Виктору из специальной бригады уголовной полиции снискали славу раскрытие кражи облигаций[1] из Министерства обороны, двойного убийства – папаши Леско и Элизы Масон, – а также упорная борьба с Арсеном Люпеном. До этих событий он слыл просто старым полицейским, хитроумным, ловким, неуживчивым, неприятным, занимавшимся своим ремеслом как любитель, когда ему того хотелось; его своеобразные методы и замысловатые способы раскрытия преступлений неоднократно привлекали внимание прессы. А так как некоторые заявления весьма обеспокоили префекта, то начальник уголовной полиции господин Готье, никогда не упускавший случая поддержать своего подчиненного, направил префекту конфиденциальную записку:

Честно говоря, когда была составлена эта записка, известность Виктора не выходила за рамки узкого круга начальников и коллег. Прославился же он, когда на его пути неожиданно возникла неподражаемая личность по имени Арсен Люпен, благодаря которому банальная кража облигаций из Министерства обороны обернулась превосходно организованной операцией. Словно бы замечательные качества старого инспектора внезапно проявились во всем их блеске вследствие обстоятельств, столкнувших его с выдающимся противником.

Тайная, ожесточенная, неумолимая, исполненная ненависти борьба, происходившая сначала во мраке, а затем при ярком свете дня, и неожиданная развязка, которая завершила это дело, добавившее авторитета Люпену, прославили на весь мир имя Виктора из специальной бригады уголовной полиции.

Совершенно случайно Виктор из специальной бригады уголовной полиции зашел в воскресенье после обеда в кинотеатр «Сине-Бальтазар».

Неудавшаяся слежка привела его к четырем часам на многолюдный бульвар Клиши. Желая избежать ярмарочной толкотни, он устроился на террасе кафе и, пробегая глазами вечернюю газету, наткнулся на следующую заметку:

– Мерзавец! – проворчал Виктор, который, как и положено полицейскому, видел в преступниках своих личных врагов и говорил о них, не выбирая выражений.

В дурном расположении духа он отправился в кинотеатр, где второй день шел модный детектив. Ему досталось боковое кресло на балконе. Антракт подходил к концу. Виктор продолжал ворчать, злясь на себя за решение пойти в кино. Какой черт его сюда привел? Он хотел уйти и уже поднялся с места, когда в ложе напротив сцены, а значит, всего в нескольких метрах от себя, увидел одиноко сидящую женщину, очень красивую, с бледным лицом, белизну которого подчеркивало яркое оранжевое бандо с красным отливом. Она принадлежала к тем восхитительным созданиям, которые сразу притягивают к себе взор; впрочем, эта красавица ни своим видом, ни поведением явно не стремилась быть в центре внимания.

Виктор остался. Прежде чем в зале погас свет, он успел разглядеть и переливы бандо, и металлический блеск серых глаз, и хотя затейливые перипетии фильма его нисколько не интересовали, он все же высидел до конца.

Он понимал, что в его возрасте вряд ли стоит рассчитывать на благосклонность женщины. Он прекрасно знал, что лицо у него в морщинах, взгляд исподлобья, кожа грубая, а виски седые… словом, вид отставного кавалериста, которому перевалило за пятьдесят, но который все еще пытается молодиться, надевая излишне приталенные костюмы, купленные в магазине готового платья. Однако он не мог не любоваться женской красотой, напоминавшей ему о лучших годах его жизни. К тому же он любил свое ремесло, поэтому некоторые явления внушали ему желание разобраться, не кроется ли за блестящей видимостью какая-нибудь загадка или трагедия; впрочем, чаще всего там не оказывалось ровным счетом ничего.

Когда зажегся свет и дама встала со своего места, он убедился, что она высокая, статная и одета с большим вкусом, и это побудило его продолжить наблюдение. Он хотел видеть, хотел знать. И последовал за ней – отчасти из любопытства, отчасти из профессионального интереса. Но когда он уже почти приблизился к красавице, в толпе зрителей, направлявшихся к выходу, неожиданно начался переполох. Раздались крики, какой-то мужчина завопил:

– Держите воровку! Арестуйте ее! Она меня обокрала!

Элегантная дама наклонилась и посмотрела в зал. Виктор тоже перегнулся через перила. Внизу, в центральном проходе, молодой человек, низенький и толстенький, с разъяренной физиономией, беснуясь, усиленно работал локтями, пытаясь пробиться через окружавшую его плотную толпу. Но личность, которую он пытался догнать, указывая на нее пальцем, похоже, уже была далеко, поскольку ни Виктор, ни кто-либо из зрителей не заметил, чтобы какая-нибудь дама энергично выбиралась из зала, пытаясь спастись бегством. Однако человечек вопил, пыхтел, становился на цыпочки и, расталкивая всех плечами и локтями, продвигался вперед.

– Там!.. Там… она выскочила за дверь… черноволосая… сама вся в черном… в шляпке…

С трудом переводя дыхание, он не мог сообщить ничего, что бы позволило опознать воровку. В конце концов он принялся так яростно расталкивать всех вокруг, что сумел проложить себе дорогу и, выскочив в вестибюль, ринулся к распахнутым настежь дверям.

Там его настиг спустившийся с балкона Виктор: он услышал, как человечек все еще кричит:

– Держите воровку! Арестуйте ее!

На улице бренчали ярмарочные оркестры, в вечерних сумерках зажигались огни, в их свете вихрем кружилась пыль. Обескураженный молодой человек, потерявший из виду свою беглянку, растерянно озирался по сторонам. Внезапно, судя по всему заметив ее, он устремился в сторону площади Клиши, лавируя между автомобилями и трамваями.

Он бежал молча и очень быстро, видимо надеясь отыскать среди сотен прохожих ту, которая его обокрала. Скоро он почувствовал, что кто-то бежит рядом с ним, и прибавил ходу.

Чей-то голос спросил его:

– Вы по-прежнему ее видите?.. Но как, черт возьми, такое возможно?..

– Нет… я ее больше не вижу, – с трудом переводя дух, ответил он. – Но она точно побежала по этой улице…

Человечек свернул на малолюдную улицу, где немыслимо было бы не заметить женщину, передвигающуюся быстрее остальных прохожих.

На перекрестке пострадавший приказал:

– Давайте по правой улице… а я побегу по этой. В конце концов мы ее схватим. Низенькая брюнетка, в черном…

Но он не сделал и двадцати шагов по выбранному им маршруту, как уперся в стену; задыхаясь, едва держась на ногах, он, однако, заметил, что спутник его не послушался.

– Но как? Почему? – возмущенно воскликнул он. – Вы все еще здесь? Я же вам сказал…

– Я уверен, – ответил тот, – что с площади Клиши вы бежали наугад. А это наводит на размышления. Я знаю немало таких историй. Иногда идешь быстрее, когда стоишь на месте.

Молодой человек окинул взглядом услужливого субъекта, который, несмотря на свой явно не юный возраст, похоже, даже не запыхался после долгого бега.

– Ну и кто вы такой? – раздраженно спросил он.

– Я из полиции… Инспектор Виктор…

– Ах из полиции, – задумчиво протянул молодой человек, уставившись на собеседника. – Впервые вижу инспектора полиции.

Непонятно, был ли он рад такому знакомству или совсем наоборот. Все же он протянул руку Виктору и поблагодарил его:

– До свидания… Вы были очень любезны… – и хотел пойти прочь.

Но Виктор задержал его:

– А как же женщина?.. Как же воровка?..

– Бог с ней… Я ее найду.

– Я мог бы вам помочь. Только сообщите мне какие-нибудь подробности.

– Подробности? Тут не о чем говорить. Возможно, я ошибся.

И он ускорил шаг. Инспектор пошел за ним. Чем настойчивее молодой человек пытался отвязаться от своего спутника, тем упорнее инспектор преследовал его. Они больше не разговаривали. Казалось, толстячок куда-то торопился, однако вряд ли ловить воровку, потому что явно шагал наугад.

– Давайте зайдем сюда, – произнес инспектор, беря его под руку и поворачивая к двери, над которой висел фонарь, освещая табличку: «Полицейский участок».

– Сюда? Но зачем?

– У нас есть о чем поговорить, а посреди улицы это не слишком удобно.

– Да вы с ума сошли! Оставьте меня в покое! – запротестовал незнакомец.

– Я не сошел с ума, и я не оставлю вас в покое, – разозлившись, возразил Виктор, который из-за этого типа упустил очаровательную даму из кинотеатра.

Незнакомец сопротивлялся и даже стукнул инспектора, но получил в ответ два тумака и, побежденный и укрощенный, был втолкнут в помещение, где собрались десятка два полицейских в форме.

– Виктор, из специальной бригады, – объявил, входя, инспектор. – Мне надо поговорить с этим господином. Мы вам не помешаем, бригадир?

Услышав имя Виктора, хорошо известное в полиции, все присутствующие с любопытством уставились на инспектора, а бригадир заявил, что он полностью в его распоряжении. Виктор кратко объяснил ему суть дела. Молодой человек устало опустился на скамью.

– Что, с ног валитесь? – поинтересовался Виктор. – А тогда зачем бежали как оголтелый? Вы же сразу потеряли вашу воровку из виду. Так куда же вы торопились?

Незнакомец заартачился:

– Вас это не касается! Разве я, черт возьми, не имею права бежать куда хочу?

– Никто не имеет права без серьезной причины давать сигнал тревоги на железной дороге, так и вы не имеете права устраивать скандал в публичном месте…

– Я никому не причинил вреда.

– Вы причинили его мне. Я напал на очень интересный след. А вы меня отвлекли. Ваши документы.

– У меня их с собой нет.

Инспектор не стал церемониться. Быстро и беззастенчиво он обыскал задержанного, завладел его бумажником, проверил содержимое и проворчал:

– Альфонс Одигран – это ваше имя? Альфонс Одигран… вы знаете такого, бригадир?

– Можно позвонить и узнать, – ответил полицейский.

Виктор снял телефонную трубку, попросил префектуру и стал ждать.

– Алло! – вскоре произнес он. – Уголовный розыск, пожалуйста… Алло, это вы, Лефевр? Говорит инспектор Виктор. Видите ли, Лефевр, у меня тут сидит некий месье Одигран, в честности которого я сильно сомневаюсь. Вам что-нибудь о нем известно? Что? Да, Альфонс Одигран… Алло… Телеграмма из Страсбурга? Прочтите-ка мне ее… Отлично… Превосходно… Да, невысокий толстячок с висячими усами… Мы здесь… Кто сегодня дежурит в бюро? Эдуэн? Главный инспектор? Передайте ему, пусть приедет и заберет этого типа в участок на улице Дезюрсен. Спасибо.

Повесив трубку, он повернулся к Одиграну.

– Хорошенькое дельце! – с усмешкой произнес он. – Ты служащий Центрального Восточного банка, исчез в прошлый четверг, в день, когда украли девять облигаций Министерства обороны. Отличная пожива – девятьсот тысяч франков! Значит, эти денежки у тебя и стянули в кинотеатре? А кто? Кто она такая, твоя воровка?

Не в силах выдержать натиска Виктора, Одигран разрыдался и печально признался:

– Я встретил ее позавчера в метро… Вчера мы вместе обедали и ужинали. Она заметила у меня в кармане желтый конверт. Сегодня в кино она постоянно прижималась ко мне, обнимала…

– В пакете были облигации?

– Да.

– Имя женщины?

– Эрнестина.

– Эрнестина, а дальше?

– Не знаю.

– Она работает?

– Машинисткой.

– Где?

– На каком-то складе химических товаров.

– А где он находится?

– Не знаю. Мы встречались возле церкви Мадлен.

Он так часто всхлипывал, что понимать его речь становилось все труднее. Впрочем, Виктор уже узнал все, что хотел; он поднялся, договорился с бригадиром о необходимых мерах предосторожности и отправился обедать.

Для него Одигран больше не представлял никакого интереса. Он даже пожалел, что занялся им и из-за этого потерял из виду даму из кинотеатра. Несравненная красавица, да вдобавок еще и таинственная! Какого черта этот идиот Одигран так по-дурацки втиснулся между ней и Виктором? Инспектор всегда был большим ценителем хорошеньких незнакомок и живо интересовался тайнами их жизни.

Виктор жил в квартале Терн, в небольшой уютной квартирке, где о нем заботился старый преданный слуга. Имея недурное состояние и независимый характер и будучи страстным путешественником, он совершенно не стеснялся строить свои отношения с префектурой, как ему заблагорассудится; сотрудники считали его оригиналом, высоко ценили его таланты, но смотрели на него не как на полицейского, подчиняющегося общим правилам, а скорее как на случайного помощника. Если дело казалось ему скучным, ничто на свете – ни приказы, ни угрозы – не могло заставить его заниматься им. Но если он считал дело заслуживающим внимания, то брался за него, доводил до конца и приносил разгадку начальнику уголовного розыска, который ему покровительствовал. А потом снова исчезал на неопределенное время.

На следующий день, в понедельник, Виктор прочел в газете сообщение о вчерашнем аресте в изложении главного инспектора Эдуэна, причем с множеством подробностей, вызвавших у него глухое раздражение, ибо он считал, что работа полиции не требует огласки. Затем он, вероятно, занялся бы чем-нибудь другим, если бы в этой же газете не увидел короткое сообщение, где упоминалось о том, что Арсен Люпен замечен в городе на востоке Франции, а именно в Страсбурге. А ведь облигации украдены как раз в Страсбурге! Ясно, что это простое совпадение, потому что между дураком Одиграном и Арсеном Люпеном не может быть ничего общего. Но все же…

И после обеда Виктор принялся рыться в справочнике и изучать фирмы, имеющие дело с химическими товарами, в частности те, что расположены в квартале Мадлен. И к пяти часам выяснил, что в конторе, торгующей химическими товарами на улице Мон-Табор, работает машинистка по имени Эрнестина.

Он позвонил директору и, получив ответы на свои вопросы, понял, что должен немедленно отправиться туда сам. Что он и сделал.

В помещении, разделенном легкими перегородками на маленькие закутки, явно не хватало места. В кабинете директора его рассказ вызвал живейшие протесты.

– Эрнестина Пейе – воровка? Та самая авантюристка, о бегстве которой пишут утренние газеты? Невозможно, господин инспектор. Родители Эрнестины – очень уважаемые люди. Она живет вместе с ними…

– Могу я задать ей несколько вопросов?

– Если это необходимо…

Он позвонил, явился посыльный.

– Позовите мадемуазель Эрнестину.

Вошла скромная девушка небольшого роста и довольно миленькая; плотно сжатые губы придавали ее лицу выжидательное выражение, словно она предчувствовала приближение неприятностей и готовилась противостоять им.

Однако ее жалкая защита рухнула при первом же вопросе Виктора, который угрожающим тоном поинтересовался, что она сделала с желтым конвертом, украденным у ее приятеля в кинозале. Сопротивлялась она не дольше, чем Одигран: тут же упала на стул и разразилась слезами.

– Он обманщик, – всхлипывала она. – Я увидела на полу желтый конверт… подобрала его и только сегодня утром узнала из газеты, что он обвинил меня в краже…

– Конверт! Он при вас?

– Нет. Я не знала, где искать этого господина. Конверт здесь, на моем столе, возле пишущей машинки.

– Идемте, – произнес Виктор и двинулся вслед за девушкой.

Она привела его в свой закуток, отгороженный металлической сеткой и ширмой. Взяв пачку писем, лежавших на краю стола, она с выражением искреннего недоумения на лице принялась их перебирать, а потом начала лихорадочно перетряхивать все бумаги на столе.

– Нет, – растерянно промолвила она. – Его больше нет.

– Всем оставаться на своих местах, – приказал Виктор десятку столпившихся вокруг них служащих. – Господин директор, когда я вам звонил, вы были один у себя в кабинете?

– Кажется, да… или нет… вот, вспомнил: со мной была счетовод, мадам Шассен.

– В таком случае по некоторым словам из нашего разговора она могла понять, о чем идет речь. Вы дважды назвали меня инспектором и произнесли имя мадемуазель Эрнестины. А мадам Шассен, как и все, знала из газет, в чем именно подозревают мадемуазель Эрнестину. Кстати, она здесь?

– Мадам Шассен всегда уходит без двадцати шесть, чтобы успеть на шестичасовой поезд. Она живет в пригороде, в Сен-Клу, – ответил кто-то из служащих.

– Значит, она ушла минут десять назад, когда я вызвал машинистку к директору?

– Нет, чуть позже.

– Вы видели, как она уходила, мадемуазель? – спросил Виктор машинистку.

– Да, – ответила мадемуазель Эрнестина, – пока она надевала шляпку, мы с ней немного поболтали.

– В это время вас позвали в дирекцию и вы спрятали желтый конверт под бумагами?

– Да. А до тех пор я хранила его за корсажем.

– А мадам Шассен могла видеть, как вы прячете конверт?

– Думаю, да.

Бросив взгляд на часы, Виктор выяснил, как выглядит мадам Шассен (рыжая сорокалетняя матрона, полная, в плотном зеленом свитере), и вышел на улицу.

Внизу он столкнулся с главным инспектором Эдуэном, накануне арестовавшим Альфонса Одиграна. Растерявшись, Эдуэн воскликнул:

– Как, вы уже здесь, Виктор? Вы побеседовали с любовницей Одиграна?.. С мадемуазель Эрнестиной?

– Да, все в полном порядке…

Не став продолжать разговор, Виктор прыгнул в такси и успел как раз к отходу шестичасового поезда. С первого же взгляда он убедился, что в вагоне, куда он сел, нет ни одной дамы в зеленом свитере.

Поезд тронулся.

Все пассажиры вокруг читали вечерние газеты. Рядом с ним двое обсуждали пропажу облигаций и желтый конверт, и инспектор снова убедился, что дело уже известно публике до мельчайших подробностей.

Через пятнадцать минут поезд прибыл в Сен-Клу. Виктор быстро переговорил с начальником вокзала, и на выходе с платформы у пассажиров стали внимательно проверять билеты.

Когда рыжеволосая дама, из-под ворота пальто которой выглядывал зеленый свитер, протянула контролеру свой сезонный билет, сзади ей кто-то шепнул:

– Следуйте за мной, мадам… Уголовная полиция…

Дернувшись, дама что-то пробормотала, но все же покорно пошла за инспектором в кабинет начальника вокзала.

– Вы служите в фирме, торгующей химическими товарами, – начал Виктор, – и по недосмотру унесли с собой желтый конверт, оставленный машинисткой Эрнестиной возле ее пишущей машинки…

– Я? – довольно спокойно отреагировала та. – Вы ошибаетесь, месье.

– Мы будем вынуждены…

– Обыскать меня? Пожалуйста! Я не возражаю.

Она держалась так уверенно, что инспектор заколебался. Но с другой стороны, будь она невиновна, то наверняка стала бы протестовать.

В сопровождении сотрудницы вокзала мадам Шассен зашла в соседнее помещение.

При ней не обнаружили ни желтого конверта, ни облигаций Министерства обороны.

Но Виктор не падал духом.

– Дайте мне ваш адрес, – сурово потребовал он у подозреваемой.

Из Парижа прибыл очередной поезд. Из него выскочил главный инспектор Эдуэн и тут же столкнулся с Виктором, который принялся методично объяснять ему:

– У мадам Шассен было время спрятать конверт в надежном месте. Если бы вчера вечером в префектуре вы не разболтали об этом журналистам, публика не знала бы о существовании желтого конверта, содержащего целое состояние, мадам Шассен не пришло бы в голову стянуть этот конверт и я бы спокойно извлек его из-за корсажа мадемуазель Эрнестины. Вот к чему приводит желание полиции общаться с прессой.

Эдуэн хотел возмутиться, но Виктор ровным голосом продолжал:

– Подвожу итог. Одигран, Эрнестина, Шассен… За двадцать четыре часа куш уплыл от трех любителей… Надо искать четвертого.

И поезд увез его в Париж, а на перроне в полном изумлении остался главный инспектор Эдуэн, начальник Виктора.

Во вторник утром Виктор, в приталенной куртке, смахивавшей на старинную венгерку, на собственном автомобиле (скромный четырехместный кабриолет) отправился в Сен-Клу продолжать расследование.

Виктор исходил из умозаключения, что мадам Шассен, заполучив накануне, в понедельник, желтый конверт, вряд ли стала бы прятать такой важный предмет в первом попавшемся месте. Логично предположить, что за имевшиеся в ее распоряжении тридцать пять минут (с пяти сорока до шести пятнадцати) она его кому-то передала. Но где она могла встретить этого кого-то на пути из Парижа в Сен-Клу? Значит, надо заняться пассажирами, ехавшими с ней в одном вагоне, и в первую очередь поискать среди них тех, с кем мадам Шассен находилась в дружеских отношениях.

Мадам Шассен, которую Виктор посетил – впрочем, совершенно безрезультатно, – уже год как проживала у матери, поскольку затеяла бракоразводный процесс против мужа, торговца из Понтуаза. В своем кругу, состоявшем из трех старинных подруг, мать и дочь пользовались отличной репутацией. Никто из этих подруг накануне в Париж не ездил.

В среду поиски Виктора также не дали результата, и он забеспокоился. Похититель номер четыре, которого пример трех его предшественников побуждал к осторожности, получил в свое распоряжение массу времени, чтобы спрятать концы в воду.

В четверг инспектор приехал в Гарш, соседнюю с Сен-Клу коммуну, и расположился в маленьком кафе под названием «Спорт», откуда совершил несколько выездов по округе: в Виль-д’Аврэ, в Марн-ла-Кокет и в Севр.

К обеду он вернулся в кафе, находившееся как раз напротив железнодорожной станции Гарш, на шоссе, соединявшем Сен-Клу и Вокрессон. В девять часов в «Спорте» неожиданно появился старший инспектор Эдуэн.

– Наконец-то, я ищу вас повсюду с самого утра, – начал он. – Шеф в ярости, а вы не подаете признаков жизни. Какого черта?! Вы что, позвонить не могли? Что вы нарыли? Что вам известно?

– А вам? – кротко спросил Виктор.

– Ничего.

Виктор заказал два стаканчика кюрасао, медленными глотками опустошил свой и произнес:

– У мадам Шассен есть любовник.

Эдуэн даже подскочил:

– Вы с ума сошли! С ее-то физиономией?!

– Мать и дочь каждое воскресенье совершают дальние пешие прогулки, и в последнее воскресенье апреля их видели в лесу Фосс-Репо в обществе какого-то господина. Через неделю, то есть две недели назад, всех троих заметили в окрестностях Вокрессона, где они устроили пикник на природе. Господин этот – некий Леско, проживающий к северу от Гарша, неподалеку от леса Кюкюфа, в небольшом особнячке. Я сумел разглядеть его сквозь щели в заборе, окружающем сад. Лет пятидесяти пяти. Щуплый. Седеющая бородка.

– Да, маловато сведений…

– Его сосед по фамилии Вайан, служащий на вокзале, может рассказать о нем больше. Но сегодня вечером он повез жену в Версаль к больному родственнику. И теперь я жду его возвращения.

Они молча прождали несколько часов. Виктор никогда не был склонен поддерживать разговор, а сейчас и вовсе задремал. Эдуэн нервно курил сигарету за сигаретой.

Наконец в половине первого ночи появился вокзальный служащий.

– Знаю ли я папашу Леско? – с налету начал он. – Да мы ж с ним нос к носу живем. Дикарь, только садом и занимается. Иногда поздно вечером к нему в дом прошмыгивает какая-то дама, но остается всего-то на час-два. А он сам редко когда выходит, разве что по воскресеньям отправляется на прогулку и раз в неделю ездит в Париж.

– В какой день?

– Обычно по понедельникам.

– А в прошлый понедельник?

– Насколько я помню, тоже ездил. Я отмечал его билет при выходе с платформы.

– В котором часу?

– Всегда одним и тем же поездом, прибывающим в Гарш в шесть девятнадцать вечера.

Полицейские молча переглянулись. Эдуэн спросил:

– А после понедельника вы его видели?

– Я сам – нет, но видела моя жена, она разносит хлеб. Она мне сказала, что два последних вечера, во вторник и в среду, пока я был на службе…

– Так что же она вам сказала?

– Что кто-то бродит вокруг его дома. У папаши Леско есть старая дворняга, так вот, она сидела у себя в конуре и все время лаяла. Жена уверена, что тявкала она на тень какого-то мужчины в каскетке… серой каскетке.

– Ваша жена его узнала?

– Да, ей так показалось…

– Она сейчас в Версале, верно?

– Да, до завтра.

Рассказав все, что ему известно, Вайан ушел. Спустя пару минут старший инспектор заключил:

– Завтра с раннего утра надо нанести визит папаше Леско. Иначе может случиться, что четвертого вора тоже обворуют.

– Так не пойти ли нам прямо сейчас?

– Да, и давайте заодно исследуем его дом.

Они молча зашагали по дороге, по обе стороны которой выстроились небольшие коттеджи. С безоблачного неба струился яркий свет звезд. Ночь дышала теплом и тишиной.

– Это здесь, – произнес Виктор.

Перед ними высилась изгородь; поодаль располагались решетчатые ворота, через которые можно было видеть по другую сторону газона двухэтажный дом с тремя окнами.

– Похоже, там горит свет, – прошептал Виктор.

– Да, на втором этаже, в срединном окне; наверное, шторы неплотно задернули.

Но вот свет, еще более яркий, зажегся в окне справа… Потом погас и снова зажегся.

– Странно, – произнес Виктор, – мы здесь, а пес не залаял. Хотя будка – вон она, совсем рядом.

– Возможно, его прикончили.

– Кто?

– Тот, кто бродил здесь вчера и позавчера.

– Значит, главный удар должны нанести сегодня ночью… Давайте обогнем сад… Позади есть тропка…

– Слышите?..

Виктор насторожился:

– Да… в доме кто-то звал на помощь.

Внезапно они вновь услышали приглушенные, но вместе с тем вполне отчетливые крики, затем наверху, где горел свет, прозвучал выстрел, за которым опять последовали крики.

От сильного удара Виктора ворота рухнули на землю. Мужчины в два прыжка преодолели газон и через высокое окно ворвались в дом. Держа в руке электрический фонарик, Виктор кинулся на второй этаж.

На площадку выходили две двери.

Распахнув ту, что перед ним, он в свете фонарика увидел лежащее на полу тело.

Какой-то человек убегал через соседнюю комнату. Эдуэн остался караулить вторую дверь, а Виктор бросился за злоумышленником и сразу увидел его. Это была женщина; она вылезла в окно, расположенное на заднем фасаде дома, и стала спускаться по приставной лестнице. Направив луч фонаря ей в лицо, он узнал рыжеволосую красавицу из кинотеатра «Сине-Бальтазар». Он было собрался лезть в окно следом за ней, но услышал голос главного инспектора. И сразу же раздался выстрел…

Виктор выбежал на площадку, и Эдуэн упал прямо к нему на руки. А тот, кто стрелял, уже спускался вниз.

– Бегите за ним, – простонал главный инспектор, – со мной все нормально… Он попал в плечо…

– Тогда отпустите меня, – раздраженно произнес Виктор, тщетно пытаясь отцепить от себя своего коллегу.

Но главный инспектор крепко держался за него, чтобы не упасть. Виктор подтащил его к диванчику, уложил и, отказавшись от мысли о преследовании обоих беглецов, которые явно были уже далеко, наклонился к распростертому на полу человеку. Это оказался папаша Леско. Он не шевелился.

– Мертв, – констатировал Виктор после беглого осмотра. – Сомнений нет, он умер.

– Грязное дело! – пробормотал Эдуэн. – А желтый конверт?.. Обыщите его.

Виктор уже занимался этим.

– Желтый конверт есть, но смятый и пустой. Можно предположить, что папаша Леско вынул из него облигации Министерства обороны, перепрятал их, а потом под чьим-то нажимом отдал.

– Надписи на конверте есть?

– Нет, но есть фабричная марка, видимая на свет: «Бумажная фабрика Гуссо, Страсбург».

Оказывая помощь коллеге, Виктор одновременно подводил итог:

– Значит так! Страсбург… там была совершена первая кража из банка. Сейчас мы столкнулись уже с пятым вором… И этот тип не из робких. Дьявольщина! Если номера один, два, три и четыре действовали как растяпы, то номер пятый еще задаст нам жару.

И он подумал об очаровательной женщине, которая, как он только что убедился, оказалась замешана в преступлении. Что она здесь делала? Какую роль играла в этой драме?

Разбуженные выстрелами, прибежали вокзальный служащий и еще двое соседей. У одного из них дома имелся телефон. Виктор попросил его связаться с комиссариатом Сен-Клу. Второй поспешил за доктором, которому пришлось констатировать смерть папаши Леско, сраженного пулей в сердце. Эдуэна, чье ранение оказалось легким, увезли в Париж.

Когда из Сен-Клу приехал комиссар со своими полицейскими, Виктор, строго следивший, чтобы никто ничего не трогал, рассказал о разыгравшейся трагедии. Оба решили, что для поиска следов, оставленных преступниками, лучше дождаться утра; Виктор вернулся к себе в Париж.

В девять часов он опять приехал в Гарш и увидел, что интересующий его дом окружен плотной толпой любопытных, которых с трудом удерживала на расстоянии цепь полицейских. В саду, куда он прошел, и в доме распоряжались инспекторы и жандармы. Одни говорили, что ожидается приезд представителя прокуратуры Версаля, а другие утверждали, будто Париж этот приказ отменил и следствие поведет прокуратура округа Сены.

На основании беседы с комиссаром из Сен-Клу, равно как и собственных наблюдений, Виктор пришел к выводу… исключительно негативного свойства, ибо дело по-прежнему оставалось очень темным.

Следов человека, сбежавшего через первый этаж, и женщины, бежавшей через окно, найдено не было.

Правда, обнаружили место, где женщина преодолела живую изгородь и выскочила на улочку, параллельную шоссе. Под окном же второго этажа нашли отпечатки, оставленные стойками приставной лестницы. Но саму лестницу, которая, скорее всего, была металлической, складной и легкой, не нашли. Неясно было, где сообщники вновь встретились и как они покинули здешние края. Удалось лишь установить, что начиная с полуночи в трехстах метрах от места преступления находился автомобиль, который в час с четвертью, судя по всему, направился через Буживаль в Париж.

Собаку папаши Леско нашли в будке отравленной.

В саду, на дорожках, посыпанных гравием, ни следа.

Пули, извлеченные из плеча инспектора Эдуэна и из трупа, были выпущены из браунинга калибра 7,65 миллиметра. Но куда делся сам браунинг?

Кроме этих мелких фактов – ничего. Так что Виктор поторопился уйти, тем более что к месту преступления стали стекаться журналисты и фотографы.

Инспектор всегда любил работать в одиночку, чтобы, как он говорил, не терять время на «рассуждения о предположениях». Его интересовали психология преступления, работа мысли и чутье. А остальное – выявление фактов, погоня, слежка – он выполнял скрепя сердце, всегда самостоятельно и, так сказать, на свой лад.

Он зашел к Вайану, вокзальному служащему, и побеседовал с его женой, уже вернувшейся из Версаля; она твердила, что ничего не знает и не сможет опознать типа, бродившего вечерами вокруг дома папаши Леско. Но возле вокзала Виктору встретился сам Вайан, как раз возвращавшийся со службы и согласившийся зайти с ним в кафе «Спорт».

– Видите ли, – начал Вайан, когда аперитив развязал ему язык, – Гертруда (это моя хозяюшка), так вот, Гертруда, как разносчица хлеба, заходит в разные дома, и если она станет болтать, это может ей навредить. Но я-то совсем другое дело: как железнодорожник и государственный служащий, я обязан помогать правосудию.

– И что?

– Да то, – промолвил Вайан, понижая голос, – что серую каскетку, о которой она мне рассказывала, я нашел сегодня у себя в саду, в крапиве рядом с кучей мусора. Убегая, этот тип закинул ее мне за забор.

– Что еще?

– А еще Гертруда уверена, что субъект, бродивший вокруг во вторник вечером, ну тот, что в серой каскетке, – это господин, которому она каждый день приносит хлеб… Господин из высшего общества.

– Его имя?

– Барон Максим д’Отрей. Смотрите, вон там, немного влево… дом… единственный доходный дом на дороге в Сен-Клу… Пожалуй, метров пятьсот отсюда будет… Этот человек занимает пятый этаж, живет там с женой и старой служанкой. Очень приличные люди, разве что немножко гордые, но весьма порядочные, так что, возможно, Гертруда и ошиблась.

– Он живет на ренту?

– Что вы! Торгует шампанскими винами. И каждый день ездит в Париж.

– А в котором часу возвращается?

– Шестичасовым поездом, который прибывает сюда в шесть девятнадцать.

– В прошлый понедельник он тоже вернулся этим поездом?

– Точно так. Правда, насчет вчерашнего дня сказать не могу, потому что я отвозил жену.

Виктор задумался. Дело вполне могло обстоять следующим образом: в понедельник в вагоне шестичасового поезда, идущего из Парижа, мадам Шассен сидела рядом с папашей Леско. Будучи в процессе развода, она обычно разговаривала со своим любовником только в присутствии матери, но в этот понедельник, поддавшись минутному порыву, она украла желтый конверт. И очень тихо, сохраняя невозмутимое выражение лица, сообщила Леско, что сейчас передаст ему важный пакет, что и сделала, возможно успев перед этим свернуть конверт в трубочку и перевязать бечевкой. Это заметил ехавший в том же вагоне барон д’Отрей. А он ведь читал в газетах… Желтый конверт… Неужто такое совпадение?..

В Сен-Клу мадам Шассен покидает поезд и идет домой. Папаша Леско едет до Гарша. Максим д’Отрей, которому надо выходить на той же станции, выслеживает его, запоминает дом, во вторник и в среду бродит вокруг, осматриваясь, а в четверг решается…

«Однако слишком уж все гладко складывается, – размышлял Виктор, расставшись с Вайаном и направляясь к дому барона. – Никогда прежде истина не являла себя столь простым и естественным образом».

Виктор поднялся на пятый этаж и позвонил. Почтенная седовласая служанка в очках открыла дверь и, не спрашивая его имени, провела в гостиную.

– Передайте мою визитную карточку, – попросил он.

В комнате, служившей также столовой, стояли стулья, обеденный стол, буфет и маленький одноногий столик; мебель была не новой, но сверкала чистотой. На стенах – благочестивые картинки; на камине – несколько книг и брошюр религиозного содержания. Из окна открывался очаровательный вид на парк Сен-Клу.

В комнату вошла явно удивленная визитом молодая дама. Ее лицо без малейшего следа рисовой пудры и сложная прическа свидетельствовали о полном пренебрежении модой; высокую грудь обтягивало выцветшее домашнее платье.

Но, несмотря на это, она, пожалуй, выглядела бы даже привлекательно, если бы не надменный взгляд и заносчиво вскинутая голова – то и другое, очевидно, соответствовало ее представлениям об истинной баронессе.

– Что вам угодно, месье? – коротко спросила она.

– Я хотел бы поговорить с бароном д’Отреем относительно некоторых событий, случившихся в поезде в понедельник вечером.

– Полагаю, речь идет о краже желтого конверта, о которой мы прочли в газетах?

– Да. Следствием кражи стало убийство, совершенное этой ночью в Гарше. Убит господин Леско.

– Господин Леско? – равнодушно повторила она. – Не знаю такого… И что, уже есть какие-то предположения?

– Никаких. Но мне поручили расспросить всех, кто в понедельник ехал из Парижа в Гарш на шестичасовом поезде. А так как барон д’Отрей…

– Мой муж сейчас в Париже.

Она явно ждала, что Виктор сразу откланяется. Но тот продолжил:

– Господин д’Отрей имеет привычку гулять после обеда?

– Очень редко.

– Однако во вторник и в среду…

– Вы правы, в эти дни у него болела голова и он выходил подышать свежим воздухом.

– А в четверг, то есть вчера вечером?

– Вчера вечером работа задержала его в Париже…

– Он там заночевал?

– Нет, вернулся домой.

– В котором часу?

– Я уже засыпала, но сквозь сон услышала, как пробило одиннадцать часов.

– Одиннадцать часов? Значит, за два часа до совершения преступления. Это точно?

Тут баронесса, которая до сих пор отвечала машинально, с вымученной вежливостью, внезапно осознала, что происходит, бросила взгляд на визитную карточку «Виктор, специальная бригада уголовной полиции» и сухо ответила:

– Я всегда точна.

– Вы успели перекинуться с ним парой слов?

– Разумеется.

– Значит, к тому времени вы полностью проснулись?

Она вспыхнула, словно застеснявшись, и не ответила. А Виктор продолжил:

– В котором часу барон д’Отрей уехал сегодня утром?

– Когда хлопнула дверь в прихожей, я открыла глаза: часы показывали шесть часов десять минут.

– Он с вами не попрощался?

– Это что, допрос? – спросила она уже раздраженно.

– Наши расследования иногда вынуждают нас быть нескромными. И последнее… – Он вытащил из кармана серую каскетку. – Как вы считаете, эта вещь принадлежит барону д’Отрею?

– Да, – ответила она, рассматривая шапку. – Это старая каскетка, которую он не надевал уже несколько лет; она валялась где-то в глубине шкафа.

С какой непосредственностью, а может, по рассеянности она сделала это признание, уличающее ее супруга! Но с другой стороны, не означает ли такое чистосердечие, что в остальных своих ответах она также не солгала?

Извинившись за назойливость, Виктор попрощался и пообещал еще раз зайти ближе к вечеру.

Расспросы консьержки, которую он нашел в ее комнатушке, подтвердили правдивость слов мадам д’Отрей. Барон позвонил около одиннадцати часов вечера, попросив открыть ему, и постучал около шести утра, когда покидал дом. Ночью же никто не входил и не уходил. Так как в здании сдавались только три квартиры, а другие жильцы по вечерам дом не покидали, то наблюдать за входной дверью было несложно.

– А кто-нибудь, кроме вас, может открыть дверь изнутри?

– Без моего ведома – нет, – ответила консьержка. – Для этого надо было бы зайти ко мне в каморку, а я закрываюсь на ключ и на задвижку.

– Мадам д’Отрей выходит по утрам?

– Никогда. На рынок ходит Анна, их старая служанка. Смотрите, вон она, поднимается по черной лестнице.

– А телефон в доме есть?

– Нет.

Недоумевая, Виктор ушел; его раздирали противоречивые мысли.

В сущности, в чем он мог обвинить барона? У него было прочное, подтвержденное алиби: в момент совершения преступления он находился со своей женой.

На вокзале, куда Виктор вернулся после завтрака, он задал вопрос всем, кто там работал: «Не заметил ли кто-нибудь из вас сегодня утром, когда народу еще мало, барона д’Отрея, садившегося в один из ранних поездов?»

Ответ прозвучал единодушно и категорично:

– Нет.

Тогда как он уехал из Гарша?

Всю вторую половину дня инспектор собирал сведения о супругах д’Отрей: опрашивал поставщиков, аптекаря, местные власти, служащих почты. Во время своего турне он убедился, что парочка мало кому внушала симпатию; последним он навестил домовладельца Гюстава Жерома, муниципального советника и торговца лесом и углем, чьи споры с бароном развлекали местное общество.

Месье и мадам Жером жили в красивом доме, где все дышало достатком и благополучием. Однако уже на лестнице Виктор услышал доносившиеся со второго этажа шум ссоры, хлопанье дверей и голоса: мрачный и унылый – мужчины и визгливый и возмущенный – женщины.

– Ты пьяница! Да, ты! Месье Гюстав Жером, муниципальный советник, – пьяница! Что ты делал вчера вечером в Париже?

– Ты же прекрасно знаешь, моя крошка, что у меня был деловой обед с Девалем.

– И конечно, с девочками. Знаю я твоего Деваля, тот еще распутник! А после обеда в Фоли-Бержер, а? Голые женщины? Танцы, шампанское?

– Что ты такое болтаешь, Анриетта! Говорю же тебе, я всего лишь отвез Деваля в Сюрен.

– В котором часу?

– Не могу сказать точно…

– Конечно, раз ты был пьян. Но не раньше трех или четырех утра. Воспользовался тем, что я спала…

Ссора перерастала в настоящее сражение; месье Жером выскочил из квартиры, сбежал, преследуемый супругой, вниз… и в вестибюле обнаружил посетителя. При виде взвинченного хозяина дома незнакомец извинился:

– Я звонил… Но так как мне никто не ответил, я позволил себе войти…

Гюстав Жером, привлекательный мужчина лет сорока, рассмеялся:

– Так вы слышали? Маленькая супружеская сцена… Не придавайте значения. Анриетта – лучшая из женщин… Но пойдемте ко мне в кабинет… С кем имею честь?

– Инспектор Виктор из специальной бригады уголовной полиции.

– А, значит, вы пришли в связи с беднягой Леско?

– Я пришел расспросить вас о вашем жильце, бароне д’Отрее… Какие у вас отношения?

– Очень плохие. Мы с женой на протяжении десяти лет сами занимали квартиру, которую теперь сдаем им, и нам приходится выслушивать потоки жалоб и придирок, угрозы позвать судебных приставов… И все это из-за каких-то пустяков – например, из-за второго ключа от квартиры, который я передал им, хотя они это и отрицают! Короче говоря, всякая ерунда.

– Но случаются и потасовки? – уточнил Виктор.

– А, так вы знаете? Да, черт возьми, настоящая битва, – расхохотался месье Жером. – Я получил удар по носу от баронессы… о чем, уверен, она до сих пор сожалеет.

– Сожалеет, да конечно! – с неподражаемой интонацией воскликнула мадам Жером. – Эта старая карга целыми днями торчит в церкви!.. А муж ее, господин инспектор, форменный кретин, который разорился, не платит за аренду и способен на все.

Миловидное личико мадам Жером резко контрастировало с ее скрипучим голосом, словно специально приспособленным для ругани и ссор. Впрочем, как ни прискорбно, муж давал ей для этого повод. Темные делишки в Гренобле, мутные истории в Лионе, сомнительное прошлое с мошенничеством и всевозможными махинациями…

Виктор не стал задерживаться. Уходя, он услышал у себя за спиной звуки очередной ссоры, где доминировал визгливый дамский голос:

– Где тебя носило?.. Замолчи, грязный лжец!

Ближе к вечеру Виктор, устроившись в кафе «Спорт», просмотрел свежие газеты и не обнаружил ничего интересного. Немного позже к нему привели вернувшихся из Парижа господина и госпожу из Гарша: они утверждали, что видели, как возле Северного вокзала барон д’Отрей садился в такси вместе с молодой дамой. Рядом с шофером на сиденье стояли два чемодана. Но насколько их показаниям можно доверять? Виктор лучше, чем кто-либо другой, знал цену таким свидетелям…

«Во всяком случае, – думал он, – задача проста. Или барон действительно сбежал в Бельгию, прихватив облигации Министерства обороны… с дамой, которой вполне могла быть та очаровательная незнакомка, что вылезла в окно из дома папаши Леско. Или же свидетели ошиблись, и через несколько минут он, как всегда, приедет на своем обычном поезде. И тогда, несмотря ни на что, станет понятно, что след ложный…»

На вокзале, ожидая выхода пассажиров с платформы, стоял Вайан. Вскоре раздался шум приближающегося поезда. Он подкатил к перрону, и с него сошло десятка три пассажиров.

Вайан толкнул локтем Виктора и прошептал:

– Вон он… в темно-сером пальто… и в мягкой шляпе… это барон.

Барон произвел на Виктора приятное впечатление. Шел он спокойно, и лицо его, выражавшее полнейшую безмятежность, никак не походило на физиономию человека, который восемнадцать часов назад совершил убийство и которого терзают воспоминания о содеянном и страх за будущее. Господин, завершивший свой обычный рабочий день. Кивком поприветствовав железнодорожника, барон направился к дому. В руке он держал свернутую в трубочку вечернюю газету и машинально постукивал ею по металлическим прутьям уличных оград.

Виктор, следовавший за ним, ускорил шаг, так что в дом они вошли почти одновременно. Когда на площадке пятого этажа барон вынул ключ, инспектор обратился к нему:

– Барон д’Отрей, я не ошибся?

– Что вам угодно, месье?

– Уделите мне несколько минут… Инспектор Виктор из специальной бригады уголовной полиции.

Бесспорно, барон пришел в замешательство. Лицо его напряглось.

Впрочем, это могла быть естественная реакция человека при неожиданном столкновении с полицией, тем более что спустя всего несколько секунд это замешательство прошло.

Мадам д’Отрей сидела в столовой у окна и вышивала. Завидев Виктора, она вскочила.

– Оставь нас, Габриэль, – попросил муж, обнимая ее.

– Сегодня утром я уже имел возможность побеседовать с вашей женой, – произнес Виктор, – и наша беседа от ее присутствия только выиграет.

– Что ж, ладно, – ответил барон, ничуть не удивившись, и, указав на газету, продолжил: – Я только что прочел, господин инспектор, что вы ведете расследование, и, полагаю, хотите расспросить меня как постоянного пассажира шестичасового поезда? Могу сразу сказать, что уже не помню, с кем ехал в вагоне в прошлый понедельник, что не заметил никаких подозрительных действий и не видел никаких желтых конвертов.

– Господин инспектор требует большего, Максим, – сварливым голосом вмешалась мадам д’Отрей. – Он хочет знать, где ты был сегодня ночью, когда в Гарше произошло убийство.

– Что это значит?! – Барон даже привстал от изумления.

Виктор достал серую каскетку:

– Эта каскетка украшала голову нападавшего, а потом он перебросил ее через соседний забор. Сегодня утром мадам д’Отрей сказала мне, что она принадлежит вам.

– Точнее, принадлежала, – поправил барон. – Она ведь валялась в шкафу в прихожей, не так ли, Габриэль? – обратился он к жене.

– Да, я положила ее туда недели две назад.

– А неделю назад я выбросил ее в бак с мусором, вместе со старым шарфом, съеденным молью. Наверное, ее подобрал какой-то бродяга.

– Вечером, во вторник и в среду, когда вы выходили на прогулку, вокруг дома папаши Леско кружили какие-то два типа, один из которых был в этой каскетке.

– У меня болела голова, и я вышел подышать, но отправился в другую сторону.

– Куда?

– По дороге в Сен-Клу.

– Вы кого-нибудь встретили?

– Возможно. Я не обратил внимания.

– А вчера вечером, в четверг, во сколько вы вернулись домой?

– В одиннадцать часов; я ужинал в Париже. Моя жена уже спала.

– Как говорит мадам, вы перекинулись парой слов.

– Ты уверена, Габриэль? Я уж и не помню.

– Ну как же! – настаивала она, подойдя к нему. – Вспомни… ты еще поцеловал меня. Однако то, что я у тебя потом спросила, не предназначено для ушей этого господина. Ах, до чего же глупо!..

Черты ее лица заострились, тяжелые щеки еще больше покраснели.

– Месье выполняет свой долг, Габриэль, – проговорил барон. – И у меня нет никаких оснований не помогать ему. Вы хотите знать, в котором часу я ушел сегодня утром? Около шести.

– Вы сели в поезд?

– Да.

– Однако никто из железнодорожников вас не видел.

– Я опоздал. Поезд только что ушел. В таких случаях я иду пешком до станции Севр, путь занимает двадцать пять минут. А мой сезонный билет позволяет мне сесть на поезд там, где захочу.

– На той станции вас знают?

– Не так хорошо, как здесь, к тому же там гораздо больше пассажиров. Но в купе я был один.

Он отвечал сразу, не раздумывая. Его четкие реплики отличались краткостью и укладывались в такую логичную систему защиты, что к ней, в сущности, невозможно было придраться… По крайней мере, если принять сказанное им за правду.

– Не могли бы вы, месье, завтра поехать со мной в Париж? – спросил Виктор. – Там мы встретимся с теми людьми, с которыми вы вчера вечером обедали и кого видели сегодня.

Едва он договорил, как Габриэль д’Отрей, явно донельзя возмущенная, буквально подскочила к нему. Вспомнив про удар, нанесенный ею месье Жерому, Виктор чуть не расхохотался: вид у дамы и впрямь был презабавнейший. Вытянув руку в направлении стены, где висела картинка с религиозным сюжетом, она воскликнула:

– Клянусь своим вечным спасением, мой муж говорит правду!..

Мысль принести клятву относительно предмета столь ничтожного тут же показалась ей неприемлемой, так что она ограничилась тем, что перекрестилась, прошептала несколько нежных и страстных слов супругу, обняла его и вышла из комнаты.

Мужчины остались стоять друг напротив друга. Барон молчал; Виктор с изумлением заметил, что щеки его собеседника, такого спокойного и безмятежного, покрыты слоем румян, как у женщины. А потом обратил внимание на необычайно усталый взгляд, черные круги вокруг глаз и рот с опустившимися уголками. Какая разительная перемена и какая быстрая!

– Вы на ложном пути, господин инспектор, – утомленно произнес барон. – Но ваше расследование грубо вторгается в мою личную жизнь и вынуждает меня делать неприятные признания. Помимо жены, к которой я питаю привязанность и уважение, я несколько месяцев назад стал встречаться в Париже с молодой женщиной, с которой я и обедал вчера вечером. Она проводила меня на вокзал Сен-Лазар, а сегодня утром, в семь, я снова с ней встретился.

– Отведите меня к ней завтра, – велел Виктор. – Я заеду за вами на автомобиле.

– Согласен, – без уверенности в голосе вымолвил барон.

Беседа произвела на Виктора какое-то странное впечатление, и чем больше он о ней размышлял, тем больше умозаключений рождалось в его голове…

В вечер пятницы он договорился с полицейским из Сен-Клу о наблюдении за домом барона до полуночи.

Ничего подозрительного не произошло.

Все двадцать минут пути из Гарша в Париж они ехали молча, и, пожалуй, смиренное безмолвие спутника усиливало подозрения Виктора. Спокойствие барона не обманывало инспектора с тех пор, как он разглядел румяна на его лице. Сегодня их уже не было, а впалые щеки и желтоватый оттенок кожи свидетельствовали о лихорадке и бессонной ночи.

– Какой адрес? – спросил Виктор.

– Улица Вожирар, возле Люксембургского сада.

– Имя?

– Элиза Масон. Она танцевала в кордебалете Фоли-Бержер, я нашел ее там, и она признательна мне за все, что я для нее сделал! У нее больные легкие.

– Она вам дорого обходится?

– Не очень. Она не требовательна. Правда, теперь я работаю меньше.

– Настолько, что вам даже нечем платить за квартиру?

Они снова замолчали. Сгорая от любопытства, Виктор хотел поскорее встретиться с любовницей барона. Неужели это женщина из кинотеатра? Убийца из дома папаши Леско?

Вдоль узкой улочки Вожирар тянулся многоквартирный дом, большой и старый. Поднявшись на четвертый этаж, барон постучал и позвонил.

Молодая женщина открыла сразу, протянув руки навстречу д’Отрею, и Виктор тотчас убедился, что это не та дама, чей образ так глубоко запал ему в душу.

– Наконец-то! – воскликнула она. – Но ты не один. Это твой друг?

– Нет, – ответил барон. – Господин из полиции, и он расследует дело с облигациями Министерства обороны, в котором я случайно оказался замешан.

Женщина провела гостей в маленькую комнату, и там Виктор сумел рассмотреть ее. Болезненное лицо с огромными голубыми глазами, каштановые кудри, находящиеся в беспорядке, на скулах – яркий румянец того же фиолетового оттенка, какой он видел вчера на щеках барона. Скромное домашнее платье. На шее небрежно повязана оранжевая с зеленым косынка.

– Простая формальность, мадемуазель, – начал Виктор. – Всего несколько вопросов… Позавчера, в четверг, вы встречались с месье д’Отреем?

– Позавчера? Дайте подумать… Ах да, он приходил обедать и ужинать, а вечером я проводила его на вокзал.

– А вчера, в пятницу?

– Вчера он пришел в семь часов утра, и до четырех мы не выходили из комнаты. Потом мы прогулялись, как обычно.

Ее уверенные ответы убеждали Виктора, что они подготовлены заранее. Но разве нельзя говорить правду тем же тоном, что и ложь?

Он обошел квартиру, состоявшую из маленькой гостиной, тесного будуара, скудно оборудованной туалетной комнаты, кухни и гардеробной, где он, раздвинув платья, неожиданно наткнулся на саквояж и туго набитый парусиновый чемодан.

Резко обернувшись, он успел заметить, как молодая женщина и ее любовник переглянулись. Тогда он открыл чемодан.

С одной стороны в нем лежали женское белье, пара туфель и два платья, с другой – пиджак и мужские рубашки. В саквояже оказались пижама, домашние туфли и несессер с туалетными принадлежностями.

– Итак, вы собирались уехать?

Безжалостно сверля его взглядом, барон тихо произнес:

– Скажите, кто вам позволил рыться в чужих вещах? С чего вдруг этот обыск? У вас есть разрешение?

Виктор почувствовал опасность: перед ним стоял озлобленный человек, в глазах которого читалась явная угроза.

Полицейский выхватил из кармана револьвер и наставил на противника:

– Вчера вас видели возле Северного вокзала с двумя чемоданами… вас и вашу любовницу.

– Чушь! – воскликнул барон. – Ерунда, ведь я никуда не поехал, я здесь. И давайте начистоту… В чем вы меня обвиняете? В краже желтого конверта? Или даже, – он понизил голос, – в убийстве папаши Леско?

Неожиданно Элиза Масон, тяжело дыша, громко и хрипло закричала:

– Что ты такое говоришь? Он обвиняет тебя в убийстве? В том, что ты убил того типа из Гарша?

– Черт возьми, похоже, именно так! – рассмеялся барон. – Но посудите сами, господин инспектор, это же несерьезно… Вы еще и мою жену допрашивали…

Однако он быстро овладел собой и постепенно успокоился. Виктор опустил револьвер и направился к выходу, в то время как д’Отрей продолжал насмехаться:

– Ох уж эта полиция, я впервые имею с ней дело. Интересно, неужели она всегда так нелепо ошибается? Видите ли, господин инспектор, эти чемоданы стоят здесь уже несколько недель. Мы с моей малышкой давно мечтаем поехать на юг. Но пока не получается.

Молодая женщина смотрела своими большими голубыми глазами на инспектора и шептала:

– Да как он смеет тебя обвинять?! Как смеет называть тебя убийцей?!

У Виктора созрел четкий план: прежде всего надо разделить любовников, а затем отвезти барона в префектуру и договориться с начальством, чтобы у Элизы Масон немедленно произвели обыск. Сам он не любил проводить подобного рода операции, но тем не менее считал их необходимыми. Если облигации Министерства обороны находятся здесь, их ни в коем случае нельзя в очередной раз упустить.

– Вы ждите меня тут, – обратился он к молодой женщине. – А вы, месье…

И он таким властным жестом указал на открытую дверь, что барон, подчинившись, прошел вперед, спустился по лестнице и сел на заднее сиденье кабриолета.

На углу улицы регулировщик наблюдал за движением. Виктор назвал ему свое имя и попросил присмотреть за автомобилем и тем, кто в нем сидел, а сам отправился в винный магазинчик на первом этаже, где, как он знал, имелся телефон. Он позвонил в префектуру и долго ждал, пока его соединят с уголовной полицией.

– Наконец-то! Это вы, Лефевр? Виктор из специальной бригады. Скажите, Лефевр, нельзя ли поскорее прислать двух агентов на угол Люксембургского сада и улицы Вожирар? Алло! Говорите громче, старина… Что вы сказали? Звонили мне в Сен-Клу?.. И что? Поговорить со мной? Кто? Начальник?.. Разумеется… Но сначала пришлите мне двух молодцов… срочно! О, чуть не забыл! Лефевр, постарайтесь выяснить, нет ли в картотеке криминалистов карточки на некую мадемуазель Элизу Масон, бывшую танцовщицу кордебалета Фоли-Бержер… Элиза Масон…

Спустя пятнадцать минут прибыли два инспектора на велосипедах. Объяснив, что они ни в коем случае не должны допустить побега Элизы Масон, живущей на четвертом этаже, и, дав ее словесный портрет, он повез барона д’Отрея в префектуру, где передал его в руки своих коллег.

Господин Готье, проницательный и умудренный опытом начальник уголовной полиции, под чьей простоватой внешностью таились и наблюдательность, и рассудительность, ждал Виктора у себя в кабинете в обществе низенького толстого человечка – уже в летах, но крепкого и представительного. Это был непосредственный начальник Виктора – комиссар Молеон.

– Ну и что это значит, Виктор? – воскликнул господин Готье. – Я вам двадцать раз говорил, чтобы вы держали с нами связь. А вы исчезаете на целых два дня. Комиссариат в Сен-Клу действует с одной стороны, мои люди – с другой, а вы – с третьей. И никакой согласованности! Никакого единого плана!

– Попросту говоря, – без всякого смущения произнес Виктор, – это означает, что дело о пропаже облигаций Министерства обороны, равно как и дело об убийстве папаши Леско, на ваш взгляд, не сдвинулось с места. Я прав, шеф?

– А на ваш взгляд?

– История довольно любопытная. Но признаюсь вам, она меня не увлекает. Разве что забавляет. Слишком уж все разрозненно. Актеры второсортные, играют сами по себе и постоянно совершают ошибки. Нет серьезного противника.

– Что ж, в таком случае, – многозначительно произнес начальник, – слушайте меня внимательно. Молеон не знаком лично с Арсеном Люпеном, но когда-то имел с ним дело и вообще довольно долго занимался этим субъектом и потому знает его лучше, чем кто-либо иной…

Явно взволнованный, Виктор подался вперед:

– Что вы говорите, шеф? Арсен Люпен?.. Вы уверены?.. У вас есть доказательства, что он замешан?

– Только косвенные. Вы знаете, что Арсена Люпена видели в Страсбурге, где его едва не арестовали? Так вот, желтый конверт, доверенный на хранение банку (директор имел неосторожность запереть его в ящике своего стола), сначала находился в сейфе некоего промышленника из Страсбурга, владевшего облигациями; теперь мы знаем, что на следующий день после того, как промышленник отдал конверт в банк, его сейф взломали. Кто это сделал? Из найденных обрывков письма нам стало известно, что это – Арсен Люпен!

– Письмо и вправду было от Арсена Люпена?

– Да.

– И адресовано?..

– Женщине; скорее всего, его любовнице. Среди прочего он пишет: «У меня есть все основания полагать, что облигации, которые я проворонил, стянул мелкий банковский служащий Альфонс Одигран. Если тебя это развлечет, попробуй отыскать его след в Париже, куда я приеду в воскресенье вечером. Впрочем, меня они не слишком интересуют. Я думаю совершенно об ином деле… деле о десяти миллионах! Вот они действительно стоят того, чтобы о них беспокоиться! Я уже на верном пути…»

– Письмо, разумеется, без подписи?

– С подписью. Вот, смотрите: «Арс. Л.»

И господин Готье уточнил:

– Ведь это вы были в воскресенье в кинотеатре «Сине-Бальтазар» в одно время с Альфонсом Одиграном и его любовницей?

– И еще одной женщиной, шеф! – воскликнул Виктор. – Очень красивой женщиной, без сомнения следившей за Одиграном… Той самой, которую я упустил в ночь убийства папаши Леско.

Виктор расхаживал по комнате, не скрывая возбуждения, неожиданного для такого человека, как он, привыкшего держать себя в руках.

– Шеф, – наконец проговорил инспектор, – раз тут замешан этот чертов авантюрист, я доведу дело до конца.

– Похоже, он вам сильно досадил.

– Мне? Я никогда не встречал Люпена… Мы друг друга в глаза не видели, так что и он меня не знает.

– А что тогда?

– Да то, – процедил инспектор сквозь зубы, – что это не помешает мне свести кое-какие счеты. А счет у меня к нему достаточно серьезный. Однако же поговорим о текущих делах.

И он подробно рассказал, чем занимался накануне и что делал сегодня утром: о расследовании, проведенном в Гарше, и о встречах с четой Жером и мадемуазель Элизой Масон. А также зачитал карточку Элизы, взятую им в картотеке криминалистической службы:

– «…Сирота, отец алкоголик, мать туберкулезница. Уволена из Фоли-Бержер за мелкие кражи из гримерок своих товарок. Некоторые факты указывают на то, что она является наводчицей для одной международной банды. Туберкулез второй стадии».

Воцарилась тишина. Судя по всему, господин Готье был очень доволен результатами расследования Виктора.

– А вы что думаете, Молеон?

– Отличная работа, – ответил комиссар, в голосе которого, как обычно, звучало сомнение. – А результаты хорошей работы требуют тщательного изучения. Если не возражаете, я сам допрошу барона.

– Допрашивайте сколько угодно, – с привычной бесцеремонностью буркнул Виктор. – Я буду ждать вас в машине.

– Вечером мы снова встречаемся в этом кабинете, – подытожил Готье. – Полагаю, по этому делу, только что открытому прокуратурой Парижа, мы сможем собрать немало интересных фактов.

Через час Молеон, самолично вернувший барона в машину Виктора, заявил:

– С этим молодчиком у меня все!

– Тогда, – предложил Виктор, – едем к мадемуазель Элизе Масон?

– Не стоит! За ней ведется наблюдение, – возразил комиссар. – Там вот-вот начнется обыск, и к началу мы все равно не успеем. На мой взгляд, у нас есть дела поважнее.

– Какие именно?

– Надо выяснить, чем занимался во время совершения преступления Гюстав Жером, муниципальный советник Гарша и владелец дома, где проживает д’Отрей. Этот вопрос задает нам его жена, а я хотел бы задать его приятелю нашего барона – Феликсу Девалю, торговцу недвижимостью и жилищному агенту в Сен-Клу, чей адрес я предусмотрительно раздобыл.

Пожав плечами, Виктор сел за руль; Молеон устроился рядом. Д’Отрей и еще один инспектор разместились на заднем сиденье.

Они застали Феликса Деваля в его конторе в Сен-Клу. Высокий, темноволосый, с холеной бородкой, он сразу принялся смеяться:

– Ого, что это там затевается против моего друга Жерома? С утра мне звонила его жена, потом приходили два журналиста…

– И что они хотели?

– Узнать, в котором часу он вернулся домой позавчера, в четверг.

– И вы сказали?

– Чистую правду! Ровно в половине одиннадцатого он высадил меня перед домом.

– Но его жена утверждает, что он вернулся среди ночи.

– Да уж, ошалев от ревности, она громко вопрошает на всех углах: «Что ты делал после половины одиннадцатого вечера? Где шатался?» И вот уже на ноги поднята полиция, ко мне заявляются журналисты, а так как преступление совершили именно в это время, мой бедный Гюстав попадает под подозрение! – И он весело рассмеялся. – Гюстав – вор и убийца? Да он и мухи не обидит!

– Ваш друг был пьян?

– О! Вряд ли. У него лишь слегка кружилась голова. Он даже хотел затащить меня в кабачок на перекрестке, что в пятистах метрах отсюда и закрывается в полночь. Ох уж этот Гюстав!

Виктор и Молеон отправились в указанное заведение. Там им сообщили, что действительно позавчера, после половины одиннадцатого, месье Гюстав Жером, здешний завсегдатай, зашел к ним выпить тминной водки.

Итак, определенно вставал вопрос: что Гюстав Жером делал с половины одиннадцатого вечера до середины ночи?

Сыщики доставили барона д’Отрея домой, поручив инспектору стеречь его, и Молеон предложил навестить супругов Жером.

Однако никого из них дома не оказалось.

– Идемте завтракать! – предложил Молеон. – Уже поздно.

За завтраком в кафе «Спорт» они едва обменялись парой слов. Виктор молчал, всем своим видом являя дурное настроение, ибо считал действия комиссара ребяческой суетой.

– Послушайте, – наконец нарушил молчание Молеон, – вы не находите, что в поведении этого типа есть что-то странное?

– Какого типа?

– Гюстава Жерома.

– Гюстав Жером? Для меня это второстепенный персонаж.

– Но черт побери, скажите тогда, что вы полагаете нужным сделать?

– Мчаться к Элизе Масон.

– А я уверен, – упрямо изрек рассердившийся Молеон, – что нам надо потолковать с мадам д’Отрей. Едем к ней.

– Что ж, едем, – выразительно пожал плечами Виктор.

Инспектор, приставленный наблюдать за домом, был на месте. Сыщики поднялись на пятый этаж. Молеон позвонил. Им открыли.

Они уже собирались войти, когда их окликнули снизу: по лестнице взбегал запыхавшийся полицейский, один из тех двоих, которых Виктор оставил нести караул перед домом на улице Вожирар, где жила Элиза Масон.

– Что случилось? – спросил он.

– Ее убили… Похоже, задушили…

– Элизу Масон?

– Да.

Молеон отличался необычайной вспыльчивостью. Осознав, что он ошибся и начинать следовало с улицы Вожирар, как и хотел его коллега, он вскипел от гнева и, не зная, что предпринять, ворвался в комнату четы д’Отрей и заорал, надеясь с помощью крика добиться полезного для себя ответа:

– Ее убили!.. Вы хоть понимаете, что случилось? Почему вы не предупредили об опасности, которая грозила несчастной?.. Если ее убили, значит д’Отрей что-то доверил ей… и кто-то об этом узнал. Кто? Вы по-прежнему не хотите помогать нам?

Виктор попытался вмешаться, но Молеон упорствовал:

– Ну что скажете? Любовница д’Отрея убита. Я спрашиваю вас, что может навести нас на след убийцы?.. Отвечайте! Да поскорее! Немедленно!

Ответ и впрямь последовал, но отнюдь не от месье д’Отрея, который выглядел совершенно ошеломленным и, широко раскрыв глаза, пытался осознать адресованные ему слова. Взвилась Габриэль д’Отрей: прямая как палка, она встала напротив мужа, ожидая от него либо протестов, либо возмущения, либо негодования. Но поскольку супруг не раскрывал рта, мадам д’Отрей, запинаясь, произнесла:

– У тебя была любовница!.. У тебя! У тебя! Максим! Как такое возможно?! Любовница!.. Значит, каждый день, когда ты ездил в Париж…

Взволнованная, она говорила все тише, а ее щеки стали совсем серыми.

– Любовница!.. Любовница!.. Да как же это!.. У тебя была любовница!..

– Прости меня, Габриэль, – жалобным тоном выдавил из себя муж. – Я сам не знаю, как это получилось… Но теперь она умерла…

Супруга перекрестилась:

– Умерла…

– Ты же слышала… Все, что происходит последние два дня, ужасно… Я ничего не понимаю… Это просто какой-то кошмар… Зачем эти люди меня мучают?.. Почему хотят меня арестовать?

– Арестовать тебя? – с дрожью в голосе произнесла она. – Да ты с ума сошел… За что?!

Отчаяние ее было столь сильно, что она упала на колени и, молитвенно сложив руки, повернулась к комиссару.

– Нет! Нет! – умоляла она. – Вы не можете… клянусь вам, он не сделал ничего дурного! В чем вы его обвиняете? В убийстве папаши Леско? Но ведь он был со мной… Клянусь своим вечным спасением… Он поцеловал меня… а потом… потом… я заснула в его объятиях… Да, в его объятиях…

Баронесса пробормотала еще несколько слов, затем голос ей отказал и речь стало невозможно разобрать. Кончилось тем, что она потеряла сознание.

Все ее чувства – горечь обманутой женщины, испуг, мольбы, обморок – казались совершенно естественными и глубоко искренними. Она никак не могла лгать.

Максим д’Отрей плакал и даже не пытался помочь жене. Придя через несколько минут в себя, она тоже разразилась слезами.

Молеон взял Виктора под руку и повел к выходу. В прихожей они столкнулись со старой служанкой Анной, которая подслушивала под дверью.

– Передайте своим хозяевам, – бросил ей комиссар, – чтобы они не покидали квартиру до вечера… Нет, до завтрашнего дня… Впрочем, полицейский внизу и не даст им этого сделать.

В автомобиле он раздраженным тоном произнес:

– Врет она или нет? Хотелось бы знать! Я видал и не таких актрис! А что вы об этом думаете?

Виктор не отвечал. Он вел машину быстро, так быстро, что Молеон даже хотел попросить его ехать потише, но не решился, опасаясь, что из-за духа противоречия Виктор станет гнать еще быстрее. Оба злились друг на друга. Эти двое, соединенные в одном деле волею начальства уголовной полиции, не ладили между собой.

Они уже проехали сквозь толпу, собравшуюся на углу улицы Вожирар, и вошли в дом, а Молеон все еще продолжал злиться. Виктор, напротив, был спокоен и невозмутим.

Ему сообщили целый ряд сведений и фактов, которые он посчитал нужным запомнить.

В час дня полицейские, которым поручили произвести обыск, тщетно звонили в квартиру на четвертом этаже, откуда, как им сообщили дежурившие внизу велосипедисты, мадемуазель Элиза Масон никуда не выходила. Наконец пришлось вызвать слесаря с соседней улицы. Замок взломали, дверь открыли – и сразу увидели Элизу Масон, лежавшую на кушетке. Мертвенно-бледную, со скрюченными окоченевшими руками.

Никакой крови. Никакого оружия. Мебель и вещи – на своих местах. Лицо погибшей опухло и покрылось черными пятнами.

– Очень характерные пятна, – заявил судебный медик. – Мы имеем дело с удушением при помощи веревки, салфетки… либо даже косынки…

Услышав его слова, Виктор сообразил, что нигде не видно оранжевой с зеленым косынки, что носила на шее жертва. Он задал вопрос. Косынку никто не видел.

Ящики комода задвинуты, зеркальный шкаф закрыт. Саквояж и чемодан Виктор нашел в таком же состоянии, в каком оставил их утром. Значит, убийца искал в квартире не облигации. Выходит, он знал, что их здесь нет?

Когда стали расспрашивать консьержку, та объяснила, что неудобное расположение ее комнатки не всегда позволяет ей видеть тех, кто выходит и заходит, а квартир в доме много, люди шастают туда-сюда целыми днями. Короче, она не заметила ничего необычного и не может сказать ничего определенного.

Однако Молеон отозвал Виктора в сторонку и сообщил, что жилец с шестого этажа незадолго до полудня между четвертым и третьим этажом встретил женщину, быстро спускавшуюся по лестнице. Одетая более чем скромно, она низко склонила голову, желая скрыть лицо, поэтому он ее толком не разглядел. Но ему показалось, будто на четвертом этаже хлопнула дверь.

И Молеон добавил:

– По словам судебного медика, убийство совершено утром, однако, принимая во внимание слабое здоровье жертвы, погрешность может составить два, а то и три часа. И еще: ни на одном из предметов, которых мог бы коснуться убийца, отпечатков пальцев не обнаружено. Действовать в перчатках стало для преступников обыденностью.

Усевшись в углу, Виктор внимательно следил за тем, как полицейские методично обыскивали помещение, осматривали каждую безделушку, простукивали стены, приподнимали шторы. Открыли они и старый, давно не использовавшийся по назначению портсигар в соломенной оплетке. Его содержимое – десятка полтора бледных, пожелтевших фотографий – лежало рядом на столике.

Виктор решил получше рассмотреть их. Это были любительские снимки, которые обычно делают на отдыхе, в дружеской компании. Приятели Элизы Масон: театральные статистки, модистки, мелкие служащие… Но затем инспектор заглянул и в сам портсигар… Под обрывком покрывавшей его дно тонкой бумаги обнаружилась сложенная вчетверо карточка куда лучшего качества, и на ней, среди других лиц, он увидел лицо таинственной красавицы из кинотеатра «Сине-Бальтазар» на фоне дома папаши Леско.

Не говоря никому ни слова, он положил портсигар с фотографиями себе в карман.

Совещание, созванное начальником уголовной полиции, состоялось в кабинете господина Валиду, назначенного судьи, успевшего побывать в домике папаши Леско, где он уже начал свое расследование и собрал свидетельские показания.

Совещание оказалось весьма сумбурным. Дело о краже облигаций Министерства обороны, отягощенное двойным убийством, подогревало любопытство публики. Газеты изощрялись в измышлениях. Вдобавок над сумятицей версий, противоречивых событий, невероятных гипотез, безосновательных обвинений и выдуманных сенсаций витало имя Арсена Люпена. И вся эта суета сконцентрировалась в рамках одной недели.

– Действовать надо быстро, нам необходим успех! – настаивал префект, лично явившийся выслушать доклад комиссара Молеона, однако задержавшийся совсем ненадолго, ибо его куда-то срочно вызвали.

– Действовать быстро, – проворчал обычно спокойный и нерешительный господин Валиду, привычно полагавший, что события сами приведут к искомой цели. – Легко сказать! А в каком направлении? И как добиться успеха? Как только мы сталкиваемся с фактами, так тотчас все и рассыпается, уверенности никакой, а доводы, хотя и выглядят логичными, противоречат друг другу и весьма хрупки.

Прежде всего нет никаких бесспорных доказательств того, что между кражей облигаций Министерства обороны и убийством папаши Леско вообще существует связь. Альфонс Одигран и машинистка Эрнестина не скрывали своей роли в истории с конвертом. Но мадам Шассен, несмотря на подтверждение ее тесного знакомства с папашей Леско, категорически все отрицала. Так что в этом пункте путешествие желтого конверта прервалось. И хотя многие подозревали барона д’Отрея, никто не мог толком объяснить его мотив.

Ну и наконец, что может связывать два убийства – папаши Леско и Элизы Масон?

– Короче говоря, – подвел итог комиссар Молеон, – все эти дела объединяет только рвение инспектора Виктора, который, выйдя в прошлое воскресенье из кинотеатра «Сине-Бальтазар», сегодня оказался подле трупа Элизы Масон. Таким образом, мы идем на поводу его толкования событий.

В ответ инспектор Виктор лишь пожал плечами. Подобные словоизлияния всегда его раздражали.

Из-за его упорного молчания дальнейшая дискуссия стала бессмысленной.

В воскресенье Виктор пригласил к себе бывшего сотрудника уголовной полиции, одного из тех, кто не находил в себе сил порвать со службой даже после выхода на пенсию и продолжал оказывать своим прежним коллегам важные услуги. Старый Лармон, беззаветно преданный Виктору и искренне им восхищавшийся, всегда беспрекословно исполнял любое деликатное поручение, доверенное ему инспектором.

– Разузнай в подробностях, – велел ему Виктор, – что за образ жизни вела Элиза Масон, и постарайся выяснить, не было ли у нее более близких друзей, чем барон д’Отрей.

В понедельник инспектор отправился в Гарш, где сотрудники прокуратуры, которые утром вели расследование в квартире Элизы Масон, во второй половине дня, согласно его указаниям, восстанавливали картину преступления в доме папаши Леско.

Приглашенный туда барон д’Отрей держался превосходно, умело защищался и произвел хорошее впечатление. Однако же было установлено, что на следующий день после совершения преступления его действительно видели возле Северного вокзала. Два собранных чемодана, найденные в его квартире, вместе с серой каскеткой подтверждали самые серьезные подозрения.

Решив расспросить мужа и жену одновременно, сыщики пригласили также и баронессу. Когда она вошла в маленькую гостиную дома папаши Леско, все буквально остолбенели от изумления. У нее был подбит глаз, до крови расцарапана щека, челюсть перекосилась, а сама она горбилась и еле передвигала ноги. Ее поддерживала старая служанка Анна, которая, не дав хозяйке и рта раскрыть и грозя барону кулаком, воскликнула:

– Вот что он сделал с ней нынче утром, господин судья! Он бы точно убил ее, если бы я не вмешалась и не разняла их. Он точно с ума сошел, господин судья, вот что я вам скажу… Колотил ее молча, а сам словно ничего не видел и не слышал.

Максим д’Отрей отказался что-либо объяснять. Едва слышным голосом баронесса, запинаясь, сообщила, что она ничего не понимает. Муж внезапно набросился на нее, хотя до этого они беседовали вполне дружелюбно.

– Он так несчастен! – добавила она. – От всего случившегося он просто голову потерял… Он никогда не бил меня прежде… Не судите его за это.

С любовью глядя на мужа, она протянула ему руку; барон – с покрасневшими глазами, отрешенным взглядом, разом лет на десять постаревший – разрыдался.

– Вы продолжаете утверждать, что ваш муж вернулся домой в четверг в одиннадцать часов? – задал Виктор вопрос баронессе.

– Да.

– И после того, как лег в кровать, он поцеловал вас?

– Да.

– Хорошо. Но вы уверены, что спустя полчаса или час он снова не встал?

– Уверена.

– На чем основана ваша уверенность?

– Если бы он ушел, я бы почувствовала, потому что засыпала в его объятиях. Кроме того…

Она сильно покраснела, что случалось с ней нередко, и тихо проговорила:

– Через час, уже начав дремать, я сказала ему: «Знаешь, сегодня мой день рождения».

– И?..

– И он снова меня поцеловал…

Ее скромность и стыдливость всех невероятно растрогали. Тем не менее вопрос остался прежним: а не ломает ли она комедию? Какой бы искренней ни казалась баронесса, нельзя ли предположить, что она всего лишь сумела найти правильные и убедительные интонации?

Следователи пребывали в нерешительности. Однако с внезапным появлением комиссара Молеона положение изменилось. Он увлек всех в маленький сад перед домом и там принялся с жаром излагать следующее:

– Новости… Два важных факта… нет, даже три… Металлическая лестница, использованная сообщницей, которую инспектор Виктор видел в окне второго этажа. Лестницу нашли сегодня утром в заброшенном парке поместья, расположенного неподалеку от Буживаля. Беглянка… или беглецы… в общем, ее перекинули через стену. Я немедленно отправил находку к изготовителю. Лестницу в свое время продали женщине, которая, похоже, побывала на улице Вожирар, возле квартиры Элизы Масон, когда было совершено преступление. Это во-первых! – Переведя дух, Молеон продолжил: – Во-вторых. К нам на набережную Орфевр явился шофер, пожелавший дать показания, и я говорил с ним. В пятницу после обеда, на следующий день после убийства Леско, он стоял возле Люксембургского сада, когда к нему в такси сели какой-то господин с парусиновым чемоданом и дама с саквояжем. «Северный вокзал». – «К платформе отправления?» – «Да», – ответил господин. Но они, должно быть, опоздали на свой поезд, потому что еще примерно с час сидели в машине возле вокзала. Потом они устроились на террасе кафе, и шофер видел, как они купили у проходившего мимо газетчика вечернюю газету. Кончилось тем, что этот же шофер отвез даму к Люксембургскому саду, откуда та пешком, с чемоданом и саквояжем, направилась в сторону улицы Вожирар.

– Внешность?

– По описанию, это барон и его любовница.

– Время?

– Половина шестого. Итак, изменив неизвестно почему решение бежать за границу, господин д’Отрей отослал свою любовницу домой, а сам взял такси – которое мы еще найдем – и поспел на шестичасовой поезд, что привез его в Гарш. Теперь же этот добропорядочный гражданин упорно сопротивляется любым обвинениям.

– А что в-третьих? – спросил следователь.

– Анонимный телефонный звонок, касающийся муниципального советника Гюстава Жерома. Как известно, инспектор Виктор пренебрегает этим следом, тогда как меня он весьма интересует. Звонивший заявил, что если бы расследование проводилось с большей тщательностью, мы бы уже давно выяснили, чем занимался муниципальный советник Гюстав Жером после того, как выпил рюмочку в заведении на перекрестке; а еще, мол, неплохо было бы покопаться в секретере, что стоит у него в кабинете.

Молеон умолк.

Его вместе с инспектором Виктором отправили в дом муниципального советника. Инспектор Виктор явно был не в настроении.

Они застали Гюстава Жерома вместе с супругой в рабочем кабинете. Виктора советник узнал, но, услышав, кто такой комиссар Молеон, немедля скрестил руки на груди и возмущенным голосом, в котором гнев почти заглушил его обычную жизнерадостность, воскликнул:

– Да что же это такое?! Неужто ваши шуточки еще не кончились? Вы уже трое суток не можете оставить меня в покое! Мое имя треплют в газетах! Люди перестали со мной здороваться!.. Вот, Анриетта, к чему приводит твоя вечная болтовня о том, что происходит у нас в семье! Сегодня все от нас отворачиваются.

Анриетта, которую Виктор недавно видел исполненной воинственного пыла, опустила голову и прошептала:

– Ты прав, я тебе это уже сказала. Узнав о том, что Деваль возил тебя к потаскухам, я просто голову потеряла. Ужасно глупо! Тем более что я ошиблась и ты вернулся задолго до полуночи.

Комиссар Молеон указал на секретер красного дерева:

– У вас есть ключ от этого секретера, месье?

– Разумеется.

– Откройте его, пожалуйста.

– Как вам будет угодно.

Он вынул из кармана связку ключей и отпер переднюю крышку, за которой находилось с полдюжины маленьких ящичков. Молеон осмотрел их. В одном из них лежал черный саржевый мешочек, перевязанный тесемкой. Внутри поблескивали чешуйки белого вещества…

– Стрихнин, – произнес Молеон. – Откуда он у вас?

– Все просто, – ответил Гюстав Жером. – У меня охотничьи угодья в Солони, и стрихнин нужен для борьбы с грызунами…

– Вы знаете, что пса месье Леско отравили стрихнином?

Гюстав Жером рассмеялся:

– И что с того? Разве он есть только у меня?

Но Анриетта не смеялась. На ее миловидном личике появилось выражение ужаса.

– Откройте-ка теперь ваше бюро.

Жером, похоже, забеспокоился, но в конце концов подчинился.

Молеон перелистал бумаги, бросил взгляд на реестры и книги записей. Заметив браунинг, он осмотрел его, а затем линейкой замерил диаметр дула.

– Семизарядный, – произнес он, – и, похоже, калибра семь шестьдесят пять.

– Совершенно верно, семь шестьдесят пять, – подтвердил Жером.

– Браунинг такого же калибра, как и тот, из которого произвели два выстрела: одним убили папашу Леско, а другим ранили инспектора Эдуэна.

– А я тут при чем? – спросил Жером. – Я не пользовался им с того самого времени, как купил… Пять или шесть лет назад.

Молеон вытащил обойму.

– Двух патронов недостает, – констатировал комиссар.

Еще раз внимательно оглядев пистолет, он заявил:

– Что бы вы ни говорили, месье, мне кажется, в дуле еще остались следы недавно сгоревшего пороха. Впрочем, эксперты все проверят.

Гюстав Жером, казалось, смутился. Тем не менее, пожав плечами, он ответил:

– Все это никак между собой не связано, месье. Вы можете найти против меня десятка два подобных доказательств, но это ничего не изменит. Ведь если бы я был виновен, я бы не хранил стрихнин у себя в секретере, а револьвер, где не хватает двух патронов, – в бюро.

– Но как вы это объясните?

– Я ничего не намерен объяснять. Преступление совершено, кажется, в час ночи. Так вот, мой садовник Альфред, проживающий в тридцати шагах от моего гаража, может подтвердить, что в тот вечер я вернулся около одиннадцати.

Он встал, подошел к окну и позвал:

– Альфред!

Войдя в комнату, садовник Альфред, малый явно из робких, прежде чем ответить, раз двадцать покрутил в руках свою кепку.

– Так скажете вы наконец, когда ваш хозяин поставил авто в гараж? Вы меня слышите или нет? – раздраженно спросил Молеон.

– Зависит… всякое бывает…

– Но в тот день?

– Я не уверен… думаю…

– Как?! – воскликнул Гюстав Жером. – Что значит – вы не уверены?!

Подойдя к садовнику, Молеон сурово произнес:

– Вилять не советую… Лжесвидетельство может обернуться для вас дурными последствиями. Говорите только правду… В котором часу вы в тот вечер услышали шум авто?

Альфред снова принялся теребить свою кепку, судорожно сглотнул и наконец промямлил:

– Примерно в час с четвертью… а может, и в половине второго…

Едва он закончил фразу, как благодушный и жизнерадостный Жером ловким пинком под зад вытолкал его за дверь:

– Убирайтесь! Чтобы я вас больше не видел! Сегодня же получите расчет! – Потом он с нескрываемым облегчением повернулся к Молеону и произнес: – Так будет лучше. Делайте, что хотите… Но я вас предупреждаю… Вы больше ни слова от меня не услышите… ни единого слова. Разбирайтесь сами как можете!..

Его жена с рыданиями бросилась к нему в объятия.

Затем Жером вместе с Молеоном и Виктором отправились в дом Леско.

В тот же вечер барон д’Отрей и Гюстав Жером, доставленные в уголовную полицию, поступили в распоряжение следователя.

И тем же вечером господин Готье, встретив Виктора, спросил его:

– Как дела, Виктор, продвигаемся?

– Даже слишком быстро, шеф.

– Объясните.

– А что тут объяснять? Любопытство публики удовлетворено, цель достигнута. Да здравствует Молеон! Долой Виктора! – Произнеся эту тираду, он попросил: – Как только найдут шофера, отвозившего барона с Северного вокзала на вокзал Сен-Лазар на следующий день после убийства, обещайте, что сообщите мне об этом, шеф.

– На что вы надеетесь?

– Надеюсь найти облигации Министерства обороны…

– Черт возьми! А до тех пор?..

– До тех пор я займусь Арсеном Люпеном. Все это дело, нелепое и запутанное, слепленное из клочков и кусочков, обретет свою истинную форму только тогда, когда мы точно установим, какова в нем роль Арсена Люпена. Ну а пока это не дело, а сплошные галиматья и сумбур.

Публика и в самом деле была довольна. События последних дней нисколько не прояснили ни преступление в доме Леско, ни убийство на улице Вожирар, ни кражу облигаций; тем не менее после состоявшегося допроса (впрочем, бесполезного, потому что все вопросы так и остались без ответов) д’Отрей и Жером провели ночь в тюрьме Санте. По мнению газет и их читателей, оба они являлись сообщниками в некоей обширной афере, затеянной, без сомнения, Арсеном Люпеном. Посредницей между ними и Люпеном выступала женщина, очевидно любовница последнего. Теперь следствию предстояло определить роль каждого.

Ну и ловко же, однако, придумано, говорил себе Виктор. Что ж, сейчас главное – добраться до Люпена, а как до него добраться, если не через его любовницу? Но чтобы найти ее, надо убедиться, что дама из кинотеатра «Сине-Бальтазар», покупательница лестницы, незнакомка, сбежавшая с места убийства папаши Леско, и работница, встретившаяся кому-то из жильцов в доме Элизы Масон, является одной и той же личностью.

Он показал имевшееся у него фото сперва продавцу магазина, где была куплена лестница, а потом жильцу, который видел работницу. Их ответы совпали: может, это и не она, но сходство потрясающее!

Наконец однажды утром он получил по пневматической почте записку от своего верного Лармона: «Напал на след. Отправляюсь в Шартр, на похороны Элизы Масон. До вечера».

Вечером Лармон привел к нему подругу Элизы, которая одна провожала в последний путь несчастную сироту. Арманда Дютрек, красивая темноволосая девушка, простодушная и открытая, работала в мюзик-холле вместе с Элизой, а потом часто ее навещала. Ей всегда казалось, что подругу окутывает какая-то тайна и что у нее подозрительные знакомства.

Виктор попросил ее просмотреть все фотографии в альбоме Элизы Масон. Взглянув на последний снимок, она встрепенулась:

– А вот эту я видела!.. Высокая, очень бледная, с незабываемыми глазами. Как-то я ждала Элизу возле Оперы. Элиза вышла из автомобиля, за рулем которого сидела дама… эта самая дама.

– Элиза вам о ней не рассказывала?

– Нет. Но однажды я видела, как она опускала в почтовый ящик письмо, где на конверте стояло: «Княгине», а потом какое-то русское имя – я не сумела его прочесть… и название отеля на площади Конкорд. Уверена, это была именно она.

– Давно это случилось?

– Три недели назад. С тех пор я больше не видела Элизу. Связь с бароном д’Отреем занимала почти все ее время. К тому же она неважно себя чувствовала и мечтала поехать в горы, чтобы вылечиться.

В тот же вечер Виктор узнал, что княгиня Александра Васильева ранее действительно жила в большом отеле на площади Конкорд, но теперь ее корреспонденцию пересылали в отель «Кембридж» на Елисейских Полях.

Княгиня Васильева? Виктору и Лармону хватило одного дня, чтобы узнать, что в Париже проживала единственная представительница старинного знатного русского семейства с такой фамилией. Ее отца, мать и братьев расстреляли чекисты, а саму Александру ранили, но сочли мертвой, поэтому она смогла спастись и впоследствии перебраться за границу. Ее семья издавна владела недвижимостью в Европе, так что молодая женщина была богата и жила, не отказывая себе ни в чем; своеобразная и непредсказуемая, она поддерживала отношения с несколькими дамами из русской колонии, которые называли ее княгиней Александрой. Ей было тридцать лет.

Лармон навел справки в отеле «Кембридж». Княгиня Васильева на улицу выходила редко, частенько пила чай в танцевальном зале, а обедала в ресторане отеля. И никогда ни с кем не разговаривала.

Ближе к вечеру Виктор отправился в отель и смешался с элегантной толпой, пришедшей в танцевальный зал, чтобы покружиться в вальсе под звуки оркестра или поболтать о пустяках.

Высокая бледная женщина с очень светлыми волосами вскоре заняла место неподалеку от него. Это была она!

Та самая дама из кинотеатра «Сине-Бальтазар»… Видение, мелькнувшее в окне дома Леско… И все же…

Вроде бы никаких сомнений. Две женщины не могут быть так похожи, иметь один и тот же взгляд, одну и ту же бледность, одну и ту же походку. Но белокурые, соломенного цвета волосы, легкие и кудрявые, лишали лицо княгини той волнующей притягательности, которая у Виктора ассоциировалась с яркими рыжими волосами дамы из кинотеатра.

Поэтому он был не совсем уверен. Дважды он приходил в отель, но так и не сделал бесспорного вывода. Но с другой стороны, не было ли впечатление, полученное ночью в Гарше, результатом стечения обстоятельств: преступления, опасности и страха?

Он пригласил с собой подругу Элизы Масон.

– Да, – не раздумывая, сказала Арманда, – это та самая дама, которую я видела с Элизой в автомобиле… Да, уверена, это она…

Спустя два дня в «Кембридже» остановился очередной путешественник. На карточке гостя он написал: «Маркос Ависто – шестьдесят два года – прибыл из Перу».

Никто не смог бы узнать в этом изысканном респектабельном господине, одетом неброско, но с иголочки, полицейского Виктора из специальной бригады уголовной полиции, обычно затянутого в тужурку, смахивавшую на старинную венгерку и придававшую ему вид мрачного унтер-офицера в отставке. По крайней мере десятью годами старше. Совершенно седые волосы. Приветливый взгляд человека, которому жизнь преподносит исключительно подарки и разнообразные привилегии.

Ему отвели номер на третьем этаже.

Апартаменты княгини находились тут же, через десяток номеров от его комнаты.

– Все идет по плану, – сказал себе Виктор. – Но нельзя терять времени. Пора наступать!

В огромном отеле на пять сотен номеров, куда в послеобеденное время и по вечерам стекались толпы народу, такой человек, как Маркос Ависто, в облике которого ничто не бросалось в глаза, легко мог остаться незамеченным столь рассеянной и постоянно погруженной в себя женщиной, как Александра Васильева.

Это позволяло Ависто вести за ней почти непрерывное наблюдение. Первые четыре дня княгиня вообще не покидала отель. Ни визитов, ни писем. Если она и общалась с внешним миром, то разве что по телефону из своего номера, как, собственно, и сам Виктор общался с Лармоном.

С особым нетерпением инспектор ждал час обеда. Хотя он и избегал встречаться с княгиней взглядом, он следил за ней как завороженный, ни на минуту не выпуская ее из виду. Судя по всему, приняв облик человека света, он позволял себе чувства и переживания, не дозволенные инспектору из специальной бригады уголовной полиции. Стоило ему подумать, что подобное создание могло стать добычей авантюриста, как в нем нарастала волна гнева и он возмущался про себя: «Нет… это невозможно… женщина столь благородного происхождения и завидного положения не может быть любовницей жалкого авантюриста Люпена».

И разве можно представить, что она и есть воровка из дома Леско и убийца с улицы Вожирар? Неужели женщина, на белых и нежных ручках которой сверкают бриллианты, способна убить ради нескольких сотен тысяч франков?

На четвертый вечер, когда княгиня, выкурив несколько сигарет, двинулась к выходу из зала, он сумел сесть в тот же лифт, что и она, и вежливо, хотя и не взглянув на нее, поклонился.

То же самое, как бы по простому совпадению, случилось и на пятый вечер. Все происходило настолько естественно, что, казалось, доведись им подняться вместе даже и двадцать раз кряду, они бы по-прежнему с равнодушным безразличием лишь обменивались знаками вежливости. Она всегда стояла возле мальчика-лифтера, а Виктор держался у нее за спиной.

На шестой вечер ничего не изменилось.

Но на седьмой Виктор появился в последнюю минуту, когда уже задвигали решетку, и, по обыкновению, занял место в глубине кабины.

На третьем этаже княгиня Васильева вышла и направилась к своим апартаментам, расположенным справа по коридору. Виктор, чей номер был на той же стороне, только немного дальше, последовал за ней.

Не сделав и десяти шагов по пустынному коридору, женщина вдруг стремительно поднесла руку к затылку и остановилась.

Когда подошел Виктор, она схватила его за плечо и взволнованно произнесла:

– Месье… у меня украли изумрудную заколку… прямо из прически… это случилось в лифте, я уверена…

Голос дамы звучал настолько страстно, что Виктор даже отшатнулся:

– Мне жаль, мадам.

Их взгляды встретились, но не более чем на три секунды. Княгиня взяла себя в руки.

– Что ж, пойду поищу, – произнесла она, намереваясь вернуться к лифту. – Вероятно, заколка просто выпала.

Но теперь уже он остановил ее:

– Простите, мадам… Прежде чем отправляться на поиски, давайте разберемся. Вы почувствовали, как кто-то коснулся ваших волос?

– Да, но не придала этому значения. Однако потом…

– Следовательно, это мог быть только я… или мальчик-лифтер…

– О нет, этот малыш на такое не способен…

– Значит, я?

Наступила тишина. Их взгляды снова встретились; они изучали друг друга.

– Я, скорее всего, ошиблась, месье. У меня в волосах не было заколки. Я, верно, найду ее у себя на туалетном столике, – проговорила она.

Он вновь удержал ее:

– Мадам, если мы сейчас просто разойдемся, у вас останется дурное впечатление обо мне. Я настоятельно прошу вас спуститься вместе со мной к администратору отеля, где вы напишете жалобу… пусть даже на меня.

Она поразмыслила, а потом уверенно ответила:

– Нет, месье, это лишнее. Вы живете в этом отеле?

– Номер триста сорок пять. Маркос Ависто.

Она удалилась, повторяя его имя.

Виктор вернулся к себе, где его уже ждал Лармон.

– Порядок?

– Порядок, дело сделано, – отозвался Виктор. – Но она заметила пропажу почти сразу, так что наше столкновение произошло довольно быстро.

– И что?

– Она испугалась.

– Испугалась?

– Да. Не посмела пойти до конца в своих подозрениях. – Он вытащил из кармана заколку и положил в ящик. – Именно этого я и добивался.

– Именно этого?

– Черт побери! – воскликнул Виктор. – Ты так и не понял мой план!

– Ну-у-у…

– Однако же он совсем прост! Привлечь внимание княгини, возбудить ее любопытство, войти в узкий круг ее друзей, внушить ей полное доверие и в итоге через нее добраться до Люпена.

– Это займет много времени.

– Значит, придется наносить внезапные удары. Но, черт побери, нельзя забывать об осторожности и чувстве меры! Однако как это увлекательно! Провести самого Люпена, выйти на него, стать его сообщником, его правой рукой и в тот день, когда он наложит лапу на десять миллионов, которые ищет, явиться в обличье Виктора из специальной бригады уголовной полиции! От этой мысли у меня все внутри переворачивается! К тому же… К тому же княгиня чертовски красива!

– Как, неужели ты все еще промышляешь охотой на нежную дичь?

– Нет, с этим покончено. Но у меня есть глаза, и они видят. А заколку я ей верну, – добавил он, – как только события пойдут так, как я предвижу. Уверен, ждать придется недолго.

Раздался телефонный звонок. Он взял трубку:

– Алло… да, это я, мадам. Заколка?.. Найдена… Прекрасно, я счастлив… Мое почтение, мадам. – Он повесил трубку и расхохотался. – Надо же! На своем туалетном столике она нашла ту самую заколку, которая лежит у меня в ящике. А это, Лармон, означает, что она не посмеет жаловаться и вообще не хочет скандала.

– Однако она знает, что драгоценность пропала?

– Разумеется.

– И предполагает, что ее украли?

– Да.

– Ты?

– Да.

– Значит, она считает тебя вором? Ты затеял опасную игру, Виктор…

– Напротив! Чем больше я любуюсь ее красотой, тем больше ненавижу мошенника Люпена. Вот же повезло негодяю!

Два дня Виктор не видел Александру Васильеву. Он навел справки. Она не покидала своего номера.

На следующий вечер она спустилась обедать в ресторан. Виктор устроился поблизости от того столика, который обычно занимала княгиня.

Не обращая на нее внимания, он спокойно потягивал бургундское. Но она не могла его не видеть.

Потом они курили в холле, по-прежнему притворяясь, что не замечают друг друга. Виктор внимательно разглядывал всех идущих мимо мужчин, стараясь выявить среди них того, кто элегантностью, стройностью, непринужденностью и властностью мог бы походить на Арсена Люпена. Но никто не напоминал того, кого он так упорно искал, да и Александра взирала на публику исключительно равнодушно.

Назавтра – тот же график и то же поведение.

На третий день, спускаясь к обеду, они оказались вместе в лифте, но ни одна, ни другой не сделали попыток обозначить свое знакомство. Они словно бы не замечали друг друга.

«Не важно, княгиня, – думал Виктор, – что для вас я всего лишь вор! Не важно, что вы решили разыграть передо мной роль ограбленной женщины (причем ограбил вас именно я!), отчего-то считающей вполне естественным молчать. Беззаботность великосветской дамы? Не важно! Первый этап преодолен. Каков будет второй?»

Прошло еще два дня. А затем случилось происшествие, виновником которого никак не мог быть Виктор, но которое сыграло ему на руку: на втором этаже из номера проезжей американки пропала шкатулка с драгоценностями.

«Вечерний листок» сообщил о краже, подчеркнув, что обстоятельства ее совершения свидетельствовали об удивительной ловкости и хладнокровии преступника.

Эту газету княгиня каждый вечер находила у себя на ресторанном столике и рассеянно просматривала. И вот теперь она бросила взгляд на первую страницу и тотчас, возможно даже инстинктивно, повернулась в сторону Виктора, словно хотела сказать: «Да вот же вор!»

Виктор, наблюдавший за женщиной, легким кивком приветствовал ее, хотя и не ожидал, что она ответит ему тем же. Княгиня углубилась в чтение…

«Видимо, она считает меня грабителем высокой квалификации, орудующим в отелях, – думал он. – Если это та женщина, которую я ищу, я должен внушать ей уважение. Каким дерзким я выгляжу! Каким уверенным! Другой бы на моем месте, сделав дело, поторопился скрыться. А я остался».

Их сближение было неизбежным. Однажды Виктор, опередив молодую женщину, занял в холле диванчик, стоявший напротив кресла, где молодая женщина имела обыкновение сидеть.

Она пришла, постояла в нерешительности и села на тот же диван.

Последовала пауза, за время которой он успел закурить сигарету и сделать несколько затяжек. Потом, как и тем вечером, она поднесла руку к прическе. Вытащив заколку, она сказала ему:

– Видите, месье, я ее нашла.

– Странно! – промолвил Виктор, вынимая из кармана взятую им заколку. – Я тоже ее нашел…

Княгиня была озадачена. Такого ответа она явно не ожидала и, видимо, почувствовала себя оскорбленной; привыкшая побеждать, она внезапно столкнулась с противником, принявшим ее вызов.

– Итак, мадам, – произнес он, – у вас две заколки. Жаль, что у вас не остались обе.

– Действительно жаль, – коротко отозвалась она, погасив в пепельнице сигарету и прерывая разговор.

Но на следующий день княгиня сама подошла к Виктору. В открытом платье, с обнаженными руками и плечами, она выглядела менее чопорной.

– Я, видимо, кажусь вам немного странной, непостижимой? – внезапно обрушила она на него вопрос на чистейшем французском языке, где лишь с большим трудом улавливались иностранные интонации.

– Вовсе нет, мадам, – ответил он с улыбкой. – Вы, как мне сказали, русская княгиня. А в наше время они не относятся к числу тех, чье общественное положение можно назвать прочным.

– У меня и моей семьи судьба сложилась весьма непросто! Я бы даже сказала, что она оказалась жестока к нам, хотя поначалу мы были очень счастливы. Я всех любила, и меня все любили… Маленькая доверчивая девочка, беззаботная, милая, непосредственная, ее все забавляет, она ничего не боится и всегда готова смеяться и петь… Но когда в пятнадцать лет я стала невестой, на нас обрушилось несчастье, а потом прозвучали выстрелы. У меня на глазах убили отца и мать, замучили братьев и жениха… А я… я…

Она провела рукой по лбу.

– Однако не будем об этом… Не хочу вспоминать… Я почти забыла… Но я так никогда и не оправилась от того удара. С виду я спокойна, но в душе у меня покоя нет. Как я все это вынесла? С тех пор я в постоянной тревоге…

– Иначе говоря, – сказал Виктор, – чтобы забыть о прошлом, которое внушает вам страх, вам необходимы сильные ощущения. Так что если случай столкнет вас с мужчиной, которого трудно назвать добрым католиком… с мужчиной, не всегда соблюдающим правила, он непременно возбудит ваше любопытство. Это совершенно естественно.

– Совершенно естественно?

– О бог мой, конечно! Вы прошли через столько испытаний, стали свидетельницей стольких трагедий, что просто привыкли жить в драматической обстановке… и общаться с теми, кому в любой момент грозит опасность. Вы высматриваете на лице мужчины признаки беспокойства или страха и удивляетесь, что он такой же, как все, что он с удовольствием курит сигарету, а голос его ничуть не дрожит. – Жадно слушая, она низко склонилась к нему. Он же продолжал: – Главное, мадам, не будьте снисходительны к подобным субъектам и не считайте их образцовыми представителями рода человеческого. Они всего лишь немного смелее остальных и лучше умеют управлять своими нервами… Но это вопрос привычки и контроля. А сейчас…

– Что – сейчас?

– Да нет, ничего…

– Что случилось?

– Отодвиньтесь от меня, так будет лучше, – очень тихо произнес он.

– Почему? – столь же тихо спросила она, исполняя его приказ.

– Видите того смешного толстяка в смокинге, что прохаживается вон там, внизу… слева?

– Кто это?

– Полицейский.

– Ох! – Она невольно вздрогнула.

– Это комиссар Молеон. Ему велели расследовать дело о краже шкатулки, и он изучает публику.

Явно не намереваясь прятаться, она облокотилась о маленький столик и прикрыла рукой лоб, внимательно наблюдая за Виктором. Ей хотелось понять, как он реагирует на опасность.

– Уходите, – прошептала она.

– Почему я должен уходить? Если бы вы только знали, до чего эти полицейские ограниченны! Молеон? Да он же идиот! Правда, есть один, который может нагнать страху даже на меня, если вдруг внезапно заявится сюда.

– И кто это?

– Его подчиненный… Некий Виктор из специальной бригады уголовной полиции.

– Виктор… из специальной бригады. Я где-то видела это имя.

– Это он вместе с Молеоном занимается расследованием кражи облигаций Министерства обороны, убийства в доме Леско… и убийства несчастной Элизы Масон…

Она и бровью не повела, а лишь спросила:

– Ну и каков он из себя, этот Виктор?

– Ростом пониже меня, в перепоясанной тужурке, напоминающей старинную венгерку и делающей его похожим на циркового униформиста… Но один его взгляд – и вы уже чувствуете себя разоблаченным… Вот его надо бояться. В то время как Молеон… Видите? Он смотрит в нашу сторону.

Молеон и в самом деле окидывал взглядом каждого из присутствующих. Остановил он свой взор и на княгине с Виктором, но потом отвернулся и пошел к выходу.

Княгиня вздохнула с облегчением. Казалось, она совсем обессилела.

– Ну вот, вы и сами убедились! – проговорил Виктор. – Ему кажется, что он выполнил свою задачу и никто не укрылся от его орлиного взгляда. Ах, мадам, если мне когда-нибудь доведется совершить кражу во дворце, я потом даже с места не сдвинусь. Кто же станет меня искать там, где я только что поработал?

– Однако Молеон?..

– Возможно, сегодня он ищет вовсе не похитителя шкатулки.

– Тогда кого же?

– Тех, кто побывал в доме Леско и на улице Вожирар. И он, и вся полиция только об этом и думают. Они просто одержимы мыслью раскрыть оба эти преступления.

Она проглотила рюмку ликера и закурила. Ее бледное красивое лицо снова обрело уверенное выражение. Но как догадывался Виктор, внутри у нее бушевал вихрь страха и страстей, даривший ей ощущение болезненного сладострастия.

Когда она встала, ему вдруг показалось, что она обменялась быстрыми взглядами с двумя господами, сидевшими поодаль. Один, краснолицый, довольно вульгарного вида, наверняка прибыл с берегов Туманного Альбиона. Виктор уже встречал его в холле. Другого же он видел впервые. Элегантный, с непринужденными манерами, он выглядел так, как в представлении Виктора мог выглядеть Люпен. Сейчас он смеялся вместе со своим товарищем и казался веселым и симпатичным, однако время от времени взгляд его становился жестким.

Еще раз посмотрев в их сторону, княгиня Александра удалилась.

Через пять минут оба приятеля тоже поднялись. Тот, кто был помоложе, закурил сигару, велел принести ему пальто и шляпу и вышел из отеля.

Англичанин направился к лифту.

Когда кабина снова спустилась, Виктор шагнул в нее и спросил у мальчишки-лифтера:

– Как зовут месье, который только что поднялся? Ведь он англичанин, не так ли?

– Месье из триста тридцать седьмого номера?

– Да.

– Мистер Бемиш.

– Он ведь давно живет здесь?

– Да… недели две…

Итак, сей господин жил в отеле примерно с того же времени, что и княгиня Васильева, и на том же этаже. Интересно, сейчас он пошел к себе в триста тридцать седьмой или повернул направо, чтобы нагнать Александру?

Виктор миновал комнату княгини, вошел в свой номер, оставив дверь полуоткрытой, и прислушался…

Довольно долго и безрезультатно прождав, он в дурном расположении духа лег спать. Он уже не сомневался, что приятель англичанина Бемиша – не кто иной, как Арсен Люпен, то есть любовник княгини Александры. Виктору, безусловно, удалось продвинуться по пути раскрытия сложного дела. Но еще ему пришлось убедиться в том, что Арсен Люпен молод и хорош собой. И это его раздражало.

Назавтра после полудня он вызвал Лармона.

– Ты на связи с Молеоном?

– Да.

– Он не знает, где я?

– Нет.

– Вчера он приходил сюда по делу о краже шкатулки?

– Да, кражу совершил носильщик отеля. Подозревают, что у него был сообщник, но тот сбежал. Молеон выглядит очень озабоченным, дело о краже шкатулки его больше не интересует. Теперь речь идет о том, чтобы сегодня окружить некий бар, где банда Арсена Люпена собирается обсудить пресловутое дело о десяти миллионах, о которых говорится в отрывке из его письма.

– Ого! А адрес этого бара?

– Его обещали сообщить Молеону… Он ждет вестей с минуты на минуту.

Виктор рассказал Лармону о своих беседах с Александрой Васильевой и заговорил об англичанине Бемише.

– Похоже, он каждое утро уходит, а возвращается обычно только к вечеру. Впрочем, ты сам узнаешь, когда будешь следить за ним. И не забудь заглянуть к нему в комнату.

– Невозможно! Надо получить разрешение префектуры… какую-нибудь бумагу…

– К чему такая сентиментальность? Если вмешаются люди из префектуры, пиши пропало. Люпен – это вам не барон д’Отрей или Гюстав Жером, и заниматься им должен только я. Я сам должен арестовать его и сдать полиции. Это касается меня. Это мое дело.

– Итак?..

– Итак, сегодня воскресенье. Служащих в отеле немного, тебя никто не заметит. А если схватят, что ж, предъявишь им свою полицейскую карточку. Остается одна проблема – ключ.

Улыбнувшись, Лармон достал из кармана связку ключей:

– К этому я подготовился. Хороший полицейский должен знать и уметь столько же, сколько опытный взломщик, и даже больше. Номер триста тридцать семь, правильно?

– Да. Главное, ничего не трогай. У англичанина не должно возникнуть ни малейшего подозрения.

В приоткрытую дверь Виктор наблюдал, как Лармон достиг конца пустынного коридора, остановился, открыл нужную дверь, скрылся за ней…

Прошло полчаса.

– Ну что? – спросил инспектор, когда тот вернулся.

– Твой нюх опять тебя не подвел, – усмехнулся Лармон.

– Что ты нашел?

– В стопку сорочек засунута косынка, оранжевая с зеленым… Совершенно мятая.

– Косынка Элизы Масон! – возбужденно воскликнул Виктор. – Так я не ошибся!

– К тому же этот англичанин, – продолжал бывший инспектор, – похоже, в сговоре с русской, наверняка это она приходила на улицу Вожирар, одна или с англичанином Бемишем.

Доказательство налицо. Вряд ли его можно толковать по-иному. Какие тут могут быть сомнения?

Незадолго до обеда Виктор вышел на улицу и купил газету «Вечерний листок».

На второй странице было большими буквами напечатано следующее:

Виктор переоделся и отправился в ресторан. На столе Александры Васильевой лежала газета.

Княгиня припозднилась. Похоже, она ничего не знала и была совершенно спокойна.

Только в конце обеда она развернула «Вечерний листок», пробежала глазами первую страницу, затем перешла на вторую. Тотчас голова ее поникла, а сама она едва не упала. Однако приступ слабости длился не более минуты: хотя Виктору и казалось, что женщина вот-вот лишится сознания, она стойко дочитала заметку до последней строчки и небрежно отбросила газету в сторону. Она ни разу не посмотрела на Виктора; возможно, полагала, что он ничего не заметил.

В холле ее ждал англичанин Бемиш. К Виктору она не подошла.

Неужели этот Бемиш и есть один из тех мошенников, которым удалось удрать от Молеона в баре на улице Марбеф, расположенной недалеко от отеля? И теперь он принес княгине Васильевой известия об Арсене Люпене?

На всякий случай Виктор заранее поднялся наверх и занял пост за дверью.

Сначала появилась русская. Она остановилась возле своего номера и вскоре, поскольку никто не показывался, начала проявлять признаки нетерпения.

Наконец из лифта выскочил англичанин. Окинув взглядом коридор, он быстрым шагом направился к женщине.

Они обменялись несколькими словами. Русская рассмеялась. Англичанин ушел.

«Итак, – подумал Виктор, – если она действительно любовница этого проклятого Люпена, значит во время облавы его не взяли и сейчас англичанин сообщил ей об этом. Вот почему она рассмеялась».

Последующие заявления полиции подтвердили его догадку. Среди троих арестованных Арсена Люпена не было.

Все трое оказались русскими. Они признались в нескольких кражах, совершенных за границей, но уверяли, что не знают имен главарей международной банды, которая их использовала.

Из двух сбежавших сообщников один – точно англичанин. Второго они вчера видели впервые, и во время собрания он молчал. Значит, это его ранили в перестрелке. Его описание соответствовало описанию того молодого человека, которого Виктор видел в отеле в обществе Бемиша.

Трое русских не могли больше ничего добавить. Ясно, что действовали они по чьей-то указке.

Однако спустя два дня выяснилось, что один из русских прежде был любовником танцовщицы кордебалета Элизы Масон.

Нашли письмо Элизы Масон, написанное незадолго до смерти:

Старик д’Отрей задумал крупную аферу. Если все удастся, завтра он увезет меня в Брюссель. Но ведь ты найдешь меня там, дорогой? И при первой же возможности мы с тобой сбежим, прихватив кругленькую сумму. Я люблю тебя!..

Операция на улице Марбеф сильно взволновала Виктора. Пусть полиция занимается преступлением в доме Леско, преступлением на улице Вожирар – ему плевать, обе драмы интересовали его лишь в той мере, в какой они имели отношение к Арсену Люпену. Но вот сам Люпен – дело другое! Эта часть добычи принадлежала инспектору Виктору из специальной бригады уголовной полиции. И как следствие, инспектору Виктору также принадлежала монополия на проведение операций против всех, кто так или иначе связан с Арсеном Люпеном, а значит, и против англичанина Бемиша и княгини Васильевой.

Подобные соображения подтолкнули его совершить поездку на набережную Орфевр, чтобы самому разобраться в том, чем занимается Молеон. Полагая, что ни Александра, ни связанный с ней Бемиш из осторожности вряд ли в ближайшее время покинут свои номера, он отправился пешком в ближайший гараж, где несколько дней назад оставил автомобиль. Он завел его, доехал до леса, убедился, что его никто не преследует, вынул из чемодана свою обычную одежду, облачился в приталенную венгерку и снова стал инспектором Виктором из специальной бригады уголовной полиции.

Комиссар Молеон встретил его с такой сердечностью и с такой покровительственной улыбкой, что Виктор почувствовал себя оскорбленным.

– Как дела, Виктор? Что вы нам принесли? Ничего особенного? Нет-нет, я вас ни о чем не спрашиваю. У каждого свои методы. Вы действуете в одиночку, храните молчание. Я же действую в открытую, и у меня неплохо получается. Что скажете о моей облаве в баре на улице Марбеф? Три бандита схвачены… и, клянусь богом, скоро к ним присоединится главарь!.. В этот раз ему удалось ускользнуть, но теперь мы знаем, какая ниточка связывала его банду с Элизой Масон, которая прямо из могилы обвиняет барона д’Отрея. Готье в восторге.

– А судебный следователь?

– Валиду? Он собирается с духом. Пойдемте-ка поговорим с ним. Он ознакомил барона д’Отрея с жутким письмом Элизы Масон… Нет, вы представляете: «Старик д’Отрей задумал крупную аферу…» Что еще могу я добавить в папку с фактами? Да уж, неплохую лепту внес я в это дело. Идемте, Виктор…

В кабинете судьи они нашли и господина д’Отрея, и муниципального советника Жерома. Увидев барона, Виктор даже удивился – настолько тот постарел и осунулся с тех пор, как его арестовали. Не в силах держаться на ногах, он в полном унынии сидел на стуле.

Валиду был беспощаден. Он зачитал письмо Элизы Масон и тут же, видя, какое тягостное впечатление оно произвело на обвиняемого, удвоил натиск:

– Вы понимаете, что это значит, д’Отрей? Хотите, чтобы мы сами подвели итог? В понедельник вечером вы случайно узнаете, что облигации Министерства обороны находятся в руках папаши Леско. В среду вечером, накануне убийства, Элиза Масон, в обществе которой вы проводили большую часть времени, от которой у вас не было секретов и которая являлась как вашей любовницей, так и любовницей русского бандита, пишет своему сердечному другу: «Старик д’Отрей задумал крупную аферу. Если все удастся, завтра он увезет меня в Брюссель», ну и так далее. В четверг преступление совершено и облигации украдены. А в пятницу вас и вашу подругу видят возле Северного вокзала с багажом, который потом обнаружат в шкафу вашей подруги. Итак, все ясно, доказательства безупречны. Признайтесь же, д’Отрей. Зачем отрицать очевидное?

В этот миг могло показаться, что барон вот-вот смирится с поражением. Лицо его исказилось. Он принялся что-то бормотать, явно намереваясь сделать признание… Наконец он выдавил из себя:

– Покажите… отказываюсь верить… хочу сам прочесть…

Прочитав, он забормотал:

– Мерзавка!.. Любовник!.. У нее!.. Я вытащил ее из грязи!.. А она собиралась бежать с ним…

Он всем своим существом переживал предательство – план побега с другим. Что же до кражи и убийства, то казалось, будто они его совершенно не интересуют, даже если его в них и обвиняют.

– Так вы признаетесь, д’Отрей? Вы убили папашу Леско?

Он не ответил, раздавленный обломками болезненной страсти, которую он питал к этой девице.

Валиду повернулся к Гюставу Жерому:

– Учитывая, что вы тоже принимали участие, хотя степень его нам и неизвестна…

Но Гюстав Жером, которого будто нисколько не удручало его заточение и который по-прежнему сохранял свой цветущий вид, решительно все отрицал:

– Я ни в чем не участвовал! В полночь я спал у себя дома.

– Однако у меня перед глазами новые показания вашего садовника Альфреда. Он не только утверждает, что вы вернулись к трем часам ночи, но и заявляет, что в утро вашего ареста посулили ему пять тысяч франков, если он скажет, что вы приехали около полуночи.

Растерявшись на пару секунд, Жером вскоре рассмеялся:

– Ну да, так оно и было. Мне настолько все осточертело, меня так донимали всякими глупостями, что я решил разом от всего отделаться.

– Значит, вы подтверждаете, что была попытка подкупа, которая является еще одной уликой против вас…

Жером встал напротив Валиду:

– Что, по-вашему, у меня физиономия убийцы, такая же, как и у милейшего д’Отрея? И как и он, я рухну под тяжестью угрызений совести?

На его симпатичном лице заиграла насмешливая улыбка.

– Господин следователь, – подал голос Виктор, – вы позволите мне задать один вопрос?

– Спрашивайте.

– Принимая во внимание только что сказанные обвиняемым слова, я хотел бы знать, считает ли он барона д’Отрея виновным в убийстве папаши Леско?

Жером сделал движение, словно хотел ответить, но быстро передумал и сказал:

– Меня это не касается. Пусть правосудие разбирается!

– И все же я настаиваю, – проговорил Виктор. – Если вы отказываетесь отвечать, значит у вас сложилось определенное мнение, которое вы почему-то не считаете нужным нам сообщить.

– Пусть разбирается правосудие! – повторил Жером.

Вечером Максим д’Отрей попытался разбить голову о стену камеры. Ему пришлось надеть смирительную рубашку. Он вопил:

– Мерзавка! Чертовка! Это из-за нее я здесь… Ах, змея!..

– Что касается барона, то он уже дошел до точки, – сказал Молеон Виктору. – Через пару дней он признается. Письмо Элизы Масон совсем его доконало.

– Без сомнения, – согласился Виктор. – А через трех русских бандитов вы выйдете на Люпена. – Последние слова он произнес крайне небрежно, но так как Молеон молчал, то он продолжил: – О нем нет никаких новостей?

Однако хотя Молеон и утверждал, будто работает в открытую, он отнюдь не собирался делиться своими планами.

«Прохвост, – подумал Виктор, – не доверяет».

Отныне они следили друг за другом, оба настороженные, ревнивые, как свойственно людям, поставившим на карту собственную репутацию и уверенным, что один может лишить другого всех результатов его работы.

Вместе они провели целый день в Гарше, беседуя с супругами обоих подозреваемых.

К своему великому удивлению, Виктор нашел Габриэль д’Отрей совершенно спокойной и уверенной в себе, чего он никак не ожидал. Неужели эту женщину, соблюдавшую все религиозные правила и регулярно посещавшую церковь, поддерживала вера? Похоже, следствие лишь обострило ее чувство сострадания к мужу. Она больше не пряталась. Отослав служанку, она сама, с гордо поднятой головой, ходила за покупками, не стесняясь своих уже пожелтевших синяков, оставленных кулаками неожиданно набросившегося на нее барона.

– Он невиновен, господин комиссар, – неустанно повторяла она. – Приходится признать, что эта гадкая женщина втянула его в свои интриги. Но он любит меня, очень любит… Да-да, я точно знаю… Возможно, даже больше, чем раньше.

Своим проницательным взором Виктор внимательно изучал мадам д’Отрей. Лицо баронессы отражало обуревавшие ее чувства – гордость, торжество, верность, нежность к мужу, виновному в каких-то мелочах, но по-прежнему остававшимся спутником ее жизни.

Анриетта Жером тоже повела себя неожиданно. Она возмущалась, яростно вскрикивала, произносила гневные тирады и громко бранилась:

– Гюстав? Да он сама доброта, сама искренность! Это исключительная натура. И потом, я-то знаю, что он всю ночь был со мной! Да, сначала я говорила другое, но исключительно из ревности…

Которая из женщин лгала? А может, обе говорили правду? Виктор, наблюдательный и обожавший свою работу, заметно продвинулся в собственном расследовании; постепенно он начал вычленять кусочки истины, вокруг которых сами собой выстраивались факты. Наконец он решил отправиться в квартиру на улицу Вожирар, причем непременно в одиночку, потому что тамошние поиски могли привести Молеона к Александре и Люпену. Вдобавок именно убийство Элизы Масон было пока окутано непроницаемой мглой.

Дверь охраняли два полицейских агента. Едва он вошел в квартиру, как сразу увидел Молеона, шарившего в шкафу.

– О, вот и вы, – покровительственно воскликнул комиссар. – Ведь это ваша идея, что здесь можно что-нибудь выудить, а? Кстати, один из моих инспекторов утверждает, что в день убийства, когда мы оба пришли сюда, здесь лежала примерно дюжина любительских фотографий. И уверяет, что видел, как вы их разглядывали.

– Он ошибается, – небрежно бросил Виктор.

– И еще. Элиза Масон носила дома оранжевую с зеленым косынку, которой, я уверен, ее и задушили. Вы ее, случайно, не видели?

Он устремил взгляд на Виктора, но тот с прежним равнодушием ответил:

– Нет, не видел.

– А когда несколькими часами раньше вы пришли к Элизе Масон вместе с бароном, на ней была эта косынка?

– Не заметил. А что говорит барон?

– Ничего, – проворчал комиссар. – Странно, однако…

– Что – странно?

– Вы, случаем, не отыскали какую-нибудь подружку Элизы Масон?

– Подружку?

– Мне говорили о некой мадемуазель Арманде Дютрек. Вы ее знаете?

– Не знаю.

– Один из моих людей нашел ее. Она ответила, что ее уже допрашивал какой-то тип из полиции. Я решил, что это вы.

– Не я…

Присутствие Виктора совершенно очевидно раздражало Молеона. Но поскольку инспектор никак не уходил, комиссар произнес:

– Мне обещали доставить ее сюда с минуты на минуту.

– Кого?

– Мадемуазель… Слышите шаги? Это они…

Внешне Виктор оставался невозмутимым, но вот внутри… Неужели маневр скрыть от коллег интересующую его часть дела не удался? И Молеону повезет установить личность дамы из кинотеатра «Сине-Бальтазар»?

Если бы, когда открылась дверь, Молеон следил за Виктором, а не устремил взор на молодую женщину, для того все было бы потеряно. Но такая мысль осенила комиссара лишь позже, когда Виктор уже успел взглядом приказать Арманде молчать. Она сначала удивилась, потом задумалась, но в конце концов все поняла.

С этой минуты фортуна играла на стороне Виктора. Ответы мадемуазель звучали весьма расплывчато: «Да, конечно, я была знакома с бедняжкой Элизой. Но она никогда мне особенно не доверяла. Я толком ничего о ней не знаю; не знаю, кто приходил к ней. Оранжевая с зеленым косынка? Фотографии? Не видела».

Оба сыщика отправились в префектуру. Молеон хранил злобное молчание. Когда они пришли, Виктор веселым голосом произнес:

– Я с вами прощаюсь. Завтра я уезжаю.

– Куда?

– В провинцию… интересный след. Я возлагаю на него большие надежды.

– Забыл вам сказать, – промолвил Молеон, – начальник хотел с вами поговорить.

– О чем?

– Насчет шофера… того, кто вез д’Отрея от Северного вокзала до вокзала Сен-Лазар. Мы нашли его.

– Черт возьми! – выругался Виктор. – Могли бы и раньше меня предупредить…

Он быстро взбежал по лестнице, велел доложить о себе и в сопровождении нагнавшего его Молеона вошел в кабинет начальника.

– Шеф, я слышал, нашли шофера?

– Как? Разве Молеон вам не сказал? Сегодня этот человек увидел в газете фотографию д’Отрея и прочел, что полиция разыскивает шофера, который в пятницу, на следующий день после убийства, возил барона от одного вокзала к другому. Он немедленно явился к нам. Ему устроили очную ставку с д’Отреем, и он узнал барона.

– Валиду его уже допрашивал? Д’Отрей велел ехать прямо на вокзал?

– Нет.

– Значит, он выходил по дороге?

– Нет.

– Нет?

– От Северного вокзала он велел везти себя на площадь Этуаль, а оттуда на вокзал Сен-Лазар, то есть шоферу пришлось сделать бесполезный крюк.

– Нет, совсем не бесполезный, – проворчал себе под нос Виктор. И спросил: – Где этот шофер?

– Здесь, в одном из кабинетов. Так как вы говорили, что очень хотите его видеть и что спустя два часа после встречи с ним вручите нам облигации, я велел пока его не отпускать.

– С той минуты, как он пришел сюда, он с кем-нибудь разговаривал?

– Ни с кем, кроме Валиду.

– И никому не говорил о своем намерении пойти в префектуру?

– Никому.

– Как его зовут?

– Николя… Мелкий арендатор. У него только одна машина… Он на ней и приехал… Она стоит во дворе.

Виктор размышлял. Шеф, равно как и Молеон, смотрели на него с любопытством.

– Скажите же, Виктор, – наконец не выдержал Готье, – вы серьезно собираетесь сдержать свое обещание?

– Совершенно серьезно.

– И вы нам все расскажете?.. Уверены?

– Настолько, насколько можно быть уверенным, когда опираешься лишь на логику.

– Ах, так речь идет всего лишь о логических построениях?

– В полиции, шеф, все наши действия зависят от правильных умозаключений… или от случайности.

– Довольно рассуждать, Виктор. Объясните.

– Нескольких минут мне вполне хватит. – И не спеша начал: – Мы проследили за облигациями Министерства обороны от Страсбурга до дома Леско, до той ночи, когда д’Отрей положил их к себе в карман. Пока не будем говорить о том, как д’Отрей провел ту ночь. У меня есть свои соображения по этому поводу, и я, шеф, вскоре изложу их вам. Так или иначе, но утром в пятницу д’Отрей явился к своей любовнице с добычей. Чемоданы собраны. Оба беглеца отправляются на Северный вокзал, чтобы сесть в поезд, но внезапно, по пока неизвестным нам причинам, меняют свое решение и отказываются от поездки. Пять часов двадцать пять минут. Барон отсылает любовницу вместе с багажом прочь, а сам берет такси, которое к шести часам подвозит его к вокзалу Сен-Лазар. За это время из купленной им вечерней газеты он узнает, что попал под подозрение и что, возможно, полиция уже ждет его на вокзале в Гарше. Он приехал с облигациями Министерства обороны? Нет. В этом нет никакого сомнения. Значит, между пятью часами двадцатью пятью минутами и шестью часами он сумел спрятать добычу в надежное место.

– Но авто нигде не останавливалось!

– Следовательно, он избрал один из двух возможных способов: договориться с шофером и доверить конверт ему…

– Невозможно!

– Или оставить конверт в машине.

– Невозможно!

– Почему?

– Его бы забрал первый же пассажир! Никто не оставляет миллион на сиденье автомобиля!

– Разумеется. Но миллион можно спрятать.

Комиссар Молеон расхохотался:

– Ну и фантазия у вас, Виктор!

Поразмыслив, Готье спросил:

– А как его можно спрятать?

– Распороть нижний шов сиденья… хватит буквально сантиметров десяти… засунуть туда облигации и зашить. Дело сделано!

– На это нужно время.

– Совершенно верно, шеф. Потому-то д’Отрей и сделал, как вы выразились, бесполезный крюк. И спокойно вернулся в Гарш, уверенный в сохранности своего тайника и намеревавшийся забрать облигации, когда уляжется суматоха.

– Но он же знал, что находится под подозрением.

– Да, но не знал, сколь тяжкое обвинение ему предъявят, и не представлял, что ситуация будет меняться столь стремительно.

– Значит…

– Значит, мы найдем облигации Министерства обороны в стоящем в нашем дворе автомобиле шофера Николя.

Усмехаясь, Молеон пожал плечами. Но начальник, изумленный логичным объяснением Виктора, велел привести шофера.

– Проводите нас к вашему автомобилю.

Это был старенький драндулет, поблекший, поцарапанный, наверняка принимавший участие в битве на Марне[2].

– Завести? – спросил Николя.

– Нет, друг мой.

Виктор открыл дверцу, схватил левую подушку сиденья, перевернул ее и внимательно осмотрел.

Затем взял правую подушку.

Она была подпорота внизу по шву сантиметров на десять, а потом снова зашита черной ниткой, выделявшейся на общем темно-сером фоне подушки; стежки выглядели неровными, но прочными.

– Черт возьми, – пробормотал Готье. – Надо же…

Виктор вынул перочинный ножик, перерезал нитки и расширил отверстие.

Потом запустил в дыру пальцы и пошарил там.

Через пять-шесть секунд он заявил:

– Нашел.

И извлек маленький листок бумаги, а точнее, картона.

Из груди у него вырвался яростный вопль.

Это была визитка Арсена Люпена с надписью:

Молеон согнулся пополам в приступе хохота, а когда немного успокоился, произнес насмешливым тоном:

– Господи, до чего забавно! Старый трюк нашего приятеля Люпена! Он появился снова и теперь дает знать о себе. Да уж, Виктор, повезло так повезло! Надо же – заполучить кусочек картона вместо девяти билетов по сто тысяч франков каждый! Давно я так не смеялся! Виктор из специальной бригады уголовной полиции, вы потешны с вашими навязчивыми идеями.

– Я с вами не согласен, Молеон, – возразил Готье. – События, напротив, показывают, что Виктор обладает поразительной проницательностью и интуицией, и я уверен, что публика думает так же.

Виктор на удивление спокойно ответил:

– События показывают, шеф, что этот Люпен крепкий орешек. Если я и впрямь обладаю «поразительной проницательностью и интуицией», то он намного превосходит меня, ибо предупредил мой шаг, хотя в его распоряжении, в отличие от меня, не было всех возможностей полиции!

– Надеюсь, вы не отказываетесь от дела?

Виктор улыбнулся:

– Понадобится недели две или чуть больше, шеф. Поторопитесь, комиссар Молеон, если не хотите оказаться в хвосте событий.

Он щелкнул каблуками, отсалютовал по-военному, развернулся и с напыщенным видом ушел своей пружинистой походкой.

Виктор пообедал дома и мирно проспал всю ночь.

Утренние газеты взахлеб, с мельчайшими подробностями, явно сообщенными Молеоном, рассказывали о вчерашнем открытии и в основном разделяли мнение начальника уголовной полиции о поистине выдающихся способностях Виктора из специальной бригады.

Но с другой стороны, как и предвидел Виктор, газетчики рассыпались в похвалах Арсену Люпену! Во множестве заметок пелись дифирамбы его наблюдательности и изобретательности! Непостижимому воображению знаменитого авантюриста! Новому трюку великого мистификатора!

– Пойте, пойте, – ворчал Виктор, читая измышления журналистов, – достанем мы вашего Люпена.

В конце дня стало известно о самоубийстве барона д’Отрея. Исчезновение облигаций – богатства, которым он надеялся насладиться, компенсируя свои нынешние страдания, – добило его окончательно. Лежа на койке лицом к стене, он осколком стекла аккуратно перерезал себе вены на запястье и ушел из жизни неспешно и без единой жалобы.

В сущности, это и было долгожданное признание. Но разве оно проливало свет на убийства в доме Леско и на улице Вожирар?

Однако едва ли публика задавалась таким вопросом. Теперь весь ее интерес сосредоточился на Арсене Люпене: удастся ли ему избежать ловушек, расставленных Виктором из специальной бригады уголовной полиции?

Виктор сел в автомобиль, отправился в Булонский лес, снял свою узкую в талии венгерку, надел элегантный, но скромный костюм перуанца Маркоса Ависто и вернулся в свой номер в отеле «Кембридж».

Облаченный в смокинг безупречного покроя и с бутоньеркой в петлице, он спустился пообедать в ресторан.

Княгини Александры там не оказалось. Не было ее и в холле.

Но когда часам к шести он вернулся к себе в номер, раздался телефонный звонок.

– Господин Маркос Ависто? Это княгиня Александра Васильева. Если у вас нет более интересного занятия и вы не боитесь скуки, заходите ко мне поболтать. Буду очень рада вас видеть.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Виктор потирал руки.

«Готово! Клюнула! Неужели я встречу взволнованную женщину, напуганную, жаждущую помощи и готовую мне довериться? Сомневаюсь. Мы всего лишь на втором этапе пути, впереди еще третий, а возможно, и четвертый, и лишь тогда я достигну своей цели. Но это не важно! Главное, она захотела со мной встретиться. А в остальном поживем – увидим».

Он посмотрелся в зеркало, поправил галстук и вздохнул:

– Какая жалость!.. Старик шестидесяти лет… Правда, взгляд живой, спина прямая. Но ведь шестьдесят лет…

Он выглянул в коридор, а потом двинулся к номеру княгини. Дверь была приоткрыта. Он вошел.

Маленькая прихожая, затем будуар.

На пороге, ожидая его, стояла Александра.

Улыбаясь, она протянула ему руку, словно принимала у себя в гостиной знатного гостя.

– Благодарю, что пришли, – проговорила она, жестом предлагая ему сесть.

Пеньюар белого шелка оставлял обнаженными руки и ее прекрасные плечи. Лицо без малейшего выражения высокомерия и безразличия, какое обычно она приберегала для публики. Надменность и рассеянная небрежность исчезли, она буквально излучала желание нравиться и дружеское расположение. Взгляд ее был до крайности приветлив, – так смотрит женщина, готовая немедленно причислить вас к самым близким друзьям.

Будуар ничем не отличался от аналогичных помещений больших отелей. Тем не менее в нем царила атмосфера изысканной роскоши, создаваемая приглушенным светом, дорогими безделушками, несколькими книгами в роскошных переплетах и мягким запахом заграничного табака. На маленьком одноногом столике лежали газеты.

– Мне немного неловко, – произнесла она с невинным видом.

– Неловко?

– Я вас пригласила, но толком даже не знаю почему…

– А я знаю, – ответил он.

– И почему же?

– Вы скучаете.

– Вы правы, – согласилась она. – Но скука, о которой вы говорите, составляет несчастье всей моей жизни, и ее трудно развеять простой беседой.

– Такую скуку можно победить лишь действиями, сопряженными с опасностями и риском.

– То есть вы не можете мне помочь?

– Могу.

– Каким образом?

– Мне под силу подвергнуть вас самым невероятным опасностям, устроить катастрофы и вызвать бури, – шутливо произнес он. И, придвинувшись к ней поближе, продолжил уже вполне серьезным тоном: – Но стоит ли? Когда я думаю о вас, а я часто о вас думаю, то задаюсь вопросом, не является ли вся ваша жизнь и без того сплошной чередой опасностей?

Ему показалось, что она немного смутилась.

– Что навело вас на такие мысли?

– Дайте мне вашу руку… – Она протянула ему руку. Склонившись к ней, он долго рассматривал ладонь, а потом произнес: – Так я и думал. Вы кажетесь загадочной, но на самом деле ваша натура проста и понятна, и сейчас я только что нашел подтверждение тому, что узнал, наблюдая за вами; нашел я его в безыскусных линиях вашей руки. В вас странным образом сочетаются дерзость и слабость, постоянный поиск опасностей и потребность в покровительстве. Вы любите одиночество, но бывают моменты, когда оно пугает вас, и тогда вы взываете к любому, кто, как вам кажется, сможет защитить вас от кошмаров, созданных вашим воображением. Вам надо властвовать – и вы нуждаетесь в повелителе. Вы сотканы из подчинения и гордыни; в годину испытаний вы сильны, но теряетесь, когда на вас наползают скука и рутина, тоска и монотонность повседневной жизни. В вас противоречиво буквально все: ваше спокойствие и ваша горячность, ваш ясный ум и ваши необузданные инстинкты, ваша холодность и ваша чувственность, ваше желание любви и ваше стремление к независимости. – Он выпустил ее руку. – Я ведь не ошибся, правда? Вы именно такая, какой я вас вижу?

Княгиня опустила глаза, стесняясь его острого взгляда, столь глубоко проникшего в ее душу. Закурив сигарету, она встала и, сменив тему беседы, указала ему на газеты:

– А что вы скажете об этой истории с облигациями?

По ее тону он понял, что именно об этом она и хотела поговорить.

Первый намек на рискованное предприятие, которое действительно занимало мысли и заботило их обоих! И до чего осторожно, сдерживая дрожь нетерпения, следовал за этим ее намеком Виктор!

Столь же небрежным, как и у нее, тоном он ответил:

– Темная история…

– Очень темная, – согласилась она. – Однако вот тут приводят новые факты. Например, самоубийство барона д’Отрея, в сущности, является его признанием.

– Вы в этом уверены? Он покончил с собой, потому что любовница его предала и он потерял надежду вернуть деньги, попавшие к нему волею случая. Но неужели это он убил папашу Леско?

– А кто же его убил?

– Сообщник.

– Какой сообщник?

– Человек, выбежавший за дверь, который вполне мог быть как Гюставом Жеромом, так и любовником той женщины, которая спаслась через окно.

– Любовником той женщины?

– Да, Арсеном Люпеном…

– Но Арсен Люпен не убивает, – возразила она.

– Он мог убить случайно… чтобы спастись.

Несмотря на предпринимаемые каждым усилия взять верх над собеседником, разговор, начавшийся в спокойной тональности, постепенно приобретал драматическое звучание, и Виктор этим наслаждался. На нее он не смотрел, но догадывался, что она вся дрожит, и, когда она задала следующий вопрос, услышал в ее голосе неподдельный интерес:

– А что вы думаете о женщине, которая могла бы быть любовницей Арсена Люпена?

– О даме из кинотеатра?

– Вы уверены, что дама в кинотеатре и в доме Леско – это один и тот же человек?

– Абсолютно!

– И что именно ее видели на лестнице в доме на улице Вожирар?

– Конечно.

– Значит, вы полагаете?..

Она оборвала фразу. Ей, видимо, тяжко было произнести то, что неизбежно из этого следовало. Виктор пришел ей на помощь:

– Значит, есть основания предполагать, что она убила Элизу Масон.

Виктор говорил так, словно всего лишь выдвигал гипотезу, но его слова повисли в тишине. Тогда тем же небрежным тоном он продолжил:

– Вообще-то, я плохо представляю себе ту женщину… Она удивляет меня своей неловкостью. Скорее всего, она дебютантка… К тому же глупо убивать просто так, без причины… Я бы еще понял, если бы она убила ради того, чтобы украсть облигации Министерства обороны. Однако у Элизы Масон их не было. Таким образом, преступление становится бессмысленным и бесполезным. Так что, честно говоря, эта дама не слишком мне интересна…

– Тогда кто же вас интересует в этом деле?

– Двое мужчин. Настоящих мужчин, а не таких, как д’Отрей, Жером или полицейский Молеон. Нет. Двое уверенных в себе мужчин, которые идут своим путем, не совершая глупых ошибок и не действуя нахрапом… Путем, в конце которого они встретятся: Люпен и Виктор.

– Люпен?..

– О, он истинный виртуоз. Способ, с помощью которого он после неудачи на улице Вожирар сумел отыскать облигации Министерства обороны, просто великолепен. Но Виктор отличается не меньшей сообразительностью, ибо он тоже догадался, что тайник следует искать в автомобиле.

– Вы считаете, что этого человека можно сравнить с Люпеном? – проговорила она.

– Думаю, да. Говорю это совершенно искренне. Благодаря газетам я уже имел возможность на примере нескольких дел наблюдать его работу. Никогда еще Люпену не приходилось отражать такие неожиданные, упорные и яростные атаки. Виктор не оставит его в покое.

– Вы так думаете? – вполголоса спросила она.

– Да. Он наверняка уже обогнал всех полицейских, занятых в расследовании этого дела. И вышел на след.

– И комиссар Молеон тоже?

– Да. Дела Люпена плохи. Его заманят в ловушку.

Она молчала, сложив руки на коленях. Наконец, попытавшись улыбнуться, она произнесла:

– Было бы очень жаль.

– Верно, – ответил он. – Вижу, он очаровал вас, как и всех остальных женщин.

– Каждый, кто обладает сильным характером, привлекает меня, – тихо сказала княгиня. – Люпен… Другие, похожие на него… Они наверняка способны на яркие эмоции…

– Нет, что вы, – со смехом воскликнул он, – не стоит так думать! В подобных делах нельзя давать волю эмоциям… Эти люди столь же хладнокровны, как любой добрый буржуа, каждый вечер играющий в карты по маленькой. Конечно, бывают и тревожные моменты, но они редки. В основном все проходит тихо. Вот, например, недавно мне сообщили… – Он внезапно осекся, встал и собрался уходить. – Простите мою болтливость… Я и так отнял у вас массу времени…

Поддавшись любопытству, она удержала его:

– И что же вам сообщили?

– Да так, ничего…

– Все же расскажите мне…

– Уверяю вас, ничего особенного… Речь об одном несчастном браслете… Судя по всему, мне нужно лишь прийти и забрать его… Никаких волнений… Простая прогулка.

И он взялся было за ручку двери. Но Александра остановила его, схватив за руку. Он обернулся; с горящими глазами, решительно выпрямившись, демонстрируя всем своим видом, что не потерпит отказа, она спросила:

– И когда вы идете на эту прогулку?

– А вы хотите пойти со мной?

– Да, хочу… Мне так скучно!

– Думаете, это вас развлечет?

– Посмотрим… Надо попробовать…

– Тогда послезавтра, в десять часов, на улице Риволи, в сквере Сен-Жак, – произнес он.

И, не дожидаясь ответа, вышел из номера.

Она появилась точно в назначенное время. Увидев княгиню еще издалека, Виктор произнес сквозь зубы:

– Вот, крошка, ты и попалась. Как от ниточки к иголочке, я доберусь от тебя до твоего любовника.

Княгиня выглядела на удивление молодо и весело; она то ли рвалась в бой, то ли радовалась предстоящей увеселительной прогулке. Молодая женщина полностью преобразилась, даже оделась не так, как обычно. Узкое серое платье, не слишком длинное, скромная шляпка, полностью скрывшая волосы… Ничего, что могло бы привлечь внимание. Она отказалась и от своей аристократической походки, а ее ослепительная красота внезапно стала совсем неброской, словно спряталась под вуаль.

– Решились? – спросил Виктор.

– Решилась убежать от самой себя.

– Тогда я вам кое-что объясню.

– А это необходимо?

– Надо же мне успокоить вашу щепетильность.

– У меня ее нет, – весело ответила она. – Мы же всего-навсего идем на прогулку, разве не так? Чтобы забрать… я уже забыла что.

– Совершенно верно. Прогуливаясь, мы нанесем визит одному славному малому, который занимается малопочтенным ремеслом скупщика… Позавчера ему передали украденный браслет, и он хочет его продать.

– Но вы, однако, не собираетесь его покупать?

– Разумеется, нет. Впрочем, скупщик будет спать… Этот субъект очень педантичен. Он завтракает в ресторане, возвращается домой, а потом на два или три часа устраивает себе сиесту. Спит сном младенца. Из пушки не разбудишь. Сами видите, визит не представляет никакого риска.

– Тем хуже для вашего сони. Где он живет?

– Идемте.

Они вышли из сквера. Пройдя шагов сто, он предложил ей сесть в его автомобиль, поставленный возле тротуара так, чтобы Александра не смогла разглядеть номер.

Они поехали по улице Риволи, повернули налево и очутились в лабиринте улочек, где он превосходно ориентировался. Машина была такой низкой, что увидеть названия улиц было невозможно.

– Вы мне не доверяете, – произнесла она, – не хотите, чтобы я знала, куда вы меня везете. Этот скверный квартал мне незнаком.

– Это не скверный квартал, а волшебный лес, и я везу вас по чудесным дорогам в зачарованный замок.

– Никакой вы не перуанец, – улыбнулась она.

– Конечно нет!

– Француз?

– С Монмартра.

– Кто вы?

– Шофер княгини Васильевой.

Автомобиль остановился перед аркой ворот. Они вышли и направились в просторный, вымощенный камнем внутренний двор, где посередине росла небольшая купа деревьев, а по бокам высились старые дома. Каждая лестница в доме имела буквенное обозначение. Лестница А… Лестница Б…

Они поднялись по лестнице Е. Шаги по каменным ступеням гулко звучали в тишине. Им никто не встретился. На каждом этаже – только одна дверь. Повсеместное запустение.

На последнем, шестом этаже с очень низким потолком Виктор вытащил из кармана связку отмычек и листок с планом квартиры, на котором показал своей спутнице расположение четырех маленьких комнаток.

Без труда и совершенно бесшумно он открыл замок.

– Не боитесь? – шепотом спросил он.

Александра пожала плечами. Однако она больше не смеялась, а ее лицо заметно побледнело.

Прихожая с двумя закрытыми дверями напротив.

– Он спит здесь, – прошептал Виктор, указывая на правую.

Шагнув в дверь слева, похитители оказались в комнатушке с четырьмя стульями и секретером, отделенной от другой комнатки узким проемом, скрытым занавеской.

Слегка сдвинув ее в сторону, Виктор глянул внутрь и знаком предложил молодой женщине последовать его примеру.

В зеркале на противоположной стене отражался диван, на котором лежал мужчина; лица его видно не было. Виктор наклонился к своей даме и шепнул ей на ухо:

– Оставайтесь здесь. Если он пошевелится, дайте мне знать.

И тихонько сжал ее руку, холодную как лед. Взгляд княгини, направленный на спящего, лихорадочно блестел.

Виктор подошел к секретеру и ловко открыл его. Перед ним предстало несколько ящичков. Порывшись в них, он быстро обнаружил браслет, завернутый в шелковую ткань.

В этот момент неподалеку раздался легкий шум, словно что-то упало на пол.

Александра отпустила занавеску. Она с трудом держалась на ногах. Когда Виктор подошел к ней, она, стуча зубами, прошептала:

– Он… пошевелился… просыпается…

Сунув руку в карман, Виктор вытащил револьвер. Она вцепилась в его рукав.

– Вы с ума сошли! – простонала она. – Нет, ни в коем случае!

Он закрыл ей рот ладонью:

– Замолчите… слушайте…

Они прислушались. В квартире по-прежнему стояла тишина, нарушаемая только мерным дыханием спящего.

Виктор повлек свою спутницу к выходу. Они отступали медленно, шаг за шагом и наконец закрыли за собой дверь квартиры, в которой пробыли не более пяти минут.

На лестничной площадке княгиня глубоко вздохнула и, выпрямившись во весь свой высокий рост, спокойно и уверенно спустилась по лестнице.

Но когда она села в машину, лицо ее исказилось, руки задрожали, и ему показалось, что она вот-вот заплачет. Однако женщина лишь нервно рассмеялась; смех, похоже, принес ей облегчение, потому что при виде браслета она невозмутимо произнесла:

– Очень красивый… Великолепные бриллианты… Отличная добыча, поздравляю!

Тон ею был взят ироничный. Внезапно Виктор ощутил, что она словно отдалилась от него, замкнулась в себе, стала держаться с ним едва ли не враждебно. Знаком она попросила его остановиться и без слов вышла. Рядом находилась стоянка такси. Она села в машину и уехала.

Он вернулся в тот же старый квартал, снова пересек просторный двор, поднялся по лестнице Е и на шестом этаже позвонил в дверь.

Открыл его друг Лармон.

– Отлично сыграно, Лармон, – весело сообщил ему Виктор. – Ты убедительно спишь, а твоя квартирка очень подошла для моей маленькой мизансцены. Но что это там упало?

– Мои очки.

– Еще немного, и мне пришлось бы послать тебе пулю в голову! Однако эта перспектива испугала даму. Она буквально набросилась на меня, рискуя тебя разбудить.

– Значит, она против убийства?

– Если, конечно, ее не мучают воспоминания об улице Вожирар; возможно, той истории ей хватило сполна.

– Ты так считаешь?

– Я никак не считаю, – ответил Виктор. – То, что я пока распознал в ней, все еще не позволяет мне сделать окончательный вывод. Однако теперь мы сообщники, как я и хотел. Приведя ее сюда, я приблизился к цели. И я должен был предложить или пообещать ей часть добычи. Я намеревался так и сделать… Но не смог. Представить княгиню убийцей – еще куда ни шло. А вот воровкой… Нет, не верится… Да, держи браслет и поблагодари ювелира, согласившегося одолжить его тебе.

– Ну и выдумщик же ты! – хохотнул Лармон.

– Приходится выкручиваться. С таким типом, как Люпен, надо использовать особые методы.

Перед обедом Лармон позвонил Виктору в отель «Кембридж».

– Остерегайся… Похоже, Молеон раскопал, где прячется англичанин… Готовится какая-то операция… Буду держать тебя в курсе.

Виктор встревожился. Выбранный им путь требовал осторожности, инспектор продвигался вперед медленно, шаг за шагом, чтобы не спугнуть банду. Молеон же, напротив, не любил церемониться: стоило ему обнаружить след, как он немедленно обрушивался на врага. А если англичанина схватят, то Люпен окажется в опасности, Александра будет скомпрометирована, и дело уплывет из рук Виктора.

В томительном ожидании прошло двое суток. В газетах – ни намека на операцию, о которой сообщил Лармон. Впрочем, тот позвонил опять и сказал, что, хотя он и не узнал ничего нового, некоторые детали убедили его в правильности сделанного им вывода.

Англичанин Бемиш по-прежнему не покидал номер: он вроде бы сильно вывихнул ногу.

Княгиня Васильева появилась в холле всего один раз, после обеда. Она курила и просматривала иллюстрированные журналы. Сменив место, она снова не здоровалась с Виктором, который, впрочем, также наблюдал за ней лишь украдкой.

Она вела себя совершенно спокойно. Но зачем она пришла, зная, что здесь будет Виктор? Неужели для того, чтобы дать ему понять, что даже если она и не здоровается и не говорит с ним, она все равно готова возобновить общение? Конечно, Александра не догадывалась, что события вокруг нее разворачиваются все стремительнее, тем не менее женская интуиция должна была бы подсказать ей, что опасность, грозящая не только ей, но и ее любимому человеку, неумолимо приближается. Какая сила удерживала ее в этом отеле? И что заставляло оставаться здесь англичанина Бемиша? Почему они оба не попытались найти более безопасное пристанище? А главное, почему они не отдалились друг от друга?

Неужели она ожидала того незнакомца, которого Виктор однажды вечером заметил в обществе англичанина и который, без сомнения, являлся не кем иным, как Арсеном Люпеном?..

Он уже готов был подойти к ней и сказать: «Уезжайте. Положение серьезное».

Но что, если в ответ она спросит: «Серьезное – для кого? Чего мне бояться? В чем может быть замешана княгиня Васильева? Англичанин Бемиш? Я такого не знаю».

И Виктор выжидал. Он тоже не покидал отель, который в любом случае станет полем решающей битвы… если, конечно, враги не решат отступить или комиссар Молеон не доберется до них первым. Инспектор размышлял. Он так и сяк прокручивал в голове дело, пытаясь проверить правильность своих решений и сопоставляя их с тем, что уже знал об Александре, о ее поведении и характере.

Позавтракав у себя в номере, он снова погрузился в раздумья. А затем вышел на балкон… И, перегнувшись через перила, заметил своего коллегу из префектуры. Навстречу ему шел еще один агент. Оба молча сели на скамейку напротив «Кембриджа» и принялись безмолвно наблюдать за входом в отель. Два других инспектора встали на другой стороне улицы, еще двое разместились чуть подальше. Всего шестеро. Операция началась.

Перед Виктором была дилемма. Что делать? Вновь стать Виктором из специальной бригады уголовной полиции, задержать англичанина и через него попытаться выйти на Арсена Люпена? Но в этом случае будет изобличена и Александра. Или же…

– Или что? – вполголоса спросил он себя. – Не взять сторону Молеона равносильно тому, чтобы встать на сторону Александры и бороться против комиссара. А зачем это мне? Чтобы самому выиграть дело и самому арестовать Арсена Люпена?..

Бывают моменты, когда лучше не думать, а довериться своему инстинкту, не зная заранее, куда он вас заведет. Главное, оказаться в центре событий и сохранять свободу действий, следуя за перипетиями борьбы. Снова поглядев вниз, он увидел инспектора Лармона, вывернувшего с соседней улицы и фланирующим шагом направившегося к отелю.

Зачем он пришел?

Минуя скамейку, где сидели его коллеги, Лармон бросил в их сторону беглый взгляд. И все трое едва заметно кивнули друг другу.

Затем Лармон вальяжной походкой пересек улицу и вошел в отель.

Виктор торопливо спустился в холл.

Приближался час вечернего чая. В холле и в широких коридорах становилось все многолюднее, и Виктор, не привлекая к себе внимания, сумел поговорить с Лармоном.

– Итак?

– Отель окружен.

– Что это значит?

– Они уверены, что после той истории в баре англичанин скрывается именно здесь.

– Княгиня?

– О ней речь не идет.

– Люпен?

– О нем тоже.

– Да, до нового приказа. А ты пришел меня предупредить?

– Я на службе.

– Ого!

– Им не хватало человека. А я оказался под рукой. И Молеон направил меня сюда.

– Он тоже здесь?

– Да, вон он, разговаривает с портье.

– Черт, дело движется!

– Нас тут двенадцать. Тебе надо сматываться, Виктор. Время еще есть.

– Ты с ума сошел!

– Тебя станут допрашивать… А если тебя узнают?

– И что? Инспектор Виктор замаскировался под перуанца и исполняет свои обязанности в отеле, где полиция ведет расследование. Обо мне не беспокойся. Лучше ступай к комиссару, чтобы быть в курсе дела…

Лармон поспешно присоединился к Молеону, и они вместе с бригадиром зашли в дирекцию.

Через три минуты Лармон появился снова и, сделав крюк, приблизился к Виктору:

– Они изучают список постояльцев. Ищут одиноких англичан и вообще всех иностранцев.

– Зачем?

– Имя сообщника Люпена неизвестно, поэтому нет полной уверенности, что он англичанин.

– А дальше они что намерены делать?

– Будут вызывать их всех по очереди или сами пойдут по номерам проверять документы. Тебя, наверное, тоже допросят.

– Мои бумаги в порядке… Пожалуй, даже чересчур в порядке. А если кто-нибудь захочет выйти из отеля?

– На улице караулят шестеро инспекторов. Подозрительных отведут в дирекцию. Один инспектор прослушивает телефонные разговоры. Все делается тихо, без лишней огласки.

– А ты?

– Сзади есть служебный вход, ведущий на улицу Понтье, им пользуются поставщики и персонал, но иногда и клиенты отеля. Вот мне и поручено наблюдать за ним и не выпускать никого до шести вечера без разрешения Молеона, написанного на карточке отеля.

– Ясно.

– Что ты намерен делать?

– Черт его знает!

Они расстались.

Виктор сел в лифт. Он уже принял решение и был настроен решительно.

«Да, только так, – думал он, – и никак иначе. Пока все складывается в мою пользу. Но надо поторопиться. У меня не больше пятнадцати-двадцати минут…»

Дверь в номер Александры открылась, и молодая женщина появилась на пороге, одетая так, словно собиралась спуститься к вечернему чаю.

Подскочив к ней, он схватил ее за плечи, развернул и втолкнул в комнату.

От неожиданности она растерялась:

– Что происходит?

– Отель окружен полицией. Постояльцев будут обыскивать…

Отступая, Александра не переставала сопротивляться натиску сжавших ее плечи рук. Войдя в прихожую, Виктор закрыл за собой дверь.

– Это отвратительно! – тотчас воскликнула она. – По какому праву?..

– Отель окружен полицией, – отчетливо повторил он.

Последовал ответ, которого он и ожидал:

– И что с того? Мне это безразлично.

– Ищут постояльцев-англичан… Их намерены допросить…

– Княгини Васильевой это не касается.

– Среди англичан есть некий мистер Бемиш.

Ее ресницы слегка дрогнули, но она уверенно заявила:

– Я не знаю никакого мистера Бемиша.

– А что, если это англичанин, живущий на нашем этаже… в номере триста тридцать семь?

– Я его не знаю.

– Нет, знаете.

– Вы за мной шпионите?

– Время от времени, чтобы, вот как сейчас, прийти вам на помощь.

– Я не нуждаюсь в помощи. Особенно…

– Особенно в моей, хотите вы сказать?

– В ничьей.

– Умоляю, не заставляйте меня терять время на ненужные объяснения. У нас и так его мало! Не более десяти минут… Полагаю, что через десять минут или чуть позже в номер мистера Бемиша войдут два инспектора и попросят его спуститься в дирекцию, где он лицом к лицу встретится с комиссаром Молеоном.

Она попыталась улыбнуться:

– Мне жаль мистера Бемиша. В чем его обвиняют?

– В том, что он один из двух беглецов из бара на улице Марбеф. Вторым был Арсен Люпен.

– Да, плохо его дело, – невозмутимо произнесла она. – Если вам так симпатичен этот человек, так позвоните ему и предупредите… Он сам решит, как поступить.

– Телефонные разговоры прослушиваются.

– Знаете что, – сердито воскликнула Александра, – как хотите, так с ним и разбирайтесь!

В голосе молодой женщины прозвучало высокомерие, столь раздражавшее Виктора. И он сухо ответил:

– Мадам, вы явно не понимаете, что происходит. Минут через восемь-десять в дверь Бемиша постучат двое инспекторов: один сопроводит его в дирекцию, а другой обыщет номер.

– Тем хуже для мистера Бемиша.

– И возможно, для вас.

– Для меня?

Княгиня вздрогнула. Возмущение? Гнев? Тревога?

Взяв себя в руки, она повторила:

– Для меня? И где же связь между этим человеком и мной? Среди моих друзей его нет.

– Тем не менее он действует в согласии с вами. Прошу вас, не отрицайте. Я знаю… знаю гораздо больше, чем вы думаете… В тот день, когда вы смирились с потерей вашей заколки и протянули мне руку дружбы, я захотел узнать, почему вы так поступили.

– Вы считаете, это потому, что я сама совершила кражу?

– Во всяком случае, те, кто совершает такого рода поступки, вызывают у вас интерес. Однажды вечером я заметил, как вы разговаривали с этим англичанином.

– И это все?

– С тех пор я успел побывать в его номере и нашел там…

– Что вы нашли?

– Одну вещь, которая указала мне на вас.

– Что же это? – встревоженно спросила она.

– Вещицу, которую вот-вот обнаружит полиция.

– Да говорите же!

– В шкафу месье Бемиша… уточним: в стопке сорочек… найдут оранжевую с зеленым косынку.

– Что? Что вы такое говорите?!

– Шелковая косынка, оранжевая с зеленым, косынка, которой задушили Элизу Масон. Я ее видел… Она по-прежнему там, в шкафу англичанина…

Сопротивление княгини Васильевой было сломлено. Едва держась на ногах и дрожа, она, запинаясь, проговорила:

– Это неправда… этого не может быть!

– Я ее видел, – неумолимо продолжал он. – Ту самую косынку, которую ищет полиция. Вы же читали газеты… Это косынка, которую Элиза Масон всегда носила на шее дома. Обнаруженная у англичанина, она, без сомнения, станет доказательством его причастности к преступлению на улице Вожирар и участию в деле Арсена Люпена. А если найдут косынку, то наверняка обнаружат и доказательства причастности к убийству его сообщницы… Той самой женщины.

– Какой женщины? – дрожа, спросила она.

– Той, которую видели на лестнице дома Элизы в час, когда было совершено преступление… Той, которая убила…

Она бросилась к Виктору и в яростном порыве, заключавшем в себе одновременно и признание, и протест, воскликнула:

– Она не убивала!.. Я утверждаю, что эта женщина не убивала… Ей отвратительно убийство! Отвратительны кровь и смерть!.. Она не убивала!..

– Тогда кто же убил?

Княгиня не ответила. Ее чувства сменялись с головокружительной скоростью. Неистовый пыл внезапно уступил место подавленности. Слабым, едва слышным голосом она прошептала:

– Все это не имеет никакого значения. Думайте обо мне, что хотите. Мне это безразлично. Все оборачивается против меня. Зачем Бемиш сохранил косынку? Была договоренность, что он непременно избавится от нее. Теперь все кончено… я пропала.

– Почему? Уезжайте. Ничто не мешает вам уехать.

– Нет, – ответила она, – у меня нет сил.

– Тогда помогите мне.

– Чем?

– Предупредите его.

– Как?

– Я беру это на себя.

– У вас ничего не выйдет.

– Выйдет.

– Вы заберете платок?

– Да.

– А что станет с Бемишем?

– Я дам ему возможность бежать.

Когда она шагнула к нему, Виктор окинул ее внимательным взглядом. Она вновь обрела бесстрашие, взор ее смягчился, а на губах заиграла улыбка, и хотя мужчина, стоявший перед ней, был уже немолод, она точно знала, что имеет над ним власть. Иначе как объяснить ту безусловную преданность, которую он выказывал ей? Почему рисковал собой ради ее спасения?

Впрочем, и она не осталась равнодушной к его спокойному взгляду и суровому облику.

Александра протянула ему руку:

– Поторопитесь, мне страшно.

– Страшно за него?

– Я не сомневаюсь в его верности. Больше мне сказать нечего.

– Он меня послушается?

– Да… он тоже боится…

– Но он относится ко мне с недоверием?

– Нет, не думаю.

– Он откроет мне дверь?

– Постучите дважды, каждый раз по три удара.

– У вас нет еще какого-нибудь условного знака?

– Нет. Условного стука достаточно.

Он сделал шаг к двери, но она остановила его:

– Что мне делать? Уезжать?

– Оставайтесь здесь. Когда тревога уляжется, а это случится примерно через час, я вернусь и мы поговорим.

– А если вы не сможете вернуться?

– Тогда увидимся в пятницу, в три часа дня, в сквере возле башни Сен-Жак. – И, поразмыслив, добавил: – Итак, вроде бы все предусмотрено. Надеюсь, я ничего не отдал на волю случая. Что ж, тогда вперед. И заклинаю: не принимайте никаких необдуманных решений.

Виктор выглянул в коридор. Обычно он пустовал, но теперь по нему в разные стороны сновали постояльцы, а это свидетельствовало о том, что в отеле что-то происходит.

Немного подождав, он выскочил наружу и поспешил к номеру триста тридцать семь; оказавшись у нужной двери, он постучал условным стуком.

За дверью послышались шаги. Щелкнул замок.

Виктор толкнул дверь, увидел Бемиша и сказал ему то же, что недавно говорил княгине:

– Отель окружен полицией. Начинается обыск…

Однако англичанин отреагировал совершенно не так, как Александра. Никакого сопротивления, никакого желания навязать свою волю. Между двумя мужчинами тотчас установилось взаимопонимание. Англичанин мгновенно разобрался в ситуации и испугался настолько, что даже не попытался узнать, почему, собственно, Виктор решил его предупредить. Впрочем, если он и хорошо понимал по-французски, то говорил все равно очень плохо.

– Вы должны меня слушаться. Полицейские обыскивают все номера, так как уверены, что англичанин из бара на улице Марбеф скрывается в отеле. Вас будут допрашивать одним из первых, потому что из-за вашего вывиха вы попадаете в категорию подозреваемых. Между нами говоря, предлог не слишком изобретателен. Вам следовало либо не возвращаться сюда, либо не запираться у себя в номере. У вас есть компрометирующие бумаги или письма?

– Нет.

– Ничего, что могло бы поставить под угрозу княгиню?

– Ничего.

– Шутник! Дай-ка мне ключ от этого шкафа.

Англичанин подчинился. Виктор раскидал стопку сорочек, схватил шелковую косынку и сунул ее в карман.

– Это все?

– Да.

– Время еще есть. Это точно все?

– Да.

– Предупреждаю: если ты посмеешь предать княгиню Васильеву, я набью тебе морду. Приготовь ботинки, шляпу, пальто. Тебе предстоит переезд.

– Но… как же полиция? – воскликнул Бемиш.

– Тихо! Знаешь выход, что выводит на улицу Понтье?

– Да.

– Там дежурит всего один полицейский.

Англичанин знаками показал, что он, применив к полицейскому боксерские приемы, прорвется силой.

– Нет, давай без глупостей, – сказал Виктор. – Иначе тебя схватят.

Он взял со стола карточку отеля, написал на ней: «Пропустить», поставил дату и расписался: «Комиссар Молеон».

– Покажи эту карточку дежурному. Подпись точная, я отвечаю. Так что сваливай отсюда поскорее и не оглядывайся. Дойдешь спокойно до угла, а когда свернешь за него, дуй во все лопатки.

Англичанин указал на шкаф, полный одежды и туалетных принадлежностей, и скорбно развел руками.

– Ну и что? – усмехнулся Виктор. – Зачем тебе это барахло? Давай-ка пошевеливайся…

Бемиш взял было свои ботинки, но в эту минуту в номер постучали. Виктор забеспокоился:

– Черт побери!.. Неужели они? Что ж, придется разбираться.

Стук повторился.

– Войдите! – крикнул он.

Англичанин отшвырнул ботинки в другой конец комнаты и растянулся на канапе. Виктор пошел открывать, однако его опередили: раздался звук поворачиваемого ключа. Это оказался дежурный лакей, воспользовавшийся универсальным ключом. Его сопровождали два инспектора, коллеги Виктора.

– До свидания, месье, – усиливая свой латиноамериканский акцент, обратился Виктор к англичанину, – рад, что вашей ноге уже лучше.

И тут же столкнулся с полицейскими. Один из них очень вежливо произнес:

– Инспектор Рубо, из уголовной полиции. Мы проводим обыски в отеле. Могу я вас спросить, как давно вы знаете этого господина?

– Мистера Бениша? О, не слишком давно… В холле он угостил меня сигарой… С тех пор как он подвернул ногу, я захожу навещать его. – Затем он назвался: – Маркос Ависто.

– Перуанец, не так ли? Вы в списке гостей, с которыми комиссар хотел бы побеседовать лично. Будьте любезны спуститься с нами в дирекцию. Документы у вас с собой?

– Нет, они у меня в номере, на этом этаже.

– Мой коллега сопроводит вас.

Инспектор Рубо бросил взгляд на канапе, где с перевязанной лодыжкой лежал англичанин; рядом на столике виднелись приготовленные компрессы.

– Вы можете ходить? – довольно сухо спросил Рубо.

– Нет.

– Значит, комиссар придет сюда сам. Предупреди его, – бросил он своему коллеге. – А я пока гляну в документы англичанина.

Усмехаясь про себя, Виктор последовал за коллегой. Инспектору Рубо, намеревавшемуся проверить Бемиша, ни разу не пришло в голову внимательно присмотреться к нему, Виктору. И уж тем более он не подумал о том, что остается один на один с весьма подозрительным субъектом, который может быть вооружен.

Сам-то Виктор об этом подумал. И, доставая в своем номере из шкафа документы на имя Маркоса Ависто, бросал время от времени взгляды на своего сторожа, прикидывая: «Что мне делать? Может, сбить его с ног и запереть в комнате… а самому ускользнуть через выход на улицу Понтье?»

Но какой в этом смысл? Если Бемиш таким же образом избавится от Рубо и сбежит благодаря фальшивой карточке с подделанной подписью Молеона, тогда чего бояться ему, Виктору?

И он послушно позволил проводить себя вниз.

В отеле царила суматоха. Внизу, в холле и просторном вестибюле, толпились постояльцы, все шумели и возмущались, особенно слыша просьбы не покидать отель. Сидевший в дирекции комиссар Молеон, у которого голова уже шла кругом, пребывал в отвратительном настроении. Едва взглянув на Виктора, он мгновенно перепоручил его своему помощнику. Совершенно очевидно, что его интересовал только мистер Бемиш, против которого у него имелись серьезные подозрения.

– Ну и где англичанин? – спросил он агента, сопровождавшего Виктора. – Почему ты его не привел?

– Он не может идти… у него вывих…

– Ерунда! Он просто хитрит. Это же тот краснолицый толстяк?

– Да. И короткие усы щеточкой.

– Усы, говоришь? Точно он… Рубо остался с ним?

– Да.

– Я иду туда. Ты со мной.

Вторжение разъяренного постояльца из списка Молеона, который опаздывал на поезд, задержало комиссара. Он потерял две драгоценные минуты, а потом и еще две, отдавая распоряжения. Наконец он встал.

Документы Виктора проверили, а так как он не просил никаких пропусков, то его просто отпустили и он успел вскочить в лифт вместе с Молеоном, инспектором и еще одним полицейским. Эта троица была настолько поглощена предстоящим арестом англичанина, что даже не заметила Виктора. На третьем этаже все вышли, и полицейские поспешили к двери номера триста тридцать семь.

– Открой мне, Рубо, – громко потребовал Молеон, стуча в дверь.

Однако ответа не последовало.

– Открывай, сукин ты сын! Рубо! Рубо! – разъярился комиссар.

Пришлось вызывать коридорного. Тот прибежал со связкой ключей в руках, и Молеон в нетерпении подтолкнул его к двери. Номер открыли.

– Вот дьявольщина! – воскликнул комиссар. – Этого мне только не хватало!

В комнате лежал на полу инспектор Рубо, связанный по рукам и ногам разорванными на полосы простынями; вместо кляпа в рот ему засунули полу купального халата.

– Ты не ранен, Рубо? Ах, чертов бандит! Но как ему удалось тебя связать? Ты же крепкий парень!

Инспектора развязали. От ярости Рубо скрипел зубами.

– Их было двое! – отплевываясь, говорил он. – Да, двое. Откуда взялся второй?! Наверное, прятался где-нибудь. Он напал на меня сзади и ударил по затылку.

Молеон схватил телефонную трубку и приказал:

– Из отеля никого не выпускать! И никаких исключений! Вы поняли? Любого, кто попытается бежать, арестовать. Любого! – И он окинул взглядом комнату. – Итак, здесь их было двое! Но откуда же взялся второй? Ты ничего не заподозрил? – обратился он к коллеге Рубо. – Давай-ка шевели мозгами… Вы осмотрели ванную комнату? Уверен, он прятался именно там.

– Скорее всего, – согласился Рубо. – Мне тоже так показалось… Я как раз повернулся к ванной спиной…

Они осмотрели ванную. Никаких следов. Задвижка на двери, через которую, в случае необходимости, можно было попасть в соседний номер, осталась нетронутой.

– Обшарьте тут все! – приказал комиссар. – Рубо, ты со мной? Теперь нам надо спуститься.

И он, отстранив столпившихся в коридоре людей, зашагал к лифту; но тут справа раздались шум и крики. Коридор соединял все четыре фасада отеля.

– Может быть, – предположил Рубо, – Бемиш направился вправо, чтобы спуститься к запасному выходу на улицу Понтье?

– Да, но там караулит Лармон, – ответил Молеон, – и у него есть строгий приказ.

Между тем шум усиливался. Полицейские пошли в ту сторону и за первым же поворотом увидели в конце коридора гомонящих людей. Заметив стражей порядка, они призывно замахали руками. В нише, обустроенной как зимний сад – иначе говоря, уставленной креслами и кадками с пальмами, – несколько человек склонились над распростертым на полу телом, обнаруженным кем-то из постояльцев.

– Англичанин! – воскликнул Рубо. – Я узнаю его… Да он весь в крови!

– Бемиш? Надеюсь, он жив?

– Жив, – ответил какой-то человек, стоявший на коленях перед телом и внимательно его осматривавший, – однако серьезно ранен… ножом в плечо.

– Ну что скажешь, Рубо? – воскликнул Молеон. – Это работа того, второго? Того, кто прятался в номере и ударил тебя по затылку?

– Черт возьми, значит, он захотел избавиться от своего сообщника. К счастью, все выходы заблокированы и мы возьмем его.

Виктор, не упускавший полицейских из виду, не стал мешкать и, воспользовавшись сумятицей, сбежал вниз по второй лестнице.

Выход на улицу Понтье был от нее совсем близко. Подступы к двери преграждала толпа служащих отеля, а сам выход караулили два инспектора и Лармон. Виктор сделал ему знак, и тот исхитрился незаметно встать поближе к нему, чтобы поговорить.

– Выйти невозможно, Виктор… Строгий приказ…

– Не беспокойся. Я с этим разберусь… Тебе предъявили карточку с подписью?

– Да.

– Скорее всего, фальшивую.

– Вот черт!

– Этот тип сбежал?

– Ну да!

– Как он выглядел?

– Не обратил внимания…

– Так ты не знаешь, кто это был?

– Нет.

– Арсен Люпен.

Уверенность Виктора тотчас стихийно передалась всем, кто переживал минуты всеобщего возбуждения. Молеон, совершенно сбитый с толку, однако изображавший полнейшее спокойствие (хотя бледность и выдавала его растерянность), неотлучно сидел в дирекции, словно полководец у себя в штабе. Он звонил в префектуру, требовал подкрепления, посылал курьеров из конца в конец отеля и отдавал противоречивые приказы, от которых у всех голова шла кругом. Отовсюду неслись возгласы:

– Люпен!.. Это Люпен! Его видели! Ему не уйти!..

На носилках пронесли англичанина Бемиша. Его отправляли в больницу Божон; тамошний дежурный врач вскоре сообщил:

– Рана не смертельная… Уже завтра его можно будет допрашивать…

Затем появился возбужденный Рубо, отправленный проверить выход на улицу Понтье.

– Он сбежал через черный ход. Предъявил Лармону карточку, подписанную вами, шеф!

Молеон взорвался:

– Это фальшивка! Я не подписал ни одного пропуска! Приведи сюда Лармона! Мою подпись нельзя подделать! Только Люпен способен на такую хитрость! Поднимись в комнату англичанина… проверь чернильницу, перо и наличие карточек отеля.

Рубо стремительно умчался. И вернулся через пять минут:

– Чернильница открыта… ручка не на своем месте. Рядом на столе лежат карточки отеля…

– Значит, фальшивку изготовили в номере, пока ты лежал связанный.

– Нет. Я не упускал англичанина из виду. Он только надел ботинки. А потом они сбежали.

– Но ведь ни тот ни другой не знали, что в отеле идут обыски!

– Возможно, узнали.

– Откуда?

– Когда я вошел в комнату, у англичанина находился посетитель… какой-то тип из Перу…

– Маркос Ависто… Ну и где он сейчас?

Рубо снова убежал.

– Никого, – доложил он, вернувшись. – Комната пуста… три сорочки… костюм… туалетные принадлежности… коробка с гримом, которой явно пользовались, даже крышку не закрыли. Прежде чем бежать, перуанец наверняка изменил внешность.

– Еще один сообщник, – заключил Молеон. – Значит, их было трое… Господин директор, кто проживал в номере, расположенном рядом с ванной номера Бемиша?

Посмотрели план отеля, и директор с удивлением сообщил:

– Эту комнату тоже снимал мистер Бемиш.

– Как так?

– Заселяясь, он сразу снял два номера.

Наступило изумленное молчание. Наконец Молеон подытожил:

– Итак, мы определенно можем утверждать, что все три приятеля жили на одном этаже, неподалеку друг от друга. Маркос Ависто – в номере триста сорок пять, Бемиш – в триста тридцать седьмом, а Арсен Люпен – в соседнем. Со времени побега из бара на улице Марбеф номер рядом с Бемишем служил Люпену убежищем, где он залечивал рану, а Бемиш охранял его, кормил и ухаживал за ним, проделывая все это так ловко, что никто из персонала даже не подозревал о присутствии в отеле главаря банды.

Все вышесказанное изложили господину Готье, начальнику уголовной полиции, прибывшему на место происшествия. Выслушав доклад комиссара Молеона, Готье одобрил проделанную работу, задал несколько уточняющих вопросов и заключил:

– Бемиш взят. Если карточку использовал не Люпен, значит он до сих пор в отеле. Перуанец, во всяком случае, наверняка здесь. Таким образом, поиски ограничиваются стенами отеля и некоторые запреты можно снять. У каждой двери на улицу надо поставить по инспектору, чтобы отслеживать всех, кто входит и выходит. А вы, Молеон, обойдите номера… нанесите, так сказать, визиты вежливости… никаких обысков, никаких допросов. Виктор вам поможет.

– Виктора тут нет, шеф, – ответил Молеон.

– Да нет же, он здесь.

– Виктор?

– Именно так, Виктор из специальной бригады уголовной полиции. Когда я приехал, мы с ним успели перекинуться парой слов. Он разговаривал со своими сослуживцами и с портье отеля. Позовите его, Рубо.

С обычным своим недовольным видом явился Виктор, затянутый, как всегда, в старомодную венгерку.

– Значит, вы были здесь, Виктор? – спросил Молеон.

– Да, я приехал, – ответил тот, – и теперь самое время ввести меня в курс дела. Примите мои комплименты. Арест англичанина – это серьезный козырь.

– Да, но Люпен…

– Ах, Люпен… ну, Люпен по моей части. Если бы вы не стали торопить события, я бы подал его вам на блюдечке…

– Да что вы говорите?! А его сообщник, Маркос Ависто… бразилец, кажется?

– И его бы подал. Милейший парень этот Маркос и к тому же мой добрый знакомец! А уж как ловок! Прошмыгнул мимо вас – и был таков.

– Если это все, что вы хотели сказать, то… – пожал плечами Молеон.

– Да в сущности – все. Если не считать сделанного мною небольшого открытия… о, совершенно незначительного… которое, возможно, даже не имеет отношения к нашему делу.

– О чем это вы толкуете?

– Разве в вашем списке не значится еще один англичанин? По фамилии Мардинг?

– Да, Генри Мардинг. Но он уехал.

– Я видел, как он вернулся, и расспросил о нем портье. Он живет в отеле уже месяц, однако ночует здесь очень редко, да и объявляется не чаще раза или двух в неделю, всегда во второй половине дня. К нему приходит некая дама, очень элегантная, скрывающая лицо под густой вуалью, и они вместе пьют чай. Дама, которая иногда вынуждена ожидать Мардинга в холле, сегодня появилась до его возвращения и ушла, когда началась суматоха. Возможно, этого англичанина тоже следовало бы допросить.

– Рубо, вперед. Пригласи к нам англичанина Мардинга.

Рубо стремительно вылетел в коридор и вскоре привел господина, который явно не носил имя Генри Мардинг и уж точно не был англичанином.

Молеон, немедленно его узнавший, вскрикнул от удивления:

– Как! Это вы, Феликс Деваль, друг Гюстава Жерома! Торговец недвижимостью в Сен-Клу! Зачем вы выдаете себя за англичанина?

Феликс Деваль, друг Гюстава Жерома, торговец недвижимостью в Сен-Клу, вид имел весьма сконфуженный. Он попытался пошутить, но смех его прозвучал неестественно.

– Все верно. Но почему бы и нет? Удобно, знаете ли, иметь пристанище в Париже, когда часто бываешь в здешних театрах.

– Но почему под чужим именем?

– Просто фантазия… Впрочем, это никого не касается.

– А дама, которую вы принимаете?..

– Моя приятельница.

– Приятельница, скрывающая лицо под вуалью?.. Она, видимо, замужем?

– Нет-нет… но у нее есть на то свои причины…

Недоразумение нелепое, даже комичное. Однако почему Деваль так смущен? Откуда эта неуверенность?

Бросив взгляд на план, Молеон после недолгой паузы произнес:

– Комната Феликса Деваля тоже находится на третьем этаже, рядом с зимним садом, где ударили ножом англичанина Бемиша.

Готье посмотрел на Молеона: столь странное совпадение нельзя было не заметить. Неужели Феликс Деваль является четвертым сообщником? А посещавшая его женщина под вуалью – не та ли самая дама из кинотеатра «Сине-Бальтазар», которая убила Элизу Масон?

Полицейские повернулись к Виктору. Пожав плечами, тот усмехнулся:

– Вы слишком далеко заходите. Я же вам сказал, что мое открытие имеет второстепенное значение. Нечто вроде легкой закуски. Однако разобраться все же стоит.

Господин Готье попросил Феликса Деваля никуда не уезжать: он еще может понадобиться полиции.

– Отлично, – заключил Виктор. – И, шеф, я хотел бы, чтобы в один из ближайших дней вы меня приняли.

– Есть что-то новенькое?

– Мне надо вам кое-что объяснить.

Виктор уклонился от чести сопровождать комиссара Молеона, отправлявшегося обходить отель, но счел благоразумным предупредить княгиню Васильеву.

Арест англичанина Бемиша сулил ей крупные неприятности.

Виктор проскользнул в комнату с телефонной кабиной, которая не прослушивалась, и попросил барышню соединить его с номером триста сорок пять.

Номер триста сорок пять не отвечал.

– Попробуйте еще раз, мадемуазель.

И снова нет ответа.

Виктор отправился к портье.

– Дама из номера триста сорок пять ушла?

– Княгиня Васильева? Она уехала… примерно час назад.

Для Виктора это был удар, причем крайне неприятный.

– Уехала?.. Вот так, внезапно?

– О нет! Весь багаж отправили еще вчера, а счет оплачен сегодня утром. При ней оставался один только чемодан.

Дальше расспрашивать Виктор не стал. В конце концов, нет ничего удивительного в том, что Александра Васильева уехала и никто не препятствовал ее отъезду. Да и кто сказал, что она обязана ждать его разрешения?

И все же он разозлился. Люпен словно растворился в воздухе… Александра исчезла… Где и как их теперь искать?

«За одну ночь я обязан все исправить», – решил Виктор.

Когда на следующий вечер к нему пришел Лармон, лицо Виктора выражало неудовольствие, а на губах играла презрительная усмешка. Однако он был спокоен и уверен в себе.

– Продолжаем игру, – твердо произнес он. – Мое сооружение по-прежнему прочно, пострадал только фасад.

– Хочешь, я скажу тебе, что думаю об этом деле?

– А я и так знаю… Оно тебе уже обрыдло.

– Да, ты прав! Слишком много сложностей… и уловок, которые не пристали честным полицейским… Иногда даже кажется, будто находишься по другую сторону баррикад.

– Когда идешь к цели, дороги не выбираешь.

– Может, ты и прав, но я…

– Экий же ты чистоплюй. Что ж, тогда давай расстанемся…

– Согласен, старина! – воскликнул Лармон решительным тоном. – Раз ты мне сам предлагаешь, я согласен. Но так как я тебе весьма и весьма признателен, то рвать с тобой окончательно я все же не стану…

– Шутить изволишь? – усмехнулся Виктор. – Впрочем, я не могу сердиться на тебя за твою щепетильность. Итак, я свободен и могу выбрать себе среди сотрудников уголовной полиции другого помощника…

– Кого же?

– Не знаю… Быть может, начальника…

– Неужто самого Готье?

– Возможно… Кто знает? А кстати, что говорят в полиции?

– Лишь то, что ты прочел в газетах. Да, Молеон не схватил Люпена, но в его руках англичанин. Прибавь к нему троих русских – и картина получится вполне внушительная.

– Англичанин заговорил?

– Не больше, чем русские. Кажется, все эти люди надеются, что Люпен их спасет.

– А что Феликс Деваль, приятель Гюстава Жерома?

– Молеон никак с ним не определится и сегодня поехал в Сен-Клу и в Гарш. Искать улики. След представляется заслуживающим внимания. Причастность Феликса Деваля многое бы объяснила. В общем, Молеон, что называется, закусил удила.

– Одна просьба напоследок, старина. Позвони мне, когда будут новости о Девале, особенно о том, чем он зарабатывает себе на жизнь и в каком состоянии у него дела. Что ж, вот, пожалуй, и все.

Виктор не выходил из дома. Ему нравились периоды спокойствия, паузы посреди лихорадочной деятельности, когда можно осмыслить все случившееся, проанализировать каждый эпизод в отдельности и сопоставить факты с постепенно формирующейся гипотезой.

В четверг вечером пришло сообщение от Лармона. Финансовое положение Феликса Деваля отвратительное. Долги, пыль в глаза… Он держится только биржевыми спекуляциями. Его кредиторы говорят, что он на последнем издыхании.

– Его уже допросили?

– Следователь назначил допрос на завтра, на одиннадцать утра.

– Еще кого-нибудь вызвали?

– Да, баронессу д’Отрей и мадам Жером. Хотят кое-что прояснить. Начальник и Молеон тоже будут присутствовать.

– Как и я.

– Как и ты?!

– Да. Предупреди господина Готье.

На следующее утро Виктор для начала зашел в «Кембридж» и попросил проводить его в комнату, которую занимал Феликс Деваль; теперь она была на замке. Затем он отправился в префектуру, где его уже ждал господин Готье. И они вместе с комиссаром Молеоном направились к следователю.

Однако когда все уже было готово к допросу, Виктор начал изображать скуку, демонстративно зевать и вообще повел себя столь неподобающе, что Готье, хорошо его знавший, нетерпеливо спросил:

– Что это с вами, Виктор? Если вам есть что сказать – говорите.

– Да, мне есть что сказать, – своим привычным ворчливым тоном отозвался тот. – Но сперва я хотел бы дождаться мадам д’Отрей и Гюстава Жерома.

Все посмотрели на него с удивлением. Его знали как человека своеобразного, но при этом серьезного, не терпящего впустую тратить время – как свое, так и чужое. Он бы не стал настаивать на своем присутствии без веской причины.

Сначала появилась баронесса, облаченная в траур. Потом, спустя несколько минут, привели Гюстава Жерома – как всегда, веселого и широко улыбающегося.

Молеон не скрывал своего неодобрения.

– Ладно, Виктор, действуйте, – пророкотал он. – У вас, конечно же, готовы новые разоблачения?

– Никаких разоблачений, – ничуть не смутившись, ответил Виктор. – Я просто хотел бы устранить кое-какие препятствия, что нам мешают, исправить ошибки и избавиться от ложных гипотез, загромождающих путь к истине. В этом деле есть момент, где следовало бы поставить точку, чтобы затем двинуться дальше. И я уже это сделал, я избавил нас от всего, что относилось к первой фазе дела, связанной исключительно с облигациями Министерства обороны. Теперь же пора начинать атаку против Люпена, а для этого следует избавиться от всего, что связано с преступлением в доме Леско. На сцене остаются мадам д’Отрей, месье и мадам Гюстав Жером и месье Феликс Деваль… Нам надо побыстрее разобраться с этими персонажами. Поэтому позвольте мне задать несколько вопросов… – И он повернулся к Габриэль д’Отрей. – Мадам, я прошу оказать мне любезность и отвечать совершенно искренне. Считаете ли вы, что самоубийство вашего мужа можно расценивать как признание вины?

Она откинула черную вуаль, и все увидели ее бледные щеки и покрасневшие от слез глаза. Но голос ее звучал уверенно:

– В ночь, когда было совершено преступление, мой муж был со мной.

– Но это ваше утверждение, безусловно заслуживающее доверия, препятствует установлению столь необходимой истины! – заявил Виктор.

– Нет иной истины, кроме той, о которой я говорю. И быть не может.

– И все же она есть, – возразил Виктор. И повернулся к Гюставу Жерому. – Да, она есть, и вы, Гюстав Жером, об этом знаете. Своим заявлением вы можете рассеять мрак. Хотите рассказать нам все без утайки?

– Я бы рассказал, но я ничего не знаю.

– Нет, знаете.

– Клянусь вам, мне ничего не известно!

– Так вы отказываетесь отвечать?

– Я не отказываюсь, я не знаю, что говорить.

– Что ж, – сказал Виктор, – тогда придется говорить мне. Я начинаю свою речь с большим сожалением, ибо мне придется причинить мадам д’Отрей боль… жестокую боль. Но рано или поздно она все равно это узнает. Так что придется резать по живому.

Гюстав Жером тут же запротестовал, что для человека, уходящего от прямого ответа, было, по меньшей мере, странно:

– Господин инспектор, то, что вы собираетесь сделать, совершенно бесчеловечно.

– Чтобы утверждать такое, надо заранее знать, о чем я стану говорить. Что ж, в таком случае говорите сами…

Виктор подождал. Но так как Жером молчал, он решительно начал:

– В тот вечер, когда совершилось преступление, Гюстав Жером обедал в Париже вместе со своим другом Феликсом Девалем. Такое развлечение друзья позволяли себе довольно часто, ибо оба любят хорошую кухню и доброе вино. Но во время того обеда возлияния оказались столь обильны, что когда примерно в половине одиннадцатого Гюстав Жером решил возвращаться домой, он соображал с большим трудом. В забегаловке на перекрестке он опрокидывает последнюю рюмку тминной водки, которая доводит его опьянение до крайности, а затем с горем пополам садится в свой автомобиль и едет по дороге в Гарш. Но куда он в результате приезжает? К себе домой? Да, он в этом убежден. Но на самом деле он остановился не перед своим нынешним жилищем, а перед домом, который ему принадлежит, домом, где он обитал целых десять лет, а теперь сдает его жильцам и куда он сотни раз возвращался вечером после отличного обеда в Париже. Вот и сейчас он тоже приехал домой после отличного обеда. Может, у него еще и ключ в кармане есть? Тот самый ключ, который требовал у него д’Отрей и из-за которого они оба предстали перед мировым судьей. Из упрямства Жером продолжает прятать этот ключ в кармане, надеясь, что там никто его не найдет. И разве не естественно, что он решает им воспользоваться? Он звонит. Консьержка открывает. Проходя мимо, он неразборчиво бормочет свое имя. Поднимается. Достает ключ и входит. Входит к себе домой. Да-да, домой! Он пьян, голова у него раскалывается, и ему кажется, что он узнает свою квартиру, свою прихожую.

При этих словах бледная как сама смерть Габриэль д’Отрей встала. Она попыталась что-то сказать, но не смогла. А Виктор неспешно продолжал, отчетливо произнося каждую фразу:

– Разве мог он не узнать дверь своей спальни? Вот же она! А вот и ручка, ее надо только повернуть. В комнате темно. Та, кого он считает своей женой, уже засыпает. Она с трудом приоткрывает глаза, что-то тихо произносит… Она тоже поддается иллюзии… и ничто не может ее разрушить…

Виктор умолк. Мадам д’Отрей поражена ужасом. Неумолимая логика событий, изложенных Виктором, порождает в ней бурю мыслей и чувств. Вспоминая массу подробностей той ночи, она понимает, какое роковое объяснение они имеют, со страхом взглядывает на Гюстава Жерома и, всплеснув руками, падает на колени перед креслом, пряча лицо…

Вся эта сцена происходит в полнейшей тишине. Никаких возражений против неожиданного открытия, сделанного Виктором, не последовало. Баронесса лишь снова накинула на лицо черную вуаль. Гюстав Жером, явно смущенный, криво улыбался. Виктор обратился к нему:

– Я ведь ни в чем не ошибся? Так все и было?

Жером медлил, не зная, что для него лучше: признаться или же упорно продолжать играть роль галантного кавалера, предпочитающего сесть в тюрьму, но не скомпрометировать даму. В конце концов он проговорил:

– Да… все верно… я был пьян… не отдавал себе отчета… только в шесть часов, проснувшись, я понял… Надеюсь, мадам д’Отрей простит меня…

Больше сказать ему ничего не удалось, потому что в комнате воцарилось безудержное веселье. Приглушенный смех перерос в истерический хохот, охвативший всех – от Валиду и Готье до секретаря и самого Молеона. Даже Гюстав Жером, поначалу неуверенно улыбавшийся, внезапно осознал все сумасбродство своего поступка и принялся беззвучно хохотать над приключением, сохранившим ему хорошее настроение даже в тюрьме.

Наконец, обращаясь к черной коленопреклоненной фигуре, он с глубоким сожалением произнес:

– Вы должны меня простить… Это не моя вина… а всего лишь стечение обстоятельств. Поверьте, я старался делать все, чтобы никто ничего не узнал…

Баронесса встала.

– Еще раз прошу меня извинить, мадам, – обратился к ней Виктор, – но открыть истину было важно не только для правосудия, но и для вас… Да-да, для вас. Когда-нибудь вы еще поблагодарите меня за это… уверяю вас…

Не говоря ни слова, раздавленная стыдом, баронесса вышла из комнаты…

Гюстава Жерома увели…

Виктор, по-прежнему храня серьезный вид, вздохнул, но все же не удержался от того, чтобы произнести с легкой усмешкой:

– Бедная женщина! Ее рассказ о возвращении мужа в тот вечер как раз и вывел меня на правильный путь. Она сохранила о нем самые приятные воспоминания… «Я заснула в его объятиях», – говорила она таким тоном, словно это происходило крайне редко. Но ведь в тот же вечер д’Отрей сказал мне, что никогда не питал к жене особой любви. Разительное противоречие, не правда ли? И, заметив его, я тут же вспомнил историю с ключом, вызвавшую конфликт между д’Отреями и Жеромами. Две мысли встретились, и этого оказалось достаточно, чтобы в конце тоннеля вспыхнул свет: Жером, домовладелец, когда-то сам проживавший в этой квартире, имел от нее ключ. И события сразу выстроились в том порядке, в каком я их вам изложил.

– Таким образом, преступление… – начал Валиду.

– Преступление совершил д’Отрей, он один.

– Но как же дама из кинотеатра? Та, которую встретили на лестнице в доме, где жила Элиза Масон?

– Она знала Элизу Масон. Элиза сообщила ей, что барон д’Отрей охотится за облигациями Министерства обороны и напал на след. Рассказала, что эти облигации находятся в доме папаши Леско и что барон непременно попытается их заполучить. И тогда эта дама тоже отправилась туда.

– Чтобы их украсть?

– Нет. По моим сведениям, она не воровка, а весьма эмоциональная особа, жаждущая острых ощущений. Она поехала в дом Леско из любопытства, просто понаблюдать, но оказалась на месте как раз в момент совершения преступления, так что ей ничего не оставалось, кроме как побежать к своему автомобилю, сесть за руль и уехать.

– К Люпену?

– Нет. Если бы после провала в Страсбурге Люпен продолжил заниматься поиском облигаций, все прошло бы как нельзя лучше. Но теперь этого авантюриста интересовало только дело о десяти миллионах, так что его любовница действовала на свой страх и риск. Д’Отрей, который, скорее всего, даже не видел ее, тоже бежал и, не смея ночью вернуться к себе, до рассвета бродил по окрестностям, а ранним утром заявился к Элизе Масон. Немного позже я нанес свой первый визит баронессе, и ошибка, жертвой которой она стала, побудила ее пылко защищать мужа, убеждая меня, что тот всю ночь провел с ней.

– Но ведь д’Отрей не знал об этой ошибке…

– Совершенно верно. Но ближе к вечеру он узнал, что, вопреки ожиданиям, жена яростно его защищала.

– Но как он узнал?

– А вот как. Мою беседу с баронессой подслушала, притаившись за дверью, служанка Анна. По дороге на рынок добрую старушку подкараулил какой-то журналист, и она ему все рассказала. Журналист написал статью, которую опубликовали в каком-то малоизвестном «Вечернем листке». Но в четыре часа д’Отрей, купив этот «Листок» возле Северного вокзала, с изумлением прочитал, что жена обеспечила его надежным алиби. Он отказался от мысли о бегстве, спрятал добычу и принялся отбиваться от следователей. Вот только…

– Что – только?..

– Когда ему стало известно, почему у него вдруг появилось алиби, то есть когда он выяснил причины, по которым жена убеждена в его невиновности, он, ни слова не говоря, поколотил ее. – Виктор сделал паузу и продолжил: – Теперь мы знаем, что фальшивое алиби барона д’Отрея работает в пользу Гюстава Жерома. Когда же мы выясним, каким образом Жером стал участником преступления, при котором не присутствовал, дело дома папаши Леско будет закрыто. И я надеюсь, выясним мы это прямо сейчас.

– Прямо сейчас?

– Да. Нам все расскажет его жена – Анриетта Жером.

– Мы ее приглашали… – кивнул Валиду.

– Господин следователь, будьте добры, позовите сюда еще и Феликса Деваля.

Мадам Жером выглядела очень утомленной. Следователь попросил ее сесть. Она усталым голосом поблагодарила его.

Виктор подошел к ней, нагнулся и будто бы поднял что-то с пола. В руках у него очутилась маленькая, цвета меди шпилька для волос, которую он принялся внимательно рассматривать. Машинально протянув руку, Анриетта взяла у него шпильку и воткнула себе в прическу.

– Это ваша шпилька, мадам?

– Да.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Но, видите ли, я нашел ее не здесь, а среди других шпилек и заколок, оставленных в маленькой хрустальной чаше в номере Феликса Деваля в отеле «Кембридж», где вы с ним встречались. Вы – любовница Феликса Деваля.

Виктор прибег к своему излюбленному методу, а именно – к неожиданной атаке с применением таких средств, от которых нет защиты.

Молодая женщина буквально задохнулась от ярости. Но стоило ей слегка опомниться и попытаться оказать сопротивление, как инспектор нанес второй удар, окончательно ее сломивший.

– Не отрицайте, мадам, у меня не менее двух десятков подобных доказательств, – уверенно произнес Виктор, у которого на самом деле не было больше ни единой улики.

Обезоруженная, растерявшаяся, она взглянула на Феликса Деваля. Тот, весь бледный, безмолвствовал. Столь яростный натиск обескуражил и его.

– Во всей этой истории нашлось место и случайности, и логике. И если Феликс Деваль и мадам Жером избрали местом свиданий отель «Кембридж», где устроил свою штаб-квартиру Арсен Люпен, то это чистая случайность. Простое совпадение…

Феликс Деваль, сделав протестующий жест, шагнул вперед:

– Я не позволю, господин инспектор, обвинять уважаемую мной женщину…

– Довольно, шутки в сторону, – прервал его Виктор. – Я всего лишь перечисляю факты, которые легко проверить и которые вы вряд ли сможете оспорить. Если, например, господин следователь будет убежден, что вы являетесь любовником мадам Жером, то он может задаться вопросом: не захотели ли вы воспользоваться событиями и навести подозрения на мужа вашей любовницы? Не поспособствовали ли вы его аресту? Он спросит себя, не вы ли позвонили комиссару Молеону и посоветовали ему обыскать секретер Гюстава Жерома? Не вы ли убедили вашу любовницу вынуть две пули из револьвера? Не по вашей ли рекомендации ваш друг Жером нанял садовника Альфреда и не вы ли заплатили этому садовнику за ложные показания против его хозяина? А так оно и было, я-то точно знаю.

– Да вы с ума сошли! – покраснев от гнева, воскликнул Феликс Деваль. – Что могло подтолкнуть меня к подобным действиям?

– Вы разорены, месье. Ваша любовница богата. Развод со скомпрометированным мужем совершится без труда. Я не утверждаю, что ваш план бы непременно удался, но зато могу утверждать, что вы очертя голову бросились в авантюру и, чувствуя себя на краю пропасти, поставили на карту буквально все. А что касается доказательств… – Виктор повернулся к Валиду. – Господин следственный судья, в обязанности уголовной полиции входит в том числе и сбор правдивой информации. Вы легко найдете нужные доказательства, и я уверен, что они подтвердят мои выводы о виновности д’Отрея, невиновности Гюстава Жерома и попытке Феликса Деваля ввести следствие в заблуждение. Больше мне пока нечего сказать. Об убийстве Элизы Масон мы поговорим позднее.

Он умолк. Его речь явно произвела впечатление на присутствующих. Феликс Деваль смотрел вызывающе. Молеон с сомнением покачивал головой. Валиду и Готье молчали, сраженные аргументами, полностью отвечавшими фактам.

Виктор достал пачку «капрала», протянул ее следователю и Готье, и те рассеянно взяли по сигарете; Виктор щелкнул зажигалкой и, когда оба закурили, вышел в коридор. За ним следом выскочил Готье и, нагнав, пожал ему руку:

– Вы были великолепны, Виктор.

– Я сделал бы гораздо больше, если бы этот проклятый Молеон не сорвал мои планы.

– Каким образом?

– Черт побери! Да заявившись в отель «Кембридж» в тот самый момент, когда я уже почти настиг всю банду!

– Так вы тоже были в отеле?

– Мало того, шеф, я находился в одной комнате с преступником.

– С англичанином Бемишем?

– Господи, конечно!

– Но там был только перуанец Маркос Ависто.

– Перуанец – это я.

– Что вы такое говорите?

– Чистую правду, шеф.

– Но это невозможно!

– Возможно, шеф. Маркос Ависто и Виктор – две стороны одной медали. – И, пожав руку месье Готье, Виктор стал прощаться: – До скорого, шеф. Через пять-шесть дней я исправлю глупость Молеона и Люпен окажется в ловушке. Но до тех пор никому ни слова. Иначе все рухнет.

– И все же иногда вы допускаете…

– Согласен, временами я перегибаю палку, но это всегда идет вам на пользу, шеф. Предоставьте мне свободу действий.

Виктор позавтракал в таверне. Он пребывал в отличном настроении, ибо избавился от всех размышлений и нерешенных задач, имеющих отношение к делу об убийстве в доме Леско. Избавился от четы д’Отрей, четы Жером и Феликса Деваля, предоставив полиции заниматься этими людьми. Точно так же он прежде передал ей Одиграна, машинистку Эрнестину и мадам Шассен. Короче говоря, теперь инспектор чувствовал себя легко и свободно. Наконец-то он может полностью отдаться решению собственной задачи! Довольно уловок, хитрых маневров и посторонних лиц! Никаких Молеонов! Никаких Лармонов! Никаких начальников, от которых ты зависишь! Люпен и Александра, Александра и Люпен – только они имеют значение.

Сделав несколько покупок, он снова стал перуанцем Маркосом Ависто и без пяти три вошел в скверик возле башни Сен-Жак.

После облавы в «Кембридже» Виктор ни на минуту не сомневался: княгиня Васильева непременно придет на свидание, назначенное ей в последнюю минуту на тот случай, если им больше не удастся встретиться в отеле. Он не допускал, что после того, как в самых что ни на есть исключительных обстоятельствах он блестяще сыграл свою роль, после их стычки и общей опасности она решит больше никогда не встречаться с ним. Он появился перед ней в нужный день и оставил впечатление о себе как о человеке прямом, энергичном, полезном и преданном, так что ее непременно потянет к нему.

Он ждал.

В песочнице играли дети. Почтенные матроны вязали или дремали в тени деревьев и башни Сен-Жак. Сидевший на скамье господин внимательно читал газету.

Прошло десять минут… пятнадцать… двадцать.

В половине четвертого Виктор забеспокоился. Неужели она и в самом деле не придет? Неужели решит порвать связавшую их нить? А может, она покинула Париж, покинула Францию? В таком случае как же ее найти, как добраться до Люпена?

Но вскоре выражение легкого беспокойства исчезло с его лица, сменившись довольной улыбкой, и, чтобы скрыть ее, ему даже пришлось отвернуться. Он заметил, что господин, якобы углубившийся в чтение, исподтишка наблюдает за ним…

Подождав еще минут пять, он встал и медленно направился к выходу.

Чья-то рука легла ему на плечо. Человек с газетой, весьма любезный, догнал его:

– Господин Маркос Ависто, я не ошибся?

– Он самый… А вы, полагаю, Арсен Люпен?

– Да, Арсен Люпен… под именем Антуана Брессака. Позвольте мне также представиться другом княгини Васильевой.

Виктор тотчас его узнал: это был именно тот человек, которого он однажды вечером видел в отеле «Кембридж» в обществе англичанина Бемиша. С первого же мгновения в собеседнике поражал суровый, но вместе с тем открытый взгляд светло-серых глаз. Властное выражение лица искупали улыбка и явное желание нравиться. Молодцеватая походка, широкие плечи, ощущение могучей силы и спортивной гибкости, подбородок и телосложение, свидетельствовавшие о внутренней энергии. На вид лет сорок. Костюм безупречного покроя.

– Я вас заметил в «Кембридже», – произнес Виктор.

– А, – со смехом произнес Брессак, – у вас тоже имеется способность никогда не забывать лица тех, кого однажды встретили? Действительно, я несколько раз появлялся в холле, прежде чем укрыться, как раненый после сражения, во втором номере Бемиша.

– А как ваша рана?

– Почти зажила, но оказалась болезненной и очень мешала. Когда вы пришли предупредить Бемиша – за что я вам весьма признателен, – я был уже почти здоров.

– Во всяком случае, у вас хватило сил нанести могучий удар англичанину.

– Дьявольщина! Он решил не отдавать мне подписанный вами пропуск. Однако я ударил его сильнее, чем хотел.

– Он не проболтается?

– Нет, ни за что! Он очень рассчитывает на меня в будущем.

Они вышли на улицу Риволи, где был припаркован автомобиль Брессака.

– Довольно слов, – внезапно произнес тот. – Мы договорились?

– О чем?

– О том, что интересно нам обоим, – весело сказал Брессак.

– Договорились. Ваш адрес?

– После «Кембриджа» я еще нигде не остановился.

– А сегодня?

– Увидите. Мы как раз туда и направимся. Захватите вещи, и я предложу вам свое гостеприимство.

– Значит, все так срочно?

– Да. Большое дело запущено на полную катушку. На кону десять миллионов.

– Княгиня?

– Она вас ждет.

Они сели в машину.

В отеле «Кембридж» Виктор взял свой багаж, давно собранный, ибо он предвидел подобный ход событий.

Выехав из города, они прибыли в парижский пригород Нейи. В конце улицы дю Руль, на углу, между двором и садом, стоял небольшой трехэтажный дом.

– Скромное временное пристанище, – пояснил, остановив машину, Брессак. – Таких у меня в Париже около десятка. Есть где разместиться, и не требуется много слуг. Вы будете спать в моем кабинете, рядом с моей спальней, на третьем этаже. Княгиня занимает второй этаж.

Кабинет, окно которого выходило на улицу, оказался комфортабельным помещением с роскошными креслами, раскладным диваном и превосходной библиотекой.

– Несколько философов… Мемуары… И все приключения Арсена Люпена… чтобы развлечься перед сном.

– Я знаю их наизусть.

– Я тоже, – рассмеялся Брессак. – Кстати, может, вы хотите получить ключ от дома?

– Зачем?

– На случай, если у вас возникнет желание прогуляться…

На секунду глаза их встретились.

– Я не собираюсь выходить, – ответил Виктор. – Предпочитаю не спешить… Особенно когда не знаю, о чем речь.

– Узнаете сегодня, после ужина… Его сервируют в будуаре княгини, как для удобства, так и из осторожности. Первый этаж моих жилищ обычно заполнен ловушками на случай высадки десантов полиции и ведения возможных баталий.

Виктор разобрал чемоданы, выкурил сигарету и переоделся, но прежде с помощью маленького электрического утюга старательно отутюжил брюки смокинга. В восемь часов за ним зашел Антуан Брессак.

Княгиня Васильева встретила его довольно приветливо, горячо благодарила за то, что он сделал для нее и ее друзей в «Кембридже», но потом снова погрузилась в себя и практически не принимала участия в разговоре. Лишь слушала, да и то, казалось, вполуха.

Виктор говорил мало, разве что рассказал о двух или трех делах, где он выступал главным действующим лицом и где его роль совершенно справедливо называли выдающейся. Зато Антуан Брессак блистал красноречием. Умный, веселый, яркий, он обладал умением подчеркнуть собственные заслуги, но делал это своеобразно, с изрядной долей иронии и тщеславия.

После ужина Александра подала кофе с ликером, предложила мужчинам сигары и, устроившись на диване, застыла в неподвижности.

Виктор разместился в большом кресле.

Он был доволен. Все шло так, как он и предполагал, в таком порядке, словно он сам его продумал. Сначала знакомство с Александрой позволило ему проникнуть в банду, проявить свои качества, представить доказательства ловкости и преданности – и вот уже он, как и запланировано, стал сообщником и доверенным лицом Арсена Люпена. Занял место, которого добивался. В нем нуждались. Искали с ним сотрудничества. И все должно завершиться именно так, как хочет он, Виктор.

«Он у меня в руках… он у меня в руках, – твердил про себя инспектор. – Главное, не совершить ни одной ошибки… Ни одной лишней улыбки… неудачной интонации… ни одного слова мимо цели, иначе мне его не победить».

– Ну как, довольны? – весело спросил его Брессак.

– Все отлично!

– Тогда предварительный вопрос. Вы, очевидно, догадываетесь, чего я добиваюсь?

– Думаю, да.

– И чего же?

– Мы решительно поворачиваемся спиной к прошлому. Облигации Министерства обороны, преступление в доме Леско, досужие сплетни в газетах, фантазии служителей правосудия и публики – со всем этим покончено. Больше мы об этом не упоминаем. Ни единым словом.

– Минуточку. А как же преступление на улице Вожирар?

– С ним тоже покончено.

– Но правосудие так не думает.

– Зато так думаю я. У меня есть свои соображения по этому поводу. Но сейчас у меня одна забота, одна цель.

– Какая?

– Десять миллионов, на которые вы намекнули в письме к княгине Васильевой.

– Превосходно! – воскликнул Антуан Брессак. – Ничего-то от вас не ускользает, и вы уже в курсе дела.

После этого Брессак, оседлав стул, устроился напротив Виктора и стал объяснять.

– Надо вам сказать, что дело о десяти миллионах, о котором рассуждали газетчики, не выдвинувшие, впрочем, ни одной даже приблизительно достоверной версии, мне принес Бемиш. Да-да, Бемиш. После войны он женился на молодой машинистке из Афин, состоявшей на службе у очень богатого грека. Эта машинистка, вскоре погибшая в железнодорожной катастрофе, сообщила кое-какие сведения о своем бывшем патроне, привлекшие внимание Бемиша.

Вот что она рассказала. Опасаясь краха валюты родной страны, грек решил реализовать все свое состояние; это, с одной стороны, ценные бумаги и недвижимость в Афинах, с другой – огромные владения и земельные участки в Эпире, но главным образом в Албании. В итоге образовались два досье. Одно содержало документацию, касающуюся первой части богатств, вложенных в ценные бумаги и размещенных в английском банке (эта папка называлась «Лондонское досье»), а в другой папке лежали документы, относившиеся к продаже всех владений и земель; это досье получило название «А. Л. Б.»; скорее всего, этими буквами обозначили АЛБанию. По сведениям машинистки, стоимость бумаг в каждой папке оценивалась примерно одинаково, а именно – в десять миллионов. Но «Лондонское досье» представляло собой пухлую кипу бумаг, а «Досье А. Л. Б.» – всего лишь небольшой пакет двадцати – двадцати пяти сантиметров в длину, перевязанный и запечатанный. Его грек возил с собой в саквояже или хранил в потайном ящике в доме.

В каком виде в папке «А. Л. Б.» содержались десять миллионов, полученные в Эпире? Загадка. Что стало с патроном машинистки после того, как она вышла замуж и уволилась? Еще одна загадка. Три года назад, когда мы впервые встретились с Бемишем, тот тоже не знал ответов на эти вопросы.

С помощью моей международной организации мы приступили к активным поискам, которые оказались долгими, но результативными. Я нашел банк в Лондоне, где грек хранил половину своего состояния, и сумел установить, что банк выплачивает проценты с размещенных в нем ценных бумаг некоему месье Х… из Парижа. Мне стоило больших трудов разобраться, что этот месье Х… – немец; я нашел адрес этого немца и в конце концов понял, что немец и грек – одно и то же лицо…

Тут Антуан Брессак ненадолго прервался. Виктор слушал, не задавая вопросов. Александра сидела с закрытыми глазами и, казалось, спала. Брессак продолжил:

– Круг моих поисков сужался, достойное доверия агентство сработало выше всяческих похвал. Я узнал, что грек болен, очень слаб и никогда не выходит из дома, где проживает на первом этаже под охраной двух нанятых им детективов. Еще в доме есть три служанки, которые ночуют в подвале.

Эти подробности, безусловно, очень ценны. Но я раздобыл и еще кое-какие сведения, куда более важные, – копии документов об установленном в доме оборудовании. Один из них объяснял устройство электрических звонков, называемых тревожными. Мне стало ясно, что все без исключения оконные ставни снабжены незаметной системой оповещения, которая в случае даже самого слабого к ним прикосновения начинает звенеть. Это меня весьма заинтересовало. Подобные предосторожности предпринимают, когда чего-то опасаются или, что вероятнее, что-то прячут. Так почему бы не «Досье А. Л. Б.»?

– Скорее всего, – кивнул Виктор.

– Но где находится досье? На первом этаже? Не думаю, ведь там, в окружении чужих людей, протекает повседневная жизнь нашего клиента. Второй этаж пуст и заперт. Но от уволенной старушки-служанки я узнал, что каждый день грек велит провожать его на третий, он же последний, этаж, в просторную комнату, где обустроен рабочий кабинет, в котором этот человек в одиночестве проводит время до вечера. Он разместил там все свои бумаги, книги, памятные вещицы… чего там только нет: вышивки, портреты, детские игрушки, безделушки, оставшиеся от двух любимых существ – дочери и внучки. Они обе умерли. Из разговоров со служанкой я смог постепенно составить план комнаты. – И Брессак развернул упомянутый план. – Вот здесь рабочий стол, здесь телефон, здесь книги, здесь этажерка с сувенирами, здесь камин, а над ним – окно с зеркальным стеклом. В тот день, когда я узнал про зеркальное стекло, у меня сложился план. Сейчас объясню.

Карандашом он начертил на клочке бумаги несколько линий.

– Дом стоит на широкой улице, но на отшибе и отделен от нее узким двориком, точнее – садовой аллеей и высокой решеткой. Слева и справа двор обнесен стенами. Справа за стеной пустырь, заросший кустарником; этот участок продается. Мне удалось туда проникнуть, и я увидел, что зеркальное окно в кабинете грека, выходящее на пустырь, не имеет ставен. Тогда я приступил к приготовлениям, которые сейчас почти закончены.

– И что?

– И то, что я рассчитываю на вас.

– Почему на меня?

– Потому что Бемиш в тюрьме, а вас я видел в деле.

– Условия?

– Четвертая часть добычи.

– Половина, если я найду «Досье А. Л. Б.», – заявил Виктор.

– Нет, треть.

– Согласен.

Мужчины пожали друг другу руки.

Брессак рассмеялся:

– Два негоцианта, два финансиста, заключая важную сделку, обмениваются подписями, причем чаще всего в присутствии нотариуса, тогда как два честных человека вроде нас довольствуются рукопожатием. Итак, с этого момента я считаю, что ваша помощь мне обеспечена. Что до меня, то я, как вы знаете, всегда строго выполняю взятые на себя обязательства.

Виктор сохранял спокойствие. И даже не улыбнулся шутливому замечанию собеседника. А в ответ на его немой вопрос произнес:

– Однако ваши два негоцианта или два финансиста ставят подписи только тогда, когда полностью ознакомятся с делом.

– И что?

– Да то, что я не знаю ни имени нашего противника, ни места, где он живет, ни способов, которые вы намерены употребить, ни даты начала операции.

– И это означает?..

– Что вы не полностью мне доверяете, и это меня удивляет…

Брессак явно колебался:

– Вы выдвигаете условия?

– Ни в коем случае. У меня нет никаких условий.

– А у меня есть, – неожиданно раздался голос Александры; внезапно очнувшись от дремоты, она подошла к обоим мужчинам. – У меня есть одно условие.

– Какое?

– Я не хочу, чтобы пролилась кровь.

Она обращалась к Виктору, и слова ее звучали страстно и повелительно:

– Только что вы сказали, что все эти истории с домом Леско и улицей Вожирар уже улажены. Но это не так. Ничего не улажено, ибо вы до сих пор приписываете мне убийство, а значит, ничто не помешает вам во время задуманной вылазки совершить то же, в чем вы подозреваете меня или Антуана Брессака.

Примиряющим тоном Виктор ответил:

– Мадам, я ничего не приписываю ни Антуану Брессаку, ни вам.

– Нет, приписываете.

– Что же?

– Что кто-то из нас… или по крайней мере один из наших сообщников… убил Элизу Масон.

– Нет.

– Однако в этом убеждены правосудие и газеты, это расхожее мнение публики.

– Но не мое.

– Тогда кто же мог это сделать? Подумайте сами! Видели женщину, спускавшуюся по лестнице в доме Элизы Масон, и это, скорее всего, была я. Да, я действительно побывала там. Но если так, то как можно не обвинить меня в убийстве? Не прозвучало ни одного имени, кроме моего.

– Потому что единственное лицо, которое могло бы назвать иное имя, еще не имеет мужества это сделать.

– И кто же это лицо?

Виктор почувствовал, что придется отвечать четко и ясно. Упрек, брошенный им Антуану Брессаку, вынуждал его взять верх над сообщниками и еще раз во всей красе продемонстрировать свои возможности.

– Кто это лицо? – повторил он. – Виктор из специальной бригады уголовной полиции!

– Неужели?

– То, что я сейчас скажу, может показаться вам всего лишь гипотезой, хотя это чистая правда – правда, которую я постепенно вычленил из фактов и подкрепил внимательным чтением газет. Вы знаете, что я думаю об инспекторе Викторе. Конечно, он не чудо природы, но тем не менее он полицейский экстра-класса, хотя и не лишен, как и все его коллеги… как, впрочем, и любой из нас… слабостей и иногда совершает оплошности. Так вот, в утро убийства, когда он вместе с бароном д’Отреем явился к Элизе Масон для первого допроса, он допустил ошибку, которую никто не заметил, но которая как раз и давала ключ к разгадке. Спустившись затем с бароном вниз, он посадил его в авто, велев регулировщику следить за ним, а сам зашел в кафе на первом этаже, где был телефон, чтобы позвонить в префектуру и вызвать двух агентов. Он хотел взять под наблюдение подъезд, чтобы Элиза Масон не ушла из дома, прежде чем у нее будет произведен тщательный обыск.

– Продолжайте, прошу вас, – взволнованно прошептала княгиня.

– Так вот, телефонная связь долго не устанавливалась, а потом еще четверть часа разговора… Словом, естественно, что барону пришла в голову мысль – нет, не бежать… да и зачем? Просто подняться к своей любовнице. Кто мог ему помешать? Инспектор Виктор занят. Регулировщик наблюдает за уличным движением, к тому же за капотом кабриолета барона практически не видно.

– Но зачем он захотел снова встретиться со своей любовницей? – спросил внимательно слушавший Антуан Брессак.

– Зачем? А вы вспомните сцену в комнате Элизы Масон, о которой рассказал инспектор Виктор. Когда девушка услышала, что Максим д’Отрей обвиняется не только в краже, но и в убийстве, она пришла в величайшее возбуждение. Но то, что инспектор Виктор принял за возмущение, был, без сомнения, страх. Она знала, что ее любовник украл облигации, однако ни на секунду не могла себе представить, что он был способен убить папашу Леско. И теперь она боялась его и боялась правосудия. Д’Отрей не ошибся. Он понял, что эта женщина предаст его. Вот почему он хотел вновь повидаться с ней и поговорить. У него был свой ключ от квартиры. Он начинает расспрашивать любовницу. Она отвечает ему угрозами. Д’Отрей теряет самообладание. Что ему остается делать? Он уже близок к цели, он завладел облигациями Министерства обороны, из-за которых совершил убийство; так неужели в последний момент все рухнет? И он опять убивает. Убивает обожаемую им женщину, чье нежданное предательство столь очевидно, что за несколько секунд его любовь превращается в ненависть. Спустя минуту он уже внизу, сидит в авто. Регулировщик ничего не заметил. Инспектор Виктор ничего не заподозрил.

– Но почему подозрения пали на меня? – тихо спросила княгиня.

– Потому что, придя спустя час или два после убийства, чтобы переговорить с Элизой Масон о деле, вы нашли в двери ключ, забытый убийцей. Вы вошли. Перед вами на полу – хозяйка квартиры, задушенная с помощью оранжевой с зеленым косынки, той самой, которую вы ей подарили…

Александра была потрясена.

– Верно… именно так все и было, – проговорила она. – Косынка лежала на ковре, возле тела… я подобрала ее… от ужаса я соображала очень плохо. Да, все так… именно так.

Антуан Брессак согласился с ней:

– Да… ошибка исключена… все обстояло именно таким образом… д’Отрей виновен… а полицейский регулировщик не стал бы хвастаться своей опрометчивостью. – И он похлопал Виктора по плечу. – Решительно, вы сильный тип. Я впервые встречаю человека, на которого можно полностью положиться… Маркос Ависто, мы вместе провернем отличное дельце! – И он без промедления добавил необходимые подробности: – Грека зовут Серифос. Он живет неподалеку отсюда, возле Булонского леса, в доме номер девяносто восемь-бис по бульвару Майо. Операция состоится в ближайший вторник, вечером того дня, когда мне изготовят специальную раскладную лестницу, выдвигающуюся на двенадцать метров. Мы поднимемся вот здесь, а оказавшись на месте, спустимся открыть входную дверь троим членам моей банды, ожидающим на улице.

– Ключ от входной двери торчит в замке изнутри?

– Да, есть все основания надеяться на это.

– Но где-нибудь у входа наверняка замаскировано электрическое сигнальное устройство, которое сработает, как только мы попытаемся открыть дверь…

– Вы правы. Однако все рассчитано на нападение снаружи, а не изнутри, так что устройство мы увидим сразу и нам надо будет только отключить его или оборвать провода. После чего мои люди займутся телохранителями и свяжут их прямо в кроватях, поскольку, думаю, те уже улягутся спать. И у нас останется масса времени, чтобы сначала обшарить первый этаж, а потом обыскать рабочий кабинет на третьем этаже, где, я уверен, и припрятана его кубышка. Как вам такой план? Годится?

– Вполне.

Мужчины снова пожали друг другу руки, на этот раз дружески.

Несколько дней, предшествовавших предприятию, были для Виктора на удивление приятными. Он предвкушал свой будущий триумф, не забывая, впрочем, вести себя весьма и весьма осторожно. Он ни разу не вышел на улицу. Ни разу не отправил письмо. Никому не звонил по телефону. Таким образом он как бы показывал Брессаку, что тот может ему доверять. Виктор, который, возможно, проявил излишнюю инициативу, продемонстрировав собственную прозорливость, снова занял подобающее ему место. Компаньон – да, но младший компаньон. Подготовкой занимался Антуан Брессак, он и принимал решения. Виктор же просто позволял руководить собой.

Но как радостно ему было наблюдать за своим грозным соперником, изучать его манеры, просто находиться рядом с этим человеком, о котором столько говорили, но которого никто толком не знал! Виктор испытывал огромное удовлетворение, ибо проделал множество сложных маневров, чтобы проникнуть в жизнь Люпена, и теперь мог сказать самому себе, что у того не появилось даже тени сомнения – ведь в ином случае он не стал бы посвящать нового компаньона во все свои планы.

Однако время от времени Виктора охватывало беспокойство. «А не играет ли он со мной? Не попаду ли я сам в такую же ловушку, которую готовлю ему? Стоит ли верить, что человек подобного масштаба даст себя столь легко одурачить?»

Но нет. Брессак чувствовал себя в полной безопасности, и Виктор раз двадцать на дню имел тому подтверждение. Но наиболее убедительным являлось поведение Александры, с которой он проводил большую и лучшую часть дня.

От ее прежней скованности не осталось и следа. Княгиня часто смеялась, была мила и, похоже, испытывала к нему признательность за то, что он снял с нее все подозрения.

– Понимаете, теперь я, по крайней мере, смогу утверждать, что не виновна в убийстве.

– А зачем кому-то вас подозревать?

– Как знать…

– Ваш друг Брессак не позволит никому вас обидеть.

Она не ответила. Ее чувства к тому, кто, возможно, был ее любовником, оставались тайной. Иногда, видя ее равнодушной и рассеянной, Виктор задавался вопросом, действительно ли Брессак ее любовник, а не просто товарищ в опасных делах, способный доставить столь необходимые ей острые ощущения. Не ореол ли, окружающий имя Люпена, привлек ее к нему и продолжал удерживать подле этого человека?

Но в последний вечер Виктор застал их в объятиях друг друга, губы их соприкасались…

Он с трудом сдержал раздражение. Нисколько не стесняясь, Александра залилась смехом:

– Знаете ли вы, почему я расточаю любезности этому господину? Чтобы получить разрешение сопровождать вас завтра! Ведь это же совершенно естественное желание! Но он отказывается взять меня… Женщина, видите ли, ему только помешает… Из-за ее присутствия все может провалиться… К тому же может быть опасно… Словом, целая куча отговорок.

Прозрачная туника не скрывала ее прекрасных плеч. Страстный взгляд умолял Виктора.

– Убедите его, друг мой. Я хочу пойти туда… исключительно потому, что люблю опасность… Собственно, даже не саму опасность, а страх… Да, страх… Ничто не сравнится с чувством страха… Он кружит голову… Я презираю тех, кто боится: это трусы… Мой страх – это совсем другое, он пьянит меня, как ничто на свете.

Шутливым тоном Виктор обратился к Антуану Брессаку:

– Думаю, лучшим средством исцеления от любви к страху будет показать, что как бы ни сложились обстоятельства, они не столь ужасны. С вами и со мной она перестанет испытывать это чувство.

– Что ж, – весело воскликнул Брессак, – пусть будет так, как она хочет!.. Тем хуже для нее.

Назавтра, незадолго до полуночи, Виктор ждал остальных на первом этаже.

Вскоре к нему присоединилась Александра, одетая в серое, сшитое по фигуре платье. Она казалась совсем юной и напоминала не женщину, решившуюся принять участие в опасном приключении, а скорее девчонку, собравшуюся на увеселительную прогулку. Впрочем, судя по ее бледности и по особому блеску глаз, под внешней веселостью таилось напряжение, готовое испугом вырваться наружу.

Она показала ему крошечный флакон.

– Противоядие… – произнесла она с улыбкой.

– Против чего?

– Против тюрьмы. Я готова принять смерть, но тюрьму – никогда.

Виктор отобрал у нее флакон и, открыв пробку, вылил содержимое на каменный пол.

– Не будет ни смерти, ни тюрьмы! – заявил он.

– И на чем основано ваше предсказание?

– На фактах. Когда с вами Люпен, нет ни смерти, ни тюрьмы.

Она пожала плечами:

– Он тоже может быть побежден.

– Ему нужно верить. Безоговорочно.

– Да… да… – негромко произнесла княгиня. – Но вот уже несколько дней меня одолевают предчувствия… дурные сны…

Раздался звук поворачиваемого в замке ключа… Входную дверь отперли снаружи. Вошел Антуан Брессак, только что завершивший последние приготовления.

– Можно идти, – сказал он. – Александра, вы по-прежнему настаиваете на своем участии? Вы помните, что лестница высокая? Наверху у вас может закружиться голова.

Она не ответила.

– А вы, друг мой? Вы в себе уверены?

Виктор тоже промолчал.

Они вышли из дома и безмолвно двинулись по пустынным улицам Нейи. Александра шла между мужчинами легкой размеренной походкой.

Безоблачное звездное небо нависало над домами и деревьями, купавшимися в электрическом свете.

Троица свернула на улицу Шарля Лафита, параллельную бульвару Майо. От улицы до бульвара тянулись дворы и сады, где высились темные, с редкими пятнами освещенных окон, массивы домов.

Одно из владений ограждал дурно сколоченный дощатый забор, сквозь который виднелся пустырь, заросший кустарниками и травой.

Чтобы им не помешал никакой припозднившийся прохожий, они выждали еще полчаса. Затем, пока Виктор и Александра стояли на страже, Антуан Брессак быстро отпер отмычкой висячий замок и приоткрыл калитку.

Проникнув на пустырь, они немедленно оказались в плену ветвей колючего кустарника. Под ногами валялись большие камни, оставшиеся от разрушенной постройки.

– Налево, вдоль стены. Там лестница, – шепнул Брессак.

Они нашли ее довольно быстро.

Легкая и прочная, она состояла из двух частей, одна из которых скользила в пазу другой и удлинялась до нужной высоты.

Они установили ее, погрузив ножки в кучу песка и щебня. Затем наклонили над стеной, отделявшей пустырь от соседнего двора, и медленно и осторожно прислонили ее верхний конец к третьему этажу дома, где жил грек Серифос.

С этой стороны здания из-за плотно закрытых ставен не пробивалось ни лучика света. Брессак ощупью придвинул верхушку лестницы к окну с зеркальным стеклом, квадрат которого слабо поблескивал во мраке.

– Я поднимаюсь первым, – сказал Брессак. – Как только я скроюсь в доме, Александра последует за мной.

И он стал быстро подниматься по лестнице, чья хрупкая арматура содрогалась от его стремительных движений.

– Он у цели, – прошептал Виктор. – Сейчас он вырежет кусок стекла и откроет окно.

В самом деле спустя минуту Брессак перебрался через подоконник и спрыгнул в комнату. Затем они увидели, как, высунувшись из окна, он ухватил концы лестницы и придержал их, чтобы та не шаталась.

– Вы боитесь? – спросил Виктор княгиню.

– Совсем нет… – проговорила женщина. – Это восхитительно. Лишь бы ноги не подкосились и голова не закружилась!

Она быстро поднялась на несколько ступеней, но вдруг остановилась.

«Ноги подкашиваются, и голова закружилась», – подумал Виктор.

Пауза продолжалась больше минуты. Наконец княгиня достигла верха и скользнула в окно.

В последние дни в доме Брессака Виктор не раз говорил себе: «Они оба в моей власти. Начальник Готье доверил мне свой личный номер телефона. Один звонок – и их всех арестуют прямо в доме. Молеона никто предупреждать не станет. Весь успех операции достанется только инспектору Виктору из специальной бригады».

Однако инспектор отказался от такого решения, потому что хотел взять Люпена с поличным. Его следует схватить на месте преступления, как обычного вора.

Но разве сейчас этот момент не настал? Разве оба сообщника не угодили в мышеловку?

И все-таки он колебался… Тут в окне появился Брессак и торопливыми жестами стал призывать его наверх.

– К чему так спешить, старина? – тихо ворчал Виктор. – Ты, похоже, в отличие от своей подруги, не боишься тюрьмы. Ладно, наслаждайся, пока можешь… действуй… прикармань десять миллионов. Это твой последний подвиг. А потом, Люпен, баста – наручники…

И он поднялся по лестнице.

– Что вас так задержало, дружище? – спросил Брессак показавшегося в окне Виктора.

– Ничего. Я просто прислушивался…

– И что?

– Я всегда прислушиваюсь… Надо держать ухо востро.

– Ну, не будем преувеличивать, – с легким оттенком презрения произнес Брессак, полагавший излишние предосторожности ненужными.

Тем не менее он все же принял ряд мер – в частности, обвел комнату лучом электрического фонаря. Заметив на стене старинный коврик, он вскочил на стул, снял его и прикрепил на окно вместо шторы. Лишь теперь, когда изнутри не могло пробиться и лучика света, он повернул выключатель.

А потом обнял Александру и закружился с ней в бурном танце, напоминавшем одновременно канкан и джигу.

Молодая женщина снисходительно улыбалась. Такое проявление веселья, свойственное Люпену, когда он приступал к делу, забавляло ее.

Виктор, напротив, нахмурился и сел.

– Черт возьми! – дружелюбно воскликнул Антуан. – Почему мы сидим? А как же работа?

– Я работаю.

– Любопытный способ…

– Вспомните одно из ваших приключений… уже не помню, которое по счету… Вы действовали ночью, в библиотеке какого-то маркиза, и долго смотрели на секретер, чтобы определить, где находится потайной ящик[3]. Вот и я разглядываю комнату, пока вы танцуете… Стараюсь быть вашим прилежным учеником, Люпен! Ведь лучше учителя не сыскать.

– Согласно моей теории, все надо делать быстро. У нас есть час.

– Вы убеждены, что оба стража, бывшие детективы, не совершают ночные обходы дома? – спросил Виктор.

– Нет, – уверенно ответил Брессак. – Если бы грек велел им совершать обход дома, включая и эту комнату, он тем самым признал бы, что здесь что-то спрятано. Впрочем, пора мне уже впустить моих людей, чтобы они помешали любой попытке охраны поднять тревогу.

Усадив молодую женщину в кресло, он наклонился к ней:

– Вы не боитесь остаться здесь одна, Александра?

– Нет.

– О, меня не будет всего минут десять-пятнадцать, не больше. Все должно пройти легко и быстро. Хотите, чтобы наш друг побыл с вами?

– Нет-нет, – ответила она. – Идите… я пока отдохну…

Брессак сверился с подробным планом дома, потом тихо открыл дверь… Коридор, переходивший в переднюю, привел их ко второй двери, которую грек Серифос запирал, когда работал у себя в кабинете; сейчас ключ от нее торчал в замочной скважине. Вскоре они очутились на лестничной площадке, скупо озаренной идущим снизу светом.

Сообщники тихо, почти бесшумно спустились по лестнице.

В вестибюле, возле зажженной лампы, Брессак показал Виктору на плане комнату, где ночевали оба телохранителя. Чтобы попасть в спальню грека Серифоса, предстояло пройти через их спальню.

Они подошли к входной двери с двумя огромными задвижками… Брессак отодвинул их. Справа располагался рычаг управления сигнальным устройством. Антуан опустил его. Возле рычага находилась кнопка, которую он нажал… в садовой ограде, что шла вдоль бульвара Майо, открылась решетчатая калитка.

Затем Брессак толкнул входную дверь, высунул наружу голову и издал тихий свист.

Трое его сообщников, трое мрачных субъектов, подошли к ним.

Брессак не сказал им ни слова: между ними все было обговорено заранее. Закрыв дверь, он снова поднял рычаг и тихо обратился к Виктору:

– Я провожу их в спальню охраны. Думаю, пока ваша помощь не требуется. На всякий случай стойте здесь, на карауле.

Оставшись один, уверенный, что сейчас за ним никто не наблюдает, Виктор опустил рычаг сигнализации, приоткрыл дверь и нажал кнопку, приводившую в движение калитку, выходившую на бульвар Майо. Теперь вход в дом был свободен. Именно этого он и хотел.

Повернувшись в сторону спален, он прислушался. Как и предполагал Брессак, нападение на охрану прошло без сучка без задоринки. Обоих стражей застали спящими, и они не успели опомниться, как их прочно связали и заткнули им рты.

Так же поступили и с самим греком, рядом с которым Брессак на несколько секунд задержался.

– Из этого труса ничего не вытянешь, – сказал он Виктору, вернувшись. – Он полумертвый от страха. Однако когда я повел речь о рабочем кабинете на третьем этаже, глаза его забегали. Значит, я не ошибся в своих расчетах. Идемте.

– Ваши люди пойдут с нами?

– Еще чего! Искать будем мы вдвоем.

Он велел своим сообщникам не покидать первый этаж, следить за связанными пленниками и, главное, не шуметь, потому что служанки, ночевавшие в подвале, могли проснуться и поднять крик.

Когда они оказались наверху, Брессак запер тяжелую дверь коридора, чтобы сообщники не могли им помешать. В случае тревоги им достаточно было постучать, и при необходимости он им откроет.

Александра по-прежнему сидела в кресле. Ее бледное лицо напоминало застывшую маску.

– Все спокойно? – спросил Виктор. – Вам не страшно?

– Страшно, очень страшно, – произнесла она изменившимся голосом.

– Похоже, вы прекрасно проводите время! – пошутил Виктор.

– Что за абсурд! – воскликнул Брессак. – Послушайте, Александра, нет никаких причин для страха. Мы здесь словно у себя дома. Охрана связана, мои люди стоят на страже. Если вдруг поднимется тревога, у нас есть лестница, так что путь к бегству обеспечен. Но успокойтесь, не будет ни тревоги, ни бегства. Я ничего не оставляю на волю случая.

И он немедленно приступил к поискам.

– Не так-то легко, – проговорил Виктор, – отыскать плоский конверт длиной двадцать – двадцать пять сантиметров, где находятся десять миллионов в неизвестной нам форме…

Сверяясь с планом, Брессак перечислял предметы, которые он осматривал:

– На рабочем столе телефонный аппарат… папки с оплаченными чеками… чеками на оплату… переписка с Грецией… переписка с Лондоном… бухгалтерские книги… Ничего… В ящиках папки с бумагами и письмами… Неужели тут нет ни одного потайного ящика?

– Нет, – уверенно заявил Виктор.

– Да, вы правы, – отозвался Брессак, простучав весь стол и его ящики. – И продолжил: – Этажерка с памятными вещицами… Портрет дочери… Портрет внучки. – Он прощупал оба портрета. – Рабочая корзиночка… Шкатулка для украшений пустая и без двойного дна, – добавил он, – альбом открыток с пейзажами Греции и Турции… Детский альбом с почтовыми марками… Книги по географии для детей… словари, – он пролистал их все, – книга с картинками… молитвенник… ящичек для карт… ящичек для фишек… зеркальный шкафчик для кукол…

Столь же досконально он проверил всю комнату. Все предметы были прощупаны и тщательно осмотрены. Стены простуканы, мебель внимательно исследована.

– Два часа, – объявил Виктор, продолжавший сидеть на месте и рассеянно слушавший, как Брессак проводит инвентаризацию. – Через час начнет светать… Черт побери, не пора ли подумать об отступлении?

– Вы с ума сошли! – воскликнул Антуан Брессак.

Он по-прежнему не сомневался в успехе. Наклонившись к молодой женщине, он спросил:

– Вы взволнованы?

– Нет-нет… – неуверенно ответила она.

– Скажите, что вас беспокоит?

– Ничего… совсем ничего… Нам пора уходить!

Брессак гневно всплеснул руками:

– О нет… Я же говорил вам… женщины должны оставаться дома… особенно такие впечатлительные и нервные, как вы!

– Но если мне станет дурно, мы ведь уйдем отсюда? – спросила она.

– Да, конечно, клянусь вам. Как только вы этого потребуете, мы покинем дом. Но умоляю вас, никаких капризов. Глупо же, право слово, прийти сюда, чтобы украсть десять миллионов, и удалиться с пустыми руками, точно зная, что конверт здесь. Это не в моих правилах.

Виктор усмехнулся, а Брессак снова принялся за дело:

– Наша работа и вправду навевает на даму тоску… Разумеется, кража не входит в круг ее интересов.

– Зачем же она тогда пришла?

– Чтобы посмотреть, как мы будем действовать в суматохе ограбления, когда нагрянет полиция, чтобы проверить, как она сама станет себя вести. Но наше ограбление напоминает какую-то буржуазную прогулку… учет, который мелочный торговец проводит в задней комнате своей лавки.

Внезапно Виктор поднялся с места:

– Слушайте.

Они прислушались.

– Я ничего не слышу, – сказал Брессак.

– Да-да, вы правы… – признал Виктор. – Мне показалось.

– Звук донесся со стороны пустыря? Это удивительно, ведь я запер все как следует.

– Нет, из дома…

– Но это невозможно! – воскликнул Брессак.

Воцарилась долгая тишина, нарушаемая только постукиванием перебираемых Брессаком предметов. Нечаянно он уронил какую-то вещицу.

Молодая женщина испуганно привстала:

– Что случилось?

– Слышите? – воскликнул Виктор, опять вскакивая. – Да прислушайтесь же!

– О чем это вы? – нервно спросил Брессак.

Они замерли.

– Все тихо, – заявил Брессак.

– Нет, я убежден, что на этот раз шум доносится снаружи.

– Черт возьми, какой же вы зануда! – сказал Брессак, которого начинал раздражать его странный союзник, который всегда настороже и при этом всегда невозмутим. – Лучше займитесь поисками вместе со мной.

Не шелохнувшись, Виктор продолжал вслушиваться. По бульвару проехала машина. В соседнем дворе залаяла собака.

– Я тоже что-то слышу… – произнесла Александра.

– А ведь вы кое о чем не подумали, – проговорил Виктор. – Я сразу обратил на это внимание, когда поднимался сюда. Луна тогда только всходила на небосклоне, а теперь стена и лестница наверняка уже ярко освещены.

– А мне все равно! – воскликнул Брессак.

Однако он все же захотел удостовериться и, потушив свет, откинул коврик, приоткрыл окно и высунулся наружу.

Почти сразу Виктор и Александра услышали сдавленное проклятье. Что произошло? Что он увидел на заброшенном пустыре?

Брессак закрыл окно и, не зажигая света, сообщил:

– Лестницы нет.

Испустив хриплый крик, Виктор бросился к окну и тоже негромко выругался. Потом, закрыв окно и снова занавесив его ковриком, он подтвердил:

– Да, лестницы нет.

Включив свет, Виктор попытался осмыслить этот непостижимый факт:

– Лестница не могла исчезнуть сама по себе… Кто ее убрал? Полицейские? В таком случае мы попались, потому что они видели, куда она ведет – на третий этаж, вот к этому самому окну…

– Ну и?..

– Ну и они обязательно проникнут в дом и схватят нас с поличным. Поэтому надо готовиться к штурму. Полагаю, дверь в конце коридора заперта?

– Да!

– Хотя они легко ее взломают. Что для них какая-то там дверь! Нет, говорю вам… будет штурм! Нас схватят, всех троих, как кроликов в норе!

– Вас, может, и схватят, но если вы думаете, что я так просто им сдамся, то вы ошибаетесь, – возразил Брессак.

– Но ведь лестница исчезла…

– А окна?

– Мы на третьем этаже, а этажи здесь высокие. Вам, возможно, и удастся улететь, а нам – нет. Впрочем…

– Что – впрочем? – прорычал Брессак.

– Вы прекрасно знаете, что внешние ставни соединены проводами с системой сигнализации. Представляете, какой звон начнется среди ночи?..

Брессак окинул своего сообщника недобрым взглядом. Почему этот чертов тип вместо того, чтобы действовать, занимается тем, что перечисляет препятствия, да еще и преувеличивает их опасность?

Утонув в кресле, Александра, сжав кулачки, прижала их к щекам. Она не знала, как еще можно сдержать закипавший в ней страх. И сидела молча и неподвижно.

Антуан Брессак осторожно открыл одно окно. Никакого сигнала тревоги. Значит, сигнализация соединялась со ставнями. Он старательно, сверху донизу, обследовал их, осмотрел все пазы и выемки.

– Нашел! Глядите… Не знаю, где расположен механизм, но вот проволока, ведущая наружу, к звонку, который должен находиться где-то на первом этаже.

Маленькими щипчиками он быстро перерезал проволоку. Потом осторожно сдвинул железный брус, удерживавший все четыре створки ставен, и поднял щеколду.

Осталось только легонько толкнуть.

И он рискнул…

Результат не заставил себя ждать: с потолка донесся дребезжащий, словно подгоняемый пружиной, звонок.

Брессак стремительно захлопнул ставни, закрыл окно и задернул шторы, чтобы звук не вырвался наружу. Но в доме тревожный звонок продолжал пронзительно трещать в таком частом ритме, словно он и сам пришел в отчаяние.

Виктор ровным тоном объявил:

– Есть два провода: один – внешний, который вы перерезали, другой – внутренний. Это дает обитателям дома уверенность, что их не застанут врасплох.

– Идиот, – сквозь зубы выругался Брессак.

И подтащил стол к углу комнаты, откуда раздавался звук. Поставив на стол стул, он взобрался на созданную им конструкцию.

Вдоль карниза бежал второй провод. Он перерезал его. Раздражающий звук прекратился.

Антуан спустился и вернул стул и стол на место.

– Опасности больше нет, – сказал Виктор. – Вы можете бежать через окно, звонок замолчал.

Шагнув к нему, Брессак схватил его за руку:

– Я убегу, когда сочту нужным. А это случится только тогда, когда я найду конверт с десятью миллионами.

– Но это невозможно! Вы их не найдете.

– Почему же?

– У нас нет времени.

– Да что вы такое городите?! – Брессак возмущенно встряхнул его за плечи. – Все, что вы говорите, чистейшая глупость. Лестница просто упала либо съехала в сторону. Или какой-то дурень-шутник утащил ее, или же она кому-то понадобилась. Так что все ваши ужасы – сплошные выдумки. Охрана связана… мои люди настороже. И мы должны продолжать свою работу.

– Она уже закончена.

Брессак, вне себя от гнева, погрозил ему кулаком:

– Я вот-вот вышвырну вас в окно, старина! А что до вашей доли… теперь она равна нулю! Так что можете убираться на все четыре стороны!

Он умолк. С улицы донесся свист… Легкий и короткий звук шел со стороны пустыря.

– Теперь-то вы слышали? – спросил Виктор.

– Да… это на улице… какой-нибудь запоздалый прохожий…

– Или те люди, что унесли лестницу и сейчас находятся на пустыре… А возможно, они отправились за полицией.

Ситуация становилась невыносимой. Реальная, неумолимая опасность была совсем рядом. Она бродила вокруг, но никто не знал в точности ни откуда она явилась, ни какого она рода. «Да и опасность ли это?» – спрашивал себя Брессак. Нарастающий страх Александры и странное поведение чертова сообщника тревожили его и одновременно приводили в ярость.

Миновали пятнадцать минут; неясное беспокойство нарастало, а атмосфера в комнате постепенно сгущалась… в конце концов людям стало попросту трудно дышать. Александра вцепилась в ручки кресла и устремила неподвижный взгляд на закрытую дверь, откуда могла угрожать опасность. Брессак продолжил было поиски, но затем прекратил их, возможно осознав всю их бессмысленность.

– Операция плохо подготовлена, – заметил Виктор.

Гнев Брессака вырвался наружу, и он накинулся на того, кого еще совсем недавно называл «старина». Виктор отразил удар и снова саркастически повторил:

– Операция плохо подготовлена… Мы не знаем, где искать… Сплошь сумятица да недоразумения!..

Брессак обругал его. Они, вероятно, сцепились бы, если бы Александра не подбежала, чтобы разнять их.

– Уйдем отсюда! – повелительным тоном произнесла она.

– Что ж, я готов, – воскликнул Брессак. – Дорога свободна.

И он вместе с Александрой направился к двери. Но Виктор вдруг воинственно заявил:

– А я остаюсь!

– Ну уж нет! Вы тоже уходите.

– Я остаюсь. Когда я что-нибудь предпринимаю, то довожу дело до конца. Вспомните ваши собственные слова: «Глупо же, право слово, прийти сюда, чтобы украсть десять миллионов, и удалиться с пустыми руками, точно зная, что конверт здесь. Это не в моих правилах». И не в моих тоже. Так что я остаюсь.

Брессак шагнул к нему:

– Однако вы наглец! И я давно уже задаюсь вопросом, какова ваша роль в этом деле.

– Роль человека, который сыт по горло.

– И что вы намереваетесь делать?

– Поставить дело на новые рельсы. Повторю: операция была подготовлена плохо. Паршивая подготовка, дурное исполнение.

– Да вы безумец! Мы начнем сначала, но позднее.

– Позднее будет слишком поздно. Я начинаю немедленно.

– И что вы, черт побери, собираетесь предпринять?

– Вы не умеете искать… Я тоже. Впрочем, для этого существуют специалисты.

– Специалисты?

– В наше время везде нужны специалисты. Я знаю асов обысков. И сейчас позвоню одному из них.

Он подошел к телефону и снял трубку:

– Алло…

– Проклятье! Что вы делаете?

– Единственно возможную и разумную вещь. Мы на месте. Нужно этим воспользоваться и уходить непременно с добычей. Алло, мадемуазель, дайте мне, пожалуйста, Шатле двадцать четыре ноль-ноль…

– Но кто это?

– Один из моих друзей. Ваши друзья тупицы и дураки, и вы им не доверяете. А мой друг настоящий профессионал, и он мгновенно все уладит. Вот увидите. Алло… Шатле двадцать четыре ноль-ноль? А, это вы шеф… говорит Маркос Ависто. Я в доме девяносто восемь-бис по бульвару Майо, на третьем этаже. Приезжайте и присоединяйтесь ко мне. Садовые ворота и дверь в дом открыты. Берите два авто и четверых или пятерых человек… да, и непременно Лармона… Внизу вы найдете трех сообщников Арсена Люпена, которые попытаются сопротивляться… А на третьем этаже – самого Люпена, в нокауте, связанного по рукам и ногам, словно мумия.

Виктор замолчал. В левой руке он держал телефонную трубку, а в правой у него внезапно появился браунинг, нацеленный на Брессака.

– Спокойно, Люпен, – воскликнул Виктор, – или я пристрелю тебя как собаку! – И продолжил говорить по телефону: – Вы все поняли, шеф? Жду вас через три четверти часа. Надеюсь, вы узнали мой голос? Ошибок быть не может? Да, Маркос Ависто, иначе говоря… Иначе говоря…

Он сделал паузу, улыбнулся Брессаку, поклонился молодой женщине и отшвырнул оружие в другой конец комнаты:

– Инспектор Виктор из специальной бригады уголовной полиции.

Виктор из специальной бригады уголовной полиции! Знаменитый Виктор, который постепенно, благодаря своей исключительной проницательности, размотал запутанный клубок преступления! За двадцать четыре часа разоблачил трех первых похитителей желтого конверта! Обнаружил папашу Леско! Преследовал барона д’Отрея и довел его до самоубийства! Переиграл хитрого Феликса Деваля! Так это он, под видом перуанца Маркоса Ависто…

Брессак, не дрогнув, перенес внезапный удар. Он позволил Виктору повесить телефонную трубку, поразмыслил несколько секунд, а потом тоже вытащил револьвер.

Догадавшись о его намерении, Александра в испуге бросилась к нему:

– Нет… Нет!.. Только не это!

Впервые обратившись к ней на «ты», он прошептал:

– Ты права. Впрочем, результат будет тот же.

Виктор насмешливо взглянул на него:

– Что за результат, Брессак?

– Результат нашей борьбы.

– Верно. Ведь он уже предрешен, – ответил Виктор, взглянув на часы. – Половина третьего… Думаю, через сорок минут мой шеф, господин Готье, начальник уголовной полиции, прибудет сюда в сопровождении своих бравых ребят и положит руку на плечо Арсена Люпена.

– Согласен. Но чем же ты, шпик, намерен заняться до его приезда?

– До его приезда?

– Ведь за это время многое может измениться.

– Ты уверен?

– Почти так же, как и ты. Да, до его приезда, месье Виктор…

Брессак твердо стоял на ногах, скрестив на широкой груди руки; он был выше своего противника и значительно более крепок и силен, чем старый инспектор с морщинистым лицом и сутулыми плечами.

– До его приезда, – произнес Виктор, тоже переходя на «ты», – ты будешь спокойно сидеть на месте, добрый мой Люпен… Да, понимаю, тебе смешна сама мысль о дуэли между Виктором и Люпеном, и сейчас ты уверен, что имеешь дело только со мной. Один щелчок, и все будет кончено. Шут! Речь идет не о мускулах и бицепсах, но о мозге! А вот мозгов-то тебе, Люпен, и не хватило – по крайней мере, в последние три недели. Какая тупость! Неужто это тот самый знаменитый Люпен, которым я пугал самого себя? Люпен непобедимый! Люпен гигант! Ах, Люпен, теперь я задаюсь вопросом, а не сопутствовала ли тебе до сих пор простая удача, не объясняются ли все твои победы и твоя слава тем, что ты ни разу не встречал достойного соперника? Такого, как я!.. Как я!

И, ударив себя в грудь, Виктор еще дважды повторил:

– Как я! Как я!

Антуан Брессак вскинул голову:

– Согласен, полицейский, ты отлично провернул это дельце. Твоя первоклассная комедия с Александрой… кража заколки… грабеж скупщика краденого… все просто великолепно!.. А суматоха в «Кембридже», способ, которым ты спас нас!.. Дьявольщина, и как я мог поверить этому актеришке!

Держа в руке часы, Брессак постоянно посматривал на них.

– Ты дрожишь, Люпен! – со смехом произнес Виктор.

– Я?

– Да, ты! Ты все еще хорохоришься. Но что ты скажешь, когда тебя возьмут за шиворот? – И Виктор прыснул со смеху. – Надо же! Струсил как заяц! Именно этого я и добивался… доказать, что на самом деле ты тряпка. И выставить тебя в таком виде перед Александрой, над которой ты посмеивался! Говоришь, лестница исчезла? Но она всего в метре от прежнего места, там, куда я ее оттолкнул, когда влезал в окно… Ах, как же ты перепугался! И я в этом нисколько не сомневаюсь, потому что когда я звонил по телефону, ты даже не подумал помешать мне, да и сейчас ничего не делаешь, надеясь в конце концов смыться через дверь, позабыв о своих миллионах. – И Виктор, топнув ногой, воскликнул: – Да сопротивляйся же ты, трус! Посмотри, твоя любовница не спускает с тебя глаз. Ты что, заболел? Совсем ослаб? Ну скажи хоть слово, хоть рукой пошевели!

Брессак не двигался. Казалось, сарказм Виктора его совершенно не трогал, можно было подумать, будто он и вовсе не слышит этих насмешек. Взглянув на Александру, он увидел, что женщина неотрывно смотрит на инспектора.

Потом Брессак вновь глянул на часы.

– Двадцать пять минут, – процедил он сквозь зубы. – Это гораздо больше, чем мне нужно.

– Верно, гораздо больше, – произнес Виктор. – Минута, чтобы спуститься двумя этажами ниже, и еще минута, чтобы выйти из дома со своими приятелями.

– Мне потребуется еще одна минута, – уточнил Брессак.

– Для чего?

– Чтобы проучить тебя.

– Дьявольщина! Ты хочешь меня отшлепать?

– Нет, хорошенько поколотить тебя на глазах у моей, как ты выразился, любовницы. Когда появится полиция, она найдет тебя слегка поцарапанным, помятым и крепко связанным…

– И с твоей визиткой во рту.

– Именно так, с визиткой Арсена Люпена… Надо уважать традиции. Александра, потрудись, пожалуйста, открыть дверь.

Александра не шелохнулась. Неужели волнение парализовало ее?

Брессак подбежал к двери и тотчас выругался:

– Черт возьми, она заперта на ключ!

– Как? – иронически осведомился Виктор. – Неужели ты не заметил, как я запер ее?

– Дай мне ключ.

– Ключа два: от этой двери и от двери в конце коридора.

– Дай мне оба.

– Это было бы слишком просто. Тогда бы ты спустился по лестнице и вышел из дома, как достойный буржуа, покидающий собственное жилище. Ну уж нет. Да будет тебе известно, что между тобой и выходом стоит воля Виктора из специальной бригады уголовной полиции. В конечном счете всю авантюру задумал я и осуществил тоже я. Ты или я! Люпен или Виктор! Молодой Люпен с тремя крепышами-приятелями, револьвером и кинжалами. И старый Виктор, совершенно один и безоружный. Ну и, конечно, прекрасная Александра как свидетель сражения и дуэльный арбитр.

Брессак, с суровым лицом, неумолимо надвигался на него.

Виктор не тронулся с места. Времени оставалось мало. Прежде чем явится полиция, старик Виктор должен быть повержен, наказан, и у него надо забрать ключи.

Еще два шага.

Виктор рассмеялся:

– Иди же сюда! Не щади моих седин! Давай, смелее!..

Еще шаг. Внезапно Брессак прыгнул на соперника и всем своим весом повалил его на пол. Сцепившись, они покатились по паркету, и дуэль сразу приняла характер яростной, почти дикой схватки. Виктор попытался высвободиться, но разжать объятия Брессака оказалось невозможно.

Александра с ужасом смотрела на дерущихся, однако не трогалась с места, словно не хотела влиять на исход борьбы, словно ей было безразлично, кто выйдет победителем. Похоже, охваченная тревогой, она просто ждала.

Однако период неуверенности оказался коротким. Несмотря на физическое превосходство Брессака, несмотря на возраст Виктора, инспектору удалось взять верх. Он вскочил на ноги – казалось, даже не запыхавшись – и с любезным видом, совершенно ему несвойственным, широко улыбнулся. Еще и поклонился, как это делает цирковой борец, уложивший своего соперника на лопатки.

А соперник действительно лежал неподвижно, распростершись на полу.

На лице молодой женщины было написано сильнейшее изумление: она явно не ожидала такой развязки, ни на миг не допуская поражения Антуана Брессака.

– Не волнуйтесь, – успокоил ее Виктор, обшаривая карманы поверженного противника и вытаскивая оттуда оружие: револьвер и кинжал. – У меня есть удар собственного изобретения, действующий мгновенно… Кулак бьет в определенное место, и новых ударов не требуется. Впрочем, никаких серьезных последствий это не несет… Удар болезненный, но выводит жертву из строя всего на час… Бедняга Люпен…

Но она не волновалась. Она уже определила свое место в происходивших событиях и теперь думала только о том, что случится дальше и каковы намерения этого странного субъекта, в очередной раз удивившего ее.

– Как вы намереваетесь с ним поступить?

– Как? Сдам его полиции. Через четверть часа на него наденут наручники.

– Вы этого не сделаете. Отпустите его.

– Нет.

– Умоляю вас.

– Вы просите меня за этого человека… а за себя?

– За себя я не прошу. Делайте со мной, что хотите.

Для женщины, которая только что трепетала от страха и которой грозила непосредственная опасность, она говорила на удивление спокойно.

Он подошел к ней и негромко произнес:

– Все, что хочу? Тогда уходите, и немедленно.

– Нет.

– Когда сюда приедет мое начальство, я уже не смогу отвечать за вас. Уходите.

– Нет. Все ваше поведение доказывает, что вы всегда поступаете по собственному желанию, не считаясь с полицией и даже наперекор ей, когда вам так удобнее. Раз вы предлагаете бежать мне, то спасите и Антуана Брессака. Иначе я остаюсь.

Виктор недоумевал:

– Так вы его любите?

– Это не имеет значения. Спасите его.

– Нет!

– Тогда я остаюсь.

– Уходите!

– Я остаюсь.

– Что ж, тем хуже для вас! – в ярости воскликнул он. – Ибо нет в мире такой силы, которая заставила бы меня спасти его. Вы слышите? Вот уже месяц, как я делаю все, чтобы схватить его! Вся моя жизнь свелась теперь к этой цели… арестовать его!.. разоблачить!.. Я его ненавижу? Да, возможно, но главное – я его презираю.

– Презираете? Почему?

– Почему? Что ж, я объясню вам, раз вы до сих пор не поняли, в чем тут дело. А ведь все совершенно ясно!

В эту минуту мертвенно-бледный Брессак попытался приподняться, тяжело вздохнул… но тут же рухнул на пол. Было понятно, что, помышляя о бегстве, он все-таки признавал свое безусловное поражение.

Обеими руками Виктор обхватил ладонями лицо молодой женщины и властно проговорил:

– Не смотрите на меня… Не вопрошайте ни о чем своим жадным взглядом… Смотреть надо не на меня… Это он… человек, которого вы любите, а точнее, любите легенду о нем, легенду о его неукротимой смелости и неиссякаемой изобретательности. Так взгляните же на него! Не отворачивайтесь! Взгляните и признайтесь, что вы разочарованы. Вы ожидали большего, не так ли? Настоящий Люпен повел бы себя иначе!

И, указывая пальцем на побежденного, он зло рассмеялся:

– Разве настоящий Люпен позволил бы играть с собой, как с младенцем? Не будем говорить о его просчетах, совершенных в самом начале подготовки этого дела, о том, как, обведя вас вокруг пальца, я втерся к нему в доверие, а потом и поселился в его доме в Нейи. Но здесь, вот в этом доме, в эту ночь, что он сделал? Целых два часа плясал под мою дудку! Я дергал его за ниточки, как марионетку. И это Арсен Люпен? Лавочник, подсчитывающий убытки, – вот он кто! Ни одной светлой мысли! Пока я манипулировал им, пока запугивал его, он нес всякую околесицу. Посмотрите теперь на вашего Люпена, на этого дурака в заячьей шкуре. А когда я легонько пощекотал ему бока, он побледнел так, что было похоже, будто его вот-вот стошнит. А ведь это поражение! Но Люпен, настоящий Люпен, никогда не смирится с поражением. И когда всем кажется, что ему конец, он возрождается снова.

Виктор выпрямился. Он словно бы стал выше ростом.

Александра, дрожа, произнесла:

– Что вы хотите этим сказать? В чем его обвиняете?

– Нет, это вы его обвиняете.

– Я?.. Я?.. Не понимаю…

– Понимаете. Истина начинает доходить до вас… Неужели вы и вправду считаете, что этот человек настолько велик, как он вам внушил? Неужели вы любили его? Или все же вы любили кого-то безмерно более талантливого… Настоящего предводителя, которым никак не может быть этот вульгарный авантюрист? Настоящий предводитель, – добавил он, ударяя себя в грудь, – узнается сразу, его ни с кем нельзя спутать! Вождь всегда, в любой ситуации, остается вождем! Как же вы могли быть так слепы и ничего не заметить?

– Что вы хотите сказать? – повторила она в растерянности. – Если я ошиблась, скажите в чем. Кто он такой?

– Антуан Брессак.

– А кто такой Антуан Брессак?

– Антуан Брессак, и ничего более.

– Нет, вы не правы! В нем живет другой человек! Кто он?

– Вор! – яростно воскликнул Виктор. – Вор, и только вор. Когда у тебя почти нет средств и ты не блещешь умом, что может быть удобнее, чем украсть прославленное имя?! И вот ты уже в одночасье герой! Можно безудержно хвастаться. Можно напустить туману и шепнуть женщине: «Я – Люпен», а если эта женщина сломлена жизнью, если она ищет сильных ощущений, ищет чего-то необычного и недосягаемого, то роль Люпена подходит как нельзя более кстати, даже если ты и справляешься с ней через пень-колоду… Вплоть до того дня, когда события сами разоблачат тебя и швырнут на землю, как манекен.

Красная от стыда, она прошептала:

– О, как такое возможно?!. Вы уверены?

– Посмотрите же на него, как я вас и прошу с самого начала, и вы сами во всем убедитесь…

Она не повернула головы. Противилась реальности. Ее пылающий взгляд устремился на Виктора; казалось, что у нее невольно пробуждаются иные, пока еще смутные мысли.

– Уходите, – сказал он. – Люди Брессака вас знают, они вас выпустят… Впрочем, лестница также в вашем распоряжении…

– Зачем? – вымолвила она. – Я предпочитаю подождать.

– Подождать кого? Полицейских?

– Мне все равно, – удрученно ответила она. – Однако… небольшая просьба.

– Какая?

– Те трое внизу… они просто грубые недоумки… Когда приедет полиция, может начаться схватка… не надо жертв…

Виктор взглянул на Брессака; тот по-прежнему лежал на полу и тяжело дышал, не способный ни на какие действия. Тогда инспектор отпер дверь, прошел в конец коридора и свистнул. Тотчас снизу прибежал один из трех караульных.

– Быстро убирайтесь… сюда едет полиция! Главное, не забудьте оставить открытыми ворота в сад.

И он вернулся в кабинет.

Брессак не шевелился.

Александра, похоже, и не думала подходить к нему.

Они даже не обменялись взглядами. Словно чужие друг другу люди.

Прошло несколько минут. Виктор прислушивался.

С улицы донесся шум мотора. На бульваре перед домом остановился автомобиль, за ним еще один.

Александра вцепилась ногтями в обивку кресла. Она была бледна, однако же владела собой.

На первом этаже зазвучали голоса. Потом наступила тишина.

– Готье и его агенты вошли в дом, – прошептал Виктор. – Они освобождают телохранителей и грека.

В эту минуту Антуан Брессак нашел в себе силы подняться и подойти к Виктору. Лицо его выражало скорее страдание, чем страх. Указывая на Александру, он пробормотал:

– Что будет с ней?

– Не думай об этом, бывший Люпен. Теперь это тебя не касается. Думай лишь о себе. Брессак ведь не твое настоящее имя?

– Нет.

– А настоящее можно узнать?

– Нет.

– Убил кого-нибудь?

– Нет. Разве что ударил ножом Бемиша. Впрочем, это еще надо доказать.

– Ограбления?

– Никаких веских улик.

– Короче говоря, несколько лет тюрьмы.

– Не больше.

– Ты их заслужил. А потом?.. На что будешь жить?

– На облигации Министерства обороны.

– Тайник, куда ты их спрятал, надежен?

Брессак улыбнулся:

– Лучше, чем тайник д’Отрея в такси. Найти невозможно.

Виктор похлопал его по плечу:

– Ладно, думаю, мы все уладим. Я не злопамятен. Ты был мне противен за то, что украл славное имя Люпена, опустил до своего уровня человека такого масштаба. Подобных проделок я не прощаю, поэтому и позволю тебя арестовать. Но если ты не станешь болтать лишнего на следствии, то твой фокус с такси я вменять тебе в вину не буду.

Внизу возле лестницы раздались голоса.

– Это они, – произнес Виктор. – Обыскивают вестибюль и сейчас поднимутся сюда.

Внезапно его охватила неистовая радость, и он с потрясающей легкостью принялся танцевать. Очень забавно было видеть, как этот седовласый господин, посмеиваясь, выкидывает немыслимые антраша:

– Смотри, мой дорогой Антуан, вот что называется шагом Люпена! Ничего общего с твоими недавними прыжками! Ах, для этого надо обладать священным огнем, восторженностью настоящего Люпена, который слышит шаги полиции, кто в одиночку, окруженный врагами, может крикнуть полицейским агентам: «Вот истинный Люпен! Виктора из специальной бригады уголовной полиции не существует. Есть только Люпен. Люпен и Виктор – одно и то же лицо. Если хотите арестовать Люпена, арестуйте Виктора». – Внезапно он остановился перед Брессаком. – Знаешь, я прощаю тебя. За то, что ты доставил мне такую минуту, как эта, я сокращаю твое наказание до двух лет, и из них лишь год в тюрьме. Через год я устрою твой побег. Согласен?

Изумленный Брессак пробормотал:

– Но кто же вы?

– Ты же слышал, приятель…

– Как? Разве вы больше не Виктор?

– Действительно, когда-то жил колониальный чиновник по имени Виктор Отен, кандидат на должность полицейского инспектора в Управлении безопасности. Но он умер, оставив мне свои документы в тот самый момент, когда я решил, что неплохо будет время от времени играть роль полицейского. Только об этом ни слова. Продолжай выдавать себя за Люпена, – так будет лучше. И не болтай о своем доме в Нейи, и, конечно, ни слова об Александре. Понял?

Голоса приближались. Внизу слышался неясный гомон.

Направившись навстречу месье Готье, Виктор, проходя мимо молодой женщины, тихо сказал ей:

– Закройте лицо носовым платком и ничего не бойтесь.

– Я ничего и не боюсь, – ответила она.

В сопровождении Лармона и еще одного агента появился господин Готье. Остановившись на пороге, он удовлетворенно обозрел представшую перед ним картину.

– Ну как, Виктор, все в порядке? – весело воскликнул он.

– Да, шеф.

– А этот тип и есть Люпен?

– Собственной персоной, под именем Антуана Брессака.

Готье взглянул на пленника, любезно ему улыбнулся и велел агенту надеть на него наручники.

– Приятно, однако, черт возьми! – проговорил он. – Арестовать самого Арсена Люпена! Знаменитый, неуловимый, непобедимый Арсен Люпен попал в ловушку, схвачен! Полиция торжествует! Не каждый день нам попадается такая крупная рыба… Наконец-то Арсен Люпен арестован, арестован Виктором из специальной бригады уголовной полиции. Да, эту дату следует запомнить! Скажите, Виктор, месье хорошо себя вел?

– Как агнец, шеф.

– Что-то у него несколько помятый вид.

– Мы немножко поборолись. Но это ничего.

Господин Готье повернулся к Александре, которая, склонив голову, прижимала к глазам платочек.

– А это что за женщина, Виктор?

– Любовница и сообщница Люпена.

– Дама из кинотеатра? Женщина из дома Леско и с улицы Вожирар?

– Да, шеф.

– Мои поздравления, Виктор. Какой улов! Скоро вы все мне расскажете, со всеми подробностями. А что касается облигаций Министерства обороны, то, полагаю, они исчезли? Люпен спрятал их в надежном месте?

– Они у меня в кармане, – заявил Виктор, вытаскивая конверт с девятью облигациями Министерства обороны.

Потрясенный Брессак так и подскочил на месте.

– Мерзавец! – бросил он Виктору.

– Вот и отлично! – отозвался тот. – Наконец-то ты ожил. Говоришь, тайник найти невозможно? Старая канализация в твоем доме… И ты считал, что никто не сумеет догадаться? Дитя! Я обнаружил его в первую же ночь, когда оказался у тебя в гостях.

Он шагнул к Антуану Брессаку и тихо, так, чтобы мог услышать только лже-Люпен, произнес:

– Молчи… я все тебе возмещу… семь или восемь месяцев тюрьмы, не больше… а потом отличная пенсия, как у ветеранов войны, и табачная лавочка в придачу. Идет?

Тем временем подошли остальные полицейские. Они освободили грека, и теперь тот, поддерживаемый с двух сторон своими телохранителями, отчаянно бранился и размахивал руками.

Заметив Брессака, он немедленно закричал:

– Я его узнаю! Это он ударил меня и заткнул мне рот! Я его узнал!

Но вдруг он замер, словно объятый внезапным ужасом, и едва не упал. Протянув руку к этажерке с сувенирами, он пробормотал:

– Они украли у меня десять миллионов! Альбом с марками! Бесценную коллекцию! Я мог продать ее за десять миллионов. Мне двадцать раз это предлагали… И это он, он! Пусть его обыщут!.. Негодяй!.. Десять миллионов!

Брессака обыскали; в полной растерянности, тот даже не сопротивлялся. Виктор ощутил на себе тяжесть двух настойчивых взглядов: Александры, которая, отняв от глаз платок, подняла голову, и Брессака, смотревшего на него с изумлением. Десять миллионов исчезли… Но в таком случае… Голова Брессака заработала, и он что-то невнятно прошептал, словно намереваясь обличить истинного похитителя, чтобы защитить себя и Александру.

Однако взгляд Виктора, направленный на Брессака, был настолько властным, оказывал такое сильное влияние на этого человека, что он промолчал. Прежде чем обвинять, следовало поразмыслить, разобраться. Он не понимал, каким образом могли исчезнуть десять миллионов, если безуспешными поисками занимался он один, а Виктор даже не трогался с места.

Вскинув голову, Виктор заявил:

– Утверждения господина Серифоса меня удивляют. Будучи приятелем Антуана Брессака, я сопровождал его сюда и наблюдал за ним во время его поисков. Он ничего не нашел.

– Но…

– Но у Брессака было трое сообщников, все трое сбежали; впрочем, я могу их описать. Без сомнения, это они стащили деньги, точнее, альбом, о котором говорит месье Серифос.

Брессак пожал плечами. Он прекрасно знал, что никто из его сообщников не входил в комнату. Однако он ничего не сказал. Делать было нечего. С одной стороны – правосудие и вся его мощь… с другой – Виктор. Он выбрал Виктора.

Итак, в половине четвертого утра все было кончено. Допросы отложили на потом. Господин Готье решил увезти Антуана Брессака и его любовницу в отделение уголовной полиции, чтобы допрашивать их там.

Позвонили в комиссариат в Нейи. Кабинет грека опечатали, в доме, помимо обоих телохранителей и Серифоса, остались еще два агента.

Господин Готье и два инспектора усадили Брессака в автомобиль префектуры. Виктор вместе с Лармоном и еще одним агентом взялись сопровождать молодую женщину.

Занималась заря, когда они выехали на бульвар Майо. Холодный воздух покалывал кожу.

Проехав через Булонский лес, они по авеню Анри Мартена добрались до набережных. Первый автомобиль предпочел другой маршрут.

Забившись в угол, Александра по-прежнему прятала лицо под платком. Сидя возле открытого окна, она дрожала от холода. Виктор поднял стекло, а когда они подъезжали к префектуре, попросил шофера остановиться и обратился к Лармону:

– Прохладно… Надо бы согреться. Как ты считаешь?

– Согласен.

– Тогда пойди и принеси нам пару кружек кофе. А я побуду в авто.

Машины торговцев зеленью, направлявшихся на Центральный рынок, выстроились перед дверями винной лавочки, дверь которой была приоткрыта. Выскочив из машины, Лармон забежал в магазинчик. Следом за ним Виктор отправил и инспектора:

– Забыл попросить Лармона захватить еще и круассанов. Сбегай к нему да возвращайтесь оба побыстрее!

Он опустил стекло, отделявшее его от шофера, и, когда тот обернулся, нанес ему мощный удар в челюсть. Затем выскочил из автомобиля, распахнул переднюю дверцу, схватил потерявшего сознание шофера, выволок его из машины и уложил на мостовой, а сам занял его место за рулем.

Набережная была пустынна, никто ничего не видел.

Он набрал скорость и помчался вперед.

Автомобиль пролетел по улице Риволи и авеню Елисейских Полей, выехал на дорогу в Нейи и остановился на улице дю Руль, где располагался небольшой домик Брессака.

– У вас есть ключ?

– Да, – ответила Александра, казавшаяся на удивление спокойной.

– Вы можете пробыть здесь два дня без всякого риска. Но потом уезжайте, укройтесь у кого-нибудь из подруг. Позднее вы сможете перебраться за границу. Прощайте.

И он умчался в машине префектуры.

К этому времени начальника уголовной полиции уже предупредили о непостижимом поведении Виктора и о его бегстве в обществе пленницы.

Отправились к нему домой. Оказалось, что утром, загрузив в багажник несколько чемоданов, он вместе со старым слугой уехал в неизвестном направлении в автомобиле префектуры.

Автомобиль вскоре обнаружили посреди Венсеннского леса.

Что все это значило?

Вечерние газеты расписали приключение во всех подробностях, однако никто не высказал ни одной правдоподобной гипотезы.

Разгадка появилась только на следующий день, когда телеграфное агентство «Гавас» опубликовало послание Арсена Люпена, вызвавшее взрыв как радости, так и негодования.

Вот его точный текст:

Назавтра после публикации письма начальник уголовной полиции получил в заказном письме девять облигаций Министерства обороны. Также туда был вложен листок с кратким объяснением обстоятельств смерти Элизы Масон, убитой бароном д’Отреем.

О десяти миллионах, которые Арсен Люпен самолично собирался пустить в обращение, больше никто никогда не слышал.

В следующий четверг, около двух часов пополудни, княгиня Александра Васильева покинула квартиру подруги, предоставившей ей кров, довольно долго гуляла в саду Тюильри, а потом отправилась на улицу Риволи.

Несмотря на простую одежду, ее загадочная чарующая красота, как обычно, притягивала взоры. Она их не избегала. Не пряталась. Чего ей бояться? Никто из тех, кто мог ее в чем-то заподозрить, ее не знал. Ни англичанин Бемиш, ни Антуан Брессак не донесли на нее.

В три часа она вошла в маленький скверик Сен-Жак.

На одной из скамеек, в тени, отбрасываемой башней, сидел человек.

Она заколебалась. Он ли это? Он мало походил на перуанца Маркоса Ависто, но еще меньше – на Виктора из специальной бригады уголовной полиции. Насколько же этот господин моложе и элегантнее, чем Маркос Ависто! Насколько более утончен и изящен, чем полицейский Виктор! Его молодость, его привлекательная и обаятельная наружность необычайно взволновали ее.

Она решилась подойти. Их взгляды встретились. Она не ошиблась: это точно он. Другой человек, но точно он. И она молча села рядом с ним.

Так они безмолвно сидели друг подле друга. Огромное чувство соединяло и одновременно разъединяло их, и они опасались разрушить очарование этой минуты.

Наконец он сказал:

– Да, первая наша встреча в кинотеатре определила все мои последующие действия. И я занялся этим делом главным образом для того, чтобы находиться рядом с вами. Но как же я страдал от той двойной роли, которую мне пришлось играть! Что за дурацкая комедия! К тому же этот Брессак сильно меня раздражал… Я его ненавидел и вместе с тем ощущал, как во мне, наряду с чувством к женщине, которую он дурачил с помощью моего имени, нарастают любопытство и раздражение против нее… однако это чувство было любовью, сильной и страстной, в которой я не имел права вам признаться и о которой говорю вам сегодня…

Он прервался. Ответа он не ждал… да и не хотел его… После того, что он сказал в свою защиту, открыв Александре свои мысли, он намеревался говорить о ней, а она и не думала перебивать его сладостные речи.

– Что меня более всего растрогало, что позволило заглянуть к вам в душу, так это ваше инстинктивное доверие. Я украл это доверие, и мне было стыдно. Но оно вернулось незаметно для вас самой, по тайным причинам, которые вы и сами не осознавали… и главная из них заключалась в том, что в глубине души вы нуждались в защите. С тем, другим вы не чувствовали себя защищенной… Это ощущение опасности, временами столь вам необходимое, подле него превратилось в постоянный страх, который вы больше не могли выдерживать. А подле меня вы с первой же минуты ощутили спокойствие. Вспомните, в ту ночь, когда вы переживали свой самый сильный страх, вы неожиданно успокоились; страх ушел, как только инспектор Виктор подчинил вас своей воле. И с той минуты, когда вы догадались, кто такой на самом деле инспектор Виктор, вы поняли, что тюрьма вам не грозит. И потому спокойно и отважно ждали полицию. И с улыбкой сели в автомобиль префектуры. Ваш страх обратился в радость… И радость эта проистекала из того же чувства, что переполняло и меня, ведь так? Из чувства, что пробуждается внезапно и немедленно дает знать свою силу… Разве нет? Я же не ошибаюсь, это голос вашего сердца?

Она не протестовала. Но и не открылась ему. Однако какое спокойствие снизошло на ее прекрасное лицо!

Они не разлучались до самого вечера, а потом она позволила проводить себя… даже не зная толком куда…

Они были счастливы.

Если Александра обрела душевное спокойствие, то почему бы ей не вернуться к общепринятому взгляду на жизнь и почему бы не попытаться изменить беспорядочный образ существования своего спутника? Но этот спутник был столь милым в своем беспорядке, столь забавным в своих безумствах, столь преданным своим сотоварищам по не всегда поощряемым обществом предприятиям, столь верным самым нелепым из своих обещаний!

Так, он пожелал сдержать слово, данное Брессаку, и через восемь месяцев устроил ему побег, когда того из тюрьмы на острове Ре перевозили на каторгу. Также, выполняя данное Брессаку обещание, он освободил и англичанина Бемиша.

Однажды он приехал в Гарш. Именно в этот день из мэрии вышли двое новобрачных. Это были Гюстав Жером, который освободился от своей неверной супруги, разведясь с ней, и баронесса Габриэль д’Отрей – утешившаяся вдова, трепетная и влюбленная молодая жена, опиравшаяся на руку ее дорогого Гюстава.

Когда они уже собирались сесть в автомобиль, к ним приблизился очень элегантный господин и, поклонившись новобрачной, вручил ей великолепный букет белых цветов.

– Вы меня не узнаете, мадам? Это я, Виктор, полагаю, теперь вы вспомнили?.. Виктор из специальной бригады уголовной полиции, иначе говоря – Арсен Люпен… Кузнец вашего счастья, в свое время догадавшийся о том, какое очаровательное впечатление произвел на вас Гюстав Жером. И сегодня я хочу выразить вам свое самое искреннее почтение и высказать самые наилучшие пожелания…

В тот же вечер этот элегантный господин говорил княгине Александре:

– Я собой доволен. Всякий раз, когда есть возможность, надо делать добро, чтобы компенсировать то зло, которое иногда приходится совершать. Уверен, Александра, что нежная Габриэль не забудет в своих молитвах Виктора из специальной бригады уголовной полиции, благодаря которому отвратительный д’Отрей отправился в лучший мир, уступив место неотразимому и жизнерадостному Гюставу. И вы даже представить себе не можете, как радует меня их счастье!..

Отдавая должное историографу, правдиво описавшему мои приключения, я все-таки выскажу некоторые сомнения по поводу того, как он изображает их в своих книгах.

Есть сотня способов потрафить публике, описывая реальные события. И один из них состоит в том, чтобы не выбирать самые яркие из этих событий, а всегда показывать меня в наиболее выигрышном свете, постоянно выставляя на первый план. Не довольствуясь простым замалчиванием тех эпизодов моей жизни, где надо мной довлели обстоятельства, или я был побежден своими противниками, или меня отстранили от дела уважаемые представители власти, историограф выбирает какие-нибудь другие мои приключения, исправляет их, смягчает, развивает, приукрашивает и, не идя против фактов, распоряжается ими таким образом, что от этого страдает моя скромность.

Такую манеру повествования я не одобряю. Не помню, кто сказал: «Счастлив тот, кто знает свои пределы». Я знаю свои и даже чувствую от этого некоторое удовлетворение, ибо питаю ужас ко всему сверхчеловеческому, аномальному, чрезмерному и несоразмерному. Мне достаточно быть таким, каков я есть, – все сверх этого выглядело бы неправдоподобно и смешно. А одна из моих слабостей – страх попасть в смешное положение.

Но я таки непременно в него попадаю, когда меня выставляют перед публикой в надоевшей всем роли вечно влюбленного, – оттого и пишу это короткое предисловие. Конечно, я не стану отрицать, что обладаю чувствительным сердцем и что за каждым поворотом меня может настичь любовь с первого взгляда. А также и то, что многие женщины ко мне и благосклонны, и сострадательны. У меня есть несколько лестных воспоминаний, когда я становился причиной дамских обмороков, и любой другой на моем месте не преминул бы этим похвастаться. Но изображать меня Дон Жуаном, этаким неотразимым ловеласом – значит выставлять меня клоуном, и против такого я категорически возражаю. Мне нередко давали решительный отпор. Предпочитали мне всяких ничтожных личностей. Я пережил достаточно унижений и измен. Потерпел несколько совершенно необъяснимых поражений – и их нужно упомянуть, дабы мой портрет полностью соответствовал оригиналу.

Вот почему я хотел, чтобы эта история была изложена честно и без прикрас. Не могу сказать, что всегда вел себя с абсолютной непогрешимостью. Зов сердца не затмевал мой разум. Моя тактика соблазнения потерпела полное фиаско. И, признавшись в этом, я, возможно, заслужу снисходительность тех, кого донельзя (и справедливо) раздражает число моих достоинств и побед.

Еще одно. Жозефина Бальзамо, к коей я испытывал сильнейшую страсть на двадцатом году моей жизни, выдававшая себя за дочь графа Калиостро – знаменитого самозванца восемнадцатого века – и утверждавшая, будто получила от него секрет вечной молодости, в романе не появляется[4]. Не появляется она по причине, важность которой читатель оценит сам. Но с другой стороны, как избежать имени этой женщины в названии истории, если ее образ отбрасывает на описанные происшествия трагическую тень, если любовь переплетается здесь с ненавистью, а месть окутана тайной?

Джеймс Мак-Аллерми, основатель и владелец «Алло, полиция!», крупнейшей газеты в Соединенных Штатах, посвященной криминальной хронике, влетел в редакцию поздно вечером. С окружившими его сотрудниками он тотчас заговорил о совершенном накануне отвратительном преступлении: неизвестный злодей убил троих маленьких детей. Пока было сложно сказать что-то определенное о том, каковы мотивы и круг подозреваемых, но публика, возмущенная обстоятельствами дела, немедленно окрестила это «кровавым убийством близняшек». Порассуждав несколько минут о преступлениях против детей вообще и о вчерашнем преступлении в частности, шеф обратился к своему секретарю Патриции Джонстон, которая присоединилась к собравшимся:

– Патриция, пора заняться почтой. Вы подготовили бумаги мне на подпись? Давайте пройдем в мой кабинет.

– Все готово, сэр… Но… – Патриция осеклась, прислушиваясь к странному шуму. – Мистер Мак-Аллерми, а кто сейчас там находится?

Шеф пожал плечами:

– В моем кабинете? Никого! Дверь в приемную заперта на задвижку.

– А ваша собственная дверь, сэр?

Мак-Аллерми улыбнулся, достав из кармана ключ:

– Ключ всегда при мне. Не фантазируйте, Патриция… Пора заняться делами… Извини, Филдс, тебе придется меня подождать!

Он дружески похлопал Филдса по плечу. Известный юрист и адвокат Фредерик Филдс не был сотрудником редакции, но как близкий приятель патрона почти каждый день наведывался в газету.

– Все в порядке, Джеймс, – откликнулся тот. – Я понимаю, как важно вовремя отправить почту, и вдобавок никуда не тороплюсь.

– До свидания, господа, увидимся завтра, – сказал Мак-Аллерми, прощаясь с коллегами. – Постарайтесь как можно больше разузнать об этом преступлении.

Покинув редакцию вместе с Патрицией и Фредериком Филдсом, он проследовал по коридору к своему кабинету и отпер дверь. Огромная, элегантно обставленная комната была пуста.

– Вот видишь, Патриция. Здесь никого нет.

– Да, сэр, но обратите внимание: эта дверь была закрыта, а теперь… – Патриция указала на дверь, которая вела из кабинета в комнату поменьше, где находился сейф.

– Патриция, от этого сейфа до черного хода, которым я иногда пользуюсь, чтобы попасть на улицу, около двухсот метров – по коридорам и лестницам; к тому же надо миновать еще тринадцать запертых дверей и пять решетчатых перегородок. Нет, здесь вряд ли кто пройдет.

Патриция размышляла, слегка нахмурив тонкие брови.

Это была высокая стройная молодая женщина, чьи осанка и уверенные движения свидетельствовали о занятиях спортом. Ее лицо, может быть чуть широковатое, не было классически красивым, но матовая, чистая, почти прозрачная кожа, крупный, четко очерченный рот, алые от природы губы, ослепительно-белые зубы, высокий лоб, вьющиеся волосы, в оттенке которых смешались золото и бронза, продолговатые серо-зеленые глаза с густыми темными ресницами – все это придавало Патриции несравненное очарование, глубокое, почти таинственное. А когда в порыве искреннего веселья ее настроение менялось, это очарование становилось легким и немного детским. Она словно бы излучала здоровье, физическое и моральное равновесие, энергию и жизнелюбие. Короче говоря, Патриция Джонстон была из тех женщин, которые не лгут и не разочаровывают. Они вызывают у окружающих симпатию и доверие, и многие ищут их дружбы и любви. По привычке, перенятой от Мак-Аллерми, она окинула взглядом кабинет, чтобы убедиться, что с тех пор, как она наводила там порядок, ничего не изменилось.

Одна деталь поразила ее. На странице лежавшего на столе блокнота карандашом были написаны два слова. Хотя относительно нее текст был перевернут, Патриции удалось разобрать первое слово: «Паула»; второе она расшифровала не так легко, это была фамилия: «Синнер – Грешница». Итак, Паула Синнер. Какая-то дама. Патриция, знавшая строгий нрав Мак-Аллерми, ни на секунду не допускала, что в его жизнь могла войти женщина и уж тем более что он мог открыто написать ее имя. Но что же тогда это значит? Кто такая Паула Грешница?

Мак-Аллерми, наблюдавший за ней, улыбнулся:

– Верно, Патриция, от вас ничто не ускользнет. Но все объясняется просто: это название французского романа, который мне очень понравился. Сегодня его как раз принес переводчик. Паула – имя героини. На французском языке название звучит ярче: «Поль ла Пешресс».

Патриции показалось, что Мак-Аллерми пытается что-то скрыть. Но стоит ли настаивать на объяснении? Впрочем, задать вопрос она бы все равно не успела. В этот момент внезапно погасло электричество и кабинет погрузился во тьму.

– Не волнуйтесь, сэр, – должно быть, опять что-то с проводкой. Сейчас разберусь, – сказала Патриция.

Она на ощупь выбралась из кабинета в приемную, которая выходила на площадку четвертого этажа – оттуда босс мог спуститься на улицу по отдельной лестнице. Сюда пробивался рассеянный свет лампочек, горевших на первом этаже. В узкой нише, служившей кладовкой, молодая женщина взяла легкую двойную стремянку с шестью ступеньками и, расставив ее, придвинула к стене. Забравшись на лесенку, она прислушалась: откуда-то из полутьмы донесся слабый шорох. У нее вдруг тревожно сжалось сердце…

Там кто-то был… Да, несомненно, затаившись в полутьме, готовый напасть, как дикий зверь, преследующий добычу, там был он… Странный, загадочный, опасный. Она никогда не встречала его, но знала, что он существует; это человек, которого мало кто видел, – личный помощник Мак-Аллерми, а еще его телохранитель, шпион, мастер на все руки с тайными и разнообразными полномочиями, загадочный, коварный, опасный, человек тьмы. Патриция постоянно ощущала рядом его присутствие и настороженное внимание. Это вызывало беспокойство, а порой – хоть она была не из робких – пугало. Застыв на стремянке, девушка вновь прислушалась… Сердце учащенно билось. Нет, ничего!.. Возможно, просто показалось… Взяв себя в руки, она попыталась улыбнуться. Сняла пломбу, заменила предохранитель, установила другой. Выключатель сработал. Зажглась матовая лампочка. И тут, вынырнув из тени, таинственное существо набросилось на Патрицию, вцепившись в ее колени. Стремянка дрогнула, Патриция в полуобморочном состоянии, не в силах вымолвить ни слова, пошатнулась. Чьи-то руки обхватили ее, удержав от падения, и опустили на пол.

Напавший был гораздо выше ее ростом и сильнее. Придя в себя, Патриция попробовала разжать эту стальную хватку, но безуспешно. Мужчина явно не собирался отпускать добычу. Удерживая молодую женщину, он прошептал ей на ухо:

– Не стоит сопротивляться, Патриция, это бессмысленно. Старик Мак-Аллерми услышит, и что он подумает, увидев тебя в моих объятиях? Он решит, что мы сговорились. И будет прав. Мы просто созданы для того, чтобы поладить. Мы оба хотим удовлетворить свои амбиции, заработать деньги, получить власть, причем немедленно. Но ты, Патриция, напрасно тратишь время. То, что ты любовница Мак-Аллерми-младшего, не дает тебе никакого преимущества. Сынок владельца газеты – просто болван, он ни на что не годится. Да и старик ничем не лучше. Он и его дружок Филдс – одного поля ягоды, сейчас они пытаются провернуть крупную сделку… уж я-то знаю… но их ждет полный провал. Патриция, если мы с тобой сумеем перехватить инициативу, то уже через полгода газета «Алло, полиция!» будет у нас в руках. Доллары потекут рекой, сотни тысяч долларов! Подписка, реклама, скандалы, шантаж – все пойдет в ход. Нужно только суметь этим воспользоваться. А я сумею! Но я люблю тебя, Патриция. В этом моя сила и моя слабость. Помоги мне завладеть газетой, стать хозяином, способным все подмять под себя. Согласна?

– Оставь меня… Не сейчас… Поговорим обо всем этом позже… – беспомощно бормотала она. – Потом. Сейчас нас может кто-нибудь услышать, нас заметят…

– Ну, если мы договорились, мне нужно доказательство… Один поцелуй, и я оставлю тебя в покое.

Патриция совершенно растерялась. Запах виски, искаженное страстью мужское лицо, губы, прикоснувшиеся к ее щеке… потом к шее. Она попыталась отвернуться.

– Я люблю тебя, Патриция, – прошептал он прямо ей в ухо. – Понимаешь ли ты, что любовь упрочит наше с тобой партнерство? Отец и сын Мак-Аллерми – полные ничтожества, они просто марионетки… А я помогу тебе воплотить в жизнь амбициозные планы, о которых пока могу лишь догадываться, все твои мечты сбудутся и даже больше. Люби меня, Патриция. В мире нет никого, кто обладал бы моим умом, волей и энергией. Ах, ты слабеешь, Патриция, ты колеблешься…

Мужчина совершенно верно оценил ее состояние. Несмотря на отвращение и попытки дать отпор, она испытывала странное головокружение, которое могло привести к пугающей развязке.

– Ну же, соглашайся, Патриция… – Мужчина хмыкнул. – Сопротивление бесполезно. Бедняжка, ты будто стоишь на краю пропасти, и это не потому, что ты женщина, дело совсем в другом!.. Рядом со мной любой ощущает смятение и тоску. Моя воля господствует над всеми, преодолевает любые препятствия, отбрасывает их… И люди едва ли не счастливы, когда вручают свою судьбу в мои руки. Не так ли? Признай это… И не бойся. Я неплохой парень, хотя мои партнеры и враги – друзей у меня нет – называют меня Дикарем, суровым, неумолимым, беспощадным…

Патриция была в смятении. Кто сможет прийти к ней на помощь?

Внезапно безжалостные руки разжались. Дикарь застонал от ужасной боли:

– Кто?.. Кто это?

Низкий насмешливый голос ответил:

– Джентльмен, друг мистера Филдса. Он просил меня отвезти его на Лонг-Айленд, на ужин к его родственникам, где он, вероятно, и заночует. Итак, тебе все ясно? Я проходил мимо, когда услышал твой монолог. Недурная речь, мистер Дикарь. Только ты ошибаешься, считая, что превосходишь всех.

– Я не ошибаюсь, – глухо прорычал Дикарь.

– Нет, ошибаешься. У тебя есть хозяин.

– Мой хозяин?.. Назовите его… Мой хозяин?.. Это может быть только… Вы, случайно, не Арсен Люпен?

– Я тот, кто задает вопросы.

Напавший на Патрицию задумался.

– В конце концов, почему бы и нет? – пробормотал он изменившимся голосом. – Мне известно, что он в Нью-Йорке и что-то затевает с Мак-Аллерми, Филдсом и компанией. Кто еще может так скрутить человека? Такой прием уложит на лопатки любого силача. Так вы и есть Арсен Люпен?

– Какая разница? Люпен или нет, но я приказываю тебе подчиниться.

– Да вы с ума сошли! Будь вы хоть сам Люпен, мои действия вас не касаются! Филдс сейчас в кабинете Мак-Аллерми. Ищите его там! А меня оставьте в покое.

– Для начала оставь в покое эту женщину! Уходи!

– Не уйду.

И тяжелая рука вновь стиснула Патрицию.

– Нет? Тем хуже. Тогда я повторю свой прием.

Дикарь протяжно застонал. Казалось, жизнь покинула его тело. Железные пальцы разжались. Он рухнул на пол, как сломанная кукла. Таинственный спаситель поддержал Патрицию, не позволив ей упасть. Стоя напротив него, все еще задыхаясь и дрожа, она прошептала:

– Осторожно! Этот человек очень опасен.

– Вы знаете, кто он?

– Я не знаю его имени. Никогда не видела его раньше. Но он преследует меня, и я его боюсь!

– Как только почувствуете, что вам грозит опасность, зовите меня, и я приду на выручку. Вот, возьмите: этот маленький серебряный свисток – его слышно повсюду… В случае нападения свистите непрерывно. Я непременно помогу вам… Остерегайтесь Дикаря. Это отпетый бандит. Мне следовало бы немедленно передать его в руки правосудия. Порой мы пренебрегаем подобными обязанностями… и совершенно напрасно!

Улыбка осветила тонко очерченное лицо высокого незнакомца. Он изящно поклонился и с учтивой галантностью поцеловал руку Патриции.

– Вы в самом деле Арсен Люпен? – прошептала она, пытаясь разглядеть своего защитника.

– Какая разница? Разве вы были бы против, если бы он пришел к вам на помощь?

– Нет, конечно, но я хотела бы знать…

– Бессмысленное любопытство.

Патриция не стала продолжать расспросы и вернулась в кабинет шефа. Она извинилась за долгое отсутствие, сказав, что почувствовала себя плохо.

– Но теперь все в порядке, не так ли? – заботливо спросил Мак-Аллерми. – Да, вижу, что на вашем лице снова заиграл румянец. Нам нужно поговорить, – добавил он, резко сменив тон. – Я должен сообщить вам несколько очень серьезных вещей!

Патриция тут же вняла этому вполне дружелюбному призыву шефа. Лицо ее прояснилось. Сев в кресло, на которое указал Мак-Аллерми, она выжидательно посмотрела на него.

– Патриция, придя в газету около десяти лет назад, вы поработали в разных отделах. Пять лет назад я предложил вам стать секретарем главного редактора. Знаете ли вы почему?

– Вероятно, вы сочли меня достойной этой должности.

– Конечно, но не только. Были и другие причины.

– Могу я узнать какие?

– Во-первых, вы хороши собой, а я люблю красоту. Не обижайтесь, что я говорю это в присутствии Филдса. Он мой друг. У меня нет от него секретов. Во-вторых, в вашей жизни произошла трагедия, за которой я внимательно следил. Мой сын Генри воспользовался ситуацией и навязал вам отношения. Вы были еще совсем юной, одинокой. Он пообещал, что женится на вас. Вы не смогли устоять. Он соблазнил вас, а потом бросил. Полагая, что поступает по справедливости, Генри предложил вам денежную компенсацию, от которой вы отказались. А он вскоре женился на девушке из богатой и влиятельной семьи.

Патриция, покраснев, закрыла лицо руками.

– Не продолжайте, мистер Мак-Аллерми, – выдавила она. – Мне так стыдно! Я хотела тогда покончить с собой…

– Покончить с собой, потому что какой-то молодой негодяй сыграл с вами злую шутку?!

– Пожалуйста, не говорите так о своем сыне…

– Вы что, все еще любите его?

– Нет. Но я его простила.

Мак-Аллерми в ярости воскликнул:

– Зато я не простил! – Он резко взмахнул рукой. – Он виноват перед вами – вот почему я позвал вас работать со мной.

– Вы хотели поддержать меня?

– Да, это так.

Патриция вскинула голову и посмотрела на него в упор.

– Если бы я знала, то отказалась бы, так же как отказалась от денег, предложенных вашим сыном, – с горечью сказала она.

– Но как бы вы жили?

– Так же, как и прежде, сэр… По вечерам я прямо из редакции отправлялась в другую контору, а рано утром делала копии для еще одного работодателя. Любой здоровый человек, слава богу, может прокормиться своим трудом!

Мак-Аллерми нахмурился:

– Вы очень гордая девушка.

– Гордая, это правда.

– И амбициозная.

– И это тоже, – спокойно сказала она.

Помолчав, Мак-Аллерми продолжил:

– Сегодня я нашел на своем столе вашу статью о том ужасном преступлении, которое мы только что обсуждали в редакции, – о расправе над тремя близнецами.

Выражение лица Патриции изменилось; с тревогой в голосе она спросила:

– Сэр, неужели вы были настолько любезны, что прочли ее?

– Да.

– Вам понравилось?

Мак-Аллерми кивнул:

– То, что вы пишете об этом злодеянии, о мотивах, о человеке, которого вы считаете виновным, кажется вполне достоверным… и все изложено изобретательно и логично. Вам присущи и проницательность, и развитое воображение.

– Так вы согласитесь это напечатать? – спросила обрадованная девушка.

– Нет.

Патриция вздрогнула.

– Но почему?.. – спросила она слегка изменившимся голосом.

– Потому что это плохо!

– Плохо? Но ведь вы сказали…

– Плохо как статья, – пояснил Мак-Аллерми. – Видите ли, мисс Джонстон, настоящий криминальный репортаж, на мой взгляд, – это не просто сумма умозаключений, предположений и выводов, а еще и то, как именно преподносится подобный сюжет.

– Я не совсем вас понимаю.

– Давайте рассуждать. Предположим…

Шеф остановился. Он уже явно пожалел, что пустился в объяснения, и потому решил не затягивать беседу:

– Предположим, я ввязался в некую мутную авантюру, из-за чего этой ночью меня могут убить. Итак, если бы в силу обстоятельств вам пришлось рассказывать об этом, то в ваш репортаж следовало бы включить разговор, который мы сейчас ведем, и придать ему патетический характер, чтобы читатель предчувствовал жуткую развязку. Интенсивность ожидания должна нарастать вплоть до последней строчки. Все искусство журналиста и беллетриста заключается в подготовке кульминации драмы, в завязке сюжета, сразу же приковывающей внимание читателя. Как именно? Я не могу вам сказать. В этом и есть весь секрет. Если у вас нет этого таинственного призвания, умения приковать внимание к своему рассказу, тогда уж лучше шить платья или мастерить корсеты, а не писать романы или статьи. Это понятно, Патриция?

– Значит, сэр, сначала мне следует поработать подмастерьем?

– Вот-вот. В вашей статье есть несколько удачных моментов, но кажется, что все это писала девчушка, перешедшая в третий класс. Акценты не расставлены, куда все ведет – непонятно. Перепишите текст, сделайте новый вариант истории, потом еще один. Я буду читать их… и возвращать вам статью до тех пор, пока у вас не получится то, что нужно. И надеюсь, речь пойдет не обо мне, а о занимающем меня таинственном убийстве.

Патриция обеспокоенно посмотрела на него:

– Сэр, я волнуюсь. Вы и в самом деле что-то задумали?

В ее голосе сквозила привязанность к человеку, рядом с которым она проработала столько лет.

– Ничего, абсолютно ничего конкретного… Но в силу характера моей газеты мне приходится соприкасаться с довольно специфической средой, и некоторые материалы, которые мы публикуем, могут навлечь на меня опасность… вызвать чье-то недовольство, желание отомстить. Такова специфика нашей работы. Давайте оставим эту тему. Лучше поговорим о вас, Патриция, о вашей ситуации и вашем будущем. Вы прекрасная помощница, и я, чтобы облегчить вашу жизнь и помочь достичь желаемого, выписал чек на две тысячи долларов, которые вы получите в кассе.

– Это слишком много, сэр.

– Слишком мало, учитывая то, что вы уже сделали для меня и еще сделаете в будущем.

– А что, если я потерплю неудачу?

– Это невозможно.

– Вы так верите в меня?

– Мало того, я в вас абсолютно уверен! Мне нужно поговорить с вами откровенно, причем об очень личных вещах. Видите ли, Патриция, в определенном возрасте мужчине требуются более сильные ощущения, ему хочется ставить перед собой более высокие и сложные цели. Мы с моим другом Филдсом как раз вступаем в этот возраст. И чтобы придать новый мощный импульс нашему слишком уж монотонному существованию, мы затеяли масштабное, новое и увлекательное дело, которое требует всего нашего опыта и энергии и одновременно дает возможность удовлетворить наши боевые инстинкты, подчиненные заботе о высокой нравственности. Цель, которой мы хотим достичь, грандиозна, она отвечает духу суровых старых пуритан, которым ненавистны любые проявления зла. И я, Патриция, позднее расскажу вам о сути этого дела, потому что вы достойны принять участие в нашей борьбе. Вскоре мы с Филдсом отправимся во Францию, чтобы осуществить наш план. Я приглашаю вас отправиться с нами. Я привык к вам; мне, как никогда, необходимы ваше присутствие, помощь и… – Мак-Аллерми замешкался, крайне взволнованный, не зная, как закончить фразу, или, скорее, не решаясь ее закончить. Очевидно смутившись, он сжал ее руки и, понизив голос, выговорил: – Это будет наше свадебное путешествие.

Патриция была ошеломлена, она сомневалась, что правильно расслышала. Все это было настолько неожиданным, настолько трогательными были и внезапное смущение шефа, и его искреннее волнение, что она, не в силах сдержать слез, бросилась в объятия старика.

– Спасибо!.. О, спасибо!.. Вы очень любезны! Но я не могу согласиться, сэр. Ведь между нами стоит ваш сын, – закончила она, отводя взгляд.

Он нахмурился:

– Мой сын строит свою жизнь в погоне за удовольствиями, а я хочу строить свою по велению сердца.

Покраснев, Патриция смущенно прошептала:

– Дело в том, что вам известно не все, мистер Мак-Аллерми. У меня есть ребенок…

– Ребенок?! – воскликнул Мак-Аллерми, вскочив со стула.

– Да! Это сын вашего Генри, мой мальчик, которого я обожаю и которому поклялась посвятить всю свою жизнь. Его зовут Рудольф… Он прекрасен, как сама любовь… Ласковый, умный…

– Значит, в нем течет моя кровь. Разве не естественно считать, что сын моего сына – это мой сын?

– Нет, не естественно, – вмешался Фредерик Филдс.

Он держался внешне спокойно, хотя был крайне взволнован, сознавая, что ситуация весьма щекотливая.

Мак-Аллерми мрачно повернулся к нему:

– Значит, по-твоему, Филдс, мне следует сдаться?..

– Сдаться? Я этого не говорил… Но подумай еще раз, рассмотри взвешенно и мудро все обстоятельства… Ведь об этой весьма двусмысленной ситуации узнают все… И она будет истолкована как акт слабости с твоей стороны… даже как проявление безнравственности.

Мак-Аллерми на мгновение задумался.

– Пусть так, – неохотно сказал он наконец, – время покажет. Оно всегда работает на тех, кто любит. Так или иначе, Патриция, – добавил он, – все это не может оказать влияния на нашу жизнь и нашу работу. Вы ведь согласны со мной, не так ли?

Молодую женщину тронуло волнение старика, которого страшила возможность потерять ее.

– Разумеется, мистер Мак-Аллерми, – ответила она.

Шеф достал из ящика стола конверт, запечатал его, написал на нем имя Патриции и протянул ей:

– В этом конверте находится документ, который я составил для вас. Вы вскроете его и прочтете лишь через шесть месяцев, пятого сентября. В точности выполняйте данные в нем инструкции. Всегда носите этот конверт с собой или храните его в надежном месте. Об этом никто не должен знать! Никто!..

Патриция взяла конверт и наклонилась к Мак-Аллерми, который поцеловал ее в лоб. Потом она ласково пожала руку Филдсу и уже на пороге обернулась:

– Увидимся завтра, шеф… завтра, послезавтра… и так далее…

Эти слова прозвучали обещанием.

Она первая пересекла приемную; Мак-Аллерми и Филдс следовали за ней. Выйдя на лестничную площадку, все они увидели, что внизу, со второго на первый этаж, быстро спускаются двое. Мужчина, шедший сзади, – высокий, широкоплечий, похожий на бандита – двигался тихо и быстро, словно хотел неслышно подобраться к другому. Нагнав его, он стремительно поднял правую руку… мелькнуло лезвие ножа. Патриция хотела закричать, но не смогла издать ни звука. Рука опустилась. Но как раз в тот момент, когда нож должен был вонзиться в спину, тот, что спускался первым, развернулся, ухватил нападавшего за щиколотки, резко дернул и мощным усилием перебросил через перила на лестничную площадку первого этажа.

Мак-Аллерми разразился хохотом.

– Но что тут смешного, мистер Мак-Аллерми? – спросила Патриция. – Это же ваш секретарь, ваше доверенное лицо.

– Отличный урок для этого отвратительного гангстера, – удовлетворенно ответил старик. – Дикарь – враг общества номер один. Еще секунда, и он зарезал бы своего приятеля. Надо же, какой лихой парень. Но я понятия не имею, кто он такой… А вы, Филдс?

– Я тоже, – лаконично ответил Филдс.

Затем друзья вернулись в кабинет, так как Мак-Аллерми забыл на столе кожаный портфель, где хранились материалы, касавшиеся задуманного им предприятия. Патриция спустилась к выходу, но на площадке уже никого не было – соперники исчезли. «Жаль, – подумала она. – Хотела бы я взглянуть на этого ловкача. Ведь это не иначе как сам Арсен Люпен!»

Она вышла из здания, пытаясь успокоиться. Свежий воздух помог ей в этом. К вечеру на людном проспекте зажглись электрические фонари; девушка повернула направо и, дойдя до небольшой площади, где было потише, присела на скамейку. Ей нужно было поразмыслить. Первая попытка заняться журналистикой потерпела неудачу, и тем не менее горечь разочарования смягчалась глубокой симпатией, с которой шеф говорил о ее будущем; он явно поверил в нее… Ну а предложение выйти за него замуж Патриция восприняла как отпущение прошлых грехов. Очистившись, она могла двигаться дальше.

Патриция рано осиротела, а дальний родственник отца, который с неохотой стал ее опекуном, не любил девочку и не интересовался ею. Ее детские порывы жестко подавлялись. Патриция провела суровую и одинокую юность, лелея единственное желание – как можно скорее обрести независимость. Она заканчивала учебу, когда ее опекун умер; оставленных им денег едва хватило на несколько недель. К счастью, к тому времени девушка уже прилично освоила машинопись, так что вскоре получила скромную должность в конторе, что давало ей скудный, но постоянный заработок.

Затем в клубе, куда она иногда захаживала по субботам, Патриция познакомилась с Генри Мак-Аллерми. Он был молод, хорош собой, казался искренним и страстным… Он начал ухаживать за одинокой, привлекательной и наивной юной девушкой… И Патриция, восторженная, опьяненная желанием жить и быть счастливой, забыв обо всем, уступила магнетизму любви, отдалась ей, трепеща от уверенности и надежды… Несколько месяцев счастья, а потом – измена, чувство покинутости, жестокий, циничный разрыв, разбивший ей сердце… она ощущала ужасную горечь оттого, что теперь вынуждена презирать человека, которого так любила – и которого, возможно, любит до сих пор…

Но у нее родился ребенок, и он стал новым звеном, связавшим молодую женщину с жизнью. Сын еще был в колыбели, а Патриция уже возложила на него все свои надежды. Не ожидая ничего для себя, она сосредоточила всю любовь и мечты на маленьком Рудольфе. Он должен был стать воплощенной местью Генри Мак-Аллерми, предавшему ее; вырасти искренним и благородным человеком, таким, каким она некогда видела мужчину, которого полюбила… Сама еще почти ребенок, она решила, что ее единственная цель – воспитать сына… Со временем печальные воспоминания почти стерлись, а ощущение радости вернулось. Но желание сделать из сына человека, достойного высочайшего предназначения, оставалось для нее смыслом жизни… И вот теперь нежданно-негаданно ей предложили помощь, в которой она так нуждалась. Вдруг это и есть та самая бесценная возможность? Вдруг Мак-Аллерми-старший станет для нее и для Рудольфа надежной опорой, а брак с ним позволит забыть о предательстве Генри?

Уже совсем стемнело. Очнувшись от грез, Патриция направилась в маленький ресторанчик. Именно там она обычно ужинала перед тем, как вернуться в свою скромную квартирку, типичное жилище одинокой женщины, которая могла рассчитывать лишь на собственный заработок. Но вдруг она резко остановилась, заметив, что в знакомом здании на противоположном конце площади открылась дверь и оттуда вышли двое: Мак-Аллерми и Фредерик Филдс. Патриция знала, что из этого подъезда по длинным коридорам и многочисленным лестницам можно попасть в узкую комнату, где находился сейф. Шеф часто пользовался этим выходом.

Не заметив Патрицию, друзья пересекли площадь и свернули на улицу, которая тянулась параллельно центральному проспекту.

Патриция последовала за этой парой, стараясь держаться на расстоянии. Ею двигало вовсе не банальное любопытство: из головы у нее не выходили слова Джеймса Мак-Аллерми об опасной авантюре, исход которой может оказаться фатальным. Быть может, ему угрожает конкретная опасность? И разве не следует в таком случае воспринимать эти слова как предупреждение, к которому необходимо прислушаться? Ее долг – присматривать за шефом. Мак-Аллерми и Филдс явно отправились на опасное дело. Поэтому Патриция решила, что нужно действовать.

Друзья шагали, не оборачиваясь и оживленно болтая. Мак-Аллерми держал в руке светло-коричневый кожаный портфель, а Фредерик Филдс поигрывал тростью.

Они шли долго, причем по улицам совершенно неизвестным их тайной преследовательнице, однако двигались уверенно, будто дорога была им хорошо знакома.

Наконец они вышли на обширную квадратную площадь. Ее замыкала аркада, под которой тянулся ряд магазинов. Туда они и направились. В этот час витрины были уже закрыты ставнями. Несколько лавок, совершенно одинаковых по внешнему виду, планировке, размерам и оформлению, были разделены дверями подъездов, ведущих в расположенные над ними квартиры.

Перед одной из таких дверей Мак-Аллерми и остановился. Патриция, прятавшаяся поодаль, в тени аркады, увидела освещенную лестницу в бельэтаж.

Мак-Аллерми и Фредерик Филдс поднялись по ней, и дверь за ними закрылась. Шеф пробыл наверху едва ли минуту, а затем, должно быть, спустился в магазин, потому что Патриция увидела, что первый этаж озарился ярким светом, пробивавшимся сквозь звездообразные отверстия в металлических жалюзи. Патриция выждала еще несколько минут. Пробило десять часов. Почти сразу на площади появились двое мужчин и с бесстрастным видом двинулись к аркаде. Патриция отступила глубже в тень. Мужчины подошли к магазину, и один из них чем-то постучал по жалюзи. Металлическая штора поднялась, и тут же открылась маленькая низкая дверца. Двое мужчин нырнули внутрь, и дверь-ловушка закрылась. Встревоженная Патриция продолжала наблюдать за происходящим и вскоре заметила на площади новую группу. Четверо прохожих неторопливо, как праздные гуляки, шли в сторону аркады. Они тоже остановились перед магазином и постучали. Маленькая дверь открылась и для них.

После того как четверка скрылась внутри, на площади появился одинокий мужчина. Постучав, он вошел. За ним последовал еще один. И наконец последний… Высокий тип в шляпе, надвинутой на глаза… Нижнюю часть его лица скрывал серый вязаный шарф.

Всего одиннадцать человек. Патриция выждала несколько минут, но больше никто не появился. Одиннадцать мужчин, включая Мак-Аллерми и Филдса, которые пришли первыми и впустили остальных. Но кого?.. Кто эти люди, принадлежавшие, казалось, к самым различным классам общества? Что они там делают? Что за таинственное предприятие заставило их собраться в этом с виду заброшенном магазине? В этом окраинном районе?..

Патриция вспомнила слова шефа. Он говорил, что вместе с Фредериком Филдсом затевает грандиозную авантюру. Неужели это и есть та самая рискованная и опасная затея, которая может закончиться гибелью Мак-Аллерми?

Патриция запаниковала. Что, если Мак-Аллерми в эту самую минуту грозит смерть?.. Она уже собралась было остановить первого встречного, чтобы спросить адрес ближайшего полицейского участка, но все же сумела взять себя в руки. Имеет ли она право вмешиваться в предприятие, о котором ничего не знает? Возможно, здесь нет никакой опасности. Мак-Аллерми явно отдавал себе отчет в своих действиях, организуя эту встречу. Если он и шел на риск, то добровольно. Патриция прикидывала, нельзя ли под каким-нибудь предлогом вмешаться в его планы. Это может оказаться куда более опасным, чем воображаемая угроза.

Молодая женщина ждала, затаившись у колонны. Прошли минуты… час… два часа… Наконец металлическая штора поднялась. Мимо Патриции прошли трое… четверо… пятеро мужчин. Она жадно вглядывалась, пытаясь запомнить их лица. Потом еще пятеро заговорщиков покинули магазин и растворились в ночных сумерках. Увидев человека в кашне, она решила, что это Филдс, но Джеймса Мак-Аллерми рядом с ним не было, и он так и не показался.

Патриция подождала еще немного… И вдруг под аркадой появился человек, кутавшийся в шарф. Он направился к магазину, постучал, дверца приоткрылась… он скрылся внутри.

Прошло всего четыре или пять минут, и тот же мужчина выскользнул из магазина, держа в руке светло-коричневый портфель Мак-Аллерми.

Это показалось Патриции подозрительным. Почему незнакомец унес драгоценный портфель, в котором хранились секретные бумаги, касавшиеся затеянного шефом предприятия? Патриция размышляла, как ей поступить: дождаться появления Мак-Аллерми или все же пойти за человеком в шарфе. И решение было принято. В несколько быстрых шагов молодая женщина нагнала неизвестного. Мужчина шел быстро, с тревогой оглядываясь. Патриции приходилось двигаться предельно осторожно, чтобы не быть замеченной. Хотя преследовательница и опасалась, что незнакомец может резко свернуть на боковую улочку и в этом незнакомом районе она его потеряет, однако подобраться поближе все же не решалась. Внезапно мужчина бросился бежать. Патриция кинулась вдогонку и оказалась на какой-то площади. Она остановилась, чтобы перевести дух. От площади отходило несколько улиц. По какой из них идти? Мужчина исчез…

Погоня была напрасной… Разочарованная и слегка пристыженная своей неудачей, Патриция пожала плечами. А она-то считала себя ловкой. Да уж, сыщика из нее не вышло! Несколько часов слежки псу под хвост. К тому же она вдруг поняла, что не знает адреса таинственного магазина, где встречались все эти загадочные субъекты, и вряд ли сможет вернуться на ту площадь… Там была аркада… Да… Но узнает ли она это место, даже если ее туда привезут? Вечер потерян. И это единственный результат ее усилий…

Сбитая с толку и недовольная собой, она вышла на широкую многолюдную улицу. Из ярко освещенных баров, где толпилась весьма сомнительная публика, доносились крики и смех. Патриция ускорила шаг, не решаясь спросить дорогу. Ее тревога нарастала. Полиции видно не было. Скоро к ней привязались какие-то малоприятные типы. С трудом оторвавшись от них, она пошла еще быстрее. В лицо повеяло свежестью, точно где-то неподалеку струилась река. Вокруг было тихо, пустынно и темно. Она оказалась на набережной, загроможденной какими-то ящиками, мешками с песком и штукатуркой, грудами досок и рядами пустых и полных бочек.

Молодая женщина вздрогнула, когда чья-то рука грубо вцепилась в ее плечо.

– Вот ты где, Патриция! Какая встреча! Грех отпускать такую красотку. Да не дергайся ты!

Она не узнала ни голоса, ни силуэта нападавшего, но была уверена, что это тот самый человек по прозвищу Дикарь… тот самый, что перепугал ее днем в редакции, на лестничной площадке. Она попыталась высвободиться, но у этого типа была железная хватка. Мужчина продолжал глумиться и угрожать:

– Предупреждаю, малышка, ты ступила на скользкую дорожку, так что остерегайся! Теперь ты еще и шпионить принялась! На кого работаешь? Ради кого? Неужто ради старика Мак-Аллерми?! Черт побери, стало быть, после сына взялась за отца? Одна семейка! Слушай внимательно, прелесть моя: если ты хоть словом обмолвишься о том, что видела сегодня, тебе несдобровать! И тебе, и твоему маленькому Рудольфу! С малышом будет покончено, клянусь! Так что молчи! Не лезь в мои дела, если не хочешь, чтобы я встрял в твои! Это понятно, да? Что ж, поцелуй меня, красотка, надо же скрепить нашу сделку! Всего один, но настоящий любовный поцелуй!

Он стиснул ее в объятиях, как тогда, на лестнице; Патриция тщетно пыталась увернуться от его губ. Растерянная, она задыхалась, не смея закричать. Дикарь прорычал:

– Не упрямься! Один поцелуй, и я возьму тебя в долю: говорю тебе, тут пахнет деньгами! Большими деньгами! Их хватит, чтобы сделать твоего Рудольфа герцогом, принцем, королем! И ты отказываешься? Неужели ты думаешь, что добьешься чего-то, работая с Мак-Аллерми? Ну и дура!.. Ах ты, шлюха!

Она, как разъяренная кошка, изо всех сил вцепилась в него острыми ногтями. По его расцарапанному лицу потекла кровь.

– Альбер, старина, а ну-ка, подсоби! – крикнул он.

На зов Дикаря из тени ящиков, сваленных на набережной, вынырнул детина шести футов ростом в матросской одежде. С его помощью Дикарь повалил Патрицию на землю, заставив ее согнуться пополам.

– Придержи ее, Альбер! Вот отличная тесная клетка. Отсюда ей не удастся достать меня, да и сбежать не получится!

И он указал на одну из пустых бочек. Негодяи грубо затолкали молодую женщину в импровизированную клетку, так что оттуда теперь высовывалась лишь ее голова.

– Стой рядом, Альбер, – приказал Дикарь, – и если она попытается позвать на помощь или освободиться, хорошенько стукни ее по темечку, чтобы она, как устрица, залезла обратно в свою раковину. А я на часок отлучусь. Ты ведь знаешь, куда я иду, правда? Надо довершить дело. Куй железо, пока горячо. Удача на нашей стороне, так что, как говорится, лови момент. Гарантирую, ты тоже получишь свою долю. До встречи, Патриция. Коли замерзнешь, сможешь погреться в комнатушке, что я снял тут, неподалеку, над баром «Океан». А ты, матрос, действуй по инструкции. Врежь ей по башке или поцелуй, чтобы замолчала! Ей понравится!

Он усмехнулся, подхватил коричневый кожаный портфель и пошел прочь. Патриция, попав в столь нелепую ситуацию, теперь лихорадочно прикидывала, чем она ей грозит. Ее колотило от страха. Стоило Дикарю удалиться, как матрос склонился над бочкой, обдав пленницу запахом вина и табака. Патриция содрогнулась от отвращения.

– Так тебе это нравится? – заговорщицки произнес он, понизив голос. – Тогда мы сможем поладить. Плевать я хотел на Дикаря!.. Поцелуй меня разок по доброй воле, и я вытащу тебя из бочки.

– Сначала вытащи, – прошептала Патриция, увидевшая в этом отвратительном предложении возможность освобождения.

– Обещаешь? – недоверчиво спросил он.

– Конечно! Это же такая малость!

– Можем заняться и чем получше! – сказал он с пьяным смехом. – Ладно уж, поверю тебе на слово!

Схватив бочку, он с легкостью, как цирковой атлет, опрокинул ее. Патриция выбралась на грязную набережную и вскочила на ноги.

– Теперь целуй! – верзила тянул к ней руки.

Патриция отпрыгнула:

– Я готова целовать тебя сколько угодно. Но не здесь. Слишком уж тут холодно. Куда бы нам перебраться? Где эта его комната?

Он махнул рукой куда-то во тьму:

– Видишь, светится красным… вон там… Это бар «Океан».

– Я иду туда, – сказала Патриция. – Ступай следом, я буду ждать тебя там.

Патриция буквально неслась вперед. Она была настолько взволнована своим нежданным избавлением, что даже не чувствовала усталости. Вдобавок ее занимал важный вопрос. Слова, сказанные Дикарем напоследок, напугали девушку. Что он имел в виду, когда говорил, что надо довершить дело? Что ему оставалось сделать? Может, он намерен кого-то убить?

Она поспешила к улице, где горели окна баров и таверн, и вошла в бар с красной вывеской.

– Кофе и бренди, – приказала она официанту. – Где здесь телефон?

Официант провел ее в кабинку. Патриция, поколебавшись, открыла телефонный справочник. Взвесила все обстоятельства, сказав себе: «Посмотрим… С кем сейчас следует связаться? Куда звонить? В полицию? Нет… Сначала Филдсу… Он, наверное, уже дома… А его враг здесь. Да… Фредерик Филдс…»

Покрутив дрожащим пальцем диск, она услышала, что кто-то поднял трубку.

– Алло… Алло… – произнесла она охрипшим от волнения голосом.

– Алло… Кто это говорит? – В голосе Филдса звучала тревога. – Это вы, Мак-Аллерми? Ко мне только что явился Дикарь.

Молодая женщина содрогнулась от ужаса. Может, предупредить Филдса об опасности? А что толку? Разве старик сумеет защитить себя? Нужно каким-то образом напугать бандита.

Она ответила:

– Вот с Дикарем-то я и хочу поговорить… от имени Мак-Аллерми.

Вскоре она услышала резкий, сиплый голос:

– Алло! Кто это?

– Это я, Патриция… Хочу дать вам совет. Убирайтесь оттуда… Я сообщила полиции о том, что вы затеяли проделать с Филдсом. Уходите немедленно!

– Вот оно, значит, как… – невозмутимо ответил Дикарь. – Тебе удалось обвести вокруг пальца этого идиота-матроса… Ничего страшного, я успею скрыться. Минут пять у меня точно есть. Мне еще нужно кое-что сказать мистеру Филдсу.

Патриция вздрогнула, но голос ее по-прежнему звучал властно и сурово:

– Дикарь, не делайте глупостей. Я вас предупредила. Полиция выехала. Они, вероятно, уже окружили дом. Если вы совершите преступление, вас ждет электрический стул, помните об этом…

– Спасибо, что проявили ко мне интерес, – ответил насмешливый голос. – Придется поспешить…

В наступившей тишине вдруг раздался приглушенный предсмертный крик…

– Ах, бандит! – пробормотала Патриция, задыхаясь, почти теряя сознание. – Он убил его.

В смятении она бросила трубку и выбежала из заведения, швырнув деньги бармену. Ей чудом удалось разминуться с подоспевшим матросом. К счастью, она увидела свободное такси и прыгнула в машину. Совсем потеряв голову, вместо того чтобы назвать водителю адрес Фредерика Филдса или адрес газеты, она назвала свой собственный, стремясь, подобно раненому зверю, укрыться в надежном логове.

Патриция вдруг ощутила страшную слабость и смертельную усталость. Ей хотелось лечь в постель, уснуть… забыть о том, что, судя по всему, свершилась трагедия; она предчувствовала, что все кончено и с этим уже ничего не поделать. Ход событий ей не переломить.

Спала она скверно, ужасные кошмары среди ночи сменялись бессонницей, и тогда произошедшее казалось ей еще более ужасным. Эпизод с украденным портфелем усугублял ее страдания. Патриция прекрасно понимала, что Фредерик Филдс стал жертвой Дикаря, но почему-то ни секунды не тревожилась за Мак-Аллерми; она ни о чем не догадывалась, ее не одолевали никакие предчувствия.

На следующий день, придя на работу, она была ошеломлена царившей в редакции суматохой и новостью, что владелец газеты убит. Ему нанесли удар ножом в сердце, и это случилось в магазине на площади Свободы. Площадь Свободы! Та самая площадь с аркадой!

Она с трудом сдержала стон, стараясь устоять на ногах и не упасть в обморок. Это событие потрясло ее до глубины души; она испытывала жесточайшие угрызения совести. Почему она не попыталась спасти Мак-Аллерми? Все прочее, а именно откуда полиция узнала о нападении, что известно полицейским о магазине, его владельце, о проводимых там собраниях, – все эти подробности, всплывшие позже, не имели для нее никакого значения в ту трагическую минуту, когда она казнила себя за преступное бездействие!

Тем не менее она просмотрела все утренние газеты; везде были напечатаны материалы об убийстве: детали происшествия и комментарии разнились, но в рассказе о жертве, известной личности, чья трагическая и загадочная смерть взбудоражила общественность, приводились ошибочные факты. В этих же изданиях сообщалось и о другом сенсационном преступлении – убийстве Фредерика Филдса. Впрочем, для Патриции в этом не было ничего неожиданного: ведь она узнала о нем в тот самый момент, когда оно было совершено. Писали, что накануне вечером Филдс, который намеревался отправиться в Европу, был убит в собственном доме. Некий преступник нанес ему удар ножом в сердце. Точно так же был убит и владелец газеты «Алло, полиция!». Журналисты задавали вопрос: существует ли связь между этими двумя убийствами? Обе жертвы хорошо знали друг друга, у них были общие дела. Возможно, эти убийства совершены какой-то бандой?

Вдобавок в доме Филдса был взломан сейф. Похищены пятьдесят тысяч долларов…

Патриция не сомневалась, что к смерти старых друзей причастен один и тот же преступник. Но какую цель он преследовал? Какие тайные силы стоят за ним? Является ли Дикарь крупным гангстером, или же он слепое орудие в чьих-то руках? Она хотела знать… И путь к истине был только один…

На следующий день после двойного преступления сын и наследник Джеймса Мак-Аллерми вызвал Патрицию в кабинет главного редактора газеты, которая отныне принадлежала ему. Молодая женщина, стараясь не выдать волнения, вошла в кабинет.

В последний раз Патриция видела Генри Мак-Аллерми несколько лет назад; теперь ему уже исполнилось тридцать. Хотя она и разглядела в этом взрослом мужчине черты того молодого человека, которого когда-то знала, ее страсть давно угасла. Они поздоровались со сдержанностью двух незнакомцев.

– Мисс Джонстон, – начал новоиспеченный руководитель, – последняя запись моего отца в его блокноте касается вас: «Патриция… характер, энергия, организаторские способности. Прекрасно соответствует должности заместителя главного редактора». – И добавил, не глядя на молодую женщину: – Я постараюсь учесть мнение отца, насколько это возможно. Разумеется, в том случае, если это не противоречит вашим планам…

Патриция ответила с всегдашней сдержанностью:

– Я считаю, сэр, что лучший способ послужить газете – это посвятить себя делу мести за вашего отца. Через несколько часов я отправляюсь во Францию. Я только что забронировала место на пассажирском лайнере «Иль-де-Франс».

Генри Мак-Аллерми изумленно воззрился на нее.

– Вы едете во Францию?! – воскликнул он.

– Судя по некоторым словам вашего отца, он намеревался отплыть туда в ближайшее время.

– И что с того?

– Я полагаю, что эта поездка была связана с делом, из-за которого погиб мистер Мак-Аллерми.

– У вас есть какие-нибудь доказательства?

– Ничего конкретного. Просто мне так кажется.

– И в тот самый момент, когда вы больше всего нужны газете, вы принимаете столь серьезное решение лишь потому, что вам так кажется? – спросил Генри Мак-Аллерми с легкой иронией.

– Иногда приходится действовать, повинуясь интуиции, – спокойно ответила Патриция.

– Но вам следует переговорить с полицией.

– Не вижу в этом необходимости. Я все равно не могу дать полицейским никакой полезной информации…

– А деньги у вас есть? – помолчав, спросил Генри Мак-Аллерми, побежденный решимостью молодой женщины.

– Две тысячи долларов, которые ваш отец заранее внес на мой счет в качестве аванса за будущую работу.

– Но ведь этого недостаточно.

– Сэр, если мне потребуется больше денег, чтобы добиться результата, я дам вам знать.

– Буду на это рассчитывать. До свидания, мисс Джонстон.

Они расстались, не сказав больше друг другу ни слова.

Патриция уже уходила, когда в кабинет стремительно ворвалась красивая молодая дама. Тщательно накрашенная, в элегантном черном пальто, она вихрем пронеслась мимо Патриции, даже не заметив ее, и бросилась в объятия Генри.

– Дорогой, как тебе мое новое пальто? – воскликнула она. – Правда красивое? Оно ведь подойдет для траурной церемонии, не так ли?

Это была молодая жена Генри Мак-Аллерми.

Незадолго до отхода судна Патриция поднялась на борт лайнера «Иль-де-Франс». Ее никто не провожал. Сынишку, маленького Рудольфа, подруга должна была привезти в Париж через две-три недели.

Переезд через Атлантику оказался для молодой женщины прекрасным отдыхом. Она не вступала в разговоры с пассажирами, и потому спокойное размеренное плавание действовало на нее благотворно. В жизни бывают моменты, когда ясно видеть ситуацию удается, только закрыв глаза. Море дарит безмятежность, в которой так нуждаешься в смутное и тревожное время.

Первые два дня Патриция практически не покидала каюту. Она находилась в конце коридора, поэтому в ней было тихо. Стюард сказал Патриции, что ее сосед проводит все дни в кровати.

Но на третий день, вернувшись с прогулки по палубе, она обнаружила, что в ее дорожной сумке кто-то рылся, а в ящиках, где были разложены ее вещи, царит беспорядок. Итак, каюту обыскивали. Но кто? И что он хотел найти?

Патриция приказала проверить запоры как на входной двери, так и на той, что вела в соседнюю, смежную каюту. Но задвижки были целы, и к тому же замки на обеих дверях оказались закрыты на два оборота. Попасть в каюту было невозможно. И все же кто-то туда входил.

На следующий день в каюте Патриции снова кто-то побывал, и там опять что-то искали. Молодая женщина была в этом уверена. Но кто и зачем это сделал? Чтобы разгадать загадку, она решила присмотреться к пассажирам лайнера. Теперь она обедала и ужинала в общей столовой, гуляла по палубе, посещала кают-компанию… слушала разговоры… присматривалась… И все же ни разу не заметила знакомого лица…

Однако обыски продолжались. Патриция пожаловалась капитану, который сообщил об этом корабельному интенданту, а тот, убедившись в правдивости слов пассажирки, установил наблюдение за коридором. Но это не дало результатов. Однако Патриция, продолжив собственное расследование, установила, что неизвестный злоумышленник уронил баночку с рисовой пудрой. Пудра рассыпалась. Следы вели в соседнюю каюту. Ее занимал пассажир по имени Эндрю Форб. Эндрю Форб?.. Это имя ни о чем не говорило Патриции. Но она с тревогой подумала, что за всем этим, вероятно, стоит Дикарь… Или же тот человек, который вступил в схватку с Дикарем на лестнице у кабинета Мак-Аллерми… человек, который тогда вырвал ее из лап нападавшего.

Но как узнать правду, ведь пассажир и носа не показывал из своей каюты?

Решив развеять сомнения, которые так ее мучили, она попросила интенданта наведаться вместе с ней к соседу. Интендант постучал в дверь и после переговоров, воспользовавшись своим правом, заставил открыть каюту и представил Патрицию таинственному пассажиру. Молодая женщина с удивлением воскликнула:

– Не может быть! Неужели это вы, Генри?..

И попросила интенданта оставить их наедине.

В присутствии постороннего Генри Мак-Аллерми держал себя в руках, но, когда они остались вдвоем, от бесстрастного вида, который он принял во время последней беседы с Патрицией, не осталось и следа. Бледный и потрясенный, Генри упал на колени и признался Патриции во всем. Он любит ее! Никогда не переставал любить! Он просит прощения за то, что трусливо бросил ее. Он больше не может жить без нее.

– Я ревную, – закончил он, задыхаясь. – Я страдаю! Зачем ты едешь во Францию? Ты действительно хочешь отомстить за смерть моего отца? Нет, это наверняка лишь предлог! Это ложь! Патриция, ты отправилась не одна! А с мужчиной, которого любишь! Я не знаю, кто он! Но я узнаю это! Я увезу тебя от него! Для меня ты, и только ты имеешь значение. Мой брак был глупой ошибкой. Я люблю лишь тебя! Мне невыносимо видеть тебя с другим мужчиной! Я готов скорее убить тебя, чем смириться с твоим предательством!

Ошеломленная такой несправедливостью, Патриция возмутилась:

– Но, Генри, ведь это ты предал меня! Я доверилась тебе, беззаветно полюбила! Я жила лишь тобой и нашим сыном. А ты все разрушил! Все кончилось внезапно. Никаких объяснений. Единственное слово на листке бумаги: «Прощай!» Ты говоришь, что убьешь меня?.. Да если бы не сын, я давно бы свела счеты с жизнью! Ты умоляешь простить тебя? Никогда! Хотя нет, я могу простить, но это будет прощение, дарованное горькому прошлому, которое больше не имеет значения! Так можно простить безразличного тебе человека, о котором ты и думать забыл, к которому уже даже не питаешь презрения!

Она говорила решительно, непримиримо, пренебрежительно. Генри Мак-Аллерми с трудом сохранял самообладание. Он пообещал, что сегодня же сменит каюту, больше не станет ее беспокоить и, как только судно прибудет в Европу, вернется в Нью-Йорк.

– Позаботься о газете и о своей жене, – бросила Патриция.

Он пожал плечами:

– Нет, газета мне надоела. Это не для меня. Редакторы сделают все куда лучше без моего участия. Перед отъездом я передал им все полномочия.

– А твоя жена?

– Как только я понял, какова она на самом деле, я ее возненавидел. Она вышла за меня лишь потому, что желала отбить у тебя. Она избалованна, эгоистична, по-детски легкомысленна и капризна!

– Но ты должен быть рядом с ней! Раз ты женился, то обязан сделать ее счастливой! Это твой долг!

Генри протестовал, плакал, умолял. Но Патриция была непреклонна. В конце концов он вновь пообещал исполнить все ее требования.

«До чего же трусливый, непоследовательный и непостоянный человек, – думала Патриция, возвращаясь в свою каюту. – Как я могла так ошибиться?»

Теперь, когда загадка разъяснилась, сосед уже не представлял для нее угрозы. Патриция наконец-то спала спокойно.

Но на следующее утро она узнала, что ночью на палубе поссорились два пассажира, и один из них выбросил другого за борт.

Поскольку тот, кто назвался Эндрю Форбом, больше не показывался, не оставалось сомнений, что жертвой стал именно он. Но кто именно выбросил его за борт, так и не удалось выяснить. Свидетелей драки не было. Один из участников ссоры оказался за бортом, другой бесследно испарился. Судно тщательно обыскали, но это не принесло никаких результатов. Загадку так и не удалось разгадать.

Однако Патриция была уверена – и она не нуждалась в доказательствах, – что нападавший и есть тот самый Дикарь, который, убив отца, избавился теперь и от сына. Решив, что Дикарь, должно быть, прячется среди пассажиров, она упорно вглядывалась в лица… Но как узнать человека, которого видел лишь мельком и в самых драматических обстоятельствах?

Все это время молодая женщина испытывала странное и вместе с тем успокаивающее ощущение, что за ней кто-то присматривает. Судя по всему, тот самый человек, который уже спас ее однажды и в случае опасности спасет снова. Так, значит, он находится на борту «Иль-де-Франс»? Ну да, почему бы и нет? Разве он не обещал оберегать ее? Разве он не всемогущ? В уверенности, что это защитит ее от возможного нападения, она повесила на шею серебряный свисток, который незнакомец подарил ей как благодетельный талисман. При малейшей угрозе она призовет его на помощь, и он придет, она убеждена в этом.

Теперь она могла спокойно ждать окончания путешествия. В оставшиеся дни ничего не случилось. Как и Дикарь, спаситель пребывал в непроницаемой тени. Когда корабль причалил, она встала рядом с трапом. Пассажиры один за другим сходили на берег, но тех двоих она так и не увидела. Первый – с его цепкой, жестокой и дерзкой страстью – был зловещим, вульгарным и грозным; второй – решительным, дружелюбным и настолько сильным, что она уже ничего не боялась, ибо он обещал защитить ее.

Составляя свой план расследования, Патриция рассуждала так: Джеймс Мак-Аллерми ради затеянного им великого тайного предприятия намеревался отправиться во Францию. Дикарь, его убийца (да, в этом она не сомневалась), тоже решил перебраться в Европу, чтобы избежать преследования нью-йоркской полиции и воспользоваться плодами затеянного предприятия. Тайком покинув судно, он, вероятно, попытается попасть из Англии во Францию другим путем. В Гавре Патриция взяла напрокат автомобиль и поехала в Булонь, а затем в Кале, куда прибывали суда из Великобритании.

В конце дня в порту Кале на берег сошел человек, одетый в просторный плащ реглан. Кепка надвинута на лоб… на шее толстый серый шарф… В правой руке он нес тяжелый чемодан. Под мышкой в охапке газет и журналов был спрятан завернутый в оберточную бумагу и перевязанный пакет, размером с украденный у Мак-Аллерми портфель.

Патриция, прятавшаяся за грузовым контейнером, сразу его узнала. Это был мужчина по прозвищу Дикарь. Она последовала за ним.

Добравшись до вокзала, он сел на поезд в Париж. Патриция заняла соседнее купе. В Париже он остановился в большом отеле недалеко от Северного вокзала. Патриция сняла номер в том же отеле, на том же этаже.

Она была уверена, что Дикарь даже не подозревает о слежке. Целый день она ждала, строя различные планы. Отвечавшая за их этаж горничная, подкупленная щедрыми чаевыми, сообщила Патриции, чем занят интересующий ее постоялец. Ничего особенного: всю вторую половину дня он спал, а потом попросил подать ужин в номер. При себе у него был плотно набитый светло-коричневый кожаный портфель.

Патриция окончательно убедилась в том, что необходимо действовать как можно скорее. Нужно отобрать у бандита портфель прежде, чем он успеет воспользоваться находящимися там документами или где-то его припрятать.

Патриция взяла из своего несессера маленький, почти игрушечный револьвер – без него она не рискнула бы отправиться в путешествие. Горничная, получив новые солидные чаевые, провела ее в номер, который занимал Дикарь, отперев дверь универсальным ключом.

Патриция вошла и закрыла за собой дверь, оказавшись один на один с противником.

Дикарь, только что отужинавший, сидел за столом. Он резко встал, и только теперь Патриция как следует разглядела своего врага, которого раньше видела лишь мельком – в сумраке лестничной площадки и на вечерней набережной. Высокий, плотного сложения, с широким грубоватым лицом, на котором застыло изумленное выражение. На мгновение это его оцепенение показалось ей почти комичным.

Но Дикарь быстро опомнился.

– Патриция! Неужто вы? – с насмешкой воскликнул он. – Какой чудесный сюрприз! Как мило, что вы пришли навестить старого друга! Не хотите ли присесть? Я могу заказать фрукты, кофе, ликер. Но сначала, может быть, поцелуемся?

Он шагнул к ней. Патриция, направив на него револьвер, сказала:

– Ни с места!

Он усмехнулся, но остановился.

– Так что же вас интересует?

– Отдайте мне портфель, который вы украли, когда вернулись в магазин после окончания встречи и убили мистера Мак-Аллерми, – приказала Патриция.

Он снова рассмеялся:

– Я пошел на убийство, чтобы присвоить этот портфель, а вовсе не затем, чтобы его отдавать. Ну да ладно! Зачем он вам?

– Я хочу продолжить дело, начатое моим бывшим шефом. Думаю, в этом портфеле хранятся все необходимые документы.

– Именно так. И без них предпринять что-либо невозможно!

– Отдайте их мне. Вас преследует полиция, в любую минуту вы можете быть арестованы за двойное убийство, и тогда документы будут для нас потеряны.

– Для нас? Значит, вы согласны работать на меня, прекрасная Патриция?

– Нет, для нас – значит для меня и для газеты.

– Иными словами, для вашего старого друга Мак-Аллерми-младшего?

– Он погиб, – тихо сказала Патриция, не в силах подавить дрожь. – Его бросили за борт.

Дикарь пожал плечами:

– Чушь! Да, в самом деле, кто-то упал в воду… Но ваш друг просто затерялся среди пассажиров третьего класса. Разве вы не читали последние телеграммы из Нью-Йорка?

– Так кто же утонул?

– Итальянский эмигрант, замешанный в каких-то грязных делишках и высланный из Америки. Кажется, он пытался кого-то шантажировать…

– Возможно, его бросил в океан тот самый человек, который тогда спас меня от вас?

– Я не знаю этого человека.

– Неправда! Вы назвали его по имени – Арсен Люпен!

– Однако же я не уверен. Может, это был он, а может, нет… Но, в конце-то концов, вы хотите получить портфель или нет?

– Да, я требую его вернуть.

– А если я откажусь?

– Я сдам вас полиции.

– Ясно. Но для начала нам надо разобраться между собой.

Наступила тишина. Дикарь, казалось, колебался. Наконец он проворчал:

– Ладно, вы предлагаете выбор между вашим пистолетом и копами…

– Отдайте мне портфель… Куда вы его дели?

– Он под подушкой. Погодите, сейчас вы его получите.

Все еще поглядывая на револьвер в руке Патриции, Дикарь подошел к кровати, наклонился… и вдруг молниеносно отпрыгнул в сторону, одновременно швырнув подушку в лицо молодой женщины. Она выронила револьвер.

Бандит подхватил оружие и направил на нее. В тусклом свете единственной лампы она увидела на его лице кровожадную улыбку.

Патриция поднесла к губам серебряный свисток:

– Стойте! Или я позову на помощь!

– И кто же придет? – усмехнулся бандит.

– Он. Тот, кто однажды уже защитил меня от вас.

– Таинственный спаситель?

– Да, мой спаситель, Арсен Люпен.

– Значит, ты считаешь, что это был он?.. – спросил Дикарь, отступая.

– Ты тоже в это веришь, – ответила Патриция, – и боишься его.

– Ну, тогда свистни! Пусть приходит! Вот и познакомимся.

Но похоже, он не жаждал встречи с Арсеном Люпеном, поскольку позволил молодой женщине уйти.

Патриция вернулась в свой номер, решив, что назавтра предпримет еще одну попытку, на этот раз, пожалуй, предупредив полицию. Она проспала несколько часов, а утром ее разбудили оживленные голоса в коридоре.

Горничная сообщила, что ночью тяжело ранили постояльца из соседнего номера – ударили полицейской дубинкой по голове. Однако он остался жив, и есть надежда, что поправится. О нападавшем ничего не известно. Похоже, ему удалось уйти незамеченным.

Патриция, воспользовавшись своим журналистским удостоверением, попыталась выяснить результаты предварительного расследования, проведенного комиссаром полиции. Однако разузнать ничего не удалось. Но когда она вернулась в гостиницу, горничная, помнившая, что Патриция отчего-то интересовалась мужчиной из соседнего номера, предложила за соответствующее вознаграждение отдать ей записную книжку постояльца. Она обнаружила ее за батареей отопления. Патриция согласилась и спросила, не было ли там небольшого портфеля. Но, увы, портфеля никто не видел. Наверное, его прихватил нападавший, который и ударил мужчину именно потому, что хотел завладеть документами.

В отделении для карточек Патриция нашла маленькое удостоверение и фотографию в прозрачной обложке. На обороте удостоверения рукой Мак-Аллерми было написано: «(М) – Паула Синнер № 3».

На одной из страниц записной книжки был указан портсмутский адрес некоего Эдгара Беккера (таверна «Сент-Джордж»). Остальные страницы были чистыми. Патриция предположила, что этот Эдгар Беккер, вероятно, и есть тот, кто напал на Дикаря и унес портфель. Видимо, он уже вернулся в Англию со своей добычей. Надеясь выяснить подробности и увидеть самого Беккера, она сразу же отправилась в Гавр, а оттуда через Ла-Манш в Портсмут.

Там она без труда нашла таверну «Сент-Джордж».

В этом небольшом портовом заведении царила суматоха. Хозяин, словоохотливый рыжий толстяк, рассказал, что произошло. Несколько часов назад в таверне было совершено преступление. Некий Эдгар Беккер, который прибыл из Франции и снял комнату при таверне, был найден мертвым.

– А был у него при себе светло-коричневый кожаный портфель? – спросила Патриция, пытаясь сдержать волнение.

– Да, мисс, он достал его из чемодана, а потом поднялся наверх, чтобы отдохнуть. Никто не знает, что там произошло, никто ничего не видел, но через три часа служанка заглянула в его комнату и обнаружила труп. Этого Беккера кто-то задушил.

– А портфель? – спросила Патриция.

– Его там не было. Зато я нашел записную книжку. О, я же так и не сказал об этом полиции!

– Десять фунтов, если вы отдадите ее мне, – предложила молодая женщина.

Хозяин таверны с готовностью согласился:

– Да берите на здоровье. Мне все равно; в конце концов, Беккер задолжал мне, а полиция вряд ли мне заплатит…

В блокноте, похожем на тот, что лежал за батареей в номере Дикаря, нашлось такое же удостоверение, подписанное Мак-Аллерми, и фотография того же формата с пометкой: «(M) – Паула Синнер № 4».

Патриция добралась до Парижа, поселилась в отеле возле площади Этуаль и уже через три дня отправила в газету «Алло, полиция!» статью, которая вызвала в США и во всем мире небывалый ажиотаж.

Сенсацию сулило уже самое ее начало:

Затем Патриция писала о своем разговоре с Мак-Аллерми, о причинах, побудивших ее вечером следовать за ним по улицам города, о встрече одиннадцати человек в магазине на площади Свободы, о краже светло-коричневого кожаного портфеля, о трагическом телефонном звонке Фредерику Филдсу, о своей поездке в Европу и, наконец, о том, что ей известно о двух других преступлениях.

История была изложена мастерски! Четко, ясно, безупречно логично! Уже с первых строк возникала напряженная атмосфера! О, она хорошо усвоила уроки Мак-Аллерми-старшего!

Статья заканчивалась подводившим итог заключением:

Так оно и вышло: как только статья Патриции попала в поле зрения нью-йоркской полиции, были начаты поиски, и в результате в бумагах убитых друзей нашлись две записи, прежде не привлекшие внимания полицейских инспекторов.

У Фредерика Филдса: «(M) – Паула Синнер № 2».

У Джеймса Мак-Аллерми: «(М) – Паула Синнер № 1».

Догадка Патриции подтвердилась. Что это значило? Пароль? Знак принадлежности к некоему сообществу? Имя реальной женщины?

Тайна, покрытая мраком… Но можно предположить, что и семерых уцелевших сообщников объединяет то же имя: Паула Синнер. Это имя сопровождалось порядковым номером, включавшим всех их в загадочную цепочку, и предварялось заглавной буквой «М».

Однако ночью, после того как были обнаружены эти заметки, из центрального отделения полиции исчезли записные книжки обеих жертв. Каким образом преступник получил доступ к уликам? Еще одна загадка.

На цыпочках, затаив дыхание, Виктория, старая нянька герцога, вошла в комнату. Хозяин заснул на диване, закутавшись в разноцветный халат. Не открывая глаз, он прорычал:

– Что ты крадешься? Можешь хлопать дверьми, бить тарелки, танцевать фокстрот или лупить в большой барабан, все равно я проснусь лишь в тот момент, который сам назначил. Ступай, Виктория.

Уткнувшись в подушки, он снова благополучно задремал.

Виктория долго восторженно смотрела на него, бормоча:

– Когда он спит, у него нет этой обычной дерзкой улыбки. Я знаю его с детства, но за столько лет так и не смогла к ней привыкнуть. А сейчас он спит, как ребенок. – Она продолжала разговаривать сама с собой: – Наверное, видит сладкие сны… ясно же, что отдыхает душой. Как спокойно его лицо… И как молодо он выглядит! Никогда бы не подумала, что ему вот-вот стукнет пятьдесят…

Она не закончила. Орас вскочил и схватил ее за плечи.

– Да замолчишь ты наконец?! – крикнул он. – Или хочешь, чтобы я назвал твой возраст тому мяснику, что за тобой ухлестывает?

Виктория выдавила из себя, задыхаясь (от возмущения, потому что могучие руки, обхватившие ее, вовсе не собирались ее душить):

– О!.. Ты хочешь опорочить меня, сделать посмешищем, назвав мой возраст.

Герцог отпустил няньку и вернулся на диван, зевнул, отхлебнул воды, с детской нежностью поцеловал старушку и воскликнул:

– Виктория, я никогда еще не был так счастлив!

– Почему, малыш?

– Потому что мне удалось разобраться со своей жизнью. Хватит с меня приключений! На историях с Виктором и Калиостро я ставлю точку. Довольно! Я надежно поместил свое состояние и желаю наслаждаться им без всяких хлопот. Буду жить на широкую ногу, как миллиардер. А еще мне надоели женщины! Хватит с меня любви! Хватит завоеваний! С меня достаточно сантиментов, серенад и лунного света! Баста! Сыт по горло! Приготовь мне накрахмаленную рубашку и костюм номер один.

– Ты уходишь?

– Да, Орас Вельмон, единственный потомок старинного рода французских мореплавателей, эмигрировавших в Южную Африку и разбогатевших там самым честным путем, собирается сегодня вечером на большой ежегодный прием к банкиру Энгельману. Старушка, мне нужно одеться и привести себя в порядок!

В половине десятого Орас Вельмон подъехал к роскошному зданию на Фобур-Сент-Оноре, где располагались и банк Энгельмана, и апартаменты владельца. Пройдя под сводчатой аркой между крыльями здания, отведенными под конторы, он вошел в окаймленный жилыми флигелями двор, откуда открывался вид на один из тех прекрасных садов, что простираются до самых Елисейских Полей.

Над обширным двором и лужайкой были сооружены два навеса. Под ними раскинулась ярмарка. Здесь были карусель с деревянными лошадками, качели, всевозможные аттракционы, шатер фокусника, боксерский ринг и площадка для вольной борьбы. В этом ярко освещенном пространстве толпились сотни людей. Три оркестра и три джаз-банда старались вовсю.

На крыльце гостей приветствовал сам Энгельман. Несмотря на седину, хозяин дома – с чисто выбритым розовым лицом и фотогеничной внешностью типичного киношного банкира – выглядел достаточно молодо. Его благосостояние зиждилось на прочном фундаменте трех банкротств, которые он перенес с искусством, честью и достоинством. Неподалеку стояла его жена, прекрасная мадам Энгельман, как ее называли бесчисленные поклонники.

Орас пожал руку банкиру:

– Здравствуй, Энгельман.

Энгельман приветствовал гостя весьма любезно, хотя, похоже, затруднился обратиться к нему по имени:

– Здравствуйте, дорогой друг, как хорошо, что вы здесь!

«Дорогой друг» прошел было дальше, но внезапно обернулся и тихо сказал:

– Энгельман, тебе ведь известно, кто я такой?

Банкир вздрогнул и, понизив голос, ответил:

– Ну право, у вас столько имен!

– Я джентльмен, который не любит, когда из него делают дурака. Послушай, Энгельман, хотя у меня и нет пока формальных доказательств, мне все же кажется, что ты меня предаешь.

– Я… вас?!

Стальные пальцы впились в плечо банкира; со стороны этот жест выглядел вполне дружеским.

– Вот что, Энгельман… – Собеседник банкира был резок, однако голос не повышал. – С тобой будет покончено. А пока я даю тебе шанс… И залогом твоей преданности станет твоя восхитительная спутница.

Банкир вздрогнул, но вокруг толпились люди, прием был в разгаре, поэтому он быстро взял себя в руки и вновь нацепил светскую улыбку.

Орас тем временем уже приветствовал прекрасную мадам Энгельман. С безупречной непринужденностью знатного сеньора и выверенной галантностью он поцеловал ей руку и, выпрямившись, прошептал:

– Добрый вечер, Мари Тереза… Итак, все еще молода, соблазнительна и добродетельна?

Он насмешливо хмыкнул. Она улыбнулась и с той же иронией парировала:

– А ты? Смугл, красив и по-прежнему добродетелен?

– Конечно. Добродетельность – одно из моих отличительных качеств. Но женщины ценят меня не за это. Ведь так, Мари-Тереза?

– Самодовольный хлыщ!

Она слегка покраснела, пожав плечами, а он уже более серьезным тоном заключил:

– Следи за своим мужем, Мари Тереза.

– О чем это ты? – спросила она.

– О, дело не в интрижке… Разве можно изменить прекрасной Мари Терезе! Все куда более серьезно… Поверь мне и не спускай с него глаз.

Орас усмехнулся и, довольный собой, направился в сад.

Какое-то время он бродил среди гостей. Здесь было много красивых женщин. Он с улыбкой приветствовал некоторых знакомых дам. Кое-кто из них слегка краснел, провожая его взглядом. Казалось, Орас решил получить удовольствие от вечера. Он прокатился на карусели, а затем направился к шатру, где шли поединки борцов. Пожилой атлет в розовом трико и коротких панталонах из тигрового меха только что получил перелом запястья в схватке со здоровенным и самодовольным громилой-профессионалом. Орас, сняв шляпу, собрал пожертвования для пострадавшего, а потом нырнул в шатер и вскоре объявился на ринге в трико, позволявшем оценить его хорошо сложенную фигуру с развитой мускулатурой. Он бросил вызов победителю и уже во втором раунде опрокинул его на лопатки, в отличной манере проведя прием джиу-джитсу. Зрители с восторгом приветствовали успех Ораса, и, когда он, уже переодевшись, собрался покинуть шатер, его окружила толпа зевак.

Затем он все с той же неизменной улыбкой направился к площадке, где кружились пары. Внимание зрителей особенно привлекала одна из них, выделывавшая сложнейшие фигуры танца с акробатической ловкостью. Орас с интересом наблюдал за танцующими. Какой-то высокий мужчина проскользнул перед ним и встал, заслонив площадку. Чтобы избавиться от помехи, Орас передвинулся на новое место, однако буквально через мгновение высокий тип сделал то же самое, вновь закрыв ему вид. Орас уже собирался сделать ему замечание, но в этот момент в толпе возникла суматоха. Незнакомец шагнул назад и ненароком, сам того не заметив, наступил Орасу на ногу.

– В таких случаях принято извиняться, черт побери! – проворчал Орас.

Мужчина обернулся. Это был стройный, элегантный, лощеный молодой человек, одетый по высшему разряду, по сути, совсем еще юноша. Его симпатичное лицо с правильными резкими левантинскими чертами обрамляла курчавая бородка. Он окинул Ораса взглядом, однако не извинился.

Танец закончился. Оркестр заиграл танго. Левантинец поклонился стоявшей в нескольких шагах от него очень красивой молодой женщине англосаксонского типа. Орас успел отметить ее изящную фигуру. Поколебавшись секунду, она приняла приглашение. Оба танцевали с таким совершенством, что все смотрели только на них.

Левантинец проводил партнершу на ее место и снова встал перед Орасом Вельмоном. На сей раз тот, потеряв терпение, схватил его за руку и оттолкнул. Левантинец, раздраженный, резко обернулся.

– Ну вы и хам! – бросил Вельмон.

Молодой человек сердито покраснел и надменно произнес:

– Вы что же, напрашиваетесь на неприятности?

– Еще чего! Это простая констатация факта!

– Вы нанесли мне оскорбление.

– Очень на это надеюсь.

Левантинец величественным жестом достал из кармана визитную карточку:

– Граф Амальти ди Амальто! Сударь, ваше имя?

– Эрцгерцог д’Отёй-Лоншан.

В толпе раздался смех. Людей позабавило вызывающее хладнокровие Ораса Вельмона. Левантинец пришел в ярость:

– Назначьте место, сударь!

– Прямо здесь, – ответил Орас.

– Здесь?..

– Да. В серьезных делах, а это дело кажется мне очень серьезным, я всегда стремлюсь уладить все сразу, не мешкая. Вы считаете себя оскорбленной стороной… Так тому и быть! Какое оружие вы выберете? Шпагу? Пистолет? Абордажный топор? Отравленный кинжал? Пушку? Арбалет модели тысяча четыреста тридцать?

Толпа все прибывала. Собравшиеся уже просто хохотали. Молодой человек, чувствуя, что ему грозит опасность быть осмеянным, сдержал свой гнев и холодно ответил:

– Пистолет!

– Идемте!

Совсем рядом был ярмарочный тир, оборудованный разнообразными мишенями и фонтанчиками, в струях воды которых плясали яичные скорлупки. Орас взял два длинных двуствольных пистолета Флобера времен Второй империи, лично зарядил их и подал один графу Амальти.

– Нужно поразить две яичные скорлупки, и честь будет спасена, – серьезно сказал он.

Левантинец на секунду замешкался, но потом решил принять вызов.

Он поднял пистолет, прицелился, выстрелил – и промахнулся. Орас тут же выхватил у него оружие и, не целясь, нажал на спусковые крючки обоих пистолетов. Две яичные скорлупки оказались выбитыми из воды. Толпа одобрительно загудела.

– Честь спасена, сударь, – сказал Орас, – обе наши мишени повержены.

И он протянул руку графу Амальти, который, рассмеявшись, ответил:

– Отличная работа, сударь! Так мастерски и остроумно. Выше всяких похвал. Что ж, буду с нетерпением ждать нашей новой встречи.

– А я вот нет, – невозмутимо проговорил Орас и быстро ушел, чтобы избежать любопытных расспросов.

Некоторое время он бродил по той части сада, где было относительно безлюдно, и уже собирался откланяться, когда на его плечо легла чья-то рука.

– Сударь, могу я поговорить с вами? – произнес женский голос.

Орас обернулся.

– О, прекрасная англосаксонская дама! – восхищенно воскликнул он.

– Я американка! – ответила она.

Он церемонно поклонился:

– Мне следует представиться?

– Нет необходимости, – рассмеялась она. – Эрцгерцог д’Отёй-Лоншан звучит вполне убедительно.

– Очень хорошо, но я не имею чести быть знакомым с вами, мадемуазель!

– Вы уверены? А по-моему, мы встречались в некоем доме в Нью-Йорке, на лестничной площадке. Разве вы не помните?.. Я, видите ли, уже целый час наблюдаю за вами.

– Так вы следили за мной?

– Да, следила.

– И почему же?

– Потому что вы явно тот самый человек, которого я искала последние несколько дней.

– Но кого конкретно вы искали?

– Мужчину, который может оказать мне большую услугу.

– Я всегда готов оказать услугу красивой женщине, – заметил Орас, который, как обычно, был сама любезность. – Мадемуазель, я в вашем распоряжении.

Они присели на садовую скамью под деревьями.

– Вы не замерзнете? – спросил Орас.

– Мне никогда не бывает холодно, – ответила она, сбрасывая газовый шарф, прикрывавший обнаженные плечи.

– Спасибо, – с чувством произнес Орас.

Она удивилась:

– За что спасибо?

– За зрелище, которое предстало моим глазам. Невероятно красиво. Греческий мрамор!

Она нахмурилась, слегка покраснев, и снова накинула шарф.

– Вы можете выслушать меня серьезно? – сухо спросила она.

– Конечно, я был бы очень рад услужить вам!

– Суть вот в чем: я работаю в крупной американской газете «Алло, полиция!». Именно поэтому я оказалась вовлечена в уголовное дело, последние эпизоды которого произошли во Франции, – это дело Мак-Аллерми! Моя статья о нем была не так давно опубликована и встречена с небывалым энтузиазмом. Последние два месяца я пытаюсь продолжить расследование, надеясь сдвинуть его с мертвой точки, однако безуспешно. Не зная, что еще предпринять, два дня назад я отправилась в полицейское управление к любезному инспектору, который уже помогал мне своими советами. На этот раз он, выслушав меня, воскликнул: «Ах, если бы вам удалось поработать с Как-его-там!..»

– С Как-его-там? – переспросил Орас.

– Инспектор пояснил: «Как-его-там – прозвище удивительного субъекта, который иногда развлекается, работая с нами. Мы не знаем ни как его зовут, ни как он выглядит. Судя по всему, это человек светский, знатный и богатый. Он всегда ведет себя необычно, наделен невероятной физической силой, ловкостью и потрясающим самообладанием…» – «Но где же его найти?» – спросила я. «Это просто… Барон Энгельман завтра устраивает ежегодный прием в своем особняке на Фобур-Сент-Оноре, на который приглашает весь Париж. Конечно, Как-его-там тоже там будет. Вы сможете узнать его и заинтересовать своим делом».

– Так вы поэтому пришли сюда? – задумчиво протянул Орас. – И когда увидели, как я положил на лопатки циркового борца, собрал пожертвования и сразил яичную скорлупу, то сказали себе: «Вот он»?

– Да, – ответила американка.

– Хорошо! Мадемуазель, я действительно Как-его-там, и я весь к вашим услугам.

– Спасибо, тогда я начну. Что вам известно об упомянутом мной американском деле?

– Деле Мак-Аллерми? Не много.

– А откуда вы о нем узнали?

– Я читал статью, написанную женщиной-репортером.

– Меня зовут Патриция Джонстон.

– Мои комплименты! Статья слишком хорошо написана, слишком литературна, и вся история слишком хорошо изложена. Когда речь идет о преступлении, я предпочитаю прямой и честный рассказ – без приукрашивания, без беллетристики, без попыток произвести эффект, без подготовки читателя к драматической развязке. Криминальные романы меня усыпляют.

Патриция улыбнулась:

– Мистер Мак-Аллерми предъявлял к авторам совершенно противоположные требования. Я была его секретарем. Впрочем, не важно. Вот что мне удалось узнать…

Она вкратце изложила факты. Орас внимательно слушал, не сводя с нее глаз. Когда она закончила, собеседник сказал:

– Теперь я понимаю все гораздо лучше!

– То есть мои объяснения понятнее, чем статья?

– Нет, но они слетают с ваших восхитительных губок.

Она снова покраснела и недовольно пробормотала:

– Ох уж эти французы… вечно одно и то же…

– Верно, мадемуазель, – кивнул он. – Я не могу говорить с женщиной откровенно, пока не скажу, что о ней думаю. Видите ли, это вопрос лояльности. Теперь, когда я отдал должное вашей красоте, вашим плечам и вашим губам, давайте подведем итоги. Что вам мешает двигаться дальше?

– Всё.

– Выявились ли какие-то новые обстоятельства после четвертого преступления, совершенного в Портсмуте?

– Нет.

– И что – никаких зацепок?

– Ни одной. Я уже почти три месяца в Париже, и до сих пор поиски были тщетны.

– Это ваша вина.

– Моя?

– Да, ваша. Благодаря случаю вы узнали ряд фактов, но почерпнули из них лишь часть правды.

– Мне кажется, я извлекла максимально возможное.

– Нет. И вот доказательство: слушая вас, я уже извлек из вашего рассказа куда больше пользы, чем вы. Так что если вы зашли в тупик, то это ваша вина. Вы проявили небрежность, выказали леность ума.

– С какой стати вы говорите мне про небрежность и лень? – спросила Патриция, немного обидевшись.

– Вы слишком быстро решили, что Паула – это имя какой-то женщины. Да, «Синнер» и впрямь значит «грешник». Поэтому вы пришли к выводу, что «Паула Синнер» означает «грешница Паула». Это поспешное объяснение и слишком простое. Необходимо было глубже вникнуть в реальность и вспомнить, что сделал в прошлом Арсен Люпен. Вы с ним знакомы?

– Я, как и все остальные, конечно, читала о его подвигах. Но вряд ли мы с ним знакомы лично.

– Вы много потеряли, – серьезно сказал Орас.

– Объяснитесь, – попросила она, томимая любопытством.

– Он часто развлекался тем, что менял местами буквы своего имени и фамилии. В первый раз это позволило ему на некоторое время стать русским князем Полем Серниным[17], а позже – португальским дворянином Луисом Перенной[18]. И никто ничего не заподозрил.

Рассказывая об этом, Орас достал из бумажника несколько визитных карточек и разорвал их пополам. На каждом из одиннадцати квадратиков он написал по одной букве, из которых сложилось два слова: «Paule Sinner». Затем он перемешал их и разложил перед Патрицией.

– Читайте по порядку, – приказал он.

Она прочла вслух одиннадцать букв: «A. R. S. E. N. E. L. U. P. I. N».

– Что это значит? – воскликнула она в замешательстве.

– Это значит, милая мисс Патриция, что одиннадцать букв имени Арсена Люпена были использованы для создания нового имени и фамилии – Паулы, а точнее Поля Синнера.

– Так, значит, Паулы Синнер не существует… – сказала Патриция.

Орас кивнул.

– Совершенно верно. Это просто пароль… и некий объединяющий символ, который вы очень удачно приписали нью-йоркской банде.

– Символ, шифрующий имя Арсена Люпена?

– Да, именно так.

– Но какую роль играет Арсен Люпен в этом деле? Он кто, предводитель?

– Вряд ли. Помимо миролюбивых привычек Люпена, которые никак не вяжутся с четырьмя совершенными преступлениями, есть еще кое-что, заставляющее меня предположить следующее: это сообщество, которым якобы руководит Арсен Люпен, напротив, было создано, чтобы досадить ему. Мак-Аллерми говорил вам о моральной цели. Но для таких пуритан, как он и Фредерик Филдс, нет более нравственной, более достойной цели, чем атаковать злоумышленника, перегрызть ему горло и оседлать ту безграничную силу, которую может дать огромное состояние Люпена. А чтобы заполучить это состояние, нужно либо его украсть, либо шантажировать владельца.

«Мафия против Арсена Люпена» – вот каков, по моему мнению, девиз, символ, кредо этого нового крестового похода. Негодяем, неверным, сарацином, с которым нужно бороться и которого следует уничтожить, в данном случае, видимо, является Арсен Люпен, а роли крестоносцев – Годфруа де Буйона, Ричарда Львиное Сердце, Людовика Святого, решивших отвоевать Иерусалим, – исполняют Мак-Аллерми, Фредерик Филдс и Дикарь. Такое предположение кажется вам достоверным?

– О да, – сказала Патриция совершенно искренне. – Поскольку я знала Мак-Аллерми, то соглашусь с тем, что он мог рваться в бой, чтобы уничтожить Антихриста, олицетворением которого в его глазах являлся Арсен Люпен.

Патриция долгое время оставалась задумчивой. Наконец она пробормотала себе под нос:

– Итак, мафия против Арсена Люпена!.. – Она подняла голову и пристально посмотрела на Ораса Вельмона. – Мафия… – повторила она. – Да, вероятно, вы правы.

– Причем надо учесть, – сказал он, – что эта мафия американского разлива не намерена ограничиваться той великолепной целью, которую предложили ее лидеры, а именно борьбой со злом. Нет, мафиози нужны деньги, и немедленно. Предлагая свои услуги как наемники-ветераны, они поступают на службу к частным лицам, к людям, желающим отомстить или защитить себя, либо обращаются к тем политическим фракциям, которые готовы избавиться от любого противника, будь то высокопоставленный чиновник, перешедший им дорогу, вражеский генерал или чересчур энергичный государственный деятель.

– То есть в нашем случае мафия именно такова?

– Да.

– И у вас уже есть тому доказательства?

– Но ведь и вы, и полиция, и все прочие тоже имели к ним доступ! В найденных вами удостоверениях заговорщиков стоит заглавная М, не так ли?

– Да.

– M – это первая буква слова «Maffia»; а первые буквы «M» и «A» – инициалы Мак-Аллерми, а потом «FF», которые являются инициалами Фредерика Филдса. К тому же мне известно, что человека, который служил секретарем Мак-Аллерми (вы его знаете как Дикаря) и возглавил банду, зовут Маффиано. Как раз от имени этого сицилийца из Палермо и пошло слово «мафия»… Итальянская мафия – это объединение сицилийских преступников, прикрывавших свои злодеяния политической необходимостью. О ее деятельности сохранились жуткие свидетельства…

– Это та самая мафия, о которой так много говорят в последнее время во Франции?

– Я не знаю. Существует некая глобальная мафия, с которой связаны банды, разбросанные по разным странам. Она представляет собой грозное объединение, цель которого – воровство и убийства. Мне доподлинно известно, что ядро организации находится в Нью-Йорке, а ее щупальца дотягиваются до Европы. Именно этот центр и привлек внимание Мак-Аллерми и Фредерика Филдса; приятели, разумеется, не знали о его преступной сути и хотели превратить его в благотворную силу. По моим сведениям, он состоит из группы боевиков-исполнителей, которых возглавляет сицилиец Маффиано, и из своего рода контрольно-счетной комиссии, то есть некоего административного совета, как раз и созданного нашими двумя друзьями. Этот совет собирает взносы и распределяет прибыль. Обычно в подобных объединениях правила очень строгие, а распределение денег происходит абсолютно скрупулезно. Каждый получает свою долю в соответствии с рангом и порядковым номером в иерархии. Именно так прежде действовали флибустьеры. Любое нарушение закона честной игры, любая неудача влечет за собой лишь одно наказание – смерть. Ускользнуть не удается никому. Для преступившего закон мафии нет безопасного укрытия, ему не поможет никакая маскировка. Рано или поздно находят его труп, пронзенный кинжалом, на котором выгравирована буква «М»… Мафия!

Патриция снова ответила не сразу, погруженная в глубокие мысли.

– Пусть будет так, – сказала она наконец. – Я согласна с вами. Вы правы по всем пунктам. Я допустила серьезную ошибку, неверно истолковав имя Паула Синнер, но откуда мне было знать, что означает буква «М» и чем страшна эта преступная группировка? А вот вы наверняка располагаете конкретной информацией на ее счет.

– Конечно! – подтвердил Орас Вельмон.

– Но откуда? Один из членов мафии – предатель?

– Именно! И он старый знакомый Арсена Люпена.

– То есть ваш старый знакомый, так?

– Так. Я готов признать это, чтобы доставить вам удовольствие, хотя в данный момент это не столь важно. Бывший помощник Арсена Люпена, ставший гангстером в Нью-Йорке, был нанят Мак-Аллерми, узнал, что возник заговор, направленный против Арсена Люпена, и предупредил меня. Я немедленно отправился на пароходе в Нью-Йорк, подобрался к Мак-Аллерми и продал ему важные сведения. После чего попросил включить меня в игру.

– То есть вы – член мафии?

– Мало того, я – один из ее руководителей. Вот моя карточка: «Паула Синнер, номер одиннадцать».

– Замечательно!.. – с восхищением пробормотала молодая женщина. Она была совершенно ошеломлена.

– Итак, – продолжил Орас, – теперь вам ясно, что… – Он вдруг осекся и возвысил голос, будто продолжая разговор: – Представляете, мадемуазель, баронесса, заметив, что на портрете она изображена рыжей, тогда как теперь ее волосы имеют платиновый оттенок, отказалась от него. Художник хочет подать в суд. Таково положение дел на сегодняшний день.

Патриция посмотрела на него с изумлением.

Он добавил совсем тихо:

– Спокойно!.. Нет, я не сошел с ума, за нами шпионят.

– Какая забавная история, – со смехом откликнулась Патриция.

– Не правда ли? – громко сказал Вельмон. И шепотом добавил: – Видите вон там трое или четверо во фраках? Да, там. Они смешались с толпой гостей, но в них есть нечто подозрительное. Они вам не знакомы?

– Кажется, знакомы, – со сдерживаемым волнением ответила молодая женщина, – они похожи на тех, кого я видела в Нью-Йорке в вечер преступления, под аркадой на площади Свободы.

– Ясно.

– Они следят за вами!

– Без сомнения, – спокойно сказал Орас. – Давайте произведем подсчет. Ассоциацию основали одиннадцать человек. Если к моменту дележа в живых останутся только четверо или даже трое, то они смогут забрать всю добычу. Именно поэтому банда постепенно истребляет своих членов. Но кое-кто из них надеется, убирая сообщников, остаться в одиночестве. Срок у него – до конца сентября, когда должно произойти сведение счетов. Вот, посмотрите направо… С тем длинноруким верзилой вы танцевали недавно на площадке. Вам следовало отказать ему… А!.. Он уходит… Граф Амальти ди Амальто, барон Маффиано.

– Значит, его вы считаете главарем?

– Да… Ближайший советник Мак-Аллерми, помощник и мастер на все руки. Тот, кто преследовал вас, скрываясь в тени… Тот, кто убил Мак-Аллерми и Фредерика Филдса…

– Его ударили по голове в парижском отеле, где я с ним встретилась!

– Ударили, но не убили. Он выжил после ранения и исчез из больницы прежде, чем в газете вышла ваша статья. Таким образом ему удалось избежать ареста.

Молодая женщина вздрогнула:

– О, я этого не знала… Я боюсь этого человека! Пожалуйста, будьте осторожны!

– И вы, Патриция, тоже. Он идет по вашему следу, он не выпустит вас из виду. Вам постоянно грозит опасность.

Она попыталась справиться с волнением:

– Но почему мне надо его бояться?

– Да по тем же причинам, что и мне.

– Но ведь я не вхожу в их банду.

– Верно, не входите! Только вы – враг. Через десять минут после того, как вы отплыли из Нью-Йорка, во все европейские мафиозные ячейки поступила телеграмма: «Патриция Джонстон, секретарь газеты „Алло, полиция!“, направляется в Париж, чтобы отомстить за номер один и номер два М». С тех пор вам вынесен приговор, за вами ведется слежка. Теперь вам грозит смерть… Пойдемте-ка отсюда. Когда вы со мной, вы в безопасности. Вы можете заночевать в моем доме.

– Хорошо, но – как видите, я пекусь о вашей жизни не меньше, чем о своей, – разве вы не говорили, что им известны все адреса Арсена Люпена?..

– Я сам передал им список незадолго до гибели Мак-Аллерми. Однако моего нынешнего адреса там не было. – Он встал. – Пойдемте, Патриция. Опустите голову на мое плечо, позвольте мне почтительно обвить рукой вашу талию… Да, вот так… Давайте уйдем вместе, и не как трусливые сообщники, которые спасаются бегством, а как влюбленные, которые нежно обнимают друг друга, опьяненные страстью. Вперед, Патриция, вперед!

Молодая женщина повиновалась. Бок о бок, мерным шагом, они направились к выходу, но как раз в тот момент, когда они ступили на темную пустынную аллею сада, перед ними внезапно возникла высокая фигура. Орас Вельмон мгновенно выпустил талию Патриции, и луч невесть откуда взявшегося электрического фонарика уперся в лицо мужчины. Другая, свободная рука была готова схватить его за горло. Орас сухо хмыкнул.

– А, это вы, Амальти ди Амальто, барон Маффиано, – сказал он, нахмурившись. – Посторонись-ка и дай нам пройти, Дикарь. Знаешь, у тебя не та физиономия, которую будешь рад увидеть в глухом закоулке… И даже здесь, в центре Парижа, я предпочел бы держаться от тебя подальше. Я не хочу, чтобы меня прихлопнули, как этого славного Мак-Аллерми, твоего босса, не говоря уже об адвокате Фредерике Филдсе!.. И еще вот что… хочешь добрый совет? Оставь в покое Патрицию Джонстон.

Бандит ухмыльнулся:

– Нам сообщили из Нью-Йорка, что она для нас опасна.

– Ну а я сообщаю из Парижа, что она вполне безобидна. И вот еще что. Я люблю ее. Значит, она неприкосновенна. Не смей тронуть ее даже пальцем, Маффиано… иначе…

– Ты… Рано или поздно… – прорычал мужчина.

– Скорее поздно, мой мальчик. И в твоих собственных интересах поскорее понять это… Вам нечего мне противопоставить… Наоборот.

– Ты – Арсен Люпен.

– Вот именно! Пойдемте, Патриция. А ты – прочь с дороги! Оставь нас в покое, занимайся своей мафией. Так будет безопаснее, поверь…

Бандит на мгновение замешкался, а затем внезапно скрылся в тени, словно нырнув в заросли.

Орас и Патриция вошли в дом, пересекли опустевший зал. Пока Патриция забирала свое манто у лакея, Орас раскланивался с баронессой Энгельман.

– Ваша новая пассия прелестна, – шепнула та скорее раздраженно, чем насмешливо.

– Она и впрямь прелестна, – серьезно ответил Орас. – Это моя американская подруга, которая не знает Парижа и попросила меня проводить ее.

– И только?! Бедняга, вот невезение!

– Надо уметь ждать, – многозначительно заметил Орас.

Баронесса бросила на него вопросительный взгляд:

– Вы все еще ждете меня?

– Больше, чем когда-либо, – ответил Орас.

Баронесса отвела взгляд. Подошла Патриция. Орас взял молодую американку под руку, и они покинули особняк Энгельмана.

Уже на тротуаре Орас сказал своей спутнице:

– Я повторяю: Патриция, вам не стоит возвращаться в отель.

– Предлагаете отправиться к вам?

– Да, ко мне. Эти мерзавцы в ярости, и вам есть чего опасаться. Они ни перед чем не остановятся.

– Вы уверены в своих слугах?

– У меня только одна старая служанка, она предана мне беззаветно. Я доверяю ей как себе самому. Идемте!

Он повел ее к своему автомобилю, и через четверть часа они уже были на месте. Орас остановил машину у дома двадцать три по авеню Сайгон; он жил в расположенном во дворе коттедже, выходящем окнами в сад.

Открыв ворота, он позвонил в колокольчик, чтобы предупредить Викторию. Но когда они подъехали к крыльцу, старой няни там не оказалось.

Вельмон нахмурился.

– Странно, – сказал он встревоженно. – Почему в зале нет света и почему Виктория не вышла нас встречать? Она всегда дожидается моего возвращения.

Он зажег свет и тотчас же наклонился, вглядываясь в ковер на лестнице:

– Здесь были люди, вот следы! Пойдем наверх.

Он поспешно поднялся по лестнице на второй этаж и открыл дверь спальни. Патриция следовала за ним. В спальне на диване лежала Виктория – связанная, с кляпом во рту и повязкой на глазах.

Орас бросился к ней и с помощью Патриции освободил. Виктория была без сознания, но быстро пришла в себя.

– С тобой все в порядке? Не ранена? – спросил Вельмон.

– Вроде нет… – сказала Виктория, оглядев себя.

– Но что произошло? Кто напал на тебя? Ты их видела? Откуда они появились?

– Полагаю, из столовой. Я была здесь, дремала. Открылась дверь, и что-то обрушилось мне на голову…

Орас кинулся на первый этаж. К просторной гостиной примыкал небольшой кабинет. Там в стенном шкафу была смонтирована лестница, которая спускалась к двери, ведущей в туннель под двором. Эта дверь была распахнута.

– Мерзавцы! – прорычал Орас. – Они шпионили за мной! Они все узнали! Хо-хо, это грозные противники! Что ж, мы тоже не станем с ними церемониться.

Он вернулся в столовую и сел за стол у окна. Патриция прошла за ним, оставив наверху Викторию, все еще ошеломленную произошедшим. Американка уселась напротив Ораса. Оба долго молчали в задумчивости.

Наконец Патриция спросила:

– Каким образом эти мафиози надеялись ограбить Арсена Люпена? Ведь состояние – это не саквояж, который можно просто взять и унести!

– Арсен Люпен пошел на хитрость, распродав все, что ему принадлежало: бумаги, акции, драгоценности и так далее. Все это позволило собрать изрядную сумму наличными. Ему казалось, что он спрятал ее в надежном месте, но, вероятно, они вот-вот обнаружат его тайник. Так что назревает схватка! Да, следует признать, что у них на руках есть несколько крупных козырей. И все же Арсен Люпен есть Арсен Люпен!..

– И он всегда спокоен?..

– Нет, не всегда. Этих людей много, они действуют умело и не останавливаются ни перед чем. Это они уже доказали. Более того, денег у них достаточно. Изначально Мак-Аллерми и Фредерик Филдс внесли по сто тысяч франков, но затем эта сумма была удвоена благодаря целому ряду тайных операций. Однако самое главное их преимущество состоит в том, что Арсен Люпен устал от постоянного пребывания на линии огня. Он жаждет отдыха, спокойной добропорядочной жизни. Хочет насладиться результатами своих усилий. Совсем как наполеоновские маршалы после победоносных кампаний, когда звезда Наполеона начала меркнуть. Да, он устал…

Орас Вельмон резко осекся. Он уже жалел о своем признании.

– Арсен Люпен действительно так богат? – равнодушно спросила Патриция.

– Пфф! Трудно оценить… Несколько миллиардов… Семь… восемь… возможно, девять.

– Прекрасно.

– Да, неплохо. И он вправе дорожить тем, что так нелегко досталось. Примерно по десять миллионов – за каждую сделку… Семь или восемь сотен разных предприятий, за которыми стоят сложные комбинации, изнурительные экспедиции, опасности, ранения, жестокая борьба, обескураживающие провалы. А еще – неудачные вложения капитала, крах финансовых проектов, кризис… не говоря уже о растущих расходах, о пенсиях помощникам, которые нужно выплачивать, а Люпен не привык скупиться! Так что он, конечно же, стремится сохранить то, что имеет! Арсен Люпен не склонен беречь чужую собственность, но, черт возьми, никто не смеет покушаться на его достояние! Это святое. Одна только мысль о том, что кто-то попробует завладеть его деньгами, приводит Люпена в ярость. Тут он будет беспощаден.

– Любопытно, – задумчиво пробормотала Патриция, – я не думала, что он такой.

– Он человек, и ничто человеческое ему не чуждо, – флегматично ответил Орас.

– Но мне кажется, что не стоит так уж сильно держаться за то, что позаимствовано у других, – заметила американка.

Он пожал плечами:

– А почему? Забрать сложнее, чем выиграть. И риск гораздо больше! Сам факт обладания чем-то делает тебя безжалостным к другим. А с возрастом это чувство лишь обостряется. Предположим, состояние Арсена Люпена около десяти миллиардов… Да, это та цифра, которую он признает. Что ж, я бы никому не советовал заглядываться на его добычу. – Орас вдруг замолк, но вскоре вновь заговорил, едва заметно вздохнув и прикрыв рукой рот: – Не двигайтесь, не произносите ни слова, ни звука… Вы меня слышите?

– Едва-едва, – шепнула она.

– Вот и отлично.

– В чем дело? – спросила Патриция.

С невозмутимым видом он зажег сигарету и, откинувшись на спинку кресла и наблюдая за кольцами синего дыма, устремлявшимися к потолку, сквозь зубы бросил:

– Что бы я вам ни сказал, не нервничайте, не вздрагивайте… И подчиняйтесь без раздумий. Готовы?

– Да, – выдохнула она, понимая, что ситуация серьезная.

– На стене перед вами висит зеркало. Если вы чуть поднимете голову, то увидите, что в зеркале отражается все то, что вижу я, поскольку я сижу лицом к окну. Ну как?

– Да, в зеркале я вижу окно…

– Да, верно. Там проделано отверстие, вы его видите?

– Вижу… и там что-то движется.

– Это ствол винтовки, он чуть смещается и направлен на меня. Правда, саму винтовку… нам не видно.

– И кто же в вас целится?

– Думаю, Маффиано… Дикарь… или один из его умелых сообщников. Не двигайтесь ни на дюйм. Эй, Патриция, вы же не собираетесь падать в обморок?

– Нет, это мне не грозит… Но как насчет вас?

– Я в порядке. Тихо, Патриция. Закурите сигарету. Дым скроет вашу бледность. Этот человек наблюдает за вами, но не догадывается, что вы его видите. Теперь слушайте. Неспешно встаньте и поднимитесь на второй этаж. Моя спальня выходит на лестничную площадку. Там есть телефон. Наберите «семнадцать», – это вызов полиции. Скажите, чтобы срочно прислали пять или шесть человек на авеню Сайгон, двадцать три. Проделайте все очень тихо. О Виктории не беспокойтесь: она в безопасности у себя на третьем этаже. Закройтесь в комнате, затворите ставни на окнах, забаррикадируйте дверь. Вы не должны открывать никому… никому!

– А как же вы? – еле слышно спросила Патриция с тревогой в голосе.

– Я смогу выпутаться, если мне не нужно будет вас защищать. Давайте, Патриция, пора. – И он громко сказал: – Моя дорогая, у вас был весьма утомительный день. Послушайте моего совета и отправляйтесь спать. Старушка-няня покажет вам вашу спальню.

– Вы правы, – спокойно ответила Патриция. – Я очень устала. Спокойной ночи, дорогой друг.

Молодая женщина поднялась, держась совершенно естественно, и без спешки покинула столовую.

Орас Вельмон был доволен собой. Самообладание, спокойствие перед лицом опасности помогло ему восстановить собственный престиж в глазах молодой женщины, возможно чуть подточенный его недавним признанием. Он заметил, что дуло ружья дрогнуло, поднимаясь повыше.

Он крикнул:

– Давай, Маффиано! Стреляй, парень! И не промахнись, не то я снесу тебе башку!

Он распахнул пиджак, подставляя грудь.

Ружье выстрелило беззвучно.

Вельмон со стоном прижал руку к груди и рухнул на пол. Снаружи раздался победный вопль. Французское окно внезапно распахнулось. Дикарь ворвался в комнату… и тут же, вскрикнув, схватился за плечо и упал, сраженный пулей из револьвера.

Вельмон поднялся на ноги совершенно невредимым.

– Идиот! Тупица! – сказал он нападавшему, опуская револьвер. – Неужели ты вообразил, что достаточно тебе прихватить заряженную винтовку из моей коллекции и со мной будет покончено? Прискорбная наивность. Или ты считаешь, что я настолько глуп, чтобы предлагать грабителям, которые вечно норовят влезть в особняк, грозное оружие? Да! Там есть стволы, есть патроны, но нет самого необходимого.

– Чего же?.. – спросил недоумевающий бандит.

– Только пуля делает винтовку оружием! Дурачок, ты стрелял холостыми! Это всего лишь сотрясение воздуха. Так не убивают, старина!

Произнося свою речь, Вельмон одновременно снимал со стены второе ружье. Затем он двинулся к окну, но увидел лишь стремительно ускользающую тень. Маффиано сбежал.

Обеспокоенный Орас спросил себя:

– Куда же он мог деться? Что он задумал?

Вдруг со второго этажа донесся пронзительный свист… он узнал этот зов. Патриция нуждалась в помощи. «Что, если бандиты нашли тайный выход из моей комнаты?..» – подумал он.

Для Ораса тревога всегда означала действие. Он бросился к лестнице и в три прыжка оказался на площадке второго этажа, перед дверью своей спальни. По шуму внутри он понял, что мафиози проникли туда по потайной лестнице, которая позволяла хозяину входить в дом и покидать его незамеченным.

В бешенстве он принялся ломать дверь…

Часть стены в спальне была сдвинута, ход открыт. Маффиано пытался утащить Патрицию с собой. Позади него, в тени, маячили два сообщника, готовые в случае необходимости вмешаться.

Патриция отчаянно отбивалась, но силы ее были на исходе; она выронила серебряный свисток и с тихим стоном воскликнула:

– Помогите!

Маффиано сжал ее еще крепче. Но тут скрипнула дверь, которая вела на потайную лестницу: сообщники решили, что им пора спасаться бегством.

Бандит окончательно разъярился.

– Однако же награду я все-таки получу! – прорычал он.

Резко наклонившись, Маффиано попытался поцеловать Патрицию в губы. Молодая женщина отпрянула, возмущенная этим омерзительным поступком, и вцепилась ногтями ему в лицо.

– Презренный негодяй! Грязная скотина! – прохрипела она, яростно сопротивляясь.

Внезапно входная дверь рухнула. Маффиано не успел опомниться, как вихрем налетевший на него Вельмон нанес ему страшный удар в челюсть. Пошатнувшись, бандит выпустил Патрицию. Град сильных оплеух заставил его опомниться и оглядеться по сторонам, чтобы оценить ситуацию. Бежать через потайной ход было невозможно: дверь закрылась.

Тогда, выйдя на середину комнаты, Маффиано вытащил револьвер, сел на стул и сказал Орасу, сжимавшему винтовку:

– Вельмон, мы еще успеем обменяться выстрелами. Давай-ка пока сложим оружие. Парни вроде нас дерутся жестоко и беспощадно, но не убивают друг друга без объяснения причин.

Вельмон пожал плечами:

– Минуту назад ты хотел убить меня без объяснений. Что ж, давай поговорим, если тебя это развлечет, но изволь выражаться ясно и точно!

– Так вот, нынче вечером, на приеме у Энгельмана, ты сказал, что хочешь заполучить нашу красавицу Патрицию, потому что любишь ее… Что ж, бывает… Но ты должен знать, что у тебя нет на нее никаких прав.

– У меня есть те права, которые я беру себе, и те, которые дает мне она.

Глаза бандита злобно сверкнули.

– Не согласен…

– В таком случае обратись к судебному исполнителю! – с издевкой в голосе оборвал его Вельмон. – Здесь так принято в случае возникновения разногласий.

– Ты просто сумасшедший! Подумай, ты знаком с ней всего два часа.

– А как долго ты ее знаешь?

– Четыре года. Четыре года я был рядом с ней… Следил, наблюдал, стараясь не показываться на глаза. Она знала, что я работаю на Мак-Аллерми, не так ли, Патриция? Сколько раз я как тень следовал за ней! И она понимала, что я люблю ее, желаю ее, что она для меня все…

– Ты красноречив! – рассмеялся Вельмон. – Но если она для тебя – все, то ты для нее – ничто, пустое место, не так ли, Патриция?

– Меньше чем ничто. – В голосе Патриции сквозило отвращение.

– Вот видишь, Маффиано! Давай сваливай отсюда, освободи место!

– Тебе? Никогда. Ты для нее чужой… Да ты вообще хоть что-нибудь знаешь о ее жизни? Знаешь, что ее любили оба Мак-Аллерми, отец и сын?

– Ты лжешь!

– А тебе известно, что она была любовницей Мак-Аллерми-младшего?

– Это ложь!

– Это чистая правда. Она родила от него ребенка.

Вельмон побледнел:

– Ты лжешь… Патриция, умоляю…

– Он говорит правду. – Молодая женщина не желала ничего скрывать. – У меня есть ребенок, сын, которому уже десять лет… Сын, которого я обожаю. Рудольф – вся моя жизнь, весь смысл моего существования.

– Сын, с которым она не в силах расстаться, – добавил Маффиано, – и которого недавно привезли в Париж.

Тон бандита показался Орасу странным. У него мелькнуло подозрение.

– Патриция, а где сейчас мальчик? Он в безопасности? – спросил он со смутным беспокойством.

Она уверенно улыбнулась:

– Да, в безопасности.

– Патриция, возвращайтесь к нему, – серьезно сказал Вельмон. – И увезите его как можно дальше и как можно быстрее.

Маффиано усмехнулся:

– Слишком поздно!

Патриция побледнела, прижимая руки к груди, в ее глазах застыл ужас.

– О чем вы говорите? Я видела его сегодня утром!

– Да, в Живерни, недалеко от Вернона, в доме одной доброй женщины, мадам Вавассер. Патриция, вернувшись туда, вы не найдете ни ребенка, ни мадам. Сегодня днем эта славная женщина приехала с ним ко мне.

Лицо Патриции исказилось.

– Вы трус! Негодяй! Мальчик крайне чувствителен, он нуждается в постоянной заботе!

– Я обеспечу ее, клянусь. Заменю ему мать, – ответил Маффиано со зловещей усмешкой.

– Я заявлю в полицию! – вскричала расстроенная Патриция.

– Его отец, Мак-Аллерми-младший, предоставил мне все полномочия. Закон будет на стороне человека, который вернет сына отцу! – издевательским тоном пояснил Маффиано.

Вельмон стиснул его плечо:

– Прежде чем дело дойдет до суда, полицейские арестуют тебя и предъявят обвинения…

– Полиция далеко, – сказал бандит.

– Ближе, чем тебе кажется! Я уже позвонил, и через пять минут они будут здесь. Слышишь?.. Полицейская сирена… Они уже близко… Чуешь, чем пахнет, Маффиано? Стальные наручники… камера… суд… присяжные… гильотина…

– И арест Арсена Люпена!

– Ты рехнулся? Арсен Люпен неприкосновенен.

Бандит на секунду задумался.

– Итак, что ты мне предлагаешь? – спросил он.

– Скажи мне, где мальчик, и я позволю тебе сбежать через второй тайный ход. Но тебе лучше поторопиться. Полицейские уже перед домом. Где ребенок?

– Патриция должна уйти со мной. Мы с ней поладим. Она знает мои условия: сначала она должна мне уступить, а потом я верну ей сына.

– Уж лучше смерть! – мрачно сказала Патриция.

На первом этаже позвонили в дверь. Вельмон воскликнул:

– Вот они! – И провел пальцем по выступу деревянной резной панели. – Стоит мне нажать, как откроется входная дверь и полицейские попадут в дом. Так я нажимаю, Маффиано?

– Давай, – сказал Маффиано. – Но тогда Патриция не узнает, где находится ее сын.

Вельмон нажал на выступ. С первого этажа донеслись мужские голоса и звук шагов. Вельмон устремился к двери спальни, чтобы встретить полицейских. Маффиано подскочил к окну, открыл его, перелез через балюстраду и исчез в темноте.

– Именно на это я и рассчитывал, – усмехнулся Вельмон, поднимая с пола винтовку, снабженную специальным механизмом.

Ночная тень простиралась над садом, разбитым на террасы, которые тянулись далеко вглубь квартала.

– Теперь, – продолжал Орас, – ему предстоит преодолеть три низкие ограды, чтобы добраться до четвертой, более высокой. С помощью заранее установленной лестницы он перелезет через стену, окажется на пустынной улице и сбежит.

Молодая женщина застонала:

– Если ему удастся скрыться, я больше никогда не увижу сына.

Внизу переговаривались полицейские. Виктория уже спускалась к ним.

– Поднимайтесь по лестнице, господа! – крикнул им Орас. – Мы на втором этаже!

Перегнувшись через подоконник, он вскинул винтовку.

– Не убивайте его, – умоляла Патриция. – Иначе мы ничего не узнаем.

– Не бойтесь. Я целюсь в ногу.

Патриция услышала лишь негромкий щелчок. Никакого звука выстрела, разве что легкое шипение. Но в дальнем конце сада кто-то вскрикнул от боли… застонал.

Вельмон, перемахнув через перила балкона, помог перебраться Патриции. Они спустились на землю по своеобразной лесенке – вбитым в стену фасада железным колышкам. А затем без труда преодолели три низкие стенки, разделявшие террасы сада. У подножия четвертой, гораздо более высокой, корчился от боли мужчина.

Вельмон посветил фонариком.

– Это ты, Маффиано? – обратился он к раненому. – Правая икра малость пострадала, не так ли? Ничего, пули я всегда стерилизую в автоклаве и к тому же захватил все нужное для перевязки. Вытяни раненую ногу. Мы проявим милосердие.

Патриция ловко наложила повязку, а Вельмон быстро обшарил карманы Маффиано.

– Вот и все! – радостно воскликнул он. – Ты у меня в руках, дружище. Патриция уже отдала мне удостоверение твоего приспешника, а вот и карточки Мак-Аллерми и Филдса, которые ты выкрал в Нью-Йорке! – И, наклонившись к бандиту, он сурово приказал: – Отдай нам мальчика, и я верну тебе твое удостоверение.

– Да плевать я на него хотел! – с трудом пробормотал Маффиано.

– Ошибаешься, приятель! Тебе без него не обойтись! Удостоверение с личным номером – единственное, что дает тебе право участвовать в дележе добычи. Если ты вовремя его не предъявишь, тебя не станут рассматривать как партнера, а следовательно, ты не сможешь получить свою долю. Вот ведь незадача, мой зайчик!

– Это не так! – возразил Маффиано. – Меня там знают. Я заявлю, что мое удостоверение украли.

– Потребуются доказательства, в данном случае – показания Патриции или мои. Но у тебя их не будет. Это крах всех твоих надежд.

– Не забудь, что вы хотите вернуть ребенка. А мальчонка останется у меня.

– Нет. Утром ты привезешь его сюда, и мы произведем обмен. Баш на баш.

– Согласен, – поколебавшись, сказал раненый.

– Ты все понял? – настаивал Вельмон. – Если в девять утра мальчик в полном здравии не окажется здесь, я сожгу твое удостоверение.

– Ну ты и дурак! Я же не успею. Как я пойду с раненой ногой?

– Это верно. Значит, побудешь здесь. Завтра вечером мы зайдем за тобой и втроем отправимся за мальчиком. Годится?

– Годится!

Патриция и Вельмон перенесли Маффиано в пристроенный к высокой стене небольшой павильон, заставленный садовыми стульями и скамейками. Его уложили на топчан и сменили ему повязку. Заперев дверь павильона, они вернулись в дом.

– Ушел! – сказал Орас инспектору полиции.

– Ну и дела! И как это вы умудрились его упустить… Однако не будем даром терять время. Куда он побежал?

– Через сады; перебрался через высокую ограду, окружающую участок. Попробуйте его догнать.

Поиски, конечно, оказались тщетными.

По возвращении инспектор решил допросить Ораса Вельмона:

– Назовитесь, пожалуйста.

– Я тот, которого вы в префектуре прозвали Как-его-там.

Полицейский посмотрел на него с любопытством, но ничего не сказал.

– А вы, мадам? – обратился он к Патриции.

– Мисс Патриция Джонстон, американская журналистка. В Париже я проездом.

Полицейские удалились.

Ночь Вельмон провел в кабинете, поскольку спальню заняла Патриция.

Следующий день прошел без происшествий. Рано утром Вельмон отнес немного еды и воду бандиту, чья рана сильно воспалилась. Виктория приготовила превосходный завтрак. За столом Орас и Патриция болтали, как старые друзья.

Затем он прилег отдохнуть, чтобы быть готовым к вечерней вылазке, которая могла оказаться насыщенной событиями, ибо он опасался за судьбу мальчика.

Вечером Орас и Патриция отправились за Маффиано. Орас открыл дверь павильона, посветил фонариком и с досадой выругался… В павильоне никого не было. Голубь упорхнул… Исчез бесследно… Замок, похоже, не взламывали. Лестница стояла на обычном месте.

– Ничего себе фокус, – признал ошеломленный Орас. – Эти типы умудрились пройти через пристройку, которая примыкает к моему особняку.

– А кто там живет? – спросила Патриция.

– Никто. Но они воспользовались двумя тайными ходами, которые я соорудил. В первый можно попасть с нижнего этажа, другой находится на втором, в моей спальне. Вы видели его вчера вечером.

– В вашей спальне?

– Да, но вы ведь там спали прошлой ночью. Разве вы не слышали, что кто-то прошел мимо вас?

– Нет, не слышала.

– Вы точно должны были проснуться, ведь ход расположен прямо напротив кровати. Впрочем, нет, вот же я идиот… Все было не так!

– И что же вы предполагаете?

– Я не предполагаю. Я знаю. Патриция, это вы освободили Маффиано.

Она вздрогнула и попыталась смехом замаскировать свой испуг.

– Господи, да зачем мне это?! – воскликнула она.

– Ваш сын в его руках. Он, должно быть, пригрозил вам чем-нибудь!.. Вас шантажировали?!

Последовало неловкое молчание. Патриция потупилась, она была бледна и с трудом сдерживала слезы. Орас направил на нее луч фонаря, внимательно вглядываясь в ее лицо.

Через мгновение он задумчиво произнес:

– Дикарь понимает, что мать пойдет на все ради сына.

Она не ответила. Орас, словно бы встряхнувшись, щелкнул пальцами, а затем вышел из павильона, насмешливо насвистывая какую-то мелодию.

Через несколько минут, справившись с досадой, он решил поговорить с Патрицией, узнать ее намерения. Но он тщетно искал ее повсюду. Патриция исчезла.

Орас вызвал врача, и тот заверил его, что здоровью Виктории, потрясенной нападением, ничего не угрожает. Нет ни травм, ни синяков. Но чтобы полностью снять нервное возбуждение, необходимо три-четыре дня как следует отдохнуть, а потом перебраться в деревню.

Орас, обожавший свою старую няню, ради ее спокойствия был готов на все. Назавтра, проглядев дневные газеты, он под вечер отправился к нотариусу и тут же купил обширное поместье Мезон-Руж близ Манта. Он не так давно побывал там, а теперь как раз увидел свежее объявление о его продаже.

На следующий день он послал в Мезон-Руж архитектора и обойщика, которые пообещали управиться за сорок восемь часов. Вельмон даже не стал дожидаться, пока будет готов его новый дом, а сразу нанял большой штат прислуги, куда включил и нескольких своих прежних помощников, выбрав самых надежных и бдительных. После покупки Мезон-Руж Орас вернулся в особняк в Отёй.

После ужина, когда он был в столовой, ему позвонили.

– Орас Вельмон у телефона. Кто говорит?

Звонкий и певучий детский голос ответил:

– Это месье Рудольф.

– Месье Рудольф? Не знаю такого, – проворчал Орас, собираясь повесить трубку.

Голос, напоминавший звук флейты, поспешно уточнил:

– Месье Рудольф, сын мадам Патриции.

– А-а, понятно… Так чем я могу быть вам полезен, месье Рудольф?

– Моя мама считает, что положение очень серьезное, и хочет, чтобы мы с вами встретились и все обсудили.

– Отличная идея, – сказал Орас. – Что ж, месье Рудольф, я к вашим услугам. Выбирайте время. И скажите мне, где… – добавил он, прикидывая разные варианты действий, – где бы вы хотели встретиться…

Связь оборвалась. Орас раздраженно вскочил и пошел вдоль провода к кабинету, где находился второй телефонный аппарат. Там он сразу все понял. Провод был перерезан прямо перед лестницей, которая вела в подвал. Концы беспомощно болтались.

Значит, кто-то пробрался в кабинет, подслушал разговор и прервал его прежде, чем Орас получил интересующую его информацию. Противник счел, что это становится опасным. Кем он был? И в чьих интересах он действовал?

Орас Вельмон ни секунды не колебался: он знал своего врага… С самого исчезновения Маффиано, а затем и бегства Патриции он мысленно обвинял молодую женщину в предательстве. Ради спасения сына она позволила бандиту скрыться. И чтобы вырвать «месье Рудольфа» из лап Маффиано, стала добровольной пленницей сицилийца.

Орас не сомневался, что она заключила сделку с этим бандитом. Он словно бы сам присутствовал при их разговоре: «Уступи мне, Патриция, и я верну тебе твоего сына!»

Неужто Патриция сдалась? Должно быть, в материнском сердце шла ужасная борьба, если даже после того, как Патриция, устроив побег бандита, предала Ораса, она все же отважилась через сына просить его о помощи: «Мама считает, что положение очень серьезное…» Если бы разговор не оборвался на полуслове, то мальчик наверняка открыл бы Орасу место, где разыгрывалась драма.

«Но как узнать, где это? – думал Орас, охваченный эмоциями, которых не испытывал прежде. – Как помешать отчаявшейся матери принести себя в жертву? Ведь она в панике оттого, что сыну грозит опасность, и готова уступить желаниям этого негодяя!»

Орас Вельмон, с его увлекающейся натурой, не раз переживал внезапные вспышки страсти. Нынешнее чувство бессилия было для него невыносимо.

Опытный и здравомыслящий, Орас понимал, что от действий, совершаемых наугад, без надежных данных, толку не будет, и потому замкнулся в своем особняке. Он придумывал все новые способы освобождения заложников, тут же отвергал их и ожидал новостей, сомневаясь в себе, страдая и терзаясь как никогда прежде.

Так прошло три бесконечно долгих и напряженных дня. На четвертое утро у ворот особняка на авеню Сайгон зазвонил колокольчик. Вельмон подбежал к окну: у ворот стоял ребенок. Орас бросился в сад.

Автомобиль, мчавшийся по улице на полной скорости, затормозил перед домом. Из машины выскочил мужчина, схватил мальчика, забросил его в кабину и уехал. Все это не заняло и двадцати секунд. Вельмон не успел вмешаться. Он открыл ворота и увидел, что оранжевый кабриолет – машина Маффиано – исчезает за углом.

Вельмон вернулся к себе. На лестнице его встретила Виктория, слышавшая звонок.

– Отправляйся в Мезон-Руж, – приказал он, – и собери двадцать наших лучших людей. Надо укрепить дом и все подступы к нему, чтобы никто не смог туда проникнуть. Пусть по ночам три самые свирепые овчарки охраняют сад. Нужны пароли, ночные обходы, неусыпное наблюдение, – словом, требуется железная дисциплина. И будьте готовы ко всему. Возможно, я доставлю человека, которого надо будет беречь как зеницу ока. И чтобы никаких замечаний и вопросов! На кону моя жизнь. Вперед!

Сам же Орас, укрывшись в особняке, принял все необходимые меры для обеспечения собственной безопасности…

Но эти меры казались бесполезными… по крайней мере, в течение первых двенадцати дней. Вроде бы ничего не происходило… Однако разные мелкие детали свидетельствовали о том, что враг, несмотря на все запоры и охрану, умудряется проникать в дом в любое время дня и ночи. Некто с легкостью приходит и уходит, шпионит, подробно информируя противника буквально обо всем. Вельмон чувствовал чье-то призрачное присутствие. Временами ему чудилось, будто все это нескончаемый дурной сон. Но нет, кто-то действительно бродил вокруг. Дом казался заколдованным… Напрасно он ходил по комнатам, настороженно озираясь, с револьвером в руке… Никого… Однако же порой слышались шорох, дыхание, скрип половиц, сообщавшие, что в соседнем помещении кто-то есть… Он врывался туда… никого… ни тени, ни звука… Лишь иногда он различал шелест удаляющихся шагов. Потом снова наступала тишина. Орас был в ярости, вся эта дьявольщина сбивала его с толку. Ведь потайной ход оставался закрытым. Как же эти люди проникали внутрь? В его дом! В дом Арсена Люпена!

Но вот на тринадцатую ночь со стороны перегородки, отделявшей альков от потайного хода, послышался легкий скребущий звук.

Орас, читавший в постели, насторожился. Звук стал более отчетливым, к нему добавилось нечто вроде слабого мяуканья. Он решил, что это скребется бездомная кошка, вскочил с кровати, нажал на выступ на резной панели и одновременно включил свет. Панель сдвинулась… На площадке потайной лестницы, уходящей в сумрак, стоял ребенок: очаровательное личико с тонкими чертами, белокурые локоны, как у девочки.

– Кто ты? Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попал? – спросил недоумевающий Вельмон.

Но он уже знал ответ, прежде чем ребенок заговорил:

– Это я, Рудольф.

Он дрожал и выглядел измученным.

Орас втащил его в комнату и с волнением в голосе спросил:

– Где она? Это она послала тебя? С ней ничего не случилось? Откуда ты взялся? Да говори же наконец!

Мальчик отстранился. Казалось, ему передалась энергия матери.

– Да, это она послала меня… Я убежал, чтобы забрать вас. Но говорить будем потом! Сначала нужно действовать. Идем!

– Но куда?

– Надо спасти маму, тот человек не хочет ее отпускать! Я знаю, что делать! Вы должны слушаться меня!

Хотя положение было трагическим, учитывая, какой опасности подвергалась Патриция, Орас все же оценил комизм ситуации.

– Очень хорошо, – рассмеялся он. – Раз месье Рудольф знает, что делать, мне остается лишь повиноваться… Продолжайте, принц Рудольф!

– Почему вы называете меня принцем? – спросил мальчик.

– Потому что в одном известном романе есть принц по имени Рудольф[19], который преодолевает все трудности, чтобы спасти своих друзей и посрамить врагов. Ты похож на него. Боюсь только…

– А я вот не боюсь! – заявил Рудольф. – Ну же, пойдемте!

И мальчик первым двинулся к тайному ходу, светя фонарем; его белокурые вьющиеся волосы развевались от сквозняка. Он подошел к двери, пристально всмотрелся в тени за ней и собрался уже ступить на лестницу, когда Орас остановил его:

– Минутку. Я собирался сказать вот что: боюсь, что там, внизу, нас поджидают. Они знают про этот ход.

Рудольф пожал плечами:

– Сегодня там никого нет.

– Почему ты так думаешь?

– Если бы ход охранялся, я бы не смог войти.

– Может, они впустили тебя по ошибке… или хотели выманить меня. Однако не важно, все равно надо идти!

Ребенок помотал головой:

– Мы никого не увидим. Если я говорю, что их там нет, значит нет.

– Хорошо, – сказал Орас, снова рассмеявшись. – Но позволь, я пойду первым.

– Если хотите. Однако я знаю дорогу, ведь я пришел именно этим путем. Ход ведет к небольшому дому на улице, рядом с вашим гаражом. Дом пуст, на улице никого. Я все осмотрел. Мама мне все объяснила. Беспокоиться не о чем. Более того, я уже позвонил в гараж, и они доставили вашу машину. Она ждет нас.

– Какую машину?

– С восьмицилиндровым двигателем.

– Вот это да! Сядешь за руль?

– Нет, я пока не вожу авто. Поведете вы.

Не встретив ни души, они, пройдя тайным ходом, оказались на улице, где их действительно ждал автомобиль. Они запрыгнули внутрь, и Орас сел за руль. Рудольф ехал стоя, с непокрытой головой, прильнув к лобовому стеклу, и командовал:

– Направо!.. Налево!.. Прямо! Вперед, черт возьми! Мама ждет.

– Как называется улица?

– Ла-Бом, параллельно бульвару Осман.

Машина резко прибавила скорость. Орас никогда не ездил так быстро, на пределе возможностей. Впоследствии он не раз удивлялся тому, что автомобиль не занесло, что он не перевернулся и не въехал на тротуар. Но мысль о Патриции, которой угрожал жестокий Маффиано, и поддержка маленького мальчика побуждали его безумно рисковать, и он до упора выжимал газ.

– Направо! – кричал Рудольф. – Поверните направо! Ла-Бом – первая слева… Тормозите! Сигнальте… Хорошо! И еще раз!

Они остановились возле небольшого особняка. Французские окна низкого первого этажа выходили на террасу. Одно из окон распахнулось, из него выбежала женщина. У каменной балюстрады она наклонилась, вглядываясь в сумрак:

– Это ты, Рудольф?..

– Это я, Вельмон!

Орас вышел из машины. Он узнал Патрицию.

– Все в порядке! – воскликнула она. Но тут же обернулась.

Открылось соседнее окно. На террасу выскочил мужчина и сердито закричал:

– Будьте добры вернуться в дом!

– Спускайтесь, – приказал Вельмон, протягивая руки.

Не раздумывая, Патриция перелезла через перила и спрыгнула. Вельмон на секунду страстно обнял ее, прежде чем опустить на землю.

– Мама! Мамочка! – Рудольф бросился к матери.

Разъяренный Маффиано, изрыгая угрозы, тоже лез через балюстраду.

– Заткнись, Маффиано, ты орешь, как скунс, – проворчал Орас. – О, вид сзади просто восхитителен! Надо угостить тебя и справа, и слева!

Достав из машины винтовку с глушителем, он выстрелил дважды как раз в тот момент, когда Маффиано, повернувшись к нему спиной и держась за балюстраду, собирался спрыгнуть. Зад бандита представлял собой прекрасную мишень. Маффиано со стоном рухнул на мостовую.

– Помогите, помогите, убивают! – вопил он.

– О нет! Я и впрямь малость подпортил твой зад, но жить ты будешь. Мне бы не хотелось лишить парижскую тюрьму столь колоритного постояльца! – бросил Орас на прощание.

Машина свернула за угол.

В два часа ночи, назвав пароль, они въехали на освещенный двор Мезон-Руж. Двадцать охранников с Викторией во главе приветствовали их радостными возгласами. Вокруг весело скакали овчарки.

Орас провел молодую женщину и мальчика в гостиную, заставленную вазами с цветами.

– Патриция, и ты тоже, Рудольф, никуда не уходите отсюда без моего разрешения, – сказал он.

Под окнами дома был разбит сад. На газоне с удобством расположились трое охранников. Орас положил руки на плечи молодой женщины и тихо, чтобы Рудольф не услышал, спросил:

– Я ведь не опоздал, Патриция?

В голосе его звучала тревога.

– Нет, – прошептала она, не сводя с него глаз. – Нет, но время было на исходе. Срок, назначенный этим негодяем, истекал в полдень.

– А вы были полны решимости…

– Умереть? Да.

– А как же Рудольф?

– Он должен был пробраться в Отёй, под вашу защиту. И когда мне удалось отправить его туда, я успокоилась… Я ждала и была уверена, что вы меня спасете!

– Это Рудольф спас вас. До чего же храбрый мальчик!

Во время заточения в особняке на улице Ла-Бом, за несколько дней до того, как Рудольф и Орас Вельмон освободили ее, Патриция написала новую статью для «Алло, полиция!». Пожертвовав кольцом, она подкупила горничную и смогла переслать материал в Нью-Йорк. Эта вторая статья вызвала еще больший ажиотаж, чем первая. Переведенная на множество языков, она взволновала весь мир. Поскольку Вельмон не желал огласки, Патриция умолчала о встрече с ним. Ей пришлось приписать себе открытие подлинного значения имени Паула Синнер и буквы «М», а также рассказ о мафии.

Читатели полностью приняли версию Патриции. Она была предельно логичной и захватывающе интересной. Полиция не выдвинула никаких возражений, что еще более убедило публику в верности предложенной разгадки.

После происшествия в Отёй полицейские вернулись в особняк для дальнейшего расследования, однако уже не застали ни месье Как-его-там, ни американскую журналистку, ни старую няню Викторию. Таким образом, в глазах полицейских вышеназванные персоны превратились в подозреваемых. Несмотря на активные поиски, не удалось найти и тех, кто напал на дом, что было совершенно необъяснимо. Потерпев полное фиаско, полиция предпочла замять это дело, повесив его, как и множество других нераскрытых (и, кстати, абсолютно разных) дел, на мафию и главаря банды, чьи эскапады неизбежно должны были закончиться преступлением. Хорошая возможность очернить этого неуловимого Арсена Люпена, чью славу и безнаказанность власти воспринимали как постоянный вызов. Полиция не преминула воспользоваться таким шансом, рассчитывая, что, если ситуация сложится благоприятно, ей удастся отыграться за поражение: ведь участники событий в Отёй рано или поздно обратятся к стражам порядка с просьбой о помощи, и тогда полиция вступит в борьбу и извлечет из этого выгоду, арестовав всех причастных.

Так что Патрицию и Ораса Вельмона, можно сказать, и не искали. В Сюрте было решено «дать делу дозреть» и позволить подозреваемым до поры до времени тешиться иллюзией безопасности.

В результате Патриция и Орас Вельмон вместе со старушкой Викторией и юным Рудольфом получили возможность насладиться четырьмя неделями спокойного отдыха в очаровательном поместье Мезон-Руж с его обширным тенистым парком. Главная аллея, с каменными вазами и мраморными статуями под сводом аккуратно подстриженных лип, тянулась до самой Сены, а за рекой открывалась прекрасная панорама цветущих лугов и фруктовых садов.

Вельмона радовал покой этого уединенного уголка. Натура позволяла ему отвлекаться от самых серьезных проблем и жить очарованием настоящего момента. И в этом полном счастья ощущении здесь и сейчас он, тщательно оберегая себя, даже не вспоминал о Маффиано. Бандита для него как бы не существовало. Вельмон полюбил Патрицию. Он не говорил ей об этом, держась с ней по-дружески. Но общество молодой женщины, чьи обаяние, ум и жизнерадостность он ценил все больше и больше, ему очень нравилось. Ему было приятно видеть каждый день маленького Рудольфа, так похожего на мать. Играя с этим очаровательным мальчишкой, Вельмон вновь чувствовал себя ребенком. Патриция смотрела на них и улыбалась.

И однако, как мы уже видели, Вельмон не терял бдительности. Сразу по прибытии в Мезон-Руж он внимательно осмотрел «линии обороны» и не менее внимательно пригляделся к нанятым Викторией слугам. Орас, чувствительный к женским чарам, сразу выделил молодую крестьянку по имени Анжелика. Эта здоровая и энергичная девушка отличалась какой-то особой грацией.

Вельмон, увлеченный Патрицией, любовался Анжеликой искренне и без всякой задней мысли. Она была так забавна, так хороша собой! Свежий румянец, чистая кожа, стройная гибкая талия, облегающий черный бархатный лиф со шнуровкой сзади – вылитая субретка из комической оперы. Живая, легкая и подвижная, она поспевала везде: собирала овощи в огороде, срывала фрукты в саду, складывала в корзинку только что снесенные курами яйца. На лице всегда играет улыбка, глаза полны бесхитростного веселья, движения гармоничны и размеренны.

– Виктория, как тебе удалось найти это прекрасное создание? – спросил Вельмон в первый же день.

– Анжелику? Ее привел один поставщик.

– А рекомендации?

– Отличные. Она служила в замке по соседству.

– В каком замке?

– Видишь высокие деревья, вон там, слева? За ними находится замок Корнейль.

– Отлично, моя старушка. Всегда приятно видеть красивых девушек! А откуда взялся Фирмен, камердинер?

Разузнав подробно обо всем персонале, Вельмон занялся другим, а именно позволил себе развлекаться.

Стояла прекрасная погода, за городом было восхитительно. Неподалеку протекала река. Почти каждый день Вельмон, Патриция и ее сын катались на лодке или плавали. Маленький Рудольф, который все больше привязывался к Орасу, часто с воплями восторга забирался на его широкие плечи.

Они проводили целые часы и дни в непринужденной болтовне, их близость делалась все тесней, и Патриция проникалась к своему спутнику все более нежным доверием.

– Что вы так смотрите на меня? – спросил он однажды, когда они остались в лодке вдвоем.

Вельмон, сидевший на веслах, уже некоторое время чувствовал на себе пристальный взгляд Патриции.

– Простите, – сказала она. – У меня есть нескромная привычка разглядывать людей, пытаясь выведать их тайные мысли.

– У моих мыслей есть только один секрет. Я просто пытаюсь вам понравиться, – ответил Орас, добавив: – А вот ваши мысли сложнее; вы думаете: кто этот человек? Как его зовут? Действительно ли он – Арсен Люпен?

Патриция возразила:

– Я в этом не сомневаюсь. Вы и есть Арсен Люпен… Это ведь так, да?

– Я могу быть или не быть им. Как пожелаете.

– Даже если бы я хотела, чтобы вы были кем-то другим, это не помешало бы вам быть Арсеном Люпеном, если вы – это действительно он.

Он тихо признался:

– Это действительно я.

Молодая женщина слегка покраснела; от его слов у нее перехватило дыхание.

– Тем лучше, – сказала она через мгновение. – Уверена, вместе мы справимся… Но я боюсь…

– Боитесь чего?

– Будущего. Ваше желание понравиться мне не вяжется с чисто дружескими отношениями, которые установились между нами.

– В этом плане вам нечего бояться! – сказал он, улыбаясь. – Пределы нашей дружбы всегда будут такими, какие вы сами установите. Вы не та женщина, которую можно заполучить обманом или соблазнить исподтишка.

– И… это вас радует?

– Мне в вас нравится все.

– Все?

– Да, все, потому что я люблю вас.

Она в смущении промолчала.

– Патриция… – продолжал Орас.

– Что?

– Обещайте, что ответите на мою любовь… или я брошусь в воду! – заявил он с серьезным видом, хотя в глазах его плясали веселые огоньки.

– Этого я не могу вам обещать, – ответила она шутливым тоном.

– Тогда я бросаюсь.

Орас так и сделал. Он опустил весла, встал и прямо в одежде нырнул в Сену. Патриция увидела, что он энергично плывет к лодке, которая двигалась впереди справа. В лодке сидел сутулый мужчина с седыми волосами и бородой. Казалось, это старик, но мощные и быстрые взмахи веслами свидетельствовали об энергии и решительности. Субъект был явно в расцвете сил, но зачем-то использовал парик и фальшивый горб.

– Привет! – крикнул Орас Вельмон. – Привет, Маффиано! Значит, ты уже обнаружил наше убежище? Отличная работа!

Маффиано, бросив весла, поднял револьвер и выстрелил. Пуля попала в воду в нескольких дюймах от головы пловца.

– Чертовски неуклюже! – с хохотом отреагировал Орас. – Маффиано, у тебя дрогнула рука. Может, передашь мне свою пукалку, чтобы я научил тебя пользоваться ею?

Насмешки привели сицилийца в ярость. Встав в лодке, он взмахнул веслом, пытаясь ударить им противника. Но тот стремительно нырнул и исчез из виду. Через мгновение лодка Маффиано покачнулась и у левого борта показалась голова Ораса Вельмона.

– Руки вверх! – угрожающе крикнул он. – Руки вверх, или я стреляю!

Потрясенный Маффиано не стал гадать, каким образом противник, только что проплывший тридцать метров под водой, может выстрелить в него. Он поднял руки. И в тот же миг от толчка Вельмона лодка опрокинулась, накрыв сицилийца.

Вельмон издал триумфальный возглас.

– Победа! – кричал он. – Враг отступает! Маффиано и мафия тонут! Ты хоть плавать умеешь? О, несчастный, ты плаваешь как дохлый козел! Держи выше голову, придурок! Иначе наглотаешься воды из Сены и если не утонешь, так отравишься… Ладно! Выпутывайся как знаешь. А вот и помощь тебе подоспела.

Двое мужчин прыгнули в воду и поплыли к сицилийцу, лодку которого уносило течением. Но прежде, чем они смогли подобраться поближе, Орас, опытный пловец, успел добраться до берега. Обыскав одежду этих типов, оставленную ими на насыпи, он закричал:

– Еще два удостоверения, подписанных Мак-Аллерми! Если прибавить карточки Маффиано, Мак-Аллерми, Филдса и Эдгара Беккера, то у меня их уже шесть! Право, не терпится приступить к дележу прибыли! Похоже, наследство Люпена достанется мне одному!

Патриция, сидя в лодке, со смехом следила за этой сценой, получая от нее огромное удовольствие.

Она причалила к берегу. Вельмон обнял ее за талию, и они направились к ближайшей дороге, в то время как наглотавшиеся воды сообщники Маффиано пытались нащупать дно.

Вельмон торжествующе воскликнул:

– Золотое руно принадлежит мне, прекрасная Патриция! Все хорошо. Враг нахлебался речного ила! Следуйте за мной в мои владения, о несравненная рабыня, чьим покорным слугой я являюсь! Правда, ваш слуга малость промок, но пламя любви высушит его!

Мимо ехал фермер на телеге, груженной сеном. Вельмон усадил свою спутницу и устроился рядом с ней.

– Еще два удостоверения, Патриция, какая удача! – ликовал он.

– Какая вам разница, ведь если дойдет до дележа, то им удастся заполучить ваши собственные деньги!

– Кто знает, вдруг я найду способ снова направить этот Пактол[20] в свой карман! Учтите, что деньги будут взяты из упомянутого кармана, так что это своего рода заем с возвратом!

Старая деревенская кляча продвигалась вперед так задумчиво и неспешно, будто это был последний путь, завершающий ее нелегкую жизнь. К тому же они сделали изрядный крюк.

– Я довезу вас до Мезон-Руж, – сказал фермер, – но сперва мне нужно доставить сено.

– А! – сказал Орас. – Так вы работаете на ферме в этом поместье?

– Да.

– Слышишь, Патриция? Буколические грезы! Луга, травы, сеновал – все радости сельской жизни… К тому же тишина и покой… Вот где можно обрести счастье!

– И все же я опасаюсь, – сказала она, и губы ее дрогнули в улыбке.

– И чего же?

– Вашего непостоянства! О вас известно, что вы можете с легкостью переметнуться от брюнетки к блондинке!

– С тех пор как я встретил вас, несравненная Патриция, меня неизменно восхищают золото и бронза ваших волос! Впрочем, даже если бы вы вдруг поседели, это ничего бы не изменило… Патриция, увенчанная серебром! О, что за мечта!

– Спасибо вам огромное! Но все-таки будьте начеку, – со смехом ответила молодая женщина. – Я обидчива и не потерплю соперниц. Мне претит даже видимость легкомыслия. Если вы непостоянны, берегитесь!

Так, весело переговариваясь, чтобы скрыть беспокойство, связанное с возвращением врагов, они заехали на обширный двор, усеянный кучами навоза и компостными ямами, окруженными галечным бордюром. В центре его торчала голубятня в форме усеченной башни: она напоминала увитую плющом готическую часовню, контрфорсы которой переходили во внушительные арки, поддерживающие полуразрушенный акведук.

Патриция с помощью Вельмона спустилась с повозки.

Уже смеркалось. Молодая женщина направилась в Мезон-Руж, а Орас на несколько минут заглянул в конюшню: фермер непременно хотел показать ему лошадей. Потом он, вслед за Патрицией, двинулся через лесок к поместью.

Внезапно он ускорил шаг. На ступеньках особняка столпились слуги; люди взволнованно жестикулировали и переговаривались.

– В чем дело? – спросил он с тревогой.

– Это молодая дама!.. – последовал ответ.

– Патриция Джонстон?

– Да. Мы видели, как она возвращается. Но вдруг из зарослей выскочили трое мужчин и окружили ее. Она пыталась бежать, кричала. И прежде, чем мы подоспели, эти люди схватили ее и унесли. Мы слышали крики, но это длилось недолго.

Орас побледнел.

– Действительно, – сказал он, – я тоже слышал крики. Но я подумал, что это дети… А в какую сторону направились похитители?

– Они прошли между новым гаражом и сараями.

– Значит, они направлялись в конец сада, в сторону хозяйского двора?

Орас ни секунды не сомневался, что Маффиано и его приспешники, выбравшись из реки, поспешили в поместье и подготовили засаду. Пока он был в конюшне, они похитили Патрицию.

Вельмон вернулся на ферму.

– Вы знаете или, может быть, слышали о потайном ходе, ведущем от фермы или из парка прямо к Сене?

Фермер с уверенностью ответил:

– Да, я слыхал об этом! Кажется, в старину по нему можно было добраться до самого Корнейля. Красотка Анжелика, ваша служанка… она была здесь минуту назад… Она вас и проводит. Она хорошо знает это место. Анжелика! Анжелика!

Но Анжелика не откликнулась, и фермер сам повел Ораса к голубятне. В стене, под одной из арок старого акведука, виднелся лаз, почти заваленный камнями. Это и был тайный ход.

Фермер удивился тому, что совсем недавно здесь явно кто-то побывал.

– Мы ведь только что проходили здесь, – сказал он. – Смотрите, сударь. Они в спешке даже не успели замаскировать ход. Просто наскоро набросали обломков.

Орас и фермер быстро расчистили подступы к лазу. Камни с грохотом посыпались по ступеням темной лестницы. Эхо еще долго отдавалось внизу.

– Этот ход идет очень далеко, – сказал фермер, – но где-то посередине путь преграждает решетка.

Он зажег фонарь. Орас сделал то же самое. Через двести шагов они наткнулись на запертые решетчатые ворота. К счастью, с другой стороны в замке остался торчать ключ: бандиты забыли его вынуть.

Преодолев преграду, они снова отправились в путь. Вскоре в подземелье повеяло свежестью, чувствовалось, что река близко. И вдруг Орас и его спутник увидели сбоку окно, в котором уже не было ни стекол, ни даже деревянных перекладин. Нырнув в него, они попали в какую-то лачугу, откуда им открылся удивительный вид: среди блестящих от ила прибрежных скал сверкала в неверном свете луны бескрайняя водная гладь. В трехстах метрах подальше, слева, виднелся скалистый мыс, а рядом с ним высились тополя скотного двора. Во дворе ярко пылал костер. Чуть поодаль вздымалась черная громада поросшего лесом холма.

Фермер остался в лачуге, а Орас осторожно двинулся вперед. У костра была разбита палатка из небеленого полотна. Рядом под навесом на складных стульях сидели трое мужчин. На табуретке стояли бутылки и тарелки. Мужчины ели и пили; им прислуживала какая-то женщина.

Орасу тотчас стало ясно, что это Маффиано и его сообщники. Но как они осмелились разбить лагерь так близко от поместья?! Впрочем, он знал, насколько глуп и безрассуден Маффиано. И тут костер отчетливо высветил лицо бандита. Стало быть, женщина – это Патриция… Ее черты было не разглядеть, но Орас узнал силуэт… И содрогнулся от возмущения. К руке молодой женщины была привязана веревка, другой конец которой вел к стулу Маффиано… Тот как раз принялся лениво раскачиваться на своем стуле, но веревка натянулась, и он, на потеху сообщникам, упал наземь.

Орас остановился за деревом, оставаясь невидимым для своих врагов. Бандиты тем временем закончили трапезу и раскурили трубки. Потом они зажгли факелы, воткнули их в землю и полезли в палатку. При свете факелов Орас понял, что за первой палаткой есть еще одна, поменьше. Женщина, убрав остатки ужина, удалилась туда. Через несколько минут факелы погасли. Шум голосов и смех стихли.

Тогда Вельмон растянулся на земле и пополз по-пластунски, выбирая наиболее затененные участки, где лунный свет не мог пробиться сквозь листву деревьев и кустарников. Так он добрался до колышков, державших главную палатку. Он обогнул ее и дополз до второй. Вдруг полотнище, закрывавшее ее вход, приподнялось. Не раздумывая, он проскользнул внутрь.

– Это вы, Орас? – прошептал едва различимый голос.

– Патриция?

– Да, это я, сюда, скорее! – И когда он уже готов был прикоснуться к ней, она добавила: – Я видела, что вы идете, и слышала вас в тишине.

Он крепко прижал ее к себе.

– Полицейские во главе с инспектором Бешу разыскивают вас, – шепнула женщина. – Маффиано сообщил им, что вы находитесь в Мезон-Руж.

Орас Вельмон презрительно усмехнулся.

– А! – сказал он. – Теперь я понял, почему он решил остановиться тут, рядом. Рассчитывает на защиту полиции.

– Бегите, пожалуйста, бегите, – умоляла молодая женщина.

– Вы хотите этого, Патриция?

– Я боюсь… Боюсь за вас… Мои силы на исходе, – добавила она.

Он обнял ее и поцеловал в губы… Она не противилась…

Полная луна разливала свой спокойный, чистый, фосфоресцирующий свет в тишине теплой ночи. Сельскую тишь наполняли тысячи неясных звуков, трепет маленьких жизней, поднимающийся от земли или слетающий с деревьев, где время от времени сквозь ветви мягко скользила ночная птица. Шепот далекого водопада напоминал о хрустальной гармонии падающих вод.

Безмятежная ночь убаюкивала влюбленных, прильнувших друг к другу в палатке. Иногда полусонный Орас протягивал руку и касался своей спутницы, чтобы убедиться, что она действительно рядом, что это не сон, ибо обстоятельства казались ему настолько странными, что он сомневался в реальности происходящего.

Наконец стало светать и первые лучи солнца пробились сквозь щель в палатке. Орас приподнялся, снова дотронулся до руки Патриции… и смертельно испугался… Рука, к которой он прикоснулся, была холодной, очень холодной… ледяной…

Орас в ужасе наклонился к неподвижно лежавшей женщине… В слабом свете, просочившемся в палатку, он увидел, что ее лицо накрыто марлей, а под левой грудью торчит рукоятка кинжала… Цепенея от ужаса, он склонился ниже и прижал ухо к ледяной коже… Сердце уже не билось.

Точно так же, как человек переходит от бодрствования ко сну, она перешла от жизни к смерти… Смерти столь внезапной, что, серьезно раненная, она лишь чуть вздрогнула в объятиях возлюбленного, который даже не заметил этого содрогания.

Орас бросился к соседней палатке. Маффиано и его людей там уже не было. Не теряя времени, он поспешил в Мезон-Руж за помощью.

В холле он встретил Викторию, которая, как всегда по утрам, обходила дом.

– Они убили ее, – сказал он, и на глаза у него навернулись слезы.

Нянька пожала плечами:

– Но это невозможно!

– Говорю же тебе, ей вонзили нож в сердце.

– А я тебе говорю: невозможно.

– Но почему? Почему нет? Что это значит?

– Это значит, что я уверена: она не умерла… А женская интуиция стоит всех доказательств в мире.

– И что же женская интуиция советует мне делать?

– Вернуться туда и присмотреть за раненой женщиной. Если на нее снова нападут, ты сможешь ее защитить.

Виктория смолкла. Где-то в парке раздался пронзительный свист.

Ошеломленный Орас Вельмон спросил:

– Что это значит? Это же свисток Патриции.

– Это значит, что все в порядке! – воскликнула торжествующая Виктория. – Вот видишь, она не умерла и спаслась от Маффиано и его сообщников.

Просиявший Орас высунулся из окна и прислушался. Над окрестностями, постепенно затихая, разнесся мощный хриплый рев дикого зверя. Старая нянька инстинктивно перекрестилась, как при ударе грома.

– Это тигрица, – сказала она. – Да, вчера мне говорили, что несколько дней назад из передвижного зверинца сбежала тигрица и укрылась в заповедном лесу близ замка Корнейль. Ее выследили и ранили, поэтому она совсем рассвирепела. Если Патриция случайно столкнется с ней…

Орас выпрыгнул из окна и побежал к старой голубятне, где начинался тайный ход. Он пронесся по подземелью на максимальной скорости. Когда он выскочил наружу, то услышал женские крики и звуки свистка, смешавшиеся с ревом хищника.

Зверь явно приближался к Мезон-Руж. Вельмон помчался к мысу, продираясь через лес к стоянке бандитов, и застыл в изумлении: от лагеря остались лишь клочья полотна, жерди и поваленные стулья, словно здесь бушевал ураган.

Переведя взгляд на реку, Орас увидел бесшумно скользившую по воде лодку. В ней сидели трое мужчин. Сомнений не было, это удирали бандиты.

– Эй, Маффиано! – крикнул он. – Где Патриция? Убийца, это ты вонзил кинжал?! Признавайся! Она мертва? Где она?

Человек в лодке пожал плечами:

– Понятия не имею! Она была жива, но на нас напала тигрица, она все разгромила и, похоже, утащила Патрицию. Ищи ее сам, это не мое дело.

Лодка скрылась вдали. Орас попытался взять себя в руки. Но он тщетно присматривался и прислушивался – ему не удалось различить ни свиста, ни тигриного рыка… Повсюду царило спокойствие, показавшееся ему зловещим. Он отправился на поиски. Чуть поодаль, за каменной оградой замка Корнейль, простирался темный лес. Протиснувшись сквозь щель, он двинулся вперед. Сперва идти меж редкими деревьями было несложно, однако на некотором расстоянии от замка начинались глухие заросли.

Не успел он преодолеть и двухсот метров, как вновь услышал рев. Вельмон, которого было сложно чем-либо испугать, остановился. Зверь явно учуял его и бежал навстречу. Смельчак быстро прикинул, как ему поступить. Все, что у него было для самозащиты, – это мелкокалиберный револьвер. К тому же вряд ли он успеет как следует прицелиться, если тигрица внезапно выскочит из зарослей.

Треск сминаемых веток… Хищник приближался. Орас слышал хриплый рык, яростное дыхание, но за завесой листвы не мог ничего разглядеть.

Однако тигрица, несомненно, видела его и собиралась наброситься.

Орас подпрыгнул, с ловкостью акробата уцепился за довольно высокую ветку и повис на ней. Он ожидал, что в ногу ему вопьются клыки, но ощутил лишь мощный толчок горячей морды. Оседлав свою ветку, он сумел ухватиться за другую, повыше, и оттуда легко взобрался на недосягаемую для зверя высоту.

Тигрица после первого неудачного прыжка больше не нападала. Вскоре Орас увидел, как она рысью удаляется в чащу, и услышал гневное рычание. А за ним последовал глухой хруст раздробленных костей.

Орас вздрогнул от ужаса. Неужели зверь действительно уволок Патрицию из палатки и теперь вернулся к ее растерзанному телу? Если так, то, даже рискни он жизнью, женщину уже не спасти.

Беспомощный, измученный переживаниями, он выждал целых два часа, прежде чем спуститься на землю. Ожидание казалось ему жестоким и бесконечным, и когда он понял, что терпеть больше не в силах, то, пренебрегая опасностью, соскользнул с дерева и с револьвером наготове углубился в лес.

Однако, несмотря на все усилия, ему ничего не удалось найти. Над поляной носились стаи ворон, мелкие лесные зверьки разбегались перед ним. Но тигрицы видно не было.

Усталый и отчаявшийся, он тщетно обшаривал лес, преследуемый мошкарой. Недвижная гнетущая жара к концу дня усилилась. Приближалась гроза.

Когда, вконец измученный, он вернулся в Мезон-Руж, на горизонте уже мелькали вспышки молний; вскоре донеслись торжественные раскаты грома.

Орас отказался от ужина. Шум дождя немного успокоил нервы. Он растянулся на кровати, но уснуть не мог. В лихорадочно возбужденном мозгу проносился каждый миг той ночи, когда он держал в объятиях свою любимую. Он представил, что могло произойти, пока он спал. В темноте убийца проскользнул в палатку, занес кинжал и нанес удар Патриции, не подозревая о том, что рядом с ней лежит Орас Вельмон… И возможно, Патриция проявила величайшее мужество и отвела от него опасность, когда не позвала его на помощь… Она спасла его ценой своей жизни… Как же она его любила!

Но оставалось еще кое-что неясное… Ситуация была запутанной, необъяснимой. Что означал этот свист, ведь это, несомненно, был свисток Патриции? Значит, она жива?.. Орас надеялся… Да, в самом деле, все эти странности оставляли слабую надежду…

Гроза усилилась, и, пока воздух сотрясали раскаты грома, сторожевые собаки вдруг оглушительно завыли. В зловещем безумном припадке они, все три, сорвались с цепи и теперь носились как бешеные по парку и хозяйственному двору, гоняясь друг за другом и преследуя невесть каких призраков. Это был кошмар, таинственный и полный трагизма.

Казалось, на поместье, напоминавшее укрепленный лагерь, напали полчища варваров, которые с мечами наголо пробивались сквозь строй защитников. Орасу привиделось, что в ночной тени они размахивают клинками и факелами, поджигая все вокруг, неся смерть… Яростный лай не смолкал, к исступленному собачьему вою иногда примешивался то испуганный вопль загнанной добычи, то даже злобный рык тигрицы.

Орас позвал охранников, но те тоже не понимали, что происходит.

Они выскочили наружу, но в кромешной тьме да еще под проливным дождем продвинуться далеко им не удалось; они даже толком ничего не разглядели… А ветер безумия носился над садом, напоминая своей необычной силой зловещую скачку Дикого охотника, героя древних легенд[21].

К рассвету суматоха постепенно улеглась, хотя собаки по-прежнему набрасывались на незримого противника, словно повинуясь чьей-то внезапной команде. Буря утихла, ливень сменился робким моросящим дождем, который, казалось, должен был омыть поле битвы. День уверенно вступал в свои права, разгоняя кошмары, умиротворяя людей и животных. Собаки еще рычали, но уже сдержанно, предчувствуя неизбежную расплату за ночное беснование… И хозяева действительно безжалостно отходили их кнутом, вымещая на них собственные ночные страхи.

– Так из-за чего все это было? Из-за какого-то допотопного чудовища, или крылатого дракона, или апокалиптической химеры?.. – вопрошал Орас. – Господи, а это еще что?..

Он наткнулся на пуделя с пробитой головой и разодранным брюхом, лапы его конвульсивно дергались, запутавшись в синюшном клубке размотанных кишок.

Люпен схватил маленькое тельце и, размахивая им как трофеем, показал охранникам, восклицая:

– Вот, смотрите, вот тот дикий зверь, на которого охотились псы!

Один из мужчин осмотрел собаку и сказал:

– Да это же шавка Спящей красавицы!

– Какой еще Спящей красавицы? Кто это?

– Это дама, которая уже сто лет спит в заброшенном замке!

– В каком замке?

– В замке Корнейль, там, в лесу, за мысом.

– И вы утверждаете, что там уже сто лет спит некая дама? Да вы с ума сошли! Это же сказка.

– Сказка – не сказка, – ответил сторож, – но люди говорят, будто в замке живет какая-то дама… которая спит…

– И ты с ней знаком?

– С ней никто не знаком. Но я поспрашивал в деревне, вот мне и рассказали… в округе про нее много толков ходит.

– Каких еще толков?

– Ну, будто во время революции ее дед был одним из тех, кто приговорил Людовика Шестнадцатого и членов королевской семьи к смертной казни. Поэтому в знак искупления она десять лет простояла на коленях перед распятием в своем замке, а потом заснула. И с тех пор спит.

– Одна в целом замке?

– Одна.

– Но все же она ест, пьет?..

– Этого мы не знаем.

– Она хотя бы выходит оттуда?

– Иногда она появляется в деревне, но местные прекрасно знают, что она при этом не просыпается, просто бредет с открытыми глазами, как лунатики, которые смотрят и не видят… Сам я ее не встречал, но это точно…

Орас Вельмон задумался:

– Пожалуй, схожу-ка я к ней немного погодя, чтобы извиниться за кончину бедного пуделя. А как отыскать сам замок?

– О, да это не настоящий замок, а всего лишь полуразвалившаяся постройка, кое-как заколоченная досками. Она стоит в лесу, который называют заповедным.

– Но если она спит, значит ее никто не навещает?

– Разве что изредка. К примеру, на днях туда, в поисках тигрицы, сбежавшей из ярмарочного зверинца, наведались дрессировщик и судебный пристав. Они искали животное повсюду. Привлекли даже местных охотников. В конце концов стало известно, что беглянку видели в лесу, у замка Корнейль. Но когда пристав задал вопрос, спящая дама ответила: «Да, я приютила ее, она была ранена и страшно разъярена. Здесь, в моем лесу, ей полегчало, но она все еще ярится. Можете попробовать ее схватить!» Пристав даже пробовать не стал, припустил со всех ног…

После обеда Вельмон уложил растерзанного пуделя в плетеную корзину и направился в дальний лес на холме. За мысом грязная изрытая колея привела его к засыпанному рву, над которым возвышались разбитые стены крепостной башни и молодые дубы. Вельмон дошел до зеленой опушки, где стояло старинное каменное распятие, изъеденное временем; поодаль, под зарослями плюща, угадывались контуры разрушенного здания. Раскатившиеся во все стороны обломки затянуло плющом и мхами.

Редкие приметы жизни свидетельствовали о том, что незваных гостей здесь не жалуют. Вокруг развалин были вкопаны столбы, на прибитых к ним черных досках было белой краской начертано:

«Частная собственность».

«Вход воспрещен».

«Злые собаки».

«Волчьи капканы».

Не было видно ни дверей, ни какого-то иного входа. Продравшись сквозь заросли, Орас по разбитым замшелым ступеням добрался до окна и заглянул внутрь. Его взору открылись лишь голые стены; потолок отсутствовал; пол порос травой и многолетними растениями, а паркет заменяли грязные лужи. Среди руин была протоптана едва заметная дорожка, ведущая в просторный зал, посреди которого кто-то соорудил из просмоленных досок длинную хижину – судя по всему, единственное пригодное для жизни помещение.

Орас крикнул:

– Есть кто-нибудь?

Где-то хлопнула дверь.

Он направился на звук, миновал узкую комнатку, где стояла походная кровать, и попал в кухню. Там, на деревянном столе, на спиртовке, в кастрюльке варился картофель; рядом он увидел миску с молоком. Похоже, Спящая красавица, напуганная приходом незваного гостя, убежала, бросив все на произвол судьбы. Орас собрался уже продолжить поиски, но вдруг замер как вкопанный. Совсем рядом с ним из-за угла высунулась морда дикого зверя.

Во внутреннем дворе, откуда появилась тигрица, плотной зеленой стеной стоял лес. В этой стене зияла узкая щель, будто кто-то проложил сквозь заросли темный туннель. Должно быть, именно туда и устремилась старая дама, владелица замка. Тигрица проводила ее и вернулась, чтобы встретить непрошеного гостя.

Человек и зверь на мгновение скрестили взгляды. Орас Вельмон, сознававший серьезность ситуации, сказал себе: «Стоит тебе шелохнуться, и тигрица, выпустив когти, сдерет с тебя шкуру и оторвет голову».

Но он не опустил взор. Он проверял, сможет ли сохранить самообладание перед лицом необычной опасности. И был доволен тем, что ему удалось остаться на месте, столкнувшись с громадным хищником. Отличная тренировка силы воли!

Минута тянулась, как столетие… Орас победил в этом поединке взглядов!.. Страх, поначалу едва не парализовавший его, теперь рассеялся. Он ждал нападения… почти надеялся на него…

Внезапно, словно укрощенная упорным непримиримым взглядом, который навязывал ей волю человека, тигрица с глухим рыком развернулась и, втянув ноздрями воздух, вроде бы приготовилась двинуться к зеленому туннелю. Тогда Вельмон, не отрывая от нее глаз, отступил на пару шагов и, взяв с кухонного стола миску с молоком, осторожно протянул хищнице. Та на мгновение замешкалась, но потом решила принять угощение, демонстрируя хорошие манеры. В несколько глотков она опустошила миску. Затем, успокоившись, вернулась к зеленой стене и стала обнюхивать мокрую траву, отыскивая след старухи. Орас заметил, что тигрица слегка припадает на заднюю лапу; стало быть, огнестрельная рана еще не зажила. Он решил, что странная затворница, вероятно, ухаживала за полосатой хищницей и та привязалась к ней.

Он быстро, пока тигрица не вернулась, покинул хижину, закрыл дверь и с револьвером наготове направился в усадьбу Мезон-Руж, то и дело проверяя, не следует ли зверь за ним по пятам. В целом он был вполне доволен собой, тем более что ему удалось остаться живым и невредимым.

Два дня спустя Орас Вельмон отважился вновь углубиться в непроходимый лес, чтобы как следует осмотреть таинственную хижину. Он вооружился массивным ножом с острым треугольным лезвием… Ему хотелось заманить тигрицу в хижину и вспороть ей брюхо… Так он отомстит за Патрицию! Но на этот раз строение показалось ему совсем заброшенным. Он не встретил ни Спящей красавицы, ни тигрицы. На его призывы никто не откликнулся.

Взвесив все обстоятельства, он с грустью убедился, что Патриция была еще жива, когда он, совершив оплошность, покинул ее тем утром, посчитав мертвой. И тигрица прикончила ее и уволокла тело в какое-то логово.

Вельмон, жаждавший отомстить, также хотел отыскать убежище Маффиано, чтобы покарать его. Но бандитов и след простыл… Несколько часов он впустую бродил по окрестностям.

Усталый и разочарованный, Орас вернулся домой. Виктории он сказал, что Патрицию постигла страшная судьба, но нянька с сомнением покачала головой и ответила:

– Я уверена: она не умерла! Ни Маффиано, ни зверь не причинили ей вреда.

– А единственным доказательством этого, как всегда, является твоя женская интуиция, – грустно усмехнулся Вельмон.

– Да, и ее достаточно. Кроме того, Рудольф совершенно спокоен. Его не тревожит отсутствие матери, а ведь мальчик ее просто обожает, он нервный и чуткий… Если бы мать умерла, он бы почувствовал…

Вельмон пожал плечами.

Наступила тишина. Наконец Вельмон раздраженно бросил:

– Однако женщина, которую в ту ночь я держал в объятиях, наутро оказалась мертва…

– Так это была вовсе не Патриция.

– А кто же?

Виктория огляделась и понизила голос:

– Послушай, с той самой ночи исчезла Анжелика, служанка. У меня есть основания полагать, что она была любовницей Маффиано и знала его сообщников. Каждый вечер готовила для них еду и относила в условленное место.

Орас на мгновение задумался.

– Значит, убили именно Анжелику? Но в таком случае объясни мне, зачем Анжелике понадобилось занимать место Патриции? К чему было заманивать меня в палатку? Зачем Маффиано убил ее?.. Скажи мне!

– Анжелика воспользовалась возможностью сблизиться с тобой… она давно этого хотела… Ты просто не замечал, как она на тебя смотрела…

– Значит, ты считаешь, что она была влюблена в меня? Это лестно… А Маффиано убил ее из ревности… Бедняга… Вечно ему не везет на любовном фронте… Его пассии предпочитают меня… Патриция… Анжелика… Но почему тогда он меня не прикончил?

– Но ты ведь сам говорил мне, что забрал удостоверение, гарантирующее его долю при дележе. Значит, он боялся, что без тебя ему не удастся его вернуть. Кроме того, даже самый отпетый бандит понимает, что гибель Ораса Вельмона не сойдет ему с рук…

Орас покачал головой:

– Может, ты и права. Но все же я бы не стал слишком уж надеяться. Ладно, старушка, допустим, так и было… В дедукции и логике тебе не откажешь!..

– Так ты мне веришь?

– Твои доводы кажутся мне весомыми, и я не стану выдвигать возражения, так удобнее. Но мне жаль бедняжку Анжелику!

Его действительно огорчала гибель служанки, но забрезжившая надежда, что Патриции удалось избежать злой участи, вселила в него новые силы…

Ночью, последовавшей за этим разговором, Вельмона разбудила старая нянька. Он сел в постели и, протирая глаза, сказал ей:

– Ты что, совсем спятила? Тебя осенила какая-то новая идея, которой ты готова со мной поделиться?.. Будишь меня в четыре утра! Либо ты сошла с ума, либо в доме пожар.

Но он осекся, увидев расстроенное лицо Виктории.

– Рудольф куда-то пропал. – В ее голосе звучала тревога. – И мне кажется, что он не впервые уходит вот так, ночью…

– Он не ночует дома? В одиннадцать лет? Ну что ж, на то она и юность, – философски заключил Орас. – Хотя все же рановато начал. Как ты думаешь, куда он отправился? В Париж? В Лондон? В Рим?

– Рудольф обожает свою мать. Я уверена, что он отыскал ее, они точно должны встретиться…

– Но как он выбрался из дома?

– Через окно. Оно открыто.

– А сторожевые собаки?

– Они подняли лай примерно час назад, – наверное, он как раз уходил… А еще мне говорили, что они теперь обычно лают в пять утра, – похоже, в это время он всякий раз возвращается…

– Моя бедная Виктория, тебе бы романы писать! Ладно, я узнаю, в чем тут дело…

– И вот еще что, – продолжала старая няня. – По поместью слоняются трое мужчин.

– Наверное, это за тобой гоняются сатиры.

– Шутки в сторону. Они из полиции. Охранники заметили бригадира Бешу, одного из твоих злейших врагов.

– Бешу, враг мой! Это хорошая новость! Неужто в префектуре решили, что меня нужно арестовать? Нет, это вряд ли! Я оказываю им слишком много услуг. – Орас задумался, нахмурив брови. – В любом случае нам нельзя ослаблять бдительности… Ступай! Впрочем, стой! Еще одно слово… Пытались вскрыть мой сейф! Кто-то трогал три кнопки, которые служат для набора кода.

– Но кроме нас с тобой, сюда никто не входил. И раз это была не я…

– Тогда, стало быть, я забыл сменить код. Ты понимаешь, насколько это серьезно? В сейфе хранятся все инструкции, мое завещание, ключи от других сейфов, а также указания, которые позволят обнаружить мои тайники и обчистить их.

– Пресвятая Дева! – воскликнула няня, стиснув руки.

– Дева Мария тут ни при чем. Это тебе следует быть начеку. Иначе грядут большие неприятности.

– Да чем же я рискую?

– Своей девичьей честью, – холодно бросил Орас.

В тот же вечер Орас занял сторожевой пост у ворот парка, откуда шла дорога на ферму. Забравшись на дерево и спрятавшись в листве, он терпеливо ждал. И ожидание было вознаграждено.

Еще до полуночи кто-то промчался мимо церкви и перепрыгнул через ограду. Вельмон увидел, как мелькнуло гибкое тело крупного зверя. На псарне завыли собаки. Орас слез с дерева и подкрался к окну Рудольфа.

Окно было открыто, в комнате горел свет. Прошло две-три минуты. Орас слышал, что мальчик что-то говорит… И вдруг на террасе показалась тигрица. Огромный зверь уперся лапами в перила балюстрады. Рудольф простерся на его спине, обхватив обеими руками чудовищную шею и весело смеясь.

Напружинившись, тигрица спрыгнула в кусты и помчалась прочь со своей ношей. Снова раздался яростный лай собак.

Тут из тени вышла Виктория.

– Ну как, видел? И куда этот дикий зверь повлек бедного ребенка? – с тревогой причитала она.

– Черт побери, к его матери, конечно!

– Господи, да как же это?

– Вероятно, Патриция вместе с обитательницей замка ухаживала за раненой тигрицей, лечила ее, и она, еще в зверинце привыкшая к людям, привязалась к нашей американке и теперь слушается ее, как верный пес.

Он бегом направился к ферме, затем миновал лесные заросли возле разрушенного замка, промчался по тропинке, протоптанной меж руин, влез в окно хижины… и ахнул. Безудержная радость звучала в его голосе. Патриция, устроившись в кресле, держала сына на коленях, осыпая его поцелуями!

Орас с восторгом смотрел на молодую женщину.

– Вы… вы… – запинаясь произнес он. – Как чудесно! Я не смел надеяться, что вы живы! Но кого тогда убил Маффиано?

– Анжелику.

– А как она попала в вашу палатку?

– Она прогнала меня и заняла мое место. И только потом я поняла почему! Она влюбилась в Арсена Люпена, – закончила Патриция, нахмурив брови.

– И это был не лучший выбор, – заметил Вельмон с отстраненным видом.

– Саида, тигрица, учуяла, что она осталась лежать под упавшей палаткой. Анжелика была уже в агонии. Саида утащила ее, прежде чем я успела вмешаться. Это было ужасно. – Патриция вздрогнула.

– А где теперь Маффиано? И его сообщники?

– Эти негодяи все еще бродят по окрестностям, но соблюдают осторожность. – Она вновь заключила сына в объятия. – Мой дорогой! Мой милый!.. Ты ведь не боишься? Саида не причинила тебе вреда?

– О, вовсе нет, мама, – ответил Рудольф. – Я уверен, она нарочно бежит так осторожно, чтобы меня не трясло… Как же я рад тебя видеть!

– Хорошо, что ты поладил со своей странной лошадкой, но сейчас тебе надо немного поспать. Да и Саиде тоже пора отдохнуть. Отведи ее на лежанку.

Мальчик встал и, взяв чудовищного хищника за ухо, повел в другой конец комнаты, где в большом шкафу, возле ниши, в которой находилась кровать Патриции, был разложен матрас. Но стоило им приблизиться к нише, как Саида проявила явное нежелание ложиться. Она принялась недовольно рычать. Наконец она остановилась перед кроватью хозяйки и, наклонив голову, зарычала еще громче, разъяренно стуча хвостом по полу.

– Так-так, Саида, – сказала Патриция, вставая, – что такое, моя дорогая?

Орас внимательно посмотрел на тигрицу.

– Кажется, – заметил он, – под кроватью или в нише кто-то прячется. И Саида это чует.

– Это правда, Саида? – спросила Патриция.

Огромная тигрица рыкнула. В ярости она толкнула могучей мордой железную походную кровать. Та сдвинулась, стукнувшись о стенку. Раздались крики ужаса. Орас, Патриция и мальчик с изумлением увидели сжавшихся под кроватью людей.

Патриция бросилась на помощь незваным гостям, а Орас воскликнул:

– Ну же, говорите, или вам конец! Вас здесь трое, не так ли, включая достославного Бешу? Ну же, отвечай, о страж моего сердца.

– Да, это я, Бешу! – объявил полицейский, не смея подняться, – так его перепугала ощетинившаяся тигрица.

– И ты пришел арестовать меня? – продолжал Вельмон. – Так для начала арестуй Саиду, старина. Может быть, она успокоится. Тебе и правда не повезло! Хочешь, чтобы она ушла?

– Еще бы! – откликнулся Бешу.

– Не смею тебе в этом отказать, милый друг! Мы удовлетворим твою просьбу. Кроме того, так будет лучше, иначе я не поручусь за сохранность твоего прекрасного организма! Патриция, пожалуйста, велите вашей телохранительнице удалиться.

Молодая женщина, положив руку на голову тигрицы, которая с оглушительным мурлыканьем терлась о ее колени, позвала:

– Рудольф! Мой дорогой!

Мальчик подошел к ней, и тогда Патриция приказала:

– Саида, пора доставить твоего маленького хозяина домой. Давай, Саида! Давай, милая! Только осторожно.

Тигрица, казалось, внимательно слушала. Она покосилась на Бешу, с видимым сожалением отказываясь от намерения попробовать полицейского на вкус, и подчинилась приказу, явно гордясь возложенной на нее миссией. Саида подступила к Рудольфу, вытягивая мощную спину. Мальчик забрался на тигрицу, погладил ее по голове, обхватил шею руками и крикнул:

– Вперед!

Огромный зверь взлетел и единым прыжком покинул хижину. Мгновение спустя где-то вдали залаяли собаки.

Орас сказал:

– Быстрее, Бешу, вылезай из-под кровати вместе со своими дружками. Тигрица вернется через десять минут, так что поторопись! У тебя есть ордер на мой арест?

Бешу поднялся на ноги, его спутники тоже.

– Да, все тот же, – сказал он, отряхивая с себя пыль.

– Так он, должно быть, уже малость помялся. А где еще один, на Саиду?

Бешу, обидевшись, не ответил.

Орас скрестил руки на груди:

– Значит, ты, Бешу, думаешь, что Саида позволит тебе надеть ей на лапы наручники, если у тебя не будет документа, подписанного кем-то из вышестоящих? – Он открыл дверь. – Беги и прихвати своих маленьких подручных! Улепетывай со скоростью быстроногой лани! Прыгай в первый же поезд и отправляйся домой, отлежись, чтобы прийти в себя! Но в этот раз на кровати, а не под ней! Послушайся моего совета – это совет друга. Поторопись, а то Саида получит на завтрак полицейский бифштекс!

Подчиненные Бешу уже испарились. Он собрался было последовать за ними, но Орас остановил его:

– Бешу, еще пара слов. Кто сделал тебя инспектором?

– Ты. И я благодарен тебе за это…

– Арестовать меня – недурной способ проявить благодарность. Ладно, я не держу на тебя зла. Бешу, а хочешь, я сделаю тебя бригадиром?

– Да!..

– Тогда завтра, в субботу, в половине одиннадцатого, отправляйся в префектуру. И попроси своих начальников дать тебе карт-бланш. Ты мне нужен… Ясно?

– Да, я понял. Благодарю…

– Иди!

Бешу ушел. Орас снова повернулся к Патриции:

– Так Спящая красавица – это вы, не так ли?

– Да, я. По материнской линии я француженка. Здесь жила старушка, моя родственница. Она вовсе не была сумасшедшей, просто чуточку странной. Приехав во Францию, я навестила ее. Я ей понравилась. Вскоре, к несчастью, она заболела и почти сразу умерла, завещав мне это разрушенное и заброшенное поместье… Я тайком поселилась здесь, под прикрытием местной легенды, чтобы избежать нежелательного внимания. Никто из жителей деревни не осмелился бы сунуться сюда…

– Понятно, – сказал Орас. – И вы подстроили так, чтобы я купил Мезон-Руж, поскольку это поместье находится рядом с замком… Это безопасное убежище, к тому же вы знали, что Рудольф будет здесь, неподалеку, под надежным присмотром. Я прав?

– Да, – сказала Патриция. – А еще я была счастлива, что живу не слишком далеко от вас, – добавила она, опустив глаза.

Он хотел обнять ее, но сдержался. Казалось, молодая женщина не желает этого.

– А Саида? – спросил он.

– Тут все просто. Она сбежала из ярмарочного зверинца, за ней гнались и подстрелили. Она забрела сюда, я перевязала ее рану, ухаживала за ней, и она ко мне привыкла. А благодаря ее верности и готовности защищать меня я перестала бояться Маффиано.

Помолчав, Орас поклонился Патриции:

– Какое счастье снова видеть вас! Патриция, я думал, что вы погибли… Но почему вы не дали мне знать, что живы, почему не успокоили меня?

Молодая женщина мгновение помолчала, ее глаза были закрыты, а на лице застыло почти враждебное выражение. Наконец она ответила:

– Я не хотела вас видеть. Я не могу забыть, что вы предпочли другую… Да, той ночью, в палатке…

– Но ведь я думал, что это вы.

– Вы не должны были так ошибиться! Вот чего я не могу вам простить! Перепутать меня с этой девицей! С любовницей Маффиано, которая прислуживала ему и его ужасным сообщникам! Как вы могли поверить, что я способна так себя вести? И как я могу стереть из памяти подобное воспоминание?

– Заменив его более прекрасным.

– Это невозможно, потому что никакого более прекрасного воспоминания не будет. Вы перепутали меня с этой развратной девицей… Я не хочу соперничать с ней!..

Орас, радуясь этой ревности, подошел ближе.

– Патриция, вы с ума сошли! – воскликнул он. – Какие соперницы! Я обожаю вас! Вы – настоящая! Единственная!

Он лихорадочно обнял ее и в отчаянном порыве прижал к себе. Она противилась, негодуя, не желая прощать, и еще больше сердилась, чувствуя, что готова сдаться.

– Оставьте меня в покое! – выкрикнула она. – Ненавижу вас! Вы меня предали.

Дрогнув, в последнем усилии она попыталась вырваться. Но он не разжал рук. Его лицо склонилось к ней. И в этот момент створки французского окна с грохотом распахнулись и в помещение прыгнула тигрица. Ее глаза сверкали, как две изумрудные звезды. Она пригнулась, собираясь наброситься на Ораса.

Вельмон отпустил Патрицию, выпрямился и, устремив взгляд на хищницу, сказал тихо, с чуть ворчливой интонацией:

– Вот и ты, да? Вмешиваешься в то, что тебя не касается, не так ли? Патриция, какая у вас преданная кошечка! Черт побери, вы нашли способ заставить вас уважать! Хорошо, хорошо… Я вас уважаю! Однако я не хочу показаться смешным, не хочу, чтобы любимая женщина смеялась надо мной…

Он достал из кармана широкий острый нож, который всегда носил с собой.

– Что вы задумали? – в тревоге воскликнула Патриция.

– Милый друг, я пытаюсь сохранить достоинство в глазах вашей любезной телохранительницы. Не хочу, чтобы она подумала, будто Орас Вельмон – ребенок, которого можно запугать и обратить в бегство! Если вы не поцелуете меня здесь и сейчас, при этой дикой кошке, я вспорю ей брюхо. У нас состоится отличный поединок! Вы меня поняли?

Патриция колебалась, краснела, но наконец встала на цыпочки, ухватившись за плечо Ораса, и поцеловала его.

– Боже правый, – сказал он, – ну, значит, моя честь в безопасности… И я только прошу, чтобы меня почаще заставляли спасать ее подобным образом!

– Я не могла позволить вам убить этого зверя, – прошептала Патриция. – Что бы со мной стало без ее защиты?

– Но она могла и загрызть меня, – возразил Орас. – Впрочем, это волнует вас гораздо меньше, – добавил он с необычной для него меланхоличной интонацией, которая растрогала молодую женщину.

– Вы так думаете? – проговорила она, залившись ярким румянцем.

Но тут же взяла себя в руки. Воспоминания о том, что она считала непростительным проступком, еще не развеялись. Она подошла к тигрице и положила руку ей на голову:

– Тише, Саида!

Тигрица замурлыкала.

– Тише, Саида! – повторил Вельмон с привычным хладнокровием. – Позволь господину спокойно удалиться! Прощай, королева джунглей! Полосатая шкура делает тебя похожей на зебру… И все же я предпочту уйти.

Он нахлобучил шляпу, затем с поклоном снял ее, проходя мимо тигрицы и вежливо с ней прощаясь, и уже на пороге обернулся к Патриции:

– До свидания, очаровательная Патриция! Рядом с Саидой вы напоминаете древнюю богиню: красавица, укрощающая дикого зверя… А я люблю богинь, клянусь! До скорой встречи, Патриция!

Орас Вельмон вернулся в Мезон-Руж. Виктория ждала его в большой гостиной, тщательно затворив двери и окна. Услышав шаги, она выбежала ему навстречу:

– Ты знаешь, что Рудольф вернулся! Тигрица доставила его обратно, и он, наверное, уже спит.

– Как прошла твоя встреча с тигрицей?

– О, просто замечательно! Мы друг другу и слова не сказали. Кроме того, я запаслась большими портновскими ножницами.

– Бедная Саида! Какой жуткой участи ей удалось избежать! А ведь из ее шкуры получился бы отличный прикроватный коврик, не правда ли, Виктория?

– На самом деле целых два. Она огромная, эта дикая бестия. Но выглядит симпатично.

– Да уж, просто душечка, – рассмеялся Вельмон, однако тотчас перевел разговор на другую тему: – А теперь мне нужно обсудить с тобой нечто очень серьезное!

– В такой час? – воскликнула изумленная няня. – Разве это не может подождать до завтра?

– Нет, не может. Давай присядем вон туда, на диван.

Наступило минутное молчание. У Ораса был весьма торжественный вид, и это произвело на Викторию впечатление.

– Все историки, – начал он, – сходятся во мнении, что Наполеон никогда не был так велик, как в последние годы своего правления. Его военный гений достиг апогея во время кампании восемьсот четырнадцатого года. Но императора погубило предательство. Переход Бернадота[22] на сторону врага привел к поражению при Лейпциге[23]. Если бы генерал Моро не сдал Суассон[24], Блюхер был бы уничтожен; а если бы не маневры маршала Мармона, Париж бы не капитулировал. Ты согласна, не так ли?

Старая нянька недоуменно кивнула.

Орас продолжал, очень серьезно:

– Виктория, у меня сложилась аналогичная ситуация; в Шампобере, Краоне, Монмирайе – везде мне сопутствовал успех. И все же земля уходит у меня из-под ног. Назревает поражение. Моя империя, собранные мною богатства скоро окажутся в руках врага. Еще один шаг – и я разорен, ослаблен, побежден, удручен, умираю… Меня ждет остров Святой Елены…

– Значит, тебя предали?

– Да, меня предали. Теперь я уверен в этом. Я говорил тебе, что кто-то проник в мою комнату, открыл сейф и завладел ключами и бумагами, которые позволят ему присвоить все мое состояние, все – до последнего сантима. И грабеж уже начался.

– Ты уверен? – У няни тряслись руки.

– Не знаю. – Он пристально посмотрел на нее и добавил: – А ты, Виктория, ты никого не подозреваешь?

Внезапно она упала на колени и зарыдала:

– Ты подозреваешь меня, мой мальчик!

– Я подозреваю тебя не в том, что ты открыла сейф, а в том, что ты позволила кому-то войти и обыскать мой дом. Это правда? Виктория, отвечай честно.

– Да, – призналась она, прижимая ладони к лицу.

Он погладил ее по голове, прощая.

– Кто приходил? Это была Патриция, не так ли?

– Да. Несколько дней назад она пришла, чтобы повидаться с сыном. Тебя не было дома. Она заперлась с ним. Но как она могла узнать код от сейфа? Я его не знаю… и никто не знает, кроме тебя…

– Не беспокойся об этом. Я начинаю понимать. Но, Виктория, почему же ты не сказала мне, что она приходила? Тогда я хотя бы знал, что она жива…

– Она сказала, что, если я предупрежу тебя, ты подвергнешься смертельной опасности. Она заставила меня поклясться, что я не скажу тебе ни слова.

– И чем ты поклялась?

– Своим вечным спасением, – прошептала старуха.

– Значит, ты предпочла свое вечное спасение моему временному? – с гневом произнес Орас, в негодовании скрестив руки на груди. – Своему долгу передо мной?

По лицу няни струились слезы; все еще стоя на коленях и потупившись, она безумно рыдала.

Внезапно Орас поднялся с места. В дверь гостиной постучали. Он подошел к двери и, не открывая, крикнул:

– В чем дело?

– Шеф, некий господин настаивает на встрече с вами, – ответил один из охранников.

– Он рядом с тобой?

– Да!

– Хорошо, я поговорю с ним. Возвращайся на свой пост, Этьен.

– Да, шеф!

Когда звук шагов удалился, Орас крикнул через дверь:

– Это ты, Бешу?

– Да, я вернулся. Нужно кое-что уладить.

– Ты про ордер?

– Точно!

– Он у тебя?

– Да, у меня.

– Подсунь его под дверь. Спасибо, старина.

Орас нагнулся, поднял ордер, выписанный на официальном бланке, и внимательно его изучил.

– Отлично, – сказал он вслух. – Идеально! Все в порядке. Единственный минус…

– Какой? – спросил изумленный Бешу.

– Старина, да ведь он порван!

И Орас разорвал ордер пополам, потом еще раз, и еще. Скатав из обрывков плотный шарик, он распахнул дверь.

– Вот он, дорогой друг, – сказал он, протягивая шарик Бешу.

– Ах! Только этого недоставало!.. Это… это тебе даром не пройдет! – Бешу заикался от ярости.

Орас жестом успокоил его:

– Не кричи. Воспитанные люди так себя не ведут. Скажи-ка мне лучше вот что: у тебя есть автомобиль?

– Да, – сказал Бешу, в который раз поражаясь самообладанию Ораса.

– Отвезешь меня в префектуру. Ты же понимаешь, нужно решить вопрос с твоим назначением на должность бригадира. Но сначала я должен кое-куда сходить, так что тебе придется подождать.

– Куда? Мы не спустим с тебя глаз.

– Я собираюсь навестить Патрицию в замке Корнейль, чтобы сказать ей несколько слов. Ты со мной?

– Ну нет, – решительно отказался Бешу.

– И зря. Саида даже глазом не моргнет при виде тебя. Она никогда не нападает, если смотреть ей в лицо.

– Вот именно, – сказал Бешу. – Мы с коллегами вовсе не желаем смотреть ей в лицо.

– Каждому свое, – откликнулся Арсен Люпен. – А впрочем, я, пожалуй, отложу визит в замок, зайду туда в другой раз. Господа, я в вашем распоряжении.

Он любезно взял Бешу под руку. Вместе с поджидавшими в коридоре двумя полицейскими они направились к воротам. Уже давно рассвело. Все забрались в полицейскую машину, ожидавшую на дороге. Орас Вельмон был в прекрасном настроении.

В девять часов утра он, при посредничестве Бешу, получил аудиенцию у префекта полиции. Богатый и влиятельный граф Орас Вельмон, оказавший немало услуг правительству, был принят весьма тепло.

После долгой и вежливой беседы Вельмон покинул префектуру. Бешу получил повышение в должности, а Вельмон дал несколько полезных указаний и обзавелся ценными сведениями. Стороны пришли к соглашению.

В машине Орас Вельмон нацепил накладную бороду и очки в черепаховой оправе со слегка затемненными стеклами.

В десять часов автомобиль остановился у банка Энгельмана, и с последним ударом часов Вельмон переступил его порог.

Под сводами банка два служителя попросили его предъявить банковскую карту и удостоверили его личность.

В вестибюле за ним наблюдали четверо дюжих мужчин, напоминавших английских констеблей. Они еще раз проверили его, попросив предъявить документы.

Наконец, должным образом осмотренный, проверенный и опознанный как Орас Вельмон (имя, которое он сделал своим собственным), Арсен Люпен в сопровождении охранников проследовал к роскошной мраморной лестнице. У ее подножия, перед массивными решетчатыми дверями, укрепленными бронированными створками, охранники остановились и постучали пять раз в особом ритме: один… два-три-четыре… пять. Затем все услышали, как отодвигается засов, и увидели, что одна из створок отворилась, открывая доступ в помещение, откуда можно было попасть в подвальный этаж, к сейфам.

Существовал единственный способ добраться до этих сейфов: сначала миновать решетчатую преграду, а затем, пройдя в другой конец комнаты, открыть бронзовую дверь неприступного хранилища. Кессоны его резного дубового потолка были обиты железом. Стены бронированы стальными пластинами.

В просторном помещении четыре десятка мужчин сидели в креслах вдоль стен, а также вокруг небольшого помоста, где располагались члены счетной комиссии. Среди них выделялся бледный худой юноша, почти подросток, с холодным взглядом серых глаз. Он явно подражал Робеспьеру, а его костюм – сюртук с широким бархатным воротником и туго повязанным шейным платком, монокль и полированная дубинка – напоминал о щеголях времен Директории.

Прочие заговорщики – здоровяки с мощной мускулатурой, с квадратными челюстями, с грубыми и вульгарными чертами лица – дружно поднялись на ноги, когда звук гонга возвестил о прибытии последнего участника.

Орас Вельмон посмотрел на них с насмешливой улыбкой и воскликнул с напускной бравадой:

– Ура товарищам гангстерам!

Эффект оказался плачевным. Все сорок заговорщиков почувствовали себя оскорбленными. Слово «гангстеры» показалось им унизительным. По комнате пронесся ропот.

Но тут вмешался бледный молодой человек, восседавший на возвышении. Он ударил по столу ножом для разрезания бумаг и, восстановив тишину, сказал:

– Ему простительно, он нас не знает. Это тот самый французский участник, который некогда передал мистеру Мак-Аллерми информацию, необходимую для нашего дела.

И тут же высоким голосом, слабость которого он пытался компенсировать выразительными жестами и непреклонным тоном, продолжил:

– Господа, сегодня состоится первое общее собрание, давно запланированное нашим комитетом, поэтому я чувствую себя обязанным дать некоторые пояснения тем из вас, кто присоединился к нам не с самого начала.

Как вы знаете, друзья мои, наша ассоциация возникла несколько столетий назад. Она была образована людьми мужественными, исполненными религиозной веры, стремившимися помочь папству в смутные времена Ренессанса, когда папы защищали дух латинской цивилизации от варваров, пришедших с севера, от франков и немцев.

В нынешнем веке ассоциацию возродили, оживив и обновив ее, два выдающихся человека, два друга. Наш долг, а также чувство благодарности требуют воздать им дань уважения: это Джеймс Мак-Аллерми и Фредерик Филдс. Понимая особенности современной жизни, они адаптировали наш кодекс к изменившимся обстоятельствам, укрепили нашу дисциплину и, самое главное, поставили перед нами цель, достойную наших усилий.

Именно им пришла в голову оригинальная идея подчинить наших боевиков высшему органу власти, состоящему из независимых лидеров, твердых духом. Они назвали эту высшую инстанцию Советом по поддержанию Порядка и Всеобщей Дисциплины – СПВД. Этот Совет и есть мы, сорок суровых и непреклонных единомышленников, которые, подобно пуританам старых времен, не потворствуют ни чужим слабостям, ни собственным недостаткам.

Сорок Князей ада[25], отлично умеющих замечать, распознавать, судить и наносить удары. Такой Совет, господа, был необходим, поскольку изначально мы были вынуждены нанимать агентов всех мастей, лишенных угрызений совести. Кроме того, требовалось контролировать комитет, состоявший из одиннадцати человек, и, главное, подводить баланс и распределять прибыль таким образом, чтобы в результате общих усилий каждый получил свою справедливую долю.

Из этой прибыли СПВД отчисляет пятьдесят процентов себе, а вторую половину оставляет для тех, кто действует по всему миру. Точный подсчет. Никаких привилегий. Все в соответствии с уставом. Наши записи регулярно обновляются. Наши расчеты доступны каждому.

Как дисциплинарный, моральный и контрольный орган, СПВД тем не менее признает авторитет комитета, одиннадцать членов которого стояли у истоков мафиозной ассоциации и разработали ее планы и документы. Их инициатива и предпринятые ими усилия принесли несомненную пользу нашей ассоциации. Их было одиннадцать, одиннадцать вдохновенных провидцев, людей, достойных восхищения. Да, некоторые из них допускали ошибки и совершали преступления, и, однако, все они заслужили наше признание.

Вы знакомы с результатами их усилий, вы оценили их достижения, и, конечно, вы знаете, насколько благодаря им повысился ваш собственный уровень достатка. Я не буду подробно описывать вам их личные заслуги и успешные операции, после осуществления которых каждый из них с достойной восхищения честностью вот уже целый год отправляет в центральную кассу добычу, которую так легко можно было бы спрятать и оставить себе. Но они не нуждаются в похвале, ибо они просто честные люди. Мафия дает им возможность совершать великие дела и действовать быстро. И они действуют и, гордясь своим успехом, гордятся также тем, что служат мафии и обогащают ее. Их счета точны до последнего цента. Давайте же отдадим им дань восхищения.

Любое рассчитанное на долгий срок предприятие основывается на справедливости и честности. Так вот, среди этих первых членов комитета есть двое, чей вклад, чью решимость и достижения я хотел бы отметить особо: это Джеймс Мак-Аллерми и Фредерик Филдс. Малые предприятия дают результаты. Созданной нами ассоциации нужна была грандиозная цель, поражающая воображение и стимулирующая индивидуальную инициативу. Великолепная идея Мак-Аллерми позволила нам поставить такую цель. Паула Синнер! С самого начала эти волшебные слова заворожили нас. Бывшая соратница Мак-Аллерми, Патриция Джонстон, ныне наш непримиримый противник, обнародовала в прессе их истинное значение. Мафия против Арсена Люпена – такова истинная цель нашего предприятия.

Ах! Я до сих пор помню, какое сильное впечатление произвел на меня Мак-Аллерми, честнейший владелец газеты «Алло, полиция!», когда открыл мне, насколько он ненавидит Арсена Люпена, этого распоследнего негодяя и опаснейшего из преступников, – ибо он самый обаятельный, самый ловкий, способный и богатый из них. Я подчеркиваю – самый богатый. «Баснословное богатство Люпена, – сказал Мак-Аллерми, – оскорбляет всех страдающих от бедности честных людей. И именно это богатство я хочу заполучить. Тот факт, что Арсен Люпен является миллионером, более того, миллиардером, – это позор для нашего времени. Это ставит под угрозу нашу цивилизацию. Подумайте обо всем, что он украл, о богатствах былых веков, которыми он, отыскав их, завладел! Сокровища Древнего Рима, имущество королей Франции и монастырей Средневековья – все это оказалось в руках наглого мошенника. Какой мощью он наделен благодаря этому! Какими неисчерпаемыми ресурсами! Какой невероятной властью! И все же конфискация возможна. Я получил и оплатил конфиденциальную информацию, которую мне удалось частично проверить и согласно которой все свое богатство, бриллианты, драгоценные камни, имущество, поместья, виллы, дома и дворцы Арсен Люпен обратил в золото, американское золото. Есть Банк Франции с его сейфами и хранилищем, и есть банк Арсена Люпена с его сейфами и хранилищем». Так вот, банк Арсена Люпена находится прямо здесь: это банк Энгельмана. Сейфы Люпена рядом, в этой крепости! У меня есть ключи и коды. Доллары, слитки, золотые монеты – все это теперь наше…

Это заслуга Мак-Аллерми, а также и моя. Я приложил значительные усилия, чтобы собрать вас всех вместе и продемонстрировать вам свои честность и предусмотрительность. Вот ключи от сейфов, а здесь, на этих листках, записаны коды, которые позволят их открыть!.. Сегодня вы, сорок крепких, хорошо вооруженных, готовых на все членов сообщества, получаете беспрепятственный доступ к миллиардам Арсена Люпена!

Буря аплодисментов пронеслась по залу, усиливаясь, затихая и снова нарастая, и так без конца… В воздух взлетали шляпы.

Маффиано, размахивая тростью, кричал:

– Ура Мак-Аллерми! Ура Филдсу! Ура!

Бледный молодой человек знаком потребовал тишины и продолжил, развивая свой ораторский успех:

– Мне как вашему председателю приятно видеть всеобщее согласие и то, как вдумчиво следили вы за моим рассказом об истории нашего предприятия. Но все уже сказано. Довольно болтать, пора перейти к действиям. Займемся сейфами. Однако прежде, чем их открыть, нужно выверить список тех, кто имеет право на получение прибыли, чтобы знать, кому какая доля причитается.

И он спокойно, делая паузы после каждого номера, начал называть имена:

– Номер один: Мак-Аллерми.

Маффиано ответил:

– Убит при загадочных обстоятельствах. Удостоверение исчезло.

– Номер два: Фредерик Филдс.

– Убит при загадочных обстоятельствах. Удостоверение исчезло, – повторил Маффиано.

– Номер три: Маффиано.

– Здесь! – Сицилиец вскочил на помост.

– Ваше удостоверение?

– Украдено.

– Ваше дело будет рассмотрено позже и решено по усмотрению СПВД. Я продолжу: номер четыре и номер пять…

– Убиты: один – в Портсмуте, другой – в Париже. Удостоверения украдены.

– Номер шесть?

– Здесь. Удостоверение украдено, – ответил один из присутствующих.

Арсен Люпен узнал его. Это был ближайший подручный Маффиано, один из тех, кто участвовал в нападениях на Мезон-Руж и на особняк в Отёй.

– Номер семь? Номер восемь?

Маффиано снова откликнулся:

– Они пропали три дня назад. Их удостоверения были украдены ранее.

– Номер девять? Номер десять? Номер одиннадцать?

Ответа не последовало.

Председатель подвел итог:

– Итак, из одиннадцати членов-основателей комитета лично присутствуют всего двое. Четверо мертвы, пятеро пропали без вести, и по меньшей мере шесть карточек, а возможно, даже восемь были украдены. Отсутствующие партнеры, которые не участвовали в сегодняшней перекличке, теряют свои полномочия без права на восстановление. Я вновь вызываю последних трех членов комитета, о которых на нынешний момент нам ничего не известно.

Он медленно произнес:

– Номер девять? Номер десять? Номер одиннадцать?..

– Одиннадцатый здесь! – выкрикнул кто-то.

Все с удивлением переглянулись.

– Кто вы? – спросил председатель.

От толпы отделился человек с бородой и в очках с затемненными стеклами.

– Кто я? Я номер одиннадцать, который вы называете.

– Где ваше удостоверение?

– Вот оно.

И он протянул бледному молодому человеку карточку, на которой значилось: «Паула Синнер, номер 11».

– Здесь стоит подпись Мак-Аллерми, – сказал председатель. – Давайте по порядку. Кто вы?

– Я тот, кто продал упомянутую вами информацию, которая легла в основу этого предприятия.

– Кто-нибудь здесь вас знает? Может за вас поручиться?

Маффиано пристально вгляделся в загадочного претендента на номер одиннадцать.

– Я! – воскликнул сицилиец. – Я могу поручиться, что этот господин и есть похититель всех пропавших удостоверений!

– А я могу поручиться за тебя, Маффиано, как за убийцу Мак-Аллерми и Фредерика Филдса, – ответил номер одиннадцать.

Поднялся переполох. Председатель попытался всех утихомирить.

– Конфликт между двумя нашими партнерами будет урегулирован СПВД позже. Сейчас наша задача – открыть сейфы.

Тогда номер одиннадцать подошел ближе и запрыгнул на помост.

– Я официально возражаю против вскрытия сейфов! – громко и четко заявил он.

– На каком основании? – спросил председатель, тщетно пытаясь восстановить контроль над ситуацией.

– По праву члена комитета. Более того, несколько карточек еще не были толком заверены.

– Но ведь я вызывал членов комитета, – запротестовал председатель. – Регламент требует, чтобы я сделал это трижды, дабы избежать ошибок. Вот, я вызываю их в последний раз. Номер девять? Номер десять?.. Что, никто не откликнется? Ну, значит, вызывать больше некого…

– А как же номер двенадцать? – спросил высокий певучий голос.

Сбросив темный плащ, вперед вышла молодая женщина в черном платье и в шляпке с белой вуалью; она сделала несколько шагов и заняла место на возвышении рядом с номером одиннадцать.

– Вот мое удостоверение, – сказала она, протягивая председателю карточку.

– Патриция Джонстон! – изумленно воскликнул Маффиано. – Любовница сына Мак-Аллерми. Секретарь старика Мак-Аллерми! Та самая журналистка, которая нас разоблачила!

– Мужественная женщина, которую Маффиано преследует своей ненавистью и любовью, – громко объявил номер одиннадцать.

– Ваша любовница! – крикнул Маффиано.

– Моя невеста, – поправил номер одиннадцать, положив руку на плечо Патриции. – Моя невеста, проявление неуважения к которой карается смертью!

Бледный молодой человек в кресле рассмеялся.

– Сердечные дела, – сказал он, – нас не касаются. Позвольте, мадам, задать вам один вопрос… На всех картах должна быть моя личная подпись в виде паука. На вашей же стоит только подпись Мак-Аллерми. Почему на вашей карте нет паука?

– Как вы, должно быть, знаете из статьи в «Алло, полиция!», – пояснила Патриция, – у меня с Мак-Аллерми за несколько часов до того, как его убили, состоялся долгий разговор. Перед уходом он передал мне конверт, который я должна была вскрыть только пятого сентября сего года. В назначенный день я открыла конверт и узнала, что предъявитель данного удостоверения должен присутствовать на важной встрече, которую Мак-Аллерми назначил на вторник, двадцатое октября, в Париже в этом банке. Я пришла. Я выслушала вашу речь, и вы сообщили мне о том, как развивались события, и о моих правах.

– Что ж, прекрасно. Теперь нам предстоит открыть сейфы.

– Сейфы не будут открыты, – резко и отчетливо заявил номер одиннадцать. – В этом вопросе я не уступлю.

Раздались угрожающие возгласы.

– Но нас сорок человек, а вы один! – презрительно заметил председатель.

– Я – хозяин этого места, а вас всего сорок, – прозвучал угрожающий ответ.

И номер одиннадцать подбежал к двери, ведущей в хранилище, и встал там, держа в каждой руке по револьверу. Устремившиеся к нему члены Совета в беспорядке отступили и столпились в отдалении.

Бледный юноша явно колебался, однако чувство собственного достоинства оказалось сильнее благоразумия. Презрев опасность, он шагнул вперед и крикнул:

– Наше терпение иссякло! Я…

– Только дернись, и я уложу тебя, недоносок!

Бледный юноша побледнел еще больше, но благоразумно остался на месте.

Послышались голоса:

– Да кто вы такой, чтобы бросать нам столь наглый вызов?..

Тогда номер одиннадцать сделал несколько быстрых движений. Он сорвал и откинул в сторону бороду и очки. Улыбка на его лице выглядела устрашающе.

– Арсен Люпен!..

Это имя заставило всех замереть от ужаса. Воцарилась тишина.

Номер одиннадцать продолжил:

– Арсен Люпен, владелец всех удостоверений, всех прав на миллиарды, сосредоточенные в этом хранилище. Когда я узнал, что Мак-Аллерми и Филдс собирают мафиози и, стремясь повысить престиж ассоциации, организуют крестовый поход против меня, я проник в ваши ряды, чтобы блюсти свои интересы. Я предоставил этим двоим все необходимые сведения о моей недвижимости, сообщниках, явочных квартирах, пещерах, подземных ходах и тайниках. Вся эта информация и помогла вам подобраться к сейфам, куда незаметно стекались мои богатства.

– Опасный маневр, – заикаясь проговорил председатель, с трудом справляясь с эмоциями.

– Но достаточно забавный! Как бы то ни было, результат налицо. Согласно регламенту, прибыль должна делиться пропорционально количеству акций. Однако теперь я располагаю не только контрольным пакетом акций этого общества с ограниченной ответственностью, но и вообще всеми акциями. Если вы недовольны, обращайтесь в суд. А пока я забираю награбленное и оставляю его себе. На моей стороне закон, моя совесть и, что еще убедительнее, моя сила…

Патриция придвинулась ближе к Арсену Люпену.

– Если хоть один из них выстрелит, остальные набросятся на вас, как стая голодных волков, – прошептала она с тревогой.

– Они не посмеют, – ответил он. – Подумайте, что значит для этих бандитов такой человек, как Арсен Люпен! Вспомните о моем авторитете!

– Ошибаетесь. Для банды, охваченной слепой яростью и жадностью, ничто не имеет значения. Никто не сможет противостоять им!

Не успела она договорить, как раздался выстрел. Арсен Люпен был ранен в бедро. Он пошатнулся, упал, но тут же вновь поднялся. Однако ему пришлось прислониться к стене.

– Вы трусы! – выкрикнул он. – Но мне не страшны нападения из-за угла! Я не сдамся. Я застрелю первого, кто попытается войти в это подземное хранилище. Чья первая пуля? Твоя, Маффиано?

Он взвел спусковой крючок. Бандиты вновь отступили.

Вмешался бледный молодой человек.

– Арсен Люпен, – сказал он, повысив голос, – я уже предлагал вам сделку. Соглашайтесь. Никто не сомневается в вашей храбрости. Но в данном случае силы не равны. Ваше состояние хранится здесь. Оно принадлежит нам. Нам остается лишь взять его. Сопротивление бессмысленно. Разве вам так важно сохранить все? Ваше богатство настолько велико, что для вас оно практически бесполезно. Согласитесь на разумный дележ. Нам нужны сто миллионов, а у вас останется несоизмеримо больше.

Собравшиеся недовольно загудели. Никто не хотел идти на такую жертву. Огромное состояние, которое им предстояло заполучить, завораживало бандитов.

Арсен Люпен ответил:

– Робес-Пьеро, я согласен с вашими друзьями. Они хотят получить все, и я тоже.

– Вы предпочитаете смерть?! – театрально воскликнул псевдозащитник Конвента.

– Да! Сто раз да! Арсен Люпен, потерпевший поражение, уже не Люпен.

– Но вы побеждены.

– Нет, раз я жив… А теперь берегитесь, товарищи!

Он сделал легкое движение, и те, кто стоял в первых рядах, принялись расталкивать сгрудившихся позади сообщников, пробиваясь к выходу. Но Люпен просто сунул один из своих револьверов в карман. По-прежнему держа второй пистолет на изготовку, он поднес свободную руку ко рту и, вложив в рот два пальца, с мастерством, которому позавидовал бы любой уличный хулиган, издал пронзительный свист, от которого в этом замкнутом пространстве у всех заложило уши. Крики, угрозы и проклятия смолкли. Бандиты застыли в тревожном ожидании…

Жуткий ответ на этот сигнал последовал незамедлительно.

Над головами пронесся грохот, – это один за другим, подобно крышкам на перевернутых ящиках, распахнулись квадраты ста пятидесяти дубовых кессонов. В потолке появились зияющие люки. И через эти сто пятьдесят отверстий глянули вниз сто пятьдесят стволов – маленькие, черные, смертоносные глаза винтовок уставились на оторопевших бандитов.

– Целься! – скомандовал металлический голос.

Люпен, гордо выпрямившись, с грозной улыбкой, казалось забывший о своей ране, повторил еще громче:

– Целься!

Наступил драматический момент. Сорок парализованных страхом гангстеров застыли, как приговоренные к смертной казни, на которых наставлены безжалостные дула расстрельной команды.

Люпен разразился хохотом:

– Ну же, товарищи, смелее! Больше жизни, черт вас побери! Ладно, чтобы хоть немного вас разморозить, вот несколько полезных упражнений. Начинайте! Внимание! Руки на бедра! Голову держать прямо! Поняли? Маршируем на месте! Ну-ка! Раз, два, три, четыре! Так-так-так! Маффиано, мой мальчик, не спи на ходу! Обратите внимание на синьора Маффиано: это парень, похожий на сутенера, который прячется среди приятелей у стены, слева от меня. Если он не подчинится…

Винтовки задвигались, выцеливая бандита. Маффиано понял, что промедление смертельно опасно, и повиновался приказу Люпена. Он вскинул голову, уперся кулаками в бедра и принялся старательно выполнять упражнения, как прилежный ученик.

– Стой, раз-два! – приказал Арсен Люпен.

Бандиты молниеносно повиновались этой команде. Тут у решетчатых ворот появился взвод жандармов, спустившихся со второго этажа. Командовал ими Бешу, недавно произведенный в бригадиры и очень этим гордившийся.

Люпен крикнул ему:

– Скажи, старина, ты понял, что, согласно моей договоренности с префектурой, я передаю тебе сорок отборных гангстеров, один другого круче? Это мастера своего дела: убийцы, воры, охотники за драгоценностями и грабители банков. И наконец, украшение коллекции – господин Маффиано, глава мафии, темная личность, чьи руки красны от крови.

Бандиты один за другим выходили из ворот.

– И ты тоже, Люпен! – агрессивно выкрикнул Бешу, подходя ближе.

– Я тут ни при чем. На меня наложено табу. Ты получил приказ префекта, не так ли?

– Да, получил. Приказ собрать сто пятьдесят четыре агента и охранника для ареста этих господ из СПВД – иными словами, из мафии.

– Я запрашивал только сто пятьдесят.

– Четверо лишних, Люпен, это по твою душу!

– Ты с ума сошел!

– Вовсе нет. Ордер префекта полиции.

– О! Значит, префектура разрывает наш договор?

– Да. Нам надоели твои махинации и уловки. Ущерб от твоей деятельности превышает доход.

Арсен Люпен расхохотался:

– Вы просто стадо баранов! А ты, Бешу, должно быть, совсем поглупел! Итак, вы снова вообразили, что стоит выдать ордер на арест Люпена, как он залетит вам в глотку, словно жареная перепелка?

– Приказано арестовать тебя и целым и невредимым доставить в полицию, – сказал Бешу, крайне обеспокоенный реакцией противника, к которому он так и не решился приблизиться.

Люпен снова разразился хохотом:

– Целым и невредимым?! Значит, они хотят выставить меня в клетке на площади перед Гран-Пале?

– Именно так.

– Давай, малыш, дерзай!

– Вместе с бандитами нас около двухсот человек.

– Да хоть двести тысяч!

Бешу попытался было привести веские доводы:

– Ты забыл, что ты ранен, истекаешь кровью? У тебя не осталось сил…

– А мои резервы, неужели ты считаешь их безобидными? Моя императорская гвардия? Та, что никогда не сдается? Помнишь, что ответил Камброн?[26]

– Заставь ее сдаться, свою гвардию!

– Бедный Бешу, так ты просишь меня об этом?

– Да, прошу.

– Поберегись. От тебя останется мокрое место.

Бешу был бледен. Уверенный в своем превосходстве, он тем не менее боялся. Он крикнул своим людям:

– Внимание!.. Оружие на Люпена! Цельтесь!

Сто пятьдесят ружей были направлены на Арсена Люпена.

Бешу разразился гневными криками:

– Огонь! Огонь! Стреляйте, черт возьми!..

– Стреляйте! – поддержал его Арсен Люпен. – Чего вы боитесь?

Он был вне себя от ярости. Слабея от потери крови, он едва стоял на ногах, но не дрогнул.

Патриция взяла его под руку. Она была бледна, однако полна решимости.

– Пора, – пробормотала она.

– Может быть, уже слишком поздно, – ответил он. – Но если вы настаиваете…

– Да, – сказала она.

– В таком случае признайтесь, что любите меня, – прошептал он.

– Я люблю вас до такой степени, что хочу, чтобы вы жили, – откликнулась она.

– Вы знаете, что я не могу жить без вас, без вашей любви…

Она пристально посмотрела на Арсена Люпена и серьезно проговорила:

– Я это знаю. Я хочу, чтобы вы жили…

– Это обязательство?

– Да.

– Тогда действуйте, – с трудом выговорил он.

Она достала свисток. Это был тот самый серебряный свисток, который он вручил ей когда-то.

Она поднесла его ко рту. Раздался высокий протяжный звук… Пронзительные, настоятельные, отчаянные волны снова прокатывались по коридорам, подвалам и окрестным скверам.

Затем наступила тишина… долгая, волнующая, загадочная, пугающая тишина! Что должно было произойти на этот раз? Что за чудесного спасителя призывал этот свист? Чье – немедленное, молниеносное, решительное – вмешательство ожидалось?

Да вот же оно: снаружи донеслись далекие, полные ужаса крики; они приближались, становясь все громче.

– Закройте решетку! – крикнул Бешу.

– Да, закройте, – спокойно согласился Люпен. – Закройте решетку и молите Бога об упокоении ваших душ, вы, кучка негодяев!

Он опустился на колено, не в силах больше держаться на ногах. Призвав на помощь всю свою неукротимую энергию, он пытался сохранить ясность сознания.

Патриция наклонилась, желая поддержать его… Она не переставала дуть в серебряный свисток, издававший повелительные колдовские трели.

Арсен Люпен усилием воли преодолел слабость. Он рассмеялся:

– Бешу, мне жаль тебя. Призови армию… целую армию… с танками и пушками…

– А ты? У тебя есть своя армия?

– Я призываю ветеранов Великой войны. Восстаньте, мертвые! Восстаньте, все силы земли и ада!

Казалось, он бредит. И вдруг Патриция опустила свисток. В нем больше не было необходимости. По залу неудержимой волной прокатился вопль ужаса.

Помощь подоспела – странная, грозная и неожиданная. Противников охватила паника.

– Саида! Саида! – крикнула молодая женщина в радостном смятении. – Саида! Скорее сюда!

В подземелье одним прыжком ворвалась тигрица. Полицейские в панике бросились врассыпную, но зверь замешкался у решетки.

Створки ворот, укрепленных железными пластинами, составляли три четверти высоты решетки, благодаря чему охранники могли переговариваться и в случае необходимости передавать бумаги… Однако решетчатая ограда сама по себе не являлась непреодолимой преградой, ведь между пиками решетки и потолком оставалось достаточно места. И тигрица, видимо, сообразила, как преодолеть препятствие, потому что внезапно взмыла вверх, как птица, пронеслась над самыми кончиками острых копий, не задев их, и мягко приземлилась перед Патрицией и Арсеном Люпеном.

Однако Бешу уже собрал своих людей и вновь направил их к решетке.

– Стреляйте, черт побери! – вопил он.

– Сами стреляйте! – ответил кто-то.

– Твой приятель прав, – сказал Арсен Люпен, – стреляй первым, Бешу! Но предупреждаю, что Саида прекрасно видит, кто в нее стреляет, и, если у тебя хватит наглости поднять оружие и прицелиться в нее, тебе конец, старина. Саида – тигр-людоед!

Решив принять вызов, Бешу отважно выстрелил. Но пуля лишь слегка задела зверя. Саида зарычала, обезумев от ярости. Нападавшие дрогнули. Если бы трое или четверо из них, справившись со страхом, поддержали своего командира и открыли прицельный огонь, тигрица бы погибла. Но ужас, вызванный появлением странного и грозного врага, подчиняющегося легендарному Арсену Люпену, сковал их. Хищника они сочли существом едва ли не потусторонним, восприняли как невиданное оружие, предоставленное в распоряжение героя, который многим из них казался сверхчеловеком. Появление дикого зверя не укладывалось в рамки известных правил и норм, в полицейском арсенале не было средств борьбы со сверхъестественным… Люди не были готовы к такой схватке… К тому же их предводитель тоже поддался панике… Смутный суеверный страх объял его… Союз тигра и человека… В префектуре ни разу не сталкивались ни с чем подобным.

Бешу бежал. За ним устремились и его растерявшиеся подчиненные, и сорок бандитов, о которых охранники даже думать забыли. Маффиано, которому уже довелось иметь дело с тигрицей, мчался быстрее всех. Щегольски наряженный бледный молодой человек несся следом.

– Сто пятьдесят полицейских, сорок бандитов, столько же винтовок и браунингов, и все они оробели перед Арсеном Люпеном, его возлюбленной и большой дикой кошкой, – усмехнувшись, прошептал Орас. – Что за мир! Куда делись герои? Что за доблестная полиция?!

Силы покинули его, он потерял сознание.

А Саида, удовлетворенная тем, что ее долг выполнен, а битва выиграна, легла у ног хозяйки, которая погладила ее по голове. Опустив веки и навострив уши, тигрица слушала далекие звуки и мурлыкала. Но через минуту она поднялась на лапы и зарычала.

Патриция и Арсен Люпен, пришедший в сознание благодаря ее заботам, насторожились. Да, первая битва выиграна… Но…

Послышались осторожные шаги. Крадущиеся тени пробирались к решетке, прижимаясь к стене. Разъяренные неудачей бандиты, не в силах устоять перед соблазном урвать сотни миллионов, вернулись потайными коридорами. За решеткой в матовом свете фонарей маячили браунинги.

Саида поползла к решетке, с рыком обнажив клыки, готовая упредить нападение. Бандиты в панике вновь обратились в бегство.

– Поторопимся, – сказал Люпен, – они еще могут вернуться. Пора убираться отсюда! Патриция, соберите ключи от сейфов и все нужные документы. Сегодня вечером мы переправим деньги в провинцию. Банк Энгельмана определенно небезопасен. Быстрее! Машина, которая привезла вас с Саидой, все еще стоит во дворе банка, не так ли?

– Да, под охраной Этьена… Если только его не арестовали…

– С чего бы? Никто не знает, что он работает на меня и что авто принадлежит мне. А Бешу перед началом операции был слишком занят мной и четырьмя десятками бандитов, чтобы обратить внимание на этот автомобиль… А уж когда заварилась каша, у него в голове была лишь одна мысль – срочно убраться подальше от Саиды. Уходим немедленно!

– Вы сможете дойти до двора? – с тревогой спросила Патриция.

– Я должен! – Арсен Люпен с трудом поднялся, но чуть не упал снова. – Ну и дела, – рассмеялся он, – ходок из меня неважный. Мне нужно укрепляющее лекарство и бинт. Вперед! Саида отнесет меня во двор, как относила Рудольфа в ваш замок.

Люпен, как прежде маленький Рудольф, оседлал тигрицу, и могучий зверь, казалось даже не заметив своей ноши, понесся по коридорам во двор банка. Там, под охраной верного Этьена, их ждал самый большой и просторный из всех автомобилей Ораса Вельмона. Вид тигрицы перепугал не только врагов, но и сбежавшихся на звуки выстрелов зевак. Не глядя по сторонам, Патриция и Арсен Люпен уселись в машину; тигрица устроилась у их ног, а Этьен сел за руль.

– Полицейские уехали? – спросил Люпен.

– Да, шеф, и прихватили с собой бандитов, надев на них наручники. Их повязали прямо у ворот банка.

– В качестве утешительного приза, – усмехнулся Люпен. – Неужели они действительно вознамерились арестовать меня? Да нет, думаю, им просто нужно было немного шумихи, чтобы реабилитироваться в глазах публики. В качестве арестованного я создал бы для них немало проблем. Давай, Этьен, газуй! В Мезон-Руж, и побыстрее!

Автомобиль беспрепятственно выехал со двора банка на улицу и на полной скорости помчался в Мезон-Руж.

В поместье Патриция сразу поднялась к сыну, а Арсен Люпен прямо с порога торжествующе закричал во всю мощь своих легких:

– Виктория! Виктория!

Старая няня, спускавшаяся по лестнице, растроганно объявила:

– А вот и я! Ты меня звал, малыш?

– Нет, не звал.

– Но ты ведь крикнул: «Виктория!»

– Это я провозглашал победу. Бедная моя старушка, вечно какие-то недоразумения с твоим именем!

– Так называй меня как-нибудь иначе.

– Ладно, давай проясним ситуацию! Хочешь, буду звать тебя Фермопилой? Или мадам Тольбиак?[27]

– А ты не мог бы предложить мне христианское имя?

– Имя героини-победительницы? Как насчет Жанны д’Арк? Тебе бы подошло. Ну вот, теперь ты дуешься! И зря: я не хотел тебя обидеть. Однако не волнуйся, я придумаю какое-нибудь другое имя. Но сначала выслушай отчет о моих успехах.

И он, заливаясь смехом, как мальчишка, сбежавший с урока, рассказал о своем подвиге.

– Ну разве это не забавно, старушка? Я давно так не веселился. А как прекрасны перспективы моих будущих сражений с полицией! Я собираюсь приручить слона, крокодила и гремучую змею. Может, тогда полицейские оставят меня наконец в покое. К тому же обновление рядов союзников даст изрядную экономию! Создам запасы слоновой кости, крокодиловой кожи для моих туфель, обзаведусь дверными колокольчиками. А теперь дай мне что-нибудь поесть и наложи повязку!

– Ты ранен? – всплеснула руками Виктория.

– Ничего страшного. Просто царапина. Я потерял немного крови, но для Люпена это пустяк, к тому же кровопускание полезно. Ну, давай в темпе престо, мне нужно срочно уходить!

– Но куда?

– Забрать свои деньги!

Виктория быстро перевязала рану, которая оказалась поверхностной. Перекусив, что заняло еще меньше времени, Арсен Люпен с часок отдохнул и, свежий и бодрый, приказал вывести из гаража автомобили номер два и номер три. Они с Патрицией сели в первый, а четверо самых сильных и решительных его людей заняли свои места во втором.

– Мы возвращаемся к старине Энгельману, – объяснил Патриции Люпен, – нужно будет кое-что у него забрать.

Когда менее чем через час машины подъехали к банку, Люпен в сопровождении Патриции и помощников прошел в вестибюль перед хранилищем на первом этаже, а оттуда – в специально оборудованное помещение, где стояли сейфы.

Ключи были у него. Повозившись с буквами замка, он открыл первый сейф.

Пусто!

Вторая попытка… третья… четвертая… Пусто! Все сейфы были пусты! Богатства исчезли.

Арсен Люпен держался с поразительным спокойствием.

– Сейфы? Пусты… Мои сбережения? Пропали… Мои деньги? Пропали…

Патриция, наблюдавшая за ним, спросила:

– Вы понимаете, что здесь произошло?

– Пока нет. Но ничто не доставляет мне такого удовольствия, как перебирать догадки.

Он подозвал одного из охранников банка; тот, поняв, что страшной тигрицы поблизости нет, подошел.

– Пошлите за господином Энгельманом, – приказал Люпен.

Затем он снова погрузился в размышления. Энгельман, во время утренних баталий удалившийся в свои апартаменты, появился через несколько минут.

Он протянул Люпену руку:

– Мой дорогой Орас Вельмон, очень рад вас видеть. Как поживаете?

Люпен не стал пожимать протянутую ему руку.

– Как человек, которого ограбили, – сказал он. – Это вы украли мои деньги? Все сейфы пусты.

Энгельман выдохнул:

– Сейфы пусты! Это невозможно! – Он упал в кресло, побледнев, задыхаясь, почти теряя сознание. – Сердце! – стонал он. – У меня больное сердце. Оно может сыграть со мной злую шутку. Почему вы сразу выдвигаете обвинения в мой адрес?

– Я говорю то, что есть. И если не вы взяли мои деньги, то кто?

– У меня нет ни малейших подозрений.

– Я вам не верю. И хочу знать правду. Кто дал вам комбинацию букв, соответствующую пяти кнопкам на замках сейфа? Не лгите мне. Кто? – Он буравил взглядом банкира.

Энгельман сдался:

– Это Маффиано.

– Где деньги?

– Не знаю, – сказал банкир. – Но куда вы, Вельмон?

– Нужно решить эту увлекательную задачу.

Не торопясь, Люпен вышел из хранилища, пересек холл и решительным шагом направился к роскошной мраморной лестнице. Энгельман бросился за ним:

– Вельмон! Нет! Пожалуйста, не уходите, Вельм…

В его горле что-то булькнуло, и банкир рухнул у подножия лестницы.

Патриция с помощью охранника поставила его на ноги; люди Люпена отнесли банкира в кабинет на первом этаже и усадили в кресло. Вскоре Энгельман пришел в себя.

– Этот н-негодяй… – заикаясь выдавил он. – Я догадываюсь, что он задумал… Но моя жена не станет с ним говорить. Ручаюсь, она не скажет ни слова. Ах, плут! Он думает, что все в его власти. Вот что значит иметь дело с подобными мерзавцами.

Услышав это, Патриция, которая поначалу ничего не поняла, побледнела.

– Ступайте туда! – коротко сказала она.

Банкир застонал:

– Невозможно! Я не вынесу такого напряжения, я умру!

Он погрузился в угрюмое молчание. Патриция села на стул в другом конце комнаты.

Прошло десять минут… Четверть часа…

Энгельман хныкал от отчаяния, нес, заикаясь, какую-то бессмыслицу, говорил о своей супруге, о ее добродетели, мужестве, благоразумии, о безграничном доверии, которое он к ней питает. Возможно, все это было правдой… а может быть, и нет.

Наконец послышались шаги, затем легкий, радостный победный свист. Вошел Арсен Люпен.

– Не может быть! Это неправда! – кричал Энгельман, грозя кулаком. – Это неправда! Вы не могли!..

– Что правда, – спокойно сказал Люпен, – так это задуманное вами ограбление. Вы готовили его два дня. Договорились с директором большого передвижного цирка, взяли у него в аренду восемнадцать грузовиков и провернули все вчера вечером. Так что с четырех утра мои деньги катятся в Тарн, в ваш замок, построенный над ущельем, на почти неприступной скале. Если мои деньги уже там, то все кончено. Я больше никогда их не увижу.

– Это все выдумка, шутка, приключенческий роман! – протестовал банкир.

– Человек, передавший мне эти сведения, заслуживает доверия, – убежденным тоном заявил Люпен.

– И вы утверждаете, что это – моя жена? Вы лжете!

Арсен Люпен не ответил. На его губах играла самоуверенная и жестокая улыбка.

Энгельман снова лишился чувств.

Однако Патриция, которая, держась поодаль, слушала, не говоря ни слова, подошла ближе, отвела Люпена в сторону и сказала дрогнувшим голосом:

– Если это правда, я никогда не прощу вас…

– Ну да, да, – тихо сказал он, пытаясь взять ее за руку. Но она быстро отдернула ее. В ее глазах блестели слезы.

– Вы снова меня предали.

– Патриция, предательство совершили как раз вы! Маффиано не смог бы угадать комбинацию букв, открывающую сейф. Только один человек в мире мог это сделать – вы, Патриция, вы знали, насколько важным в этом деле для меня лично является имя Паула, ключевое в сочетании Паула Синнер! Почему вы доверили мою тайну Маффиано?

Она покраснела, но ответила откровенно и без промедления:

– Это было на улице Ла-Бом, когда он держал меня в плену в комнате над террасой. Я боялась за Рудольфа, но прежде всего – за себя… Маффиано согласился отсрочить страшную развязку еще на день, если я назову ему то слово из пяти букв, которое откроет сейфы… Он уже знал, что замок открывается нажатием пяти кнопок. Я посоветовала ему попробовать слово «Паула».

Он так и сделал и преуспел. Но выигранный день позволил мне отправить к вам Рудольфа, и вы нас спасли. Позднее, когда я получила письмо, где он угрожал убить моего сына, я вынуждена была раскрыть и другие секреты… Я тревожилась за Рудольфа и за вас. Что же я могла поделать?.. – в слезах договорила Патриция.

Арсен Люпен снова взял ее за руку:

– Вы хорошо справились, Патриция, и я прошу у вас прощения. Вы прощаете меня?

– Нет! Вы предали меня. Я больше не хочу вас видеть. Никогда. На следующей неделе я отправляюсь в Америку.

– В какой день? – спросил он.

– В субботу. Я забронировала каюту на «Бонапарте».

Он улыбнулся:

– И я тоже. Сегодня пятница. У нас остается восемь дней. Я со своими четырьмя помощниками попробую нагнать грузовики. Перехвачу их и отправлю в Париж, а затем в Нормандию, где у меня подготовлены надежные укрытия. И к вечеру пятницы приеду в Гавр. Мы поплывем в смежных каютах.

Она была не в силах протестовать. Он поцеловал ей руку и направился к выходу. Энгельман, пошатываясь от волнения, перехватил его у двери.

– Значит, я разорен, – заикаясь проговорил несчастный банкир. – Что мне делать в моем-то возрасте?

– Ну, у вас есть деньги, которые вы припрятали…

– Нет! Клянусь!

– А приданое вашей жены?

– Я отправил его в том же обозе.

– В каком грузовике оно находится?

– Грузовик номер четырнадцать.

– Грузовик номер четырнадцать будет доставлен сюда завтра и передан непосредственно госпоже Энгельман вместе с моим личным подарком… И не бойтесь, я умею вести себя как джентльмен.

– Орас, вы мой друг! Я никогда в вас не сомневался! – Банкир благодарно пожал руку Люпена.

– Признаю, что я неплохой парень, – сказал Арсен Люпен с напускной скромностью. – Мое почтение мадам Энгельман. Ах да, подарок… Дайте мне совет… Как вы думаете, она не обидится, если я пришлю ей еще и грузовик номер пятнадцать?

Энгельман просиял:

– Вовсе нет, напротив, мой дорогой друг! Напротив! Она будет очень тронута…

– Тогда договорились! Прощайте, Энгельман. Может, еще увидимся, когда я окажусь в этих краях…

– Разумеется, разумеется! Я всегда к вашим услугам, и моя супруга будет счастлива…

– Я в этом не сомневаюсь.

Патриция вернулась в Мезон-Руж, к сыну, а Арсен Люпен, пренебрегая ранением и усталостью, кинулся в погоню за грузовиками. И лишь спустя двое суток, проведенных без сна и отдыха, он, уладив все дела, смог наконец вернуться в свое поместье. Другой бы на его месте умер от изнеможения, но Люпен, казалось, был сделан из железа.

Однако дома он сразу отправился в спальню. Виктория уложила его, как ребенка.

– Я славно поработал. Все улажено, – сказал он. – А теперь мне надо выспаться. Я готов проспать сутки напролет!..

– Малыш, тебе не холодно? – забеспокоилась Виктория. – Тебя не лихорадит?

Он сладко потянулся:

– Боже, хватит болтовни! Дай мне поспать, героиня-победительница.

– Малыш, может, укрыть тебя потеплее?

– Я весь дрожу, – наконец выдохнул он, одолеваемый усталостью.

– Не хочешь ли горячего пунша? Кружечку пунша?

– Пунш? О Ника Самофракийская, это же просто мечта! Помнишь, ты хотела, чтобы я придумал другое имя вместо Виктории? Ника Самофракийская звучит красиво! Тебе идет! Так приготовь же мне пунш!..

Но когда старая няня принесла пунш, Арсен Люпен уже забылся крепким сном.

– Спит, как дитя! – ахнула Виктория и в полном восторге сама осушила кружку.

Орас Вельмон и Патриция сидели бок о бок на палубе трансатлантического лайнера «Бонапарт», который вез их в Соединенные Штаты, и смотрели на горизонт.

– Патриция, – вдруг заговорил Орас, – полагаю, что в газете «Алло, полиция!» уже появилась ваша третья статья?

– Конечно, ведь я отправила ее по телеграфу четыре дня назад, – ответила она. – Более того, я даже видела отрывки из нее, их вывесили на доске объявлений на второй палубе.

– И что, я все еще играю в этом деле главную роль? – спросил Вельмон с притворным безразличием.

– Да, вы великолепны, особенно в сцене с сейфами. Ваша идея использовать Саиду представлена как отличная и невероятно оригинальная находка… Тигр против полиции… Понятно, что провернуть такое не каждому под силу, но это поистине гениальный ход.

Орас горделиво заметил:

– Какой шум поднимется в мире! Барабанная дробь! Флаги, заголовки крупным шрифтом!

Патриция улыбнулась тщеславию актера, аплодирующего собственному выходу.

– Нас будут встречать как героев! – заметила она.

Его тон изменился:

– Вас, Патриция, безусловно. А вот меня, вероятно, ждет электрический стул.

– Вы сошли с ума! За какое преступление? Ведь это вы выиграли игру и дали возможность арестовать всех этих бандитов. Без вас, мой друг, я бы ничего не добилась…

– Вы все равно добились бы победы, а теперь везете Арсена Люпена, прикованного, как раба, к вашей триумфальной колеснице.

Она посмотрела на него, встревоженная и этими словами, и в особенности его серьезным тоном:

– Надеюсь, у вас не будет из-за меня неприятностей?

Он пожал плечами:

– Еще чего! Чтобы навсегда связать меня с Соединенными Штатами, они собираются вручить мне национальную премию, почетный небоскреб и титул «Враг общества номер один».

– Это то, о чем вы не так давно мне говорили? Когда намекали на необходимость жертвовать собой? – Патриция помолчала. Ее прекрасные глаза увлажнились, и она продолжила: – Иногда я боюсь, что вы хотите расстаться со мной.

Он не возразил ей.

Она прошептала:

– Для меня нет счастья без вас, друг мой.

Люпен внимательно посмотрел на нее.

– Без меня, Патриция, без меня – грабителя и мошенника? – с горечью произнес он. – Без меня, Арсена Люпена?

– Вы самый благородный человек из всех, кого я знаю… самый нежный, понимающий… Вы – рыцарь.

– Докажите! – сказал он, вернувшись к своему шутливому тону.

– Я приведу лишь одно доказательство. Поскольку я не хотела везти Рудольфа в Америку, опасаясь затаившихся там врагов, вы предложили оставить его в Мезон-Руж, под присмотром Виктории…

– Ее настоящее имя Ника Самофракийская.

– И под защитой ваших друзей и Саиды.

Арсен Люпен пожал плечами:

– Я повел себя так не потому, что у меня доброе сердце, а потому, что люблю вас… Ах, перестаньте, Патриция… Почему вы краснеете всякий раз, когда я говорю вам о своей любви?

Отведя глаза, она пробормотала:

– Я краснею не от ваших слов. Этот ваш взгляд… ваши тайные мысли… – Она резко встала. – Идемте! Возможно, уже поступили новые депеши.

– Хорошо! Пойдемте! – сказал он, тоже вставая.

Она подвела его к доске, где вывесили несколько новых сообщений. И вот что они прочли:

В другой заметке говорилось следующее:

Третья новость гласила:

– Прекрасно! – воскликнул Орас. – Нас будут встречать в соответствии с нашими заслугами, то есть меня – полицейский наряд, а вас – отец вашего ребенка.

При этих насмешливых словах Патриция, и без того опечаленная новостями, помрачнела.

– Да, грозные перспективы, – сказала она. – Правда, Мак-Аллерми-младшего мне бояться нечего, но вы, мой друг, находитесь в ужасном положении.

– Призовите свистом Саиду, – пошутил Люпен. – Впрочем, обо мне не беспокойтесь, – продолжил он уже более серьезно. – Мне ничего не угрожает. Если по какой-то случайности я даже соблаговолю позволить себя арестовать, что крайне маловероятно, мне не предъявят никакого реального обвинения… Однако интересно, чего хочет этот Мак-Аллерми-младший?..

– Возможно, мы ошиблись, отправившись в путешествие вместе, – заметила Патриция. – Несложно будет выяснить, что мы не расставались с самого Гавра.

– А как же ночи? Я ни разу не ступал в вашу каюту.

– Как и я – в вашу.

Он пристально посмотрел на нее:

– Вы жалеете об этом, Патриция?

– Возможно, – серьезно ответила та.

Она подняла свое прекрасное, полное неги лицо, устремив на него долгий, трепетный взгляд. Ее губы взывали к поцелую…

В тот вечер они ужинали вместе, тет-а-тет. И Арсен Люпен заказал шампанское.

– Я покидаю вас, Патриция, – сказал он, когда «Бонапарт» около одиннадцати вечера бросил якорь в гавани.

Она с болью прошептала:

– Мой друг, это были наши первые часы счастья. Возможно, они станут для нас последними.

Он обнял ее.

Рано утром Патриция, завершив туалет, уложила дорожный несессер.

Орас Вельмон, а точнее, Арсен Люпен уже исчез, хотя дверь его каюты была закрыта и ключ по-прежнему находился в замке, запертом на два оборота. Но Патриция ощутила, что в соседнюю каюту проникает сырой холодный воздух, и заметила, что иллюминатор лишь притворен. Покинул ли он каюту этим путем? Каковы были его намерения? Не обнаружив ни малейших следов своего спутника, Патриция отправилась завтракать в кают-компанию. После трапезы она уже собиралась вернуться на палубу, когда ей передали сообщение. Генри Мак-Аллерми просил дать ему интервью. Не раздумывая, молодая женщина отказала.

В лихорадочном ожидании событий часы тянулись бесконечно долго… Каких событий? Патриция не знала…

Гавань была забита кораблями, прогулочными яхтами, дозорными судами, торпедными катерами… В небо взмывали гидросамолеты. На набережных, где толпились люди, царила необычайная суета… Тысячи звуков смешивались воедино: пароходные гудки, сирены, свист пара, грохот разгрузки, крики…

Патриция все еще ждала. Она не знала, где сейчас Арсен Люпен, не знала, что он делает, но чувствовала достаточно твердую, хотя и иррациональную уверенность, что ей следует оставаться на корабле, пока она не получит от него известий. Да, Патриция надеялась их получить, и эта ее надежда оказалась не напрасной.

В пять часов вечера она прочла в дневной газете следующее сообщение полиции:

Патриция читала эти строки с большим волнением, усилившимся, когда речь зашла об исчезновении и возможной гибели Арсена Люпена. Но вскоре она покачала головой и улыбнулась: невозможно, чтобы Арсен Люпен вот так вот закончил свою жизнь… Чтобы он утонул… Нет, невозможно. Инспектор Ганимар был прав…

«Что мне делать? – спрашивала себя Патриция. – Ждать ли здесь? Или сойти на берег? Где Арсен Люпен будет искать меня? И найдет ли он меня вообще?» И на ее глаза навернулись слезы.

Прошел еще час… потом другой… и последний выпуск газеты принес ей увлекательнейшие новости:

Патриция читала этот текст с легкой усмешкой. Да он просто супермен, этот Арсен Люпен! Какая дерзость!.. Какое мастерство!..

Но какой смысл теперь оставаться на борту? Вряд ли Арсен Люпен будет искать ее здесь… Она спешно сошла на берег и, взяв такси, отправилась домой.

Войдя в квартиру, она обнаружила, что все там уставлено цветами. Ее ждал ужин, сервированный на круглом столе, а рядом, в кресле, сидел гость, поднявшийся ей навстречу.

– Вы! Вы! – воскликнула она, бросаясь, смеясь и плача, в объятия своего друга.

После нескольких поцелуев он спросил:

– Вы волновались?

Она пожала плечами и улыбнулась:

– О, я знала, что вы сумеете выпутаться из любых неприятностей!

Они с удовольствием поужинали. Затем он сказал серьезным тоном:

– Знаете, Патриция, а ведь все уже устроено.

– Что устроено? – изумленно спросила она.

– Ваше будущее. Прежде чем я заткнул рот Мак-Аллерми-младшему, мы с ним побеседовали и после долгого обсуждения пришли к соглашению. – Люпен подлил себе в бокал шампанского. – Итак, все решено: он женится на вас.

Патриция вздрогнула.

– Прекрасно, но я не выйду за него замуж, – отрезала она. – Как вы вообще могли такое подумать? Да, я понимаю, вы не любите меня! – Ее голос сорвался, глаза наполнились слезами. – Вы хотели именно такого исхода? Но я не сдамся! Не уступлю!

– Вам придется, – сказал он, не сводя с нее глаз.

Она пожала плечами:

– Мне кажется, я вольна принять это предложение или отказаться.

– Нет, вы не можете отказаться.

– Почему?

– Потому что у вас есть сын, Патриция.

– Но это мой сын – только мой, – дрогнувшим голосом произнесла она.

– Однако он его отец.

– Я забочусь о сыне, я его вырастила и воспитала, он принадлежит только мне, и я никогда не расстанусь с Рудольфом.

Арсен Люпен с нажимом произнес:

– Подумайте о своем будущем, Патриция! Генри Мак-Аллерми хочет получить развод, чтобы жениться на вас и признать своего ребенка. Он оставит Рудольфу незапятнанное имя и одно из самых больших состояний в Соединенных Штатах. Разве я могу сделать для него то же самое? Недавний опыт показал, что мое состояние – мишень для алчных врагов. А что, если им удастся провернуть какую-нибудь махинацию и забрать у меня все?

Воцарилась гнетущая тишина. Патриция все еще не могла прийти в себя.

Люпен продолжил более спокойно:

– А какое имя будет у Рудольфа… Какой социальный статус… Куда внушительнее, чем сын Арсена Люпена…

Он замолчал. Патриция все еще колебалась, но понимала, что жертва неизбежна.

– Я сдаюсь, – сказала она наконец. – Однако при условии, что я увижу вас снова.

– Но свадьба состоится только через полгода…

Патриция, задохнувшись от внезапной радости, посмотрела на него. Ее лицо сияло.

– Полгода! Почему вы не сказали об этом раньше?! Шесть месяцев! Но это же целая вечность!

– И даже больше, если суметь ею правильно воспользоваться. Давайте поторопимся, – сказал Арсен Люпен.

Он вновь наполнил бокалы шампанским.

– Я купил яхту Мак-Аллерми, – продолжил он, – и намерен вернуться во Францию на ее борту. Полиция в Европе оставит меня в покое: я им слишком нужен. У меня хорошие отношения с префектом, Ганимар заставит Бешу угомониться; я выдвинул условие: цена моего молчания – мой покой. Да, я не стану распространяться про историю с раздеванием. Видите ли, если в газетах напечатают фотографию, на которой старший инспектор полиции красуется в нижнем белье, его обязательно засмеют!.. В качестве бонуса он обещал прислать мне билет на церемонию казни Маффиано.

Патриция не слушала, думая только о времени, которое им предстоит провести вместе.

– Я переберусь на яхту с вами, – сказала она, порозовев от радости. – Это будет восхитительно! Давайте уедем как можно скорее.

Люпен рассмеялся:

– Немедленно, прямо сейчас! И, переправившись через океан, мы поплывем по Сене до Мезон-Руж, где и поселимся. Вы снова увидите Рудольфа… Это будет прекрасно! – Он поднял свой бокал. – За наше счастье!

И Патриция повторила:

– За наше счастье!