шеймовича Ира Андрианова, детская писательница, которая работала когда-то в журнале «Пионер». Я ее хорошо знал. Ее второй муж, Михаил Голицын, тоже был геологом и познакомился с Шеймовичем где-то на геологической конференции. Ира очень хотела ему помочь, но детских повестей и рассказов у Шеймовича не было. Только взрослые.
…Особенно поразил меня один рассказ Шеймовича под странным названием «Очагов».
Меня подкупило, например, то, что главная тема рассказа возникала у Шеймовича вдруг, совершенно неожиданно, из какой-то пелены вроде бы случайных, но при этом захватывающих слов:
…Почтой заведовал пожилой однорукий радист Вася Шалиман, который вообще не пил воду, употребляя только спиртное, а когда спиртного не было, заливал в себя то, что хотя бы немного отдавало алкоголем.
Шалиман вообще не был героем этого рассказа, просто с него все начиналось, однако детали были такими яркими, что сам этот Вася Шалиман, казалось мне, стоит буквально где-то рядом, выплывает из воздуха, из самого текста со своим сивушным запахом и одной здоровой рукой:
Отдавая нам посылочный ящик, он, смущенно покашливая, хрипел: «Посылочка-то в дождь, однако, попала. Подмокла, однако», – и поворачивал на коленях фанерный ящичек с расщепленной крышкой. Васька недавно выпил два флакона репеллента «Дэта» и едва остался жив…
И дальше вдруг как-то сама собой, из-под земли, возникала главная тема рассказа «Очагов»:
В тот день мы использовали алкоголь в чисто медицинских целях. Другого обезболивающего у нас просто не было. А я при этом выступил и анестезиологом, и хирургом. Раненым был маршрутный рабочий Анавгайской геолого-съемочной партии Владимир Очагов. Несчастный же случай произошел из-за медведей в истоках реки Половинки…
Вообще эта книга Шеймовича – «Под одним небом. Рассказы про зверей и людей» – кажется мне у него самой удачной, самой легкой и пронзительной.
Там, где мы разбили лагерь, лет восемь до нас стояли разведчики, искавшие серу в склонах вулкана Малый Алней в двух километрах ниже нас по течению реки. От разведчиков остались два не совсем разрушенных домика и обвалившаяся закоптелая банька. В одном домике, что поменьше, мы сложили продукты и снаряжение, заделав толем дыры в крыше и зияющие окна.
…В нашей квартире на Пресне у папы с мамой был низенький книжный шкаф с тяжелым раздвижным стеклом, в нем стояли книги – русская классика, то есть «сталинские» еще издания Гоголя, Чехова, Салтыкова-Щедрина, такие большие толстые однотомники, я все это перечитал не по одному разу. Есенина (маленькие серенькие томики) бросил: было неинтересно, ни проза, ни стихи. Читал запоем собрание сочинений Сергеева-Ценского: «Севастопольская страда» в четырех томах, «Освобожденная Россия» в четырех томах, ну и так далее. По-настоящему страдал я по другим книгам: Фенимор Купер, Майн Рид, но где их взять, не знал. Ходил в библиотеку – там тоже их не было.
– На руках! – ласково отвечала библиотекарша.
«Капитан Сорви-голова» Буссенара, «Всадник без головы» Майн Рида, «Белый клык» и «Мартин Иден» Джека Лондона, найденные у тети Сильвы каким-то чудом, в дальних углах старого ее книжного шкафа, стали моим спасением.
Читая строки Шеймовича про геологическую партию и медведей, я сразу вспомнил это ощущение свежести, ветра, каких-то физически ощутимых брызг воды, которые шли от страниц моих детских книг.
Вся эта подростковая классика была, разумеется, разной степени даровитости, но ощущение именно брызг воды (морской или речной), идущее от них, я помнил очень хорошо.
Но жить под крышей было еще рановато. Холода еще не наступили. Ольхач едва начал буреть, лист рябинового кустарника еще не покраснел, но ярко зарделись его гроздья (
Отличие текста Шеймовича от громадного количества подобных текстов в советской литературе о «покорителях природы» и «трудовом подвиге первопроходцев» было, так сказать, в самой расстановке персонажей. Рассказ «Очагов» был совершенно непроходной в советской печати – то есть, вернее, проходной, но тогда его требовалось переписать и изменить все до неузнаваемости.
Нужно было бы (в то советское время) убрать героического однорукого Васю Шалимана, который не пил воды и вскрывал чужие посылки в поисках спиртосодержащих веществ. Нужно было убрать разодранную медведем задницу, именно задницу, а не что-то еще, разнорабочего Володи Очагова.
Нужно было бы вычистить из рассказа и самого героя, давшего рассказу свое имя.
Боря и Володя Очагов, видимо, закончили заготовку дров, бросили по охапке у нашей железной печки и, продавливая сапогами ветхие половицы, подошли ко мне. Я был для них со своими картами, схемами, записями, желанием куда-то идти и искать то, что не терял, и особенно без отчетливого желания выпить, не совсем человек. Это их смущало. Поэтому в обращении ко мне у них были затруднения… Потом Очагов стянул с головы грязную вязаную шапочку с помпоном и сказал:
– Мы это… с Борей… рыбу… гольцов ловить.
Особенно же импонировало мне в рассказе вот это место.
…Очагов резко прервал меня, сунув яростно руку со сжатым кулаком мне под нос. Я не ожидал такого жеста и отпрянул, но потом понял, нет, не понял, а увидел и ужаснулся.
Я увидел дыру в его запястье, и в эту дыру я мог разглядывать его сухожилия и свои штаны цвета хаки. Я поискал глазами кровь, но крови не было.
– Что это? – слабо сказал я. В ответ Очагов повернулся ко мне задом.
– Это, – сказал он, согнувшись, спустив штаны и задрал к голове свою майку, – это она! Она… – и, переступив, приблизил ко мне свои оголенные ягодицы. Я вскочил и вгляделся в них, потому что такого мне видеть еще не приходилось.
От поясницы через левую ягодицу протянулись глубокие параллельные раны шириной в полтора сантиметра, длиной до пятнадцати сантиметров и неведомой глубины. Края их лохматились рваным обескровленным мясом, но кровь не текла. И эти раны почему-то были просто забиты мусором. И хотя это были первые в моей практике большие раны и первый раненый, я стал говорить подряд, а меня стали слушаться:
– Штаны больше не натягивай, а если можешь, лучше сними. Миша, быстро ведро воды ставь на плиту. Коля, марганцовки и спринцовку из лошадиной аптечки. Нашу аптечку сюда. Кровать придвиньте к окошку…
«Она», это, понятное дело, была медведица.
Я прочел рассказ несколько раз, и когда Шеймович пришел ко мне в отдел, исподволь, но долго изучал его лицо, уже довольно знакомое.
– Валерий Соломонович, это все правда?
– Ну да, – недовольно и немного раздраженно буркнул он. – А что?
– Да нет, – сказал я. – Просто такие детали…
– Деталей было много, – глубоко вздохнул он.
Мне не удалось напечатать «Очагова» в журнале «Огонек». Не помню, честно говоря, в чем было дело. Шеймович пришел ко мне в тот момент (в девяносто седьмом или девяносто восьмом году), когда я уже перестал заведовать отделом литературы.
…О, если бы Валерий Соломонович пришел ко мне на три, на четыре года раньше!
Я бы напечатал и «Очагов», и какие-то другие его рассказы. Обязательно бы напечатал. Возможно, это как-то повлияло бы на его судьбу.
Конечно, я пытался и в этой ситуации что-то сделать – но то ли рассказ кому-то не «зашел», как сейчас говорят, то ли были еще какие-то обстоятельства, но публикации «Очагова» не суждено было случиться.
Накануне нового, 1998 года Шеймович принес в редакцию несколько листков машинописи (компьютером он еще не пользовался) – с названием, которое звучало примерно так: «Приготовление рыбы-фиш в Москве в новогоднюю ночь 1952 года». Найти его сейчас в книжках Шеймовича, которые хранятся у меня дома, я почему-то не смог.
Рассказ был чудесный.
В нем был описан «щуплый еврейский мальчик», который бредет в гости к своей тете где-то в районе улицы Герцена, рядом с консерваторией. Долго петляет по заснеженным сложным дворам, проходя мимо разнообразных каморок и сараев, дровяных складов и старых доходных домов с когда-то шикарными подъездами. Наконец, уже в полуобморочном состоянии от мороза и холода, он находит нужную дверь, он счастлив, что тут светло, тепло, он невольно засыпает, задремывает с мороза, а тетя еще только готовит это чудесное еврейское блюдо, горячую рыбу-фиш, с морковью и свеклой. Запах мучает героя, но он мужественно ждет и, налив себе первую рюмку водки, выпивает ее вместе с тетей. Тут у него уже совсем кружится голова, он чуть не валится со стула, но видит это огромное блюдо и… И…
Наступает счастье.
Конечно, Шеймовичу всегда не хватало ощущения дистанции между автором и героем, это очень важная вещь, он всегда чувствовал ее не совсем твердо, не совсем уверенно, но, может быть, здесь, в рассказе это было и хорошо – тот «щуплый еврейский мальчик», как он себя называет, помог мне вдруг взглянуть на Валерия Соломоновича совсем другими глазами.
Вдруг я ясно понял, кто он такой.
Да, это был московский юноша из обычной еврейской семьи, хорошо помнивший и войну, и голод, поступивший в технический институт и потом – в геологической партии – столкнувшийся с тем, что называлось «советская жизнь».
А это была такая странная жизнь, состоявшая из очень разных элементов. В одном из своих геологических рассказов – он по сюжету каким-то образом связан с выпеканием хлеба – Шеймович говорит о том, что вообще-то в «большой» (или «настоящей») геологической партии должны были быть люди самых разных специальностей – конюхи, например, которые отвечают за вьючных лошадей, повара, хлебопеки, которые отвечают за выпечку хлеба, радист, разнорабочие, техники и еще масса людей с разными специальностями, я уж не знаю, кто еще. Но бывает и так, что начальник небольшой партии
Он сам учится работать с рацией (и вот он идет и выбирает старую рацию, берет уроки морзянки, осваивает ее), он сам проводит медицинскую операцию по сшиванию человеческого тела, как мы видим в «Очагове», он сам должен уметь стрелять в медведя в случае чего, он отвечает за пищевой рацион, он сам учится выпекать хлеб, он сам решает, отправлять или нет больную лошадь на «большую землю» на вертолете (то есть подвешенной к вертолету), и это не говоря уже о том, что он прокладывает в тайге маршрут, читает карты, а главное – на нем вся ответственность за поиск полезных ископаемых, за все эти «рудные камни», за научные образцы и длинные отчеты, он, по сути дела, ученый-практик, он должен видеть и понимать все эти «пласты и разрезы», не только понимать, но и чувствовать все это – природу, землю, «залегания», грунты и почвы.
Когда-то в юности мне казалось, что такой человек – по сути дела, настоящий жюль-верновский или джек-лондоновский герой, мужчина с обветренным лицом, пронзительным взглядом, косая сажень в плечах и так далее.
Читая эти рассказы, я вдруг понял – нет, начальником такой партии мог стать именно Шеймович. То есть человек, обладавший, главным образом, здравым смыслом, знаниями и интеллектом, а главное – ответственностью и моральным законом внутри себя.
На всех участках, где судьба советской власти решалась в самом что ни на есть простом, суровом смысле, то есть там, где нужны были порядок и система, – она находила именно такой типаж. Типаж очень скромного и вместе с тем невероятно сильного – сильного именно своим «моральным законом» – мальчика.
Я такой тип человека знал по своему отцу. Отец был инженером, а потом директором текстильной фабрики, тоже «щуплый еврейский мальчик» из послевоенной Москвы, он руководил тысячами людей, огромными производственными мощностями, просто в силу тех качеств, которые я описал выше.
Даже будучи еще маленьким, я всегда это понимал. Моя мама говорила, и не раз (при том, что ей самой вовсе не был свойственен этот жесткий взгляд на вещи, скорее наоборот), что главное, о чем рассказывал ей отец в минуты откровенности – это как раз тот нечеловеческий ужас, который он испытывал порой в прямых столкновениях с этим человеческим материалом, с этим адским пьянством, безответственностью, халатностью, мелким воровством и прочей бездной, недоступной его пониманию.
Когда отец во время наших редких прогулок на Пресне видел пьяного, валяющегося на асфальте, он никогда не бросался его поднимать, прислонять к стене, спасать от вытрезвителя или от чего-то еще. Он брезгливо его обходил, и все. Он ненавидел этот человеческий материал, потому что слишком хорошо его знал.
…Так вот, главное, что приходилось преодолевать Шеймовичу во всех непростых ситуациях в роли начальника геологической партии – это не стихия, не тайга, не бесплодные поиски «рудных камней», которые описаны у него во всех подробностях, а именно человеческий материал.
Примерно эту (отцовскую) брезгливость, смешанную, однако, с фатальной необходимостью с этим материалом работать, его спасать (иногда в прямом смысле спасать), наконец его воспитывать – я и почувствовал в рассказах Шеймовича.
Прочитав эти два рассказа – «Очагов» и «Рыба-фиш», я вдруг понял, что человек этот на Камчатке за тридцать лет научился стольким вещам, повидал такие ситуации, попадал в такие передряги, что, наверное, оставаясь внутри «щуплым еврейским мальчиком» (что было довольно заметно, несмотря на его плотную фигуру, сильные короткие руки и округлый живот), он стал кем-то совсем другим. По сути дела, это был уже сверхчеловек. Он умел больше, чем армейский разведчик, знал людей лучше, чем тюремный врач, он уговаривал и внушал им простые истины гораздо глубже и яснее, чем священник, ну и так далее, и так далее. При всем при этом он был настоящий серьезный ученый в своей геологоразведочной области. Можно сказать и по-другому, безо всякого Ницше. Это был тип русского интеллигента, вылепленный историей еще в девятнадцатом веке, и даже не осознающего это.
Рассказ «Приготовление рыбы-фиш в Москве в новогоднюю ночь 1952 года» был опубликован в «Огоньке» лишь короткими (очень короткими) фрагментами. Уже в последний момент ко мне пришел Сережа Козицкий, ответственный секретарь, и сказал, что без рецепта самой рыбы-фиш рассказ печатать нельзя. (А я и так его уже сильно сократил.)
– Ну а при чем тут рецепт? – возмутился я. – Это же художественное произведение!
– Да я все понимаю, – мягко сказал Козицкий. – Но Володя Чернов тоже так считает…
А это был наш главный редактор.
Насупившись, я полез в интернет и перепечатал первый попавшийся мне рецепт рыбы-фиш. Рецепт, кстати, оказался какой-то не совсем точный, я потом сам пошел на Черемушкинский рынок, купил свежую рыбу и попробовал сделать это блюдо по рецепту – у меня получились, как сказали дети и жена, «какие-то сладкие котлеты», и есть мне их пришлось самому, запивая горькой водкой.
Шеймович тем не менее был страшно рад и очень меня благодарил.
После этого случая наши с ним отношения приобрели немного странный характер.
Он очень часто звонил мне в редакцию или домой (в какой-то момент я дал ему свой домашний телефон, потому что на работе вести эти длинные разговоры с ним было не очень удобно).
Голос у него, кстати, был очень нежный и довольно высокий, при всей брутальной внешности.
Откашлявшись немного от волнения, он говорил:
– Здравствуйте, ну как ваши дела?
Я не знал, что отвечать, спасибо, все в порядке, в целом без изменений, и переспрашивал в ответ:
– А как у вас дела, Валерий Соломонович?
Он, как правило, немного помявшись, начинал отвечать довольно обстоятельно. Взяли новую книгу в издательство (я уже знал об этой его пагубной привычке издавать книги за свой счет, и сурово молчал), направили на обследование в больницу, черт его знает, что скажут врачи, но обследоваться, конечно, надо, прочел новую книгу рассказов Дины Рубиной, не читали? – нет, я не читал, ну вы знаете, я большой поклонник ее таланта, но ранние вещи, они лучше, гораздо лучше, а слышал ли я последнее выступление Путина, о наших отношениях с Западом, но наверное это не телефонный разговор, тут я цеплялся за спасительную соломинку, да, да, Валерий Соломонович, это совершенно не телефонный разговор, давайте лучше с вами лично все обсудим, хотите, заходите в редакцию, или?..
– Или знаете что? – вдруг однажды сказал он. – Ну что я буду заходить в редакцию, мозолить глаза, я и так там всем надоел. Вы же на «Кунцевской» живете? А я на «Молодежной». Там есть такие лавочки… Это будет удобней всего.
Так начались наши конспиративные встречи в метро. Мы встречались под шум уходящих и приходящих поездов, как два шпиона (станция с открытой платформой, на свежем воздухе, Шеймович жмурился на солнце, сладко вздыхал – дышал), неспешно обсуждали мировую политику, литературные новости, а что я думаю об этом писателе, а об этом. Наконец я понял, что Шеймович назначает мне эти встречи не для того, чтобы что-нибудь мне всучить, как поступил бы на его месте любой другой литератор, а просто ему хочется поговорить.
Каждая такая встреча занимала минут двадцать, максимум тридцать.
В конце я всегда говорил, что мне очень жаль, что журнал больше не печатает рассказов, но я никак не могу на это повлиять, а так я бы и «Очагова» напечатал, и еще вот тот рассказ, и этот, Шеймович иногда доставал из портфеля и торжественно дарил мне очередную свою книгу, «Борису Минаеву, моему первому доброжелателю, с пожеланиями здоровья, удач в новогодние дни 2008 г.», кстати, он просил приносить на встречу и что-нибудь «ваше», так сказать, обменяться, и я дарил ему свои журналы и книги, их, правда, было немного. Так мы сидели на лавочке и надписывали друг другу свои произведения.
Я понимал, что мир без моей помощи никогда не узнает о Шеймовиче. При этом сам Шеймович, как мне показалось, не сильно рвался в большую литературу, его все устраивало.
От этого было грустно.
Я вспоминаю его рассказ, даже не рассказ, а крошечную безыскусную зарисовку, которую он однажды принес в «Огонек». Называлась она «Пальма, сука!».
В ней говорилось о пивной…
Я так и не понял, где именно, но где-то в районе метро «Автозаводская» когда-то в пятидесятые годы была одна пивная. Не сказать, конечно, что адрес этот точный. Пивных в то время в Москве была чертова уйма, буквально на каждом углу: рядом с заводскими проходными, возле бань, просто на уличных перекрестках. Там, кроме «Жигулевского» в толстых стеклянных полулитровых кружках, продавали и водку в розлив. Положим, водку в чекушках и в пол-литровых бутылках приносили в основном с собой, особо не афишируя свою самодеятельность. Ну а если забывали приносить свою, то буфетчик отмерял водку в мензурке и переливал в стакан. Сами понимаете, в этом случае водка обходилась гораздо дороже. В стужу для посетителей с нежным горлом буфетчик держал чайник с пивом на электроплитке и добавлял горячий напиток в холодные кружки. Так было везде по Москве.
Шеймович описывал эти пивные по собственным воспоминаниям: будучи студентом, он дежурил в бригадмиле (бригада добровольных помощников милиции) в пятидесятые годы, и эти самые студенты часами простаивали в пивных, чтобы не дать этим несчастным мужикам напиться, не дать им разлить в кружки принесенную с собой водку и прочее. Я о таком комсомольском безобразии узнал от Шеймовича в первый раз. В мое время пивных в Москве стало очень мало, они были переполнены, и порядок там спокойно наводила сама буфетчица.
А дальше вот что.
Но я не о том, а о Васе-партизане, который все свое время проводил в пивной у метро «Автозаводская». Он там за столиком проводил целые дни… И в конце дня издавал один и тот же крик: «Я пять эшелонов пустил под откос, вашу мать! Я, бля, три моста взорвал! Я штаб фашистов уничтожил! Я, мудаки, пролил море крови!» Вот отсюда у него и кличка прилепилась: Партизан. А у его стола, или даже под столом… находилась громадная собака – сенбернар Пальма. Она лежала, закрыв глаза и положив морду на лапы. Когда Вася доходил до полной кондиции, он вставал из-за стола и орал: «Пальма, сука!», и падал на пол. Вот тогда собака поднималась, хватала в пасть его ворот, взваливала худого небольшого Васю на спину и тащила домой.
Раз в год к Васе приезжал генерал. Боевой генерал, судя по орденам в многоэтажной колодке на груди. Генерал забирал Васю из пивной, отпаивал, отпаривал, освежал и одевал его и являл Васю посетителям пивной чистым, бритым и в орденах. После этого генерал пропадал на год, оставляя Васю и Пальму в пивной. Вася сначала пропивал оставленные генералом деньги, а потом костюм. Куда девались ордена, оставалось неизвестным. И каждый вечер, дойдя до кондиции, он орал: «Пальма, сука!», падал, и громадная собака тащила его домой.
В этом рассказе, на мой взгляд, все совершенно – даже вроде бы ненужные подробности про бригадмильцев, про эту мензурку и про то, что покупная водка в пивной стоила дороже.
Все было шедевром.
И непонятно, про что именно этот рассказ – про войну или про мирную жизнь, про животных или про людей, про тоску нашей жизни или про добрые, в общем, человеческие отношения.
Про все.
Я страшно жалею, что так и не напечатал его в «Огоньке». Ведь тогда еще было можно
Шеймович умел говорить эту правду – каким-то особым, шершавым образом, корябающим и царапающим тебя, причем не какими-то особо страшными, а именно что очень простыми словами и деталями.
Таким же образом он рассказал в одной из книг, как умирала от рака его жена.
…Постепенно наши разговоры на лавочке у метро приобретали все более личный характер. Он говорил о дочери, о болезнях, об анализах и заботливо спрашивал, как со здоровьем у меня.
Уже уйдя из «Огонька», я все пытался напечатать длинного «Очагова» и, наоборот, слишком короткую новеллу «Пальма, сука!» в каком-то другом месте. Про другие рассказы не помню, может, были и другие, но я отчаянно любил именно эти два.
Но у меня снова и снова не получалось, я опять извинялся, а Шеймович прерывал меня: «Да ладно, давайте лучше просто поговорим».
Потом позвонила Ира Андрианова. Она сказала, что ей звонила дочь Шеймовича. С коротким сообщением, что папа умер.
На похороны никого не приглашали, то есть вроде бы только семья. Только близкие.
Было больно и отчасти стыдно – не в рассказах даже было дело, просто после звонка Иры я вдруг подумал, что ни разу не пригласил Валерия Соломоновича к себе домой, ни разу с ним не выпил, ни разу не позвал посидеть в кафе.
Скорее всего, он бы отказался и от первого, и от второго, и от третьего, он был слишком щепетилен, но факт есть факт.
Этого у нас с ним не случилось.
Причем – вот что важно – у этих текстов, в том океане, который они все вместе составляют, может быть совершенно разная природа – одни огромные и бесформенные, другие ядовитые и жгучие, третьи зеленые и приятные. Текст Шеймовича в океане мне кажется живым существом с глазами – большими и печально сверкающими.
Впрочем, это всего лишь моя фантазия.
В 2012 году мы с Асей поехали в Нью-Йорк, на книжную ярмарку, в составе огромной группы российских писателей. Россия была «спешиал гест» на этой книжной ярмарке, писателей поехало, чтоб не соврать, примерно полсотни, а с сопровождающими все полторы. Группа же «молодых российских писателей» выехала от нас отдельно, на месяц раньше, путешествовала по американским городам, выступала в университетах, в библиотеках, там Сережа Шаргунов чем-то заболел (вирус какой-то подцепил) и чуть не умер, валялся с высокой температурой, но его спасли, слава богу. Такое было событие.
Что касается нас, «взрослых», то принимали по первому разряду – жили мы в отеле «Стандарт», на берегу Гудзона, с панорамным видом из окна, в каком-то дико модном районе, мит пэкинг; нам объясняли знающие люди, что раньше тут был «мясной рынок», грязь и прочее, а теперь рестораны, магазины, отель, модная реновация.
Район был со следами недавнего урагана и наводнения – некоторые заведения закрыты на ремонт, в других просто выбиты стекла и покорежены жалюзи – тут даже до ремонта было еще далеко. Мы приехали в начале лета, а ураган был зимой. (А может, это я путаю с другим своим приездом в Нью-Йорк? Но почему-то так запомнилось.)
Район наш был, как по мне, довольно пустынный, гулять по нему было действительно приятно, пешком можно было легко добраться до легендарной Гринвич-Виллидж, где «всегда жила интеллигенция», всякие легендарные писатели, включая Бродского, – но и там тоже было тихо, спокойно; настоящий Нью-Йорк, шумный, деловой, многолюдный, начинался чуть ближе к центру острова.
…В общем, то была удивительная поездка, где все еще были вместе – те, кто буквально через два года, или через три, я уж не говорю про дальше, расплюются, раздерутся и расстанутся окончательно, и уже никогда не подадут друг другу руки, а многие так даже и вообще не увидятся – например, либерал Дима Быков и националист Захар Прилепин; Сережа Шаргунов и Сергей Лукьяненко – записные патриоты, с одной стороны, и с другой стороны – Саша Иличевский. Ну или я, автор «апологетической», как мне сказал олигарх Авен, биографии Ельцина. Я вроде бы тоже был с другой.
Мы тогда этого еще не понимали – на пороге какого раскола мы стоим, на пороге какого ужаса.
Может быть, кто-то и догадывался, не знаю…
А тогда – все было удивительно и ново. Был, например, торжественный прием с фуршетом в главной городской библиотеке на Пятой авеню (эта библиотека присутствует, кстати, в куче голливудских фильмов, со своими торжественными интерьерами и огромными залами), была дискуссия в «Трайбека-центре», где мы сидели вчетвером на сцене – Прилепин, Иличевский (который вскоре уехал в Израиль навсегда), я и Андрей Аствацатуров. Дискуссия была о девяностых, мы вроде ругались, но не сильно еще. Без каких-то сильных выражений, если точнее.
Была арендована для вечернего приема писателей целая крыша отеля, там пьянка шла аж на нескольких этажах, поднимаясь по лестнице, ты мог увидеть зажатого девушками в углу Псоя Короленко, который пел им свои песни, или Диму Быкова, читающего свои стихи.
Увидел я там, на крыше, и несколько смутно знакомых лиц – все эти люди когда-то работали на российском телевидении, а теперь я увидел их тут. Они, оказывается, давно уже переехали.
Вообще поездка эта для нас с Асей была запоминающейся – когда все писатели улетели обратно в Москву, мы с ней остались еще на неделю, сняли гостиницу в центре, ходили по музеям: Метрополитен, МоМА, Гуггенхайм и так далее, сходили на знаменитый иммерсивный спектакль Sleep no more, сходили на Бродвей (правда, не очень удачно, в шоу было слишком много слов, все кругом смеялись, а мы молчали).
И даже сходили в джазовый клуб Birdland, воплотив мою давнишнюю мечту в жизнь.
…Быков хотел увезти из Нью-Йорка щенка, которого увидел в нашем районе в зоомагазине, прямо в витрине, он приценился, договорился, но вывезти не смог, причем ему помогали в этом и тогдашний министр по делам печати Сеславинский, и, подозреваю, даже какие-то люди из консульства, но не удалось. Щенок вывозу не подлежал – то есть за несколько дней все документы на него оформить было просто невозможно.
Посольство США в Москве тогда, в 2011 году, если уж давало гражданину России визу, то сразу на три года.
Такие были времена.
Среди всего этого яркого и шумного списка мероприятий у нас с Асей значился один пункт, который мы должны были выполнить обязательно, – встреча с писателем Аркадием Львовым.
С Аркадием Львовичем меня познакомил Лев Гущин, главный редактор «Огонька», в 1991 году.
Это случилось так.
Гущин еще был первый зам, Коротич еще главный редактор, и тут мне приносят гранки какого-то рассказа – а я вдруг понимаю, что печатать его не хочу.
Просто активно не хочу, потому что это какая-то сладкая душещипательная хрень, и я пошел к Гущину советоваться. Коротич, как всегда, был в Америке, а Гущин, как всегда, на месте.
Выяснилось по пути, прямо в коридоре, что это не просто рассказ, а «просьба Коротича», но я уже был в кабинете у Гущина, отступать было некуда.
Лев Никитич усмехнулся, подумал и достал из стола гранки другого рассказа.
– Вот это действительно стоящая вещь, – сказал он. – Почитай-ка.
И он дал мне рассказ Аркадия Львова. Какой – не могу вспомнить. Я с удовольствием за него ухватился, потому что писателя этого я знал по прежней, как выяснилось, дебютной его публикации в «Огоньке» – «Инструктаж в Риме». Про тех, кто из СССР по еврейской линии ехал сразу в Штаты, минуя Израиль, вот для них-то и был тогда перевалочный пункт в Риме. И вот в этом рассказе с евреями (то есть с нашими, советскими людьми) разговаривает человек из американского посольства или сам консул, я не помню.
Рассказ «Инструктаж в Риме» занимал четыре разворота огромного «Огонька», еще того, старого формата, и весь, собственно, состоял из этого монолога. Монолог был про то, что вы ни хрена не понимаете, вы едете в другой мир, где вас никто не ждет, где вам придется рассчитывать только на себя, а вы к этому явно не готовы, вы ничего про этот мир не знаете, у вас нет даже знания языка, у вас нет ни малейших знаний и представлений вообще о том, куда вы едете, зачем, в какую страну, если вы хотите в ней жить, вам нужно по-другому выглядеть, по-другому одеваться, по-другому пахнуть, вам нужно стать другими людьми, вы…
Собственно, Львов прозрачно намекал, что из одного гетто (советского) евреи попадают в другое гетто (американское) – и рассказ этот я хорошо запомнил.
Поэтому, когда через несколько месяцев Аркадий Львов пришел в редакцию (то есть приехал из Америки), и Гущин позвал меня в свой кабинет – я был рад, мне очень хотелось на него посмотреть.
Львов сидел за столом и иронически, со своим фирменным прищуром, посматривал на нас поверх очков.
Очки у него были в тонкой золотистой оправе, ему шла породистая седина, сам он был тот еще детина, под два метра ростом, у него горел здоровый (на самом деле нездоровый, конечно) румянец на щеках – таких людей один мой знакомый определял смешным словосочетанием «еврейский богатырь».
Вот таким еврейским богатырем и был писатель Львов.
На столе стояла бутылка водки, аккуратно порезанная секретаршей Гущина краковская колбаса из Одессы, какая-то моченая селедка, все остро пахло, на весь этаж, несмотря на то что мы находились за плотно закрытыми дверями, и я немедленно стал разливать, и мы начали пить за «Огонек», за рассказ «Инструктаж в Риме», за русскую литературу, вскоре я пошел провожать писателя Львова до метро, как-то очень быстро темнело, Львов шел по туннелю внутри эстакады у Савеловского вокзала, где всегда немного страшно, и, хватая меня за локоть, постоянно вскрикивал:
– Боря, а что вы думаете о Коротиче?
– А вам не кажется, что Ельцин – это не та фигура?
– Боря, а куда мы идем?
Я покорно отвечал, что идем до метро, что думаю я о Коротиче разное, но в целом оценка моя скорее положительная, в принципе, это великий редактор, а вот с оценкой Ельцина я в целом не согласен, но будущее нам все покажет.
Мне хотелось посадить Львова скорей куда-нибудь, и я робко спросил, как он насчет такси.
– А здесь есть такси? – спросил он громко и недоуменно оглянулся.
Никакого «желтого», то есть нормального городского, такси еще не было в помине, но были «частники», то есть просто люди, которые зарабатывали на извозе. Я поднял руку и, мучаясь от того, что не могу гарантировать писателю Львову с его явно просвечивающими в бумажнике долларами полной безопасности – все же посадил его, сказав водителю адрес.
Львов между тем вовсе не был таким уж чудаком. Например, он сразу взял клочок бумажки с моим домашним телефоном и позвонил буквально на следующее утро.
Разумеется, его интересовала судьба его рассказов, повестей, романов, но он начал с того, что хотел бы сходить со мной в ЦДЛ, в котором, представьте себе, Боря, я ни разу не был.
Я тоже там бывал не часто, и поразился тому, как мы совпадаем со Львовым в чем-то, чего я даже не мог еще назвать и определить.
Это было не просто обоюдное желание выпить и закусить от души – скорее, это было что-то другое. Ощущение странного родства, что ли.
– Боря, – спросил он, наливая вторую рюмку, – а вы никогда не были в Одессе?
– Нет, – ответил я, – но мой дедушка вроде оттуда.
– Вроде? – недовольно нахмурился Львов, картинно подняв бровь.
– Папа умер в 1979 году, – спокойно ответил я. – Тетки в Израиле. Точных данных нет.
– Ага, – сказал Львов. – Но все-таки, я вижу, вы наш человек.
– А вот и солянка, – сказал я. И потом добавил: – Конечно, ваш.
Львов был ашкеназ – то есть он был не просто «еврейский богатырь», широкоплечий и светловолосый, с рыжими веснушками на руках, но и белокожий, с прозрачными серо-голубыми глазами, чем-то похожий на героя оперы Вагнера, который при этом постоянно что-то бормотал, вскрикивал, хохотал, то есть ничего от классического типа талмудического еврея с четкой, сардонически точной речью и яркими чертами лица в нем не было вообще.
Я, наверное, таких евреев прежде не видел.
Мне хотелось слушать его еще и еще, хотя, признаюсь честно, в бессвязном потоке его речи я понимал далеко не все.
В тот первый раз он рассказал мне о своей встрече в Нью-Йорке с Бродским. Львов, приехавший в Нью-Йорк в середине семидесятых, просто-напросто очень нуждался в деньгах, в дружеском совете, но Бродский прямо сказал, что здесь ему совершенно не на что рассчитывать, и потом еще добавил (я прямо слышу эту интонацию знакомого по записям голоса, когда вспоминаю этот анекдот Львова) – видите этот пиджак, Аркадий? Я купил его, представьте себе, за сто долларов. Всего за сто! Дать вам адрес?
Львов ответил, что ста долларов на пиджак у него покамест нет, – и они сухо попрощались.
Рассказывал Львов и о другом. Я, честно говоря, так и не понял, с чего конкретно у него начались неприятности в Одессе, где он был (до середины семидесятых) вполне успешным и известным прозаиком, который печатался в Москве, в газете «Неделя», что приносило ему бешеную одесскую славу, публиковал книги, слыл наследником Бабеля и так далее.
Но, видимо, Львов мог резко ответить не только Бродскому, но и секретарю одесского обкома по идеологии, который что-то такое высказался насчет евреев в русской литературе – и он Аркадию Львовичу этого никогда не простил. Одесские гэбэшники взялись за него со свойственной им тонкостью и деликатностью, а потом напрямик сказали: или уезжай, или посадим. Тогда все было по-семейному.
Говорил Львов и о своей работе на радио «Свобода», перечислял фамилии известных американских ученых, советологов, деятелей Госдепартамента, у которых он брал бесконечные интервью (сейчас там, на этом радио, есть похожая передача, «Американские вопросы», я ее иногда слушаю, думаю, что Львов делал все это не хуже, а скорее лучше) – но всего этого я запомнить уже не мог.
Вообще, в те годы Аркадий Львович мог выпить водки примерно в два раза больше, чем я, и через час такого разговора я начинал немного плыть – и терял нить.
Иногда мне казалось, что он беседует сам с собой, называя какие-то фамилии, сверкая глазами поверх очков (о, это был страшный, испепеляющий взгляд), красиво встряхивая то и дело своей пепельной челкой и поедая очередной русский специалитет – пельмени, соленые огурцы, сало, грибы или холодец, да что угодно, возвышая свой голос до небесных высот, он обличал то Черчилля, то Брежнева, то Платона, то Коротича, который не хотел печатать «Инструктаж в Риме», то в целом советскую власть, с которой у него были тяжелые отношения, да что уж там говорить – Львов возносился и к более важным вершинам и высотам мысли: к заповедям, к Христу, к античным императорам, к иудео-эллинской культуре (за десятилетия нашего знакомства, каюсь, я так и не понял, что это такое), он формулировал парадоксы и оттачивал идеи, и когда я уже совсем не успевал за его быстрой речью, я просто ему говорил:
– Простите, Аркадий, я не совсем понял вашу последнюю мысль. Кстати, вы что-то еще хотите заказать?
Тогда он порой коротко смеялся, глядел на меня весело и живо, заканчивал свои эскапады и громкими возгласами звал официантку, чтобы заказать еще закуски или попросить счет.
Я не помню, как Львов встретился со своей женой Диной: то ли Дина приехала в Америку в период перестройки, то ли Львов приехал в Москву в период перестройки и
Львов бывал у нас дома – на Аргуновской и на Кедрова, он помнил имена наших детей и однажды подарил им невиданное чудо –
Она умерла неожиданно.
Львов приезжал примерно раз или два в год, из Нью-Йорка почти никогда не звонил, и когда он вдруг позвонил и сообщил это известие слабым и дрожащим от горя голосом, я не знал, что ему сказать.
Мы опять пошли в ресторан. Он, я и Ася. Втроем.
Львов казался немного растерянным, иногда он как-то горестно замирал, глядя вдаль, Ася в этот момент толкала меня ногой под столом, я спохватывался, переставал жевать, и спрашивал его что-то о Черчилле, Маклюэне или Бродском, об иудео-эллинской культуре, и Львов неохотно возвращался в наш мир.
Мне кажется, что в тот первый раз – после смерти Дины – мы отвели его зачем-то в китайский ресторан «Дружба» возле Новослободской, хотели угостить его изысканной китайской пищей, хотя для человека, живущего в Нью-Йорке, эта еда воспринимается иначе, любой салат оливье для Львова обладал бы большим терапевтическим эффектом, но мы старались и отвели его именно туда. Сажая Львова в такси, я заметил, что он покачивается и постоянно хочет шагнуть неправильно, мимо тротуара.
Ася тоже сказала, что ей за Львова теперь страшно.
Я ответил ей в таком духе, что если человек еврейский богатырь, это навсегда.
И что еврейского богатыря ничто не может сломить.
– Дурак ты, – сказала Ася.
Собственно, я и сам чуть не плакал. Дину было жаль ужасно. Они встретились под самый конец жизни, и было видно, как они счастливы.
…В тот свой приезд в Москву Львов жил на проспекте Мира – «у сестры Дины», как он сказал. Но с сестрой как-то, видимо, не сложилось.
Львову тогда было уже больше семидесяти лет. Кажется, семьдесят пять или семьдесят шесть.
В тот момент (когда умерла Дина), я уже понимал, что Львов не просто писатель из «Огонька», которого на меня повесил Гущин, не просто мой автор или что-то еще такое.
Львов успел подарить мне свой роман «Двор», и я его прочел.
Оказалось, довольно внезапно, что Львов не просто талантливый прозаик, а большой русский писатель ХХ века.
Причем писатель совершенно особый.
Баруздин напечатал роман в «Дружбе народов» в девяносто первом году.
К тому времени «Двор» уже вышел на английском и французском языках.
Снискал восторженные рецензии в главных американских газетах.
Львов рассказывал мне тяжелую историю о том, что на гонорары от романа он, чтобы досадить, очевидно, Бродскому, купил целый огромный дом, и даже, представьте себе, Боря, это был дом с причалом, вы понимаете вообще, что это такое? Дом с причалом? Но потом… потом… Потом случилась ужасная история, я не хочу об этом говорить, да и не надо, ну это моя глупость, да, только моя, но меня обманули, представьте себе, меня обманули, Боря, хотите еще сала? – я очень хочу, в конце концов, я с трудом понял, что Львов вложил все деньги в какую-то хрень (тогда, в конце восьмидесятых, видимо, уже начинались все эти адские «пузыри»), эта хрень лопнула и поглотила с собой и дом с причалом, и счет в банке и прочее, и прочее. Львов вернулся к поденщине на радио «Свобода», к своим советологам и как-то выправил положение, но
Но дело было не только в этих красивых историях, про Баруздина, про английский и французский перевод, про статьи в «Нью-Йорк таймс», про дом с причалом и прочее, и прочее, – я просто открыл «Двор» и начал его читать.
Роман был похож на речь Львова – бессвязную и вместе с тем небывало точную, неожиданно петляющую, но не теряющую прочного и главного пути, он засасывал тебя с потрохами, все дело было в том, что все персонажи говорили или думали вслух вот на этом одесском наречии, невозможном и небывалом, и эту вязкую массу нельзя было переплыть или пронырнуть – она была бесконечна и охватывала тебя целиком.
Говорят, что чистых литературных образчиков этой речи было, в сущности, всего два – Бабель и Жванецкий, но я не согласен. Больше того, мне кажется, что эти двое, при всем их величии, уступают Львову, и вот почему. Речь их, безусловно, очень одесская, но она театральна или даже эстрадна (у Бабеля театральна, у Жванецкого эстрадна, это совсем не отменяет того, что Жванецкий великий философ, философ вполне может быть эстрадным человеком, выступать перед публикой, это вообще нормально), но у Львова она не эстрадна и не театральна, это просто речь, обычная речь, люди в Одессе так говорят, мы с Асей это поняли, когда зашли на Привоз купить рыбу в Москву или когда просто разговаривали на улице, нет, это структура языка, а не некое представление, Львов хорошо это понимал.
Кстати, о Привозе.
Мы приехали в Одессу в 2015 году. В первый раз. Я сидел под огромным деревом на какой-то старой улице (по-моему, на Пушкинской) за столиком в кафе, и Ася сфотографировала меня. Я выложил фото у себя в фейсбуке с подписью: «Дедушка, я вернулся в Одессу!»
Дурацкая подпись, бессмысленная на первый взгляд, ведь я никогда не был в Одессе. «Вернулся» в том смысле, что я, Каневский на самом деле, а никакой не Минаев (революционный псевдоним дедушки Миши и его брата Сергея), я вышел из Одессы, мой корень здесь, и вот я все это, наконец, увидел.
…Город произвел на меня грандиозное впечатление.
Я ходил как во сне, глядя на эти балконы, на эти руины великих домов и великих улиц.
Это была исчезающая, волнующая и великая красота умирания, и вместе с тем это был солнечный, живой, яркий, ослепляющий и жаркий город. Он не мог умереть, конечно, умирала история, умирала архитектура, умирали эти знаменитые дворы, но их было так много, так избыточно много, что казалось: все это, пусть с этими трещинами по всему фасаду, но тоже будет жить вечно.
Роман «Двор» начинался с собрания жильцов, посвященного принятию советской Конституции 1936 года. Львов описывал его каким-то таким образом, что из заурядного события оно превращалось в библейскую притчу о добре и зле, о праведниках и грешниках, во всем этом была какая-то невероятная еврейская мрачность, ясное ощущение конца света и вместе с тем – невероятная сила жизни.
На примере нашего двора каждый может видеть собственными глазами, что гражданин Киселис, который раньше держал патент на галантерейную лавку, теперь работает в этой самой лавке продавцом и получает твердую зарплату наравне со всеми. Гражданка Орлова, которая при старом режиме и некоторое время после революции вела нетрудовой образ жизни, продавая за деньги то, что за деньги продавать нельзя, теперь работает в набивочном цехе табачной фабрики, бывшей Попова, и выполняет норму на сто процентов и больше. Доктор Ланда, который раньше держал свой кабинет по кожным и другим смежным болезням, сам отказался от частной практики и сегодня сидит здесь в президиуме.
Отсюда мы должны сделать вывод, что изменилась классовая структура нашего общества и эксплуататоров у нас больше нет. Но сознание людей имеет свойство отставать от нашего бытия. Многие, кто сидит сегодня здесь, вчера могли слышать собственными ушами, как Ефим Граник бежал рядом с колонной и выкрикивал безграмотный с политической точки зрения лозунг, адресуя нашим рабочим люмпен-пролетарский привет. О чем это свидетельствует? Это свидетельствует о том, что сознание Ефима Граника в данном конкретном случае отстает от бытия. Мало того, что у нас уже давно нет люмпен-пролетариата, который так хорошо изобразил Максим Горький, на сегодня у нас нет уже и пролетариата, а есть хозяин государства – рабочий класс!
Когда докладчик сказал про хозяина государства – рабочий класс, – люди громко захлопали. Клава Ивановна воспользовалась паузой, налила из графина воды и придвинула стакан поближе. Иона Овсеич отпил глоток и вернулся к своей мысли насчет Граника.
Когда все писатели улетели из Нью-Йорка, мы с Асей решили навестить Аркадия Львова и посмотреть, как он живет без Дины.
Львов сказал, что заедет за нами на машине, и назначил место и время. Это мне понравилось, я вообще не знал, что Львов водит машину.
Он приехал на огромном старом американском драндулете, вышел из него на тротуар и элегантно помахал нам ручкой.
– Ехать двадцать минут! – весело сказал Львов. – Ну от силы тридцать. Нам просто надо переехать Бруклинский мост, и мы уже дома.
Мы обнялись, я сел рядом со Львовым, чтоб ему было не скучно, а Ася на заднее сиденье.
Львов стартовал и тут же повернулся ко мне.
– Боря, что же вы делали в Нью-Йорке? – с живым интересом спросил он, сверля меня своим пронзительным взглядом. – Я тут пытался вас найти на ярмарке, я имею в виду книжную ярмарку, конечно, вот эту вашу «рид раша», но не сумел.
…Мне стало немного страшно – Львов вообще не смотрел на дорогу. Но делать ему замечание было неудобно.
Я решил привлечь его внимание к движению другим способом.
– Говорят, тут страшные пробки.
– А? Что?
Львов посмотрел вперед и сделал лихой обгон.
– Да все в порядке! Не переживайте! Нам надо только найти этот выезд на мост, двадцать минут, ну в крайнем случае тридцать, и мы дома.
Я начал вяло рассказывать, тупо глядя прямо перед собой, чтобы Львов больше не поворачивался ко мне всем телом, что приехали из России некоторые писатели и были некоторые встречи там и там. Про пьянку на крыше отеля, а потом еще и в консульстве я рассказывать не стал, мне было неудобно. Эмигрантов на мероприятия этой самой «рид раши» никто не приглашал, видимо, по старой советской традиции, ну, правда, на приеме в консульстве я видел Александра Гениса.
– Ох ты, черт! – вдруг сказал Львов. – Я же совсем забыл! Сегодня же парады.
– Парады? – переспросил я.
– Да, эти чертовы парады! – в сердцах воскликнул Львов. – Все перегорожено, видите?
И действительно, пересечь Пятую было нельзя, разноцветные барьеры с ленточками преграждали нам путь.
Я с интересом посмотрел, что же происходит на главной улице. Шли, если не ошибаюсь, пуэрториканцы, а может быть, гватемальцы. Есть в этом городе такая прекрасная традиция – в один из выходных национальное комьюнити имеет право пройтись по главной улице с оркестром, то есть с парадом, под музыку, с плакатами и разными украшениями. Вначале шли разрозненные люди в национальных костюмах, потом ехал открытый грузовик, на борту которого вовсю шли какие-то танцы, опять же в национальных костюмах, в конце – обычные легковые машины, на крыше одной из них был развернут плакат с портретом какого-то мужчины – как я понял, несправедливо посаженного полицией. А может, и справедливо, не знаю.
– Но что же делать? – воскликнул Львов, внимательно, как и я, глядя на эту процессию. – А, ладно! Я найду другой выезд к мосту, я знаю, я сейчас…
Он порылся в бардачке и вынул карту.
– А вот! – торжествующе сказал он, и мы тронулись в путь.
…Львов давно предвкушал нашу встречу в Нью-Йорке. Он говорил, что покажет нам свою маленькую собачку, с которой он гуляет по лесу каждый день по часу или по два, не меньше. Что покажет нам белок и, если повезет, даже бурундуков. Он говорил, что очень ждет выхода четвертого тома своих сочинений и скоро опять собирается в Москву.
– Кстати! – сказал Львов. – Вот тут раньше жили китайцы. Я делал о них репортаж. Они жили в жутких условиях, представьте себе, Боря, по тридцать человек в комнате! Это было еще в конце семидесятых. Тогда я понял, что такое настоящая эмиграция. Кстати, а вы не хотите подкрепиться? Вот тут что-то такое есть.
Мы зашли в дешевую китайскую забегаловку, где пахло кухонными тряпками и было невкусно, я с трудом съел какую-то свинину.
– Ну вот, уже легче, – сказал Львов, снова садясь за руль. – Сейчас мы найдем этот чертов выезд на Бруклинский мост. Это совсем легко. Просто меня сбили с толку эти чертовы парады.
Мы снова поехали.
Львов говорил и говорил, мы давно не виделись, и ему поскорей хотелось о многом рассказать: как он привыкает жить без Дины, как изменился Нью-Йорк, здесь вообще ничего не узнать, но это были понятные темы, а были и непонятные – поскольку мы давно не виделись, какие-то персонажи из его речи были мне не знакомы, я переспрашивал, и возникали новые трудности перевода – Львов говорил о каком-то деятеле с местного эмигрантского телевидения, на котором теперь работал, уйдя со «Свободы», как будто я его знал, а я его не знал, мы долго выясняли, о ком идет речь, он опять вспоминал Довлатова, вы же знаете, как он умер, Боря? – я вам расскажу, он заснул и не проснулся, вот такие дела, но столько пить, сколько он пил, это чистое безумие, но где же этот выезд, ну я же знаю, что здесь должен быть выезд на мост, а ладно, ничего страшного, рано или поздно найдем, зато вы посмотрите город. Прошло не меньше часа, а мы все кружили.
Ася сказала, что больше не может и должна прилечь, ей нехорошо.
И легла на заднем сиденье.
В этот момент Львов повернул на красный свет и его тормознул полицейский.
У меня замерло сердце.
Львов хотел выйти из машины, но полицейский жестом остановил его и попросил права. Дальше Львов говорил с ним через открытое стекло, и я примерно все понял. Он сказал, что у него недавно умерла жена, и он от этого немного растерялся, не может найти выезд на мост.
Полицейский подумал две секунды.
– Вы хорошо себя чувствуете, сэр? – спросил этот черный парень в форме, внимательно глядя на Львова. – Можете вести машину?
– Да, да! – с жаром ответил Львов.
– Поезжайте осторожнее, – сказал полицейский. – Мост там.
Львов совершил (на глазах у полиции) грубейшее правонарушение, за которое полагался дикий штраф.
Тут я понял, что мой друг Аркадий Львович живет, если отбросить какие-то ненужные детали, в совершенно замечательной стране.
Выезд на мост мы в тот день так и не нашли.
Мы с Асей приезжали в Одессу еще пару раз. Я входил в жюри премии имени Бабеля, это был конкурс рассказов для всех русскоязычных писателей, независимо от страны проживания: рассказы нам присылали из Израиля, Бурятии, Германии, Владимирской области, из Штатов и Одессы, из Киргизии и Молдавии, в какой-то один сезон было представлено больше двадцати стран. Каждый третий рассказ, ну может каждый четвертый, пытался встроиться в традицию Бабеля и в традицию «одесской ментальности». Особый язык, особые словечки. Были, конечно, среди всего этого забавные анекдоты, хорошие истории, но не было даже близко того, что создал Львов в романе «Двор» – не было огромного, библейского образа великого города, который умирает. Львов, в сущности, создал некую одесскую тору, на которой были написаны не имена, не лица и не события, а какой-то кровавый и огромный знак судьбы – советская реальность, которая поглощала сама себя, которая пожирала этих людей, их судьбы и их слова.
А в самой Одессе было очень хорошо. Мы сидели на бульварах, ели бычков, смотрели на старые, удивительно красивые дома, на очень доброжелательных, прекрасных людей.
Никто тогда не знал, чем все это закончится.
Не знал, конечно, и Львов.
Все эти годы он приезжал в Москву, ходил по старым своим редакциям с бутылкой водки и кругом краковской колбасы с Привоза, ел рыбу на газетке, но потом ходить стало некуда – из «Огонька» ушли знакомые ему люди, закрылась «Неделя», закрылось в том или ином смысле практически все. Но Львов не сдавался. Он хотел издать собрание своих сочинений – и в конце концов издал.
Когда он зашел ко мне – уже в какой-то другой журнал – и принес эти серенькие томики, изданные как будто при советской власти, я вдруг понял, что Львов прекрасно все понимает. Он знает, что эти книги не нужны ни здесь, в России, ни там, в Одессе, что у него нет и не может быть сейчас читателя. Хотя по уровню мастерства и мысли он просто в небесной вышине по сравнению с современными российскими прозаиками, которые как подорванные ездят по миру, чьи книжки в ярких обложках выходят большими тиражами и переводятся, увы, как правило, за счет государства на разные языки.
Львов знает, подумал я тогда, что он издает свои книги, просто чтобы они не потерялись. Для будущей Одессы. И для будущей России.
Если они будут, конечно.
Когда мы были в Нью-Йорке в последний раз, нас с Асей пригласили на какую-то небольшую презентацию в «Русском самоваре». Я подошел к легендарному Роману Каплану, хозяину заведения, и спросил, что он думает о самочувствии Львова.
Каплан, смотревший на меня, незнакомого ему человека, довольно равнодушно, как-то сразу изменился в лице, моргнул и сказал:
– Да, вы знаете, когда Дина умерла, как-то все очень изменилось… Он раньше делал вид, что она тут вроде случайно, рядом с ним. А когда ее не стало, мы все увидели, как много она значила в его жизни.
– Печально, – сказал я.
– Не то слово, – сказал Каплан и пошел дальше встречать гостей.
Я сел за стол, налил себе рюмку и подумал, что, наверное, видел Львова тогда, в 2012 году, в последний раз.
И действительно, во время других своих приездов он мне больше не звонил. Мне все время хотелось набрать его номер, телефон в Нью-Йорке вроде у меня был где-то записан, но как-то все…
Как-то все не удавалось.
Аркадий Львович Львов умер 2 ноября 2020 года. Ему было 93 года.
Асины родители уехали в отпуск. Надолго, на две недели. С этого все началось.
Квартира на Ждановской (Самаркандский бульвар) – это была квартира, где Ася выросла. Родительская квартира. Я ее воспринимал именно так – как «сакральное» место, где стоило бы вести себя не просто прилично, а как в королевском дворце, что ли, ну то есть там были зоны, куда мы вообще не заглядывали (или почти не заглядывали), даже когда оставались совсем вдвоем. Например, спальня, которая одновременно служила папе (Владимиру Абрамовичу) кабинетом: там стоял у окна маленький столик, на котором под чехлом, сшитым мамой, была дореволюционная машинка Continental.
Невероятно легкая в работе (но довольно тяжелая сама по себе) и удобная. Владимир Абрамович купил ее где-то в комиссионке, отремонтировал, сменил клавиатуру. Ее, эту машинку, я трогать боялся – еще больше, чем, например, боялся родительской спальни или родительской кровати.
На кухне тоже были свои табу – нельзя было трогать, например, какую-то посуду (не помню почему).
Но кое-что было можно.
…Когда оказывается, что в доме девушки, куда приходишь совсем не за этим, к тому же много книг и пластинок, – это дополнительная удача. И хотя, да, приходишь совсем не за этим, начинаешь их рассматривать, перебирать и даже, если остается время, читать и слушать.
Среди книг были свои раритеты.
Был дореволюционный Лев Толстой, разрозненные тома из собрания. С «ятями», как тогда говорили. Странный Ленин, я такого никогда не видел, двадцатых годов издания. Был Томас Манн и Генрих Манн. Да много чего было! Пластинки мне тоже слушать разрешали, так в моей жизни появился джаз: Каунт Бейси, Эллингтон, Дейв Брубек.
В Асиной «детской» комнате (крошечный диванчик, книжный шкафчик, письменный стол, трогательный глобус) можно было делать все что угодно, конечно. Но сам родительский дом от этого менее сакральным не становился.
Родители Аси уехали на две недели (я, кстати, совершенно не помню, это было летом или зимой?) – мы тоже поехали к кому-то на дачу (куда? зачем?), короче, ключ от квартиры на Самаркандском бульваре был опрометчиво вручен Морозову, под его честное слово и обещание «ничего не трогать», даже не входить в родительскую спальню и пользоваться вот только этим бельем. Ну и мыть за собой посуду, конечно.
…Но на беду, родители вернулись немного раньше.
На кухне была, конечно, гора грязной посуды, в родительской спальне простыни были смяты и явно несли в себе следы греха, на сакральной кровати сидел сам Морозов в трусах и майке и сокрушенно повторял:
– Ой, как нехорошо получилось!
За эту непосредственность Асин папа его и простил.
Словом, Морозов оделся, натянул брюки, помыл посуду и очаровал Асиных родителей.
Но главное преступление выплыло наружу уже потом.
Я долго не мог взять в толк, о чем вообще речь. Что за тетради.
– Ну я же тебе показывала! – чуть не плакала от злости Ася.
Из отголосков скандала я узнал, что «это вообще написано не для чужих людей», «это никому не дают читать», «это дяди Левино родословие» (так я узнал это слово), «это никто никогда не читал, кроме ближайших родственников, для которых это и было написано».
…К ближайшим родственникам (помимо Асиных родителей) относилась сама Ася. Немного подумав, я понял, что сам к этой категории не отношусь. И уж тем более не относится Морозов.
Лев Александрович Аннинский приходился Асе родным дядей – но в чуть более сложной конструкции, чем обычно. Асина мама и дядя Лева были братом и сестрой. Но – сводными. Папа у них был один (тетради, собственно, были про его жизнь, жизнь Александра Иванова-Аннинского). А мамы были разные.
У Асиной мамы – Рахиль, а у дяди Левы – Ханна.
…Ну вот примерно таким образом и было нарушено это страшное семейное табу. Мои друзья стали приходить к Асе в гости и, уже зная об этих тетрадях, читали их часами, потом родители, мне кажется, сломались и стали давать их «на вынос». Под гарантии на уровне страшных клятв.
Тетради – практически насквозь – прочитал Морозов, потом Фурман, потом в них углубился приходящий из армии в увольнительную (иногда он ночевал у Фурмана, а Фурман жил по соседству) Валя Юмашев, потом Ира Горбачева. Потом еще кто-то…
Образовался довольно внушительный круг новых читателей. Все они выражали полный восторг и хотели «поговорить с дядей Левой». Поневоле в чтение тетрадей втянулся и я.
Эти тетради (машинопись, четвертый или пятый экземпляр, но различить можно, корешок на клею, серый твердый коленкор переплета, вклеенные отпечатки фотографий, каждая примерно сто – сто пятьдесят страниц, всего их было четырнадцать штук) стали для нашего круга на определенном этапе обязательным чтением.
Потом это постепенно забылось, но вспоминая то время, я пытаюсь реконструировать это наше первое восприятие – и примерно понимаю, что именно тогда случилось.
…Шел конец семидесятых годов.
Милое, расхлябанное, гнилое и жутко неуютное брежневское время. Мы воспринимали его скорее тактильно, как шершавую поверхность холодного кирпича, или обонянием – как запах опилок на полу или мокрой половой тряпки в магазине (хотя магазин с едой по идее должен был пахнуть едой), как кислый запах помойки в подъезде, как вонючую от выхлопных газов московскую улицу.
Культура вокруг представляла собой нечто фальшиво-умилительное, слезливое, построенное на экзальтированной любви ко всему человечеству, с обязательными, как в церкви, когда священник читает быстро-быстро вслух святцы, упоминаниями того и этого (войны, революции, Ленина, коммунизма, ну в общем что-то скороговоркой упоминать было обязательно нужно – причем всем нужно: и любимому Окуджаве, и Вознесенскому и Евтушенко, ну и так далее).
Корпус подпольных книг, «маст рид», который в 1980-е уже более-менее сложился как катакомбная библия, нами, вчерашними школьниками, еще не был прочитан. Говоря другими словами, мы еще
Благодаря Асе и благодаря тому, что у Владимира Абрамовича многое было дома – я прочел «В круге первом» Солженицына (это была, кстати, чужая книжка, и ее нужно было прочесть то ли за одну ночь, то ли за две) и слепую, на фотоотпечатках, «Технологию власти» Авторханова.
Например, «Архипелаг ГУЛАГ» или «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург еще не имели такого широкого хождения. За них, кстати, реально сажали, люди, отдавая почитать такую книжку кому-то другому, могли схлопотать срок за распространение.
«Доктор Живаго» Пастернака, «Собачье сердце» или «Роковые яйца» Булгакова – даже это был по тем временам невероятно крутой самиздат.
Но из всех этих разрозненных книг, как я уже сказал, совершенно не складывалась общая картина. Да и могла ли она сложиться? Была ли она вообще?
Конечно же, нет.
В этом смысле впечатление от тетрадей было поразительным. Асин дед Александр Иванов («Шура Иванов» – так его звали в семье) погиб на фронте в первые месяцы войны. Он пошел в московское ополчение, он был политруком, партийцем, до войны работал на «Мосфильме», сначала был директором четвертого объединения, потом создавал «актерский отдел».
…Дядя Лева попытался реконструировать всю его жизнь.
Книга (итоговые полторы или две тысячи страниц, никто никогда не мог этого подсчитать) была в основном построена на документах: документах бытовых (дневники, письма, записки, даже счета и квитанции, записные книжки), документах партийных, документах служебных, она давала нам, подросткам семидесятых годов, фантастически полное представление о довоенном мире советского человека, как и вообще о советском мире. Это была безжалостная, разящая наотмашь полнота. Мы увидели то, что стояло за этим слюнявым, отлакированным, мутным фасадом советской жизни семидесятых – то есть что было в ее основании, в ее истоке, увидели прямо и непосредственно.
Мы не могли от этого оторваться.
Документов было так много, к тому же практически ни в одном случае нельзя было найти в них «швы», то есть попытку сократить, обузить, сжать этот материал, что казалось, это невозможно переплыть, осилить. Однако секрет тетрадей состоял в том, что они захватывали тебя целиком. Ты не мог оторваться от этой подлинности, этого языка, этого стиля. Этого океана подробностей. Ты сам отчасти становился этим океаном, вернее сливался с ним.
Перед самой войной, в сороковом году, на «Мосфильме» случился скандал. Какой-то фильм обругали в газете «Правда». Состоялось партсобрание.
Аннинский описывал его так.
Среди фильмов, которые в то лето находились в производстве, был «Закон жизни». Прямо сказать, не самая главная картина студии, – главными были пудовкинский «Суворов», да еще, пожалуй, «Первая Конная» – фильмы оборонного звучания. Но расцветшей советской кинематографии нужны все жанры: и юдинские «Сердца четырех», демонстрировавшие жизнерадостность советских людей, и пырьевские «Свинарка и пастух», демонстрировавшие то же самое, и даже «первая советская киносказка» «Волшебное зерно», – ее сосед снимал, Фирсов, – демонстрирующая счастливое детство поколения, которому суждено завершить великое переустройство мира. В этом ряду фильм «Закон жизни», поставленный по сценарию Авдеенко Столпером и Борисом Ивановым, был рассчитан на успех по части воспитания молодежи.
Гром грянул 16 августа с третьей страницы газеты «Правда» и звучал так: «Фальшивый фильм». Еще ладно бы – подписная статья, а то редакционная; значит, похороны – по первому разряду. Все утро статью изучали в коридорах и закоулках Мосфильма. Определяли, кому к чему готовиться. Сгорели прежде всего авторы. Авдеенко в первую очередь. Об этом свидетельствовал первый же абзац статьи: «Картину “Закон жизни” можно было бы счесть просто одной из плохих картин, выпущенных за последнее время, если бы не некоторые особенности этого фильма. Автор картины А. Авдеенко взялся трактовать о законах жизни, поучать молодежь… Но фильм, если выражаться точно – есть клевета на нашу студенческую молодежь. Авторы изобразили вечер выпускников в институте, как пьяную оргию… И по фильму, ни администрация института, ни общественные организации, ни сами студенты не прекращают этого безобразия. Где видели авторы подобные сцены?..»
Да, сценарист шел по делу явно первым. А дело было крупное. «В конце фильма авторы нехотя разоблачают главного героя Огнерубова, тем самым пытаясь приспособиться к нашей советской действительности, затушевать подлинное глубоко вредное существо картины. Но они просчитались…» Формулировки явно требовали крови. И обильной. …Начались собрания. Их было несколько, а решающих – два: 28 августа фильм обсуждали на бюро райкома партии и 30 сентября – на общестудийном собрании. Директор труппы (или, как он тогда еще назывался – пом. по актерам [это и был Шура Иванов. –
Ну и так далее. Тезисы речи Шуры Иванова на партсобрании его сын нашел или реконструировал, неважно. Важно другое: это я оборвал цитату, Аннинский не оборвал ее ни разу, нутром и сердцем чувствуя, что обрывать ее нельзя, потому что в его книгу, которая вся – объяснение в любви своему погибшему отцу, вшита и эта его речь на партсобрании – безжалостный, абсолютно честный документ. Потому что отца невозможно было понять вне этой речи (как и многих других его речей) – и, только соединив все вместе, все слои, грани, кристаллы его жизни: гражданскую войну и брата-белогвардейца, бесконечные партийные «чистки», через которые он прошел, его женщин и его любовь, его уход на фронт и смерть, – можно было его «восстановить».
Именно эта попытка гигантской «реконструкции человека» поражала в тетрадях. Я тогда это не очень понимал.
Понял позже.
Первая «чистка» Шуры Иванова, еще 1925 года, во «втором МГУ», описывалась так.
Рассмотрение было назначено на 6 часов вечера. Небольшая аудитория заполнилась до отказа. Около кафедры за столом расположились Какаулин, Любимов и Потоцкий. Какаулин звякнул колокольчиком и поднялся.
– Начинаем работу, товарищи! У нас на повестке дня один вопрос: разбор дела Иванова Александра. На студента третьего курса Общественно-Экономического отделения Агро-педфака, члена РКСМ Иванова подано заявление, что он пребывал в рядах белой армии и при поступлении в ВУЗ и в комсомол это пребывание скрыл. Подавшие заявление товарищи Аносов, Барашников, Глазков, Мякотных, Селезнев и Холин просят исключить Иванова из рядов РЛКСМ как служившего в белой армии и имеющего связь с белогвардейцами в настоящее время. Заявлений подано два. Зачитываю их…
Вдруг вспомнил Глазкова! Это ж гимназист филоновский, второклашка! Вон сидит теперь, глаза отводит! И не узнать его: черная косоворотка, пиджачок…
– Желая установить факты, – продолжал между тем Какаулин, – я просмотрел анкеты, которые Иванов заполнял при поступлении в ВУЗ и комсомол. Там о пребывании у белых не говорится ничего. В анкетах сказано, что Иванов сын крестьянина. Теперь выясняется, что он сын учителя. Значит, он скрыл свое истинное социальное происхождение.
Какаулин переждал шум и сказал:
– У меня есть предложение заслушать самого Иванова. Нет возражений? Слово имеет член РЛКСМ Иванов.
«С чего начинать, с рождения или с семнадцатого года?» – успел подумать и вдруг неожиданно для себя самого, едва встав, сорвался, шарахнул по столу кулаком и закричал:
– Брехня эти заявления!!
Услышал, что зал притих, и пришла уверенность.
– Не был я у белогвардейцев! В Ростове в девятнадцатом году был, пацаном четырнадцатилетним, по независящим причинам: отец меня против воли моей с собой забрал
– Почему ж ты скрыл это, не написал в анкете? – спросила какая-то тетка, только что тихонько прошедшая в президиум и сидевшая теперь около Потоцкого.
– В анкете не было такого вопроса…
В зале зашумели.
– Продолжай, Иванов! – кивнул ему Какаулин, поднявшись во весь рост.
Тетради можно было читать почти с любого места. Ты просто нырял в них, с раздражением перелистывая ненужное, несколько раз перечитывая особенно важное, буквально вгрызаясь в этот слепой четвертый экземпляр и потом уже с трудом соображая – где ты и что ты. И кто ты.
…Иногда меня оставляли ночевать на Самаркандском, иногда не оставляли – зависело от настроения родителей.
Когда я оставался ночевать и спал в гостиной – между родительской спальней и детской комнатой Аси – было понятно, что происходит дальше. Это было страшно – все эти замирания от ужаса, когда кто-то ходил мимо детской в тот момент, когда мы там обнимались под одеялом на диванчике, весь этот кошмар обмана, – но ничего поделать с этим было нельзя. Словом, положение мое на Самаркандском было пока шатким.
Поговорив с мамой, Ася иногда сурово говорила, показывая на часы: «Знаешь, тебе пора». Я успевал добежать до последнего автобуса, забежать в последний поезд метро, выйти на Площади Ногина – и, если в кармане не было лишнего рубля или двух на такси (а их, как правило не было), шел домой пешком – через весь центр, через весь Калининский и Кутузовский проспект.
Приходил домой уже часа в два, в полтретьего.
Однажды, когда я пришел вот так, под утро, верней даже ночью – и поднялся на лифте, я вдруг понял, что забыл дома ключ, а будить родителей звонком в дверь у меня нет моральных сил – тогда я сел возле лифта, устроился на сумке поудобней, а из сумки вынул то, что в ней лежало, – книгу «Зеркало экрана» Льва Аннинского.
Прочел я ее тогда всю, от первой до последней строчки, перебирая фильм за фильмом вместе с автором – «Летят журавли», «Весна на Заречной улице», «Сорок первый», «Застава Ильича» и так далее.
Это была гениальная книга. Она перевернула мое представление о критике, об интеллектуальной литературе нон-фикшн – то есть я понял, что и эту литературу, несмотря на ее насыщенность мыслями, фактами и цитатами, можно писать, как захватывающий детектив. По крайней мере, мне казалось, что Аннинский пишет именно так.
Он был критик. И по всему выходило, критик номер один в нашей стране.
Но дело в том, что сама критика в ту пору означала совсем другое – не рекомендации или отзывы о «новинках» и не общедоступный во всех смыслах блог в фейсбуке, а интеллектуальную позицию, выраженную в целом книжном томе или в ста газетных строчках, но именно интеллектуальную, и именно позицию.
Так вот, Аннинский в каком-то смысле был главным голосом, символом этого явления – критика.
Так мне кажется и сейчас.
Аннинского знали все. Во всех редакциях. Во всех писательских кругах. Одни относились плохо (например, мой руководитель диплома, прекрасный человек и ученый Игорь Иванович Виноградов, новомировец, относился плохо, не забыв Аннинскому какой-то едкий пассаж из его статьи, вышедший, видимо, прямо в момент гонений на «Новый мир»). Другие – с опаской, боясь его оценки. Третьи – восторженно и благодарно. Но знали все.
Когда Ася пришла работать в журнал «Пионер», даже там, в детском журнале, было невероятно важно, что она «племянница Аннинского».
Я никогда не забуду один его застольный рассказ – как он поехал в Тбилиси на какой-то шумный литературный фестиваль, и там Евтушенко решил позвать его с собой ужинать. После какого-то торжественного заседания уехала ужинать одна большая компания, потом другая, третья – а Евтушенко все стоял в густеющем вечере и чего-то ждал. Наконец, приехала какая-то странная колымага и отвезла их с Аннинским в богом забытый подвал, где их обслуживал один немногословный мальчик и на пару минут появился сам хозяин. Евтушенко хотел провести этот вечер наедине с Аннинским. Именно наедине. Для меня в этом не было ничего удивительного – да, он был самый знаменитый критик.
Потом я узнал уже другого Аннинского – «дядю Леву», приходившего на каждое наше семейное торжество и часто звавшего нас к себе домой, это был небольшого роста человек с лысеющей головой, с фантастически красивыми, чуть навыкате, голубовато-серыми глазами, с очень музыкальным, чарующим голосом, идеальной литературной речью – человек в частной жизни открытый, мягкий, излучающий мудрость и радость жизни. В статьях он, конечно, был совсем другим – абсолютно жестким, лаконично-парадоксальным.
…За год до нашей с Асей свадьбы дядя Лева и Владимир Абрамович Друянов решили позвать меня в поход – присмотреться и понять, что там за жених вообще.
Поход был дальний (как и все их походы), он проходил по северным русским местам. Вологда, потом ночь на барже, Ферапонтово, огромные озера, Кирилло-Белозерский монастырь, потом вновь по реке, по лесам, через бесконечность этого Русского Севера – через совсем захудалые деревни, где можно было иногда лишь купить спичек и хлеба и позвонить с почты, ну и так далее. Наши с Асей мучения в палатке, сырые дни, полные дождей, красота неба, фантастическое ощущение, что ты принят в семью (кто знает, тот поймет), песни…
Лев Александрович замечательно, но негромко пел и играл (гитару в поход взял я, но он как-то очень ловко и быстро перестраивал ее «под семиструнку»), живо интересовался моим репертуаром, много рассказывал о Визборе, Якушевой, Окуджаве – всех их он знал лично.
Словом, передо мной открылся какой-то новый, бесконечно живой человек в том походе – невероятно смешливый, вспыхивающий, как спичка от любой шутки, иногда даже обидчивый, потрясающий рассказчик, в походе он как будто расцветал, отбрасывались все преграды и цензурные ограничения, которые (я это чувствовал) все же имели место даже за родственным, но очень большим столом, где собирались разные люди. Так откровенно о Сталине, об угрозе новой войны, о характере русского народа и о своем отце, конечно, он не говорил в моем присутствии больше никогда.
…Поэтому – ну вот так получилось – я знал двух Аннинских. Публичного и непубличного, семейного и «всехнего».
Когда Морозов устроил бардак в родительской квартире на Самаркандском, когда он вскрыл запретный ящик и прочел тетради – два этих разных Аннинских соединились у меня в одного человека.
Итак, новые читатели настойчиво хотели встретиться с дядей Левой и «поговорить» о тетрадях, но повода все не находилось. Ну а позднее я понял почему – он категорически не хотел обнародовать историю их создания перед незнакомыми ему молодыми людьми, даже перед «своими» и «проверенными».
Он искренне (я бы сказал, истово) продолжал считать, что эта книга «не для чужих глаз», что посторонним там делать нечего. Что эта книга только для родственников, для дочерей, для их детей, для сестры Алены и ее семьи, для братьев Шуры Иванова и их семей. На этом предполагаемая аудитория и заканчивалась. Всего он сделал первоначально девять или десять экземпляров. И все.
«Жизнь Иванова» таким образом была опрокинута куда-то туда, в будущее, в жизнь новых поколений; но, даже отрезанная от читателя, книга вела свою, полуподпольную, партизанскую, катакомбную (как и весь остальной самиздат) жизнь.
Ее нельзя было предложить ни в один толстый литературный журнал – и не только по цензурным соображениям, такого объема текст туда невозможно было бы засунуть и просто технически (потом появился, конечно, прецедент с «Красным колесом» Солженицына, но это было уже потом). Резать, давать «главами» было бессмысленно, исчезал основной принцип книги: о священном статусе любого документа, любой записки, любого черновика, любой «речи на партсобрании». Исчезало само дыхание книги, исчезало вообще-то главное. Потом, уже в девяностые, «Вагриус» издал «Жизнь Иванова» в сокращенном (в три раза) виде. Аннинский считал этот опыт неудачным.
Он неоднократно (после «тетрадей») возвращался к домашнему переизданию «Жизни Иванова»: сначала был долгий, многолетний, мучительный процесс электронного набора и вычитки, переноса на дискеты, на диски – в общем, на электронные носители, сканирования картинок, внесения правок, дополнений и изменений, книга была издана в красивом красном переплете, сначала в двух томах, потом в трех, в еще более «идеальном», «вычищенном» виде – но это всегда было очень строго посчитанное количество экземпляров, именных экземпляров, и оно практически никогда не менялось.
…При том, что не только я, конечно, но и многие другие люди наверняка говорили дяде Леве, что это – удивительный текст, гигантского масштаба именно в смысле литературы, по своей фантастической детализации эпохи, по своему главному, очень личному стержню, что его обязательно надо печатать как книгу, как роман, – но Аннинский пожимал плечами и уходил от разговора.
Причины были, конечно, совсем не «внешние», то есть соображения цензурные или технические. И цензурные, и технические постепенно отпадали.
Но были и другие.
Книга была, конечно, невероятно откровенной, иногда до пронзительности. Ну а как иначе?
Как отделить то, что «можно рассказывать про отца», от того, что «нельзя рассказывать про отца»? Будет нарушен главный определяющий принцип – честность, правда характера и эпохи, в каком-то смысле страстная и любовная, но
Принцип, который до сих пор не до конца, не вполне утвердился в нашем сознании – ведь мы всегда хотим отделить те «части» наших предков, которые нас устраивают, от тех, которые не устраивают, или предъявить им счет, дистанцироваться или окружить их судьбу некой легендой, упаковать и укутать. Аннинский не делал ни того ни другого.
Одновременно с тем, как Лев Александрович закончил «Жизнь Иванова» (ну примерно в это же время), вышел на экраны «Солярис» Тарковского. «Солярис» быстро стал популярной классикой, о книге Аннинского публика узнала значительно позже, да и узнала ли она вообще?
Два автора, Тарковский и Аннинский, которые в свое время могли встречаться в квартире на Таганке, в «доме со львами», где когда-то жила Асина бабушка Рахиль Гордон, ее дочь Елена Александровна, где в тридцатые годы часто бывал Шура Иванов – выпустили в свет вещи, неизмеримо далекие друг от друга и чем-то очень близкие по смыслу.
Как в «Солярисе» мыслящий океан посылает герою оживших персонажей из его памяти, воплотившихся в странное, но живое вещество (их можно трогать, с ними можно общаться, даже спать с ними), так и в книге Аннинского есть не просто «образ отца», а сам отец, со всеми подробностями его существования. Аннинский растворяется в отце настолько, что теряет границы своей личности.
Он настолько
Он настолько
Конечно, и тогда, даже в официальной советской литературе, существовали большие мастера, прекрасные книги (Валентин Распутин, например, или, с другой стороны, Юрий Трифонов). Но…
Аннинский категорически не хотел становиться в этот ряд. Не хотел идти со своим текстом внутрь «советской литературы» (тем более он прекрасно знал эти отношения, эту кухню, он сам был ее поваром). Нет – он стыдливо и бережно хранил свою «слишком откровенную» книгу за семью печатями, в недоступном семейном шкафу.
…Точно так же, как нам становится физически страшно, когда мы видим маленького ребенка в «Солярисе», который бежит по длинному коридору «космической станции», топоча босыми ножками, или когда мы видим вновь материализованную женщину, которую раз за разом посылает Океан, несмотря на все попытки героя ее уничтожить, – мне иногда становилось отчасти страшно, когда я читал некоторые страницы «Жизни Иванова». Я не понимал, как сын может так любить отца, так в него перевоплотиться.
Как может личная, человеческая задача быть настолько огромней задачи «художественной» или «исторической».
Отец ушел на войну и погиб, когда Леве Аннинскому было девять лет. Прожив свою жизнь без него, он не смирился с этим отсутствием.
Связь Аннинского с Тарковским отчасти родственная. Александр Витальевич Гордон – друг и соученик Тарковского по ВГИКу, из многочисленного клана Гордонов, к которому принадлежала и Рахиль Гордон. Так вот, Саша Гордон стал мужем сестры Андрея Тарковского, Марины.
Все они были знакомы через квартиру на Большой Коммунистической улице, в «доме со львами», где жили Гордоны.
Эта квартира – ключевая часть общего семейного мифа, к которому всегда возвращался Лев Александрович во время всех без исключения семейных застолий, на которых мы бывали. Особенно во время дней рождений – своего, своей жены Александры Николаевны, своей сестры Елены Александровны, своих дочерей – Маши, Насти или Кати. В длинном доме на Удальцова, в тесной трехкомнатной квартире, где он прожил большую часть своей жизни, или на даче в Переделкине, под соснами и солнечным светом – он всегда говорил нам об этом.
Об этой квартире сначала рассказала мне Ася. Это была даже некая инициация, в самые первые месяцы нашего романа – мы зашли на Большую Коммунистическую улицу, поднялись на лифте, и постояли у двери с еще сохранившейся медной табличкой «Доктор ГордонЪ». Доктор Гордон, когда-то переехавший в Москву из российской провинции, стал главврачом московской больницы для бедных. Она и сейчас располагается в середине Верхней Радищевской, в бывшей старинной усадьбе (старым москвичам она известна как больница «Медсантруд»). Советская власть доктора Гордона выгонять из квартиры не стала, просто уплотнила – семья была большая, квартира стала коммунальной, появились потом и чужие люди.
Ася часто рассказывала об этой невероятной шестикомнатной квартире (плюс «комната для прислуги», закуток, в котором тоже кто-то жил), где они с родителями занимали одну проходную комнату, с огромным роялем из карельской березы, с этими невероятными праздниками, елками, запахом капустного пирога, ну и так далее, с эркерами и огромными окнами, с многочисленной родней и какой-то особой бережной атмосферой – хотя родня, конечно, порой могла и ссориться. Это была ее личная планета, с которой она в своей памяти не расставалась никогда.
И когда тетради появились, я бросился искать, что же там написано про Таганку.
Глава о Шуре и Рахиль называется в «родословии» как-то осторожно: «Комсомольская пара». В ней много диалогов, передающих (или восстанавливающих) то, как «передовая молодежь» двадцатых и тридцатых переживала бесконечные разоблачения и внутрипартийные расколы – Троцкий, Бухарин, разгром оппозиции, как пыталась найти во всем этом смысл и «оправдать реальность». Оправдать ее было трудно: Шура Иванов и сам неоднократно проходил через партийные «чистки», фактически открытые суды, с обвинителями и адвокатами, свидетелями и вещественными доказательствами. Но и выхода другого у них не было – вера в коммунизм была основой для существования Рахиль и Шуры, людей, много читавших, ощущавших себя «на переднем краю» жизни. Как и мы сейчас, по остаточному, может быть, ложному принципу себя так ощущаем…
Без десяти шесть уже торчал перед дверью огромного серого дома в маленькой тихой улочке близ Таганки. Подъезд был величественный, с каменными львами. Напротив действительно возвышалась церковь. Попробовал погулять десять минут по улице, но не выдержал, плюнул и одним махом взлетел на четвертый этаж, хотя в доме была такая диковина, как лифт. «Докторъ Липманъ Гордонъ», – прочел на медной пластинке и оробел. Постоял немного, справляясь с дыханием, позвонил.
Рахиль открыла, быстро поцеловала, шепнула: «Раздевайся и проходи».
Увидел себя в большой зеркальной прихожей, из которой вело в разные стороны бесчисленное множество дверей. Одна из дверей открылась, и на пороге явился невысокий светлый старичок в пенсне и с бородкой, он подошел, приветливо улыбнулся, протянул руку:
– Это вы и есть Саша Иванов? Милости просим! Я отец Рахили. Проходите, пожалуйста, и чувствуйте себя, как дома!
Старик подвел гостя к одной из дверей, распахнул ее и жестом пригласил войти. За дверью оказалась зала невероятных размеров. Успел заметить шкаф с гнутым стеклом, красивый рояль красного дерева, большой портрет важной дамы в овальной раме на стене, – и тотчас увидел эту самую даму – она выплыла откуда-то сбоку, ведя за руку курчавую девочку лет восьми, очень похожую на Рахиль.
– Это моя мама, – сказала Рахиль, – а это сестра Сусанна.
Дама скользнула глазами по пришельцу, произнесла: «Ева Израилевна!» – и, не задерживаясь, удалилась с девочкой.
– Иди сюда, Саша, – сделала знак Рахиль, стоя на пороге еще одной комнаты, в которую ходили через залу.
На цыпочках обошел круглый стол и нырнул за нею в небольшую келью. Уфф, – сказал себе и рухнул на кушетку.
– Сейчас я соберусь, и пойдем, – бросила Рахиль. – Можешь посмотреть пока книги.
Уперся взглядом в какие-то иностранные корешки и махнул рукой: «Ничего, я так посижу». Стал рассматривать комнату. Весь подоконник, и письменный стол, и тумба – все было в беспорядке завалено книгами; одна книга, с закладками, валялась на покрытой пледом качалке. В углу заметил радиоточку с наушниками. Когда ж она все это успевает и читать, и слушать? – подумал, еще раз поведя взглядом по стенке с книгами, и тут из-за двери донеслись такие волшебные звуки, что онемел. Кто-то играл на рояле, да так красиво – никогда не слышал ничего подобного.
– Это мама, – сказала Рахиль и чуть приоткрыла дверь. Звуки вплыли в комнатку.
– Любишь Грига? – спросила Рахиль.
Кивнул.
Улица эта – тогда Большая Алексеевская, потом Большая Коммунистическая, ныне – улица Солженицына (с памятником писателю в ее начале) – мой привычный маршрут: я люблю здесь гулять (к тому же есть на углу рюмочная с неплохими настойками, чуть дальше можно выпить пива в крафтовом баре).
…Так вот, я стою у этого дома со львами – рядом с бывшим универмагом «Звездочка», где Асе покупали детскую одежду и обувь: смешные сандалии, синее пальто с меховым воротником, школьную форму, рядом с кинотеатром «Таганский», где я когда-то смотрел фильм Тарковского «Зеркало» (он шел в СССР так называемым третьим, или клубным прокатом, то есть в заводских домах культуры или на утренних сеансах). Зал был пуст, я прогуливал школу, рядом со мной сидели две женщины и какие-то мужики то ли с завода, то ли со стройки, которым нужно было просто убить время. В зале между тем стояла мертвая тишина – как мне показалось, причиной тому была и магия самого кино, и то, что в фильме много старой, забытой довоенной хроники – военные аэростаты, крушение гигантского самолета «Максим Горький», спасение полярников, первомайские парады с участием вождей, которых уже не было в учебниках истории, тогда эту хронику мало показывали.
…Училище имени Сурикова, детский парк имени большевика Прямикова, старая усадьба Зубовых, где после войны был дом учителя и библиотека, роскошные купеческие дома.
Я стою у дома со львами, рядом с театром и шумной площадью, и не могу оторваться от этих львов.
Они гипнотизируют меня – в полуразрушенном прежде кафедральном храме Св. Мартына Исповедника идет служба, львы взирают на меня спокойно, с некоторой хитрецой, они знают, что я здесь не живу и никогда не жил. Москва вплывает в меня всей невозможностью изменить судьбу, всей грустью осеннего неба, и я стою долго – минуты две, наверное. А потом иду в рюмочную.
Почему я говорю про то, что глава названа «осторожно»: сама Рахиль, как я понимаю, очень осторожно впускала Шуру в свою жизнь – хотя и впустила в итоге навсегда, родив от него дочь. С другой стороны, осторожность продиктована сложностью задачи: написать, как искренни были люди тридцатых, как они любили, как Шура Иванов выкручивался из своей жизненной ситуации, когда и здесь и там его ждала любящая женщина, без осторожности невозможно. Кроме того, дядя Лева знал, что эту главу будет читать дочь Рахили. Как выяснилось позднее, какие-то куски из его писем он купировал в том экземпляре «тетрадей», которые тогда читали все мы. А какие-то письма ему, наоборот, не отдала Елена Александровна.
О квартире на Таганке здесь мало – «грязные купола церквей», которые видны из окна, его шутка насчет того, что «может, и венчаться пойдем?», четко передающая отношение к формальному браку того поколения.
Отношение родственников – противоречивое, от напряженности матери, Евы Израилевны, до искренней дружбы с братьями и кузенами Рахили.
Ну и самая главная линия – Шура Иванов робеет в отношениях с Рахиль, потому что она умна, образованна, невероятно начитана, но главное – она
Мне запомнилось в тетрадях еще и другое – как сам автор книги, дядя Лева, через много лет приходит на Таганку, чтобы расспросить о своем отце.
После размена жилплощади и переезда Друяновых на Ждановскую лишь два человека из большого клана Гордонов и Кажданов остались на Таганке: Марахита и Мара. Марахиту я уже успел расспросить, но Мара долго не хотела видеть меня: она переживала тот факт, что в старинное семейное гнездо вторглись соседи, и винила в этом Друяновых, я же для нее был – человек друяновский. Чуть ли не целый год я договаривался с Марой о встрече – да, да, именно год потребовался мне, чтобы немного растопить лед телефонными звонками, и можно понять, почему я нервничал, когда, наконец, поехал на Таганку, когда шел мимо старых деревьев по тихой, сырой от ноябрьских дождей Большой Коммунистической улице, когда стоял перед дверью со старинной медной табличкой, на которой было выгравировано: «Докторъ Гордонъ». Меня тронуло то, что табличка по-прежнему висит, и даже вычищена. Я осмелел и позвонил в дверь.
Это чувство мне было очень понятно (хотя в квартире той я никогда не был). Как его назвать?
Трепет? Нет.
Горечь?
Тоже нет.
Это чувство близкого родства, хотя людей этих, в отличие от Льва Александровича, я не знал и не видел – родства с той семьей, которой больше нет. И в которой, как ни странно, теперь есть я.
Помню, я лежал на диване и тупо смотрел вверх. Взгляд мой упал на какой-то случайный предмет, который был засунут на самую верхотуру – на верхнюю полку книжных стеллажей. Под потолок.
Возможно, это была совершенно никому не нужная вещь – то ли пионерский горн, который мне подарили на свадьбу, то ли, знаете, такая плотная коробка из-под обуви, которую используют «для чего-то еще»: например, обклеивают красивой цветной бумагой и держат в ней подарки или мелочи. Возможно, это была еще какая-нибудь другая «штука», которая случайно украшала наш быт, а теперь пылилась под потолком. Поскольку больше поставить ее было некуда, а выбрасывать жалко.
И вдруг мне пришла в голову странная мысль: вполне возможно, эта «штука» переживет меня. Вот эта коробка из-под обуви или этот пионерский горн.
Ведь если «штуку» долго хранить, держать в комнатной температуре, если ее не выбросить, а она состоит из молекул, которые, в отличие от моих собственных молекул, имеют шанс не умереть, не распасться… Ну теоретически молекулы эти могут жить сто, двести, пятьсот лет. А я нет.
…Я пытался вникнуть в то, почему бог дал всем этим «штукам» счастливую возможность столь долго быть, существовать, занимать свое место в пространстве. И еще думал о том, почему в книгах (а именно они занимали практически все пространство этой комнаты, моего кабинета) человек все-таки не может сохраниться, даже если захочет. Все-таки человек – это не книга, увы. Человек – это его слова, его тепло, его запах, его присутствие, его эманация, это физика и химия его тела, его мыслей. У Аннинского почти получилось все это передать. Но только почти.
Слава богу, Ася позвала меня в этот момент обедать.
Шло время, появлялись все новые и новые книги, эта запретная «полка», где стояли не разрешенные к печати в советское время тексты, все удлинялась и удлинялась. Мы перестали читать тетради. Да и сам автор был занят новыми семейными преданиями – он писал историю сестер Александровых, одной из которых была его мама, Ханна, он писал семейную хронику своей жены Александры Николаевны, перед ним открылись двери университетов и кафедр, он ездил по всему миру. Открытие, данное нам всем, читателям «Жизни Иванова» как бы случайно, постепенно заволакивалось дымом времени (если говорить красиво). Потом…
Шла страшная весна 2022 года. Я перечитывал тетради заново – какими-то кусками.
В последней тетради, она называется «Крик совы», есть неожиданный разговор с первой женой Шуры Иванова, Татьяной Портновой.
Она возвращается в Москву после ареста и ссылки, без вещей, без денег. И рассказывает Шуре о том, что с ней было.
Эпизод называется «Звонок Татьяны».
Узнал ее сразу, едва услышал:
– Саша?
И прежде, чем успел ответить, она, не останавливаясь, заговорила в трубку:
– У меня все в порядке! Я вернулась, у меня все в порядке, слышишь? Я ведь еще в ноябре прошлого года вернулась, но не смогла устроиться в Москве и уехала опять в Уфу. А теперь я устроилась и на работу, и с пропиской! Я теперь… Саша… я могу встречаться с людьми! Я… мне трудно все это рассказать по телефону…
Татьяна появилась минуты за две до девяти. Пока она медленно подходила, изучал как бы заново ее худенькую фигурку, чистый, выстиранный воротничок блузки из-под старенького жакета, голубую косынку на волосах… и тут вздрогнул: Татьяна была совершенно седая.
Медленно шли по Бережковской набережной. Темнело.
– Расскажи, что с тобой было, Таня. По порядку, ладно? Как тебя взяли? Я слышал, что это было на юге, в санатории?
– Да, я отдыхала в Хосте, – тихо заговорила она. – Был праздник, ноябрьский, я легла на веранде, время послеобеденное, мертвый час. Появился директор санатория и говорит: вас спрашивают какие-то люди. Я надела сарафан и пошла, думая, что это военные, от Громова, моего мужа… Но когда они стали удостоверять мою личность, я поняла. Я… пыталась не отдать им… мой партбилет…
– Говори, говори.
– В Симферополь меня повезли в легковой машине, – продолжала она после паузы. – А из Симферополя в Москву я ехала в общем вагоне, с уголовниками. Я была все в том же сарафане, курортном… На Лубянке меня спросили: «Ну, Татьяна Николаевна, расскажите нам о своей контрреволюционной деятельности». Я говорю: не знаю, что рассказывать. – «А вы подумайте». – Я говорю: вы хоть подскажите мне, в каком направлении мне думать… Тогда они наконец вынули протоколы дела, и я поняла, чего от меня хотят. Со мной в аспирантуре училась женщина, бывшая троцкистка, и вот она показала, что существует заговор старых большевиков против советской власти, и назвала двадцать три человека. Я была двадцать третья, мне инкриминировали недонесение. Я едва узнала эту женщину на очной ставке, так она переменилась… Потом меня поместили в одиночку. Я почти не спала, – если засыпала, мне снился ты, Саша, тогдашний, таганрогский. И я во сне все доказывала тебе, что я невиновна…
Я дочитал эпизод до конца, оторвался от тетрадей. Ася сидела за компьютером в соседней комнате. Я встал и пошел сказать ей. Знаешь, сказал я, я читаю это через сорок лет, и это
У меня перехватило горло. Я заплакал и долго не мог прийти в себя.
– Прости, Ась… Не могу говорить.
В эти дни – весной двадцать второго года – со мной часто бывали эти срывы. Ну а хотел я сказать, собственно, что написано это как будто про нас, ныне живущих.
И вот еще что.
…Взгляд Аннинского на русскую историю, выраженный в этой книге, не был ни советским, ни антисоветским, и это было поразительно для нас, первых «посторонних» читателей семейной саги, – он описывал страшные и грозные события войны и предвоенной поры с точки зрения
Но вот какая беда – лава продолжает двигаться. И мы вместе с ней.
Идеи Аннинского никогда не были «общим местом» он всегда этого чурался. Избегал. Помимо «Жизни Иванова», он потом, уже в другие годы, написал еще несколько таких семейных эпопей. О героях, которые совершают самый главный подвиг – просто живут.
Да, эти книги описывают историю с какой-то совсем новой, парадоксальной для нас точки зрения: эта точка зрения лежит вне идеологии и вне партийной и политической «правды», «окончательной истины». Но когда-нибудь мы к этому взгляду на историю как на
…Просто мне эта мысль Льва Александровича об имморальном, внечеловеческом движении «лавы» никогда не была близка. Мне всегда хотелось, чтобы лава остановилась, чтобы стала перегноем и черноземом. Чтобы в ней выросли зеленые росточки. Но она все течет и течет, все накаляется и накаляется – русская лава.
Я хорошо помню то место из «тетрадей», где он, описавший весь ужас партийных «чисток», арестов, таких как арест Татьяны Портновой, говорит вдруг: все это было,
Нет, я не согласен и никогда не соглашусь, но и сейчас – спорить не буду…
Шли годы. И каждый раз на очередном застолье дядя Лева произносил тост за Шуру, за Ханну и Рахиль и за Таганку. Каждый раз он говорил все медленнее, и каждый раз глаза его все быстрей наполнялись слезами.
Его окружали прекрасные дочери – Маша, Настя, Катя, прекрасные внучки, внуки и зятья, семья росла, однажды в Переделкине, где мы отмечали какой-то день рождения, он наклонился ко мне и вдруг с какой-то веселой иронией прошептал из Пушкина:
– Вот так, предполагаем жить, и глядь, как раз умрем…
И весело засмеялся.
Но ему довелось жить долго и пережить самых любимых своих людей. Стала терять память Александра Николаевна. Он бережно за ней ухаживал, и было видно, как внутри неотвратимо растет его горе.
Умерла от рака старшая любимая дочь Маша, блестящий переводчик с французского, художник, педагог, старшая в семье, его опора.
Это были тяжелые похороны.
Надо еще сказать, что дядя Лева не принял новые времена. Да, открылись новые возможности и для него – он много, как я уже сказал, ездил по миру, вел циклы документальных программ по каналу «Культура» (теперь вся страна узнала, какой он блестящий, удивительный рассказчик), он читал лекции, чего прежде не было, он писал, наконец, все что хотел. И все же новые времена он не принял.
Если говорить коротко, девяностые в каком-то смысле были ему не просто чужды, а даже в чем-то ненавистны.
Конечно, ему хватало и вкуса, и интеллекта не становиться под знамена какой-то партии, какого-то политического «движения», но то, что одно из «движений» абсолютно подавило другое, его никак не устраивало.
А может быть, дело было в другом.
Просто, как мне кажется, он чуть ли не первым из нас понял, как в новой реальности съеживается общественный масштаб того, чем он так страстно занимался всю жизнь. Масштаб литературы.
Да, это принять ему было трудно.
…Но возможна и третья версия.
Он рано понял, что холодная гражданская война рано или поздно превратится в горячую и в этом качестве невероятным камнем ляжет на плечи будущих поколений. Мы этого не понимали – а он уже да. Понимал. Кроме института, его основным местом работы стал журнал «Родина» (хотя он остался в редакции «Дружбы народов», вел персональную рубрику, каждый четверг появлялся на редколлегиях). Там, в «Родине», он однажды написал рецензию на мою биографию Ельцина. Она называлась «Повезло России с Ельциным?». В ней явственно ощущалась его внутренняя полемика (в моем лице) со всеми демократами. Но лично мне его логика и его мысли и без рецензии были всегда понятны.
Рядом с новой редакцией «Дружбы народов», на пересечении Кржижановского и Профсоюзной улицы, было итальянское кафе, где мы отмечали какой-то из семейных юбилеев. Лев Александрович заторопился домой, он всегда торопился домой, к своему письменному столу, и мне поручили посадить его в такси. Было уже холодно и темно.
Я подал ему пальто и сказал, что обязательно должен вызвать ему такси.
Он сделал огромные глаза и сказал, что поедет на трамвае до «Университета», что это гораздо легче и удобней.
– Но Лев Александрович!
– Я ненавижу такси! – вдруг громко сказал он. – Неужели ты не понимаешь,
И выбежал на улицу.
Вдруг я подумал, что жить в этом мире ему действительно стало не очень легко. Он прекрасно освоил компьютер, с расширениями и форматами, с электронной почтой и конвертацией ему помогали дочери и зятья, он по-прежнему много работал, писал, но что-то было уже не так.
Что-то сдвинулось.
…После его смерти на Удальцова, в соседней квартире, случился пожар. Огонь перекинулся на квартиру Аннинских. Заливали пожар пеной. Потом делали ремонт.
Пострадала библиотека, рукописи, какие-то записи. Пострадал, короче говоря, весь архив Аннинского. Кое-что уже не восстановить.
Но главная его книга все же не пострадала. Ее уже нельзя уничтожить.
Писать об Оле нелегко – вот я сейчас сижу за столом и пишу, а она писать уже не может, после второго инсульта у нее сохранилась, слава богу, какая-то речь (очень односложная, правда), но никакое «писание», боюсь, пока невозможно, ни физически, ни ментально, ни технически она уже не может писать, а ведь это составляло смысл ее жизни, даже в самые ужасные годы – она продолжала очень крупными буквами, косыми строчками заполнять листы бумаги и отправляла их «в набор» – в «Новую газету» или «Учительскую».
Постепенно из статей, дневников у нее сложилась эта книга – «Исповедь нормальной сумасшедшей».
Сейчас – вот уже два года – она ее продолжать не может.
Оля сначала перестала звонить из больницы (первое время я думал, что она не может справиться с новым телефоном), я попробовал дозвониться сам, но не смог, потом пришло известие, и стало понятно, что это второй инсульт. Она пару недель полежала в Первой градской. Но сделать уже ничего было нельзя, да и вообще инсульт такая штука, через неделю ее отправили назад в 20-й ПНИ на Обручева (сейчас называется «Социальный дом “Обручевский”»), положили в палату «для лежачих».
От той Мариничевой, которую я знал, почти ничего не осталось – только тело под одеялом, глаза и вот эти немногословные ответы на вопросы: «Как твои дела?» – «Хорошо».
Ее сестра так и написала мне в мессенджере: как ни странно, у Оли очень хорошее настроение.
Рыдания друг друга мы тщательно скрывали от медсестер и врачей, загораживая плотным кольцом плачущую – иначе ей грозил перевод в острую, поднадзорную палату, удлинение сроков пребывания в клинике. Чаще всех плакала Лера – сухонькая немолодая женщина. Она то и дело становилась в угол и неистово крестилась.
Я смотрю на ее старые фотографии и понимаю, как многое ей было дано от природы – огромные украинские глаза, мягкие черты круглого лица, пушистые легкие волосы, а главное – вот эта немыслимая энергетика, которая проступает сквозь старые фото, даже сейчас.
У нас с ней был юношеский роман, теперь я воспринимаю именно так, ну что за разница в возрасте, господи боже ты мой, мне шестнадцать, ей двадцать четыре, – но тогда казалось иначе. Это было как роман учительницы и старшеклассника, запретный, страшный, от этого сладкий. Она очень боялась, что нас
…Впрочем, это для меня был «роман», для нее, конечно же, нет: ну да, мальчик и «член клуба», тогда она просто горела этим клубом, педагогическими идеями, «коммунарством», воспитанием юных журналистов и будущих верных бойцов ее личного невидимого фронта по внедрению утопических идей Симона Соловейчика в советскую жизнь.
В общем, она занималась подростками. А я был одним из них.
В подъемах я остро, нестерпимо люблю людей, запойно общаюсь с ними. В депрессиях наступает немота, я с трудом выдавливаю из себя банальности. И это страшно тяготит, как утрата правды.
«Комсомольская правда» в те годы – это огромный коллектив, сто пятьдесят – двести человек, только корреспондентский корпус около ста. На шестом этаже сидели человек семьдесят корреспондентов, референтов, редакторов отделов и так далее. Люди очень занятые, рабочий день ненормированный. И, например, как только «клуб» открылся, тут же Инна Павловна Руденко, уже в те годы легендарный обозреватель газеты «Комсомольская правда», «золотое перо» и прочее, привела свою дочку Таню в Олин клуб. И тут же потянулись другие тетеньки из редакции, привели детей, племянников, детей знакомых и так далее.
Это было скопище не очень желающих социализироваться, довольно зажатых московских детей, ну или, скажем, детей с проблемами, – но оно стало в редакции заметным явлением. К работе это вообще не имело отношения, но мамам и тетям казалось, что тут, в редакции, «их чему-то научат», «они не будут предоставлены сами себе», «может быть, что-то поймут», ну и так далее.
Так вот, после создания клуба о Мариничевой узнала вся редакция, увидев ее, быстро шагающую по длинному коридору, в окружении каких-то непонятных детей старшего школьного возраста, люди улыбались, кланялись, чуть расступались.
Для нее это было важно.
Потому что до этого – репутация-то была сложная. Еще на старших курсах она вышла замуж за Олега Салынского, говорят, совершенно прекрасного парня, сына Афанасия Салынского, большого советского драматурга, главного редактора журнала «Театр». Литературного начальника, короче говоря. Он жил в «театральном доме» на улице Герцена, в двух шагах от ЦДЛ. Олег Салынский влюбился, женился, так Мариничева попала в этот мир. Вспоминала она об этом мире – ЦДЛ, Переделкино, светские дамы, торжественные семейные обеды и ужины – с каким-то преувеличенным отвращением. Я этого никогда не понимал, самому мне было бы интересно увидеть эту «внутреннюю», скрытую от глаз обычных прохожих советскую Москву. Но ей не понравилось. Оля, я думаю, не поняла правил игры, а учиться ей не хотелось. Она любила правила устанавливать сама.
Потом, когда ее приняли в штат редакции референтом отдела учащейся молодежи, она должна была следить за ответами на письма, читать эти письма, регистрировать, делать на них важные пометки, «искать темы» и так далее, тяжелая вообще-то работа, плюс секретарские обязанности, – и вдруг у нее вспыхнул роман со Щекочихиным. Недолгий, но страстный.
Потом – уже при мне – она увела из дома Симона Львовича Соловейчика, своего, как она говорила, учителя, легенду школьного отдела, придумавшего практически в одиночку всю эту «педагогику сотрудничества», всех этих легендарных учителей семидесятых и восьмидесятых годов – начиная с Сухомлинского, о котором он первый написал, включая Шаталова, Амонашвили и так далее, и так далее.
Он был настоящий гуру школьной журналистики.
И тоже очень страстный, очень вспыхивающий человек. С ним тоже не сложилось.
Понятно, какая у нее была репутация: карьеристка, экзальтированная и при том неадекватная, шумная и прямолинейная, постоянно курила (тогда в помещении было можно), стряхивая пепел на ковер, да куда угодно, мужчины к ней рвались за километр, женщины ее не понимали, ну просто беда.
…И тут – дети. Редакционные дети.
У всех прямо гора с плеч. Женщины редакции стали с ней дружить и ей доверять.
Разглядели и талант, и доверчивость, и открытость, и многие другие вещи.
Одновременно ее перевели из референтов в корреспонденты. Начались огромные педагогические «подвалы» в газете, то есть ее статьи. Командировки, герои, обсуждения на летучках и прочее.
Она шла к этому очень долго. Первым ее редактором была Татьяна Сергеевна Яковлева, заведующая отделом, тоже замечательный советский публицист, очеркист, она редактировала первые Олины тексты по старой методе – просто ставила на полях едва заметные карандашные точки, которые означали – «тут что-то не то», надо править. А что именно – не объясняла.
Оля – как она мне рассказывала – лезла на стенку (в хорошем смысле этого слова) от этих едва заметных точек Татьяны Сергеевны, переписывала заметки по десять раз, пока не достигла желаемого идеала – абсолютно выверенной, чистой, точной и логичной газетной речи.
Все ее очерки того времени освещены этой верой в чудо педагогического творчества, в магию советского гуманизма и «доброго поступка».
И вот я читаю ее книгу – где каждая фраза абсолютно чистая в смысле языка, все имеет начало и конец, все логично, все литературно, все основано, как всегда, у нее, на длинных, немного книжных сложноподчиненных предложениях – и вижу, как ярко подчеркивает этот стиль распад ее внутреннего мира.
Когда вырезают аппендикс или ампутируют руку или ногу – это зримо, это понятно. Это вызывает естественное сочувствие. А вот когда ампутируется сердцевина личности, тогда безмолвный, безысходно отчаянный крик принадлежит только самому кричащему, и услышать его кому-то другому просто невозможно. Мне-то еще повезло: остаются буковки – хрупкая лодочка в океане бессмысленности. Я научилась и это скрывать под бодрой улыбкой, идя уверенной походкой. В первую депрессию в Ганнушкина два месяца подряд победно, лучезарно улыбалась на обходе с одной целью: выбраться отсюда и покончить счеты с этой жизнью. Жутко страдала при этом от своей неправдивости.
…«Счастливая, ты книгу можешь читать», – вздохнула одна девочка, тоже находившаяся в глубокой депрессии. Я не стала ей объяснять, что уже час держу открытой книгу на коленях, не в силах связать две строчки.
Мариничева заболела в 1981 году (так она пишет в книге), я тогда много с ней общался, но при этом ничего не знал. Это был первый приступ, до полусмерти напугавший ее родных – маму и сестру. Знали из нашего круга два-три человека – Фурман, Илья Смирнов, но они не хотели ни с кем это обсуждать, поэтому я узнал о болезни только в тот момент, когда Оля мне позвонила и попросила приехать в Ганнушкина, что-то привезти. Не помню, что именно: апельсины, может быть, книги. Тетради и ручку.
Больница Ганнушкина находится возле метро «Преображенская», потом еще нужно долго идти какими-то невыразительными переулками – помню, как мне было страшно, когда я туда ехал.
Сама фактура была мне, впрочем, хорошо знакома…
Два школьных каникулярных лета – в четырнадцать и в пятнадцать лет – я провел в детской психиатрической больнице номер шесть, которая имела всесоюзный статус и располагалась на территории бывшей больницы имени Кащенко (сейчас – Алексеева), в «легком» 15-м отделении для заик (коим я и был) и для ребят с разными не очень тяжелыми девиациями, неврозами и прочими вещами, которые не мешали их интеллектуальному развитию. Некоторые, впрочем, проводили там месяцы, а то и годы, и учились в больничной школе. Там мы и познакомились с Фурманом.
Может быть, поэтому именно меня – среди прочих – Мариничева выбрала для больничных посещений – когда сама попала, как говорят в русском народе, «в дурку».
И вот я увидел тетеньку в грязно-белом халате, достающую привычным движением из бокового кармана особый больничный
– Вот видишь… – грустно улыбнулась в ответ она. – Как все получилось. Тетради и ручки привез?
Пожалуй, это главное, что ее интересовало.
«Клуб при редакции», как я уже говорил, был большой частью Олиной жизни, но все-таки сама она была уже взрослая женщина, корреспондент и все такое, у нее были статьи, мужья, командировки, вечная редакционная борьба прогрессистов с консерваторами – а у нас не было пока ничего. Только эти не очень частые встречи в редакции, долгие прогулки и разговоры после них. Однако для многих из нас (а может быть, и для всех) этот клуб стал началом всего. Ну, по крайней мере, это был какой-то невероятный «скачок в развитии», буквально прорыв из замкнутой, отчужденной и довольно одинокой подростковой жизни – в иное измерение.
…А делала тогда Оля простую вещь – говорила с каждым.
Говорила так много, так подробно, так глубоко, что поначалу мне все время чудился в этом какой-то подвох; потом я понял, что это ее собственная потребность.
Она тратила на эти разговоры с нами (при всех своих статьях, мужьях, свиданиях, командировках, дежурствах и прочем) какие-то немыслимые часы, эти страстные диалоги могли кончаться утром, а могли и начинаться утром – с ее телефонного звонка.
Она задавала вопросы. Она проникала в тебя так глубоко, что ты, не в силах устоять против этой страсти, выговаривал себя всего – вместе с ней ты обсуждал каждую деталь настроения, улетал в будущее с какими-то своими нелепыми фантазиями, выслушивал ее строгие нравственные проповеди и хохотал вместе с ней над какими-то глупостями.
При этом она вовсе не была в этом общении «скромным хорошим человеком», и даже не стремилась казаться. Она была эгоистична, капризна, заставляла мальчиков всюду ее сопровождать, бегать в магазин, отвозить какие-то посылки или пакеты, ну и так далее.
Некоторые девушки, которые помнят Мариничеву молодой – на факультете или в редакции (сейчас им всем за семьдесят, если они живы), вспоминали иногда о том, как она «ужасно одевалась» и «какой у нее был провинциальный плохой вкус». Мне кажется, в них говорила некоторая ревность – понятно, что уже тогда она была яркой, такой яркой, что рядом с ней было нелегко оказаться на свету, все уходило в тень; для меня же, напротив, Оля была первой, кто открыто показал мне вообще, что такое женщина: как женщины одеваются, красятся, подбирают наряды к тому или другому случаю, бросают их на стул, когда приходят домой, ну и так далее. Я от этого всего был в каком-то изумлении – постоянно. Все эти яркие цвета, шелковые шарфики, огромные шляпы, обтягивающие узкие юбки, домашние пеньюары, модные очки на пол-лица, вся эта живописная, может быть, и слегка чрезмерная красота – были для меня первым опытом. Самым ценным поэтому. Какой плохой вкус? О чем вы?
Бывали, впрочем, и в этом общении довольно жесткие моменты – Оля ощущала свою ответственность за нас и не только сурово отчитывала, если видела в нас проявления «нравственной слабости», но и совершала вещи, которые потом мы долго не могли забыть.
Ну например, в семнадцать-восемнадцать лет мы (несколько членов клуба) написали довольно веселую, хотя по стилю и мрачноватую повесть под названием «Метрополитен», в которой у каждого было по персонажу и по главе, и в этих главах мы описывали военный переворот и революционные бои в Москве. Ну, утопия так утопия, может же быть ведь и антиутопия?
Когда Мариничевой попались на глаза эти странички, она была вне себя от ярости, она тряслась, она орала, что мы мальчишки (и девчонки), которые вообще не понимают, в какой стране мы живем и какое наказание, например, грозит ей, Мариничевой, если «Метрополитен» попадет «кому надо в руки». А он обязательно попадет, если мы его не уничтожим. Конечно, когда Асины родители, например, все это прочли, они тоже были в ужасе, но им и в голову бы не пришло, как Мариничевой, рвать это все на мелкие кусочки и жечь в раковине на кухне в течение нескольких часов.
…Однако этот глобальный разговор с ней, от которого ты порой, конечно, уставал и чувствовал горькое пресыщение, все равно продолжался. Причем в той или иной мере продолжался с каждым, если человек сам не выскальзывал из него.
Эта ее способность слушать и проникать в тебя, или, наоборот, эта моя потребность рассказывать ей все – осталась как затверженный урок. Уже приходя к ней в 20-й ПНИ на Обручева в ее крошечную, но отдельную палату (до инсульта), я начинал рассказывать – и не мог остановиться.
Когда она была в депрессии и ей тяжело было слушать эти «новости здоровых людей», Оля останавливала меня:
– Прости, я устала что-то.
Я помню, как потащил рукопись ее книги Лене Бахнову, который еще работал в редакции «Дружбы народов» (как выяснилось потом, он был близким другом первого Олиного мужа, Олега Салынского, но я тогда этого не знал). Леня задумчиво сказал: «Вещь, конечно, очень сильная по материалу, но я не уверен, а стоит ли все это публиковать? Вот так разоблачаться перед всеми?»
Те же самые сомнения были и у Оли, первую часть книги она опубликовала под псевдонимом.
…Ценность книги в том, что там есть попытка понять,
Видно, что Оля хваталась за книгу, как за соломинку, чтобы справиться, чтобы найти выход. Она и сама об этом пишет. Но тут же опять сваливается в отчаяние. Называлась книжка, напомню еще раз, «Исповедь нормальной сумасшедшей».
Поначалу наш подростковый «клуб» был действительно клубом – мы всей небольшой толпой ходили в гости к Симону Соловейчику, к Александру Аронову, к Юрию Азарову, к Юре Щекочихину – садились на пол и слушали их рассказы о педагогике, учителях-новаторах, журналистике и поэзии, но потом все это свалилось в какие-то «коммунарские сборы», поездки в школы и детские дома, где мы устраивали «откровенные разговоры» при свечах, пели песни бардов, встав в огромный круг и чувствуя себя по отношению к этим детям «прогрессорами» из повести Стругацких «Трудно быть богом».
Эту навязанную нам в 15–16 лет философию социального утопизма мы преодолели довольно быстро, к началу восьмидесятых (хотя сама тема нашей личной, внутренней утопии никуда не ушла) – а вот Мариничева осталась с ней навсегда. Сейчас, когда я перебираю известные мне факты ее жизни – я вдруг наталкиваюсь на свою упрямую мысль о том, что шанс повернуть в другую сторону у нее был.
Может быть, не уйди она от первого мужа Олега Салынского, задержись хоть на несколько лет в этом «литературном мире», в мире писателей и драматургов, попробуй она (ну а почему нет?) стать «литературной дамой», вдруг какая-то чуть более твердая почва оказалась бы у нее под ногами. Но этого не случилось.
Показателен был случай с одним детским домом, куда мы решили ездить регулярно, чтобы создать там, в далекой приволжской степи (кажется, это было в Саратовской области), очаг «новых отношений», «передовой коммунарской методики» и чего-то еще.
Съездили зимой, большой компанией, на механизированных санях, сквозь дырявый полог которых светили крупные звезды – нас там принимали торжественно, кормили огромными пельменями, дети только были какие-то не сильно радостные…
Съездили еще раз летом – и вдруг выяснилось, что директор жестоко бьет воспитанников, ворует продукты, ну и сами воспитанники встретили «членов клуба» как-то не очень ласково – одному из восемнадцатилетних «прогрессоров» пришлось устроить баррикаду на чердаке и ждать подмоги. Директора в конце концов уволили за воровство, завели уголовное дело по двум или трем статьям, проект переустройства общества в конкретном детском доме с треском рухнул.
Но попытки продолжались.
Когда Оля впервые вывезла «клуб» в Карелию, «к настоящим коммунарам», большинство редакционных детей взбунтовалось – нас привезли в обычный советский «трудовой лагерь», где нужно было собирать траву коноплянку, сушить матрасы на солнце, потому что стояла страшная сырость, отбиваться от комаров, дежурить по кухне, мыть грязную посуду и так далее. Некоторые москвичи уехали, а мы с Фурманом остались.
У Фурмана после Карелии вообще началась другая жизнь, он там влюбился, подружился со многими, стал ездить в Петрозаводск, оставаясь там иногда на месяц или даже больше.
Ну а я… Я запомнил озеро, карнавалы, песни.
Одним словом, Мариничева была заражена, инфицирована утопизмом, это случилось еще в студенчестве, и ничего тут изменить уже было нельзя.
Это целая субкультура – коммунарство – со своими песнями, гитарами, законами, речевками. Но никаким словом не передать, что мы чувствовали: свежие, подтянутые после бессонной ночи, когда вышагивали летом вдоль открытых окон, откуда несся храп и сопенье, а мы шли мимо, и с Калининского проспекта взлетали в небо голуби, розоватые от восхода солнца. Мы залезли на крышу киоска возле метро «Краснопресненская» и пели, обнявшись, песню на стихи Светлова:
«Обсуждать» в отделении милиции пришлось совсем другое, когда нас сняли с крыши. Но и это не испортило нашу песню, и крышу, и розовых на утреннем солнце голубей, взлетавших с пустынного проспекта. Нас была горстка, но мы верили, что переменим этот мир со временем, а из окон на рассвете будет нестись не храп, а хорошая музыка.
Нет, мы не были «борцами за правду» – есть такой диагноз в психиатрии. Мы были мечтатели и пересмешники. Маршируя возле обкомов партии, скандировали: «Да здравствует наука, технический прогресс и мудрая политика ЦК КПСС!»…
А милиционеры, торжествующе добавляет она, ничего не могли с нами сделать! (Ну конечно, могли.)
Да, это были мечтатели и – добавлю от себя – отчасти психоделики, только без специальных веществ.
Конечно, левацкая крамола в конце шестидесятых – начале семидесятых была не менее опасна любой другой – христианской, почвеннической, правозащитной, «социал-демократической». В принципе, все эти люди ходили под одним и тем же всевидящим оком. И под дамокловым мечом.
…У Оли была, конечно, очень сложная личная жизнь, что уж тут говорить.
За одним великим и талантливым педагогом следовал другой, снова и снова появлялись на страницах газеты огромные статьи, посвященные каждому из них, вспыхивал короткий, но бурный роман, и затем – болезненные расставания.
Они все были разные – один был либералом и демократом, другой – мистиком, православным патриотом и почвенником, третьего – который был фанатом трудных горных походов – посадили за «преступную халатность» (автобус упал в горах в пропасть, погибли дети). Потом вменили и педофилию.
Каких убеждений придерживался этот последний, не знаю.
Оля все дальше и дальше погружалась в эту метафизику, в утопизм педагогики, в мистику гуманизма, а главное – в мир этих чудовищно сильных личностей, которым она отдавалась вся, без остатка.
И каждый шаг туда – был шагом, в общем-то, к какому-то краю.
Нет, я уверен, повторяю я про себя эту бессмысленную мантру, что лучше бы она писала рецензии, ходила в театры и в ЦДЛ, Сарнов – Рассадин, Белов – Распутин, Трифонов – Астафьев, вот это все. Но нет. Вскарабкаться на крышу газетного киоска на рассвете и петь песню, обнявшись с друзьями, сделать из этого глобальную идею – это Оля выбрала сама.
С другой стороны, я, конечно, совершенно не могу представить ее вот в этой роли – типичной московской дамы семидесятых и восьмидесятых годов. Прежде всего потому, что, конечно, Мариничева – если говорить всерьез – действительно была великим собеседником и педагогом. И этот ее всепроникающий и тотальный диалог, который она вела с нами, был, собственно, ее главным призванием.
Фурман как-то раз попробовал записать на магнитофон один такой разговор с Мариничевой, застенографировал и потом сделал его распечатку – получилось плотные сорок страниц текста.
Ни в какие социальные рамки (журналистика, литература, что угодно) – этот ее «бесконечный диалог», конечно, не вписывался.
М.: Вот сейчас идут митинги и демонстрации у телецентра в Останкино, и я могла впервые в чистом виде наблюдать там тип людей, которые считают себя сейчас коммунистами или являются поклонниками коммунистических идей. Что меня поразило? Меня поразила практическая бессодержательность их речей: огромное количество заклинаний, эмоциональности, поэзии, каких-то почти ритуальных размахиваний флагом, как на демонстрациях, и при этом какой-то экстаз – и я поняла, что эти люди объединены прежде всего не какими-то сознательными политическими интересами… И еще я подумала, что коммунизм в России – это скорее психическое состояние.
Уже в самом конце восьмидесятых она вновь позвонила и попросила меня приехать в больницу, но уже в Центр психического здоровья на Каширском шоссе.
Просьбы были те же – бумага, ручки, «какую-нибудь книжку», может быть, немного фруктов.
Это было совершенно другое по устройству место – «Каширка». Вокруг длинного одноэтажного корпуса (у каждого отделения – свои двери, свой дворик), располагался сад, здесь были яблони, рябина, кусты боярышника и огромные садовые цветы, названия которых она всегда знала точно. Если она попадала сюда вдруг летом или осенью – это была просто красота. Стояли лавочки, и можно было гулять в саду с родственниками. Мы с ней тоже гуляли. Она говорила: «приехал брат».
Поразило Мариничеву здесь и еще кое-что – в главе «Тамара Георгиевна» она пишет:
Она же спасла меня от этой больницы, сказав, что это место не для меня, и посоветовала нам с мамой пробиться в Центр психического здоровья, что мы и сделали… Докторица, принимавшая меня в Центре (на Каширке. –
Постепенно ритм жизни Мариничевой как-то успокоился.
Попадала она в свое третье отделение на Каширке два раза в год.
Пару раз (не больше) сюда привозил ее я. Обычно она справлялась сама, сама созванивалась с лечащим врачом, сама вызывала такси или просила подвезти до больницы какого-то друга или подругу, родственников.
Проводила в больнице недели две, может быть три, там ей помогали снять острое состояние. В девяностые, как говорится, услуга стала платной.
В целом все было очень устойчиво – деньги были для нее вполне посильные, врачи были хорошие: и уход, и персонал, и живопись на стенах, и мебель, и кресла – все это «третье отделение» стало для нее практически вторым домом. Она перенесла сюда свою картину, которую когда-то сама нарисовала маслом – под руководством тогдашнего мужа, который очень этим увлекался: темный вечер, горит окно в доме, на первом плане куст рябины или боярышника с красными сочными ягодами, зимний снег, крупные снегири. Я очень любил эту картину. Теперь она висела в больнице.
Однажды она мне весело сказала: «Слушай, я наверное здесь и умру, как ты думаешь?»
Оля жила с мамой, Раисой Федоровной, воспитавшей двух красивых умных дочерей – Олю и Лену. У Лены все было в порядке с душевным здоровьем: полноценная семья, любящий муж, двое детей и так далее. Она талантливый переводчик с украинского.
Оле же требовались постоянный уход, постоянная забота – и они жили с мамой вместе, на Стартовой улице. В Медведкове.
У меня очень ясно стоит перед глазами этот обычный подъезд двенадцатиэтажной «брежневки» на Стартовой, с грязно-зеленой кафельной плиткой по фасаду, этот двор с детской песочницей, эта хмурая улица, уходящая вдоль парка к кольцевой дороге, эти ларьки-магазинчики, куда она иногда меня посылала. Этот ее перекресток.
И главное – однокомнатная квартира, маленькая, немного захламленная книжками, картинками, какими-то мелочами, Мариничева их обожала – стеклянные шарики, игрушки, бусы, какие-то бессмысленные сувениры, да что угодно – но здесь все равно всегда было и уютно, и чисто. Мама спала на диванчике в кухне, содержала квартиру и саму Мариничеву в полном порядке – таблетки, конечно, давала по часам. Что, к сожалению, все равно иногда не помогало.
Почему я вспоминаю все это с какой-то тоской? Потому что свой дом, своя квартира была фундаментальным фактором существования Мариничевой.
Итак, общество здесь подобралось изысканное – почти сплошь интеллигенция. Покачиваясь на финских вращающихся креслах, мы вели неспешные, безумно интересные беседы. Тихая, кроткая, улыбчивая девушка Лена рассказывала, что она ничего не может есть, кроме хлеба и воды, потому что чувствует боль всех растений и животных, убиваемых человеком для пропитания. Ела только ради мамы и мечтала найти такого же человека, как она, который бы питался солнечной энергией и водой, уйти с ним жить в пустыню. Она понимала, что мечта ее практически несбыточна, и потому мужественно несла свой крест среди обычных людей, включая психушки, и лишь просила не посылать ее на кухню чистить картошку, ибо для нее это равносильно фашистским концлагерям, в которых с людей заживо сдирали кожу.
…Да, пожалуй, это был какой-то момент в ее жизни, когда все немного наладилось – был, собственно говоря, ее личный врач с «Каширки», Владимир Раюшкин[1], кандидат медицинских наук, с которым у нее тоже был
Да и он ее ценил, он понимал, что она – необыкновенный пациент.
Он писал о ней так (в «междусловии», помещенном между первой и второй частью «Исповеди»):
Ее жизнелюбие, торчащее и кричащее из каждой буквы «Исповеди» – очевидно. Говоря, что депрессия – смерть любви, Мариничева забывает, что в свою очередь любовь – смерть депрессии, а недостатком любви, как мы знаем, автор не страдает.
…Была если не денежная работа, то
Были визиты друзей, пусть нечастые, и были даже праздники – дни рождения, на один из них мы приехали с Асей и Фурманом.
Была служебная дача в Мамонтовке, получила ее Мариничева, еще когда работала в «Комсомолке». Но жила там, конечно, вся семья: и Лена с детьми, и мама Раиса Федоровна, у Оли был свой домик.
Эту дачу Мариничева, обожествлявшая буквально любое растение, любую букашку, очень любила.
Она регулярно ездила по редакциям, приносила главному редактору цветы, конфеты, новые рукописи. Это был целый торжественный ритуал.
Это был ее образ жизни, который – несмотря ни на что – имел все черты полноценного и насыщенного человеческого существования.
…Я немножко путаюсь в том, что было раньше – первый инсульт или смерть мамы.
Наверное, все-таки смерть мамы. Сначала Оля осталась одна. А потом случился инсульт.
Жизнь ее стала сильно сложнее, но она и раньше не была легкой. Оля терпеть не могла ездить на кресле, предпочитала
Однажды она все-таки согласилась сесть в кресло, и мы поехали в ближайший парк – оказывается, он был огромен, живописен, располагался вдоль огромного пруда (так называемой Джонгарки) – и я подумал, что вот тут гулять мне нравится гораздо больше, и несмело спросил – может, все же попробуем делать это регулярно? Оля сказала, что подумает.
…Здесь, на этой лавочке, во дворе на Стартовой, я ее однажды сфотографировал на телефон.
Особенность этого снимка, наверное, в том, что Мариничева тут выглядит чуть растерянной, она слабо улыбается из-под своей летней шляпы, слабо оглядывается вокруг – на весеннее солнце, на серенький день, на травку. Тут в ней нет того обычного победительного огня, который всегда присутствовал на любой ее фотографии. Здесь она уже другой человек – тихий и вроде бы слабый.
Но слабость эта кажущаяся.
В любой ситуации, в любой больнице Мариничева продолжала свою работу.
Доктора вообще, как мне кажется, нас мало понимали, хоть и старались в меру квалификации и доброты… И тогда мы… стали выпускать одну за другой огромные стенгазеты, где писали все, что думали о врачах, о больнице, о родственниках, о жизни, – фельетоны, статьи, стихи, которых оказалось у больных великое множество, даже у тех, кто постоянно молчит. Для больных это было событие – публикация в газете, хоть и стенной!
Такие газеты она выпускала в каждом своем отделении, в каждой больнице (может быть, кроме Ганнушкина) – и не только газеты, но и проводила «творческие вечера», когда пациенты пели, читали стихи, не знаю, показывали спектакли, да и просто защитой прав пациентов она тоже занималась – Мариничеву, мне кажется, всегда немного побаивались и сестры, и врачи, само ее присутствие становилось важным фактором жизни в этом конкретном месте. Не из-за скандальности, конечно, а просто из-за ее сильного характера, излучения этой бешеной энергии. Буквально с каждым больным и каждым врачом у нее был свой сюжет, свои отношения.
Но после смерти мамы и инсульта – Мариничева осталась на Стартовой одна.
Это, конечно, пугало ее близких. Соседи за ней присматривали, несколько раз в неделю приходила какая-то сиделка, но Лена, сестра, все-таки боялась – вдруг включит газ и забудет или случится что-то еще.
Наконец, передвигаясь по комнате на ходунках, Оля однажды упала и пролежала так около суток. Причем она была в маниакале, и когда приехали врачи, понять ее речь они не смогли, испугались.
Лена вызвала скорую, и Олю отвезли в пятнадцатую больницу.
Это обычная психиатрическая больница и там было довольно тяжело – обстановка, сильно напоминающая тюремную; но по-другому здесь, в «пятнашке», трудно: очень много неадекватных людей, буйных, с бессвязной речью. Отсюда Олю должны были направить уже на постоянное лечение в ПНИ – психоневрологический интернат.
В интернате на Обручева она продолжала много писать в «Новую». Это были статьи о том, как общество сейчас относится к таким людям, с ограниченными возможностями, как оно должно относиться к ним в будущем, очень интересными были новые зарисовки врачей и пациентов.
…Помню, как раз в первый год моего спасительного пребывания здесь (этот эпитет я приняла далеко не сразу) как раз началась оптимизация. И с самого уязвимого звена: с санитарок. В нашем отделении милосердия, то есть паллиативной помощи, когда оно становится для большинства «конечной станцией» на жизненном пути, работа санитарок – «не сахар». Всех умыть, подмыть (по несколько раз в день), сменить памперсы (тоже не раз и не два), вынести, перевернуть, расправить простынку, накормить с ложечки, напоить из поильника, мыть и мыть полы в палатах, коридоре, туалете, умывальнике, столовой, буфете… А еще и баня – всех нужно вымыть, так часто, как это необходимо… Они трут и трут линолеум, того и гляди до дыр протрут, и не дай бог, чуткое обоняние старшей медицинской сестры, легендарной Лолиты Георгиевны, «ухватит» в коридоре «не тот» запах – опять все перемывать…
С другой стороны, все эти ее статьи были из какого-то старого времени, из старой «Комсомолки», они были обращены к какой-то «инстанции», или к каким-то институтам, которые уже перестали существовать – нормальному государству, реальному общественному мнению, ну и так далее.
Она писала новые главы о своем запорожском детстве, о юности. Она хотела включить весь этот очень большой материал в третье издание книги. Она хотела, чтобы книга заканчивалась циклом ее стихов. Но не успела это сделать. По крайней мере, пока не успела.
…Ехать до последней ее больницы мне было совсем близко.
Мы долго уславливались на конкретный день, я заходил в супермаркет рядом с домом, держа в руках ее список: сигареты, йогурты, конфеты (ей все это было нельзя), кусочек ветчины, какие-нибудь фрукты, заранее нужно было приготовить писчую бумагу и ручки. Иногда книгу. Какую книгу, Оль? В депрессии «детектив какой-нибудь», в маниакале или среднем состоянии – «что-нибудь из современного». Перебирая раз за разом лауреатов «Большой книги», я всегда откладывал их в сторону. Они не годились туда.
Потом я доезжал от Профсоюзной до Калужской, потом еще три остановки на автобусе, и шел асфальтовой дорожкой между жилых домов, вдыхая чистый воздух. Особенность интерната в том, что он граничит с огромным парком, высокие сосны растут прямо на территории.
Проходная с охранником, здесь тебя записывают в журнал.
Шел мимо корпуса, слушая возгласы и громкую музыку из открытых окон. Тут на втором этаже живут полные жизни и сил дэцепэшники, многие из них работают, у них свободный выход в город. Поднимался на лифте на пятый этаж. «Я к Ольге Владиславовне».
Если лежит и спит – плохой знак, депрессия, может быть, вообще не сможет говорить, а посещение займет максимум минут двадцать.
Если сидит на кровати, ждет, улыбается, целуется – хороший знак. Значит, еще и гулять пойдем. Будем долго собираться, одеваться, идти на ходунках по коридору, спускаться по пандусу, долго выходить к соснам и беседке.
На участке иногда можно увидеть белку.
…Мариничева жадно затягивается сигаретой, внимательно смотрит вокруг. К нам сразу подбегают попрошайки, она их властно отгоняет. Иногда про кого-то из больных рассказывает историю.
В основном, как всегда, спрашивает про меня.
Я – по привычке – тоже ей все рассказываю. Про все свои дела, про детей и друзей, про жизнь вокруг. Подбираю слова, чтобы не увлечься, иногда обрываю себя. Я хочу ее тоже послушать.
Но что у нее спросить?
«Как живешь?»
В тяжелом состоянии она, как всегда, спрашивает меня, сквозь слезы, которые с трудом подавляет, – скажи, но ведь депрессия кончится? Я же ведь вернусь?
В хорошем состоянии болтает всласть, описывая свои отношения в больнице, врачей, пациентов, рисуя все новые и новые сценки, характеры, иногда говорит о важном – как переосмысливает свое прошлое, как теперь относится к тому и к этому (коммунизм, любовь, религия и все такое прочее).
Я все время говорю ей – ты вернешься, ты будешь писать, ты напишешь новую книгу, новые статьи, то есть: если ты работаешь, значит, все в порядке. Я повторяю это как дятел, сто раз уже затверженный текст. Но дело в том, что это чистая правда.
Книга Мариничевой – это, конечно, то, что ее спасло.
Мы приехали на дачу – был Новый год и потом Рождество, и в какой-то из дней я решил прогуляться и зайти в церковь.
Когда я сказал об этом Асе, она удивилась:
– Рождество же вчера было. Там все закрыто, никого нет.
– А может, кто-то есть! – упрямо ответил я.
– Нет, ну ты можешь, конечно, прогуляться, просто я не понимаю, в чем смысл идти в церковь, если она закрыта. На службу ты идти не хотел, а тут вдруг такое упорство.
– У прогулки должна быть цель, – примирительно сказал я.
– А! Ну тогда понятно. Иди-иди.
Вздохнув, я начал собираться.
Я надел валенки, свою очень старую дубленку, купленную когда-то по дешевке в Стамбуле на рынке, я ее в Москве уже не ношу, только если грянет страшный мороз, надел шапку-ушанку с одной оторванной тесемкой – и потихоньку пошел. День был тихий, температура примерно минус три. Поселок был странно пуст, как будто вымер. Не лаяли собаки, не дымили баньки, камины, не мелькала в окнах случайная женская фигура, не прогревались моторы автомобилей, чтобы ехать немедленно за водкой, не гуляли розовощекие дачники, за все время пути я увидел одну какую-то кошку, и все.
В тот день у меня в голове немного гудело, и захотелось пройтись.
В сером влажном воздухе висели облепленные ледяными каплями ветки кустов, вдоль заборов иногда проблескивало солнце, и эти капли начинали светиться и слегка, почти неслышно позванивать.
Было безветренно.
Церковь у нас красивая – голубые купола (Рождества Пресвятой Богородицы), суровые лаконичные белые стены, в справочниках пишут – семнадцатый век. По легенде первую деревянную церковь на этом месте построил сам князь Тимашев, чья фамилия дала названье селу, потом возвели каменную, и вот сейчас она – пожалуй, единственное, что осталось от стоявшей когда-то здесь усадьбы. Усадьба в разные годы принадлежала разным людям: предводителям, заседателям, коллежским асессорам, купцам, но осталась только небольшая липовая аллея и выкопанный когда-то круглый пруд, да еще вот эта церковь. Остальное сгорело. Вернее, остальное сожгли.
На церковные службы люди приезжают на машинах, хотя приходят, конечно, и из близлежащих домов.
Я иногда заходил сюда с Асей – церковь от нас недалеко (пешком минут двадцать). За те годы, что мы тут живем, священник из молодого смешливого парня с живыми глазами превратился в благообразного батюшку, впрочем, главных своих жизненных качеств, видимо, не растерял – церковь обустроена прекрасно, и отнюдь не методом народной стройки, а цивилизованно, тихо, спокойно; выстроились рядом с ней и помещение для воскресной школы, и церковная лавка, в полном порядке железная ограда, на Рождество и Пасху, бывало, церковь подсвечивали цветными прожекторами, ставили даже механических светящихся оленей, с голубыми лампочками в рогах, каких-то ледяных ангелов, с трубами и крыльями, включали церковные хоралы через динамики, ну и все такое прочее.
Мы в своем коттеджном поселке живем как бы на горке, и с этой горки церковь очень хорошо видна. Со своими голубыми куполами и белыми стенами, она вся буквально как на ладони. Шоссе, стриженые по осени огромные поля, туман и морось осени, домики вдоль дороги, даже огромная свалка на заднем плане – все как-то украшается и оживляется этой церковью, она центр пейзажа, прежде всего, а уж потом культовое сооружение.
Вдруг я вспомнил про Игоря Якименко, как однажды встретил его в церкви Большого Вознесения у Никитских ворот. Он стоял в длинной очереди на исповедь. Увидев меня, Игорь в полумраке как-то весь осветился своей вечной блуждающей улыбкой.
Я кивнул ему и быстро вышел. Сам на исповедь тогда не пошел. Чего вдруг я его вспомнил?
Он жил тогда в районе метро «Аэропорт», в старой родительской квартире. Или – может быть – в коммуналке в Богословском переулке? А может, в то время он жил на Пятницкой, вместе с Машей А.? Какой же это был год?
Вообще на исповеди я был в своей жизни всего один раз, в храме Новоспасского монастыря, и воспоминания остались смутные и стыдные – я что-то пробормотал, глядя в пузо священнику, и быстро пошел вон, ничего не испытав, кроме этого стыда. Если ты (практически весь) состоишь из чувства вины, что именно нужно выбрать для раскаяния? Гордыню? Да нет, я вообще не гордый и не заносчивый. Чревоугодие или пьянство? Это ж вроде мелочь. Злые мысли? У меня их нет. Уныние? Да, вот это. Но как говорить об этом унынии и об общем страхе жить – с совершенно незнакомым человеком?
Медленно я дошел до конца поселка.
Осталось пройти еще метров пятьдесят по шоссе. И шоссе, и церковь за поворотом – все было окутано этой праздничной, светло-серой и сырой тишиной. В церкви не горели окна, на шоссе не ездили машины, и вообще показалось в какой-то момент, что я не иду, а как-то вроде плыву в прохладной невидимой воде, – и ровно в тот момент, когда я переходил через дорогу, мимо проехала какая-то страшная фура и забрызгала меня жидкой грязью, вернув к реальности.
«И чего я туда иду? – подумал я. – Ася, конечно, как всегда права».
…Церковь была вроде пуста, но открыта. Я вошел внутрь. Здесь вообще никого.
Снял ушанку с головы, оглянулся вокруг, подошел к одной иконе, к другой – и встал, не зная, что делать дальше.
Свечная лавка была закрыта, поэтому поставить свечку я тоже не мог и решил уже двигаться назад – цель прогулки была достигнута.
«Все-таки хорошо, что я сюда зашел, – с каким-то облегчением подумал я. – У прогулки должна быть цель». Это когда-то говорил покойный Серега Кушнерев.
И в этот момент я увидел старушку. Старушка двигалась ко мне неожиданно резвым шагом. Лицо ее выражало какую-то сложную мысль.
Я ее тут раньше, конечно, видел. Она убиралась, мыла пол, по-моему, даже иногда подменяла продавщицу в лавке, складывала в картонную коробочку свечные огарки, иногда тихо разговаривала с прихожанами, объясняя им, когда будет служба и куда ставить бидончики для святой воды.
«Сейчас ругать меня будет, – подумал я. – Что-то, видать, я не так сделал».
Однако старушка ругать меня не стала.
– Мил человек! – звонко произнесла она, буквально уже нагнав на пороге церкви. – Мил человек, подожди! Возьми вот…
В руках она держала магазинный пакет с пшеном и коробку дешевых пряников.
Я оторопел.
– Возьми, возьми… – совала она мне их в руки. – Вот скушаешь.
Возникла пауза. Я быстро отступил на шаг. Старушка вглядывалась в меня внимательно и пыталась разглядеть что-то (лампы в церкви не горели, свет был с улицы).
Вдруг я понял, что лицо у старушки очень молодое и смотрит она на меня живыми ясными глазами.
– Спасибо, не надо… – сказал я.
– Не возьмешь? – ахнула старушка.
Я молчал.
Между тем она как-то бочком, незаметно продвигалась ко мне. Она упрямо протягивала мне пшено и пряники, а я пятился и отодвигался. Эти танцы продолжались еще некоторое время, пока она не устала окончательно.
Смотрела она теперь на меня как-то жалобно и скорбно, и мне стало стыдно.
– Спасибо, правда, мне не надо… Отдайте кому-нибудь еще… – тупо пробормотал я.
Старушка застыла.
В последний раз я помотал головой и вышел из церкви. За мной хлопнула дверь.
Уже почти стемнело. Ранний январский вечер опускался на землю. Зажглись окна в поселке.
Люди садились за стол к раннему ужину после рождественской ночи, наливали водки, вина, хотели хорошо и торжественно завершить этот зимний день, и только мы со старушкой провожали его с некоторой тоской в душе.
Я торопливо шел назад, и внутри у меня вырастало какое-то странное ощущение.
В девяностые годы Якименко, как мне кажется, всерьез воцерковился. Мама его купила большой дом под Сергиевым Посадом (бывшим Загорском), и там на участке в маленьком домике он и жил. Ездил в Лавру иногда, дружил с местным священником, много разговаривал с ним. Впрочем, точно я не знаю.
Еще я вспомнил, как он пришел к нам в «Огонек» за какой-то справкой из бухгалтерии или, может быть, за гонораром. Стоял в коридоре со своей новой девушкой – оба они были в валенках, в зимних овчинных тулупах. Проходящие мимо сотрудники на них недоуменно смотрели. Якименко опять улыбался – эта постоянная улыбка, или, верней, какая-то готовность улыбки всегда меня гипнотизировала. Я подошел, пожал ему руку, что-то ему сказал – но он молчал. Вблизи я почувствовал его напряжение. Как будто он вернулся в свою старую жизнь по необходимости, и ему было от этого нехорошо.
Когда Игорь умер, мы приехали на кладбище, Ася, Фурман, Валя Юмашев, но только уже на девятый день, во время самих похорон меня не было в Москве. Там возле могилы были мама, тот священник, с которым он общался последние годы, мы вчетвером и больше никого.
Священник был на первый взгляд довольно суровый, но, когда мы все встали вокруг могилы, он стал говорить интересные вещи.
– Зря вы плачете, – сказал он. – Вы радоваться должны! Сегодня праздник – душа его отправилась к Богу! Понимаете? Праздник!
Мы все дружно кивнули.
– Душа его радуется, – продолжал священник. – Душа его поет! А вы плачете!
Священник начал махать кадилом и читать молитву, а я тайком посмотрел на Аллу Вадимовну.
Она улыбалась сквозь слезы.
Я не видел ее перед этим, наверное, лет двадцать, если не больше.
Когда я впервые увидел Якименко в пыльных коридорах журфака, он тоже был в таком же овчинном тулупе, черном и очень тяжелом. Морозов, его представляя, мне что-то горячо говорил, а Якиш стоял и просто улыбался.
У него была такая странная проблема в жизни – его все сразу начинали страстно любить.
Мужчины, женщины, начальники, друзья – просто все. Больше всех его любила мама, конечно. Алла Вадимовна.
Ну а потом они все как будто пугались своего чувства. Все, кроме мамы, конечно.
Я помню, как пришел в Богословский переулок, в старинный доходный дом, очень длинный, многоподъездный, где Игорь жил в большой коммуналке, в своей комнате, это было его первое самостоятельное жилье. Там мне запомнилась такая сценка – у соседей был маленький бульдог, Якименко становился напротив него на карачки, и они вдвоем радостно рычали, а потом вдвоем радостно лаяли. Соседи в Якише (так мы его всегда звали) души не чаяли. Кормили, поили, если было нужно, позволяли гулять с бульдогом и так далее. Наверное, давали в долг деньги и сигареты. Это была теплая, большая, уютная коммуналка, он в ней прожил пару лет.
Эту комнату ему разменяла мама, она понимала, что Игорю нужно самостоятельное жилье.
Но Якиш очень медленно взрослел. Как я уже сказал, его всегда все пылко любили, особенно девушки. Все, может быть, кроме одной, у которой просто была такая форма любви – она хотела его мучить, и мучила всласть, пока не заболела сама. Причем и ментально, и физически, по-настоящему. Остальные всегда хотели с ним остаться, и там, в коммуналке на Богословском, и на всех остальных его квартирах. Они погружались в этот его раскосый дикий лошадиный взгляд, в эту его блуждающую полуулыбку, и оставались с ним надолго, а хотели бы, наверное, навсегда.
Наверное, вдруг подумал я, этот килограмм пшена и этот пакет пряников он бы обязательно взял. Он бы все правильно понял. Нельзя, нельзя было отказываться! Это был очевидный, уходящий в какую-то мою пустоту, огромный грех.
«Ну вот что ж ты наделал? – подумал я. – И что ж теперь будет? С чего ты взял, что тебя приняли за кого-то другого? Что за гордыня такая дурацкая? Ну вот жди теперь беды».
Стало немного страшно.
Я еще не дошел до дома, а ноги стали какими-то ватными.
…В тот день мы поехали с кладбища к Алле Вадимовне домой, в поселок рядом с Сергиевым Посадом. Дом был просторный, мы посидели за столом, выпили немного, что-то съели, а потом она предложила зайти в тот маленький домик, практически двухэтажный скворечник, где все последние годы жил Игорь.
Мы зашли вдвоем с Фурманом и с трудом поместились в маленькой этой комнате, где были его книги, на столе старый-старый компьютер и висели какие-то картинки.
И стоял стойкий, ничем не выветриваемый лекарственный запах.
Потом Алла Вадимовна сказала, что тут в деревне окотилась кошка, и не могли бы мы взять и пристроить одного из котят.
Фурман взял котенка, и он прожил у него долгие десять лет.
Звали его Марсик. Думали сначала, что это девочка, а котенок оказался мальчиком, довольно шебутным и непокорным.
Я помню, как стоял, перебирал книжки на столе, смотрел на маленькие иконки, втиснувшиеся на книжных полках, на какой-то пейзаж маслом – и думал: что же пошло не так? И когда?
…Однажды Игорь приехал из Англии, из творческой, так сказать, командировки, тогда он уже занимался документальным кино про перестройку и гласность вместе с Юрисом Подниексом, и заночевал у Володи Чернова, своего друга и начальника; они засиделись за разговорами, ему постелили на диванчике, на кухне – а утром, когда Володя проснулся и пошел пить кофе, он увидел, что вся кухня, верней, весь потолок были изрисованы краской из баллончиков.
Игорь привез в Москву целую сумку этой краски. Тогда она в Москве еще не продавалось. Мы, кажется, вообще еще не знали, что такое бывает.
Он хотел подарить ее своим знакомым художникам, наверное.
– Ты что сделал? – обалдело спросил Чернов.
– Да ладно тебе! – захохотал Игорь. – Была скучная кухня, одна тоска, а теперь смотри: какая красота!
– Так ведь ремонт придется делать, – грустно сказал Чернов.
– А зачем? – не понял Игорь.
«Всю жизнь со мной происходят эти стыдные нелепые случаи. Всю жизнь, – думал я, шагая к дому. – Иногда мне уже кажется, что все, я стал нормальным, а потом – бац! – и снова. Вот сегодня в церкви… Опять».
Вспоминая какой-нибудь глупый и очень нелепый случай, я порой просыпался ночью, от стыда. И краснел в темноте. Но постепенно я их забывал, эти мучительные вещи. Я их постепенно вытеснял из себя. Но не до конца.
А вот Якименко, я знаю это, наоборот, их любил. Он их просто обожал, даже коллекционировал. Он считал, что это и есть главные моменты жизни – эти стыдные нелепые случаи. Он даже хотел, чтобы они чаще происходили.
Якиш искренне считал, что именно в эти моменты пробивается сквозь мглу какой-то смысл. Он ими наслаждался.
…Как-то раз он приехал ко мне в Чертаново (по-моему, я взял больничный и сидел дома). Я зачем-то показал ему свой маленький магнитофон, новый, и поставил кассету. «Аквариум», а может, «Лед Зепеллин».
– А громче можешь? – вдруг спросил Якиш.
Я пожал плечами, крутанул ручку громкости.
– Нет, все равно тихо, – сказал он. – А можешь так, чтобы вся комната заполнилась звуком? Вот просто буквально вся?
– Соседи же…
– Можешь? – спросил он меня с каким-то особым выражением.
Я пожал плечами – звук был на полную. Но он никак не мог успокоиться.
– Ну подожди, не может быть. Ты что-то не так делаешь.
Но все его усилия – найти какой-то «другой вход» или воткнуть какой-то «другой провод» – кончились ничем. Он бился с этим полчаса, а потом устал.
– Ладно, тогда выключи совсем.
Однажды он пришел в гости в Чертаново и, бережно развернув платок, достал два длинных кривых клыка, которые ему только что вырвали, причем он настоял, чтобы под общим наркозом.
Он ими почему-то гордился. Этими желтыми клыками.
– Ты их всем показываешь? – недоуменно спросил я.
– Слушай, – невпопад ответил он, – а водка у тебя есть?
Я принес водку и налил ему в стакан (рюмок не было). Он отхлебнул огромный глоток и стал полоскать ею рот, потом горло.
– Рррр, – рычал он.
Потом проглотил водку.
Я смотрел на него с невольным ужасом. Игорь захохотал, а вместе с ним и я.
Когда у него болело горло, он всегда так делал.
Я не помню ни одного нашего разговора точно, как будто бы он всегда хотел меня о чем-то спросить и спрашивал, а я не понимал смысла вопроса и отвечал невпопад.
…Якиш никак не мог понять, чем ему заниматься в жизни, это продолжалось довольно долго. Писал сценарии для документального кино. Переводил с французского Барро, Кокто, театральных людей, он обожал французский язык, тратил на это месяцы, годы – но он ведь не был профессиональным переводчиком и делал эту тяжелую работу для себя, просто в стол.
Сотни страниц. Месяцами, годами.
Фурман нашел для меня в своем архиве маленький листочек с его юношескими стихами, нацарапанными его ужасным почерком:
На день рождения он подарил Фурману страничку напечатанного на машинке текста:
Саша один из тех людей, который повлиял на состав моей крови. Я вижу улыбку между усами и бородой, когда он читает эту фразу, и я его люблю.
Если бы я был собакой, то на роль хозяина я выбрал бы три кандидатуры: мама, А. М. и Саша.
Я думаю, что тогда я бы отучил Сашу от сверхзадумчивости и «рефлекторности», которые по отношению к мужчинам проявляются в сверхзанудности, а по отношению к женщинам в мягкой ироничности. Мрачная личность. Я бы учил его всем собачьим премудростям любить и быть любимым…
Он переписывался с разными людьми по-французски, с Жаком Кусто.
Однажды я спросил его: а зачем ты пишешь эти письма Кусто? В чем смысл?
Игорь удивился вопросу и сказал: «потому что я хочу в кругосветное путешествие». Но Кусто внезапно умер. А так шансы были, наверное.
Потом он встретился с Юрисом Подниексом, благодаря своей внештатной работе в «Огоньке». Они стали вместе делать фильм о неформалах, о перестройке и гласности, потом этот многосерийный фильм показали на BBC. Хиппи и панки, диссиденты и ловившие их милиционеры, художники и музыканты, проститутки и воры – вся эта «внутренняя Москва», Москва, похожая на перебродивший сок, в то время была хорошо ему известна.
Но, как выяснилось, и эта встреча была неудачной – Подниекс вскоре погиб. Жизнь латвийского документалиста оборвалась, как затертая кинопленка: раз – и на экране вместо кадра какое-то белое шипение и странные тени.
Потом у Игоря начались сильные припадки, после которых он долгое время должен был отлеживаться, отсыпаться. Говорили, что эпилепсия.
Это я знал от Фурмана. (Добавление от него, от Фурмана: «Однажды, очнувшись после внезапного эпилептического приступа в электричке, он обнаружил себя на какой-то станции – без денег и документов. Он смог вспомнить мой старый телефон на Саянской (номер был простой: 300-04-34), дозвонился до моей мамы, которая дала ему мой новый номер, и приехал в валенках на босу ногу к нам на “Профсоюзную”, чтобы я на всякий случай записал ему еще чьи-нибудь телефоны».)
Я вспомнил вдруг, как Достоевский описывает припадок у князя Мышкина. Перед припадком падучей болезни князю всегда становилось
Каждого хотелось расцеловать.
А потом он падал, и его начинало трясти. Обратная сторона болезни – непонятные окружающим приступы агрессии, злости. Таким Игоря я представить себе не могу.
Мои личные стыдные нелепые случаи – за всю жизнь – слиплись в какой-то огромный ком, сначала мягкий и бесформенный, потом более плотный, детали стали неразличимы, стыд постепенно проходил, острота исчезала, потом ком становился все меньше.
Я знаю, что вспомню их все, когда буду умирать. Вот этот, с хорошей старушкой, наверное, был одним из последних. А может, много их еще впереди.
Для Якименко это было совсем по-другому. Стыдные нелепые случаи освещали его жизнь ярким белым светом. В них, как в капле воды, отражалась эта странная улыбка бога. А на лице у Якиша я видел лишь отражение этой улыбки. Как лампа накаливания – эти стыдные нелепые случаи горели, освещая череду его дней ярким смыслом. Он всегда как будто знал, как будто что-то чувствовал – чего не знали и не чувствовали все мы.
Я отряхнул снег и вошел в дом.
– Ну как твои успехи? – спросила Ася.
– Ну как тебе сказать… – ответил я. – Там была одна старушка, знаешь, которая в церкви помогает.
– То есть церковь была открыта? – с недоверием спросила Ася.
– Ну да. Она там убиралась, что ли. И знаешь…
Я ей все рассказал.
– Ну что же ты! – воскликнула она. – Бедный, бедный мой дурачок. Ну взял бы…
– Да я как-то не сообразил, – сказал я и вдруг заплакал.
– Ну вот только этого не надо! – сердито сказала Ася. – Иди выпей воды, пожалуйста.
Я пошел к шкафчику, взял стакан, налил воды и долго ее пил.
В эту австрийскую клинику я попал случайно, благодаря одному своему другу, у которого, если говорить на советском сленге, «была горящая путевка», ну то есть с путевкой ничего такого не было, она не горела, не дымилась, но все же пропадала – и я поехал вместо него.
Ехать я совсем не хотел. Мысль о принудительном голодании меня совершенно не грела. В жизни и так не очень много радостей.
Анализировать свой организм слишком подробно тоже желания не было – мало ли чего они там найдут? Лучше спать спокойно.
Ну и так далее.
«Я вообще ленив и нелюбопытен», – угрюмо думал я, пересаживаясь в Мюнхене с самолета на такси, после того как немецкий пограничник долго и придирчиво изучал мое медицинское направление, поглядывая на меня со скрытым интересом. Тоже мне, диагност нашелся.
Немного я ожил, когда немолодая женщина-шофер, которая меня подвозила до клиники, спросила, знаю ли я, что в Инсбруке, куда мы едем, проходили Олимпийские игры. «Конечно, знаю! – сказал я. – Я даже знаю когда – в 1956-м». Нет, в 1964-м. А, ну да. Кстати, я в них принимала участие. Да вы что! Ну да. В санном спорте. В каком? Ну вот это вот, – она показала руками извилистую горку. А! Ну да. А вы знаете, что я заняла там третье место? «Бронз медал!» – закричал я, в страшном возбуждении. Конгрудалейшен! Ну да, ну да, засмеялась она. Конечно, это было очень давно, но вспомнить приятно. Еще бы не приятно, конечно приятно.
Каким образом мне удавалось вести с ней этот легкий светский разговор, мне и самому было не совсем ясно. Я могу произносить только отдельные английские слова, в предложения они складываются у меня плохо. Грамматику не знаю совсем. Но и женщина-шофер (по-нынешнему шоферка) говорила примерно так же, может чуть лучше.
Машина резво шла по автобану между баварских Альп.
…Возможно, это вообще лучшие пейзажи на нашей зеленой планете, когда едешь осенью по автобану среди баварских Альп – да еще на стареньком «мерседесе».
«Там же потом еще раз были Олимпийские игры, в 1976 году, – после некоторой паузы сказала женщина-шоферка. – Но я уже не принимала участие, знаете. Я родила ребенка».
Тут я промолчал. Я смотрел в окно.
Редко в своей жизни я видел настоящие горы. Горными лыжами не занимался, в походы не ходил. У нас на юге летом слишком жарко, Крым и Сочи не для меня.
Но когда я вижу горы, меня охватывает неописуемый восторг. Вот и в тот раз – я не мог оторвать от них взгляда. Горы висели в воздухе как очевидные знаки присутствия некой высшей силы. Зеленый, красный, багровый, померанцевый, какой-то малиновый или даже бежевый свет, исходивший от листвы, как бы парящей на солнце, постепенно переходил в серый, а потом в иссиня-черный и белый на вершине.
Было даже немного странно, что я здесь. Сам себе я казался самозванцем, особенно когда говорил по-английски.
Меня без проблем заселили в номер, зарегистрировали, и я оказался в санатории, напоминавшем какое-то кино. Про что именно это кино, я пока сказать не мог, но было интересно поучаствовать.
Спускаешься, например, в холл, чтобы идти на процедуры или в столовую, – а в панорамном окне на тебя смотрит, опять же, эта огромная гора, занимающая все окно. Оторваться от нее каждый раз невозможно, ты садишься в свободное кресло и смотришь, смотришь (а если надо куда-то бежать, то просто застываешь на секунду). Черная с белыми прожилками или белая с черными прожилками, таким огромным снежным конусом она застывает над тобой, как немой вопрос: эй, гражданин, знаешь ли ты –
И каждый раз приходилось вспоминать. Ослепительно-яркая на солнце или вся облепленная низкими серыми рваными облаками, через которые ее едва было видно, – гора разговаривала со мной таким образом каждый день.
Клиника была заполнена удивительными людьми, в основном в мягких спортивных костюмах. Таких людей я вообще-то никогда вблизи не видел – это была старая европейская буржуазия, физкульт-привет, суета вокруг здоровья, как в каком-нибудь санатории Орджоникидзе, загорелая морщинистая кожа и лица без грима – они причудливо сочетались с бриллиантовыми сережками, колье, дорогими часами и рубиновыми браслетами, а главное, с какой-то естественной беззаботностью. Здесь было принято беспричинно хохотать, загорать на прохладном воздухе, завернувшись в плед, а разговаривали в основном по-немецки.
Русских было совсем мало – их всех посадили за отдельный столик, и меня направили к ним. Это были сердечные милые люди, довольно тучные, некоторым действительно было необходимо (как говорят врачи, «по жизненным показаниям») похудеть килограмм минимум на тридцать, но они не хотели.
Раз в три дня супружеская пара брала такси до Инсбрука и там наедалась в ближайшем ресторане.
Одинокая женщина Лена, с которой мы подружились, тоже довольно полная, вообще говорила о клинике с ненавистью.
Если про супружескую пару я мог сказать, что они, очевидно, просто не хотели терять ни дня из своей очень хорошей, даже счастливой жизни – это был чистой воды гедонизм, самоубийственный, но понятный, то Лена подходила с научной точки зрения: она говорила, что все это настоящее шарлатанство, а не лечение, и она дико возмущена, даже в чем-то оскорблена, но пройдет это испытание до конца ради оплатившего путевку сына.
…В целом общаться с русскими у меня никакого желания не было.
За соседним столом я увидел известного продюсера Р. с женой, но и с ним мы просто поздоровались за руку и разошлись.
Гораздо интереснее для меня была другая публика – вот эти местные богатые старушки, изредка старички. Разговаривать с ними я, конечно, совершенно не хотел (да и на каком языке?), но наблюдать их по вечерам было приятно.
К ужину они переодевались в совершенно
Мне было интересно смотреть на них – на эти австрийские или немецкие, а может быть, даже швейцарские женские лица – лица без комплексов и страданий, лица людей, которые приехали в Альпы худеть, очищать организм и больше ничего, лица настолько естественные и даже глупые в этой естественности, что мне становилось немного больно. За себя и за нас всех.
На фоне мучительных русских комплексов и глубин интеллекта за «русским» столом (мы здесь страстно говорили о литературе, классической музыке, современной истории, вперемешку с осуждением методов лечения и местных цен) – этот контраст был очевиден.
В столовой кормили довольно интересно – на завтрак мне доставался крошечный кусочек безвкусного сыра тофу и пучок зелени, иногда полусваренное яйцо, плюс кусок страшного зернового хлеба, который я прожевать никогда не мог и всегда оставлял на тарелке. Днем давали суп в небольшом количестве или крошечный кусочек рыбы в каком-то приятном соусе. Еще помню, что в полдник полагалось пить ягодные чаи и сидеть на солнце.
Еда была условная, но я быстро к этому привык.
В аэропорту я предусмотрительно запасся шоколадками, чтобы не умереть с голоду, но на второй день их мужественно выкинул. Иначе все это вообще теряло смысл.
Боюсь, что моя соседка Лена, которая считала все это шарлатанством, не последовала моему примеру.
В первые дни мне казалось, что я умру тут с тоски. Но я ошибался: каждый день был рассчитан буквально по минутам. Процедуры были напичканы в моей больничной книжке друг за другом, как расписание поездов. Я сдавал анализы крови, потом другие анализы крови, занимался йогой и учился делать дыхательную гимнастику, ходил по коридорам в белом халате и шлепанцах, совершенно этим не смущаясь, «ментальный доктор» делал надо мной пассы руками (лечащему врачу я зачем-то пожаловался на депрессию), бесконечные разговоры с персоналом на моем ломаном английском были отдельным аттракционом, исследования сменялись массажами, хвойные ванны сменялись физиотерапией, весь облепленный датчиками, я смотрел на женщин разного возраста, которые в таких же белых халатах, как и я, или в спортивных костюмах бегали со своими больничными книжками по медицинскому отделению (за опоздание даже на минуту здесь строго отчитывали), и внутри себя веселился – это был мой первый опыт такой жизни и, может быть, последний.
Главной очищающей терапией было все же не вот это все, а довольно простое ежедневное мероприятие – надо было встать в семь, не опоздать к завтраку, и перед ним обязательно выпить стакан воды с горькой солью, а после завтрака – успеть добежать до своего туалета.
После всех процедур оставалось часа два для прогулки. Это было самое сладкое время – когда я надевал модную плисовую кофту на молнии, которую Ася купила специально «для Австрии», джинсы и белые кроссовки и отправлялся гулять по горам; пару раз, правда, брал с собой соседку Лену, но и это не испортило мне впечатления.
Я шел по тропам среди хвойного леса, который постепенно переходил в лиственный склон – а тот, в свою очередь, в каменистое предгорье. Среди леса я встречал то деревянную скульптуру скорбного Иисуса, то простое распятие с какими-то немецкими словами, то девушек-жокеев, скачущих на потных и лоснящихся лошадях небывалой красоты, то пасущихся коров, кругом меня была простая крестьянская сельская жизнь, и дорогой санаторий был лишь крошечной частью ее – а в том, что край этот именно крестьянский, легко убедиться, спустившись чуть вниз и пройдя вдоль поля, где стоит густой запах коровьего навоза и согбенные в три погибели люди окучивают на своих делянках какие-то желтые грядки с неизвестным мне растением. А мимо них иногда флегматично проезжает маленький трактор (его мазутный запах легко растворялся в запахе навоза). Потом, пройдя по деревне с огромными австрийскими домами, где на фасадах были нарисованы красивые коровы, и не встретив ни одного человека, я вновь сворачивал к клинике.
Скоро я вообще перестал думать о том, «почему у нас в России народ живет по-другому». Ну живет и живет, чем я-то могу помочь?
Впервые в жизни в этом медицинском концлагере я наслаждался буквально каждой свободной минутой и каждым движением листвы, тени, ветра, а главное – каждым переливом света на отроге этой волшебной горы, которая день и ночь висела передо мной. Даже однодневная поездка в игрушечный Инсбрук на такси никак не могла сравниться с этими прогулками.
Полчаса я там просидел на крошечной центральной площади, заказав себе шнапс и чашку кофе, и, хотя было уже довольно прохладно, долго вглядывался в окружающую меня беспечную толпу, в эти домики, в эту брусчатку, наслаждаясь почти так же, как в лесу, – это было одно большое мгновение, заполнявшее меня буквально по самое горло.
Однажды в санатории, вернувшись с прогулки и пытаясь поймать уходящее солнце, я даже взял плед и улегся на шезлонг загорать вместе с тетеньками, которые мне вежливо улыбнулись.
Конечно, я взял с собой компьютер и пытался по вечерам писать. Но меня вырубало довольно быстро, и я, потушив лампу, валился на кровать и засыпал блаженным сном.
Но постепенно все подходило к концу. Я привык настолько, что уже даже перестал волноваться из-за того, что вдруг врач назначил мне какие-нибудь «лишние процедуры», а с собой у меня было только долларов четыреста наличными, часть из которых я уже потратил на подарки, и не попаду ли я из-за этого в какую-нибудь австрийскую тюрьму, в наручниках, под взгляды милых соседок по санаторию Орджоникидзе? – в общем, даже эти мои вечные беспредметные панические атаки, мучившие всю жизнь по ночам, куда-то отступили.
В один из последних дней меня вызвал лечащий врач и спросил, как дела, какие проблемы. Да никаких проблем вообще, ответил я, все отлично. В самом начале курса я сказал ему, что похудеть – не самая главная моя цель, и он вежливо кивнул: мол, бывает.
Но пролистав мою больничную книжку, этот австрийский врач вдруг заволновался и буквально вскричал: так вы что, вообще не ходите в сауну? Не хожу, не хочу, спокойно ответил я, я же вам говорил…
Да все понятно, волнуясь, ответил он, вы и без того немного похудеете, когда вернетесь в Москву, но почему же вы не ходите в сауну, тут все ходят в сауну!
– А где она? – тупо спросил я.
– На первом уровне, на нулевом этаже… – он явно старался объяснить мне так, чтобы я понял.
– Но я же успею сходить только один раз, – сказал я задумчиво.
– Ну хотя бы один… – улыбнулся он.
Я пожал плечами, забрал больничную книжку и вышел.
Вечером того же дня я бесцельно шлялся по холлу, писать совершенно не хотелось, спать было рано, и вдруг понял, что сауна-то, наверное, еще работает.
Когда-то, в самом начале, не помню по какому поводу, меня строго предупредили, что в здешней сауне принято раздеваться донага, и это правило, которое ни в коем случае нельзя нарушать.
Я, в принципе, и не собирался.
Плавки взял с собой так, на всякий случай. Был почти уверен, что в такой поздний час уже никого нет.
Найдя нужную дверь на нулевом этаже, я толкнул ее плечом и оказался в пустом помещении.
Что-то глухо и сильно гудело, какой-то кондиционер, что ли. Я прошел в раздевалку и вдруг (краем глаза) увидел пожилую фрау, которая сидела как бы в таком круглом высоком футляре, похожим на гигантскую трехлитровую банку. Она была голая и с очевидным удовольствием потела.
Больше никого, кроме нас с ней, тут не было. Все было освещено странным синеватым светом. На голове у фрау было накручено полотенце, как тюрбан.
Я быстро шмыгнул в раздевалку и, немного ошарашенный, сел на скамью. У меня сразу началось сердцебиение.
В принципе, против ее естественной в данном случае наготы я ничего не имел. Но раздеваться самому?
Вдруг я понял, что дико волнуюсь, и это глупо.
Я медленно встал и начал изучать содержимое пакета, который принес с собой. Притом я точно знал, что ничего, кроме полотенца и плавок, там нет.
Точно, полотенце и плавки. Медленно-медленно, как в кино, я начал снимать с себя майку, джинсы и трусы. Каждое движение давалось с трудом. Раздевшись догола, решил посмотреть на себя в зеркале.
Нет.
Только не это…
Я решил обмотать чресла полотенцем (она же обмотала голову, значит, это в принципе не запрещено?), быстро пробежать в главную парилку и закрыться от нее там наглухо.
Увидев меня из-за своего прозрачного стеклянного футляра, фрау зыркнула глазом, что-то отчетливо сказала по-немецки и зло отвернулась.
Я зашел в парилку. Здесь было душно, жарко, темно-синяя лампочка из-под потолка освещала простые деревянные скамьи и какие-то приспособления, значения которых я не понимал.
Сидеть тут долго я не мог, да и не хотел. Сердце по-прежнему стучало от страха. Я сидел и тупо потел. Я очень надеялся, что, пока я тут сижу, она сообразит и уйдет.
Но выглянув наружу, я с ужасом обнаружил, что фрау по-прежнему тут! Ну никакого снисхождения!
После сауны я решил пойти под душ (хотя нужно было наоборот), но перед этим опять решил заглянуть в раздевалку. Здесь я медленно снял полотенце и надел плавки. Рванул в душ. Потом увидел какие-то еще двери, схватился за дверную ручку, но они не открывались.
Старушка смотрела на меня уже с нескрываемым ужасом. Я весело помахал ей ручкой и начал мыться в душе – с мылом и в плавках.
Намылил голову, чтобы никого не видеть, в глазах защипало. Потом я опять пошел за полотенцем – нужно же было вытереться. Снял мокрые плавки и надел трусы.
…Когда я вошел в сауну вновь, в стеклянной кабинке старушки уже не было. Но я не верил, что она ушла. Скорее всего, вслед за мной прошла в общую парилку и сидит теперь одна на деревянной скамье и злится.
Вдруг я почему-то вспомнил, как сидел по полчаса в ванной, у себя дома в Москве, не в силах выйти наружу. Почему я плакал именно в ванной во время своей депрессии, понять было несложно – здесь я мог легально запереться. И немного повыть. Почему мне тогда так не хотелось жить, я не знаю. Наверное, это бывает с каждым.
Словом, пожилая фрау куда-то делась. Увидев лестницу, я медленно поднялся на второй уровень. Как бы бельэтаж. Здесь было что-то вроде рекреации для тех, кто устал париться: длинный стол, еще более удобные кресла, чайники и графины, картины на стенах и панорамное окно с видом на мою любимую гору.
В темноте она была еще лучше. Белые прожилки снега, острый край вершины, огромное тело из камня и ощущение вечности. Даже сауна ей соответствовала. Гармония, как говорится, была во всем – от пейзажа до формы чайника.
Я решил пересидеть свою старушку здесь. Прошла минута, другая. Внизу как будто никто не шевелился.
Гора, которую я видел в окне, словно освещалась изнутри. Вновь восторг – уже почти привычный – охватил мое сердце. Я нащупал рукой какую-то ручку и отодвинул стекло панорамного окна. Пахнуло горным воздухом и окончательным раем. Тогда я быстренько спустился за одеждой и решил немного постоять тут, на балконе. Натянул джинсы, носки, кофту, сунул ноги в шлепанцы.
…Это было мое торжественное прощание с горой. Я был даже рад, что оно произойдет в тишине, темноте и полном одиночестве.
Шагнув на балкон, я механически задвинул за собой створку окна. Сзади что-то тихо щелкнуло.
Казалось, что сейчас я почувствую нечто особенное. Но я почему-то вдруг ничего не почувствовал, здесь, на балконе. Голая старушка как-то сбила меня с толку.
Ну ладно, подумал я, все равно это все бесполезно. Довольно прохладно уже, а я все-таки пробыл в сауне минут пять. Или десять. Так и простудиться ничего не стоит.
В темноте я опять нащупал стекло панорамного окна, пошарил и ничего не нашел. Тут, снаружи ничего не было. Никаких ручек, задвижек. Никаких полезных механизмов. Я пытался отодвинуть стекло просто руками, надавив на него, чтобы войти назад, к чайникам, креслам и синеватому свету, к вредной немецкой фрау, в конце концов, но ничего не получалось. Тогда я прилип к нему лбом – вдруг там ходит какой-то служитель, убирает чашки или моет стаканы? Уборщица какая-нибудь…
«Вот черт», – отчетливо подумал я про себя.
Может, фрау еще не ушла окончательно? Может, она и есть моя спасительница?
Если бы я не намотал на чресла это дурацкое полотенце, мы бы посидели вместе, перекинулись парой слов на моем английском, выпили чаю и вместе покинули этот эдем.
Но нет. Меня, по всей видимости, ждала совсем другая судьба. И довольно печальная.
Я стоял на балконе, вцепившись в перила. Вокруг была почти кромешная темнота. Но слава богу, из-за туч вдруг появилась луна, и я понял, что балкон расположен совсем не высоко, до земли было максимум метра полтора.
Я перелез и спрыгнул.
Теперь луна была яркой, по крайней мере, достаточно яркой для того, чтобы я оценил всю ситуацию целиком.
Гора была на своем обычном месте («Вот дура!» – зло подумал я), санаторий Орджоникидзе погружен во тьму, никаких огоньков поблизости и в помине не было видно. Обняв сам себя руками, чтобы не сразу замерзнуть, я начал двигаться вдоль тупого квадратного здания. Словом, надо было подчиняться своей судьбе, какой бы она ни была.
Лечебное заведение я обошел уже дважды, но ситуация как-то не торопилась меняться к лучшему.
Вьются тучи, мчатся тучи, невидимкою луна… Ни фига себе невидимкой.
Я опять посмотрел на гору. Она теперь – это было видно из-за этой отвратительно-яркой луны – была подернута ночными облаками. Наконец, я понял, что дрожу уже не от холода, а от страха.
Паника медленно, но верно заползала в меня, такого безмятежного еще полчаса назад.
Дойдя в очередной раз до главного входа, я включил фонарик на телефоне и посветил в тупое черное окно, в котором по-прежнему не было никаких признаков жизни.
Но тут рядом с дверной ручкой я обнаружил что-то новое, а именно звонок.
Там было что-то написано, и я, не веря своему счастью, нажал на кнопку.
Раздался громкий неприятный звук. Опять молчание. И я нажал еще раз.
– Хелло! – отозвался вдруг густой мужской голос…
– М… м… – промычал я, не зная, как начать рассказ.
– Хелло! – вновь вежливо сказал мужчина. – А ю спик инглиш?
– Йес, йес! – заорал я. – Ай м хе, ай м хе. Хелп, плиз. Ай м би ин сауна. Энд ай м лост…
Тут я чуть не заплакал, не зная, что сказать дальше.
– Ю лив ин клиник? – догадался дежурный.
– Йес, йес! – заорал я. – Май намбер…
И тут я с ужасом понял, что номер своей комнаты, конечно, не помню, но уже раздалось мерзкое механическое жужжание, свойственное автоматической двери, и я пулей влетел внутрь.
Утром я в последний раз выпил воды с горькой солью, последний раз позавтракал тофу и полусваренным яйцом, нежно попрощался с Леной (она улетала чуть позже), радостно покивал официантке и, переодевшись, пошел к врачу за последними инструкциями.
Он придвинул мне рекомендации по диете, и попросил внимательно прочесть.
– Вам все понятно? – спросил он.
Я кивнул.
– Дома вам стоит также обратиться к следующим специалистам… – и придвинул мне список.
– Да-да, – сказал я. – Спасибо.
– Как вы себя чувствуете? – заботливо осведомился он.
– Все хорошо, – ответил я. – Мне стало гораздо лучше. Правда.
Ася уехала в Армению вместе с подругой, а я остался один в большой квартире.
Если бы квартира была еще маленькая, а то ходишь-ходишь, ходишь-ходишь, так и с ума сойти можно.
В какой-то момент я решил, что, когда Ася приедет, ее надо чем-то поразить. Ну, например, приготовлением еды. И не просто еды, а буквально роскошных блюд.
Сидя ночью на кухне, я потянулся за толстой книгой и открыл ее наугад. Это была «Книга о вкусной и здоровой пище» – бестселлер сталинских времен, сборник рецептов для голодных людей, издание загадочное и по-своему мистическое (ведь всех этих продуктов в реальности почти не было, по крайней мере, многих, а когда книжку издали в первый раз, так там еще продуктовые карточки были в ходу).
Посмотрел и выбрал – «Кролик в белом вине». Прочел три раза – в принципе, ничего сложного. Нужно всего-то ничего из продуктов: плохого белого вина, мясо кролика и немного пшеничной муки. Да, еще морковь (порезать крупно). Ну плюс соль и перец. Должен справиться.
Ночью не спал, много думал.
Вот она приезжает. Вот я ее встречаю в коридоре. Вот она снимает пальто, усталая. И я говорю – ну проходи. А она говорит так раздраженно: куда? А я говорю: прошу к столу. А она – ух ты! И целует меня в губы.
Кроме кролика, конечно, нужно что-то еще к столу. Ну, порежу помидоры. Предположим. С луком. Нет, без лука. Ну, куплю еще банку шпрот на всякий случай.
…Особенно меня заинтересовал соус.
К кролику в белом вине положен соус бешамель. Соус нужно готовить отдельно. То есть кролика тушить, потом жидкость сливать в отдельную кастрюльку, потом все это как бы варишь на медленном огне, постепенно добавляя туда полстакана муки и медленно-медленно помешивая серебряной ложкой.
А потом – вливаешь соус в готовое блюдо и украшаешь зеленью.
Ну что, красиво. Не спорю.
Накануне возвращения Аси из Армении я решил поехать на Черемушкинский рынок. Этот рынок был мне знаком довольно хорошо. «Когда в лихие года пахнет народной бедой», как пел Гребенщиков, имея в виду, конечно, гайдаровские экономические реформы. Вот в эти самые лихие года я довольно часто являлся на Черемушкинский рынок (мы тогда жили на улице Кедрова), чтобы купить колхозной картошки. Был такой специальный «картофельный ряд», довольно длинный, в особой пристройке, где стояли суровые мужики и суровые бабы, то есть женщины, которые продавали по системе «пять за три», или «три за пять», я, конечно, уже не помню, да и деньги тогда были другие. И можно было подойти к ним и неспешно поговорить: «А вот у вас картошка откуда? А она как называется?» Я это любил… Тамбовская, липецкая, воронежская, рязанская, синеглазка, милена, матушка, сиреневый туман, как-как? «Сиреневый туман»! Вам рассыпчатую или для супа? Мне для супа. Да. Мне для супа.
До рынка нужно было ехать на трамвае, приходилось брать рюкзак и насыпать туда килограмм десять, а то и двенадцать. «Двенадцать, не меньше!» – говорила Ася. Тащить было тяжело, но чувство выполненного долга придавало сил.
Рыночная картошка в те годы спасала наш рацион – ножки Буша, которые все равно приходилось покупать исправно ввиду их доступности, вызывали у Аси какой-то священный ужас – такой же, как у меня, к примеру, вызывал тогда питьевой спирт «Ройяль», «туда же гормоны добавляют», – говорила она с чувством, имея в виду, конечно, ножки, а не спирт, но другого выхода не было: мы их ели, готовили из них котлеты или просто жарили с луком и той же морковью.
…Примерно с июня по примерно октябрь на фронте еды наступала кардинально иная ситуация: весь огромный рынок был окружен лотками в четыре ряда, на которых продавали свежие овощи и фрукты – от клубники и смородины до яблок и винограда, зелень лежала горами, помидоры в разную цену привлекали насыщенностью, так сказать, цветовой гаммы. Кавказцы и люди из Средней Азии везли в богатую Москву на поездах и самолетах всю эту роскошь, и я покупал ее с удовольствием, порой не укладываясь в установленный бюджет от полноты чувств. Особенно я любил покупать там малосольные огурцы, квашеную капусту и аджику. Ничего этого на Черемушкинском рынке больше, кстати, нет. Ну то есть оно как бы есть, но формально, для отвода глаз – в основном-то весь рынок превратился в гигантскую харчевню, где можно отведать тайских, вьетнамских, китайских, сингапурских, дагестанских и прочих блюд, запивая их пивом. Это тоже неплохо, но по нормальному рынку я скучаю. Ведь когда-то это был, можно сказать, великий рынок.
Так вот, когда мы на какой-то миг становились немного побогаче, среди недоступных практически уток или роскошной «фермерской» свинины втридорога обнаруживался нами тощий синевато-розоватый кролик. Для того чтобы отличить его от мяса других домашних животных, у кролика оставляли лапку – из освежеванной тушки торчала мохнатая заячья нога. То есть лапка. Выглядело это ужасно.
«Вам лапку оставить?» – спрашивала продавщица, и Ася в ужасе кричала: «Нет, нет, вы что!» И лапку отрубали.
…Проявляя тем самым запоздалый гуманизм.
Черемушкинский рынок был мне памятен еще и по другой причине – когда-то, в день нашей свадьбы, я поехал сюда из своих Филей, чтобы купить цветы. Я тогда считал почему-то (или мама сказала), что здесь самые лучшие цветы в Москве. Рано утром я встал, надел свадебный костюм, мама поправила на мне галстук, и в таком виде я сел на 130-й автобус и поехал.
Было рано, часов девять утра, и очень тесно, несмотря на субботу, люди смотрели на меня с плохо скрытым удивлением, а некоторые с улыбкой. Потом я вышел из 130-го автобуса и вошел под эту огромную конструктивистскую крышу – под крышей носились гулкие голоса продавцов, пахло одновременно и цветами, и зеленью, и сырым мясом, и специями, я навсегда запомнил этот момент.
Розы я выбрал белые, хотя Ася говорила, что на самом деле они были кремовые.
Как я их довез до Ждановской на метро в целости и сохранности, до сих пор загадка. Потом мы с ними (с розами) поехали в ЗАГС на такси. Ася была в бледно-розовом платье и держала эти цветы у лица всю дорогу.
…Короче, собираясь в тот день на Черемушкинский рынок, я вдруг вспомнил, что у меня же нет подходящей посуды. В круглой кастрюле тушить целого кролика будет неудобно, а наша старая утятница давно подгорела, и ее пришлось выкинуть.
Но в последнее время там, на рынке, появились такие как бы магазинчики, по всему периметру огромного стеклянного ангара – скобяные товары, хозяйственный – со швабрами, пластмассовыми ведрами и стиральными порошками, с электрическими фонариками и дешевыми радиоприемниками, ну и так далее.
Может, и утятница найдется, решил я и поехал.
Впервые на московский колхозный рынок (конкретно на Московорецкий, возле станции метро «Каховская») я попал благодаря Толе Волкову. В начале восьмидесятых московские молодые матери передавали друг другу его телефон, как благую весть и драгоценное послание. И он приезжал за скромные пятнадцать рублей (потом двадцать пять), что, впрочем, по тем временам были большие деньги. Толя тогда работал на скорой помощи педиатром, и главное, что он умел: успокоить мать, готовую уже сойти с ума от кашля, поноса, сыпи, красноты на коже, странных движений при ползании и неправильной по мнению матери постановки головы.
Он все объяснял, как оно там устроено, приводил кучу аргументов, выписывал кучу ненужных рекомендаций, говорил при этом густым бархатным голосом и сам был необыкновенно красив и статен: огненный взгляд, темная борода, яркие черты лица, волшебная по убедительности речь, – словом, зачарованная и околдованная, молодая мать слушала его с ребенком на коленях и, так же как и ребенок, уносилась куда-то далеко в звуках бархатистого баритона, и слегка даже как бы засыпала, но потом резко вздрагивала – и уже была как новенькая.
Бывал Толя и у нас не один раз (проблем с детьми было много), и в какой-то из приездов он написал на бумажке очередную рекомендацию: на рынке (он подчеркнул это слово два раза) покупать репу, свеклу, сельдерей, варить, протирать и размешивать, и это сложное пюре – давать ребенку с ложечки.
Ася вообще не понимала, где в Москве брать такую вещь, как рыночная репа («Ну, это где-то под Москвой, у людей надо спрашивать», – задумчиво говорила она), но, бинго, репа все же нашлась – именно там, среди картофельных рядов на рынке, она лежала скромно, такая желтенькая и чистенькая, рядом с горой грязной картошки. И я был готов отдать за нее любые деньги, но стоила она, кстати, довольно скромно…
Репа, свекла и еще что-то такое же прямо с грядки – были сварены и бережно протерты сквозь марлю, превращены в волшебное пюре, потом все это помещалось прямо в рот с серебряной ложечки и было немедленно выплюнуто обратно в лицо дающему, поскольку есть его было невозможно, но постепенно, добавляя чудодейственную смесь в каши и паштеты, Ася добилась своего, и репа со свеклой пошли внутрь, сопровождаемые, правда, чудовищным диатезом.
Толя Волков впоследствии сделал гигантскую карьеру, введя в обиход московских дам «анализ крови на непереносимость продуктов», в результате которого в особой клинике тебе давали рекомендации, что есть, а что не есть: баранину можно, говядину нельзя, ну и так далее, белый сыр можно, желтый нельзя, сельдерей можно, репу нельзя. Это было дико модно в девяностые годы. Нет, он не создал «империю», но маленькое царство все-таки создал, и московские дамы, желающие похудеть, длинной вереницей пошли к нему на поклон, в его сеть особых клиник, а начиналось все по большому счету с младенцев, припадочных мамочек и диатеза.
…Этот диатез у маленького Мити я, конечно, до сих пор вспоминаю с некоторым содроганием, хотя ему, между прочим, уже тридцать семь лет, и он солидный мужчина. Как стригли ногти до корней, и как он все равно этими корнями расцарапывал себе щеки до крови, как орал ночью, тревожился, мучился и изводил свою мать.
Тут был, конечно, один вопрос: не репа ли со свеклой с Москворецкого рынка были тому причиной, или все же Ася переела цитрусовых во время беременности? Но ответа на него я не знал.
Словом, рынок в моей жизни значил многое, в особенности Черемушкинский.
Собираясь, наконец, туда и пытаясь срочно отыскать в шкафу приличные брюки (зачем мне на рынке приличные брюки?), я вспомнил еще один эпизод, связанный с рынком: как я пытался приготовить рыбу-фиш. Я напечатал рассказ Шеймовича и к нему присовокупил рецепт – и вот, глядя на этот злосчастный рецепт, ради которого пришлось сокращать в «Огоньке» настоящую большую литературу, я решил, что с паршивой овцы хоть шерсти клок, и я попробую. До этого я готовил только чашушули, блюдо со смешным названием, грузинская телятина в помидорном соусе.
Тогда на Черемушкинском рынке я купил сазана, поскольку покупать щуку боялся из-за обилия костей. «Вам рыбу порезать?» – деловито спросила меня моложавая дама-продавец, и я солидно кивнул. Это была моя первая ошибка, рыбу-фиш готовят в шкуре. Ну, типа шкуру снимают особым образом целиком, рыбу проворачивают, и засовывают все обратно. Бедного сазана, которого достали из мутной воды, и он еще немного при этом бил хвостом, тут же разрезали и очистили, и я поехал домой перечитывать рецепт. Ошибку обнаружил сразу, но деваться было некуда – я провернул рыбу в мясорубке, смешал ее с луком, с мокрым белым батоном, который забыл сильно отжать, все это густо поперчил, добавил сахара (так было в рецепте!) и налепил котлеток. Потом начал тушить их на сковородке.
Весь этот ужас, никто в доме, кроме меня самого, есть не стал.
…Итак, надев парадные штаны, я вышел из дома.
Стоял март, мокрая московская весна.
Я вышел из автобуса уже почти в полной темноте. В марте день кончается рано.
Звенел трамвай, мигали огоньки машин. Зимний воздух ложится в Москве на землю плотно, как непроницаемый купол. И ты в этом куполе живешь. В весеннем воздухе все не так, он сквозной, весь в мелких дырочках. И оттуда, из дырочек, тянет каким-то тревожным сквозняком.
Кролика я нашел быстро. «Вам побольше, поменьше?» – спросила тетя в белом фартуке с кровавыми пятнышками. И хотя все они были примерно одинаковые, я сказал: «поменьше». Размер утятницы я себе еще не представлял и сказал так на всякий случай.
Быстро нашлась и посудная лавка. Среди разнообразных чайников и кастрюль я разглядел что-то продолговатое и попросил показать. Да, это была она. Металлическая вытянутая кастрюля.
– Это утятница? – спросил я осторожно.
– Ну можно и так сказать, – задумчиво ответила продавщица. – Это, знаете… по конверсии наш завод в Саратове делает, – гордо добавила она. – Тут сверхпрочный, сверхлегкий сплав. Берите, не пожалеете.
Поскольку изделие было практически оборонным, то и стоило недешево. Но я подумал и взял.
На обратном пути я вспоминал, когда в последний раз сталкивался с изделиями оборонной промышленности, изготовленными «по конверсии».
А, ну да. Точно.
Мы ехали в поезде, возвращаясь в Москву из Нижнего Новгорода, и вдруг по вагонам прошли какие-то симпатичные люди, рассовывая всюду агитационные листовки.
– Это что у вас? – недовольно сказала Ася, опасаясь провокаций.
– Знаете, – весело сказали эти симпатичные люди, – это у нас завод в Дзержинске делает по конверсии. Ну, пушки-самолеты мы делать практически перестали, вы же понимаете, но вот современные технологии приходят на помощь людям.
– А как же это они приходят? – заинтересовалась Ася.
– А вот так и приходят! – гордо ответили симпатичные люди. – Перед вами, девушка, нагревательный элемент. Вы, наверное, сталкивались в жизни с такой ситуацией, когда в квартире или на даче очень холодно, а электронагревательный прибор, ну, например, калорифер – он ведь очень дорогой в обслуживании, вы же в курсе, наверное? Очень много сгорает электричества, потом счет не оплатишь.
– В курсе, – сказала Ася. – А вы мне объясните, пожалуйста, как это работает?
– А это такая волшебная чудо-грелка. Нагреваете ее, предположим, в кастрюльке, и она держит температуру – сорок восемь часов! Представляете себе? Вы ее и в постель ребенку можете положить или на какую-то часть тела.
В общем, Ася сказала, что дети часто ходят сопливые, в квартире холодно и чудо-грелка ей не помешает.
…Утром мы поставили грелку кипятиться (все точно по инструкции), и, счастливые, разошлись по своим работам. Возвращаясь вечером домой, я обнаружил в подъезде какой-то специфический запах. Открыв дверь в квартиру, уже в полной тревоге, я обнаружил, что кто-то забыл выключить кастрюльку (наверное, я). Нагревательный элемент лопнул, и весь подъезд стал объектом химической атаки. Я не шучу. Это был завод в Дзержинске, по всей видимости, производивший именно химическое оружие. Я потом о нем много читал в литературе. Мой сосед Витя вышел на лестничную площадку и, картинно зажав рукой нос, громко сказал:
– Чего за запах-то такой? Ужас…
– Извини, Вить, это у нас. Сейчас все пройдет, я все сделаю, – торопливо ответил я.
– Сами-то не умрите там, – ответил Витя сурово.
Я распахнул все окна и решил больше никогда не пользоваться товарами, произведенными по конверсии.
…Но у меня была цель – приготовить Асе кролика в белом вине.
Я придирчиво осмотрел тушку кролика и сунул его в холодильник. Потом развернул газету, в которую было завернуто оборонное изделие, и осторожно открыл крышку утятницы. Постучал по боку ложкой. Звук меня не совсем устроил, он был какой-то глуховатый. Главное, что меня смущало – утятница была слишком легкая. Я вынул из корпуса какую-то бумажку с текстом, и бумажку выкинул в мусорное ведро. Затем слегка ополоснул новую посуду (я знал, что так надо) и быстро пошел в магазин за морковью, белым вином и мукой (муки в доме не было).
Когда все продукты собрались в единый кулак, я, подавляя в себе некоторый ужас, приступил к главному.
…Перед этим, правда, я решил немного посмотреть в окно – что там вообще, за ним, за окном?
(Недавно, кстати, я сидел в «Дежурной рюмочной» и увидел такой стих, нарисованный на грязном стекле черным фломастером:
Москва горела в этот час зловещими огнями, сырой вечер подступал к окну, гудела электричка, шумел поезд метро, из темноты на меня глядел огромный город и темное небо над ним, – там, где-то очень далеко, была Армения, по которой гуляла Ася.
В Армении я до этого момента (то есть до момента приготовления кролика) никогда не был и представлял ее смутно. Какие-то горы. Какие-то городские фонтаны, которые я видел на картинках. Девушки… Озеро Севан. Античные развалины.
Я ощутил острую тоску. Всегда, когда Ася уезжает слишком далеко, я чувствую себя сиротой. Этот горький московский вечер, черт бы его побрал, ядовито пробирался в мои мозги. Но сейчас меня спасет кролик. Он станет моим проводником в мир добрых и светлых чувств.
…Хлопнула входная дверь. Пришел сын Митя. (Мы тогда еще жили вместе с детьми.)
– Мить! – позвал я его на кухню. – А я решил маме кролика потушить! В белом вине.
– Ух ты! – вежливо сказал Митя. – Какой ты молодец, пап!
(Уже тогда Митя отличался невероятной деликатностью.)
– Да, я молодец, – подтвердил я. – Хочешь, покажу тебе кролика?
– Живого? То есть это… сырого? – ужаснулся Митя. – Ой, нет! Лучше уж готового.
– Ладно, – снисходительно сказал я. – А вообще тебя надо чем-нибудь покормить?
– Пап, – деловито сказал Митя, – я сейчас переоденусь и уйду. Приду очень поздно, ты ложись спать, не жди меня. Когда это будет, я не знаю. В смысле, когда я приду.
– Хорошо, – сухо ответил я. – А Саша?
– Что Саша?
– Ну… когда придет Саша?
– Пап, – уже раздражаясь немного, сказал Митя, – ну откуда я знаю, когда придет Саша?
– Ладно, – сказал я. Оттягивать момент было дальше невозможно. – Я пошел готовить кролика.
Митя хмыкнул и ушел к себе.
(Саша не пришел в тот вечер почему-то вообще, где он был, я не помню.)
Итак, я достал кролика из холодильника и тщательно обмыл его под струей холодной воды. Положил на самую большую тарелку, чтобы еще раз тщательно осмотреть.
Затем поставил утятницу на плиту и начал снова читать рецепт. Так, тушим, добавляем морковь, потом сливаем жидкость в кастрюльку. Ну, все просто.
Я взял нашу маленькую невзрачную кастрюльку и поставил рядом с гордой утятницей.
Теперь у меня было две посуды. Два, так сказать, орудия производства.
Кролик, конечно, целиком в утятницу не влезал, пришлось его делить на две части, что тоже заняло какое-то время.
Потом я открыл вино, немного отхлебнул из бутылки (стало немного полегче на душе) и налил строго сто пятьдесят грамм в отдельный стакан, по рецепту.
«Папа во время войны вместе с Гришей Куниным разводил кроликов в Марьиной Роще. Но это же они делали от голода», – не к месту подумал я. И отогнал от себя посторонние воспоминания.
…Все вроде шло по плану. Белое вино нужно было вливать немного позже, я быстро почистил морковь и нарезал ее крупными дольками.
«И вот она приезжает, – опять не к месту подумал я, – а на столе белая скатерть, и кролик в утятнице. “Ой, что это?” – спрашивает Ася».
Вдруг я понял, что сильно перевозбужден.
Отпив еще немного белого вина прямо из бутылки, я открыл крышку и понюхал кролика, который активно булькал.
Пахло, в общем-то, неплохо.
Даже хорошо.
«Ну ладно, – подумал я. – Все идет по плану. Теперь соус».
Я взял чайник и налил в утятницу немного обычной воды, чтобы соуса стало больше. Кухня постепенно наполнялась волшебным запахом.
Потом я взял кастрюльку, отлил половником туда немного жидкости из утятницы и торжественно поставил на плиту. Вообще всю эту последовательность я себе совершенно не представлял и действовал совершенно наугад.
Кролика я поставил тушиться на самый маленький огонь и потом, внимательно вглядевшись в консистенцию соуса, пошел за мукой, переложил ее в обычный стакан, и осторожно стал отсыпать в кастрюльку. Достал серебряную ложку, стал помешивать. Соус постепенно загустевал.
Когда я искал рецепт в «Книге о вкусной и здоровой пище», из нее стали вдруг вываливаться какие-то старые бумажки. Это были рецепты, записанные еще Асиной мамой или ею самой – оладьи, рыбные котлеты, драники, в общем, я не помню, что именно. Их было много. Два десятка бумажек разного формата, исписанных густо, некоторые уже пожелтели от времени.
В «Книге о вкусной и здоровой пище» таких рецептов, конечно, не было. Это были
Никакого кролика в белом вине там, конечно, отродясь не бывало, среди этих рецептов.
Раньше я бы никогда не решился готовить еду – ведь в советские годы это было совершенно особое искусство. Готовили на маргарине, поскольку масло было дорогое и в дефиците, сосиски надрезали так, чтобы они по краям выглядели красиво, и жарили их до хрустящей корочки, умудрялись из водки и яиц делать ликер «Адвокат», картофельные очистки перетирали в драники. Дурацкую советскую карамель варили и в нее вставляли кукурузные палочки, получалось «пирожное-колбаса». Ну и так далее.
А тут я со своим грубым дилетантским подходом.
Но кролик почти уже приготовился. И соус тоже.
Вдруг хлопнула дверь, и на пороге кухни вновь внезапно появился Митя. Я и не заметил, как пролетело время. Дело двигалось к полночи уже.
– Ну как успехи? – спросил он.
– А ты чего так рано?
Митя пожал плечами. Вид у него был довольный, и я не стал углубляться.
– Слушай, – сказал я, – можно я тебе дам соус попробовать? Мне важно понять, он не слишком густой?
– Давай! – радостно сказал Митя. – Я и кролика могу кусочек попробовать!
Митя приходил в те времена домой то в три, то в четыре утра. Вел, так сказать, интенсивную клубную жизнь.
– Мить, а что вы там делаете? – иногда спрашивал я его.
– Пап… – с улыбкой отвечал он. – Ну а ты как думаешь? Мы танцуем!
Заснуть до его возвращения я часто не мог. Ходил, думал, тревожился – звонить, не звонить? Мобильные телефоны уже были. Но Митя мог не ответить, и тогда становилось еще хуже. Лучше уж не звонить.
Как сказала одна моя знакомая: «Я поняла, в вашей семье еврейская мама – это ты». Это не совсем так, конечно. Но мы посмеялись.
– Ну ладно, – сказал я. – Раз ты пришел, иди давай переоденься, и начнем пробовать.
В бутылке еще оставалось много. Я для кролика купил грузинское и понимал, что к завтрашнему столу оно не очень подходит. «Завтра я куплю хорошее белое вино, – подумал я. – И красное, кстати, тоже куплю. И помидоры. И водку. И шпроты надо не забыть».
Пришел Митя, мы с ним выпили по бокалу белого и начали пробовать соус. Я торжественно налил ему в пиалу, отщипнул кусок кролика и стал внимательно следить за выражением его лица.
– Пап! – сказал Митя. – Очень вкусно! Ты молодец!
– Ну хорошо, – задумчиво сказал я. – Я тоже попробую.
…Я, правда, уже напробовался к тому времени. Но для порядка тоже налил себе маленькую плошку соуса и съел.
– Да, вкусно, – сказал Митя. – Но немного необычно.
– Необычно?
– Ну да… – сказал Митя. – Я что-то устал. Пойду. Пап, ты молодец! Достойно встречаешь маму.
И Митя тихо вышел из кухни.
Вот этот момент я помню очень хорошо – мне удалось, по буддийской методике, «пронаблюдать наблюдающего»: то есть я подумал, глядя на себя как бы со стороны, что вот я стою тут на кухне, тушу кролика в белом вине, дети выросли, ну то есть они почти выросли, осталось совсем немного ждать, пока вырастут совсем, Ася гуляет с подругой в Армении, что не вызывает во мне никакой ревности (хотя обычно я ревную, когда она уезжает), армянские мужчины вряд ли вызовут ее ответное чувство, я спокоен, я абсолютно спокоен, наша жизнь плавно и неспешно перетекла экватор, и мы движемся в правильном направлении. Можно, конечно, сказать, что страна у нас не очень устойчивая, но когда же она была устойчивой? – а главное, что вот сейчас, именно вот в эту минуту я испытываю чувство какой-то нежной ясности, чувство полноты, покоя, и…
В кухню быстрым тревожным шагом вошел Митя.
– Пап! – сказал он. – А ты не ощущаешь во рту какой-то странный металлический привкус?
– Нет.
– А я ощущаю.
И в этот момент я вдруг понял, что все мое небо (со знаком ё), весь рот, все десны, все зубы, весь я – забиты этим привкусом, этим самолетным алюминием, или артиллерийским сплавом для снарядов, в общем, чем-то явно чуждым человеческой природе. Язык вообще-то довольно сильно распух.
Я быстро полез в мусорное ведро.
Там я нашел, среди остатков своей божественной кулинарии, мокрую и мятую бумажку из продолговатой кастрюли, на которой, помимо наименования изделия и названия завода-производителя, было написано крупными буквами:
«ВНИМАНИЕ! ПЕРЕД УПОТРЕБЛЕНИЕМ ТЩАТЕЛЬНО ПРОМЫТЬ ТЕПЛОЙ ВОДОЙ С МЫЛОМ! ДВА РАЗА! НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ КИПЯТИТЬ КИСЛЫЕ И СПИРТОСОДЕРЖАЩИЕ ПРОДУКТЫ!»
Я прочитал все это Мите, дрожащим голосом, но он совершенно не испугался.
– Да ладно, папа! – со смехом сказал он. – Если б там был яд, мы бы уже давно умерли. Это не яд. Просто есть вам
И спокойно пошел спать.
Я долго думал, что означает это «тем более», но решил значения не придавать.
Однако мне – в отличие от Мити – не спалось.
Я срочно решил переставить и утятницу с кроликом, и кастрюльку с соусом в кладовку и открыть там окно. Что с ними еще можно сделать, я не понимал.
Затем сел и стал думать.
«А если мы отравились? – думал я. – Звонить ли в скорую сейчас или потом? А может, нужно все же подождать до утра? А вдруг мы утром уже не проснемся?»
Меня немного трясло – я вспомнил все те случаи, когда я вот так, в панике и отчаянии, долго не мог заснуть, прислушиваясь к своему организму. Случаев таких было много. Все и не упомнишь. Некоторые были связаны с детскими болезнями, симптомы которых были очевидны, а причины – не совсем. Ну или с моими обычными страхами. Например, в Ленинграде я однажды купил банку тушенки, и мы приготовили ее с макаронами. При открывании банка как-то нехорошо хлопнула и слегка зашипела. По народному преданию это означало, что тушенку есть нельзя, однако Ася этим пренебрегла, хотела накормить скорей детей и меня, поэтому мы все съели, а в поезде, почувствовав распирающие газы в животе, я до самого утра не смог сомкнуть глаз. Или вот, например, когда у Саши в Юрмале сильно болела голова, это была всего лишь сильная простуда, температура, а я решил, что он купался в море и подхватил инфекционный менингит. Тогда я тоже не спал.
…Я выходил в коридор поезда, тогда, возвращаясь из Ленинграда, и смотрел на звезды, надеясь увидеть там хороший знак – что все мы останемся жить.
И мы остались жить.
Я еще долго метался с этими кастрюльками по квартире, не зная, как с ними поступить. Сначала поставил их на балкон, но подумал, что он слишком близко от Митиной комнаты и вообще соседи тоже могут почувствовать этот запах. Потом выставил на лестничную клетку, но и оттуда быстро их забрал.
Я пошел в ванную, прополоскал рот и посмотрел на себя в зеркало.
Металлический привкус во рту все никак не проходил.
«А если я вынесу всю эту химию на помойку? – вдруг подумал я. – Но сейчас уже час ночи, все это будет выглядеть довольно подозрительно. К тому же там, возле помойки, тоже живут люди, простые москвичи».
Тем не менее другого выхода не было. Погрузив и утятницу, и кастрюльку в большой полиэтиленовый пакет, я оделся и уже во втором часу вышел из дому.
Охранник в подъезде давно спал.
На небе стояла круглая полная луна и с интересом разглядывала меня. Дойдя до помойки, я тоже начал ее разглядывать. Давешние мысли о золотистом времени нашей жизни, об особом значении кролика в белом вине показались мне теперь смешными и жалкими.
«Ну ладно, – подумал я. – Такая судьба. Все-таки есть же и что-то хорошее. Иногда».
Я вдруг вспомнил, не помню уж почему, еще один случай, связанный с Сашей, который сегодня вечером, к счастью, не пришел. Как я забирал его с Асей из роддома. Роддом был у черта на куличках, стояла страшная жара, и почему-то никого, кроме меня, встречать Асю не назначили. Я взял машину и подогнал ее прямо к выходу. Все у меня с собой было: цветы были, три рубля медсестре были, деньги на такси были, но Ася все не выходила и не выходила. Я страшно нервничал, водитель шипел, что так не договаривались. А когда наконец Ася вышла в приемный покой, я взял у нее ребенка, заглянул внутрь конверта и открыл двери роддома – машины перед крыльцом уже не было. Водитель уехал.
«Вот сволочь, – устало подумал я. – Бывают же такие».
Ася без сил села на лавочку с конвертом голубого цвета.
«Ну что же ты стоишь? – печально сказала она. – Иди лови другую машину».
Я пошел и поймал.
Сейчас я часто думаю о том, что в последние месяцы нашей жизни, месяцы войны, все мои воспоминания вдруг становятся какими-то слабыми. Ну как если бы это была фотография, и она стала выцветать, или какой-то рисунок на стене, и он стал рушиться, исчезать. Собственно, я и пишу потому – чтобы как-то задержать, замедлить этот процесс.
…Утром я проснулся уже с готовым планом действий. За оставшиеся до возвращения Аси несколько часов я впервые в жизни приготовил манты из баранины, салат из помидоров, салат из редьки, купил селедку по-исландски, водки и вина.
Шпроты решил не брать.
Ася все-таки поцеловала меня. В губы.
От Балу остались, собственно, лишь три вещи: миски для воды и еды и лежанка. Все любимые игрушки, поводок, лекарства – все это мы выкинули, ну, так сказать, в состоянии аффекта.
Вот.
…Мы переехали на новую квартиру, и как-то вдруг быстро выяснилось, что гулять с собакой в буквальном смысле негде. То есть вообще. Всюду институты Российской академии наук, асфальт, люди, ноги, Никулинский районный суд, адвокаты, работники коммунального хозяйства, ни пописаешь, ни покакаешь.
Когда Балу появился, а это было на предыдущей квартире, я совершенно не задумывался об этой проблеме. Мы бодро выбегали в широченный двор, легко взлетали на куцые клумбы, установленные для красоты на таких каменных круглых подставках (сейчас узнал, они называются сложным словом «габионы»), смело бродили по всякой траве. Балу легко доносил свой груз до железной калитки, никогда не отправляя надобностей на
…Здесь же, на Профсоюзной, был совсем другой коленкор.
Пес постарел, видел плохо, пережив операцию на ухо, слышал тоже плохо, ходил уже не так резво, а главное – никак не мог разобраться, где можно, а где нельзя.
Для того чтобы попасть не то что на «чужую», но хотя бы на нейтральную полоску земли (возле самих подъездов у нас все было засажено цветами, как на ВДНХ), нам нужно было быстро-быстро спуститься по высоченной железной лестнице, которую и человек-то преодолевал с трудом. А Балу поначалу просто сваливался с нее кубарем, ударяясь всеми ребрами, так что даже смотреть на него было больно.
Там, внизу, была узкая асфальтовая дорожка, по которой бесконечно ходили разные люди, в основном адвокаты, приставы, прокуроры, свидетели, истцы и потерпевшие – они орали в мобильный телефон про номера статей УК («Сто двенадцатая часть вторая! Да, вторая!») и про следственные действия («А тогда выписывай постановление о временном аресте имущества!»), какать и писать под ноги этим людям тоже было довольно нехорошо, да и как-то страшно.
Балу забирался в сложно устроенный куст на крошечной полоске между этой «дорогой скорби» и глухой бетонной стеной Института Дальнего Востока, запутываясь в колючих ветках и запутывая поводок, и я с трудом выволакивал его оттуда.
Впрочем, через месяц пес привык, а я стал водить его куда-нибудь подальше, постепенно, шаг за шагом изучая наш новый район.
Как-то раз мы с ним шли по тропинке, протоптанной в траве, мимо заброшенных гаражей. Вдруг Балу напрягся, слегка зарычал и встал как вкопанный.
Я начал озираться.
Местные дагестанцы, которые держали тут самопальный шиномонтаж, перекинули свой провод на фонарный столб, он безыскусно и откровенно шел прямо по веткам деревьев над нашей головой (и как потом обнаружилось, во время дождей слегка искрил), но вряд ли Балу могло это заинтересовать… Огромная кошачья семья, давно получившая гражданство тут, в подвале пятиэтажки, вышла на улицу погреться и подставляла все свои животы солнцу, но мой пес всегда решительно обходил кошек стороной (хотя, впрочем, бывали и исключения).
Вороны, прыгающие по траве в поисках объедков и иногда летавшие мимо нас со злобной целью клюнуть Балу в макушку, тоже куда-то подевались. Подул странный сильный ветер и сразу стих.
– Старик, ты что? – спросил я его.
Балу стоял на месте и немного дрожал.
Наконец, я огляделся получше и все понял.
Человек лежал на земле между грудой мусора и кучей веток – лежал тихо и, повернувшись на бок, не подавал никаких признаков жизни.
Одет он был в обычную старую рубашку и брюки. На ногах имелись штиблеты. Присмотревшись к нему и даже подойдя чуть ближе, я окончательно убедился, что незнакомец просто спит. И что нам с Балу не нужно его будить.
Не приходя в сознание, гражданин отогнал от лица муху и перевернулся на другой бок.
– Ну че, пойдем, что ли? – осторожно спросил я. – Или как?
Балу продолжал стоять и упираться, глядя куда-то вбок.
Что-то и мне мешало уйти из этого места. Справа перед нами тянулась серая кирпичная пятиэтажка – все подъезды были с другой стороны дома, где двор и показательная детская площадка, а с этой, непарадной стороны было что-то вроде пустыря с гаражами, с вытоптанной среди травы тропинкой, ничейное место, ничейное настолько, что жильцы могли сюда выбросить что-то из открытого окна или форточки: пустую пачку сигарет, рваный целлофановый пакет или недоеденный кусок арбуза, а то и пустую бутылку; под водосточной трубой стояли старые эмалированные железные миски, с какой-то жижей, состоявшей, видимо, из хлеба и дождевой воды, – старушки кормили здесь подвальных кошек; висела на стволе грубо сколоченная кормушка для птиц, используемая зимой, в траве всегда в большом количестве валялись пустые банки из-под пива или кока-колы, опорожненные чекушки и прочие следы ночных пиров и торжеств (например, пустые блестящие пакеты из-под семечек и чипсов); мы с Балу на них постоянно натыкались, и я силком тащил его за поводок от этой гадости…
И вдруг, в это тихое мгновение, я вспомнил, что такие вот клочки пустой, дикой городской земли – именно они особенно привлекали меня в детстве. Я тогда останавливался и внимательно анализировал воздух этих мест. Где трава растет сама по себе и где по-настоящему пахнет землей.
Только здесь и мог спокойно заснуть этот богатырь земли русской, этот таинственный незнакомец, который сладко прикорнул на задах гаражей, буквально возле кошачьих выводков и чьих-то торопящихся ног.
Здесь, как маленький принц, он обрел свою планету.
Нет, я не испытывал к нему никакой брезгливости, больше того, я его хорошо понимал. Среди сентябрьской листвы, на холодной уже московской земле, в этом укромном месте
Это была та самая внутренняя Москва, которую я всегда старался постичь, ну, не умом, а как-то иначе. Это была волшебная для меня, хоть порой и грязноватая пустота…
Этого нет в настоящей природе – там горизонт указывает направление, и нужно идти с самого начала и до самого конца. Город же весь состоит из этих потайных карманов, как бы вшитых у него за подкладкой.
Между тем человек этот, лежавший между двух гаражей, долго не выходил у меня из головы. Кто он и что он, выгнали ли его из своей квартиры или сам он гордо покинул ее под проклятия чад и домочадцев, долго ли он так проживет, ночуя на земле? Обо всем этом я успевал подумать, когда мы опять и опять шли с Балу через то же самое место.
А буквально в двух шагах от нашего дома, во дворе физико-технического института Российской академии наук, жили, или, как бы это лучше сказать,
Костерок им кто-то, явно облеченный властью, разрешал разводить в любое время дня и ночи возле служебной же помойки. Проходя вместе с Балу мимо ворот института, я иногда даже заглядывал внутрь, привлеченный пьяной разноголосицей и каким-то съестным запахом. Что уж они там жарили на костре, не знаю, может быть, объедки, найденные на помойке, может быть, черствый хлеб, а может быть, и еще что-то… Голубей?
По крайней мере, на Балу они поглядывали с явной неприязнью, а порой и как-то плотоядно, и я инстинктивно вел его ближе к себе.
Надо сказать, что Балу, будучи собакой с врожденными благородными чертами – преданностью, нежностью, искренним весельем и любовью к людям, его окружавшим, – не был в прямом смысле этого слова собачьим интеллигентом. То есть он был, конечно, интеллигентом природным, но, как бы это сказать, не вышколенным, не обученным (не образованщиной, как сказал бы писатель Солженицын, мир его праху), то есть мог вполне сорваться и куда-то поскакать, и я по привычке водил его на длинном поводке, отпуская при этом метров примерно на пять.
Так вот, эту самую «банду четырех» Балу недолюбливал.
Вероятно, он чувствовал исходящий от них запах – суровой и опасной дворовой жизни, помойки и спиртосодержащих веществ, ну и, может быть, запах всего того, что доводилось им жарить на костре во дворе института.
…Кстати, о спиртосодержащих.
Однажды зимой я встретил «банду четырех» в аптеке возле Профсоюзной. Они вошли в храм здоровья, как всегда, плотной шеренгой, буквально все вместе, чуть ли не держась за руки, и встали возле двери, тревожно поглядывая в сторону продавца. Наконец «главный» (я хотел придумать ему какое-то имя, но ничего, кроме Коляна, в голову не приходило) решительно сделал шаг вперед и громко попросил настойку боярышника – четыре флакона.
Я заметил, что Колян одет в чрезвычайно модную ярко-рыжую дубленку с цветной вышивкой (рукава, правда, были ему сильно коротки) и какие-то странные розовые бархатные штаны, а на ногах у него довольно крепкие, хоть и поношенные замшевые ботинки.
«Какой же богатый город Москва! – восхищенно подумал я тогда. – Какие вещи люди выбрасывают!»
В походке, движениях, да и вообще в общей стати Коляна, а он, конечно, тоже меня запомнил и не то чтобы кланялся при встрече, но как-то приметно щурился – было странное сочетание огромной внутренней силы и какого-то уже очевидного полураспада.
Он немного косо ставил ноги при ходьбе, нервно растопыривал руки, когда говорил со своими товарищами из «банды четырех», ну и так далее. Было видно, что Колян в прошлой жизни пережил какой-то «удар» и теперь преодолевает его последствия.
Их блаженные посиделки в институте у костерка продолжались несколько лет, но потом «банда четырех» стала искать работу: вероятно, и на них сказался общий экономический кризис. Например, они устроились на шиномонтаж ухаживать за газоном и кустами, а дагестанцы беззлобно на них покрикивали.
Потом все они вдруг разом исчезли.
Я гадал: возможно, «банда четырех» просто переместилась в какой-то соседний двор? А может, их куда-то увезли, так сказать, «устроили»? Но куда?
Гулять с Балу было затруднительно главным образом из-за научных институтов. Они тут были везде.
Из одного нашего окна, например, виднелось двухэтажное здание архива Академии наук, похожее на склад с боеприпасами (окна в архиве по ГОСТу должны быть узкими, как бойницы в крепости, а сам он представлял собой два уродливых серых бетонных куба, как бы вставленных один в другой). Из другого окна – узкое, как кишка, и покрытое тошнотворной зеленой плиткой здание Института Дальнего Востока (архитектору он представлялся, наверное, океанским кораблем, но общую унылость это не компенсировало). Ну а чуть дальше виднелся институт Океанологии имени А. П. Ширшова. Тоже вполне себе монстр, но с претензией на шедевр.
Ну и упомянутый уже ФТИАН, чуть слева от океанологов. Все это вместе соединялось в глубокое каменное ущелье, миновать которое было никак невозможно. Ущелье почему-то никто не чистил от снега и льда. Если зады пятиэтажек казались мне дикими, но прекрасными, то зады институтов были другими: унылыми и неприятными.
Правда, никаких ученых в этом самом ФТИАНе, видимо, давно уже не было, на верхних этажах даже вроде кто-то жил, судя по дешевым занавескам и разномастным светильникам, зажигавшимся в темное время суток, ну а первые этажи занимали разные «коммерческие структуры», как их называют в России, то есть фирмочки и оптовые магазинчики, самый крупный из них торговал кондиционерами и обогревателями, и во время жуткого московского холода или жуткой жары, а и то и другое периодически случалось, к железным дверям на задах ФТИАНа сразу начинали подъезжать грузовики и газели. А что там было на средних этажах – я даже не знаю. Смотреть на Физико-технический институт было больно – если другие институты являлись замкнутыми, закрытыми, так сказать, объектами, «вещью в себе и для себя», то этот монстр очевидно разлагался, от него отваливались куски фурнитуры и прежней гордой отделки, на крыше ржавела не используемая никогда конструкция из световых панелей – лишь трепыхавшиеся в летнее время занавески, которые стремились прочь из окон, придавали институту хоть какой-то человеческий вид.
Вообще, как я понял из архитектурного справочника-путеводителя «Москва. Архитектура советского модернизма», которую написал один мой знакомый, всю эту безумную красоту должен был замыкать еще один, четвертый академический институт – но ушлые ученые подсуетились и вместо института построили себе жилой дом.
Теперь мы тут, собственно, и жили, в этом доме.
Я даже придумал свою историю про медленно разлагающийся ФТИАН – ведь когда в 1986 году Горбачев вернул из ссылки Андрея Дмитриевича Сахарова, ему сразу же предоставили «рабочее место», то есть дали маленький кабинет в каком-то институте. К бомбе его не допускали, и он самостоятельно пытался заниматься «теорией струн» и прочими малопонятными обывателю вещами. И вот, выходя с Балу по утрам на прогулку, я почему-то представлял себе Андрея Дмитриевича Сахарова, который скромно, на метро, никем не узнанный, ездил сюда на работу в 1987–1988 годах. Ездил, может быть, не так уж часто, раз в неделю, в руках нес портфельчик, а в портфельчике, помимо бумаг, лежали заботливо приготовленные Еленой Георгиевной бутерброды.
Я даже как-то сказал Асе:
– Знаешь, а возможно, тут был кабинет Сахарова.
– Не говори ерунду, – просто ответила она.
Впрочем, вполне возможно, что только нам с Балу эти институты казались такими некрасивыми. В том же самом справочнике «Москва. Архитектура советского модернизма» об институте океанологии имени Ширшова, например, было сказано:
…Величественная лестница, ведущая от тротуара к входу в институт, уже создает пафос, а верхняя часть здания и вовсе похожа на замок. Исторические ассоциации выражены еще очень сдержанно – самой формой каре и вертикальной разделкой фасадов с намеком на зубчатое завершение, но в них уже чувствуется приближение постмодернизма.
На другой стороне Нахимовского проспекта находился знаменитый ИНИОН – научная библиотека, в которой хранились книги и рефераты, недоступные простым смертным, здесь когда-то занимался сам Егор Гайдар, читая на английском языке книги зарубежных экономистов. Тут же рядом с библиотекой стоял ЦЭМИ – экономико-математический институт, в котором в разные годы работали такие гиганты мысли, как Петраков, Канторович и Каценеленбоген, воспитавшие потом Ясина, Шохина, Нечаева, – в общем, весь цвет отечественной либеральной экономики. Потом тут заседал клуб «Перестройка», раскачавший общественную жизнь в восьмидесятые годы. Сам Егор Гайдар тоже, кстати, работал недалеко отсюда.
В общем, тут от Ленинского проспекта до Профсоюзной располагались десятки, если не сотни храмов науки и еще с 1930-х годов угнездились такие люди, как Капица или Ландау. В портфеле у каждого второго прохожего вместе с бутылкой кефира или водки могла лежать кандидатская или докторская диссертация.
Конечно, когда-то я хотел жить именно здесь, среди ученых, и встречать среди прохожих на улице людей с печатью глубокого интеллекта на лице, но, во-первых, все они быстро куда-то подевались, а во-вторых, с некоторых пор я иначе стал смотреть на эти вещи. Меня начал мучить вопрос: почему десятки тысяч этих умных голов не произвели на свет какой-то важной идеи, которая могла бы нас всех спасти? Короче говоря, мне хотелось просто понять: что же именно они сделали, в чем был результат их работы?
И почему-то мне стало казаться, что половина их изобретений пошла на пользу только войне.
Конечно, сгоревший во время страшного пожара ИНИОН с его десятками тысяч книг и рефератов мне было жалко. Долгое время тут, на Профсоюзной, вместо него зияла огромная черная яма, которая ощутимо воняла пожаром, и это, конечно, был очень яркий образ – сгоревшей без следа великой книжной культуры, которую я застал только по касательной. Впрочем, нам с Балу было туда и не надо, ИНИОН, как и ЦЭМИ, находился на другой стороне шумного Нахимовского проспекта, в этом месте разделенного куцым бульварчиком. Но не гулять же с собакой там, среди машин. Словом, вскоре нам с Балу надоели и все эти институты, и живописные бродяги, и мы начали ходить на пруд.
Пруд наш был небольшой, вытянутый в длину, и сразу мне понравился – в воде отражалось небо, по берегам цвели кувшинки, пруд постепенно зарастал зеленой тиной, и каждое лето люди в больших резиновых сапогах его чистили баграми, но самое главное – в нем жили утки.
Это меня настолько поразило, что я сказал: больше ни в какое другое место ходить не хочу.
– Ну ходи, ходи… – примирительно сказала Ася. – Певец городской природы.
Уток было поначалу только две, с рыжей грудкой, очень красивые, так называемые огари, а потом у них появилось целых одиннадцать утят.
Папа-огарь взлетал и садился на фонарный столб и сверху гордо взирал на свой выводок, а мама-огарь учила их плавать на радость всем окружающим обывателям: «один, два, три», считали мамаши с маленькими детьми, и мы с Балу тоже их считали. Когда утят стало не одиннадцать, а девять, все мы загоревали, но вскоре один пропавший утенок объявился, оказывается, его выкармливали где-то там, в траве, в кустах, и он радостно присоединился к остальной банде.
Насчет же одиннадцатого – грешили на кошек, собак, на алкоголиков и бедных азиатских дворников, но точной и окончательной версии ни у кого не было.
Когда мы впервые увидели утят, это было так радостно, так волнующе, что мы с Балу прибежали к Асе и я сказал, что она немедленно должна на это посмотреть. Она посмотрела, но через пару недель, когда утята уже выросли и перестали быть такими крошечными.
Вообще я любил пруд не только из-за уток, которых потом стало довольно много (наверное, другие утки увидели наших и решили развивать ареал), и не только из-за исходящих от воды радости и покоя, из-за низких кустов и деревьев, но главным образом из-за того, что пруд ощутимо притягивал к себе людей. Причем самых разных.
Утром здесь опохмелялись алкоголики, в жаркие дни загорали молодые и не очень женщины, привольно расположившись на солнечном берегу в изящных купальниках, их белые тела издалека сверкали на солнце, здесь занимались спортом, ходьбой и бегом сторонники здорового образа жизни (как старые, со шведскими палками и без них, так и молодые, нарезавшие круги вокруг пруда упертые джоггеры), здесь жарили шашлыки и выпивали сторонники нездорового образа жизни, здесь дышали и сидели на лавочках ветхие пенсионерки и выгуливали младенцев молодые мамы – и счастливые, и несчастные, одуревшие от недосыпа и послеродовой депрессии.
Здесь выгуливали собак. А иногда и кошек.
Ну то есть, короче говоря, это было место самой разной жизни – иногда некрасивой, а иногда красивой; впрочем, как я понял, не красота отделяет живое от неживого, а что-то совсем другое.
Определить это «другое» я своими словами не мог, хотя много над этим думал, но оно было очень хорошо и ясно
По утрам иногда здесь бывали немолодые уже пары, которые… ну как бы это сказать, впервые провели вместе ночь, мужики были довольны собой, женщины стыдливо прятали лица, а иногда – наоборот, радостно пили пиво, опохмеляясь с раннего утра, один такой бодрый мужик буквально напал на нас с Балу с громким криком: «Эй, вы куда воду из пруда дели?» – и радостно захохотал. Пруд и правда немного обмелел, но вступать в пререкания с ним я не стал, мы просто обошли стороной этого дурака и пошли себе дальше. Женщину было жаль.
Иногда здесь были и сладкие молодые парочки, но больше я обращал внимание на тех, кто постарше, тут были драматические диалоги такой силы, что заставляли меня буквально превращаться в слух: «Ты опять, опять меня унизил перед всеми, но учти, я тебе больше этого не прощу…», – а мужик возражал ей, не понимая, чем он таким ее унизил, и оба они прихлебывали из бутылки что-то зеленоватое, типа крепкого и сладкого одновременно. Добрых друзей и знакомых у нас тут не появилось, все-таки мы были на пруду немного пришлыми. А может быть, дело было в нашей с Балу врожденной нелюдимости и склонности к одиночеству.
Была тут, правда, одна одутловатая старушка с синеватым лицом, которая ходила с трудом, опираясь на палку, – ее я вижу до сих пор, она как-то еще справляется, и была бегунья, очень сутулая, сухая, видимо профессиональный спортсмен, зимой и летом с большой скоростью она нарезала круги вокруг пруда, в одинаковом плотном темпе стайера, она иногда лишь просила нас уступить дорогу.
Вот их я запомнил.
Словом, экосистема пруда развивалась в разные стороны, сюда вдруг запустили каких-то мелких рыб, на берегах засели незадачливые рыбаки, утки активно продолжали плодиться и размножаться… Один псих запустил сюда на время даже водяных черепах. Но пес уже с большим трудом преодолевал наши «две дороги» (так говорила Ася – вы ходите через две дороги), и ходить даже хотя бы сорок минут в день ему было трудновато.
Он иногда падал на обратном пути, и мне приходилось переворачивать его на бок, гладить по пузу, уговаривать, чтобы он встал и продолжил идти домой.
…Не помню точно, в каком это было году – когда мы с Асей пошли на митинг против реновации.
Мы уже не жили в пятиэтажке, но все равно пошли. Не только затем, чтобы поддержать «гражданский протест» (а мы с Асей ходили буквально на все митинги, пропуская их очень редко), – нет, была еще и другая причина.
Я просто очень любил эти пятиэтажки.
«Черемушки» – слово нарицательное в русском языке. Дмитрий Дмитриевич Шостакович написал целую симфоническую поэму с таким названием в шестидесятые годы. «Черемушки» есть почти в каждом областном и районном городе страны, если не на карте, то в обиходном языке, и, помимо самих домов и кварталов, это еще и народная память об эпохальном переселении из коммуналок и жутких бараков в отдельные, хоть и крошечные, квартиры.
Так вот, изначальные, самые-самые первые «Черемушки», так сказать пра-Черемушки – они тут, у нас.
Входя в этот двор с пятиэтажками по дороге к пруду, я всегда останавливался. Да, я понимал, что из этих домов, где во время дождей на верхних этажах протекает потолок, где четырехметровые кухни и крошечные коридоры, где все давно прогнило и начало отваливаться, где из подвалов поднимается сырость, и жить, наверное, уже невозможно, – люди хотят уехать. Но вот этот конкретный двор мне было до слез жалко, и я ничего не мог с этим поделать.
Деревья здесь росли порой чуть выше крыш, ну или вровень с верхними этажами. На ветках висели кормушки для птиц, иногда деревянные, иногда просто пластиковые бутылки из-под воды с вырезанной в них дыркой, вдоль всех первых этажей были высажены палисадники с садовыми цветами и кустами. Рядом с одним подъездом был построен целый «сказочный городок»: огромный деревянный гриб и фигура садового гнома соседствовали со сказочным домиком для детей, а также крошечной песочницей. И в палисаднике, украшенном петуниями, гортензиями, садовыми ромашками в человеческий рост, лилейниками и бог знает чем еще, если я все правильно помню, все эти детские радости смотрелись очень уютно. Конечно, все это было старое, немного уже рассохшееся под дождями и снегом.
Но во всем, как говорится, была видна рука человека – а не жилуправления.
Это был замкнутый в себе, маленький мир, особенно хорош он бывал осенью, когда листья начинали желтеть и сильно шуметь.
Прохладный свежий ветер пробегал по нашим с Балу лицам, низкое солнце играло на деревьях, кричали птицы, и было хорошо. И во всем была какая-то сырая терпкая свежесть.
Я с ужасом представлял себе, как сюда приедут экскаваторы и бульдозеры – и разнесут весь этот экологический рай (это должно случиться уже довольно скоро, но сейчас, когда я пишу эти строки, старые дворы еще живы).
…Там, на митинге, меня поразило не только количество людей – сорок тысяч, по нашим московским меркам это совсем немало, – поразило то, каким образом они тут собрались. Одиночек почти не было, люди выходили районами, кварталами и домами, подъездами, улицами, они шли с плакатами типа: «Дегунино против реновации!» или просто: «Джонгарка», «Проспект генерала Карбышева, дом 12», многие названия мне были даже незнакомы, я там ни разу не был, вся окраинная простодушная Москва собралась в тот день здесь, на проспекте Сахарова, все радовались друг другу как дети и были настроены решительно, но это ничему не помогло.
Как я узнал потом (в пятиэтажках возле пруда у меня жила старая знакомая), жители домов проголосовали за реновацию почти в полном составе. Моя же знакомая, переводчица и литератор, была в ужасе – она много денег вложила в ремонт своей старой квартиры, все благоустроила, она обожала район и привыкла к нему, она тоже любила эти деревья и этот пруд – с которым теперь неизвестно, что будет.
Но у ее соседей не было таких завиральных идей.
А главное – у них не было ресурсов, чтобы улучшать и обустраивать свою жизнь самим. Своим детям (а стариков тут было немало) они хотели оставить в наследство квартиры именно в новых домах. А не в старых.
Однажды мы с Балу пришли на наш пруд девятого мая.
Это было удивительное зрелище – под каждым деревом сидела праздничная компания, здесь в этот день собрались буквально сотни людей. Жарили шашлыки, расстилали покрывала, выставляли закуски, иногда пели «военные песни», вился дымок, играла попса из радиоприемников, звучала многоголосая и разноязыкая речь.
Вдруг я понял, что не могу точно сказать, сколько именно неизвестных мне наречий я одновременно здесь слышу.
Наверное, не меньше десятка.
Женщины в праздничных восточных платьях, запахи еды, детские голоса, смешавшаяся в единый хор разная музыка – словом, мне был явлен сам смысл этого чужого, присвоенного государством уже давно праздника. Все эти дворники и разнорабочие из разных мест бывшего СССР, все эти жители пятиэтажек, которых скоро должны были выселить, отмечали этот день потому, что им можно было выйти всем вместе на пруд и сидеть на земле, предаваясь радостям жизни. Они знали, что никто в этот день им слова худого не скажет, никто не погонит, никто не обзовет и не оштрафует. Это был праздник страны, в которую они приехали жить. Как 4 июля когда-то для американцев, «понаехавших» со всего света.
Пораженный этим открытием, я прислушался и к русским, поющим что-то патриотическое.
Их было значительно меньше, чем той, другой, разноязыкой толпы.
И я, честно говоря, порадовался, что все тут равны и всем довольны.
Летом 2006 года мы с Асей сняли дачу в районе Кубинки по Минскому шоссе, в садовом товариществе, где обитали бывшие международники, то есть журналисты и иные деятели, выезжавшие в длительные зарубежные командировки.
Мы прежде дачу на целое лето никогда не снимали, это было дорого.
Только потом я понял, что Ася решилась на этот поступок ради Балу, собаке исполнился год, и ему нужно было гулять, таким образом дачу она сняла именно для него, а не для меня, например, хотя официальная версия была такая, что «тебе нужно закончить роман». Собственно, я его и закончил этим летом, где-то в июле, и даже хотел поместить, как положено советскому писателю, в конце текста скромные географические подробности – типа «Переделкино – Кубинка», но не стал.
Показалось претенциозно.
Дом же был в довольно запущенном состоянии – хозяйка давно и тяжело болела, не приезжала. На мебели, не говоря уж о плите, посуде, люстрах, был целый слой исторической липкой пыли, которая остается после зимы, если дом не проветривать. Что уж говорить о матрасах и подушках. Словом, Асе пришлось приезжать специально, чтобы все это приводить в порядок.
Я же ничего этого не заметил. Полтора часа пути прошли в увлекательнейшей беседе с хозяином, который рассказал мне массу любопытных вещей – о своей службе в Лондоне в качестве руководителя корпункта.
Формально АПН вчера – это то, что «Раша тудей» сегодня, но тогда, в той службе работали исключительно интеллигентные люди, с нехилым знанием языков и страны, порой циничные, но талантливые и довольно яркие, а сегодня работают какие-то больные на всю голову пропагандисты.
В чем тут загвоздка – рассказывать неинтересно, и вообще не для этой книжки.
Так вот, по дороге в Кубинку (а я уже знал, что Михаил Иванович много лет проработал в Лондоне руководителем корпункта АПН) я решил задать много лет мучивший меня вопрос: подписывали или нет соглашения о сотрудничестве, то есть о том, чтобы после каждой поездки писать отчеты «туда, наверх», такие, например, люди, как Виталий Коротич, или Евгений Евтушенко, или даже Андрей Вознесенский, то есть те, кто довольно часто ездил в капстраны представлять нашу «великую культуру»?
– Ну… – сказал Михаил Иванович. – Соглашения подписывали вообще все, без этого не пускали. Другой вопрос: писали они отчеты или нет после поездок, но это не значит, что все они служили в конторе.
– Вы не служили? – быстро спросил я, заметно краснея.
– Я не служил… – хладнокровно ответил он. – Хотя другие служили.
– Хорошо… – я задал свой следующий каверзный вопрос. – А как англичане, например, узнавали, кто из вас агент, а кто просто журналист?
– А чего там было узнавать? – ответил вопросом на вопрос Михаил Иванович. – Если у нас каждый день была своя планерка, а у них каждый день была своя, в определенное время, как сейчас помню, в шесть вечера? И они там все собирались во главе с резидентом?
Я заржал.
Словом, разговаривать с Михаилом Ивановичем было интересно. Да и дом мне понравился.
На кровати в спальне лежало огромное покрывало «Юнион Джек» – то есть британский флаг в натуральную практически величину, как на военном корабле.
На втором этаже стоял роскошный камин из красного кирпича, мы пробовали пару раз топить в дождливые дни, но ничего не получалось, дом наполнялся едким дымом и запахом, и все. Рядом с камином возвышалась настоящая барная стойка, а за стойкой, разумеется, был бар, но с пустыми уже бутылками.
Да что там говорить – когда я открывал дверцы каких-то стеллажей в стене, там сразу видел целую батарею выпитого виски.
Даже ручки вентилей в батареях отопления (да, собственно, и сами батареи) были с надписью «Made in England».
Весь дом был памятником эпохи холодной войны, со всеми своими говорящими деталями. В кабинете хозяина хранилась подшивка старых английских газет – для растопки, тут были, насколько я помню, и «Дейли Телеграф», и «Таймс». Конечно, даже со словарем я в этих газетах не смог бы прочесть ни одной заметки, но меня волновали сам шрифт, макет, сами эти страницы. Я взял тогда одну пачку и перевез, с разрешения хозяев, к себе на балкон.
Они там долго лежали и становились черными от городской пыли.
У Михаила Ивановича же они просто благородно пожелтели от времени.
Дом стоял в высокой, давно не кошенной траве. Увидев эту высокую траву, Балу, конечно, совершенно взбесился. Он бегал вокруг дома, нарезая огромные счастливые круги.
Вода в дом поступала из бака, который располагался на крыше. Нужно было повернуть не без труда вентиль, и бак начинал наполняться, воды хватало, если я правильно помню, на несколько дней. Но если уровень воды поднимался до нужной отметки, надо было срочно выворачивать вентиль обратно.
– Стой здесь, следи за водой! – говорила по утрам Ася. – Увидишь струю, сразу беги туда и там все выключай. Ты меня понял?
Утром на участке бывало жарко, яркое солнце отражалось в стеклах веранды, я стоял и ждал, когда пойдет маленькая струйка сверху.
Но иногда в этот момент я задумывался…
Задуматься я мог совершенно на разные темы – например, о своем романе «Психолог», в котором одна девочка влюбляется в Путина и дурит всем голову с этой маниакальной идеей. «Должна ли она так уж сильно в него влюбляться, или это все же больше игра?» – думал я, ожидая струйки воды. Или я думал о рассказах Михаила Ивановича – они мне напомнили фильм «Шпион, пришедший с холода». Например, Михаил Иванович рассказывал, как англичане пришли и выкопали лежавший в земле кабель, и смотали его, когда АПН переезжало с одной штаб-квартиры на другую – этот кабель предназначался, конечно, для прослушки. «Они сделали это не скрытно, не ночью, не потом, а сразу, на наших глазах».
Из этих дурацких и бессистемных, в общем-то, деталей в моей голове рождалась целая картинка – сырые улицы, люди в болоньевых плащах, брежневская эпоха с ее тайнами и военными секретами. То, чего мне в жизни (может быть, и слава богу), не досталось.
Тут Ася бежала с криком: «Ну я же тебя просила!» – и я, уже почувствовав первые брызги на лице, мчался выворачивать вентиль. На другую сторону дома. А на потолке уже появлялись первые сырые пятна.
Словом, жизнь тут требовала ответственности – Асю, например, волновало то, что Балу рыл на участке огромные ямы, в свой собственный рост глубиной, чтобы в них спрятаться от жары, ей казалось, что он наносит хозяйству какой-то урон, меж тем урона не было – все кусты и цветы давно уже заросли сорняками, огуречные и помидорные грядки тоже, на участке осталась одна густая трава, которую я пытался косить косой. Но получалось как-то не очень.
Балу легко делал подкоп и под забором, чтобы вырваться на оперативный простор.
Там, на воле, он нашел небольшой пожарный пруд и плюхался туда во время жары, весь покрываясь страшной зеленоватой тиной.
Ему это запрещали, а от меня требовали навести порядок – и я находил все новые и новые доски в лесу на свалке, загораживая дыры в заборе. Балу их снова подкапывал и вновь и вновь погружался в пожарный пруд с тиной.
Тогда его требовалось мыть под струей.
Я достал из рассохшегося сарая шланг, мы его поливали, а он скакал вокруг. Ася хохотала.
Мне кажется, гуляя с Балу, я часто думал о том, чем мы с ним отличаемся и в чем похожи. Конечно, может показаться, что жизнь его была скудна впечатлениями и переживаниями, не то что моя. На самом деле это не так, даже наоборот – Балу видел и чувствовал этот мир настолько острее и глубже, что мне даже страшновато было об этом думать. В его чистых и искренних глазах я видел гораздо больше света, яркого света, чем во многих других – человеческих. Мы сидели порой рядом, и я гладил его тихонько, чтобы почувствовать, как он думает, что там у него внутри.
Но это оставалось загадкой.
Как и любой пес (ну как бы пес по своей душе), я тоже часто бродил по Москве, и брожу до сих пор, но бесцельно – пытаясь понять и не понимая окружающую меня жизнь.
В то дачное время в Кубинке Ася часто повторяла, что, возможно, во время этих коротких отлучек за забор Балу все-таки стал или станет мужчиной, но я не очень верил в эту перспективу.
Тем не менее, как будто услышав ее слова, Балу в лесу однажды исчез надолго. Я сидел дома, тут пришла Ася со слезами на глазах и сказала, что я должен идти искать пса. Хотя это, может быть, уже бесполезно.
Мы разошлись с ней в разные стороны и долго кричали. Вместе с нами ходила и кричала наша подруга Аня Ч., которая приехала нас навестить. Наверное, мы кричали целый час.
Это был очень хороший, чистый сосновый лес, совсем не такой, как у нас сейчас в Тимашеве, где не пройти через бурелом, где лежат поваленные стволы огромных сосен, где уже много лет никто ничего не убирает и не чистит, – нет, там, в Кубинке, были настоящие сквозные тропинки, просеки и лесные дали.
Но Балу все не было и не было.
Я хорошо помню эти страшные минуты…
Я ходил и кричал, уже почти охрипшим голосом. Тогда я понял, как это страшно – когда пропадает, исчезает твое родное существо, даже ненадолго, потом я пережил это много раз.
Родные мои существа всегда, слава богу, возвращались, вернулся в конце концов и Балу, веселый и довольный, но за этот час мы много пережили. Как будто время остановилось.
Придя в себя, мы пили вино на веранде и долго рассуждали о том, не сбылось ли предсказание и не совершилась ли мужская инициация.
Ася ходила с ним потом по лесу очень далеко, выходила на огромное поле, которое называла «полигоном» (местные ей объясняли, что тут происходят стрельбы и надо бы поосторожней), я отговаривал ее туда ходить – но она все ходила, потому что там, по краю поля, были целые заросли лесной малины, и можно было спокойно загорать – она раздевалась, ложилась на простынку, а Балу бегал рядом.
В небе же летали истребители с военного аэродрома по соседству – со страшным грохотом они носились над обнаженной Асей, делая в небе фигуры и пируэты и оставляя за собой волнистый след.
…Тогда казалось, что это всего лишь мирные тренировки. И даже с эротическим подтекстом.
В сентябре, как и было условлено, мы уехали с дачи не без сожаления.
Позднее, когда Балу стал ложиться на землю во время наших прогулок на пруд, я начал поневоле думать: что же было лучшим моментом в его жизни?
Бывало у него с нами разное: Белоруссия, где он принес в зубах из леса настоящие оленьи рога, сброшенные диким животным, и мы привезли их в Москву, отполировали и повесили на даче, были еще эти сумасшедшие игры в футбол на новой квартире, были наши бесконечные прогулки в садах и парках, были его бешеные прыжки через нашу супружескую постель, когда он поднимал меня утром к завтраку, были дни, когда он не ел и не пил всю неделю, если Ася уезжала, и были эти зеленые лужайки, зеленые лужайки…
Зеленые лужайки.
И все же перед самой смертью, я почти в этом уверен, он вспоминал тот момент, когда заблудился в лесу и некоторое время не знал, где мы. Вспоминал со страхом, но и с восторгом.
Приехал ветеринар, такой умный парень, и объяснил, что, в общем-то, уже все…
Почечная недостаточность, почти полная слепота, онкология и еще пара неизлечимых диагнозов.
Но главное – просто старость.
Вся процедура стоила шесть тысяч. Плюс кремация.
Последние месяцы его жизни были сплошным мучением – перед утренней прогулкой Балу надевали собачьи подгузники, но они порой ему не помогали.
Но не только произвольное мочеиспускание было проблемой – было просто видно, что псу очень тяжело жить.
По краям белков глаз появились толстые красные прожилки, Балу тяжело поднимал голову в ответ на очередные наши вздохи и как будто просил его отпустить.
Не помогали таблетки, не помогали уколы, не помогало уже ничего.
…Ветеринар расстелил на полу коврик. Балу лежал, расставив лапы перед мордой, как лежал он всегда, лицом к людям, терпеливо и верно, ожидая от нас дружбы и понимания. Никаких признаков страха не было вообще.
Ветеринар объяснил, что именно сейчас произойдет, каково действие лекарства, на какие органы оно подействует, в какой момент отключится сознание и душа покинет его тело.
Я понял, что надо прощаться. Губы у меня задрожали, когда я заговорил (Ася молчала, она говорить не могла, просто сидела, глядя в пол).
– Прощай, Балу. Ты был нам хорошим другом.
И заплакал. Ася посмотрела на меня и отвернулась.
Балу на самом деле был ее пес. Я вообще не представлял, как она это переживет.
Я же – я всегда с ним просто гулял.
Потом мы повезли урну с прахом на дачу, завернув в покрывало, ехали молча. Есть такие магазины для садовых надобностей, где продают всякую всячину, в том числе большие камни. Ася сказала, что ей нужен рыжий камень, я перенес его в машину.
Потом рыли яму.
Была идея поместить на камень какую-то фотографию, надпись, но мы не стали. Все мы и так знаем, кто там лежит.
Осенью 2009 года мы с Асей приехали в Берлин, в сентябре. Среди обязательных берлинских точек, помимо музеев, оперы, филармонии и прочего, была еще такая точка, как Стена. Хотелось найти хотя бы ее часть, стершийся от времени фрагмент того, что сделало когда-то знаменитым нашего друга Диму Врубеля – его работу «Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви» (для краткости ее обычно именуют «Братский поцелуй») – целующихся Брежнева и Хонеккера.
Но найти не удалось.
Мы не знали, что именно в этом 2009 году Врубель займется восстановлением «Братского поцелуя». Разминулись мы с ним буквально на неделю.
Дома у меня висят три картины Врубеля.
Димы Врубеля.
…Когда его, кстати, спрашивали, кем ему приходится Михаил Александрович, Дима как-то скучнел лицом и говорил, что вроде какое-то дальнее родство есть, но черт его разберет.
Он понимал, что интерес закономерный, и каждый раз, слегка напрягаясь, все это из себя вываливал – никакой заезженной пластинки у него не было, но просто сразу было понятно, что тема для него не совсем простая.
Отец, инженер Владимир Врубель, ушел от них рано, мама воспитывала его вместе с отчимом – поэтом Игорем Калугиным.
Из-за отца перед Димой стояла всю жизнь непростая задача – оправдать фамилию.
О Владимире Врубеле Дима рассказывал в интервью так:
Рисовать я начал благодаря отцу. То есть благодаря тому, что в доме от него остались кисти и краски. Вот и это его кисть, я думаю. Потому что она совсем сточенная, видишь? Нормальные-то кисти он унес с собой. Нормальные кисти я впервые увидел, не знаю, лет, наверное, в 20.
Отец мой был инженер-проектировщик, хороший инженер и, по-моему, очень хороший художник-любитель. Он прекрасно рисовал пейзажи, был талантливым копиистом, я ведь помню некоторые его работы, что оставались в доме. Он и мать мою приучил рисовать. И если б не отцовские кисти и краски… Так ведь что – надо идти в магазин, думать, выбирать, покупать. Зачем? Лень. Да и денег нет. А так, бери, рисуй.
Но когда мне было 12 лет, он ушел из дома. Это было событие, круто изменившее всю мою жизнь. Причины глубоко личные, связанные с их отношениями. Мать любила отца, как я теперь понимаю, очень сильно. Она резала вены из-за него. И не раз.
…Ну так вот, картины я начал рисовать прямо на отцовских холстах, на его работах. Наверное, в этом было что-то подростковое, мстительное. Мать, кстати, этому вообще не препятствовала. Молчала, смотрела, как я это делаю. То есть наношу свои краски на его холсты. Технически это, кстати, было очень удобно. Холст-то уже загрунтован. Об отце я сочинил во дворе целую легенду: что он эмигрировал в США. А по иронии судьбы он собирался в командировку на Кубу, как инженер-проектировщик, но его не пустили, потому что он был наполовину еврей. Потом он собрался эмигрировать в США, по еврейской линии, но туда его тоже не пустили – потому что он был наполовину
…Ну так вот, дома у меня есть три работы Врубеля, причем две работы – того раннего периода, когда он еще рисовал на холсте красками, классическим образом, потом брал старые доски и собственноручно выстругивал и ошкуривал деревянные незамысловатые рамы. Иногда чуть неровные.
С учетом того, что одна картина Врубеля висит в Третьяковской галерее (в экспозиции «Искусство ХХ века») – это, можно сказать, целый капитал. Как-то раз, когда Дима был у нас дома, он со своей характерной усмешечкой спросил, знаю ли я, что в каком-то немецком каталоге эта картина (не та, что в Третьяковке, а та, что у нас дома) стоит восемнадцать тысяч евро, – я, разумеется, не знал, но уважительно поцокал языком и твердо сказал, что передам детям картину по наследству, а они уж пусть сами решают.
У двух этих работ – скажем так, немного разная история.
Первая называется «Праздник». Она появилась у нас еще в Чертанове.
Дима замотал картину тряпкой, привез на троллейбусе с Каховской и торжественно развернул на каком-то дне рождения.
Честно сказать, мы ахнули.
Конечно, я всю жизнь общался с разными творческими людьми: журналистами, литераторами, художниками (актеров с режиссерами, правда, почти не было, это совсем другая компания), и время от времени замечал на стенах в их квартирах авторские работы: офорты, гравюры, акварели и так далее.
В общем, что-то такое в «малом жанре».
Но
На картине были изображены дерево, дом и люди.
Люди в рубахах и портках – иначе довольно сложно описать их одежду – один трубит в трубу, другой роется у себя в штанах, третий держит то ли серп, то ли косу, у них нет определенных лиц, и они одновременно трогательные и страшные.
Это некие мифологические существа рождающегося советского мира: трубач, палач, колхозник, деклассированный элемент, проще сказать вор, – а может быть, это просто ничем не отличимые друг от друга «люди из народа»?
Вышедшие из землянок, трущоб, окопов… из тифа, голода, расстрелов, из горячего ада гражданской войны.
Вышедшие, наконец, на воздух. И вот они отмечают какой-то праздник.
Ну, к примеру говоря, «седьмую годовщину революции».
…К этой картине у меня есть пара пояснений.
«Праздник» Врубель писал китайскими масляными красками, он сам мне об этом рассказывал, их привез из длительной стажировки в Китае его тогдашний дружок Саша Лукин-младший (сын известного постсоветского дипломата и правозащитника). В магазине такие краски купить было нельзя.
Они были невероятно яркими и светопрочными.
Вот и сейчас, спустя сорок лет (!), «Праздник» выглядит отлично, почти не потемнел. Вряд ли
К ней (картине) прилепилось определение, мол, «это как бы иллюстрация к Платонову»; она, конечно, никакая не иллюстрация, это даже как-то оскорбительно по отношению к «Празднику», но что-то платоновское в ней есть.
Мне всегда казалось, что для того, чтобы полностью оценить «Праздник», все это надо знать, держать в уме, и не «по источникам», а как-то утробно, с запахами детства, потому что только густой коктейль советского (пафосного) оттепельного кино и антисоветской литературы – только он и давал это, именно утробное, как бы впитанное из советского воздуха знание.
Картина была подарена, сухое вино выпито, закуски съедены, посуда помыта, и потом мы с Асей долго искали ей место в нашей комнате, повесили прямо над кроватью, ну а потом это повторялось еще множество раз – в Останкине, на Кедрова, на Рублевском шоссе, дом 11 корпус 2, наконец на Новочеремушкинской улице.
Ни один из наших переездов не нанес картине никакого ущерба.
У второй картины Врубеля, висящей у нас, история немного другая.
После нашей свадьбы в результате сложной схемы обмена Асины родители оказались на Академической. И они там начали обустраиваться.
Папа Аси, Владимир Абрамович, как всегда, мастерил какие-то полки, шкафчики, выкидные столики, выключатели и переключатели, мама Аси, Елена Александровна, делала ремонт, подбирала обстановку, шторы-занавески и прочее. Ася, как хорошая дочь, решила внести свою лепту в это общее дело и сказала мне:
– Слушай, а давай купим у Врубеля картину! И подарим!
Я еще не совсем был уверен в себе как в собирателе художественных ценностей, но идея была, конечно, хорошая.
Врубель и его тогдашняя жена Света с двумя маленькими мальчиками (а вскоре появилась и девочка Наташа) вообще-то жили довольно скромно.
Дима работал лаборантом в НИИ теплотехники на Автозаводской, сутки через трое, и в его обязанности, например, входило в определенные моменты следить за показаниями манометров, за горением печей, в помещении при этом температура в среднем была сорок пять градусов.
За это ему платили, если я не ошибаюсь, то ли девяносто, то ли девяносто пять рублей в месяц.
Света была молодая мать и сидела в декретном отпуске.
Как они жили на эти деньги с тремя детьми, было не совсем понятно.
И вот, когда на одной из наших вечеринок я отозвал Врубеля в сторонку и предложил ему эту сделку, он задумался…
– В рассрочку? – недовольно переспросил он.
– Ну да… – торопливо сказал я. – Ну, короче, буду тебе отдавать частями. Там, я не знаю, по пятнадцать-двадцать рублей в месяц целый год.
– В общем-то художники так не делают, – недовольно сказал он.
– Ну я знаю, знаю! Но… Пойди навстречу!
– И что, сюжет будешь заказывать? – усмехнулся он.
– Нет! Нет! Что ты! – испугался я. – На твой выбор.
Короче, в один прекрасный день я приехал на Каширскую.
Была ранняя осень – вокруг лежали кучи опавших листьев и было еще тепло. Я медленно шел по асфальтовой дорожке между каких-то бурых пятиэтажек. Врубель назначил мне встречу во дворе. Качели, карусели, песочница… И помойка.
Когда я пришел, он уже стоял с большим предметом, завернутым в тряпку.
– Привет! – сказал он. – Вот, смотри…
И бережно развернул картину.
Она сразу заставила меня как-то смутиться, хотя виду я не показал. Нет, картина была совершенно прекрасна, спору нет. Может быть, она была еще более прекрасна, чем «Праздник». Но…
Несмотря на то что эта вторая картина (она называлась «Икар пролетел») была написана все теми же китайскими красками, колорит у нее был совершенно другой.
Она была землисто-зеленоватого цвета, местами мрачно-серая и коричневая.
На картине опять были изображены дерево и люди. (Дом на этот раз отсутствовал.) Люди были примерно такие же, как на картине «Праздник», но одеты по-зимнему: в шапки и шинели. Они ходили вокруг дерева и накалывали белые перья (рассыпанные вокруг) на специальные палки с наконечниками. Перьев было много, из чего можно было сделать вывод, что Икар не просто пролетел, а был сбит, и, возможно, насмерть.
«Ну и ладно, – подумал я тогда. – Врубель великий художник, мы все это знаем, и этого вполне достаточно».
– Берешь? – сурово спросил Врубель.
Я сглотнул от волнения и радостно сказал:
– Да!
Потом мы торжественно помолчали, и я сказал (или Врубель сказал), что настала пора договариваться о цене.
Он вынул из кармана обычную рулетку и стал обмеривать свое произведение. Размер картины «Икар пролетел» был такой: примерно сто сантиметров в высоту и девяносто сантиметров в длину.
Он объяснил мне систему ценообразования: складываем длину и высоту и получаем сто девяносто рублей. Для ровного счета – двести. И «рассрочка», таким образом, растягивается не на год, а даже на чуть больший срок.
Но отступать было уже поздно.
– Ну хорошо, договорились! – храбро сказал я. – Вот первый взнос.
И протянул ему заранее заготовленные пятнадцать рублей.
Врубель усмехнулся и аккуратно спрятал их в кошелек.
…Родителям Аси картина очень понравилась, но тоже показалась чуть мрачноватой. Они тем не менее повесили ее в спальне, прямо над кроватью, но прошло еще какое-то количество лет, и Асина мама попросила картину забрать, потому что она навевала ей всякие тяжелые мысли и воспоминания.
И я ее забрал…
Этот момент, когда я покупал у Врубеля картину (и потом бережно вез ее на такси домой от Каширской), мне запомнился как-то очень ярко, и не только потому, что необычным для меня было само событие.
…Я увидел Диму издалека – он стоял у качелей и помойки в некотором суровом ожидании (приду? не приду? буду торговаться?) – но это была лишь тень, которая промелькнула по его лицу. Основное впечатление было другое: Врубель стоял, как богатырь (он ведь, кстати, был довольно высокого роста), опираясь на свою картину, как на щит.
Обычно-то Врубель был как ртуть. Тело его редко сохраняло неподвижное положение больше чем на долю секунды, по лицу толпами бегали самые разные гримасы, речь часто разрывалась коротким смехом («гы-гы», – говорил Врубель при этом), фирменная ироническая усмешка дополняла всю эту роскошь человеческого общения.
При этом никакой мысли о том, что Врубель какой-то странный или нездоров, не возникало вообще никогда. Нет, это была его особая нормальность и здоровье. Он был весь начинен этой своей энергией, как ядерная бомба, но сугубо мирного назначения.
Говоря – о чем угодно – он постоянно задавал тебе самые нелепые и неожиданные встречные вопросы, а если вдруг встречные вопросы начинал задавать ты, тут же вспыхивал и сердился. Впрочем, шутить и иронизировать над Врубелем было можно: как мне кажется, тут сказывалось домашнее воспитание – на шуточки Врубель отвечал своими, тужась, краснея, но изо всех сил стараясь не обижаться.
Было какое-то неосознанное ощущение, сказала через много лет Ася, что Врубель нас младше, что он «как большой ребенок», и именно с этой меркой к нему и надо подходить.
Познакомились же мы с ним следующим образом.
Примерно в семьдесят девятом году, а может быть, годом позже: мне вдруг позвонила Ира Горбачева и сказала, что «хочет познакомить нас с интересными людьми». Это ее выражение я помню совершенно дословно, и сказано это было абсолютно всерьез, хотя я чуть не прыснул со смеха (даже сам не знаю почему).
Врубели приехали на Самаркандский бульвар. Асины родители были дома, но это нам совершенно не помешало. Мама приготовила макароны с сыром.
Я открыл дверь. На пороге стояла серьезная Ирка, рядом с ней красивая шатенка со смеющимися глазами и, наконец, сам Врубель в длинной, до пят армейской шинели без знаков различия.
– Ну здравствуйте! – сказала Ира Горбачева очень серьезно. – Это Дима, а это Света.
Потом мы ели, пили чай, вели светскую беседу, но недолго.
– Вообще мы по делу, – сурово сказал Врубель.
Делом оказалось «издание независимого журнала с широкой эстетической и политической программой».
– С какой-какой программой? – спросил я осторожно.
– Ну короче, это как самиздат, но легальный, – ответил Врубель.
– То есть? – изумленно спросил я.
Врубель объяснил, что у него есть «крыша» в Московском инженерно-физическом институте, и что это будет
– Это будет независимый журнал с широкой эстетической и политической программой, – послушно повторил я.
– Да, – твердо сказал Врубель. – И авторы любые. Хоть Окуджава, хоть Аверинцев, хоть кто.
А дело в том, что в этом самом МИФИ существовал в те годы просто адский рассадник вольномыслия. Назывался этот рассадник «Клуб имени Рокуэлла Кента». Первым его президентом был будущий космонавт Сергей Авдеев.
Вторым – Андрей Сырейщиков. Сырейщиков писал стихи.
Поскольку МИФИ был «закрытый вуз», практически режимный, общежития мужские, вход строго по паспортам – руководство вуза, состоявшее из довольно умных людей, которые хорошо разбирались в физике и математике, решило студентам эту монашескую жизнь чем-то скрасить, а чем?
Я стал президентом в 1978 году, – рассказывал мне Сырейщиков, – когда Авдеев ушел в отряд космонавтов, и вот я стал думать, а чем, собственно, мы будем заниматься? Хор в МИФИ уже был, куст КСП уже был, а хотелось чего-то большего. Я договорился, чтобы нам выделили в общежитии зал заседаний парткома, там можно было развернуться. И меня познакомили с Нелли Поповой, будущей тещей Врубеля. Мне сказали, что она знает много интересных людей. Она работала тогда в московском объединении музыкальных ансамблей. И вот тогда Нелли свела меня с Димой, а Дима в то время дружил с Костей Звездочетовым и арт-группой «Мухоморы». И мы решили, что проведем выставку молодых художников в нашем «клубе имени Рокуэлла Кента». (Рокуэлл Кент – это такой американский «художник-гуманист», в Советском Союзе его почему-то очень любили.) Дима принес свою картину – портрет Льва Толстого. В парткоме увидели его работы, то есть фотографии, а Дима тогда работал в реалистической такой манере, и им особенно понравился этот портрет классика. Подействовала и сама фамилия: Врубель, родственник, не родственник, кто его знает. Короче, все разрешили, и в один прекрасный день приехала машина, художники начали выгружать свои работы. Там был Костя Звездочетов, и там были еще ребята, которые представились как «братья Гундлахи», хотя, наверное, это была шутка, членами группы были Свен Гундлах и братья Мироненко. В первом зале висел Врубель, а во втором и третьем – они, эти самые «братья Гундлахи». Член парткома, который жил у нас в общежитии, осмотрел утром выставку и наткнулся на работу Звездочетова, которая называлась «Портрет Василия Чапаева» или что-то в этом роде. Героя гражданской войны Костя изобразил, используя бытовые отходы: там были пачка сигарет, пустые спичечные коробки, консервные банки, пуговицы, какой-то прочий мусор, все это были усы Чапаева, нос Чапаева, глаза Чапаева, и так далее, георгиевские кресты были самым реалистичным элементом в этой композиции, из чего Костя их сделал, я не помню… Этот самый партийный товарищ ничего не сказал, или пробурчал что-то типа: «Так, надо подумать», и медленно удалился к основному зданию, где был партком МИФИ. А надо сказать, что уже с утра к нашему «красному уголку» выстроилась нехилая очередь. Во-первых, приехали «ребята из Москвы», друзья Димы, друзья Кости. Подтянулись наши. Короче, скоро в этой очереди стояло человек сто, наверное. В нашем режимном вузе это была, конечно, сенсация. За этот неполный день выставку сумело посмотреть человек двести, не меньше. Это было в декабре 1978 года, перед самым Новым годом. Потом раздался звонок, потом часа в три-четыре пришли дядечки из парткома, они походили и вежливо сказали, что картины надо снять. Мы, конечно, спросили: «Почему?» Они, опять очень интеллигентно, нам ответили: «Да, мы, конечно, все понимаем, это авангард, но героя гражданской войны так изображать нельзя». Работы сняли и увезли, но история на этом не закончилась. На следующее день радио «Свобода» рассказало об этой выставке! То есть что они сказали: в режимном вузе МИФИ вдруг прошла выставка авангардных художников, и прошла она с успехом, правда, провисела очень недолго, «всего несколько часов». Вот такая информация прозвучала по вражеским голосам.
Но интересно другое. Конечно, после этого с нами (со мной и другими членами клуба) разговаривал наш «первый отдел», «режимники», то есть наши вузовские представители КГБ, с нами разговаривал партком, конечно, нам сказали, что «так больше не делайте», но какой был вывод? Нам разрешили все! Нам разрешили то, что долгие годы не разрешали: дискотеку, на которую могли приходить девушки… (Причем так и сказали: зачем это все, сделайте лучше нормальную дискотеку.) Нам разрешили делать музыкальные вечера, разрешили буфет, нам разрешили продавать билеты! У нас в клубе после этого, на секундочку, выступал Макаревич, пел песни под гитару. Выступал Щукин из «Последнего шанса», да много кто. И в том числе нам разрешили выпускать журнал «Лицей». Пять экземпляров, но все-таки. То есть после скандала было не закручивание гаек, а их откручивание[2].
Словом, я обещал подумать над предложением Димы и Светы, поскольку мысль о том, чтобы поучаствовать в «независимом издании», была для меня довольно лестной. И примерно через пару месяцев я написал статью о КСП (клубе самодеятельной песни, но в те годы этой аббревиатурой называли не организацию, а сам жанр – в диапазоне от Галича до Никитина).
…Ничего другого я придумать не мог. Кругозор мой был тогда довольно узок. Да и сейчас он особенной широтой не отличается.
Между тем «Лицей» (напомню, что так назывался журнал) действительно был изданием амбициозным.
Вот передо мной пятый номер за 1981 год. Переплет – желтый картон, внутри вроде бы ксерокопированная машинопись, причем лента не черная, а синяя.
Выходные данные: (с) МИФИ. Клуб имени Рокуэлла Кента. (Эти буквы выполнены вручную, видимо тушью, и помещены в трогательную карандашную линеечку). Главный редактор Светлана Врубель, ответственный редактор Дмитрий Врубель, художник-иллюстратор Максим Парнах. Каждая новая публикация, каждая иллюстрация Парнаха аккуратно переложена папиросной бумагой. Номер открывается статьей ответственного редактора, то есть Димы Врубеля, которая называется «Взрослые игры».
И если человек сейчас и всю жизнь свою ребенок, то и любовь должна сопровождать его от рождения до смерти. Это не замкнутый круг… А вот взрослые игры – это ходьба на месте. Весь ужас спирали истории в том, что это плоскостная спираль, это схема Дантова ада. Она конечна и ведет к смерти, в тупик, в никуда. Путь к высшему бесконечен, как бесконечно само высшее.
Также в номере: эссе Александра Морозова («Чаадаев и Блок»), Владимира Котова (отрывок из «Книги лебеды»), стихи Татьяны Озмидовой и Александра Величанского. В последующих выпусках и в журнале «Зеркало», который был продолжателем «Лицея», я, например, помню подборку стихов и песен Андрея Макаревича, прозу Игоря Калугина и Владимира Парфенова. А также подборку стихов Высоцкого и публикацию Аверинцева. Все как было обещано, ну может быть, с небольшими поправками.
Ну то есть, проще говоря, журнал-то был довольно смелый по тем временам.
Хоть мы и говорили в тот первый раз «по делу», но чай был все-таки выпит, и начались человеческие отношения.
Человеческие отношения были довольно типичными для того времени – мы часто-часто ходили друг к другу в гости.
Сначала Врубель стал приезжать в Чертаново на наши сборища. Надо сказать, что разглагольствовал он тогда очень мало (что даже странно), а в основном сидел и активно впитывал в себя впечатления, как бы проникая в новую для себя среду.
…Но Света далеко не всегда могла оставить детей дома. Может быть, даже никогда не могла. (Тот визит на Самаркандский бульвар был еще до детей.)
И вскоре ей надоело, что Врубель один ходит в нашу компанию, и вот они стали приезжать к нам на Днепропетровскую улицу вместе. Жили они поначалу у Светиной мамы, Нелли Александровны Поповой, на Каховской. То есть недалеко. И приезжали иной раз с детьми на целый день.
Света, смеясь, называла эти визиты «профилакторий выходного дня». В то время были такие, почти на каждой фабрике или заводе – работающий мог взять путевку и поехать на пару дней в казенное заведение в лесу, типа дома отдыха.
Поэтому, когда Света так говорила, она, конечно, иронизировала – но только наполовину. Потому что жить в двухкомнатной квартире вместе с мамой (а потом в большой коммуналке с соседями), с двумя, а потом с тремя маленькими детьми, им было непросто.
В нашей чертановской коммунальной квартире была вторая комната, там сначала жили соседи, а потом они уехали, а комната осталась незапертой, пустой. Врубели стелили там матрасики, спальные мешки, укладывая детей на дневной сон.
Я почему-то совсем не помню наших совместных трапез или прогулок в Битцевском парке (а они точно были), но мне запомнилось другое, более общее и глобальное.
Запомнилось это волшебное состояние, близкое к катарсису, или как там оно называлось у древних греков. Мы молодые, мы недавно вырвались наконец из этой советской железной паутины, из советского детства, мы взрослые и «большие» люди, то есть мы сами делаем свою жизнь, как уж она там устроится, неизвестно, но понятно, что ровно так, как мы ее сами устроим… И вот мы встречаемся, чем чаще, тем лучше, и, как бы касаясь, проникая друг в друга, делаемся еще более счастливыми.
У нас еще не было детей, когда Врубели стали к нам приезжать, а потом, когда они появились, «волшебное чувство» усилилось еще больше.
Об этом времени Света вспоминает такую вещь:
Мы тогда жили у мамы на Керченской, пока Дима не получил эту комнату в коммуналке, и вот я иногда встречала его с детьми. Там такой холм, на холме церквушка, закат, красиво, и вот на фоне заката на меня спускается Дима – в своей длинной шинели, в каком-то армейском шлеме, голова его светится на контражуре, в этих вечерних лучах круглого красного солнца, он идет, размахивая руками, у него были очень длинные руки, с сумкой через плечо, все это очень красиво и очень странно, и я это навсегда запомнила.
…Впрочем, общение происходило не только в Чертанове, были и другие дома: дом Ирки Горбачевой на Нагорной, дом Фурмана на Саянской и, конечно же, врубелевская коммуналка на Куусинена.
Туда мы с Асей тоже иногда заглядывали.
Там, на Куусинена, я впервые увидел Сашу Лукина-младшего. Я тогда частенько приезжал в гости с гитарой, и вот (дело было на кухне) я стал наигрывать песню Окуджавы, а Лукин вдруг удивленно сказал: «Грустняк!» – и я как-то запнулся.
Там я впервые увидел художника Свена Гундлаха, автора бессмертных строк: «Сталинские дома сводят меня с ума… Сводят меня с ума сталинские дома». Там однажды Врубель поставил специально для меня бобины с песнями Цоя, Майка и Гребенщикова, и я впервые услышал эти чарующие строки: «Я сижу на кухне и читаю Роллинг-стоун, Фенечка на кухне разливает самогон… Я боюсь жить, наверное, я трус, Денег нет, зато есть пригородный блюз…»
Ну и так далее.
Там же, на Куусинена, Врубель однажды показал мне «книгу на фотобумаге», достав ее из потаенных уголков книжного шкафа: это была толстая пачка фотографий, на которых не было ничего, кроме слепого, почти черного текста, его Врубель читал по ночам с лупой – что это было, не помню, но не исключено, что стенограмма какого-то съезда или пленума ВКП(б), с выступлениями Бухарина, Рыкова, Зиновьева, а может, даже Троцкого – Врубель в те годы изучал политическую историю, занимался самообразованием, так же истово, как он занимался всем остальным: творчеством, редактурой журнала, устройством выставок и прочее и прочее.
Кстати, о политической истории. Вот еще важный кусок из нашего интервью.
Вот эти часы фирмы «Павел Буре», старинные часы на цепочке позапрошлого века, правда, уже без крышки, – напоминание мне о людях, которых нет со мной и перед которыми я, наверное, очень виноват. Объясню, почему. Самой главной реликвией в семье считались как раз не эти часы, а плед и банка с вареньем, хранившиеся с 1937 года. С того самого дня, когда бабушка пришла передавать эти вещи в Бутырку, а ей сказали, что передавать-то уже некому, дед умер от разрыва сердца. Эта банка и этот плед были в эвакуации во Фрунзе, во время войны, потом их привезли в Москву, в барачный «поселок ЗИЛ» на Варшавке, где я родился. Потом они переехали в квартиру на Часовой. 50 лет почти семья хранила эту банку с вареньем. И вот в той квартире, где раньше жили бабушка и мама, обосновалась моя дочь. Звонит и спрашивает меня: пап, скажи, вот я выбрасываю старые вещи, что из этого надо оставить? И я забыл ей сказать про этот плед и про эту банку с вареньем… Просто забыл, элементарно.
Дед мой, инженер Юрий Михайлович Панибратцев, был левый эсер (все интеллигентные люди до и сразу после революции состояли в каких-то партиях, как и сейчас, в принципе, только партии другие: либералы, демократы, почвенники, «ельцинисты», «путинисты»). За принадлежность к эсерам его в 1934 году взяли и отправили в ссылку сначала в Тобольск, а потом в Тюмень. Там они с бабушкой прожили три года, и там родилась моя мама (у бабушки моей, Ермаковой Наталии Ефимовны, всю жизнь был красный нос из-за отморожения), затем они переехали в Москву, где деда снова арестовали. Причем он был не просто эсер, а эсер «со связями». Был дед знаком и с известным философом-идеалистом Николаем Федоровым, тем самым, который считал целью человечества воскрешение мертвых, и с известным террористом Савинковым. Так что в детстве, когда я выходил во двор, лет в 15–16, у меня была своя легенда. Я рассказывал о том, что мой дед был в оппозиции к Сталину, что он был знаком с Савинковым, и так далее. Что он не просто безмолвная «жертва репрессий», а видный борец с режимом. А что еще мне было рассказывать? Я вообще-то был из бедной семьи, при этом неполной. Мне раз в полгода покупали войлочные ботинки, чтоб было в чем в школу ходить. У других были отцы, были машины или дачи. Или у «других» была физическая сила, спорт, какие-то увлечения, блестящие оценки. Ну… что-то. А у меня не было ничего, только этот мифический дед. Конечно, во дворе меня слушали вполуха. Вот в 16-й спецшколе – там другое дело, там слушали очень даже внимательно. А во дворе – ну так. Послушали, сплюнули и дальше пошли. Но, повторяю, для меня это был способ самоутверждения: да, я бедный, странный, какой-то такой недоеврейский мальчик, зато у меня есть красивая легенда.
Да, и, кстати, первыми моими картинами были портрет Есенина и портрет «рыжего Сталина». Обоих я срисовал из книжки. Но Сталин в книжке был нормальный, красавец, а бабушка мне рассказала, что он был в жизни совсем «не такой», рыжий и с оспинами, вот я его и нарисовал рыжим.
После школы Дима поступил на художественно-графический факультет пединститута, причем черчение он не сдал, но его все равно приняли, в порядке исключения, уже тогда преподаватели заметили его талант – но, увы, он проучился полтора курса и снова не сдал черчение. И его отчислили…
Диме грозила армия, и тогда его мама, Татьяна Юрьевна, имевшая в этом деле большой опыт, договорилась, чтобы он пришел в психоневрологический диспансер на Пушкинской и встал там на учет. Ему определили диагноз, освобождающий от службы, и прописали лекарства.
Вместо того, чтобы положить эти сильнодействующие препараты в тумбочку или просто их выбросить, – вспоминает Света, – он начал их честно принимать. С ним начали происходить какие-то жуткие вещи, у него были галлюцинации о каких-то гигантских мухах, однажды я посетовала, что вот творог в магазине дали какой-то несвежий, он взял и перевернул весь стол, мне стало страшно. Но как только он перестал принимать эти советские препараты, все тут же прошло.
Вообще в любой человеческой истории, помимо видимых причин и находящихся на поверхности лиц и обстоятельств, существуют еще и невидимые. Они-то, может быть, и двигают порой сюжет в нужном направлении.
Таким лицом и обстоятельством была Светина мама, Нелли Александровна Попова.
Если родители Врубеля принадлежали к диссидентскому кругу, они порой страдали тяжелой депрессией, жизнь их была тяжела, то Нелли была лицом и обстоятельством совершенно иного, но не менее важного рода.
Долгое время она работала «заведующей литчастью» в Московском объединении музыкальных ансамблей (была тогда такая организация).
Нелли Александровна была отнюдь не «винтиком и болтиком» системы советской культуры, а живым человеком, излучающим энергию и любовь и к людям, и к искусству в любых его проявлениях, и знала в Москве в этой области практически всех. Она всячески поддерживала и поощряла «Лицей», не говоря уж обо всех других Диминых предприятиях.
Ну то есть, короче говоря, Врубель опирался в своем развитии на две противоположные, но очень мощные семейные традиции, которые скрещивались в нем, как в одной точке.
Пару раз Нелли Попова приглашала и меня на закрытое прослушивание, и если в первый раз это была группа «Машина времени» в театре «Эрмитаж», то в другом случае, вы не поверите, выступала будущая группа «На-на» (правда, она еще не имела названия) в Театре эстрады.
И то и другое прослушивание меня несколько потрясли. Помимо случайной публики, заполнявшей, может быть, пару рядов, в зале находились также «люди с блокнотиками», человек десять, это и были «члены худсовета». Что создавало очень двойственное чувство – с одной стороны, было поразительно, что от мнения этих никому не известных серых дяденек и невыразительных тетенек (Нелли Попова была очень даже выразительной и всегда всем помогала, а не мешала) зависит судьба профессиональных музыкантов, а с другой стороны, сама процедура тогда, во второй половине восьмидесятых, уже казалась настолько безумной, что было понятно – ничего эти дяденьки и тетеньки сделать не смогут, поток прорвет плотину и вырвется на оперативный простор.
Впервые я прослушал тогда (благодаря знакомству с Врубелем) судьбоносную песню Макаревича «Новый поворот», которая была совершенно идиотской, с одной стороны, «песней автомобилиста», а с другой, указавшей тем не менее всему населению СССР путь в единственно верном направлении.
На этот концерт, который официально считался «прослушиванием», один Димин знакомый умудрился продавать билеты. И на следующий день Нелли Попову с работы попросили уйти.
…Словом, Врубель, с этой своей шинелью, коммуналкой, бедностью, растрепанным видом «большого ребенка» и так далее – в отличие от всех нас, как ни странно,
Разночинцами были как раз мы – Ирка Горбачева, я, Саша Фурман, Морозов и все прочие. У нас у всех родители были «простые инженеры». А у Врубеля нет. С ранней юности он учился у «деятелей современного искусства», поэтов, художников-концептуалистов и дружил с ними.
Вот еще из нашего с ним интервью.
Это обручальные кольца моей мамы и моего отчима, поэта Игоря Калугина. Она познакомилась с ним в больнице имени Кащенко, куда не раз попадала из-за склонности к суициду. Познакомилась, привела его домой, году в 75–76-м. И в 78-м они поженились. Вот эти обручальные кольца – память о том событии. Прожили они вместе почти тридцать лет, и когда он умер летом 2005 года, мама сказала, что без него жить не будет. И через несколько месяцев угасла. Я снял это кольцо с ее руки, когда приехала перевозка.
Конечно, моя мать умела любить. Она очень любила этого человека, да, талантливого поэта, переводчика, но, по сути, нищего, очень трудного в быту, насквозь больного. Он страдал двумя маниями – манией преследования (думал, что его преследует КГБ) и манией перемещения. Периодически исчезал на несколько дней, садился на поезд, на автобус и куда-то уезжал, пропадал. И никто не знал, что с ним вообще.
Вот с тех самых пор я боюсь телефона, неожиданных звонков. Потому что вся моя жизнь была связана с этими ночными или утренними звонками, когда звонила моя мама и говорила: «Дима, у нас беда, Игорь пропал» (они всегда так говорили с отчимом, потому что «горе» – это смерть, а «беда» – тяжелое событие, происшествие). Или звонил отчим и говорил: «Дима, у нас беда, маме очень плохо», это означало, что мама опять проглотила упаковку радедорма. И когда я рос, я прекрасно уже понимал, чего я не хочу в своей будущей семье, каким родителем я не хочу быть.
А с другой стороны, первые годы я отчима просто боготворил. Благодаря ему познакомился с неофициальными художниками: Володя Овчинников, приятель Шемякина, Володя Титов, ученик Ситникова, словом, настоящий крутой советский андеграунд, питерский и московский. Постоянные вечеринки поэтов. Ну и самое главное, родители отвели меня в «интеллигентную» 16-ю школу, где я познакомился со своей будущей первой женой, мама которой познакомила меня с Илюшей Смирновым, а он, в свою очередь, свел меня с Костей Звездочетовым. Так я попал в круг московских художников-концептуалистов. Тогда еще очень юных.
И без таких родителей, сумасшедших, странных, я всего этого, возможно, не получил бы. И стал бы нормальным инженерским ребенком.
…К этому тексту надо тоже сделать пару пояснений.
Я делал это интервью для журнала «Медведь». В «Медведе» тогда печатались шикарные тексты: эссе Новодворской, рассказы Зеленогорского, интервью Свинаренко, да много чего.
Рубрика называлась «Медвежий угол». Там речь идет о предметах, о которых рассказывает герой, – о тех, что лежат у него на столе, на тумбочке, предположим, или валяются где-то на полу, висят на стенке. Это был 2009 год, незадолго до его отъезда в Германию. Врубель был уже достаточно знаменит, чтобы сгодиться для звания «медведя», то есть героя мужского журнала. Но оказалось, что для рубрики нужны очень-очень короткие тексты, и в итоге была напечатана едва ли пятая часть, а все остальное до поры до времени лежало у меня без толку.
И второе примечание – как нормальный журналист, я текст Врубелю заранее показал, и он красным цветом отметил там свои поправки. Поправки были в основном уточняющие, по фактам, но после них текст стал каким-то ясным и четким, я даже удивился. Поэтому это не «литзапись», далекая от оригинала, а именно то, что он сказал.
Короче говоря, Врубель благодаря маме, а потом и теще был вписан во множество московских культурных орбит и кругов, он знал, что надо читать, он держал в руках подпольную литературу, он изучал ее и, что самое главное, с младых ногтей он знал, как правильно относиться к советской власти.
Если нашему стихийному «кружку», пока еще довольно аморфному, в ближайшие годы лишь предстояло узнать, что весь этот советский мир, огромный, тяжелый, весь этот массив советских практик, отношений, институтов, идей, привычек – постепенно становится мертвым, он исчезает, и ничего с этим уже не поделать, – то Дима Врубель к тому времени все это
И дело не в том, что это было «семейное воспитание». Нет, он сам к этому пришел.
Женя Матусов, его друг и одноклассник, вспоминает такую вещь:
Димина мама, Татьяна Юрьевна, и сам Дима были антисоветчиками – они не любили коммунизм и всячески критиковали Советский Союз. Димина мама хранила старые газеты «Известия» с антисоветских времен Хрущева на антресолях. Мой папа, убежденный коммунист, и я были «советчиками» – мы свято верили в победу коммунизма и гордились, что живем в СССР. Я даже однажды сделал музей Ленина в своей комнате, обклеив ее обои картинками юного Ленина из моей детской книжки… Мы с Димой решили стать Лениными. Дима слазил на антресоли, когда его мама была на работе, и принес к нам одну связку хрущевских газет. Я выдал Диме и себе по карандашу с ластиком и тетрадкой для конспектов. По газетной статистике мы хотели выявить динамику экономического развития СССР и предсказать будущее: загнивающее будущее для Димы и светлое будущее для меня. И вот… Дима строго читает газету, наклонив голову немного набок, как Ленин.
Однажды мы пришли в какую-то компанию, – вспоминает Света Врубель. – Мы тогда много ходили в гости, общались с разными людьми. Дима, как всегда, говорил о советской власти, прогнозировал ее, так сказать, неизбежный крах. Вдруг я почувствовала, что в комнате повисла какая-то нехорошая тишина. А потом мы ушли. И какой-то из этих новых знакомых (мне потом это рассказали) говорит: «Послушайте, но это же, наверное, провокатор!» То есть, по его мнению, такие прямые вещи мог говорить только провокатор.
А у нас, за нашим овальным столом в Чертанове, все было как-то иначе: мы развивались по каким-то своим собственным лекалам и ни на кого особенно не оглядывались. Мы бы, наверное, и не могли в то время сказать, кто мы такие – к какому кругу, к какому слою или к какому «цеху» мы принадлежим.
…Мы были как-то сами по себе.
Самая яркая картинка из первой их квартиры на Куусинена (то есть их комнаты в коммуналке) – это, разумеется, дети.
Дети лежат на двухэтажной кровати, которую Врубель сам смастерил из обычных картонных ящиков, подложив туда какую-то фанеру или доски.
Миша и Саша. Миша уже такой вполне осмысленный, наверное, ему года четыре – и Саша, совсем еще маленький, все повторяет за братом, смеется.
Я не помню, чтобы эта их «бедность», ну вот эта кровать из ящиков, например, меня как-то расстраивала, чтобы я жалел Свету или детей, ничего подобного. Наоборот, я Врубелю даже завидовал. Он знал много чего такого, чего не знал я. Он умел ходить по Москве в шинели. Он даже двухэтажную детскую кровать умел соорудить черт знает из чего. (А на Каховке, помню, он соорудил книжную полку из доски, найденной на помойке, и из двух собачьих ошейников.)
Женя Матусов, друг Врубеля, например, пишет об этой их коммуналке так:
Я регулярно посещал молодую семью Врубелей с тремя детьми. Они… ютились вшестером в одной маленькой комнате с двухэтажными нарами, где спали дети. Шестой была их собака Марта, дворняжка. У них стоял старый советский бобинный магнитофон, на котором Дима выложил буквы «Соня» (типа, фирменный магнитофон Sony). Друг на друге стояли два старых громоздких советских телевизора по кличке Видак (телевизор показывал, но звука не было) и Слушак (наоборот, был звук, но не было изображения). Переключать надо было два телевизора одновременно. Коммуналка кишела тараканами. Дима их ловил, красил в спортивные эмблемы футбольных команд «Спартака» и «Динамо», выпускал в коробку с нарисованными воротами, и давал им кусочком хлеба гонять по полю вместо мяча (типа, «хлеба и зрелищ»). Также он делал потрясающе красивые брошки из мертвых тараканов. Дима, как фокусник, вытаскивал за уши искусство из ничего.
А вот то, что помню я… Когда у них на Куусинена бывали застолья, все было так же, как у всех: печенье, тот же рыбный салат с рисом, курица, запеченная с майонезом.
…И вот это странное, смешанное ощущение нежности, жалости, восхищения, любви – к этим смеющимся из картонных ящиков мальчикам, к Свете, к Врубелю, к этой жизни, которая сплеталась буквально на глазах из узелков, ниточек, привязанностей, разговоров, – это я запомнил навсегда, и она всегда была потом со мной, эта картинка.
Она и сейчас тут.
Странно, что это картинка «скрытая», внутренняя, в ней нет деталей, фона, колорита, композиции, только самый общий сюжет, но для меня она глубже и ярче, чем любое полотно самых великих художников.
Помню, я шел по улице Куусинена по какому-то своему тупому журналистскому делу и вдруг подумал, что здесь же живут Врубели. Это была середина дня. Я позвонил из телефона-автомата, подошла Света и сказала, что Димы нет дома, но чтобы я, конечно, заходил обязательно.
Мы сидели, пили чай, недолго, и вот это ощущение я тоже запомнил – я сижу вдвоем со Светой и разговариваю. Что-то есть в этом даже запретное, но вместе с тем и прекрасное, и чистое, и свободное – я любуюсь Светой. Она умела смеяться так заразительно, как никто другой, в ней просто вспыхивал этот смех, почти по любому поводу, звонкий и очаровательный.
Света была очень застенчива, и этот смех, удивительный по звучанию, наверное, отчасти служил ей защитой.
Мне кажется, что в этой коммуналке, несмотря ни на что, она была счастлива.
Света Врубель вспоминала:
Дима тогда подружился с «Мухоморами» (была такая художественная группа), с Костей Звездочетовым, и они часто у нас бывали, даже помогали с переездом, и вот я помню, как мы едем в грузовике, с вещами, а они что-то постоянно изображают, ну там, «Рабочего и колхозницу», еще какие-то советские символы, и я умираю просто от смеха, катаюсь по полу. Непрерывно, час, полтора. У меня потом несколько дней от смеха живот болел.
Сам Дима вспоминал эту историю немного по-другому:
Я с первой женой и детьми жил в съемной квартире. И вот однажды явились все «Мухоморы», стали совещаться, как жить дальше. И досовещались до того, что соседи вызвали милицию. Пришлось съезжать. И «Мухоморы» стали нам помогать перебраться на новое жилье. Что они там устроили, боже мой! Они придумали спектакль. Это было самое страшное в моей молодой жизни. Называлось: «Открытие Колумбом Америки». Серега Мироненко был мачтой, Звездочетов изображал Колумба, сидел на нем и орал: «Земля! Земля!» Кто-то изображал корабль. И все это в спальном районе Москвы, вокруг густопсовый совок. Как нас снова не повязали менты, диву даюсь.
А вот еще из воспоминаний Матусова:
Однажды Дима пришел ко мне домой на Химкинский бульвар, где жили мои родители, и… мы создали концептуальную группу «Синклит Сакрального Чуда». Наш концепт заключался в том, что мы взяли полную ответственность за Советскую Власть, ее кровавую историю и текущие преступления. Одним из первых наших деяний было написание отрытого письма британскому премьер-министру Маргарет Тэтчер (она же королева Великобритании): о том, чтобы она прекратила войну на Мальвинских-Фолклендских островах, потому что эта грязная война была ниже ее королевского достоинства. Письмо начиналось так: «Милая, милая Маргарет». Дима был очень талантливый стилист, так что наше письмо отражало одновременно газету «Правда» и салонный сентиментальный роман девятнадцатого века.
Дима купил нам коричневые рабочие комбинезоны, и мы нашили эмблему мухомора на правом рукаве. Я достал два рюкзака и положил в каждый по кирпичу – это было наше бремя ответственности за Советскую Власть. Также я купил в экзотическом магазине на Таганке по японскому деревянному перстню для нас: типа нэцкэ, но только это перстень. Так мы и ходили: в коричневых рабочих комбинезонах с эмблемой мухомора на рукаве, с рюкзаком, в котором был кирпич Советской Власти, и с японским деревянным нэцкэ-перстнем.
Диму на каждом шагу останавливала милиция и проверяла документы. Меня никогда не трогали.
Милиции Дима боялся просто панически, – говорила мне Света Врубель. – Ну, если, например, ему нужно было пойти в паспортный стол, в отделение милиции, чтобы получить какую-то справку, он мог там высидеть буквально три минуты, и потом просто убегал. Это был какой-то жуткий страх.
…И все же вот эти годы – 84-й, 85-й, 86-й – они были, оказывается, веселыми, хотя одновременно и довольно мрачными, по общей атмосфере и по конкретно-историческому, так сказать, материалу. Но что-то уже проносилось в воздухе другое. Совсем другое. Проносилось и исчезало.
В 1986 году наш друг Саша Морозов неожиданно въехал в огромную, как нам тогда казалось, трехкомнатную квартиру в Раменках. До этого они с Наташей и с двумя детьми жили в районе Измайловского парка, где у них была крошечная однокомнатная квартирка, доставшаяся им после размена с Сашиной мамой.
А тут был просто дворец.
Новый двенадцатиэтажный дом-красавец, кругом парки, зеленая зона… Ну да, на автобусе минут пятнадцать, но ведь не Химки, не Бирюлево, не Бескудниково, черт побери. Юго-запад!
Я вошел в квартиру и обалдел. Не было практически никакой мебели. Ну, кухонный стол, три табуретки, все остальное – картонные ящики, книги, перевязанные веревками, и чемоданы. Гости частично сидели на полу.
Я тоже сидел, прислонившись к стене и первое время просто тихо смеялся от какого-то странного чувства: вроде не мой праздник, но в то же время вроде бы и мой.
Стерильная пустота придавала квартире какой-то новый, дополнительный объем. Казалось, что это целый мир, фактически планета.
Морозов поступил на философский факультет МГУ, на вечернее отделение, а в начале 80-х нашел неожиданную работу в университетском издательстве, и там же – в издательстве – в силу природной живости ума и сообразительности получил предложение стать секретарем жилищного кооператива. Ну то есть он должен был вести какую-то отчетность, собирать взносы и прочее.
И вдруг там кто-то отвалился, из этого кооператива, и вот тогдашний начальник Морозова спросил его – ну чего, будешь вступать?
Морозов занял у мамы нашего друга Фурмана пять тысяч (отдавать начал только через несколько лет). Но это был лишь первый взнос.
Просто чтобы сделать ремонт и обставить квартиру, заполнить эту пленительную пустоту, деньги требовались по тем временам огромные. Когда я спросил Наташу, его тогдашнюю жену, какой же следующий шаг, она просто пожала плечами.
Ощущение начала новой жизни или новой эпохи усиливалось еще и тем, что у нас у самих с Асей только что родился первый сын, Митя, ему еще не было года. Мы по-прежнему жили в коммуналке, но было понятно, что дальше так продолжаться не может.
Все эти мысли я откладывал на потом, а пока мы приехали на новоселье – Врубели, Котов с Олей, Фурманы, мы – и озирались вокруг.
Конечно, было печенье, может быть, был и пирог с капустой, точно я не помню.
…А потом возникла первая врубелевская выставка – именно там, в этой морозовской квартире в Раменках. Уже во время новоселья прозвучала чья-то фраза о необходимости «заполнить пространство». Или «заполнить пустоту», ну, в общем, это и так было понятно.
То есть квартира была частная, кооперативная, но «заполнить» ее нашей общей жизнью, нашими общими идеями, это было логичным, само собой разумеющимся делом.
…Я не помню, что это была за выставка. Но важно то, что это была
Конечно, ни о какой выставке в коммуналке на Куусинена и речи быть не могло. Где выставлять? В коммунальном коридоре? На общей кухне? В небольшой комнате, где живут дети? Конечно, Врубель тогда, в начале восьмидесятых, уже принимал участие в каких-то коллективных выставках. В каком-нибудь, условно говоря, «доме-культуры-имени-ильича»[3].
Но выставка – это же не просто картины на стенах. Это еще и люди, «посетители», гости. Были ли они, помимо нас? Ну конечно, были.
…Вот я силюсь вспомнить, что же там висело на стенах, в Раменках, какие картины?
Там висело шесть или семь работ в общей сложности. Кажется, так. Тут две, там три. Тут еще одна. Я ходил, смотрел, и у меня было чувство какого-то несоответствия. Картины в этих пустых комнатах смотрелись одиноко.
В общем, новая жизнь, эта самая «новая эпоха», глядела на нас изначально довольно хмуро. Исподлобья.
Но было еще одно последствие этого новоселья. Морозов пригласил Врубеля с семьей на какое-то время переехать из коммуналки к ним. Пожить вместе. Отдохнуть от соседей.
А вскоре Врубели и сами получили большую четырехкомнатную квартиру в районе метро «Аэропорт», Шебашевский проезд. В кирпичной пятиэтажке, на первом этаже. Это тоже был знак «нового времени».
Нормальный человек, не чей-то сын или зять, не номенклатурный работник смог получить законным образом такую большую квартиру.
Получили ее Врубели, собственно, как многодетная семья.
Дима встал в очередь, ходил в райисполком как на работу, добивался, писал, а когда родилась Наташа, третий ребенок, по новому горбачевскому закону у него уже были все козыри на руках.
Вот в этой квартире и началась настоящая «Галерея Дмитрия Врубеля», или «Квартарт». Она продолжалась потом и в других его домах – то была довольно важная часть его биографии.
…Но я хочу вернуться в Раменки. В эту недолго просуществовавшую «коммуну», которая имела важные последствия.
У меня родился первый сын Митя, я ходил на работу в «Вожатый», ездил в командировки, возился с авторами, забот было много. Но самое главное, я, ночами или используя любой свободный момент, пытался что-то написать. Я писал свою вторую «пионерскую повесть», пытался ее куда-то пристроить, переделывал ее в пьесу. Кроме того, я все время писал разные «начала» для других вещей, повестей и рассказов. Может быть, мне и не стоило этим заниматься, но я занимался этим с тупым еврейским упрямством, у меня были десятки этих «начал», написанных от руки, на машинке, они все копились в толстых папках, я забывал про одно и писал другое, и все равно это новое «начало» упиралось в то, что я не знал продолжения,
Однажды мой друг Шамиль Абряров прочел одно из этих «начал» и задумчиво сказал: «А может, тебе только кажется, что ты писатель?»
Я не знал, что ему ответить. Пожал плечами.
На самом деле этот писательский невроз отражал мое общее состояние – я действительно не знал, что будет дальше. Каков сюжет моей жизни.
…В общем, я в Раменки почти не приезжал по вышеуказанным причинам.
Что же касается Врубеля и Фурмана, они приезжали туда довольно часто, кроме них приезжал и Котов, и кто-то еще, но главное – вот эта троица: они обсуждали, непрерывно, ночами, днями, забыв обо всем, ту самую проблему «заполнения пустоты».
Что же там еще можно было делать?
Ну выставка, да. Ну вот висят картины на стенах, а что дальше?
Нужно еще что-то, другое важное действие. Творческий акт.
Можно выпускать журнал, сборник статей. Можно устраивать «чтения». Можно устроить концерт Шамиля Абрярова и других бардов. Можно сделать все вместе – вокруг картины будут стоять люди и обсуждать ее, а другие люди будут записывать то, что они говорят, а в другой комнате будет детский праздник, а в третьей комнате будет концерт, а…
Всей этой галиматье я уже посвятил один абзац в главе «Тень Тимошина»:
Договориться ни до чего они не могли, но идея была понятна – заполнить эту пустоту какой-то «новой реальностью»: выставки, самиздат, философский семинар, магические практики Котова. Постоянный поток событий. Они непрерывно обсуждали рамки этого «потока». И ни до чего не могли договориться. В конце концов, они так срослись в этом разговоре, вспоминает Фурман, что перестали понимать, зачем его начали, стали как бы одним человеком, с красными глазами и постоянным похмельем.
Но в той главе («Тень Тимошина») речь идет все-таки о другом. Да, да, да, все это было примерно так (и все же не так), но некоторые вопросы мучают меня до сих пор. Где был я? Почему я не принял в этом участия? Я ощущал себя лишним? Я ощущал себя беспомощным? Или меня это просто пугало?
По всей видимости, в этом беспрестанном потоке речи, вернее во встречных потоках – Врубель, Морозов, Фурман, Котов, – я не находил себе места. Я не мог так говорить. Мне нечего было сказать.
И вообще в этой интенсивности, плотности, градусе общения было для меня что-то пугающее.
Анализируя задним числом, я понимаю, что, возможно, катализатором этого брожения был именно Котов.
Володя в самом начале своей сознательной жизни сделал выбор в пользу мистики. Он любил магию и эзотерику (Кастанеду, индусов, да мало ли кого), он рисовал свои флекс-сборники с загадочными орнаментами и загадочными текстами (потом флексы стал рисовать и Врубель), и все эти идеи – выставка, концерт, семинар – казались Котову слишком плоскими. По сути дела, он был поэт, который не писал стихов. Но вся его жизнь была бесконечным стихотворением. Он был
…Ну, собственно, так потом и получилось.
Жаль, что я уже не могу поговорить об этом моменте жизни Врубеля с самим Врубелем. У Котова, при всем моем уважении к нему, какой-то свой язык. Мне его все равно не понять. Морозов… Не хочу опять встречать эту его снисходительную усмешку по отношению к прошлому. К прошлым нашим делам и идеям. Он живет в густом, так сказать, потоке современности. Остается Фурман.
Фурман не подписал «договор». (Договор о создании «Фонда-86», идея которого родилась в итоге всех этих бесконечных бдений.)
Вообще, история «Фонда-86» – это крутой сценарий, – написал мне Фурман из Израиля. – На пике (перед «взрывом») трое… были близки к ярчайшему маниакалу, собирались подписать кровью договор об участии в «полете», а я отказался, и Морозов почему-то до сих пор вспоминает мне это предательство.
Ну, «полет» – это, конечно, из Кастанеды. Вряд ли они говорили о «макрокосме», «звездном небе над головой» или вообще о чем-то таком слишком философском, напившись сухого грузинского или болгарского вина (а водку никто из нас в те годы почти не пил). «Полет» Кастанеды – это был реальный полет одной отдельно взятой души над всем видимым миром. Над планетой. В шутку или всерьез, они собирались полететь втроем – Котов, Морозов и Врубель. Но не вышло.
Заканчивая тему о Раменках, я хочу сказать, что, конечно же, это был последний виток той «встречной тяги», попытки идти вместе, коллективного брожения, в котором действительно было много от коммуны, хотя никакой коммуной, формально говоря, это не являлось.
…Но примерно через полгода какие-то ребята с телевидения (чьи-то они там были знакомые) решили сделать сюжет для «молодежной редакции». В тот момент Врубель уже получил квартиру, и назначили собраться именно там, на Шебашевском: Морозовы и Врубели с детьми. «Записать программу».
Я дождался полночного эфира и включил телевизор.
За кадром журналист говорил что-то о молодых родителях, которые решили объединить усилия, жить вместе, «потому что так легче и интересней», вместе воспитывать детей и прочее. Стало уже как-то неприятно. А потом я увидел своих друзей, их семьи. Женщины молчали. Дети радостно ползали в экране, что-то демонстрировали. Съемки происходили в полумраке, лица у друзей были какие-то растерянные.
Захотелось выключить телевизор. Но я дождался следующего сюжета.
Участники «Фонда-86» потом пошли каждый своим путем: у Врубеля появилась квартирная галерея, Морозов начал выпускать неподцензурный журнал «Параграф» вполне политического свойства и через это познакомился с Павловским, Фурман к тому моменту уже писал свою «Книгу Фурмана», заканчивал первые рассказы из нее, Котов изучал человеческие сны и пытался формировать их у всех желающих, ну и так далее.
Но пишу я обо всем этом еще и потому, что в частной жизни Врубеля этот этап имел довольно драматические последствия.
…Вместо полета получилось что-то настолько другое, – продолжает Фурман, – что когда он (Морозов) приехал к нам на Саянскую и сообщил о романе со Светой, я не смог удержаться и от неожиданности расхохотался. Великий духовный проект вдруг лопнул, обернувшись «слишком человеческой» историей. Но зато мне не было стыдно, что я уперся и не подписал кровью их договор. Наверно, Моро помнит это как-то по-своему…
Морозов влюбился в Свету, Света в Морозова. Рухнули две семьи.
Ну и так далее.
Помню, как мы встретились с ним на Пушкинской, и Саша никак не мог понять, почему я такой хмурый, а когда понял, развел руками: «Старик, я ничего с этим не мог поделать!» – и попросил десятку взаймы. Или восемь рублей, я сейчас не помню.
Я сказал, что ничем ему помочь не могу.
До сих пор мне за это немного стыдно.
Там двое детей, тут трое… Для нас всех это было, конечно, каким-то шоком. Несколько раз после всего этого Врубель приходил к нам в Чертаново в ужасном просто состоянии. Почти рыдал.
Обвинять кого-то конкретно в этой ситуации было бы, наверное, глупо, даже пошло, но еще несколько лет после этого я с Сашей почти не общался.
…Есть такая фотография, снимала Наташа Морозова, там, в Раменках. Это как раз новоселье (или уже «открытие выставки»).
Мы все вместе – худая до прозрачности Ася (после родов), рядом я, смеющаяся Света смотрит на Морозова, он на нее, Котов со своими черными драгунскими усами, его жена Оля, ну и Фурманы, конечно…
Наша компания. 1986 год.
Фотография немного бледная, как будто что-то не так с проявителем, с выдержкой, в общем, с чем-то таким. Кажется, что люди, изображенные на ней, постепенно исчезают.
Но нет, они не исчезают. Они не исчезли.
Время мчалось стремительно, причем все быстрее и быстрее, даже я, сидя в своем «Вожатом», это смутно понимал.
Врубель позвал нас с Асей туда, на Шебашевский, где открывал свою квартирную галерею.
Это была его авторская выставка (потом были выставки и других художников, например Александра Джикии).
Шел, еще раз напомню, 1986 год. Начало перестройки.
Как говорится, «общество было полно надежд».
Я тоже начал постепенно склоняться к этой версии. Журнал «Огонек», гласность, все дела, свежий ветер, песня еще была у популярного исполнителя Олега Газманова: «Полем, полем, полем свежий ветер пролетел. Полем свежий ветер, я давно его хотел».
Или вот, скажем, «квартирная выставка». Мы приходим, и никакой КГБ уже нам не помешает. Никакая милиция не начнет ломиться в двери.
…При этом на входную дверь я все же время от времени с опаской поглядывал, попивая на кухне сухое вино.
Но то, что Врубель тогда показывал, с моей точки зрения, было просто приговором горбачевской перестройке (которая, справедливости ради, даже еще по-настоящему не началась).
Сюжеты картин я помню плохо, но общий тон был таким: Врубель нарисовал всяческих сказочных чудовищ, при этом в образе депутатов, чиновников, генералов, то есть советской элиты, которая дружно взяла под козырек и что есть мочи вопила с трибун: да, перестройка, да, гласность, демократизация, ура, ура, ура.
Это был именно тот момент, когда казалось, что все эти горбачевские, пока еще очень слабые посылы, сигналы, благие намерения уже растворились в этой советской гнили. И тихо там булькают, в неприятной жиже.
Помню птицу со страшным клювом, с огромным женским бюстом и значком депутата Верховного Совета на лацкане.
Генерала с ногами, как у крокодила.
В том, что мы живем именно в таком мире, с такими персонажами, у меня не было никаких сомнений. Но Врубель его еще и нарисовал, чтобы сомнения эти исчезли окончательно. Мир удивительных полулюдей, получудовищ.
Снова из воспоминаний Жени Матусова:
По-моему, первая картина, которую я купил на первой Диминой квартирной выставке, называлась «Проводы в армию». Купил на аукционе за 5 рублей – торг начался с рубля. Это картина из Диминого цикла «Говорение о себе». Холодным зимним ранним утром баба, укутанная в мешковатый платок, везет на санках шалопая Диму Врубеля в армию по желтому пустынному снегу. В голубом небе выкатилось яркое круглое солнце, розовое от мороза. Дима глупо, по-дурацки, почти по-детски улыбается в шапке ушанке с одним торчащим ухом, глядя на нас, зрителей.
Короче, Дима и Света разъехались не сразу. Некоторое время квартирные выставки на Шебашевском продолжались, а потом Дима получил в результате обмена приличную однокомнатную квартиру на Куусинена, и выставки проходили уже там.
Бывал ли я у него, на этих выставках?
Ну несомненно бывал. Но выставок Врубель устраивал много, а я был на двух или трех.
Кто был тогда «девушкой Врубеля», в конце восьмидесятых, я не помню. Память эту информацию не сохранила.
Когда Врубель начал уходить в запой, тоже не скажу точно. Я его вообще в таком состоянии никогда не видел.
…Примерно за год до смерти, в 2021 году, он записал целый подкаст о своем алкоголизме. В нем он, например, рассказывает о том, что в первый раз это случилось с ним в 1988 году, что первым человеком, с которым он ушел туда, в этот запой, был брат Пети Мамонова Алексей (Лёлик), что в девяностые годы он «кодировался и раскодировался примерно шесть раз», вспоминает, что угощал на Арбате «каких-то жутких персонажей дорогими напитками».
В начале девяностых, примерно году в 93-м, Саша Фурман рассказал мне, что к нему приезжал Врубель, пробыл у них сутки, выходя из очередного запоя. Ему тогда было очень тяжело, просто физически.
Я же лично запомнил Врубеля почти образцовым трезвенником. Который мог выпить хорошо если два стакана вина.
Словом, мне стало казаться тогда, что, как и другие участники «Фонда-86», Врубель начинает от меня куда-то уплывать, переходит в иное измерение, и это уже другой Врубель, неизвестный мне и непонятный.
И тут случился 1990 год.
Год, который круто изменил всю его жизнь.
Поучаствовали в этой истории два моих однокурсника (правда, я тогда об этом не знал) – Сережа Козырев и Саша Бродовский.
Саша в тот момент уже был женат на Розе, гражданке ГДР.
Работал в Берлине гидом-переводчиком. Возил большие группы советских туристов по стране. Неплохо зарабатывал.
Наступила перестройка. «И вот все рухнуло, понимаешь?»
А надо было на что-то жить.
Тогда Бродовский позвонил Козыреву, и Козырев сказал ему, что можно нормально заработать, продавая на Западе подпольное советское искусство.
Саше Бродовскому идея понравилась, и он приехал в Москву. За искусством.
Водил его по подпольным галереям и мастерским Андрей Амлинский (близкий друг Козырева), персонаж, в те годы довольно известный: поэт, писатель, журналист, сын известного писателя. Андрюша, короче говоря, знал примерно всех в этом городе.
Вот так Бродовский и попал в квартиру на Куусинена.
Меня поразили его огромные картины, это было как-то очень мощно. Сам Врубель, с его удивительным языком, богемным образом жизни, путаной речью стихийного мыслителя, тоже меня поразил.
Идея у Бродовского была такая – устроить в Берлине выставку.
Но ни в коем случае не везти картины через границу: советской таможни он боялся как огня, – а нарисовать их прямо там, в Германии.
Я нашел тогда шикарное место, прямо в центре, на Унтер-ден-Линден, – вспоминал Бродовский. – Исторический дворец, тогда там располагался «Дом советско-немецкой дружбы», и в нем сидели такие комсомольцы-аппаратчики, гэдээровцы, ну ты, наверное, знаешь этот тип… Я произнес перед ними пламенную речь, что вот, в СССР идет перестройка, и надо помогать молодым прогрессивным художникам из Советского Союза, чтобы донести их творчество до широких немецких масс.
Они сидели, молча понуро слушали и вдруг согласились.
Бродовский выбрал, по рекомендациям Амлинского и по своим собственным ощущениям, еще четырех персонажей, кроме Врубеля, это были: «Леша Таранин, он все время, знаешь, рисовал таких удивительных зайчиков», его жена Ира Дубровская, художник из Волгограда Серебряков («он рисовал, знаешь, как бы сочетая несовместимые вещи, ну как Дали примерно») и некто Теодор Тежик («он был мужем Марины Медниковой, ты ее не знаешь? Да ты что! Ее все тогда знали, невероятная женщина»).
Все пятеро жили у него в берлинской квартире «друг у друга на голове, это было немного трудно для нас с Розой, я так тебе скажу».
Затем Бродовский додумался вывезти художников в заброшенную усадьбу под Берлином, туда он приезжал раз в неделю, привозил еду, вино и все такое прочее, платил художникам небольшие авансы.
На эту выставку Саша потратил все семейные сбережения.
Художники увлеченно рисовали… Бродовский готовил каталог выставки, лихорадочно пытаясь урезать бюджет.
Понимаешь, я жил в это время прямо у Берлинской стены. У меня была такая машина, «Трабант», я все время ездил мимо стены, и вдруг вижу – что-то происходит очень странное.
А происходило вот что. В 1989 году Стена перестала существовать в своем прежнем виде.
ГДР как страна еще существовала (она существовала еще около года, между прочим), но прежней функции у Стены уже не было, пограничники просто не могли стрелять, не могли сдерживать эту стихийно возникшую огромную массу людей, которые перелезали через стену или сквозь нее как-то еще просачивались – сначала просто за западным пивом, сигаретами, шмотками, к родственникам, а потом уже и просто так…
Мы с Розой подготовили документы, за несколько месяцев до этих событий, для переезда в ФРГ, у нее там жила тетя. Потом, когда мы увидели всю эту толпу, Роза сказала: все, уже поздно, мы не едем.
Одним словом, власти тогда еще Восточного Берлина решили часть стены (1300 метров) превратить в арт-объект.
Там всем заправляла одна рыжая ирландка, довольно наглая девица, бывшая парикмахерша. Я ее быстро нашел и договорился, чтобы она посмотрела наши эскизы. Кто были другие художники, рисовавшие на стене? Ну как тебе сказать… В Германии есть такое выражение: «воскресный художник», то есть художник, рисующий по воскресеньям, художник-любитель. Ну вот там, с моей точки зрения, были такие любители. Дело еще в том, что эта часть стены граничила с Кройцбергом, тогда это был довольно дикий райончик, там обитали альтернативщики всех мастей, стоял густой запах гашиша, сквоты художников, сборища леваков всяких, я так тебе скажу… Потом, когда Германия уже объединилась, туда каждое 1 мая сгоняли полицию со всей страны – они устраивали демонстрации, жгли автобусы, били стекла, витрины. Отмечали, короче, 1 мая. Ну вот оттуда и были эти художники в основном, из Кройцберга. Была, пожалуй, лишь одна картина, которая тоже стала символом, как и Димина – «трабант», разбивающий стену. Ну «трабант» – это такая почти картонная машинка, страшно популярная у немцев в силу дешевизны, так вот, она от соприкосновения с любым фонарным столбом разлеталась на куски, а на картине она разбивает толстенную бетонную стену. Немцам это понравилось.
…Врубель показал первые эскизы. Но ирландка-парикмахерша их забраковала.
Еще из интервью Бродовского:
Там, знаешь, у него сначала были такие вещи: какие-то толстые тетки в невообразимых шляпах стоят в воде, смеются, я не помню уже, в чем суть. Второй вариант был еще круче: нищие старики и старухи, в ватниках, в треухах, платках, ну совсем ужас, и подпись: «Немцы, я вам завидую». Это тоже не пошло. А потом он принес этот эскиз. В первый же день, когда он начал наносить эту картину на свой фрагмент стены, началось форменное безумие. Он меньше рисовал, чем давал интервью. Брежнев и Хонеккер пошли на ура. Все три его эскиза были с фотографий, конечно. Он уже тогда рисовал с фотографий. Знаешь, я видел еще в Москве, как он работал с материалом: у него было огромное количество альбомов, вырезок газетных. Он каждый день собирал эту фактуру и обдумывал новые вещи.
Помимо «Братского поцелуя», на Берлинской стене осталась еще одна прекрасная работа Димы – «Данке, Андрей Сахаров!» по-немецки. Портрет Андрея Дмитриевича.
Между 1986/87 годом, когда образовалась «Галерея Дмитрия Врубеля», и 1990-м, когда он сделал «Братский поцелуй», Врубель окончательно перешел к новой технике.
Дима брал техническую бумагу, так называемую масштабно-координатную, в просторечии миллиметровку. И вот на эту бумагу он, после всех карандашных эскизов, уже наносил цвет акриловыми красками.
…Картина под названием «Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви!» примерно за год обошла, тут я совершенно не преувеличиваю,
Берлинская стена была сломана, холодная война окончена, угроза ядерной катастрофы, как тогда казалось, навсегда ушла в прошлое.
Картина совпала с эпохой, в общем, как никакая другая.
Бродовский говорил мне, что в итоге «Врубель оказался совершенно незаслуженно и несправедливо автором одной картины», и я с ним совершенно согласен. Это несправедливо, да.
А с другой стороны – это отчасти справедливо.
Дело в том, что Берлинскую стену можно было сломать, а потом взять и восстановить. Целый год, а может, и больше, этой теоретической возможности, откровенно говоря, мало что мешало.
Но были две вещи, которые превратили разрушенную стену не просто в демонтированное инженерно-политическое сооружение, а в гигантский символ освобождения от главных кошмаров ХХ века. Это были концерт «Роллинг стоунз» («Концерт на стене») и картина Димы Врубеля.
А с символом уже ничего нельзя было поделать. «Политика» и сами политики были здесь уже бессильны.
Теперь, когда прошло много лет, я вижу всю эту «картинку» (не картину Врубеля, а более общую) немного по-другому. Тогда все это воспринималось в других терминах – удача, успех, слава, признание, творчество, а сегодня…
А сегодня я вижу эти миллионы хмельных, очумевших от свободы людей, они бесцельно бродят по Европе туда и сюда, обнимаются, они бедны и нелепы, мир вокруг них бурлит и булькает, как в анимационном фильме, материя жизни превращается во что-то иное, распадается, разлетается и вновь собирается в осколки и кусочки, падают вывески, вместо них возникают другие… голые девушки, завернутые в красное знамя, отдают издевательский пионерский салют прошлому (есть такая знаменитая фотография Мухина), стоя на высокой крыше, а с этой крыши видно
Он рисует. Но это не совсем «творчество», и приходит к Врубелю потом не совсем «слава».
То, что он делает, это скорее деяние, какой-то даже религиозный момент. Но он сам тогда этого еще не понимает.
И никто тогда этого не понял.
Фотографию целующихся Брежнева и Хонеккера сделал в 1979 году французский фотограф Реже Боссю (позднее они с Врубелем познакомились и сфотографировались – естественно, на фоне стены, когда Врубелю пришлось восстанавливать свою работу заново).
Я тут написал, что Врубель «нашел новую технику». Это, конечно, не совсем так.
Он нашел не технику, а метод: Дима преобразовывал фотографии в картины таким образом, что они становились другими, становились «чем-то еще». Люди, изображенные на них, выглядели практически библейскими персонажами, сказочными, ангельскими или дьявольскими, но это были уже не те конкретные люди с фотографий.
Наверное, это не он первый придумал, но мне кажется, что Врубель довел этот метод до пика. До совершенства и какого-то мистического знания. Фотографии на его картинах – что-то вроде современных икон. Но его «иконы» – не только и не столько о боге. Они о добре и зле. Об очень далеком, как бы разлитом где-то в космосе добре и об очень тяжелом, невыносимом сегодняшнем зле.
Возможно, эта картина («Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви») получилась такой еще и потому, что именно в тот момент Врубель переживал еще одну личную драму. В интервью он рассказывал мне об этом так:
…Мои переживания по поводу его (
У отчима в руках не было никакого багажа – только три книги. Он сказал стюардессе, что у него в руках взрывное устройство, и начал вести переговоры с экипажем. Игорь потребовал, чтобы самолет летел в Таллинн, потом передумал – и сказал: на Вильнюс, чтобы его встречал сам Ландсбергис, Бразаускас, кто-то из руководства республики. Выйдя на трап (самолет посадили в Каунасе), он громко объявил журналистам, что он, Игорь Калугин, не допустит, чтобы в Литве произошло то же самое, что в Праге в 1968-м. Это случилось за несколько месяцев до жутких событий в Вильнюсе в январе 1991-го. То есть предвидение у него работало очень четко. Калугина арестовали и направили в «Лефортово». Сначала была такая версия, что отчима расстреляют.
Еще этот апрель 1990 года запомнился тем, что я, несмотря на арест Игоря и всю эту драму, поехал в Берлин. Там была акция – художники расписывают куски Берлинской стены. И там я нарисовал целующихся Брежнева и Хонеккера. Пока я работал в Берлине, мама писала мне письма. Игоря перевели в Бутырку из Лефортово, а через четыре месяца отпустили. Признали невменяемым. Не стали отправлять даже в психушку. Вот такое мягкое было время.
Сам Игорь говорил о том, что следователи стали разрабатывать тему пилотов – вроде бы они нарушили все установленные режимом правила и радостно согласились лететь в другое место.
В 90-е годы, когда я уже стал «художником в законе», Игорь продолжал оставаться человеком андеграунда, никуда не вступал, ни в какие союзы, мало печатался, вообще чурался всего этого. И определенную ревность, какое-то напряжение с его стороны я все же чувствовал.
…Таким образом, рисуя эту картину, Врубель все время думал о том, что Калугина могут расстрелять или посадить пожизненно.
Эта история имела некоторое продолжение. Лет десять назад мой приятель Юра Панков вдруг сказал мне: «Слушай, а ты не мог бы передать Врубелю вот это?» Оказалось, Юра был знаком со следователем прокуратуры, который вел дело Игоря Калугина. СССР развалился, следователь стал адвокатом и «дело» это унес к себе домой. Оно было коротким, там всего несколько листочков.
Но Врубель уже уехал к тому времени в Берлин, и «дело» я ему передать не сумел. А может быть, просто забыл.
Как говорил впоследствии сам Врубель, «ирландка-парикмахерша» заставляла всех художников подписывать договор об отказе от авторских прав. Все работы на стене были частью единого арт-объекта, права на которые принадлежали ей. Она распилила эту часть стены на фрагменты и пробовала выставлять бетонные куски в каких-то галереях. С этого момента началась тяжба (и судебная, и бюрократическая) за права на эту Димину работу. Это, я думаю, было противно.
…Но, с другой стороны, все ведь кончилось хорошо, не правда ли?
Выставка в доме немецко-советской дружбы прошла, и довольно успешно, Бродовский издал каталог, продал несколько картин, Врубель в конечном счете стал знаменит, и начался новый этап его биографии.
В 1992 году он нарисовал новый большой цикл – портреты народных депутатов РСФСР, выступающих в Большом Кремлевском дворце. Там были Бурбулис, Полозков, и многие другие представители, так сказать, разных политических полюсов[4].
Бродовский, основавший после берлинского эпизода свое агентство (правда, просуществовало оно очень недолго), повез эти картины в Токио.
На этот раз все было совершенно легально, я оформил все документы, застраховал картины, а их было около тридцати, вывез их в Токио, это был, я так тебе скажу, крупнейший мировой арт-салон, у нас было самое козырное место, буквально по соседству от нас выставлялась галерея Йоко Оно. Димины работы попали в общий каталог ярмарки. Это был успех. Но… Мой партнер, предчувствуя что-то неладное, привез на арт-салон в Токио другие картины, ну знаешь, такие русские «березки-церквушки», как на вернисаже в Измайлове. И их купили, не все, но много. Диминых депутатов никто брать не захотел.
…Еще кусок из Диминого интервью:
Вот точно такой же степлер я привез из Америки в 1993 году. Это не обычный канцелярский степлер, а для профессионалов: из механизма сами выскакивают острые скобки, чтобы закрепить холст на подрамнике. Ну чудо, короче. До этого я всю жизнь делал это молотком и гвоздями. Замечательный этот предмет я купил в Америке за 20 долларов… Но дело не в этом – сама поездка была запоминающаяся. Меня пригласила некая галеристка, которая сказала, что я буду рисовать картины, а она их будет продавать. А тогда ведь и 100 долларов были деньги. Ну, я прошел все унижения в американском посольстве, взял билет и поехал. В Чикаго. Из аэропорта меня в «Ягуаре» привезли в замечательный богатый дом, где и жила моя галеристка. (Это была русская американка.) Вот он я, готов работать. Она сказала: да, замечательно, Дима. А где вы будете жить? В гостинице, тупо ответил я. А что вам нужно для работы? Холсты и краски. А чем вы будете за все это платить? И вот тут-то я понял, что попал. Я был обычный советский мальчик, даже не подумал о договоре. Нет, сказала она, я, разумеется, могу все это оплачивать, но тогда… Короче, она взяла блокнот и стала рисовать цифры. Там выходило, что теперь я буду получать не обещанные 50 процентов, а 25, но из них она будет вычитать вот столько, и еще столько… Жил я действительно в гостинице, где не было даже верхнего света, только два ночника. Еще я заплатил за весь ковер в своей комнате, когда туда упала капля краски. Ну и так далее. Короче, за месяц я нарисовал 32 работы. Некоторые она продала сразу, они стоили от тысячи до нескольких тысяч долларов. Но уехал оттуда, будучи должен этой даме пять тысяч. Потом она продолжала продавать мои работы, постоянно звонила и требовала, чтобы я все время снижал свою «долю». Короче, еще через некоторое время я получил от нее два чека по 120 долларов. Итого 240. Это и был весь мой заработок.
В общем, гладким этот его путь в 90-е назвать было никак нельзя.
Можно, конечно, говорить о том, что Врубелю после первого успеха с «Братским поцелуем» не очень повезло. У других оказались оборотливые, опытные галеристы, а у него – нет. Да и вообще, старшее поколение (Кабаков, Булатов, Рабин, Краснопевцев, Комар – Меламид и так далее) собрали в девяностые годы все сливки с этого художественного прорыва. А прорыв-то действительно был. Картины советских нонконформистов (которые давно уже жили на Западе) продавались на «Сотбис», устраивались многочисленные выставки, работы покупались в частные коллекции, за них платили «нормальные деньги», ну и так далее…
Врубель же находился в другой волне, в другой генерации художников, более молодых, их имена еще только начали узнавать в мире (и в принципе так до конца и не узнали), первая волна интереса к постсоветской культуре прокатилась над их головами, ну а
Но дело же не только в этом.
Врубелю вообще ничего в жизни не давалось легко.
За его спиной никогда никто не стоял. Если кто-то и приходил сам, пытаясь открыть перед ним нужную дверь, постелить ковровую дорожку и осыпать ее цветами, то этот человек, как правило, имел в виду не только свою выгоду, но и очень своеобразное представление о правилах игры. Цветы были фальшивыми, да и дверь могла вести не туда.
Когда мы встретились с Врубелем в начале девяностых (он приехал к нам на Аргуновскую), я поздравил его с большим успехом и спросил, как вообще дела. Дима сказал, что вообще-то все хорошо – европейские выставки, картины покупают музеи и так далее, но знаешь, вдруг добавил он, это все не так просто.
В его интонации я уловил усталость, но не придал значения.
Вообще, если попытаться понять общий вектор его тогдашнего настроения – да, оковы пали, и свобода ждала всех радостно у входа, и пала не только одна берлинская стена, тогда казалось, что пали вообще
…Мне же удавалось, в отличие от Врубеля, оставаться в своем тесном и маленьком московском мирке: утром встал, пошел на работу, отредактировал заметки, попил служебного чая с печеньем, потрепался по телефону, вечером забрал детей из садика, встретился с друзьями.
Я в упор не хотел видеть никакого апокалипсиса, я в него не верил, я его не чувствовал. Говоря откровенно, я тогда был просто счастлив. Деньги меня волновали не особо. Году в девяносто третьем Ася сказала, что все пытаются добыть хоть какую-то валюту (стоимость денег постоянно менялась, и это было крайне неудобно), я сходил на радио «Свобода», прочел вслух две заметки – одну про Переделкино, другую про русскую деревню – и получил свои первые четыреста марок. Потом мы купили на них мой первый в жизни взрослый пиджак.
Апокалипсис порой бывал у меня внутри, но с этим приходилось как-то справляться. У меня была редакция, был дом, был общий каркас существования, который мог трещать, но не ломался.
При том, что я был склонен переживать из-за каждой ерунды, а Врубель нет, он вообще был гораздо сильнее и тверже, наверное, любого из людей моего круга, но его отношение к общему апокалипсису, к возможности катастрофы было изначально совсем другим.
Он в этом вырос, он с этим жил, начиная с двенадцати лет. Когда ушел отец и потом появился отчим, Игорь Калугин.
Но в 1995 году в его жизни произошло событие, которое сильно изменило весь вектор его существования.
Как гласит пока еще неподцензурный ресурс «Википедия», «…с 1995 года работал в соавторстве с супругой Викторией Тимофеевой».
До 1995 года были картины художника Дмитрия Врубеля – а с 1995 года авторского тандема Врубель – Тимофеева.
В этом сначала ощущалось некоторое неудобство: ведь они не сразу начали как тандем, и нужно было еще привыкнуть к этому обстоятельству. Но вскоре все привыкли.
Постепенно, плавно менялась художественная тактика и стратегия.
Как всегда в таких случаях, всем было интересно – ну а как вы вместе работаете? Врубель отвечал на этот вопрос так: «Ну как-как… Это страшно. Мы ни в чем и никогда не бываем согласны. Разрыв каждый день. А потом вдруг все кончается, мы миримся. Это значит, что работа подошла к концу».
Где-то после 1995 года Врубель и Вика приехали к нам в гости на улицу Кедрова, и он снова принес подарок: мой портрет.
На фотографии (которая была, как всегда, основой для художественного изображения) я сижу в жилетке и рубашке в крупную голубую клетку, с довольно глупой улыбкой до ушей. Картина, все та же миллиметровка с мелкими клеточками, акриловые краски, была наклеена на кусок загрунтованного картона – ну, обычный кусок картона, в каком перевозят разные вещи, только он загрунтованный, обрезанный в форме волны и с непонятными крупными дырками поверху.
– Я не понял… Это что, ты специально нарисовал? Для меня?
Врубель улыбнулся и сказал, что это учебный этюд.
– Я сейчас много кого рисую, учусь передавать выражение лица, ну и все такое, – скромно сказал он.
А потом рассказал историю, как к нему пришли очень странные люди в пиджаках с большими плечами, в золотых цепях и перстнях и попросили его сделать «портрет для памятника». «У тебя вроде получается, – сказали они. – Мы хорошо заплатим».
Но Врубель делать портрет для памятника не стал.
Вежливо отказался.
Портрет долго стоял у меня на шкафу. Да и сейчас стоит в кабинете. Я постепенно старею, а он, слава богу, нет.
Когда я впервые увидел Вику, красивую женщину, мягкую, с загадочными южнославянскими чертами лица, очень адекватную и сдержанную в словах, то сразу понял (хотя никогда в этом ничего не понимал и вообще плохо разбираюсь в людях), что жизнь у Врубеля скоро станет совсем другой.
И верно, медленно и плавно Вика внесла в его жизнь гармонический элемент. Как пишут в любовных романах, «они стали единым целым».
Наверное, так оно и было.
В 1999 году Врубель пригласил меня на выставку, которая называлась «Оргия гуманизма». Рекламные баннеры висели по всей Москве, выставка открывалась в «писательском зале» гостиницы «Рэдиссон-Славянская» (шикарнее места в то время в Москве вообще не было), зал был переполнен не совсем привычной для меня публикой: красиво одетые молодые дамы, мужчины в пиджаках и лакированных ботинках, по залу ходили официанты и разносили канапе и шампанское.
…Честно говоря, я немного обалдел.
Нужно было ходить от картины к картине, медленно и друг за другом, чтобы не толпиться, потому что в определенной точке включалось звуковое сопровождение и эстрадный артист Александр Цекало читал короткие монологи писателя Игоря Яркевича. Собственно говоря, сами картины были тесно связаны с этими монологами.
Сам Игорь, конечно, тут тоже был, я к тому времени уже хорошо знал его рассказы, да и вообще знал его еще мальчиком, это был очень талантливый, но очень несчастный человек. Он, когда выпивал буквально несколько рюмок, приходил в страшное возбуждение и, сверкая темными глазами за огромными толстыми стеклами очков, говорил что-то невообразимое. Как, наверное, многие считали, нес несусветную чушь.
Но это была не чушь, это был вполне понятный мне по содержанию (если отвлечься от формы) и вечный его монолог об ужасном одиночестве.
В этой стране.
Он почему-то всегда думал, что, находясь (родившись) в другой стране, он был бы более востребован, счастлив и не был бы так одинок.
У каждой картины был не просто свой свет, своя звуковая дорожка, своя цветовая гамма, но и свой запах.
Запахи, – рассказала мне потом Вика Тимофеева, – везли из Парижа. Их там делали специально, на заказ. Там был запах денег, запах дерьма, запах мандаринов, запах войны, запах предательства. Их вез с вокзала в специальных контейнерах водитель Цекало. И один контейнер у него раскрылся. А это был как раз запах дерьма, ну ничего особенного, просто пахло обычным общественным туалетом. Водитель ужасно возмущался.
Цекало разводился, переживал тяжелый кризис, и в этот момент он начал читать Яркевича, его скандальные книги: «Как я и как меня», «Как я занимался онанизмом», «Ум, секс, литература». С Яркевичем они познакомились раньше, когда Цекало начитывал его тексты для документального фильма Виталия Манского «Частные хроники».
И вот нам звонит Яркевич, с которым мы дружили, – рассказывала мне Вика Тимофеева, – и говорит: вы представляете, Цекало читает мою книгу Алене Апиной? Мы стали ржать. Вскоре выяснилось, что мы с Сашей Цекало с двух сторон идем к одному и тому же проекту. Нам тоже хотелось сделать что-то необычное, синкретическое, где будет и искусство, и текст, и много чего еще…
Прошло много лет, и я пришел в библиотеку музея «Гараж». Каталог выставки «Оргия гуманизма» долго искали, а потом выяснилось, что он лежит в «закрытом фонде».
Постсоветское время затянулось, – пишет в предисловии к каталогу Яркевич. – А может быть, оно не затянулось. Может быть, оно навсегда. Выхода нет… Отдельные удачи и отдельные сильные люди не имеют никакого влияния. Все повисает и все… (
Как выглядел этот бунт в реальности, я примерно описал.
Моделью для всех сюжетов, всех картин выставки стал сам Саша Цекало. Он иллюстрирует матерные, мрачные тексты Игоря Яркевича то в виде голого мужика в трусах («Я волнуюсь за своего ребенка»), то в виде голого мужика в трусах и с книгой, который целуется сам с собой в непристойной позе. Ну и так далее. Иногда тут появляются и иные персонажи – Борис Ельцин и Билл Клинтон или, например, пьяный Дед Мороз (впрочем, это тоже Цекало, только лица не видно). На одной из картин сразу несколько одинаковых мужиков возле кроваво-красного плаката, только один из них разворачивается к зрителю и прикладывает палец к губам («Евреи за Гитлера»).
Цекало требовал от нас объем, то есть просто делать картины большего размера, – рассказывала Вика. – Он прекрасно понимал, что такое шоу. С утра он садился в свой огромный темно-красный лимузин (он называл его «мой троллейбус») и ехал на переговоры со спонсорами.
Перелистывая каталог «Оргии гуманизма», который мне принесли из «закрытого фонда» библиотеки музея «Гараж», я понимал, что вроде бы все это не очень серьезно: сплошные шутки, приколы, да ведь и затеял эту историю вместе с Врубелем и Тимофеевой довольно веселый человек, хоть и находившийся тогда в очень мрачном настроении. Но…
Но, как выяснилось, то, что было вполне возможно тогда, в конце девяностых, – сейчас уже не было бы возможно вообще. Никак. Мат, голые мужики, «евреи за Гитлера». Как говорил Хрущев: «У нас так рисовать нельзя, люди сразу милиционера позовут».
Вот это и есть главный урок «Оргии гуманизма».
Кончалась выставка шикарным банкетом.
Один наш друг, художник Олег Перец, после открытия уже довольно поздно вернулся в свое Новокосино и там подошел к ларьку, которые тогда везде стояли. Взял бутылку пива и разговорился с таким же, как он, поздним странником. Выяснилось, что они оба едут с этого банкета, только тот – повар. И вот они стоят, пьют это дешевое пиво и ржут. А кругом огромное снежное поле и где-то вдали мелькают окна спальных кварталов. И ларек.
Короче говоря, были детали на этой «Оргии гуманизма», которые меня изумили, были те, которые развеселили и даже (с учетом Яркевича) показались какими-то родными.
…Ася говорит, что мой рассказ про Врубеля «распадается на детали». Наверное да, но мне почему-то не хочется терять ни одну из них. И не только потому, что «из деталей складывается эпоха», не в этом дело. Просто чем больше я пишу, тем больше понимаю, что жизнь Врубеля состояла из какой-то бездны, из космоса этих абсолютно неизвестных мне деталей, о которых я все равно никогда ничего не узнаю.
Как и жизнь любого из нас. И моя жизнь тоже.
И еще Ася говорит, что «у тебя Врубель какой-то стерильный», но я и с этим не согласен: дело в том, что Врубель всегда так говорил, как говорит он в моем тексте. Если он не шутил, не подтрунивал, не передразнивал (потому что львиная доля его шуток – это именно передразнивание и вечное «гы-гы», имитирующее глупый смех), то он говорил именно так: связно, цельно, строя целые миры. Он всегда что-то строил в уме, как архитектор или художник, но именно словами. В этом была его особенность.
А потом они с Викой стали рисовать Путина.
Врубель говорил об этом так… (Еще раз напомню, что в этом интервью он рассказывает все эти истории, отталкиваясь от каких-то конкретных предметов, от своего «бесконечного каталога».)
Палехская шкатулка (
Когда мы с Викой в 2000 году начинали путинский проект, никто вообще не знал, кто такой Владимир Владимирович Путин. Про него никто вообще ничего не знал. Я помню, мы пришли к какому-то чиновнику с идеей календаря «12 настроений президента», и он спрашивает: а чего вы так торопитесь? Мы: да вот, Путину осенью исполняется 50 лет. А он: да вы что? А какого числа? Представляешь? Чиновники даже еще не знали, сколько ему лет.
Но рисовать Путина считалось крайне неприличным. То есть сначала это было неприлично, потом прикольно, а потом уже не нужно. Мы же с Викой с самого начала понимали, что делаем не столько портреты, сколько картинки для разных носителей, для тиражирования: календари, открытки и так далее. Мы хотели сделать Путина фигурой поп-культуры. А в 2004 году мы этот проект закрыли. Путин уже стал фигурой поп-культуры.
Я, честно говоря, и тогда не понимал, и сейчас не понимаю, что тут неприличного. Вот нет ни одного серьезного портрета Ельцина, сделанного современным концептуальным художником. Вообще нет нормальных портретов. Никаких. То же самое – Лужков, Собчак, Гавриил Попов, Черномырдин, Гайдар. Но ведь это же история! Видимо, после портретов Шилова и Налбадяна все стали относиться к этому жанру очень снисходительно. Неправильно.
Я очень уважаю Ельцина. Ельцин – это перемены. При нем мы поняли, что можно жить без коммунистов. Но не поняли – как. А при Путине мы поняли – как. Что будет вот так-то и так-то. Что надо читать русскую классику внимательно, чтобы понять: ничего никогда не меняется.
Когда посадили Ходорковского, я, как «гнилой интеллигент», пришел к какому-то начальнику с претензиями: ну что ж вы, мол, так? А он вдруг мне говорит исподлобья: а кто первый начал? Ты первый и начал. Я просто обалдел.
Да, и еще. Почему я испытываю гордость, когда смотрю на эту шкатулку?
Потому что, ты знаешь, Палех сделан как бы не совсем людьми. Скорее, пришельцами или роботами. Вроде бы сидят люди, рисуют старательно, но нет, это не люди. Никто не знает, откуда эти краски, этот стиль, эти орнаменты, почему тут красное, а тут ничего нет. Палех – это вечность, я же говорю».
…На бывшей улице Грановского, прямо напротив «пятого дома Советов» (есть там такой дом, где жили Хрущев, Косыгин, Фурцева, даже Троцкий в свое время жил, Ворошилов, Буденный и многие другие, там весь дом утыкан этими досками) был когда-то ресторан-галерея со странным названием «Муха».
Туда Врубель пригласил меня на первую (и, по-моему, последнюю) выставку с портретами Путина.
Я пришел, было очень жарко, я выпил виски, потом еще, и стал думать, зачем же Врубель и Тимофеева все это делают. Как-то все это не укладывалось у меня в голове.
Потом мы сделали врубелевскую обложку в «Огоньке» (с Путиным), потом Лужков с Примаковым были окончательно побеждены и повержены в прах, и наступила какая-то странная эпоха.
С одной стороны, сразу начал происходить какой-то ужас (утонул «Курск», арестовывали известных бизнесменов, заводили уголовные дела, шла вторая война в Чечне, гремели взрывы в Москве и прочее). А с другой стороны, несмотря на это, у меня было полное ощущение, что все как-то очень спокойны и даже несколько воодушевлены.
Нет, не самим Путиным, конечно.
…Но было четкое ощущение, что все ждут от новой эпохи каких-то перемен, изменений, так сказать, в лучшую сторону.
Мрачный колорит девяностых вдруг куда-то исчез. Все перестали бояться. Больше бояться было нечего. Все самое страшное уже произошло. Так многим казалось тогда… Может быть, и мне так казалось.
Ну или по крайней мере было ощущение, что все радостно и фатально успокоились.
Люди спокойно шли на сотрудничество с государством. (В дальнейшем эти же люди стали его главными идеологическими врагами. Приводить примеры я не хочу, текст не про это.)
…Поэтому ничего неприличного Врубель и Тимофеева тогда действительно не делали.
Но при всем этом – они пошли все-таки дальше других. Они поняли и попытались показать главное: природу путинской популярности. Ее градус, степень, само это излучение. Путин ведь действительно очень скоро превратился, может быть даже помимо своей воли, в какую-то поп-икону, в божка массовой культуры.
Политик в нормальной, обычной стране не может иметь такой болезненной популярности.
Иначе он уже не политик, наверное…
Да, наверное, именно
Картинки, надо сказать, лишь внешне казались «прикольными» и веселыми, на самом деле в них было что-то жутковатое.
Дима и Вика принесли нам этот календарь, кажется, на новоселье и подарили. Календарь был огромный. Надо было еще понять, куда это все дело повесить.
Мы с Асей долго ходили по квартире и примеривали: то ли в этот угол, то ли на эту стену, то ли в эту комнату, то ли в другую.
Потом нашли место в коридоре.
Путина было видно издалека, прямо от входной двери.
Он провисел у нас год, а потом Ася его сняла.
Что с ним делать дальше, мы не понимали. Не хотелось, чтобы у нас висел старый календарь на видном месте, да еще с Путиным. Все эти Димины заскоки с массовой культурой и с тиражными «носителями», уже как-то не очень трогали.
А вот сам Путин трогал, и все больше и больше.
Но выбрасывать календарь мы тоже не могли. Ну что его, на помойку нести? Это было бы нехорошо. Причем по целому ряду причин.
Кажется, сначала я задвинул его куда-то за шкаф. Потом он плавно переместился на балкон. Где скоро стал очень пыльным и грязным.
Может быть, временами я его даже протирал, не помню.
А при переезде календарь исчез…
Это был единственный подарок Врубеля, с которым я расстался легко.
После какого-то интервью, которое я у него брал то ли для «Медведя», то ли для «Огонька», мы доехали вместе до Пушкинской и остановились попрощаться.
Именно в этот момент Врубель вдруг заговорил о том, что тогда его очень волновало.
Он показал мне на какую-то огромную рекламу или просто на глухую стену дома и сказал, что хотел бы, чтобы его работа была здесь.
– Где? – не понял я.
– Ну вот здесь, здесь…
И он горячо и сбивчиво начал говорить о том, что современное искусство не может быть замкнуто в стенах галереи или музея, что это не так, неправильно, что оно по природе своей должно говорить с человеческими массами, что оно должно окружать их на каждом шагу, что это очень нужно для будущего…
В этом был отзвук «берлинского эпизода» и была еще какая-то боль, не совсем понятная мне тогда. Врубель мечтал не о славе, не о деньгах, совсем нет. Это все волновало его во вторую очередь. Он как будто снова возвращался к «Фонду-86», к своей юношеской идее о том, что картина – это больше чем картина, что художник – это больше чем художник, – по крайней мере так
Когда я вижу сегодня на этих глухих стенах в Москве аляповатые, страшные до ужаса «портреты великих людей», всех этих пржевальских или стрельцовых, намалеванных какими-то безвкусными умельцами, мне становится больно – больно за то, во что выродилась в итоге эта великая Димина мечта.
Но к тому моменту, как эти настенные картины появились в Москве, его здесь уже не было.
В 2006 году умерла его мама, Татьяна Юрьевна, человек, который очень много для Врубеля значил. Он сказал в интервью об этом коротко, показав на открытую книгу, которая лежала у него на столе.
Когда мама умирала, она заложила книгу вот на этой странице, отметила то стихотворение, которое я теперь знаю наизусть и часто повторяю. Она умерла без меня. Но она успела открыть книгу никому не известного поэта. Как будто послала мне письмо. Мне там понятно каждое слово. «Я осень читаю как повесть, заранее зная конец».
…А в 2008 году Врубель пригласил на выставку, которая называлась «Евангельский проект». Название, надо сказать, меня несколько напугало. «Ну вот теперь Дима и на Иисуса нашего Христа замахнулся», – подумал я тогда.
Все это происходило в огромных залах на Крымском валу (тогда это еще был Дом художника), среди других галерей там выставлялась и галерея Марата Гельмана, вот с этой выставкой. Она шла всего неделю.
Я ходил от картины к картине, внимательно читая подписи. Ну, например, такие:
«Одна служанка, увидев его спящего у огня и всмотревшись в него, сказала: и этот был с Ним…» (Маленькими буквами подпись, как бы источник, в музейном языке это называется кре́дит, у Димы и Вики имелась в виду фактическая сторона снимка: «Проверка документов в Москве».)
«Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть царствие Божие». (Маленькими буквами: «Молодые пионеры обновленной пионерской организации. Россия».)
«Он же начал клясться и божиться: не знаю человека сего, о котором говорите» («Уличная сценка из жж-сообщества gopota.ru».)
Ну и так далее…
Это были картины невероятных размеров. Высота – три, длина – три с половиной, четыре, пять, восемь метров!.. И конечно, эти картины завораживали и пугали. Дети-беспризорники, наркоманы, члены каких-то уличных банд, полицейские, старики и старухи…
На них не просто было страшно смотреть, рядом с ними стоять-то было страшно. Уродливое, безнадежное, отчаянное в этих лицах и фигурах было доведено до какого-то предела. Смеющиеся ребята с редкими зубами, толстое, расплывшееся в масляной улыбке лицо полицейского – все вместе оно будто поглощало, съедало тебя.
Но я ходил и смотрел, пытаясь понять.
Мир, окружающий нас, дошел до какой-то крайней точки, дальше уже ничего не будет. Глупо кого-то осуждать, можно только молиться за этих людей. Мысль была вообще-то простая и понятная, но думать об этом в тогдашней, уже довольно сытой и благополучной Москве совершенно не хотелось.
Хотелось уйти. Сесть в кафе, заказать чаю, кофе, посмотреть на окружающих тебя милых, хорошо одетых людей. Убедиться внутренне, что все в общем-то в порядке. Просто эти художники
То, что мир именно такой, настигало тебя как-то потом. Неосознанно. Когда ты шел по Москве, и тебя вдруг охватывала эта дикая вселенская тоска.
Каким образом Дима и Вика достигали этого удивительного эффекта, я сказать не берусь. Хотя нет, попробую.
Ну во-первых, сам масштаб изображения.
Это была такая «Сикстинская капелла наоборот», огромные фрески самого что ни на есть уродливого свойства – то есть фрески были прекрасны, но сами люди, на них изображенные, были уродливы – при этом они были приближены к тебе максимально.
Цветовой колорит – Дима и Вика изображали лица примерно в одной гамме: оранжевой, коричневой, грязно-телесной – как будто под кожей у всех этих людей бушевала яростная злая кровь.
Как будто они были налиты этой кровью.
Ну и наконец, евангельские слова и сухие подписи к ним – сочетание было не то что парадоксальным, а приводящим в ступор.
Надо сказать, что, помимо российских, совершенно жутких, до дрожи просто, сюжетов, Врубель и Тимофеева смело использовали и сюжеты международные. Например, «Портрет Пэрис Хилтон» (с закрытыми глазами): «Она же, увидев его, смутилась от слов его». (Маленькими буквами: «Пэрис Хилтон прибывает на благотворительную вечеринку в Пальма-де-Майорка, 2007 год».)
Или: «Сказал им также притчу о том, что должно молиться и не унывать…» (Маленькими буквами: «Главный прокурор ООН Карла дель Понте и религиозные лидеры боснийских мусульман на молитве в память о мусульманах – жертвах сербских войск. 2006 год».)
Международных сюжетов было довольно много, наверное, предполагалось, что выставка «Евангельский проект» двинется в мировое турне, где всем будет интересно, что же именно, помимо России, художники видят в этой оптике.
Получалось у Врубеля – Тимофеевой, что весь мир практически кричит, вопиет: наступили последние времена, и там, в этой теме были важные сюжеты – афганские, палестинские, израильские и так далее.
Но пересматривая сейчас весь каталог подряд, я думаю, что ставить российские и международные сюжеты в один ряд было, с одной стороны, правильно – кризис «человеческого», человеческих ценностей, подступал всюду, а с другой – неправильно. Потому что в России художники находили и показывали совершенно разложившийся, разлезающийся на куски, как старая одежда, «человеческий материал». В остальном мире это были войны, репрессии, страдания, геноцид, потери, но люди-то изображены были относительно нормальные. В этом разница.
На этих работах документальная фотография, по сути дела – сухая фиксация реальности – начинала разбухать, ее просто распирало от внутреннего давления, это был какой-то фантастически сильный прием.
…А в искусстве, как известно, прием – это главное.
Почему-то больше всего на этих картинах меня пугали не беспризорники, не наркоманы, не бездомные… Больше всего меня пугали изображенные Димой и Викой российские полицейские. Почти всегда в зимней форме: теплые куртки, сдвинутые на затылок ушанки, я хорошо представлял себе, какие они, в общем, совершенно нормальные обыватели, собственно, как и я, может быть, хорошие отцы и мужья, сообразительные, практичные, по-своему честные и приличные, ну в общем, люди как люди.
…Но какая-то просто бездна виделась в этих спокойных и деловитых фигурах.
Вика Тимофеева рассказывала мне:
Мы делали проект в галерее Марата Гельмана, на Полянке. Сорок четыре работы. Там полуподвальное помещение, мы работали круглые сутки, я работала ночью, Дима днем. Порой я приезжала утром на такси домой, он брал то же самое такси и уезжал на нем в галерею. Потом выставка переехала в Пермь, а еще через много лет нам позвонили какие-то люди и сказали, что хотели бы показать ее в Германии, в Бонне. Две картины не пропустила таможня, по каким-то цензурным соображениям. А все остальное доехало. И вот мы зашли в эту бывшую церковь в Бонне и увидели настоящих профессионалов, как они монтировали наши картины на головокружительной высоте, без страховки…
Мне всегда казалось, что на той же выставке был и портрет умирающего Литвиненко, отравленного в Лондоне полонием: мертвенное лицо, полные боли и ужаса глаза.
Но Литвиненко был на другой выставке – «Дневник художника».
…Картина эта была в свое время тоже знаменита.
Где-то перед самым отъездом Дима зашел к нам в гости и принес каталог, изданный Гельманом в Перми (там тоже это показывали).
Особенность каталога была в том, что в нем были неразрезанные страницы. Разрежешь – и между картин возникает вдруг текст самого Евангелия.
Разрезать ровно у меня не получилось, теперь по обрезу книжка выглядит неровно, шероховато, некрасиво, но, может быть, это и хорошо. Врубель оставил мне свое личное евангелие, со своими картинками.
…И эта была последняя выставка Врубеля, на которой я был.
В 2010 году Врубель вместе с Викой и сыном Артемом переехал в Берлин.
Это был первый мой близкий друг, который уехал навсегда.
Никакого прощания, никаких проводов не было, по крайней мере я на них не присутствовал.
Мы задумывались об этом довольно давно, – рассказывала Вика. – Шла первая война в Чечне, настроение было мрачное, и вот мы приехали в Париж, там был выставочный проект в Центре Помпиду, мы там тоже участвовали, а с интернетом тогда было не так просто, как сейчас. И вот мы подключаемся к вай-фаю, смотрим от нечего делать какое-то известное кино, и вдруг Дима говорит: «Слушай, они не в тех местах смеются». Ну то есть он почувствовал по одной детали, что это какие-то совсем другие люди. (
В столице Германии его картинки с «Братским поцелуем» продавались по всему маршруту обычных туристических троп – открытки, календарики, кружки, магниты, майки, сумки.
Вот как он сам про это говорил.
Вот я недавно был в Берлине, у так называемого «музея Стены». Это полный караул, там мои картинки продают на каждом углу. Там есть лавочка, где торгует некий герр Глянце, и именно моими Брежневым и Хонеккером. Кстати, скоро картина будет отреставрирована. А там мои старички на всем: на майках, на кружках, на значках… Я захожу и начинаю фотографировать. Он кричит: хальт, стоп, нельзя, битте, 50 евроцентов. Тогда я показываю паспорт. Он начинает улыбаться: о, герр Фрубель, гутен таг! Как поживаете, типа. Тут, вы знаете, говорит он мне, заходили полицейские, заходили ваши коллеги, пытались запретить мне торговать. Но у меня есть справка, где все разрешено официально! И предлагает подписать мне договор с ним, где я за права на всю его продукцию получу двести марок. Поцелуй Брежнева и Хонеккера – один из символов современного Берлина. Как солдат в Трептов-парке, например. Или Бранденбургские ворота. Ни копейки я за него не получил. Точнее, почти ни копейки.
…Получить гражданство, вид на жительство, право на работу – все это было нереально трудно. Он занимался этим несколько лет.
«И вот, наконец, – рассказывал мне Саша Бродовский, – он сделал очень простую вещь, кто-то ему, наверное, посоветовал. Он написал личное письмо мэру Берлина. Вопрос был решен за несколько дней».
Врубель получил документы. Больше того, теперь у него был статус «художественного достояния Берлина». (Так он сам мне об этом когда-то сказал.)
Но мы никогда не называли это эмиграцией… – говорит Вика. – Нет, это не была такая «эмиграция-эмиграция». Дима говорил: ну что такого, у нас от дверей до дверей четыре часа езды! То есть от нашей квартиры в Берлине до нашей квартиры в Москве. Мы долго жили на два дома. Все изменилось в 2022 году. Тогда стало понятно, что да, мы в эмиграции. Как это лучше сказать, «патриотизм» очень заезженное слово, но Дима был москвич, настоящий: Ленинградский рынок, улица Усиевича, Часовая, Аэропортовская – это была его родина, его почва… И тут все это обрушилось, образовалась на месте его города такая вот воронка зла, для него это было очень больно.
В 2009 году мы с Асей в первый раз были в Берлине. Мужской журнал «Медведь» послал меня в так называемый пресс-тур по поводу презентации нового сорта пива «Пилснер».
Счастливая и беззаботная, как это теперь видится, была вокруг жизнь. Обычная, человеческая жизнь.
Мы посидели, выпили пива в какой-то гостинице, вместе с веселыми русскими журналистами, специалистами по алкоголю (специалистами в хорошем смысле этого слова), и потом остались еще на несколько дней.
Город оказался грандиозным по содержанию и мрачноватым по форме. Мы бродили по разным улицам, по набережным и проспектам, посетили два музея, оперу и филармонию, и наконец забрели в тот самый «музей Стены», который расположен в месте, где был пропускной пункт Chekpoint Charlie («Чекпойнт Чарли»).
Да, Врубель не соврал.
В музейном магазине было полно носителей с изображением его картины.
У Бранденбургских ворот было то же самое.
Картина «Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви!» окончательно отделилась от своего создателя и зажила самостоятельной жизнью.
Обидно было только одно – мы не совпали с Димой и Викой. Они приехали примерно через неделю после нашего с Асей визита. Погулять по Берлину вместе не удалось.
Берлинская часть жизни Врубеля – целых двенадцать лет – прошла, таким образом, без меня.
Я знаю, конечно, что Врубель был очень воодушевлен проектом культурного центра «Панда».
Мы там устраивали иногда по три показа в день… – говорит Вика. – Причем там помещение тесное, мы делали картины особым способом: приклеивали к основе листы формата А4, скручивали их в рулоны, подвешивали к специальным конструкциям, забираясь на трехметровые лестницы, – в общем, сумасшедший дом. Дима для VR-выставок тащил на своем горбу тяжелый стационарный компьютер. Но с нами там поступили мерзко, по-другому не могу сказать. Но Дима… знаете, он никогда бы не позволил себе выглядеть обиженным, такой характер.
Я знаю, что они с Викой продолжали делать многочисленные проекты в своей «открытой мастерской», то есть дома, и в «Панде» – Дима упорно продолжал делать «квартирники».
Я знаю, что были музейные выставки, покупки его картин в частные коллекции.
Я знаю, что он аккуратно ходил на все митинги и демонстрации протеста по поводу российской политики.
Я знаю, что он с семьей первые годы встречал вместе с Бродовскими, Сашей и Розой, русское Рождество.
Я знаю, что он тратил немало сил на то, чтобы устроить Артема в хорошую школу, чтобы разобраться с немецкой бюрократией – все правильно оформить, все правильно заплатить, зарегистрировать и перерегистрировать.
Там это тоже важная часть жизни…
Но вообще это знание какое-то сухое, отрывочное.
Как он жил там, я на самом деле знаю очень плохо.
Но иногда Дима приезжал в Москву. И мы встречались.
Иногда в кафе, иногда дома. Как получится.
В один из своих приездов он подарил мне фирменную банку с «Братским поцелуем». Пиво я выпил, а банку аккуратно поставил на специальную полочку.
Надо сказать, что Врубель никогда не говорил в эти свои приезды: господи, какой ужас, как же вы тут живете… Ничего подобного. Больше того, он очень любил Москву и не скрывал этого. Однажды он сказал, сидя у нас:
– Знаешь, я все понимаю, конечно, что тут происходит, но… Но тут такая сила!
– Что ты имеешь в виду? – спросил я.
– Ну вот это все, – он развел руками, – дома, улицы, небоскребы. Смотришь вдруг, дом в сто этажей, и на нем сверху – «МТС»! Мощь.
И засмеялся.
– А… – равнодушно, но без раздражения сказал я. – Это да, есть такое.
У старших детей Врубеля тут была интересная работа. Миша крупный кинопродюсер, Саша и Наташа вместе со своей мамой Светой Врубель руководят частным образовательным проектом, довольно серьезным.
Когда Врубель с гордостью говорил о них, мне всегда казалось, что семья осталась для него чем-то главным. Главным источником радости.
…И все же, если думать о логике его переезда – она мне понятна.
Если бы Врубель оставался здесь, с его характером, с его страстью, он бы обязательно во что-нибудь ввязался. И не просто ходил бы на все митинги, как я, а еще и устраивал бы политические акции, перфомансы, выступал с опасными речами и так далее.
А дальше – либо посадка, либо отъезд.
Отъезд в любом случае был бы неизбежен. Просто уже на неподготовленную территорию.
Врубель знал это про себя, он видел, к чему все идет, и все решил заранее.
…Так я думаю.
Правда, последняя наша встреча с ним была немного странной.
Дима принес какую-то конструкцию, что-то типа очков, но без стекол.
– На, надень! – приказал он мне.
– Зачем?
– Ну посмотри!
В очки он вставил смартфон. Я глянул…
Это была 3D-проекция его выставки «Евангельский проект» в Центральном доме художника.
Можно было ходить по залам, возвращаться, укрупнять изображения (то есть картины), смотреть подписи и снова ходить и ходить…
Это было удивительно.
– Как ты это сделал? – спросил я.
Он отмахнулся и сказал, что вот за этими очками – будущее. Что вскоре вообще все выставки «в реале» просто отменят. Все будет виртуальное.
VR-технология – это будущее искусства, сказал он. Сейчас VR используется только для игр, для развлечения, для бизнеса. Но запрос уже есть. Революция началась.
И предложил мне вступать в движение и присоединяться к революции.
VR-выставки на некоторое время стали идеей фикс Димы. Он освоил программы, выбрал самый удобный «движок», оцифровал и своими руками создал виртуальные пространства для кучи выставок и проектов.
Я, кстати, посмотрел – уже после его смерти – как это выглядит. Вроде похоже на компьютерную игру, «ходилку», только вместо человечков с автоматами, пистолетами и саблями висят картины.
Но отличие Диминой продукции от обычных музейных VR-проектов в том, что их делал художник. Он не думал об «авторском праве», он не думал о конъюнктуре, о границах, о рамках, в его голове умещались все возможные способы высказывания – от Веласкеса и «Явления Христа народу» до самых радикальных российских арт-групп и какого-то «валаамского» кича.
Он хотел оцифровать все значимые выставки, в том числе свои. Те, которые уже нельзя посмотреть – а теперь будет снова можно.
Кабаков, Оскар Рабин, Костя Звездочетов, Пригов и многие другие – все они должны были стать героями новой VR-эпохи под руководством Димы Врубеля.
Целый мир, который вдруг должен возродиться в наше жесткое, равнодушное время. Бессловесный, безымянный и абстрактный зритель офлайн-выставок и музейных экспозиций, по его плану, должен был превратиться в активного и целеустремленного пользователя. Который определяет и формирует будущее искусства. А затем и всей человеческой цивилизации.
Которая зашла в полный тупик из-за всего этого офлайн-безобразия.
Врубель все-таки был человеком идеи. И не просто художественной идеи – кубизм, мовизм, московский концептуализм. Нет, его идеи были шире.
Они охватывали весь видимый мир. И даже больше.
Одинокая душа его возносилась над нашей зеленой планетой и быстро пролетала над ней.
Врубель умер внезапно.
Говорили, что вроде бы от последствий ковида, но как он его подцепил очень жарким берлинским летом? Да как и многие тогда…
Он исчез из фейсбука. Ничего не писал день, два, три…
Это отсутствие было очень заметным, Врубель ставил в фейсбук каждый день по несколько текстов.
Ася заволновалась. Она такие вещи чувствует гораздо лучше, чем я.
Вика, его жена, написала в блоге:
9 августа 2022 года
Не хочу писать о деталях, так как все еще более непросто. Состояние было все эти четыре недели критическим, таковым пока и остается. Из аппаратов жизнеобеспечения Дима был на ЭКМО, ИВЛ, диализе, и еще на нескольких. На ИВЛ остается по сей день. Комменты типа «я точно знаю, Дима завтра напишет» мне сейчас видеть сложно – еще немного и буду чувствовать, что мы разочаровываем кого-то в уверенных ожиданиях.
Прошу ваших молитв и пожеланий скорейшего выздоровления Димочке!
Сегодня и каждый день, пока сам нам не напишет, что хватит.
по берлинскому 15.00
по московскому в 16.00
по одесскому в 16.00
по киевскому в 16.00
по иерусалимскому 16.00
по афинскому 16.00
Огромное всем вам спасибо заранее!
Я отозвался крайне легкомысленно, за что мне до сих пор стыдно: что, мол, просто выпью стакан виски за его здоровье в это время.
Честно говоря, я просто не верил. Я не верил, что этот человек может умереть от какой-то там болезни – он всегда обладал сумасшедшим зарядом жизненной энергии… Господи, сколько он за свою жизнь сделал – картин, выставок, безумных по масштабу проектов, причем никогда бизнесменом от искусства он не был, много раз нарывался. Сколько раз страдал от этого. Но «пламенный мотор» его работал все равно безотказно, он не сдавался и шел дальше.
Мне трудно было читать его последние посты: он проклинал Россию, Москву, живущих в ней людей, он ненавидел наш конформизм, опубликовал «фотожабу» (коллаж) с разрушенным Кремлем. Когда ему кто-то из знакомых написал в ответ: «Ну а как же мы, твои друзья, готов, чтобы мы тут погибли?» – он тут же ответил: «Когда это начнется, я первым приеду». В тот момент это вызвало у меня раздражение, я не поверил ему, а вот когда он умер – я эти слова вспомнил и понял, что он бы действительно приехал, чтобы быть под этими бомбежками и всем объяснять, «что это справедливо, так и надо». Не знаю, долго бы он прожил после таких объяснений… Представляя себе эту гипотетическую ситуацию, я вдруг ощутил, какая жуткая пропасть между людьми разверзлась из-за этой трагедии – этическая, моральная, непроходимая пропасть. Ничего невозможно объяснить, ничего невозможно понять и принять, находясь внутри нее.
Теперь, когда все это случилось, открылось в его характере, может быть, главное – он все переживал слишком остро, а прятал все это за своей вечной ухмылочкой, шуткой по любому поводу (иногда неудачной). А это просто была попытка закрыться, защититься от боли, от этого внутреннего градуса, от остроты переживания.
Это случилось 13 августа 2022 года.
Вика с Артемом остались одни.
Осенью Света и старшие дети позвали нас с Асей в какое-то тихое место в Москве – помянуть.
На похороны, я знаю, пришли многие. В русском Берлине он был фигурой очень известной. Из Праги приехал Саша Морозов – в последние почти двадцать лет они снова стали общаться и дружить, встретившись на нашей с Асей серебряной свадьбе.
В Москве в Подсосенском переулке есть дом, и в доме есть комната, где находится «архив Врубеля» (второй архив, понятное дело, в Берлине). Большие картины, средние картины, маленькие картины стоят, прислоненные друг к другу, лежат на столе в папках, в стенном шкафу, висят на стенах. Там есть удивительные вещи – например, его первые работы, которые он написал, когда еще был школьником. Первый эскиз к «Празднику» или к портрету Сахарова. Флексы, которые он рисовал. Какие-то совершенно мистические штуки. Среди прочего – цитаты из Евангелия, написанные вначале пером, столбиками, образующими странные фигуры, потом какой-то особенной вязью.
…Мне бы хотелось когда-нибудь побывать на открытии не просто выставки, а целого музея Димы Врубеля – здесь, в Москве, или там, в Берлине.
Возможно, это когда-нибудь случится.
Вот Врубель идет по Москве своей удивительной походкой: как будто не знает, куда девать свои длинные руки, с этой своей мрачной улыбкой (у него не было переднего зуба, и он никогда это так и не исправил, не хотел), с какими-то пустынными колючками на щеках и с глазами, полными радости узнавания.
У Димы всегда голова была важнее, чем чувства, сказала Света Врубель, он был человеком идей, смыслов. Всегда.
Иногда он задавал безумные вопросы (ну, например, одну женщину он спросил: «А как это, быть вдовой?», она была, мягко говоря, изумлена), но он делал это не потому, что был толстокож или хотел всех поразить, нет. Он просто искренне пытался понять.
Он хотел все узнать. Вообще все.
И вот он идет по Москве, я вижу его… и как-то теряюсь. Не знаю, что у него спросить. Но спросить что-то надо, я знаю и все равно не могу.
9 августа 2023 года я пришел в музей: Новую Третьяковку на Крымском валу. Основная экспозиция. «Искусство ХХ века».
Я медленно шел по залам. Мои любимые Ларионов и Гончарова. Потом Машков, Шагал. Лентулов. Петров-Водкин.
Потом через Малевича, Дейнеку и Родченко с Бубновой начинаются советские времена. «Два вождя после дождя». Портреты деятелей советской элиты. Сталин. Бесконечные стройки пятилеток.
Хочется плюнуть и уйти. Повернуть назад.
…Но я дошел. Врубель висел в одном из последних залов. Среди нонконформистов.
Брежнев и Хонеккер в своем страстном мужском поцелуе. «Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви!»
Холст, масло.
Вариант (достаточно небольшой), который он сделал специально по заказу музея.
Я смотрел на эту картину и думал о том, что с ней связана не только Димина, но и вся моя жизнь.
Все, что в ней говорит, дышит, вопит, – все это по-прежнему во мне. Все это тоже я.
Ничего не изменилось. Я по-прежнему и ненавижу, и люблю ту жизнь. Люблю как раз за то, что в ней мы умели ненавидеть или по крайней мере сильно не любить. За то, что мы могли смеяться над этой советской ложью. И за то, что нас окружали люди, которые были в этом отношении с нами едины. Не было между людьми этой страшной пропасти.
И еще в этой картине я вижу всю Димину жизнь – счастливую, даже летящую, и в то же время горькую, тяжелую.
…Я вышел из музея и пошел к метро. Кругом было лето, счастливые молодые люди шли по Крымскому мосту и обнимались, смеялись. Целовались. Как индийские благовония, они распространяли вокруг себя запах счастья. Запах был такой сильный, что я начал от него немного задыхаться.
Но никого осуждать я не хотел.
Кто я такой, чтобы кого-то осуждать?
В 2018 году у нас в стране Россия происходил чемпионат мира по футболу.
Несмотря ни на что, мы – то есть Саша, Митя, и я, их отец – очень его ждали.
Больше того, казалось, что раз происходит что-то небывалое в нашей стране (чемпионат мира), то и все остальное пойдет как-то лучше. Прямее. В то, что это «Олимпиада в Берлине 1936 года», верить не хотелось. Впрочем, речь сейчас не об этом.
…Мы ждали-ждали, но ситуацию с билетами упустили – пока остальной футбольный народ сидел ночами в интернете (право на покупку билетов нужно было еще выиграть, как в лотерею), мы занимались своими делами.
В результате, уже ближе к маю, Митя предложил ехать в Волгоград на матч «Нигерия – Исландия». По две двести за билет. Практически копейки.
– Ну ладно, – сказал я. – Нигерия – Исландия, ладно, хорошо. Интересные команды. Почувствуем, так сказать, атмосферу события. Ну что, на самолете полетим?
– Да ну, пап, – сказал Митя. – Ну что на самолете. Билетов уже нет, а те, что есть, адски дорогие.
– А как тогда?
– На машине поедем. Сядем и поедем. Олег еще с нами сядет.
– Олег?
– Ну да, Олег. Если ты не против.
– Нет, я не против Олега. А ехать-то сколько?
– Ну как, день до Воронежа. Там ночуем. Потом еще шесть часов.
– А сколько до Воронежа?
– Километров пятьсот, кажется.
– Может, все-таки на самолете?
– Пап, ты можешь лететь. Мы поедем.
Вопрос был решен.
…Митя сел за руль, я был справа, а Саша и Олег примостились сзади.
Мимо нас по шоссе М-4 проносились разные населенные пункты. Дорога, кстати, была отличная.
Сонный (выехали часов в десять), я смотрел в окно и думал. Команды, конечно, очень интересные (и непохожие, понятное дело) – Нигерия, Исландия, но главное – атмосфера.
Атмосфера в те дни, летом 2018 года, в Москве была очень странная. Наверное, примерно такая же была во время Олимпиады 1980 года или во время фестиваля молодежи и студентов 1957-го, когда я еще не родился. Не знаю, правда, высылали ли всякий «антиобщественный элемент» из Москвы в 2018-м, я о таком не слышал. Но общее было очевидно – пустое метро, какая-то вежливая прохлада, стеклянная пустота, ну и, конечно, весь этот праздник мира, дружбы и спорта. Милиция равнодушными глазами смотрела на толпы иностранцев всяких разных национальностей, которые ходили с флагами, орали, пели, плясали в неустановленных местах, кассирами в метро срочно набрали тетенек хоть с каким-то знанием английского, остановки объявляли тоже на английском языке. Болельщиков в метро и на автобус пускали бесплатно, по их карточкам.
Прикольно.
Я вышел на «Площади революции». Там стояла толпа сенегальцев, человек тридцать, если я все правильно помню, с национальными барабанами, толпа подтанцовывала и пела. В основном женщины. Они были ярко одеты, некоторые с цветными дредами, весело пели. Глаза у женщин, правда, были какие-то грустные.
Москвичи и гости столицы останавливались, смотрели, и я вместе с ними посмотрел тоже. Не все, кстати, понимали, что происходит, кто это такие. Шепотом спрашивали друг у друга.
– Болельщики, болельщики…
– А! Понятно…
Потом я пошел на Никольскую (бывшую «25 октября»), там уже гуляли завсегдатаи. Многие уже в полдень были пьяные, дед с медалями и его бабушка пели советские народные песни, собирая с болельщиков мзду, пели и наши, и не наши уличные музыканты, народ обнимался и целовался, выпивал прямо из горла. Все было разрешено.
Перед этим я еще съездил в фан-зону Лужников, тоже смотрел какой-то матч на большом экране, там люди сидели прямо на асфальте, пили пиво из пластиковых стаканчиков, спали на лужайках, мальчики и девочки обнимались.
Все это было хорошо.
Ощущение призрачности этой свободы, конечно, царапало. Но было интересно смотреть на этих людей. Я, буквально не отрываясь, делал это – пялился на ребят из Польши, Германии, Словакии, Англии, которые вдруг оказались тут, рядом со мной.
И мы были вместе.
…И даже если это иллюзия – она все же была самой красивой, самой реальной и самой приятной из всех иллюзий. Ведь люди-то были живые, настоящие.
– Пап, а какую музыку поставить? – спросил Митя.
Я очнулся.
– Не знаю. А какая есть?
– Ну джаз?
– Давай джаз, конечно.
– Папа, и еще. А ты не хочешь с Сашей поменяться?
– Да не надо! – возмутился Саша. – Все нормально у меня.
(С детства Сашу укачивало в машине, через двести километров мы все-таки поменялись, я сел на заднее.)
Мимо проносились довольно красивые места. Мелькали реки. Указатели городов. Я сначала не мог понять, почему мне кажется, что я о них что-то слышал. Или читал. Потом осознал – да это ж моя программа, институтская. Или даже школьная. Река Непрядва. «Слово о полку Игореве». О, Русская земля, ты уже…
Князь Игорь и все такое прочее.
Елец. Тут жили Розанов, Пришвин, и Бунин тут тоже жил. А гимназию, где все они учились (или учили, как Розанов), для них построил молодой еврейский купец, предположим, Финкельштейн. На свои личные деньги. Мы были в этой гимназии, приезжали на экскурсию. Открыли тяжелую дверь вместе с Якович. Огромные окна, зеркала, шикарная лестница чугунного литья – все сохранилось.
Князь Игорь, стада, половцы, безумный Розанов и желчный Бунин – все переплелось у меня в голове, и я опять заснул.
В Воронеже мы ночевали.
Было уже темно, гостиница, вполне приличная, была забронирована заранее. Мы расселились по номерам и вышли на улицу поужинать.
– Что мы знаем о Воронеже? – спросил Митя.
– Здесь был в ссылке Мандельштам, здесь Платонов работал мелиоратором. Ну и Петр Первый, конечно. Первый русский флот.
– Ха… – сказал Митя. – А я знаю, что Воронеж – родина русского стейка.
– Это как?
– Ну, «Мираторг» тут. Производит мраморную говядину.
– Понятно, – сказал я и оглянулся.
Тихие улицы утопали в уютном полумраке, было очень тепло, по улицам гуляла молодежь.
Кафе и ресторанов было полно. Мы поужинали стейками и остались довольны.
Вышли опять на улицу.
Зашли в бар, выпили настойку.
Опять вышли на улицу.
– Хороший город, – сказал я. – Мне нравится.
И верно, в вечернем воздухе города была какая-то южная расслабленность: тихий смех, где-то играли на гитаре. Высокие каштаны и липы стояли вдоль всех улиц. Во дворах уютно светились огоньки.
И вдруг я ощутил какую-то смутную тревогу. Да, мне ужасно нравилось, что в нынешних российских городах, даже небольших, ну по крайней мере в центре – светятся эти уютные огоньки, можно зайти, пропустить рюмочку и съесть стейк, что молодежь неагрессивная, спокойная, ей есть куда пойти, что этот тихий воздух цивилизации проникает повсюду – гостиницы, кафе, кредитные карточки, убер-такси, и вдруг я понял, что всему этому прекрасному от силы лет пять-шесть. Что это очень тонкий, очень непрочный, очень молодой слой новой жизни.
Утром мы пошли в гостинице на завтрак и встретили толпу болельщиков из Туниса. Они были довольно хмурыми, но один – в майке национальных цветов и в ушанке с красной звездой – восторженно вопил что-то своей семье по видеосвязи в смартфоне.
Автобус с болельщиками из Туниса, видимо, ездил по провинциальным российским городам вслед за сборной. Воронеж, Самара. Бесконечные русские километры, гостиницы, чужие тревожные улицы, новенькие стадионы.
– Они, наверное, совсем не понимают, где они, что это все такое, – сказал Олег сочувственно и пошел брать сосиски.
По дороге ландшафт изменился, само пространство слегка искривилось, мир вокруг перестал быть плоским и ровным, горизонт отодвинулся в туманную дымку, и разнообразные поля, как в искривленном зеркале, вставали за окном во всю свою мощь – маковые, подсолнуховые, гречишные, я уж не знаю какие – розовое и желтое сменялись ярко-зеленым и голубым. Оттенки злаков и цветов переливались на солнце. Красота и жара, душный воздух за окном, грозовые тучи и яркое солнце, бескрайняя, как говорится, степь.
Я по-прежнему думал о том, что еду не через географию, а в основном через историю – мы приближались к Царицыну (когда-нибудь он обязательно снова станет Царицыном, а не Волгоградом и не Сталинградом), где решалась судьба белого движения, а Сталин с Троцким руководили войсками.
Казачьи полки, красные эшелоны, бесконечность пролитой крови. Потом Великая Отечественная. Хрестоматийные руины.
Мы доехали ближе к вечеру и сразу встали на постой – квартиру заранее сняли на две ночи через каких-то знакомых. (Через Airbnb уже было невозможно и дорого.) Я думал, нас встретит угрюмый хозяин или прижимистая старушка в «сталинке» или «хрущевке», бедный советский быт и банки с засоленными огурцами на полках, но все было совсем не так: новенький, еще не заселенный квартал «элитного жилья», девушка на джипе и на высоких каблуках, в узкой юбке и с густым макияжем, которая выдала нам ключи, в квартире стиральная машина, посудомойка, мебель недавно из магазина, все вежливо, новая, короче говоря, незнакомая Россия.
Я стал думать о девушке: кто ей купил эту квартиру за три-четыре миллиона, и теперь она ее сдает, чтоб не пропадала? Да мне было, если честно, все равно, радость моя за это раннее благосостояние молодого и красивого человека была формальной, но и злых подозрений никаких не было, я просто думал опять все то же самое: вся эта «цивилизованность», весь этот слой спокойной правильной жизни, все эти ипотеки и кредиты – всё так недавно, и поэтому так странно и так непрочно…
Девушка Алена, впрочем, мне понравилась своей яркой степной красотой, и я верил в ее счастливую звезду.
Но думать дальше о России и ее историческом пути было уже некогда.
Пора было на футбол.
Стадион в Волгограде перестраивали под чемпионат мира, переделывали подход к стадиону, набережную, трибуны, везде еще были видны следы недавней стройки, все пахло свежей краской, нет-нет да и попадались какая-то еще не зарытая яма, какое-то ведро с олифой, но в целом все выглядело празднично, толпа болельщиков хаотично перемещалась в поисках своего сектора или в поисках пива «до», мы побродили немного туда и сюда и решили идти пораньше на трибуны.
В голове у меня немного звенело и в глазах было не совсем ясно: дело в том, что в Волгограде именно в этот день была обычная для этого времени адская жара – то ли 33, то ли 34 градуса, и я жутко боялся, что сидеть придется на солнце, тепловой удар был обеспечен при таком раскладе, мы и так шли пешком до стадиона что-то около тридцати минут, потом еще вокруг стадиона, но, слава богу, нам повезло – он не был заполнен до отказа, можно было спокойно сесть повыше, под крышей, где была тень.
Во время этого пешего пути, кстати, мы встретили много групп исландских и нигерийских болельщиков. Исландцы были крепыши, почти все рыжие, но не очень большого роста. Они держались группами по пять-шесть человек, с опаской поглядывая по сторонам и постоянно распевая воинственные кельтские гимны.
Нигерийцы шли по трое, это были невероятно здоровые, под два метра, черные ребята, обязательно с золотыми цепями на могучих торсах, в ярких цветных рубашках, они поглядывали враждебно и иногда хохотали, сверкая опять же золотыми зубами.
…Я поглядел на изумрудно-зеленое поле и оглянулся. На трибунах еще почти никого не было.
– Слушайте, я хочу кока-колу, со льдом. Здесь точно должны давать со льдом. Принести вам?
– Папа, иди, – сказал Митя. – Нам не надо. Или тебе принести?
– Нет. Я сам схожу.
Я спустился под трибуны. Достать кока-колу были нереально, очереди были минут на двадцать.
Но тут я увидел чернокожего, который рылся в мусорном баке. Первое ощущение было шоковое – как на этот стадион в такой день мог попасть настолько голодный человек? – но потом я понял, что он роется совершенно открыто, на глазах у всех, и дело, видимо, не в остатках гамбургера, а в чем-то совсем другом.
Болельщик из Нигерии достал из бака пустой высокий стаканчик из-под кока-колы и с радостными воплями понесся показывать его подруге. Меня настигло озарение, и я медленно оглянулся вокруг. На каком-то столике я вдруг увидел абсолютно такой же, пустой и даже совершенно сухой стаканчик, подошел к нему и внимательно посмотрел. На круглых его боках прочел следующее:
«Готовы к матчу!» (портрет веселой девушки с бутылкой).
«RUSSIA» (2018 FIFA WORLD CUP)
Ну и наконец, под изображением золотистого кубка мира мелкими буквами следующее:
NIGERIA vs ISELAND
VOLGOGRAD
22.06.2018
Я взял стаканчик со столика и осторожно понес его к детям.
– Саш, спрячь! – сказал я (у Саши был рюкзак).
Саша рассмотрел мою добычу и недовольно сказал:
– Ну пап!
Но я сделал строгое лицо, и Саша спрятал стаканчик в рюкзак.
Матч кончился (его я как раз помню плохо, хотя игроки были невероятно классные, конечно) – и мы пошли по городу в поисках пива «после». Вокруг была такая странная картина: черная душная южная ночь, освещены были только троллейбусы, которые везли в спальные микрорайоны усталых людей, они смотрели на нас из-за желтых стекол с удивлением, любопытством и, как мне показалось, с некоторой обидой – центр города буквально гудел от возбуждения, улицы были полны людей, в барах была дикая толкучка, на улицах орали и пели.
Мы с трудом протолкнулись в какой-то немецкий бар, где отродясь, наверное, не бывало столько народа – добыть пиво и закуску можно было только с боем. Исландцы, перекрывая этот гул, кричали свои боевые кличи, мы тоже в этом участвовали, влекомые чувством дурацкого восторга – хай, хай, хай, и все быстрее и быстрее, и потом нарастающий гул и беспорядочное у-у-у-у, это было здорово, но вдруг я почувствовал, что как-то устал.
Мы вышли из харчевни, и я вздохнул полной грудью.
Все-таки воздух здесь был прекрасен, с Волги дул ветер, светили крупные звезды, город понемногу засыпал, несмотря на болельщиков, и лишь отдельные группы товарищей еще ловили такси, как и мы.
Утром было решено ехать на Мамаев курган. На этом настоял я.
Такси подвозило лишь к его подножью, дальше пешком.
Жара между тем лишь увеличилась. И становилась невыносимой.
Кепок между тем ни у кого не было. Верней, была одна на всех, мы отдали ее Саше (остальные забыли при раннем вставании).
На Мамаевом кургане есть небольшой парк и красивый вид на Волгу, но в целом там надо идти по солнцу, по открытой, так сказать, местности, никакого другого пути нет – идти-идти-идти, и все идут, люди из автобусов, люди из машин и просто люди, некоторой растянутой цепочкой, как паломники.
Собственно, это и есть паломники, а не просто туристы, Родина-мать Вучетича, вскинувшая меч над головой, была советской святыней, но, как и в любом паломничестве, туристическое любопытство преобладает над полурелигиозными ощущениями, никто тут, за редкими исключениями, на колени не падает, землю не целует, все просто подходят ближе и стоят, закинув голову вверх, на это чудо света – Родина-мать одна из самых высоких скульптур в мире, сколько-то там метров, невероятно сложное и уникальное во всех смыслах сооружение.
Митя, который почти умирал от жары, купил воду в бутылочках и раздал Олегу, Саше и мне.
Я отдал свою ему.
– Ты что, пап? – удивился Митя.
– Не хочу. Потом.
Вообще дети не сильно рвались к монументу. Хотели в тень. Их можно было понять, но я подгонял и заставлял, все-таки вряд ли они сами еще сюда попадут.
…Вообще-то они тут уже были. Но ни Митя, ни Саша этого не помнили – одному было пять лет, другому вообще три.
В 1990 году Асины родители подарили нам билеты на теплоход «Анатолий Луначарский» (на самом деле, это был трофейный немецкий теплоход еще 1930-х годов, с шикарным декором, но жили мы где-то на нижней палубе, с круглым мутным иллюминатором, в четырехместной каюте, на палубу и во всякие кают-компании приходилось подниматься по крутой лестнице, у нас там, внизу, никакого декора не было, помню, как мне приходилось таскать Сашин горшок в общий туалет).
Тем не менее, несмотря на некоторую зависть к пассажирам с верхней палубы, которые смотрели на Волгу и на проплывающие виды прямо из окна, все в целом было неплохо и даже очень интересно, жаль, что дети ничего не запомнили, но главная цель была – отдохнуть самим, в целом это почти удалось.
Там много чего разного было за эти двадцать дней: впервые я увидел таинственный Углич, с его призраками, сталинские шлюзы, прекрасные и жуткие, со своими страшными легендами, тут мы слушали, стоя на палубе, историческую речь Ельцина на съезде о российском суверенитете, о декларации независимости, тут в Плесе в наш пароходный буфет ворвалась, как смерч, толпа местных жителей, толкая друг друга локтями и раскупая все подчистую – сахар, конфеты, недорогое печенье, спички. Тут был старый Черкасск с его камышами, древний казачий край, откуда родом Асины предки. Тут у нас в Ульяновске украли деньги, и потом добрая буфетчица кормила нас на обратном пути в долг. Тут были города, в которых я с тех пор даже и не был, – Чебоксары, Сызрань. Да много чего было.
Главное, что было – я впервые увидел Родину
То есть понял, как она выглядит. Разрушенные церкви со сбитыми колокольнями, без крестов (тогда еще было так). Бедные, бесконечно бедные деревеньки (а они именно так выглядели, еще до лихих девяностых). И главное – ощущение огромной пустоты, безлюдья. От одного населенного пункта до другого десятки километров.
…Ну вот тогда же, в том же 1990-м, во время круиза по Волге, я и увидел Мамаев курган. Нас тогда привезли на автобусах. Я водил за ручку Митю, таскал на плечах Сашу.
Сама Родина-мать в тот раз оставила меня глубоко равнодушным.
Но это тогда. Сейчас я смотрел на нее сквозь марево душного, раскаленного воздуха с огромным интересом, пытаясь понять смысл.
Было понятно, что она, Родина-мать, как сооружение и как символ пережила множество разных эпох.
Поставили ее к юбилею Победы, в 1965 году.
Тогда это было в полном смысле слова, я думаю, место народного поклонения. Цветы несли не «от администрации», а от себя лично. У многих тут погибли вполне себе реальные люди – со своими привычками и лицами. Ну и государство, конечно, старалось – бесконечные митинги и «мероприятия». Речи и парады. Речи и парады.
Потом была «смута» (как теперь почти официально называют наши лучшие годы в учебниках истории).
Во-первых, много нового узнали о той же войне, во-вторых, денег не было, чтоб поддерживать такую махину. Речь шла (на уровне городских властей) даже о временном демонтаже. Чтоб залатать трещины, особенно в районе головы.
Но на демонтаж не решились.
Потом наступила «эпоха возрождения».
Опять поклонение, речи и парады. Я смотрел на этих мужчин в белых рубашках, на женщин, которые восторженно щебетали что-то своим детям. Смотрел на этих туристов, щелкающих смартфонами бесконечно.
Что ж, речи и парады не кончаются. И не кончатся никогда. Да и не должны вроде кончаться.
Но что-то меня смущало.
Я пытался понять (сам себя, свои чувства), сделал для памяти несколько фотографий. Ну, скажем, там есть стена, как часть мемориала – со словами Василия Гроссмана: «Железный ветер бил им в лицо, а они все шли вперед, и снова чувство суеверного страха охватило противника: люди ли шли в атаку, смертны ли они?!»
Я сразу понял, что это Гроссман, хотя саму цитату, конечно, не помнил, а авторство на стене, пардон, не указано, хотя за роман «За правое дело», первую часть дилогии, Гроссман получил Сталинскую премию, до второй части он был вполне официальным и очень видным советским писателем, а потом его почти посадили, роман изъяли «навсегда», конфисковали все экземпляры, кроме одного, но два остались, и один попал за границу, а второй висел в авоське на чердаке лет двадцать. У знакомых в Наро-Фоминске.
И вот я смотрел на эту стену с этими словами Гроссмана и думал: ну как же так. Вот главные же выбрали слова, ну так получается, для этой стены, а автора этих слов фактически репрессировали, не дожил он до славных дней публикации, умер, а мог бы жить, и слова от него тут остались.
Их
Вообще рассказывать обо всех подробностях мемориала нет смысла, я зашел, конечно, в зал воинской славы, где фамилии погибших от пола до потолка, тысячи и тысячи, и ходит раз в час почетный караул, и опять снимают на камеры, и опять эта торжественная мрачная пышность, и все хорошо, все красиво и правильно, но не в этом, не в этом была главная суть.
А главная суть была тогда, когда я встал у самого подножия и попытался сфотографировать Родину-мать снизу, прямо от подножья.
Я стоял у ее ноги, у ступни, если говорить точнее.
Ступня была громадной настолько, что подавляла воображение. Казалось, что эта циклопическая ступня, вылепленная досконально, ступня женщины атлетического сложения, со всеми мускулами, жилками, костями, принадлежит все-таки какому-то живому существу.
Живому и громадному, и потому страшному.
Она возвышалась надо мной, над всеми, над Волгой, над землей, над страной и высоко воздымала свой меч.
– Пап, ну ты идешь? – нетерпеливо крикнул одуревший от немыслимой жары Митя. – Нам пора уже давно ехать!
Я помахал ему рукой и в последний раз сфотографировал ступню.
Стаканчик из-под кока-колы я довез до Москвы.
С тех пор он стоит у меня в квартире на видном месте, рядом с различными памятными сувенирами. Дипломами и наградами.
Это обычный картонный стаканчик, красный. И я не хочу его выбрасывать.
Важно вспомнить здесь и нынешнего врача, который ведет Мариничеву – Ольгу Леонидовну Палько, замечательного специалиста, щедрого и искреннего человека.
…Чуть позже, может быть, года через три-четыре, когда президентом клуба был уже другой человек, Стас Воронин, я ходил туда, в этот подвал, на концерт Бориса Гребенщикова. (Помню, как в задних рядах лихо отплясывала Людмила Петрушевская.) В том же «красном уголке», рядом с портретами Ленина и Черненко, а возможно, что уже Горбачева и иных членов Политбюро, задумчивый и немногословный, пел для собравшихся под гитару свои песни Майк Науменко (без оркестра, но с бубенчиками на запястье). Вот такой был «красный уголок» в этом самом режимном институте, МИФИ.
Правда, в каком-то интервью Врубель говорил, что первая его квартирная выставка состоялась в 1975 году (то есть за десять лет до этого), в родительской квартире на Часовой.
«VII съезду народных депутатов посвящается» – так назывался этот проект.