Сотрудники полицейской станции Васэда впервые столкнулись с чем-то подобным. Вопреки распространенности детоубийств в послевоенной Японии такие случаи как-то не были на слуху. Вероятно, на них просто не обращали внимания в потоке бед и испытаний, обрушившихся на страну: нищета, разруха, позор поражения, американская оккупация. Атомные бомбежки стерли с лица земли два крупных города. Миллионы погибших, тысячи убитых и покалеченных. Чего только не пришлось повидать жителям Токио за последнее время! Но о мертвых младенцах как-то не говорили.

Пришлось поднимать архивы, чтобы выяснить, случалось ли подобное в недавнем прошлом. Оказалось, только за последние сорок лет в Японии произошло как минимум три громких случая массовых детоубийств.

Первый инцидент случился в самом начале двадцатого века в городе Сага-Си на юго-западе Японии. В 1902 году мужчина сорока девяти лет, производитель расчесок по профессии, с супругой взяли на попечение деревенского ребенка — девочку шести месяцев от роду. Ее родители заплатили супругам семьдесят иен за присмотр и воспитание. Через год девочка скончалась при невыясненных обстоятельствах. Случай не стали расследовать, поскольку супругам каким-то образом удалось раздобыть свидетельство о смерти, в котором значилась кончина по естественным причинам. Ребенок мог заболеть и умереть — в этом не было ничего подозрительного. Вероятнее всего, супруги подкупили врача, выписывавшего свидетельство о смерти.

После того как первый случай сошел им с рук, супруги стали ездить по соседним префектурам и выискивать незаконнорожденных детей. Как правило, родители таких детей стремились избавиться от них всеми возможными способами. Супруги убеждали матерей, которые чаще всего были юными и небогатыми, что позаботятся о младенце, обучат его ремеслу и помогут найти работу в городе. Это лучше, чем прозябать где-нибудь в деревне и убиваться на рисовых полях. Даже будучи очень бедными, те, кто отдавали детей, умудрялись как-то наскрести от десяти до двадцати пяти иен, чтобы отдать в качестве благодарности супружеской паре. Их считали добрыми и благородными людьми, взвалившими на себя заботу о чужих детях.

Младенцев забирали в город, и больше их никто никогда не видел. Как выяснилось позже, супруги убили и закопали в землю более шестидесяти младенцев. Некоторые из погибших, как показало вскрытие, были закопаны живьем. Подробности того, что делалось с детьми перед смертью, полиция либо не смогла выяснить из-за состояния трупов, либо предпочла скрыть от широкой общественности.

Седьмого июня 1910 года пару арестовали и допросили. Оказалось, что у них была сообщница. Она узнавала о детях, рожденных в округе, и подстраивала встречи с их родителями. Втиралась в доверие, расспрашивала о ребенке, о планах на будущее. Если ей начинало казаться, что появившийся младенец скорее обуза для молодых родителей, чем радость, ненавязчиво предлагала решение — отдать ребенка тем, кто о нем позаботится. Затем рассказывала, что как раз знает такую супружескую пару: бездетные, респектабельные, заботливые — на них можно положиться! Так родители соглашались отдавать своих младенцев, не зная, что обрекают их на ужасную участь.

Эта сообщница получала от супругов небольшой процент за каждого ребенка. Ее приговорили к двенадцати годам заключения. А супругов-детоубийц судили, признали виновными более чем в шестидесяти случаях преднамеренного лишения жизни и приговорили к смертной казни. Когда об этом стало известно горожанам, они собрались толпой и разрушили жилище супругов. Таким образом, от пары детоубийц не осталось никакого следа: ни потомства, ни жилища, ни имущества. Долгое время никто не хотел селиться на земле, где стоял разрушенный дом.

Следующий подобный случай, он же самый громкий и хорошо освещенный в прессе, произошел в районе Ивазака в Итабаши, Токио. Девяносто лет назад расслоение в японском обществе было гораздо глубже и контрастнее, чем сейчас. И география больших городов это отображала. Существовали районы для богатых, и существовали районы для бедных. Это были отдельные миры. Их жители никогда не пересекались и были преисполнены скрытой, а порой и явной неприязни друг к другу. В Токио одним из таких районов для бедных был Ивазака, который современники прозвали пещерами для бедных, или просто трущобами.

Японский словарь «Син Мэйкай Кокуго» дает следующее определение слова «трущобы»: «Место, где живет много нищих. Позорная часть большого города». Следует отметить, что подобные места возникали стихийно, а не по чьему-то замыслу или указу. История Ивазаки хорошо это демонстрирует.

В конце сёгуната Токугава — речь идет о второй половине девятнадцатого века — часть горожан покидала Эдо, опасаясь войны между армиями правительства и сёгуната. Беглецы селились в окрестных районах, которые позже войдут в состав Токио, получившего статус столицы во время реставрации Мэйдзи. «Поселенцы собрались в Итабаши, Микавасиме, Ниппори, Минами-Сенжу и Нисиараи», — говорится в пятой части книги 1960 года «Жестокая история Японии». Учитывая, насколько высокоразвитой страной является сегодняшняя Япония, очень трудно представить себе уровень нищеты населения перечисленных районов. Помогают старые фотоархивы. На пожелтевших снимках можно разглядеть грязные улицы без тротуаров, одноэтажные деревянные дома, отсутствие освещения.

В таких декорациях и произошел знаменитый инцидент в трущобах Ивазака в Итабаши, который в апреле 1930 года потряс всю Японию. Отследить хронологию событий помогают публикации в «Асахи Симбун» — ежедневной японской национальной газете.

В выпуске от 14 апреля 1930 года встречаем шокирующий заголовок: «Кодзуки Онимура в сговоре с другими причастен к убийству младенцев. Тридцать загадочных смертей за год». Далее в статье говорится о подозрительной гибели одномесячного младенца, якобы задохнувшегося во сне. Родители принесли ребенка в бессознательном состоянии в ближайшую клинику Нагаи и стали просить свидетельство о смерти. Врачей что-то насторожило, и они связались с полицией Итабаши. Произвели вскрытие трупа и выяснили, что принесенный младенец был задушен. Подозрение, естественно, пало на родителей. Вернее на тех, кого таковыми посчитали. Как выяснилось впоследствии, супруги, которые принесли младенца в больницу, его биологическими родителями не были.

Далее в той же статье сообщается, что месяц назад, 12 марта 1930 года, другой житель тех же трущоб в разное время утопил в корыте с водой пять мальчиков и одну девочку.

Другой обитатель Ивазаки, профессиональный попрошайка, получил откуда-то одиннадцать детей, которые в разное время помогали ему в его промысле. Попрошайка заметил, что, когда он выходил на работу с детьми, особенно грудными младенцами, прохожие подавали охотнее. А когда дети подрастали, их можно было отправлять на работу поодиночке. Лучше всего детям подавали у кладбища: люди, которые приходили навестить могилы своих детей, наиболее расположены к подобного рода благотворительности. Судя по всему, попрошайка имел неплохой доход от своей армии помощников.

Но в какой-то момент стало обращать на себя внимание исчезновение детей из виду. Стоило им приблизиться к определенному возрасту, они пропадали. Попрошайка объяснял это опасностью профессии. Но проводивший свое расследование журналист газеты «Асахи Симбун» придерживался иного мнения. Репортер, которого звали Кан Мисуми, был уверен, что нищий убивал детей, как только замечал, что те начинают зарабатывать меньше денег. Это случалось примерно к подростковому возрасту. Мисуми подозревал, что именно тогда дети приносили своему владельцу больше убытков, чем прибыли. Ест подросток, особенно мальчик, наравне со взрослым, а подают ему уже не так много и охотно, как ребенку.

Берем в руки выпуск «Асахи Симбун» за следующий день, 15 апреля 1930 года. Во второй статье, посвященной этому инциденту, говорится о том, что по подозрению в убийствах детей и младенцев задержаны уже восемь жителей Ивазаки. Трущобы названы «Деревней убийц».

В вечернем выпуске другой газеты от того же дня — «Токио Нити-Нити Симбун» — сообщается больше подробностей: «Ребенок раздавлен матрасом ужасной супружеской парой из Итабаши. Есть подозрение, что имели место еще три таких случая».

На следующий день, 16 апреля 1930 года, репортер «Асахи Симбун» сообщает, что полицейский участок Итабаши продолжает принимать и размещать подозреваемых. Возникла парадоксальная ситуация: в то время как в участке уже не хватало места для задержанных, они все поступали и поступали. По меткому замечанию репортера Кана Мисуми, «еда и условия содержания в тюрьме гораздо лучше, чем там, откуда они пришли. Вряд ли они будут против остаться». А 17 апреля Мисуми пишет, что одиннадцать человек уже отпустили за неимением доказательств.

Но газеты продолжают нагнетать обстановку. Вечерний выпуск газеты «Токио Нити-Нити Симбун» от 20 апреля печатает статью под броским заголовком: «Пятьдесят мертвых детей за несколько лет. Причины смерти глубоко скрыты».

Известно, что 19 апреля прокурор Тодзава из прокуратуры Токийского уголовного окружного суда посетил трущобы. Визит преследовал цель выяснить, в каких условиях содержались дети. Мы не знаем подробностей этого полевого исследования, но сохранилось одно высказывание Тодзавы, которое дает представление об увиденном им в Ивазаке: «Все оказалось хуже, чем я себе представлял».

Последнее упоминание о расследовании находим в газете «Асахи Симбун» от 22 апреля: «Шесть женщин и пять мужчин, причастных к убийству детей в Ивазаке, находятся под следствием».

Затем репортажи о деле внезапно прерываются. О массовом убийстве детей не пишет ни одно издание, несмотря на то что информация такого рода гарантированно поднимает продажи.

Разговоры об инциденте в трущобах Ивазака возобновляются лишь девять месяцев спустя. В утреннем выпуске «Асахи Симбун» от 22 января 1931 года сообщается, что окружной суд Токио признал подсудимого Кику Огаву виновным в убийстве ребенка и приговорил к семи годам тюремного заключения. Остальные подозреваемые отпущены за неимением доказательств.

Поражает контраст между громким началом дела и такой скромной развязкой. Вначале — ежедневные репортажи, в конце — коротенькая сухая заметка. Почему расследование не продолжилось? Почему при десятках жертв и нескольких подозреваемых наказание понес только один человек? Что именно означает формулировка «за неимением доказательств» и какие в таком случае были доказательства против осужденного? И, наверное, самый главный вопрос: сколько же детей было убито в Ивазаке на самом деле? Можно ли считать корректной цифру пятьдесят, напечатанную в газете «Токио Нити-Нити Симбун»? Или это было свойственное журналистам преувеличение с целью повысить сенсационность материала?

Возможно, достоверно этого уже не выяснить. Остается полагаться на скудные свидетельства современников.

Так, Ясу Кусама, который в то время был уполномоченным по социальным вопросам Управления города Токио, провел некоторое время в трущобах Ивазака, чтобы изучить жизнь и психологию обитателей. В 1936 году он опубликовал книгу под названием «Люди внизу», в которой поделился своими наблюдениями. О практике использования детей в попрошайничестве там написано следующее: «Говорят, что детей-попрошаек впервые стали использовать в первый год эпохи Мэйдзи (1868) на берегу реки Сумида. Так ли эффективен нищий, который одолжил ребенка? На самом деле, это удивительно эффективно. Особенно если вы собираетесь воздействовать на родителей, потерявших своих детей. Это может принести невероятный доход».

В другой книге — «Энциклопедия истории Сёва» — указывается, что в рамках знаменитого инцидента в Ивазаке восемь супружеских пар убили тридцать шесть детей, которых якобы брали на попечение. По слухам, это были незаконнорожденные дети из более высоких сословий, но эта информация ничем не подтверждена. Почему при шестнадцати убийцах за решеткой оказался только один и всего на семь лет, так и остается загадкой.

Вообще, весь инцидент в Ивазаке оставляет больше вопросов, чем предоставляет ответов. По одной из версий, активное освещение в прессе начала инцидента имело целью привлечь внимание общественности к проблеме бедняков. В те годы социальной политики не существовало, малоимущим помогали только в рамках благотворительности. Как уже было сказано, люди из высших слоев общества в течение всей своей жизни могли ни разу не столкнуться с представителями так называемого городского дна. Либерально настроенные владельцы газет стремились таким образом показать богатым, как живут бедные. И материал об убийствах невинных детей как нельзя лучше подходил для такой задачи. Подобная история мало кого оставит равнодушным.

Читатели наверняка жаждали продолжения. И это делает лаконичное окончание газетных публикаций еще более загадочным и нелогичным. Некоторые полагают, что репортеры перестали об этом писать под давлением свыше. Как было на самом деле, мы, скорее всего, уже не узнаем.

Трущобы в Токио, включая Итабаши, уничтожили американские бомбардировки сорок пятого года. Немногочисленные свидетельства их существования приобретают, таким образом, еще бо́льшую ценность.

Третий похожий инцидент произошел в 1933 году в Мэгуро, Токио. Тридцатитрехлетний Хацутару Кавамата был признан виновным в умерщвлении двадцати пяти детей. Первое убийство он совершил в 1928 году. Акушерка передала ему на попечение незаконнорожденную девочку, которую Кавамата задушил и выкинул. Это преступление быстро раскрыли, и убийца отправился в тюрьму. Через три года освободился и снова принялся за старое. Получал оплату за то, чтобы приютить у себя незаконнорожденных детей, которых вскоре убивал. По ночам он относил трупы в парк Сайгояма и там закапывал. По его словам, он спрятал там двадцать семь человек, но полиция обнаружила останки лишь двадцати пяти.

Как и в предыдущих случаях, власти предпочли скрыть подробности о состоянии тел и причины смерти. Неизвестно даже, проводились ли аутопсии. Позже, когда мы немного больше узнаем об отношении к ребенку в Японии тех времен, подобная халатность перестанет удивлять.

Хацутару Кавамата, убийца двадцати пяти детей, был приговорен к смертной казни, которая с 1868 года и по сей день в Японии осуществляется с помощью повешения.

Возвращаемся к задержанному директору похоронного бюро Рютаро Нагасаки. Он нехотя признался полиции, что получал младенческие трупы в родильном доме «Котобуки» в Янагимати. Нехотя, потому что получал за каждое такое «тихое» погребение неплохое вознаграждение — пятьсот иен (около пяти тысяч иен сегодняшними деньгами, или сорок пять долларов США). Очень скоро роддом «Котобуки» стал для него любимым и постоянным клиентом. По словам Нагасаки, ему не показались странными ни количество умиравших детей, ни тот факт, что никто не приходил с ними проститься. И в это не так-то трудно поверить, если знать немного больше о жизни в Японии тех лет.

После поражения во Второй мировой войне в стране разразился небывалый экономический кризис. В разрушенных городах миллионы людей остались без крыши над головой. Ощущалась острая нехватка продовольствия, вызванная прожорливыми потребностями войны, плохими урожаями и сокращением импорта из Кореи, Китая, Тайваня. После поражения территория Японии значительно сократилась: она лишилась, по подсчетам ученого и инженера Аки Коичи, почти сорока пяти процентов своих довоенных владений. В стране остановились многие производства, и товары повседневного спроса исчезли из продажи.

Ситуацию усугубляла репатриация — возвращение японцев, которые до войны проживали на подконтрольных Японии территориях в Юго-Восточной Азии. Свыше пяти миллионов человек вынуждены были вернуться на родину, где их никто не ждал: ни жилья, ни работы для репатриантов предусмотрено не было. Вернувшиеся должны были заново отстраивать свою жизнь на новом месте, без каких-либо государственных программ поддержки и финансирования.

Неудивительно, что в больших городах вспыхнули настоящие эпидемии алкоголизма и наркомании. В зоне риска оказалась прежде всего молодежь, наблюдавшая крушение прежних идеалов, но не видевшая пути спасения. Все, о чем говорилось до войны: о величии и избранности японской нации, о единстве и героизме, о будущем материальном процветании — оказалось пустышкой. Сотни тысяч покалеченных возвращались с войны, столько же осталось после разрушения американцами Хиросимы и Нагасаки. И ради чего все эти жертвы?

Упадничество и нигилизм так пропитали общество, что возникло понятие «состояние кёдацу» — состояние летаргии. Людям хотелось забыться, уснуть и никогда не просыпаться. Наряду с черными рынками, где можно было достать все что угодно — были б деньги! — процветали питейные и развлекательные заведения. Как это обычно бывает, времена нужды и потрясений для одних становятся временами колоссальной прибыли для других. Стоит только подсуетиться и предложить то, на что существует спрос.

Так поступила и героиня нашей сегодняшней истории. Самое время с ней познакомиться.

После показаний директора похоронного бюро Рютаро Нагасаки полиция стала наводить справки о роддоме «Котобуки». Это было небольшое частное заведение, которым управляла пятидесятидвухлетняя акушерка по имени Миюки Исикава. Женщина на руководящей должности в Японии тех времен — явление примечательное. Чтобы достичь такого уровня, требовались, без преувеличения, выдающиеся качества и способности.

Биография Миюки это подтверждает. На всех этапах своего жизненного пути она проявляла себя как личность неординарная. Кажется, с самых ранних лет Миюки делала все наперекор господствующим на тот момент социальным нормам. К сожалению, в пожарах войны многие японские архивы были безвозвратно утеряны. Поэтому кое-какие подробности биографии Миюки навсегда останутся неизвестны. Но те немногие вехи ее земного пути, о которых мы знаем, достаточно красноречивы.

Миюки Исикава появилась на свет в 1897 году, или, как сказали бы японцы, в тридцатый год Мэйдзи. Местом ее рождения стал небольшой уезд Хигаси Мориката в префектуре Миядзаки. Эта префектура расположена на острове Кюсю — третьем по величине острове Японского архипелага — и славится красивыми пляжами. Существует легенда, что именно здесь зародилась когда-то великая японская цивилизация.

О семье, в которой родилась Миюки, ничего не известно. Однако можно догадаться, что она была достаточно обеспеченной и придерживалась прогрессивных взглядов, ведь дочери позволили учиться. Начальное образование было провозглашено законом как обязательное еще в 1872 году. И девочки, и мальчики обязаны были ходить в школу. Однако получение последующего образования, а особенно высшего, для представительниц женского пола оставалось нежелательным.

Даже в наше время это серьезная проблема. По данным японского Национального центра женского образования, университеты страны по-прежнему выпускают больше мужчин, чем женщин. Причиной тому глубоко укоренившиеся архаичные стереотипы о гендерной реализации. Для женщин в Японии она возможна главным образом в кругу семьи. И если такие представления о роли женщины существуют в нынешней высокотехнологичной Японии, то можно представить ситуацию в конце девятнадцатого века — времени, когда росла Миюки Исикава.

Для девочек достаточно было уметь читать, писать и производить в уме несложные арифметические операции. Однако Миюки это не устраивало, и в возрасте восемнадцати лет она покинула родительский дом и отправилась в Токио. Ее интересовали естественные науки, а больше всего — загадка под названием человек. Девушка успешно сдала вступительные экзамены и получила место в учебном центре акушерства при больнице Токийского университета. Неизвестно, чем был обусловлен такой выбор: искренним интересом к младенцам и материнству или тем (и это звучит гораздо более вероятно), что в те времена женщине было позволено проявить себя только в этой области медицины.

Миюки сняла комнату в доме неподалеку от больницы и начала самостоятельную жизнь. Днем училась в амбулатории, вечерами зубрила лекции. Такая жизнь подразумевает, что ее родители не только были относительно богаты, но и одобряли выбор дочери, поскольку регулярно снабжали ее деньгами. И Миюки, судя по всему, тратила все средства на учебники и рабочие инструменты. Всю жизнь ей будут свойственны практичность и бережливость.

Спустя пять лет, уже завершив образование, Миюки знакомится со своим будущим мужем — молодым парнем по имени Такеши Исикава. Он был старше Миюки на шесть лет и родился в префектуре Ибараки, расположенной на острове Хонсю. После школы поступил в сельскохозяйственный техникум, но через два года бросил учебу и записался добровольцем на действительную военную службу. Был демобилизован сержантом военной полиции и в 1919 году стал работать в столичном отделении полиции. За восемь лет службы работал на станциях Янака, Одзи и других. Особых успехов в профессии не достиг. Во всяком случае, нет никаких данных, что он участвовал в серьезных операциях или был представлен к награде.

В 1926 году Такеши уволился по собственному желанию и посвятил себя помощи делу жены. Миюки к тому моменту уже успела сделать выдающуюся по меркам того времени для женщины карьеру. Она стала председательницей Токийской столичной ассоциации акушерок и со временем открыла собственный частный роддом.

Здесь нужно уточнить, что система роддомов в Японии тех времен выглядела совсем не так, как мы привыкли. Поэтому поговорим о ней чуть подробнее.

По словам Бретт Иимуры, директрисы японо-американского Образовательного центра по вопросам родовспоможения, акушерок в Японии всегда высоко ценили. Это уважение было столь велико, что в эпоху феодального правительства они, акушерки, не подпадали под действие запрета пересекать процессию феодала или его вассалов. Любой другой простолюдин мог быть казнен за одно неосторожное движение или взгляд в сторону правителя, когда тот проезжал по улицам города или деревни. Закон предписывал падать ниц и смотреть в землю, пока процессия не скроется из виду. Но акушерке достаточно было сказать, что спешит на роды, и она могла спокойно продолжить свой путь.

С модернизацией страны в период Мэйдзи в Японию стали проникать западные идеи. В медицине, экономике, городском планировании и других сферах произошли значительные изменения. Деятельность акушерок попала под государственное регулирование в рамках недавно созданного Бюро гигиены. Первоначально акушеркой могла называться только женщина старше сорока лет, но в самом конце девятнадцатого века, в 1899 году, возрастной ценз был снижен до двадцати лет. Эти новые акушерки занимались не только ведением беременности и помощью при родах, но и служили проводницами идей общественной гигиены. К 1930 году в Японии было более пятидесяти тысяч зарегистрированных акушерок. Акушерство считалось респектабельной и хорошо оплачиваемой женской профессией.

После Второй мировой войны была распущена созданная в 1927 году Ассоциация акушерок Японии. В 1947 году само слово «акушерка» претерпело изменения. Первоначальное слово «санба» (от «сан» — рождение и «ба» — старуха) изменили на «дзосан-пу» (от «дзосан» — роды и «пу» — женщина). Уже в наше время, в 2002 году, и это слово заменили гендерно нейтральным «дзёсан-ши» (от слов «дзёсан» — помощь и «ши» — учитель).

Когда молодая акушерка Миюки Исикава начала свой профессиональный путь, в стране еще царили почет и уважение к ее профессии. Помимо профессиональных качеств Миюки отличали общительность и жажда социальной деятельности. В 1947 году она даже баллотировалась в городское управление Синдзюку от Либеральной партии, но на выборах не набрала нужного количества голосов.

Миюки сосредоточила все свои силы на работе. Своих детей у них с Такеши не было. По сознательному ли выбору, или вследствие проблем со здоровьем у кого-то из супругов — неизвестно. Однако известно, что с ними долгое время проживали трое детей, которые считались приемными.

Роддом «Котобуки», которым управляли Миюки и Такеши, представлял собой обычный деревянный дом в традиционном стиле. От стоящих рядом зданий его отличала только вывеска. Женщины приходили сюда сами, когда чувствовали приближение родов, и размещались на полу в одной из комнат за бумажными перегородками. По воспоминаниям бывшей клиентки заведения, всего таких палат за перегородками было около семи, но они редко заполнялись все разом. Обычно в роддоме находились три-четыре клиентки.

Миюки сначала участвовала в каждых родах, но впоследствии смогла нанять помощников и помощниц, которые выполняли всю медицинскую и техническую работу. Миюки же занималась в основном финансовой и административной стороной дела. Они с мужем жили там же, в роддоме, занимая небольшую комнатку на втором этаже. Это было удобно: помощники всегда могли позвать более опытную Миюки к роженице, если что-то шло не так. Таким образом, частная жизнь и работа сплелись для супругов в одно целое.

Сохранились две фотографии Миюки, сделанные в годы расцвета ее карьеры. На них — средних лет женщина с круглым открытым лицом, с гладко зачесанными назад черными волосами. Миюки одета в скромное кимоно темного цвета с горизонтальными светлыми полосками. На лице — большие круглые очки с толстыми линзами. На обеих фотографиях на заднем плане можно увидеть корешки книг. На одном из снимков Миюки сидит за столом и пишет что-то чернильным пером. Ее лицо не выражает никаких эмоций. Во всем облике ни слабости, ни кокетства, ни попыток понравиться — ничего из того, что считается женственным или привлекательным. Перед нами человек, который любит читать, размышлять и пребывать в одиночестве.

В то же время мы знаем, что ее предприятие было довольно успешным, а сама Миюки пользовалась авторитетом в профессиональных кругах. Она везде успевала, все выполняла, обо всем умела договориться с самым выгодным для себя результатом. На первый взгляд кажется, что перед нами типичная карьеристка, женщина, которая сделает все, чтобы добиться своего. Но с фотографий на нас смотрит мягким задумчивым взглядом совсем другой человек. Какая из них была настоящей Миюки? И вообще возможно ли было женщине в Японии того времени быть собой настоящей? По ходу этого рассказа мы узнаем Миюки ближе. Но чем больше мы будем о ней узнавать, тем меньше мы будем ее понимать.

Как уже отмечалось, послевоенные годы в Японии были омрачены социально-экономическими трудностями. А в любые неспокойные времена тяжелее всего приходится наиболее незащищенным категориям населения — женщинам и детям. Приход к власти милитаристов и участие в двух войнах — Китайской и Второй мировой — привели к тому, что значительная часть мужского населения была задействована в военных действиях за пределами страны. Для женщин это обернулось прежде всего увеличением рабочей нагрузки. Многие виды работ, которые ранее выполнялись мужчинами, теперь легли на женские плечи. Так было во всех странах, участвовавших в войне, но в Японии ситуация для женщин сложилась наиболее неблагоприятным образом.

С самого начала двадцатого столетия женщины в Японии составляли значительную часть рабочей силы на предприятиях легкой промышленности, в первую очередь на шелковых и текстильных фабриках. Большинство из них были крайне бедны или не замужем. От женщины ожидалось, что после вступления в официальный брак она перестанет работать вне дома и посвятит себя служению семье. При этом, если дело происходило в сельской местности, в обязанности жены входила и работа на полях и фермах. Но этот труд, в отличие от работы на фабрике, не оплачивался. Считалось, что, если замужняя женщина будет работать где-то за зарплату, это унизит ее мужа, поскольку покажет, что тот не в состоянии прокормить семью. Таким образом, после замужества рабочая нагрузка для женщины не снижалась, а в некоторых случаях, наоборот, возрастала. Но теперь она работала бесплатно. Услужливость, покорность и заботливость — такие качества провозглашались обязательными для хорошей жены. Первые четыре десятилетия двадцатого века именно такой образ жены, матери и домохозяйки превалировал в японском обществе.

Когда в 1937 году развернулись боевые действия на Тихом океане, именно традиционные взгляды не позволил японскому правительству мобилизовать женщин, несмотря на большие человеческие потери. Война словно была отдельно от женщин, где-то там, далеко, в мужском мире.

Но защитный кокон очень быстро треснул по швам. Реальность бесцеремонно вторглась и в женский мир.

В первые годы войны женщины вступали в многочисленные волонтерские организации, что, однако, не подразумевало тяжелый физический труд. Но к 1943 году многочисленные человеческие потери не оставили иного выхода, кроме как привлечь женщин к работе на производстве. Пропаганда стала призывать всех трудоспособных женщин присоединиться к труду на благо родины. В 1944 году более четырех миллионов женщин вступили в ряды добровольного трудового отряда. Они работали в семнадцати индустриальных секторах, таких как авиастроение, производство электротехники и боеприпасов, фармацевтика, текстиль и другие.

Однако общественные стереотипы меняются не так быстро, как фактические условия существования. Женский труд оплачивался ниже мужского, поскольку работа за зарплату по-прежнему считалась оскорбительной.

Недостаток продовольствия тоже ударил в первую очередь именно по женщинам. Нужно было не только исхитриться найти где-то продукты на всю семью, но после этого еще и выстоять за ними длинные очереди. Общественные нормы предписывали заботиться в первую очередь о мужчинах, ведь те все еще значились главными работниками и опорой страны. Поэтому в семьях часто случалось так, что женщина отдавала свою часть пайка мужу, несмотря на то что работали супруги наравне. Впрочем, те, у кого был муж, считались редкими счастливицами. Многие остались вдовами: их мужья погибли либо пропали без вести за пределами Японии.

Но, несмотря на большие человеческие потери — Япония потеряла около двух миллионов солдат, — сразу после войны над страной нависла угроза перенаселения. Причиной тому репатриированные из бывших колоний, а также беби-бум, случившийся между 1947 и 1949 годами. Число рождений в этот период превышало два с половиной миллиона в год.

Этот всплеск рождаемости был временным — после 1948 года цифры стали снижаться. Тому способствовала доступность контрацепции, большую роль в популяризации которой сыграли американские оккупанты. Тогда это считалось важной проблемой: правительство Макартура опасалось, что с ростом населения страну захлестнут волны голода, безработицы и инфекционных заболеваний.

Однако во время войны и сразу после нее контрацептивы достать было непросто, и на свет появлялись дети, которых никто не ждал. Стала пользоваться популярностью практика передачи младенцев на попечение. Государственных учреждений, которые заботились бы о таких детях, не существовало. Поэтому сделки заключались негласно, между частными лицами. При этом родители отдаваемого ребенка выплачивали «попечителю» значительные денежные суммы — так называемые алименты. Это могли быть регулярные выплаты либо единовременный платеж. Стандартной суммы не существовало, все зависело от договоренности. Явление столь распространилось, что в ежедневных газетах можно было встретить рекламу частных лиц и заведений, принимавших на попечение детей разных возрастов.

Работая директрисой роддома, Миюки Исикава стала замечать, что не все родившие женщины стремятся вернуться домой с младенцем на руках. Было видно, что некоторые из них тяготятся новым статусом, буквально не знают, что делать с появившимся на свет новым человеческим существом. Будучи умной и проницательной, Миюки угадала в этих женщинах то, в чем они боялись признаться даже самим себе, а именно — нежелание быть матерями. Иные не хотели этого вообще: беременность, а возможно, и сам половой акт, случились помимо их воли. Другие же в целом были не против материнства, но не здесь и не сейчас: слишком непросто выживать в послевоенной Японии даже в одиночку, на заботу о другом человеке сил уже не остается.

Тогда Миюки придумала переоборудовать часть своего заведения под детские комнаты, в которых можно было бы содержать младенцев-отказников. Статус такого «мини-детдома» давал некоторые привилегии, связанные с получением продовольствия — можно было претендовать на дополнительные сахар, рис и сухое молоко. Собственно, эта идея не была уникальной: такие заведения по уходу за детьми были в те годы очень популярны. В Токио существовали два государственных детдома, в Сетагая и Киёсе, но там помещались всего двести человек. А детей рождалось очень много. Поэтому приходилось отдавать их в частные заведения вроде роддома «Котобуки».

Со временем Миюки начала понимать, что необязательно ограничиваться лишь младенцами, от которых отказались рожавшие в ее заведении женщины. Детей можно получать отовсюду. В июле 1947 года она впервые поместила рекламу в газете. Это было объявление из трех строчек: «В роддом „Котобуки“ принимаются мальчики и девочки до трех лет. У нас — самый лучший уход». С родителей требовалась плата в размере от пяти до шести тысяч иен. В наше время с учетом инфляции это составило бы от пятидесяти до шестидесяти тысяч иен, или четыреста пятьдесят — пятьсот пятьдесят долларов США. Такая сумма была значительной, но, очевидно, даже самые бедные родители находили возможность ее заплатить. Это было проще и дешевле, чем воспитывать ребенка самостоятельно.

Теперь вдумчивая читательница и вдумчивый читатель наверняка начинают ломать голову над тем, как все эти дети помещались в небольшом заведении. Ведь мы помним, что, по свидетельству рожавших там женщин, «Котобуки» был совсем маленьким. Это подводит нас к наиболее шокирующей и в то же время непонятной части истории. Миюки продолжала получать детей, но назад их не отдавала. Что же она с ними делала?..

Для того чтобы это узнать, вернемся в полицейский участок Васэда, где только что допросили и отпустили домой пятидесятичетырехлетнего директора похоронного бюро Рютаро Нагасаки.

Следователь, которому поручили это дело, распорядился провести посмертное вскрытие пяти младенцев, найденных в деревянных ящиках и коробке с мандаринами.

Двадцатисемилетний офисный работник, который был [его] одноклассником в начальной и средней школе, вспоминает, что Шираиши производил впечатление робкого и боязливого ребенка. <…> Он всегда чего-то боялся.

В Индонезии смертная казнь осуществляется посредством расстрела. В положенный срок, после того как исполнят все последние желания осужденного, его отводят на поле и ставят напротив двенадцати стрелков. Прицелившись в грудь, они совершают каждый по одному выстрелу. Если это не убьет осужденного, командир выстрелит в упор ему в голову.

Восьмидесятые стали в Южной Корее временем борьбы за демократию, а любая борьба, как известно, не обходится без жертв. Их точное количество замалчивалось властями, а СМИ не имели столько возможностей, как сейчас. Но одно дело внутренние неурядицы и совсем другое — внешний облик. На заботу о его блеске и великолепии никаких средств не жалко!

В сентябре 1986 года Сеул стал местом проведения Десятых Азиатских игр. Их открывал Чон Ду Хван, тот самый зачинщик военного переворота 1979-го, превратившийся в президента Пятой республики Южной Кореи. Оба в элегантных серых костюмах, президент и его супруга приветствовали толпу и широко улыбались.

Примечательно, что впоследствии Чон Ду Хван лишится своего поста, пойдет под суд за взяточничество, коррупцию и захват власти, будет сначала приговорен к смертной казни, затем к пожизненному заключению, а потом и вовсе помилован решением нового президента страны Ким Дэ Чжуна. Опального бывшего правителя обяжут вернуть сумму, эквивалентную тремстам семидесяти миллионам долларов, украденную из бюджета страны за годы его правления. Семья одиозного политика выплачивает ее по сей день. Чон Ду Хван скончался совсем недавно, 23 ноября 2021 года, в возрасте девяноста одного года у себя дома в Сеуле. Насколько известно, он никогда не приносил официальных извинений жертвам восстания в Кванджу и родственникам убитых.

«Три тысячи ли прекрасных рек и гор», — поют корейцы о своей стране в национальном гимне. Уезд Хвасон-гун конца восьмидесятых полностью соответствовал этому описанию. Через рисовые поля петляли редкие дороги, по которым раз в несколько часов ходил автобус с округлыми боками да проезжали, поднимая за собой облако пыли, редкие автомобили. Местные много ходили пешком, и не было ничего необычного в том, чтобы долго идти на работу или с работы вдоль безлюдных полей. Здесь, вдали от крупных городов с беспорядками и акциями протестов, ни тревоги, ни страха еще не ощущалось.

В то время как жители столицы и промышленных центров дышали воздухом перемен, обитатели Хвасона по-прежнему наслаждались запахом первых цветов весной, скошенной травы летом и сухих листьев осенью. Во всем остальном мире наступала новая информационная эра, а здесь крестьяне выходили рано утром на поле и точно так же, как века назад, продолжали обрабатывать землю и собирать урожай. О том, что творится вовне, узнавали из радио и телевизоров, которые пока еще были не в каждом доме.

Но осенью 1986 года последние — и самые главные — новости начнут распространяться от соседа к соседу, от человека к человеку. Внезапно Хвасон станет эпицентром событий, о которых «большой мир» долгое время не будет даже догадываться. Отчасти потому, что ему, занятому Олимпиадами, переворотами и демократизациями, будет не до того. А отчасти потому, что характер происходящего вызовет лишь одну естественную реакцию — закрыть глаза и отвернуться. Сделать вид, что этого нет.

Считается, что все началось в понедельник, 15 сентября 1986 года. Семидесятиоднолетняя женщина переночевала в доме дочери, а рано утром пошла на поле, чтобы собрать овощей. Женщина так никогда и не вернулась. Через четыре дня ее тело нашли в поле, спрятанное в высокой траве всего в десяти минутах ходьбы от дома дочери. Поскольку рядом была проезжая часть, обнаруживший труп мужчина предположил, что перед ним жертва наезда: кто-то сбил несчастную на дороге и, испугавшись ответственности, покинул место происшествия.

Так же думала и полиция, пока не пришел отчет патологоанатома, в котором говорилось, что на теле пострадавшей обнаружены следы сексуального насилия. Это обескуражило полицию, поскольку личность покойной установили сразу же, и было известно, что ей семьдесят один год. В Азии пожилые люди окружены особым отношением — независимо от статуса и достижений, их принято уважать просто по факту прожитых лет.

Это согласуется с учением Конфуция, полагавшего, что порядок в семье — гарантия порядка в государстве. Большое начинается с малого, и там, где сын уважает и слушается отца, подданный будет уважать и слушаться правителя. И хотя в сегодняшней Корее конфуцианцев насчитывается совсем немного (по разным данным, от 0,7 до 0,15 процентов), в древности это учение целых пять веков было главной официальной идеологией и очень сильно повлияло на национальный менталитет. Представить, что кто-то покусился на честь пожилой женщины, было немыслимо. Какое-то время эта информация будет умалчиваться.

Аутопсия также позволила установить точную причину смерти. Семидесятиоднолетняя женщина погибла не в дорожно-транспортном происшествии, как полагали ранее, а в результате удушения руками.

Годы спустя материалы этого дела просмотрит криминальный профайлер из США Пат Браун. Она скажет, что для преступника это было первое убийство. Вероятно, жертва оказала сопротивление при попытке изнасилования, и преступник убил ее голыми руками.

Прежде чем продолжить рассказ, уточним, что большинство действующих лиц будут названы здесь по фамилии с добавлением инициалов. Это, во-первых, защитит их от идентификации: число фамилий в Корее ограничено, всего около двухсот пятидесяти, при этом почти половина населения страны носит фамилии Ким, Ли или Пак, поэтому без указания имени, обычно двусложного, найти нужного человека практически невозможно. А во-вторых, обращение по личному имени в корейской культуре считается грубым.

Убитую женщину звали Ли В. И. На следующий день после обнаружения ее трупа, 20 сентября, в Сеуле открылись Десятые Азиатские игры. Учитывая неспокойную обстановку в стране, власти заранее позаботились о том, чтобы стянуть в столицу все военные и полицейские силы. В провинциях на местах оставалось буквально по две-три единицы персонала. Недостаточно даже для рутинной работы, а уж с тем, что начинало разворачиваться в Хвасоне, тем более было не справиться.

Впоследствии об этом много будут говорить. А что, если бы тогда на борьбу с зарождающейся катастрофой бросили все силы? Что, если бы выделили лучших сыщиков? Что, если бы остановили убийцу в самом начале, пока он еще не стал так ловок и искусен? Однако история, как известно, не терпит сослагательного наклонения. Мы никогда не узнаем, что было бы, если бы. Одно не вызывает сомнений: сознательно или интуитивно, для своего первого удара убийца выбрал самый подходящий момент. Впрочем, то, что удар был первым, в дальнейшем будет поставлено под сомнение.

Через месяц, 23 октября 1986 года, около двух часов дня владелец фермы обнаружил в одном из водотоков на своем поле женский труп. На этот раз сексуальный мотив преступления был очевиден даже для непосвященного: жертва была обнажена, а вокруг ее шеи тугой петлей был затянут капроновый чулок. Осмотр патологоанатома выявил также наличие на груди и спине мелких колото-резаных ран. Поскольку они не кровоточили, был сделан вывод, что раны нанесены посмертно. Изнасиловав и задушив жертву, убийца продолжил осквернять труп.

После того как тело извлекли из бетонной трубы, полиция обыскала водный канал и выловила принадлежавшие убитой предметы одежды. Известно, что среди них были вещи красного цвета. Удалось обнаружить следы семени, но в те времена по сперме можно было лишь определить группу крови. По какой-то причине даже этого сделать не удалось, и группа крови установлена не была.

Как и в предыдущем случае, личность покойной установили сразу же. Ею оказалась двадцатипятилетняя Пак Х. С. Поздно вечером 20 октября она пошла на автобусную остановку, чтобы ехать домой. Больше ее никто не видел. Известно, что на месте обнаружения тела Пак Х. C. полиция нашла в траве картонную коробку из-под молока, несколько окурков и волосы, не принадлежавшие жертве. Однако их исследование не привело к установлению личности подозреваемого.

Тридцатого ноября того же года молодая женщина поздно вечером возвращалась домой. На нее напал мужчина и, приставив к горлу нож, уволок с дороги в поле, повалил на землю, связал и изнасиловал. После этого насильник потребовал отдать ему кошелек. Женщина сказала, что обронила сумку, пока преступник тащил ее через поле. Мужчина поколебался несколько секунд, затем развернулся и принялся бежать туда, откуда они пришли. Очевидно, он решил, что, раз жертва связана, она не сможет далеко уйти. Однако женщине удалось встать на ноги и побежать в обратную от преступника сторону. К счастью, очень скоро появились огни человеческого жилья, и женщина смогла добежать до дома и попроситься внутрь.

Когда на следующий день она давала показания полиции, с ее слов составили фоторобот нападавшего. Это был среднего роста стройный мужчина двадцати четырех — двадцати семи лет с узким продолговатым лицом, короткими черными волосами и глазами без двойного века. Последнее может показаться непонятным западному человеку. Речь идет о так называемом эпикантусе, или монгольской складке — кожной складке над верхним веком, прикрывающей слезный бугорок. Чаще всего эпикантус встречается у представителей монголоидной расы. Глаза мужчины на фотороботе, составленном по описанию потерпевшей, были узкими и глубоко посаженными.

Женщина запомнила еще одну необычную деталь: у насильника были очень мягкие руки. Она почувствовала это, когда он закрывал ей ладонью рот. В том месте и в те времена мужчина с ухоженной кожей рук представлял собой явление уникальное — это было за пару десятков лет до появления идолов кей-попа.

После составления фоторобота полиция не прикладывала особых усилий, чтобы его распространить. Во-первых, потому, что это нападение еще не связывали с двумя предыдущими убийствами. Во-вторых, к сексуальным преступлениям в те годы относились не так, как сейчас. Хотя и сейчас не сказать, чтобы к ним относились с должным вниманием.

На сайте Исследовательского фонда Лаогай утверждается, что в трудовых лагерях скончалось от сорока до пятидесяти миллионов китайцев. Причиной смерти стали нечеловеческие условия содержания, включающие в себя изнурительную работу, избиение, голод, физические и психологические пытки. На Западе лаогай любят сравнивать с советским ГУЛАГом. Существует мнение, что власти КНР по-прежнему используют заключенных в производстве товаров, экспортируемых за рубеж.

Однако авторы книги «Новые призраки, старые призраки» Джеймс Сеймур и Майкл Андерсон считают это спекуляцией и преувеличением. «Тюремная продукция не вносит существенный вклад в валовой внутренний продукт», — отмечают они. Признавая условия содержания заключенных экстремальными, исследователи тем не менее считают, что «даже в самых худших своих проявлениях лаогай не является, как некоторые полагают, китайским эквивалентом советского ГУЛАГа».

Одно можно сказать с уверенностью: об истинном положении дел в китайских тюрьмах даже в нашу так называемую информационную эпоху известно мало. Но каковы бы ни были нынешние условия содержания заключенных, в конце восьмидесятых они были много хуже. Именно тогда Синьхай и попал впервые в исправительно-трудовой лагерь где-то в провинции Шэньси.

В середине двадцатого века Мао Цзэдун провозгласил главной целью тюремного заключения перевоспитание преступника. Для этого в ежедневный распорядок включили обязательные лекции в политкружке, на которые уставшие после тяжелой работы заключенные должны были ходить перед сном. Однако потребление информации тоже работа, и на нее у изможденного организма энергии уже нет. Наука о перевоспитании дается в таком состоянии с трудом.

Синьхай, во всяком случае, личностную трансформацию в трудовом лагере не пережил. Потому что всего через год после освобождения снова сидел в следственном изоляторе. На сей раз в городе Шицзячжуан провинции Хэбэй. Синьхая обвинили в карманной краже и снова приговорили к исправительно-трудовым работам. Поскольку на момент задержания у него не было при себе документов, полиция послала его отцу повестку с просьбой явиться в Шицзячжуан, чтобы подтвердить личность сына. Старик Цзюньгуань снова сел в поезд и отправился в долгий путь.

Спустя два дня он увидел бритого налысо Синьхая. Отец и сын провели время свидания в тишине. Это была их последняя встреча.

Через год, в 1992-м, Синьхай вышел на свободу, и с ним произошло то, что впоследствии назовут решающим моментом в его судьбе. Об этом эпизоде он расскажет через много лет полиции. К сожалению, других источников информации об этих событиях нет, поэтому приходится полагаться на слова самого Синьхая.

Итак, еще до своего ареста в 1991 году Синьхай состоял в романтических отношениях с девушкой, чье имя не разглашается. В некоторых источниках говорится, что она была из его деревни, но это, скорее всего, не так. Насколько известно, после ухода из школы в родных краях Синьхай больше не появлялся. Скорее всего, девушка появилась в его жизни гораздо позже, когда он уже скитался по разным провинциям и городам. Неизвестно также, знала ли она о его преступной деятельности и предыдущем тюремном сроке.

Когда Синьхая посадили во второй раз, девушка, по его словам, приходила к нему на свидание и обещала дождаться его освобождения, чтобы пожениться. Учитывая тяжелые условия пребывания в лагере, связь с внешним миром у заключенных в те годы, скорее всего, отсутствовала. Вряд ли Синьхай мог получать от своей невесты письма и телефонные звонки. Пребывая в полной уверенности, что прежние планы остались в силе, после освобождения из тюрьмы Синьхай поспешил к возлюбленной. И, действительно, застал ее в разгаре свадебных приготовлений. Правда, свадьба намечалась с другим мужчиной: обещание, данное год назад Синьхаю, было забыто!

По словам Синьхая, это нанесло ему глубочайшую душевную рану. Он почувствовал себя униженным и растоптанным. Внутри, как перед сильным землетрясением или извержением вулкана, заклокотала глухая ярость.

Этот инцидент примечателен не сам по себе, а тем, как интерпретировал его Синьхай. Много позже, когда он будет рассказывать эту историю полиции, он заявит, что девушка вышла за другого лишь с одной целью: чтобы поиздеваться над Синьхаем и выставить его посмешищем в глазах других людей. Перед нами хрестоматийный пример эгоцентричного мировоззрения, свойственного преступнику: все делается для того, чтобы навредить ему! В центре вселенной — его воспаленное эго, и события, которые он трактует как негативные, происходят ему назло. Всё — от колебаний на мировой бирже до утреннего дождя и подгоревших гренок — направлено против него лично. И уж тем более поступки других людей!

Если описанный Синьхаем инцидент — правда и ему действительно предпочли другого, тому могло быть множество причин: от изменившихся чувств девушки до более высокого социального или материального статуса нового жениха. Но Синьхай увидел здесь лишь один мотив — заставить его страдать.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении достоверность душещипательной истории вызывает сомнения. Двадцатичетырёхлетний Синьхай к тому времени уже шесть лет скитался по разным провинциям и городам, нигде не задерживаясь надолго. Он не имел ни профессии, ни ценных навыков, ни сколько-нибудь длительного опыта работы. Зато были два лагерных срока за плечами и, как следствие, все ухудшающееся здоровье, которое, как мы помним, особой крепостью и так не отличалось. Синьхай уже вкусил удовольствие и азарт от легких денег, добытых незаконных путем, и к монотонному тяжелому труду возвращаться не собирался. Путь бездомности и бродяжничества стал его осознанным выбором — это увеличивало шансы не попасться на глаза людям, которым он причинил вред, и в руки полиции.

К 1992 году, когда произошла эта «вероломная измена», Синьхай успел пожить в четырех соседствующих провинциях центрального Китая — Хэнань, Шаньси, Шэнси и Хэбэй. И не было никаких видимых признаков того, что он решил где-то осесть. Женитьба же подразумевала серьезное изменение образа жизни, с добыванием хлеба насущного тяжелой однообразной работой, а именно от этого Синьхай и бежал. Три года в лагерях лаогай, вопреки правительственным лозунгам, не сделали его новым человеком — наоборот, еще больше обозлили старого. Синьхай стал искать способы «отомстить миру», и эпизод с неверной невестой лишь подлил масла в огонь.

Через четыре года после этого, в 1996 году, Синьхай напал на молодую женщину и пытался ее изнасиловать. Примечательно, что это произошло вблизи родных мест — в провинции Хэнань, в том самом городском округе Чжумадянь, название которого переводится как «Трактир у места смены лошадей». Учитывая, что предыдущие преступления совершались вдали от дома, это выглядит необычно. Что побудило преступника двинуться ближе к дому?

Нападение представляется необдуманным и импульсивным. Синьхай впоследствии объяснит это тем, что устал жить без любви и женской ласки. Но, во-первых, акт насилия любовью и лаской не назовешь, а, во-вторых, если под этим преступник подразумевал половое сношение, то известно, что уже в те годы Синьхай пользовался услугами секс-работниц. Недостатка в сексе у него не было, но, возможно, был недостаток денежных средств, и конкретно в тот момент он не мог позволить себе визит в публичный дом.

Как ни странно, это нападение Синьхай впоследствии опишет как причинение вреда… ему самому! Не женщине, которую он пытался изнасиловать. Дело в том, что пострадавшая смогла отбиться и вырваться. Более того, в процессе самообороны женщина ухитрилась откусить кусочек языка нападавшего, который тот, по всей видимости, пытался пропихнуть ей в рот. Как сказано в «Новостях народного суда», ситуация была настолько серьезной, что злоумышленник «несколько дней пил яичный белок, чтобы залечить раны». Когда через несколько лет Синьхай будет рассказывать полиции печальную историю своей жизни, он назовет этот инцидент вторым крупным предательством со стороны женщин после измены невесты. По его словам, именно эти два случая заставили его возненавидеть женщин.

Возможно, благодаря тому, что нападение произошло в родных краях Синьхая, после обращения жертвы в полицию разыскать и арестовать его удалось достаточно быстро. Похоже, преступник действительно искренне не понимал, что совершил что-то предосудительное, поэтому не пытался бежать в соседнюю провинцию, как делал ранее. Следовательно, когда жертвой этого нападения Синьхай провозглашал себя, а не женщину, он не лукавил, а действительно в это верил. Еще один хрестоматийный пример эгоцентричного мышления типичного правонарушителя.

За покушение на изнасилование Синьхая приговорили к пяти годам тюремного заключения. Но через четыре года, в начале двухтысячных, его освободили за примерное поведение. К сожалению, заветного перевоспитания не произошло и на этот раз. Тяжелые условия жизни, изнуряющий труд и многочасовые политбеседы не переплавили старый материал в новое творение.

С другой стороны, несправедливо было бы сказать, что Синьхай вышел из тюремных ворот прежним. Нет, он изменился. Проанализировал свои ошибки, сделал выводы. Но не с тем, чтобы перестать нарушать закон, а чтобы начать делать это более изощренно. «У вас должен быть четкий план на будущее!» — любили повторять в тюрьме на уроках политпросвещения. Синьхай для себя такой план придумал. И то, что он придумал, повергнет в пучину ужаса и горя весь центральный Китай…

То, что наиболее страшным преступлениям Синьхая предшествовали три тюремных срока, вызывает особый интерес. Что случилось с ним за решеткой? Насколько сильно это на него повлияло? Увы, узнать это невозможно. Как замечают авторы статьи «Тюремное заключение и повторное преступление», «поразительно мало известно о влиянии тюремного заключения на повторное преступление». Исследователи в разных странах отмечают, что пребывание в тюрьме, которое изначально задумывалось как способ заставить преступника переосмыслить собственное противозаконное поведение, не оказывает желаемого воздействия.

Так, например, в исследовании Ричарда Бурмана и Кэтрин Хопкинс для британского министерства юстиции сказано, что «девяносто процентов многократных преступников снова совершали преступления в течение двух лет после выхода из тюрьмы. <…> Большинство заключенных имели предыдущие сроки и менее чем один из двадцати (четыре процента) не привлекались ранее». При этом некоторые исследователи замечают корреляцию между социально-экономическим статусом освободившихся из мест заключения и вероятностью повторных правонарушений: чем ниже уровень доходов и образования, тем выше шанс вернуться в тюрьму.

Понять, почему так происходит, нетрудно. Достаточно представить себе препятствия, с которыми сталкивается бывший заключенный при попытках завязать или восстановить социальные связи или найти жилье и работу. Общественность все еще смотрит на таких людей свысока, что только усиливает в бывших заключенных тягу к противоправной деятельности. Так зарождается порочный круг, в котором скрытая неприязнь превращается в открытую агрессию.

Исследователи криминального поведения и рецидивов выделяют еще одну закономерность: преступления ранее осужденных лиц приобретают все более тяжелый характер. Иными словами, убийства и изнасилования достаточно редко бывают первыми преступлениями для тех, кто их совершают. Им предшествуют хулиганство, кражи и грабежи. В случае с Ян Синьхаем все было именно так.

Освободившись в начале 2000 года, Синьхай продержался всего несколько месяцев, прежде чем совершить свое следующее преступление. Оно стало точкой невозврата, после которой прежняя жизнь была для Синьхая уже невозможна. Девятнадцатого сентября 2000 года мелкий преступник-рецидивист становится убийцей. Речь идет об инциденте в деревне Гочжуан провинции Хэнань, когда двух человек забили до смерти в их собственном доме. Погибшие были примерно того же возраста, что и родители Синьхая на тот момент.

Клокотавшая в убийце ярость изверглась волной страшных преступлений, накрывшей четыре провинции Центрального Китая начала двухтысячных. Возможно, Синьхаю казалось, что он оседлал эту волну и теперь находится выше всех?..

По сообщениям полиции, после задержания Синьхай вел себя спокойно и производил впечатление совершенно нормального человека. Впрочем, вся «нормальность» разбивалась вдребезги, как только арестованный начинал говорить. Когда при обыске у него изъяли пятьсот юаней, Синьхай выразил сожаление, что не успел воспользоваться деньгами для похода в публичный дом.

На сайте китайского новостного портала Sina.com 4 февраля 2004 года опубликовали статью с фрагментом допроса Синьхая. Этот диалог помогает глубже заглянуть в душу преступника.

Устроен ли брак старанием родственников, или ты попала в него «по любви» — терпи до конца, раз уж там оказалась. На сайте thebetterindia.com говорится: «Случаи развода очень болезненны, что обусловлено культурными и юридическими особенностями. Люди склонны думать, что перетерпеть брак легче и лучше, чем оказаться в ужасных коридорах семейных судов».

Под культурными особенностями здесь подразумевается униженное положение женщины в Индии. Признать, что ты потерпела фиаско как жена, означает обречь себя на насмешки и притеснения. Подробностями семейной жизни могут поинтересоваться даже на собеседовании при приеме на работу. И напротив, статус жены придает вес в обществе и подтверждает ценность и состоятельность. Поэтому миллионы женщин предпочитают оставаться в браке, даже если тот напоминает кошмарный сон. А если еще учесть, что большинство замужних индианок зависят от мужей финансово, становится ясно, что решиться на развод очень трудно.

Поэтому тот факт, что жена ушла от Шарма, да еще на пике его финансового успеха, говорит о многом. Скорее всего, причиной было нечто большее, чем частые отлучки супруга из дому.

Жонглируя разбоем на дорогах и незаконными трансплантациями почек, Шарма все больше входил во вкус. Ему так понравилось убивать, что скоро он перестал делать это только ради баллонов с газом. Аюрведический доктор посчитал, что даже угон транспортного средства — уже достаточный повод, чтобы душить водителей. В конце концов, если продать машину на черном рынке или сдать на запчасти, это принесет ненамного меньше денег, чем продажа газа. И не нужно никого специально выслеживать: водителей на дорогах — пруд пруди! Шарма поделился мыслями с сообщниками, и те, как всегда, согласились следовать за ним.

Преступления участились, прибыли возросли. Банда орудовала на дорогах четырех штатов — Дели, Харьяна, Уттар-Прашеш и Раджастхан. Модус операнди был всегда одинаков: Шарма приезжал на автобусные вокзалы или железнодорожные станции, находил какого-нибудь таксиста, представлялся вымышленным именем и просил отвезти его в какое-нибудь отдаленное место. Дальше едешь — больше получишь, таксисты всегда охотно соглашались на заманчивое предложение. Боясь упустить состоятельного клиента, они бросали все, чем занимались, и заводили мотор. Это означало, что они больше не разговаривали с коллегами и не сообщали, куда едут.

Шарма на то и рассчитывал. Он знал, что в определенном месте будут поджидать сообщники, которые помогут убить водителя, избавиться от тела и продать машину. Душить таксистов Шарма предпочитал собственными руками. За каждый проданный перекупщикам автомобиль он получал двадцать — двадцать пять тысяч индийских рупий (двести сорок — триста евро). Небольшой частью денег Шарма делился с сообщниками. Ему казалось, он хорошо разбирается в людях и окружил себя надежными помощниками. Такими же, как он сам, жестокими и беспринципными искателями богатств, которые ради денег пойдут на все.

Но Шарма переоценил преданность своих подельников. Когда в начале 2004 года полиция Алигарха арестовала братьев Раджу и Удайвира, те сразу же выдали своего босса и все о нем рассказали. Проводившие допрос офицеры были потрясены, когда услышали, что указанный доктор Шарма стоял не только за убийством братьев-таксистов из Джайпура, но и за десятками других преступлений, о большинстве которых полиции даже не было известно! Точного количества убийств и угонов автомобилей арестованные назвать не могли: в банду Шарма они вступили недавно. Но знали, что аюрведический доктор уже много лет орудовал на дорогах Дели, Харьяны, Уттар-Прадеша и Раджастхана.

Почему полиция ничего не знала о других преступлениях? В каких-то случаях о пропавших некому было заявить, в каких-то их сочли сбежавшими из дому и с работы по своей воле. Как уже говорилось, в Индии исчезает огромное количество людей, и местные жители к тому привыкли. Что касается последствий убийств, то тела не находили потому, что Шарма скармливал их крокодилам, а машины на черных рынках либо разбирались на запчасти, либо полностью переделывались и продавались с другими номерами. Украденные автомобили Шарма сбывал не в тех штатах, где они были зарегистрированы и где происходило нападение. Хорошее знание севера Индии и обширные связи в криминальном мире сыграли ему на руку.

Поразительно, но Шарма уже попадал в поле зрения полиции. Правда, не из убойного отдела, а из отдела по борьбе с экономическими преступлениями. Имя аюрведического доктора фигурировало в давнем деле о незаконной торговле человеческими органами. Но тогда он проходил не как главный подозреваемый, а как один из участников, и ему каким-то образом удалось выйти сухим из воды. Шарма даже продолжил медицинскую практику. Предполагают, что он отвертелся с помощью взятки — обычного для Индии явления.

Это еще не самое позорное фиаско представителей власти в этом деле. Далее произойдут события абсурдные настолько, что в них трудно будет поверить. Но пока что полиция на высоте: сообщники дали признательные показания, с их помощью (плюс учитывая составленный по описанию таксистов из Джайпура фоторобот, очень похожий на фото Шарма из полицейских архивов) можно выписывать ордер на арест аюрведического доктора.

При задержании Шарма вел себя тихо и спокойно, свою вину отрицать не стал. Это был первый в штате Раджастхан случай, когда обвиняемому не предоставили возможности временного освобождения под залог. И Шарма, и двое его подельников находились в тюрьме Джайпура вплоть до самого суда.

Власти высоко оценили работу полиции по этому делу, всем участникам операции выписали похвальные грамоты и награду в размере четырнадцати тысяч индийских рупий (сто семьдесят евро).

За убийство братьев Чанда и Шарафата Ханов Шарма с подельниками получили пожизненное заключение. Но для аюрведического доктора это был не последний суд. Сначала его сообщники, затем и он сам признались полиции, что убивали и раньше. Известны слова Шарма, прозвучавшие на одном из допросов. Когда его спросили, так сколько же человек он убил, он ответил: «Я перестал считать после пятидесятого убийства… Может, их было сто. Нелегко запомнить».

По мере того как всплывали новые факты и находились доказательства, отбывавшего пожизненное наказание Шарма судили еще несколько раз. Тринадцатого марта 2007 года его признали виновным в убийстве таксиста по имени Камал Сингх в Фаридабаде. Четырнадцатого мая 2008 года суд доказал вину Шарма в убийстве таксиста Нареша Верма из Гургаона. За эти преступления аюрведического доктора приговорили к смертной казни.