Мысль всегда формируется в векторном режиме, а затем переводит себя в скалярную форму. 21

Охарактеризовать внимание как "вектор" - значит, по мнению Валери, настаивать на том, что оно по своей природе является давлением, продлением, усилием, conatus - или, если быть еще более точным, "направлением усилия" (Zuwendung-attention, уже встречавшееся выше). Если внимание отбирает, фильтрует или расставляет приоритеты, оно делает это, исходя из принципа направленности. Внимание не может быть сведено к простой данности, статичному числу: оно гораздо меньше (счетной) реальности, чем (непредсказуемого) "потенциала". Иными словами, по отношению к мысли внимание "всегда формируется в векторном режиме" (как стрела), и только когда оно перестает мыслить и развиваться, его можно постичь "в скалярной форме" (как число).

Эта скаляризация - то есть операция, переводящая стрелки в числа, - отрицает фундаментальную природу внимания, подобно тому как помещение птицы в клетку отрицает ее природу как летающего существа. Но, как мы видели, именно на повсеместную скаляризацию нас обрекает финансовая логика капитализма. Все должно быть сведено к цифрам (рейтинги аудитории, сегменты рынка, влияние в цитировании, рыночное ценообразование, ВВП, PageRank) - все должно быть... оцифровано! ...оцифровано! Дигитализация внимания" характеризуется фундаментальной амбивалентностью, поскольку внимание по своей природе векторно, а дигитализация - скалярна.

Даже отмечая, что наше внимание зависит от векторов, которые его ориентируют и направляют, - что совершенно верно и что подвергает его сейчас непропорциональной власти класса векторалистов, - мы не должны упускать из виду, что внимание само является вектором: давлением, ориентацией, "направлением усилий", Zuwendung. Согласно своей этимологии (ad-tendere), внимание "стремится" к чему-то: оно призывает к выходу из себя, к расширению горизонтов. Оно указывает на "потенциал", превосходящий любую предопределенную и заранее сконфигурированную идентичность. 22 Признать векторную природу внимания - значит, с одной стороны, оценить, что его определяет: как и его представление в виде стрелы, оно имеет определенный размер, определенную ориентацию и определенное направление, которые можно понять и объяснить только в рамках определенного поля сил, в котором оно реагирует на внешние ограничения (потоки, каналы, давление). Но это также требует, чтобы мы подчеркнули, с другой стороны, что это не простая линия, измеряемая в сантиметрах и сводимая к скалярному числу: острие ее стрелы служит напоминанием о том, что она направлена на нечто иное, чем то, чем она является в настоящее время.

Цифровизация, которая "заменяет энергию внимания электрической энергией", открывает великолепные перспективы для будущего развития, поскольку умножает силу нашего живого внимания - при условии, однако, что оно не будет заключено в клетку краткосрочных расчетов прибыли, характерных для финансового капитализма. Векторный класс эксплуатируется не из-за своей "силы двигать все и вся", а из-за требования, чтобы "стоимость была реализована" в исчисляемых терминах. В этом и заключается истинная проблема возникающих сейчас цифровых культур: как воспользоваться векторной силой цифровых технологий, не позволяя заточить себя в скалярные клетки цифровизации? Только искусство вмешательства, неуловимая сила хакеров могут решить эту задачу, которая лежит в основе экологии внимания в эпоху его электрификации.

Если смотреть с планеты Сатурн, то коллективное внимание, которое циркулирует среди нас и питает наш дух (noûs), принимает форму композиции сил, где каждый взгляд, случай прослушивания и клик одновременно соответствуют общей векторизации наших усилий и способствуют усилению или изменению курса. Таким образом, два вида дискурса и рассуждений - оба в равной степени обоснованные и необходимые - могут существовать параллельно, несмотря на их кажущееся противоречие. Действительно, как мы пытались показать в предыдущих главах, мое индивидуальное внимание постоянно и в значительной степени переопределяется коллективными структурами, через которые оно направляется, будь то культурные или технологические. Именно поэтому важно было начать с неизбежно краткого и упрощенного понимания трансиндивидуальных сил, которые оживляют и ограничивают каждое проявление нашей способности к вниманию.

Тем не менее, как будет показано в следующих главах, использование нами наших возможностей внимания открывает границы агентности, где мы активно участвуем в формировании (неразрывно индивидуального и коллективного) внимания, которое ориентирует наше поведение. 23 Не противоречиво признать, что мое внимание полностью обусловлено коллективными структурами, принципиальную динамику которых мы только что рассмотрели, и в то же время утверждать, что большие потоки, которые несут нас все время, формируются только через совокупность каждого нашего бесконечно малого жеста. Чтобы лучше понять природу этих бесконечно малых жестов, нам нужно, однако, спуститься с Сатурна и как можно ближе подойти к конкретным микроситуациям, в которых мы обращаем внимание на одно, а не на другое. Пришло время поменять межпланетный телескоп на ноологический микроскоп, который один способен понять, что происходит в нас, когда мы поддерживаем аттенциональную связь с тем или иным объектом в нашем окружении. Как подчеркивал Арне Наесс, экология - это, по сути, скорее вопрос отношений, чем окружающей среды: внимание - это определенный вид связи между тем, что я есть, тем, что меня окружает, и тем, что может быть результатом отношений, объединяющих эти заинтересованные стороны.

Примечания

1. Феликс Гваттари, "Vers une ère postmédia" ["К эпохе постмедиа"], Terminal, № 51, октябрь 1990 г. Переиздано в журнале Chimères, № 28, весна/лето 1996 г. и доступно онлайн на Multitudes.samizdat.net.

2. Тициана Терранова, "Свободный труд" в книге "Цифровой труд: The Internet as Playground and Factory (New York: Routledge, 2013), ed. Требор Шольц, стр. 34, 50. См. также "Сетевые культуры: Politics for the Information Age (London: Pluto Press, 2004) того же автора.

3. См. "Harnessing Human Computation", The Economist, 1 июня 2013 г. См. также Ayhan Aytes, 'Return of the Crowds: Mechanical Turk и неолиберальные государства исключения", в книге "Цифровой труд", под ред. Требор Шольц, стр. 79-97.

4. Тициана Терранова, "Свободный труд", с. 50.

5. Kenneth McKenzie Wark, A Hacker Manifesto (Cambridge (MA): Harvard University Press, 2004).

6. Кеннет Маккензи Уорк, Телестезия: Communication, Culture and Class (Cambridge: Polity, 2012), p. 143.

7. Там же, с. 164.

8. Там же, стр. 165.

9. Vilém Flusser, La Civilisation des médias [Media Civilisation], p. 62. Отметим, что Флюссер характеризовал каждое фотографическое изображение (как пленочное, так и цифровое) как технообраз, структурированный (абстрактной) логикой программирования аппарата, используемого для его создания. См. его важнейшую работу "Во вселенной технических изображений" (1985) (Миннеаполис: Издательство Университета Миннесоты, 2012).

10. По этому поводу см. замечательные книги Александра Галлоуэя "Протокол: How Control Exists after Decentralisation (Cambridge (MA): MIT Press, 2004), а также Alexander Galloway and Eugene Thacker, The Exploit: A Theory of Networks (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2007).

11. Герберт Саймон, "Проектирование организаций для богатого информацией мира", p. 42. Подробный анализ интерфейсов, разработанных в настоящее время для оптимизации использования этих конденсаторов внимания, можно найти в книге "Человеческое внимание в цифровых средах" под ред. Клаудии Рода (Кембридж: Cambridge University Press, 2010).

12. Dominique Cardon, "Regarder les données" ["Смотреть на данные"], Multitudes, 49, Summer 2012, p. 142. Об этих вопросах см. обзор Виктора Майер-Шёнбергера и Кеннета Кукьера "Большие данные: A Revolution That Will Transform How We Live, Work and Think (London: Eamon Dolan/Mariner, 2014).

13. По этим вопросам см. Сергей Брин и Лоренс Пейдж, "Анатомия крупномасштабной гипертекстовой поисковой системы", 1998, доступно на Infolab.stanford. edu; Эми Н. Лэнгвилл и Карл Д. Мейер, Google's PageRank and Beyond: The Science of Search Engine Rankings (Princeton (N.J.): Princeton University Press, 206); Nicholas Carr, The Big Switch: Rewiring the World, from Edison to Google (New York (NY): W. W. Norton, 2008); а также сборник "Бум влияния!", опубликованный Эриком Мешуланом в журнале SubStance, №130, vol. 42-1, 2013, pp. 3-81. Георг Франк анализирует подсчет цитирований в научных работах как идеальную модель экономики внимания в Ökonomie der Aufmersamkeit, pp. 181-211, и в Mentaler Kapitalismus, pp. 105-32.

14. ORTF (Office de radio-télévision française) [Перевод].

15. См. Томас Матисен, "Общество зрителей: Паноптикон Мишеля Фуко пересматривается", Теоретическая криминология, том 1. No. 2, 1997, и Vilém Flusser, La Civilisation des medias.

16. Мы говорим о серендипити, чтобы обозначить открытие, сделанное в результате невероятного сочетания случайности и интуитивной проницательности. Об истории эпистемологических ставок этого понятия см. в Sylvie Catellin, Sérendipité. Du conte au concept (Paris: Seuil, 2014).

17. Насколько мне известно, различия между языками означают (и надолго ли?), что поиск в Google остается в рамках различных языковых сообществ. Глобальная стандартизация преодолеет особенно значительный рубеж, когда результаты моего поиска на французском языке будут включать - благодаря механизмам автоматического перевода - гиперссылки, посещения и другие данные, собранные на всех сайтах, признанных эквивалентными, независимо от языка, на котором осуществляется взаимодействие с пользователями сети. Тогда Земля со стороны Сатурна действительно может оказаться похожей на огромную школу рыб. Однако подобный проект "семантического веба", расположенный над этническими языками, открывает некоторые интересные перспективы, когда Пьер Леви обрисовывает его в терминах "метаязыка информационной экономики" (IEML) - см. например, Pierre Lévy "Au-delà de Google. Les voies de l'intelligence collective", Multitudes, 36, Summer 2009, специальный выпуск "Google et au-delà".

18. Маттео Паскинелли, "Алгоритм PageRank от Google: Диаграмма когнитивного капитализма и рантье общего интеллекта", в Konrad Becker, Felix Stalder (eds), Deep Search, London: Transaction Publishers: 2009, доступно на http://matteopasquinelli.com/google-pagerank-algo-rithm/, p. 5, Google PageRank: une machine de valorization et d'exploitation de l'attention', in L'Économie de l'attention, ed. Yves Citton, pp. 171-2. Хорошие нереакционные критические обзоры Google см. в: Ippolita, La Face cachée de Google, (Paris: Payot, 2008) и Ariel Kyrou, Google God: Big Brother n'existe pas, il est partout (Paris: Inculte, 2010).

19. Маттео Паскинелли, "Число коллективного зверя: Value in the Age of the New Algorithmic Institutions of Ranking and Rating' (2014) available online at http://matteopasquinelli.com/number-of-the-collective-beast/ (nonpaginated).

20. Там же.

21. Поль Валери, Cahiers, vol. 2. pp. 254, 268, 271.

22. Майкл Хардт и Антонио Негри выдвинули понятие эксцеденции, чтобы противостоять дискурсам кризиса и недостатка, которые бесполезно уродуют наш политический горизонт. Они обозначают этим понятием производство положительных внешних эффектов, выходящих из общего пользования, но не принимаемых во внимание доминирующими экономическими расчетами. См. Michael Hardt and Antonio Negri, Commonwealth (Cambridge, MA, Harvard University Press, 2009).

23. На французский язык faire attention (обращать внимание) переводится буквально как "делать внимание".

Часть

II

. Совместное внимание

4. ПРЕДВАРЯЮЩЕЕ ВНИМАНИЕ

Мы всегда внимательны в той или иной ситуации. Подавляющее большинство научных исследований, посвященных вниманию, стараются упростить эту ситуацию до предела. Испытуемого просят проследить за траекторией полета баскетбольного мяча или сконцентрироваться на буквах или изображениях, проплывающих по экрану, и вспомнить их, отвлекшись на несколько минут. Социальная ситуация, которая, тем не менее, структурирует (и переопределяет) психологический эксперимент, редко принимается во внимание. Но субъект, чья способность к вниманию оценивается количественно, сам является объектом определенного внимания со стороны того, кто проводит эксперимент. И он это знает. Внимание, которое он уделяет буквам или баскетбольному мячу, зависит от внимания, которое, как он представляет, ученый уделяет его поведению.

Утверждение, что я никогда не уделяю внимания в одиночестве, можно понимать двумя разными способами. Оно может означать, как мы видели в предыдущих главах, что даже когда кажется, что я один смотрю на страницу книги, газеты или веб-сайта, которые поглощают мое внимание, это результат очень сложного взаимодействия медийных увлечений, селективных выравниваний, векторных стратегий, жажды прибыли и воли к сопротивлению - что вместе подразумевает огромное количество социальных отношений внутри, казалось бы, изолированных отношений, которые мои глаза поддерживают со страницей или экраном. Но оно также может обозначать набор более конкретных, локализованных ситуаций, в которых я знаю, что я не одинок в том месте, где я оказался, и где мое осознание внимания других влияет на ориентацию моего собственного внимания. В этом случае мы имеем дело с ситуациями совместного внимания, которым будет посвящена вторая часть этой книги.

Совместное внимание

В психологии развития о совместном внимании говорят, когда с девяти месяцев, когда родитель направляет взгляд на объект, отличный от младенца, младенец направляет свой взгляд на этот объект. 1 Внимание нескольких субъектов "объединено" в том смысле, что, поскольку они внимательны друг к другу, направление внимания одного из них толкает внимание другого в том же направлении.

Под влиянием славы и видимости, которые становятся все более обширными и интенсивными в соответствии с развитием средств массовой информации, пронизывающих современность, было бы, конечно, оправданно считать любую форму внимания (по крайней мере, практически) "совместной". Не возвращаясь к роли, которую Ларошфуко приписывал amour-propre, Сартр - бытию-для-другого или Хоннет - признанию (все они указывают на то, что представление о себе зависит от того, как я воспринимаю себя другими), степень вмешательства чужого внимания в наше собственное очевидна практически в каждый момент нашего повседневного существования. Когда камеры наблюдения фиксируют мои жесты и действия или друг выкладывает их на Facebook, когда правительственное агентство собирает метаданные о моих телефонных звонках и интернет-соединениях, когда PageRank ведет учет моих кликов или Amazon рассчитывает мои покупки, чтобы предложить другим клиентам, что им понравится новый диск Мэри Халворсон, потому что им нравится последний релиз Тима Берна, - в каждом подобном случае мы подозреваем, что наше внимание является объектом внимания более или менее определенного другого. Так что, помимо психологов, спецслужб или детей и их родителей, все мы погружены в тесно связанные сети переплетенного внимания. Когда мы выбираем диск, фильм или веб-сайт под влиянием выбора другого, наше внимание эффективно связано с его вниманием в манере, характерной для совместного внимания: Я поворачиваю свой взгляд в этом направлении вследствие того, что кто-то другой в моем окружении ранее повернул свой взгляд в том же направлении.

Экология внимания, тем не менее, выиграет от более точного определения совместного внимания. Для того чтобы отличить совместное внимание от коллективного, на следующих страницах мы сосредоточимся на ситуациях ПРЕДСТАВИТЕЛЬНОГО СОПРОВОЖДЕНИЯ, характеризующихся тем, что несколько человек, осознавая присутствие других, взаимодействуют в реальном времени в зависимости от восприятия ими внимания других участников. Это исключает все формы влияния между анонимными индивидами, опосредованные алгоритмами, тенденциями или медиа-вещанием, и ограничивает эффекты группового сближения ситуациями совместного присутствия, ограниченными в пространстве, времени и количестве участников. Именно (отчасти) через механизмы совместного внимания косяки рыб или стадионы зрителей поворачивают направление взгляда и свои тела с удивительной однородностью и синхронностью в ту или иную сторону - иногда создавая ощущение фузионной совместности, которое отмечается в ритуале мексиканской волны.

Независимо от того, смотрят ли двое влюбленных вместе в одном направлении или толпа из десятков тысяч участников имитирует движение волны на террасах стадиона, совместное внимание подразумевает общее ощущение соприсутствия, которое чувствительно к эмоциональным колебаниям вовлеченных в него людей. Самый простой пример, несомненно, когда два человека стоят лицом друг к другу и периодически проверяют по лицу и взгляду другого, как он реагирует на развитие их отношений (во время разговора, например). Если восприимчивость к эмоциям других участников проходит через такой аппарат, как Skype, а не в непосредственном физическом соприсутствии, это не имеет большого значения (до тех пор, пока замирания изображения не слишком мешают связи). Таким образом, "присутствие", разделяемое в этих ситуациях, является скорее временным и чувствительным, чем строго пространственным и физическим, поскольку участникам не мешают телестетические аппараты.

Помимо совместного присутствия, ситуации совместного внимания, по-видимому, характеризуются тремя явлениями. Первое - это ПРИНЦИП РЕЦИПРОКНОСТИ: внимание должно быть способно циркулировать двунаправленно между участвующими сторонами. Младенец учится следить за взглядом родителей в отношениях, где родители также стараются следить за взглядом младенца. Моделью здесь служит ситуация разговора, этимология которой предполагает, что речь идет именно о том, чтобы знать, "повернуться ли вместе одному к другому" (convertere). Разговор (а не перорация) существует в той мере, в какой принцип взаимности предполагает чередование ролей между говорящим и слушающим. Это требование взаимности не обязательно подразумевает абсолютно равные отношения, так же как и справедливое распределение времени разговора. Мастер может беседовать с учеником, не отказываясь от своего высшего статуса, так же как лаконичный человек может довольствоваться несколькими словами, чтобы сохранить позицию в споре.

Именно в свете этого принципа взаимности Вилем Флюссер выделил две великие модели коммуникационных систем:

В радиосистеме центральный передатчик соединен в едином ("унивокальном") направлении с множеством периферийных приемников. Коммуникативный процесс представляет собой "дискурс". В сетевой системе множество участников связаны между собой ("бинивокальным") способом, который позволяет им всем передавать и принимать информацию; процесс коммуникации - это "диалог". Цель первой системы - транслировать уже существующую информацию; [...] цель второй системы - синтезировать уже существующую частичную информацию; [...] во второй системе уровень информации повышается, в первой - информация просто накапливается. Почта и телефон являются более или менее чистыми примерами сетевой системы, радио и пресса - более или менее чистыми примерами радиосистемы. 2

Как подчеркивал Георг Франк, массовые формы эксплуатации, характерные для нашей современной экономики внимания, коренятся в невзаимности, введенной аппаратами масс-медиа, организованными в соответствии с "системой радио". До появления надежды на постмедийное будущее, вызванной приходом "сетевой системы" в виде Интернета - предвосхищенной Флюссером, написавшим эти строки в 1974 году, - культурные индустрии основывали свою прибыль и свой авторитет на режиме неравного обмена, который транслировал электрифицированное внимание (воспроизводимое по низкой цене), чтобы собрать живое внимание (гораздо более редкое и дорогое). Когда мы переходим от анализа коллективного внимания, организованного глубоко асимметричными аппаратами, характеризующими масс-медиа, к совместному вниманию, моделью которого является взаимный разговор, поддерживаемый телефоном или почтой, мы делаем нечто совсем иное, чем просто меняем масштаб в отношении количества вовлеченных участников. Самое главное - мы меняем структуру отношений. Среда, благоприятная для совместного внимания, характеризуется не столько размером, сколько способом взаимодействия. Взаимность, присущая ситуациям совместного внимания, представляет собой своего рода противоядие от асимметрии, структурирующей нашу экономику внимания в СМИ.

Второй характерный феномен совместного внимания - это постоянно лежащая в его основе СТРЕМЛЕНИЕ К АФФЕКТИВНОЙ ГАРМОНИЗАЦИИ: нельзя быть по-настоящему внимательным к другому, не будучи внимательным к нему. 3 Это условие успеха любого разговора требует постоянной работы по взаимному согласованию между говорящим с одной стороны и слушающим с другой. Дискурс" может транслироваться в эфир и оставаться в значительной степени безразличным к реакции, которую он вызывает у слушателей, как это происходит в случае с радиосистемами, которые, как правило, не допускают прямой отдачи. С другой стороны, "диалог" продвигается вперед только благодаря микрожестам поощрения, сочувствия, предупреждения, предостережения или заверения - другими словами, благодаря различным видам "внимания", которые каждый участник направляет на другого, чтобы поддерживать хороший эмоциональный резонанс между ними, который гораздо важнее для продолжения обмена мнениями, чем строгость аргументированных рассуждений.

Важность этой тонкой и в целом спонтанной работы по эмоциональной гармонизации становится очевидной в условиях общения, где ее болезненно не хватает. Кто не был вовлечен в абсурдные споры, которые так часто происходят в списках электронной почты, где незначительное разногласие выходит из-под контроля, перерастая в оскорбления эпического масштаба? Если бы те же самые аргументы были сформулированы в диалоге, где каждый может наблюдать за тем, как его слова отражаются на лице собеседника, и исправлять промахи в режиме реального времени, эти споры, как правило, разрешались бы с помощью знающего подмигивания глаз, озорной улыбки, немедленного исправления или умиротворяющего жеста, предотвращающего развитие конфликта. Поскольку корреспонденты по электронной почте, всегда разнесенные во времени, не видят микродвижений лица и не слышат тонких голосовых интонаций, противостояние дискурсов ухудшается и обостряется даже при использовании слов, которые, как надеются участники, будут умиротворяющими, и которые всегда неверно интерпретируются, поскольку не вписаны в ситуацию настоящего диалога. Распространенные в последнее время смайлики (☺, LOL), первое появление которых, по-видимому, относится к 1840-м годам, - лишь очень неудачная замена, компенсирующая бесконечную тонкость взглядов, выражений лица, взглядов и тональностей, которые несколько тысячелетий разговорной практики научили нас развивать, чтобы мы могли корректировать нашу речь и слушание с учетом интересов собеседника.

Как хорошо показал Даниэль Бугну, когда подчеркнул "примат общения над информацией", это эмоциональное внимание обеспечивает поддержание фундаментальной связи между участниками диалога, "сплетение уз, продление контакта", которые являются предпосылками для любого обмена аргументами. 4 Прежде чем беспокоиться об "информации" (истинной или ложной, уместной или нет), вы должны начать с установления и, прежде всего, поддержания связи, которая позволяет участникам диалога оставаться на одной эмоциональной волне.

Поскольку она зависит от аффективных особенностей, реакции которых очень трудно предсказать, эта работа по взаимному приспособлению и гармонизации никогда не может быть полностью подготовлена заранее. Третий характерный феномен ситуаций совместного внимания, таким образом, заключается в ПРАКТИКЕ ИМПРОВИЗАЦИИ, к которой они неизбежно призывают: проявление внимательности к вниманию другого требует научиться выходить из запрограммированных рутин, чтобы открыться рискам (и техникам) импровизации. Импровизировать умеют все, потому что все научились участвовать в разговоре - где никто не знает заранее, что скажет его собеседник. За исключением очень редких случаев, когда мы произносим ритуальные формулы или играем заранее написанные роли, мы никогда не начинаем предложение, не подвергая себя риску микроимпровизации, которая доведет его до конца - если все пойдет хорошо, потому что в действительности мы часто жертвуем синтаксической строгостью в пользу инстинктов выразительности.

И в этом вопросе ситуации совместного внимания, уходящие корнями в сетевую систему и являющиеся примером диалога, следует противопоставить ситуациям, наблюдаемым в радиосистеме, характерной для масс-медиа. За исключением нескольких крайне редких примеров, все, что приходит к нам по телевидению, если оно не было отредактировано заранее с комфортной временной задержкой, то, когда оно выходит в прямой эфир, тщательно прописано. И здесь главное отличие не столько в размерах аудитории, сколько в средствах коммуникации: масс-медийный дискурс транслирует заранее запрограммированное сообщение в одном направлении, даже в ток-шоу или реалити-шоу, которые якобы основаны на "спонтанных" выступлениях "реальных" людей. Все делается для того, чтобы максимально оградить себя от тех импровизированных сюрпризов, которые составляют очарование и жизненную силу живых диалогических структур, в которых происходит совместное внимание.

Эти соображения подводят нас к сути того, что должно быть проанализировано как экология внимания. Три явления, о которых говорилось выше, касаются не столько свойств определенных действий, сколько определяющих характеристик определенных сред. В этой главе нас интересует человеческое окружение, структурированное презентиальным вниманием других людей. Принцип взаимности, стремление к аффективной гармонизации и импровизационные практики связаны между собой в рамках экосистемы, которая на протяжении тысячелетий позволяла людям "общаться" - в том сильном смысле этого слова, который часто подчеркивает Даниэль Бугну, и который имеет гораздо больше общего с общением и заботой о сообществе, чем с простой передачей информации.

Не будучи настолько самонадеянными, чтобы обвинять родителей в расстройствах внимания, с которыми сталкиваются их дети - поскольку этиология все еще плохо изучена и в любом случае связана с несколькими уровнями причинности, - мы можем отметить, что большинство рассматриваемых методов лечения СДВ, если они выходят за рамки простого медикаментозного замыкания, включают то, что терапевты называют "экологическими методами". Какими бы ни были биохимические процессы, происходящие на неврологическом уровне , СДВ, по крайней мере частично, является симптомом асимметрии, аффективных разногласий и коммуникативной негибкости, которые делают наши семейные, школьные и медийные экосистемы такими шаткими и нестабильными. Правильно, что рассеянных или гиперактивных детей иногда представляют как канареек в шахте, чье бедственное положение указывает на то, что наша среда внимания рискует стать недышащей.

В надежде прояснить и углубить анализ того, что поставлено на карту в совместном внимании, где баланс так хрупок, а неудачи так пагубны, остальная часть этой главы будет посвящена двум сценариям, которые одновременно очень характерны и очень наводят на мысль о трудностях и перспективах, подразумеваемых презентиальным совместным вниманием, - ситуации преподавания и опыту живого выступления.

Учебные ситуации

После нескольких десятилетий педагогического опыта и размышлений Робер Карон, директор Центра Парижской лекции, недавно выступил против многих претензий, касающихся "недостатка внимания у детей, их неугомонности, маниакального переключения каналов, нежелания прислушиваться к священному слову взрослых". Вместо того чтобы вскочить на эстакаду медицинских решений или обвинить Интернет, понимаемый как машина для отвлечения внимания, он предложил переложить проблему обратно на учителей: дети "не слушают, потому что им нечего слушать" во многих словах, которые им предлагают. 5

Кэти Дэвидсон, профессор образования, специализирующаяся на изучении цифровых технологий в Университете Дьюка в Северной Каролине и советник президента Обамы, говорит то же самое: Если многие дети показывают плачевные результаты в стандартизированных тестах, перед которыми все чаще отступают некоторые робкие и реакционные системы образования, то это происходит не столько потому, что дети не способны сделать то, что мы от них ожидаем, сколько потому, что школы, пришедшие к нам со времен промышленной революции, недооценивают и препятствуют развитию их интеллекта, который питается цифровыми экспериментами: "Дети не успевают не потому, что школа слишком трудна, а потому, что она их не интересует. Она не захватывает их внимание". 6 Зажатые между технологическими инновациями и педагогической инерцией, ситуации обучения, несомненно, значительно выиграют, если будут проанализированы с точки зрения экологии внимания.

Как и любой оратор, учитель интуитивно чувствует необходимость захватить внимание аудитории (в соответствии с captatio benevolentiae классической риторики). Люди, составляющие учебные планы , из кожи вон лезут, чтобы привлечь "молодых" к "серьезным" предметам, посыпая их якобы привлекательными блестками (вводя философскую тему через упоминание чего-то в новостях, исполняя рэп, чтобы настроить на поэтический метр). Обиды сыплются как на тех, кто обвиняет их в тривиализации знаний, так и на тех, кто попрекает их за сухость и заурядность преподавания. Размышления о ситуациях преподавания в контексте трех измерений совместного внимания, упомянутых выше, возможно, помогут нам преодолеть эти бессмысленные споры.

Действительно, от детского сада до профессорского семинара классная комната представляет собой ситуацию презентиального соприсутствия, структура и методы которого могут поддерживать или препятствовать дидактическому взаимодействию. Категоризация, предложенная Вилемом Флюссером, оказывается здесь особенно полезной для выделения двух полюсов педагогической практики. На первом (МАСТЕРСКОМ) полюсе классная комната построена по принципу "радиосистемы", где "центральный передатчик" (учитель) "соединен в едином ("унивокальном") направлении с множеством периферийных приемников" (учениками). Учитель приходит в класс, подготовив "дискурс", цель которого - "транслировать уже существующую информацию", которая была "накоплена" и которую он стремится передать с минимальными потерями - лучшие оценки получает тот ученик, который способен повторить то, чему его научил учитель. На другом (интерактивном) полюсе класс может быть структурирован как "сетевая система", соединяющая участников "биунивокальным" способом, который позволяет им всем передавать и получать" в "диалоге", цель которого - "синтезировать уже существующую частичную информацию" 7 (а не только передавать ее).

Даже если все методы преподавания находятся где-то между этими двумя крайними полюсами, их расположение на этой оси помогает определить вид экосистемы внимания, на которой основана их динамика. Когда Роберт Карон предполагает, что если ученики отвлекаются, то это потому, что мы говорим им то, что они уже знают, он осуждает нечто, присущее полюсу мастерства: если цель - передать информацию, то тот факт, что я уже владею этой информацией (или что она кажется мне совершенно неважной), подрывает смысл существования коммуникации. В интерактивном же аппарате тот факт, что мой собеседник произнес банальность, заставляет меня повысить общий уровень информации, ответив более рельефным предложением. Чтобы мы могли разрушить упрощенное противопоставление аутичной декламации учителя, полного собственной значимости, и неумелой коллективной болтовни в баре, три измерения совместного внимания в настоящем позволят нам уточнить критерии, в соответствии с которыми и виртуозная речь , и интерактивная педагогика могут представлять собой стимулирующие внимание экосистемы. Радио или сеть - в любом случае эти два направления чередуются в большинстве учебных структур - главное, чтобы они были чувствительны к трем следующим принципам:

НЕОБХОДИМОСТЬ ВОЗВРАЩЕНИЯ ВНИМАНИЯ: асимметрия высказываний не освобождает от обязанности поддерживать симметрию внимания между говорящими и слушающими (даже если эта симметрия размывается в зависимости от количества участников). То, что Джон Бек и Томас Дэвенпорт называют законом маркетинга (но который давно утратил силу с индустриализацией наших медиа-аппаратов), полностью применимо в аудитории: "Если вы хотите получить хоть какое-то внимание, вы должны дать внимание". 8 Мастерская речь будет тем лучше восприниматься, чем больше учитель старается быть чувствительным к обратной связи, которую он может прочитать на лицах слушателей (удивленные взгляды, хмурые лица, вздохи, зевота). Даже если эту обратную связь сложнее уловить и интерпретировать в лекционном зале на пятьсот студентов, чем в интимной обстановке оксфордской аудитории, работа любого преподавателя заключается в культивировании того, что Майкл Голдхабер назвал "иллюзорным вниманием [. . .], которое помогает создать видимое равенство внимания".9 Преимущество "персонализированных" ситуаций обучения, подобных тем, которые допускаются традициями (и богатством) Оксфорда, проистекает из того факта, что "чтобы заставить человека обратить внимание на вашу информацию, информация должна быть о нем". 10 Иллюзия, к созданию которой должен стремиться преподаватель, коренится в идеально симметричной модели разговора: "обращение" к каждому слушателю, как будто слова обращены лично к нему.

НЕОБХОДИМОСТЬ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ СВЯЗИ: так как определенное аффективное общение является необходимым субстратом любой коммуникации, учитель должен установить связь со своими учениками, прежде всего, на эмоциональном уровне. Обращая внимание на колебания внимания, которые могут наблюдаться у учеников, учитель должен не только пытаться определить, что они не понимают: прежде всего, он должен стремиться измерить эмоциональные реакции, вызванные обменом словами, чтобы выполнить тонкую работу эмоциональной гармонизации, лежащую в основе любой ситуации совместного внимания. Как хорошо показал Жильбер Симондон, 11 наши эмоции выражают состояние трансиндивидуальных отношений, объединяющих нас с окружающей средой: они служат термометром для измерения состояния нашей аттенциональной экосистемы. Вопреки клише, идеализирующему преподавателя, особенно на высших уровнях, как образец рациональности, и вопреки методу конкурсного отбора, который во французских учебных заведениях отдает предпочтение дисциплинированным знаниям, не придавая ни малейшего значения эмоциональной чувствительности, судьба преподавания решается на более фундаментальном уровне, чем передача информации и рассуждения: в способности каждого участника уметь обращать внимание на свои аффекты, которые всегда обязательно разделяются, поскольку являются результатом отношений, установленных между доиндивидуальными частями их личностей. Поэтому, чтобы создать благоприятную среду для динамики совместного внимания, учитель должен научиться чувствовать, распознавать и модулировать (гармоничные и диссонансные) аффективные резонансы, структурирующие классную комнату. Это означает, однако, что ему придется постоянно корректировать не только содержание, но и методы преподавания.

Отсюда вытекает третий принцип, касающийся НЕОБХОДИМОСТИ ИНВЕСТИРОВАНИЯ: учебная аудитория только тогда является экосистемой, способствующей совместному вниманию, когда она является местом процесса коллективного изобретения в действии. Не только на уровне университета мы должны говорить о "преподавателях-исследователях". Даже если содержание курса элементарной геометрии, казалось бы, неизменно со времен Евклида, то, что делается в классе, имеет гораздо меньше общего с "передачей" (по образцу эстафетной палочки, передаваемой из рук в руки бегунами), чем с постоянной реинтерпретацией: даже если формулировка теорем почти не изменилась, в каждой группе каждый ученик приходит к ней с особыми знаниями, воображением, чувствительностью и отношением. Поэтому, обращая внимание на их возвратное внимание и эмоциональный настрой, каждый преподаватель будет искать слова, образы, аналогии и новые примеры, чтобы помочь каждому из них как можно лучше усвоить материал. В большинстве предметов - литературе, философии, гуманитарных науках, конечно, но, безусловно, также в биологии и физике - это постоянное изобретение методов представления знаний тесно связано с обновлением их содержания: описание материи в терминах дуализма волны/частицы не передает ту же эстафету, что и описание ее в ньютоновских образах бильярдных шаров или в картезианском словаре вихрей.

Восприятие класса на всех уровнях как экосистемы внимания приводит к сближению этимологий изобретения (in-venire) и внимания (ad-tendere) в единое целое - "РАЗВИТИЕ НАШЕЙ ФАКУЛЬТЕТЫ ДЛЯ ВНИМАНИЯ". Глуповатое клише, определяющее любовь по факту совместного взгляда в одном направлении, можно переработать, представив себе - в неразрывной связи - преподавание и исследование как процессы, направленные на то, чтобы точки зрения сходились в открытии замечательных и до тех пор непредвиденных фактов. В классе мы учимся смотреть туда, куда смотрит другой, - так мы можем заметить те аспекты, на которые сами еще не обращали внимания.

В курсах и работах, которые Гуссерль посвятил феноменологии внимания, он подробно обсуждает теорию Карла Штумпфа (1843-1936), который в своем определении внимания ставил в центр "удовольствие, получаемое при замечании" (Lust am Bemerken). Хотя Гуссерль отвергает идею о том, что каждый акт внимания направлен на получение удовольствия, он, однако, кажется, принимает центральное значение, подчеркнутое немецким языком, усилия, прилагаемого к замечанию (bemerken), лежащему в основе внимания (Aufmerksamkeit). 12 Сущность внимания состоит в труде, предпринятом для увеличения нашей способности замечать то, что заметно в том, что находится в поле зрения (или в другом смысле). Именно эту способность замечать то, что есть - важное, но которым мы до сих пор пренебрегали, - Жозеф Жакото и Жак Рансьер превратили в ресурс педагогики, направленной на интеллектуальную эмансипацию. Основная функция их (потенциально невежественного) учителя - не объяснять содержание, а тренировать внимание учеников, будь то через требование к их воле или через стимулирование их желания. 13 Именно к "привычке и удовольствию замечать" должен стремиться каждый педагогический опыт.

Однако научиться смотреть туда, куда смотрит другой, - это не только труд ученика, которому предлагается проследить за взглядом учителя, но и задача последнего, в той мере, в какой он умеет использовать сюрпризы, трудности, непонимание и вспышки озарения, исходящие от учеников, для расширения, уточнения, углубления или усложнения своего собственного понимания проблемы. С обеих сторон мы "изобретаем": находим новый путь, чтобы "попасть" в неожиданный ландшафт (даже если это всего лишь новый взгляд на место, которое мы считали знакомым). С обеих сторон это изобретение происходит через попытку "склониться" (ad-tendere) к чему-то новому: ученики призваны расширить [tendre] свой взгляд на то, что показывает им учитель, а учитель должен воспользоваться возможностью, которую дает их сопротивление, чтобы попытаться [tender] согласовать свой взгляд с их, получив таким образом средство расширить свое собственное понимание предмета. Таким образом, объект урока - это не столько данные, которые необходимо передать (теорема, часть знания, фигура, понимаемая "в скалярной форме"), сколько, пользуясь терминологией Поля Валери, "направление", "усилие продления, непрерывности, ясности", которое должно быть понято "в векторном режиме" (стрелка).14 Речь идет о том, чтобы более "ясно" увидеть то, что можно увидеть, но чего мы не видели - то, к чему мы приходим, разделяя наши точки зрения: мы видим лучше, потому что стараемся видеть вместе.

Внимательное отношение к тому, на что обращает внимание другой, - минимальное определение совместного внимания - естественным образом приводит к совместному изобретению . Даже если микросообщество, занимающееся этой деятельностью, ни в коем случае не состоит из равных (как с точки зрения накопленных каждым знаний, так и с точки зрения институционального статуса), именно это единичное собрание индивидов всегда изобретает особый подход к общему знанию, не без того, чтобы каждый раз вносить в него небольшие инновации. Как бы ни рассматривали классную комнату с точки зрения "учителя", стоящего перед "учениками", ее следует рассматривать с точки зрения группы исследователей, находящихся в процессе изобретения нового способа осмысления сферы знания, - группы, в которой именно коллективная экосистема внимания, а не учитель, находится в позиции агентства.

Несмотря на то, что его рассуждения носят гораздо более общий характер, чем учебные ситуации и совместное внимание, Бернар Аспе замечательно сплетает различные принципы, о которых говорилось выше (взаимность, аффективная гармонизация, импровизация), в описании "трансиндивидуального" в понимании Жильбера Симондона:

Только в сообществе эмоция может иметь место как таковая. И тот факт, что она может состояться, означает, что она может быть развернута в действие на мир. Эмоция требует не излияния, а переворачивания надындивидуальных структур, что может быть осуществлено только в сообществе. [...] Трансиндивидуальное отношение проходит через индивидов, включая их в реальность, которая больше их: систему резонанса. До индивидов существует доиндивидуальное, а после них - система резонанса. Именно тогда, когда она порождает особую консистенцию, трансиндивидуальное отношение конфигурирует себя, рождая новое бытие: группу внутренности, или трансиндивидуальный коллектив. Это можно понимать как "единую систему взаимных существ", и именно эта взаимность обеспечивает эффект резонанса. [...] Парадигмой трансиндивидуального коллектива для Симондона является группа исследователей или, скорее, изобретателей - потому что именно в изобретении трансиндивидуальное отношение лучше всего раскрывает свою плодовитость. 15

Обещания и ограничения МООКов

Сейчас как никогда важно задуматься о способе существования и экосистеме внимания очень специфического трансиндивидуального сообщества, населяющего классную комнату. Франция довольно поздно открыла для себя большую волну инноваций, которая с натиском бесплатных курсов, предлагаемых онлайн десяткам тысяч (а потенциально миллионам) участников под названием MOOCs (massive open online courses), в настоящее время переворачивает мир образования на планетарном уровне.

Исследование ста MOOC, опубликованное в 2013 году журналом The Chronical of Higher Education, показало, что профессор тратит сто часов на подготовку видео, веб-страниц, интерактивных упражнений и вопросов с несколькими вариантами ответов, которые выкладываются в сеть, чтобы предоставить пользователям то, что она считает основным содержанием своего курса. Затем она проводит около восьми часов в неделю на онлайн-платформе, где читает сообщения участников, отвечает на некоторые из их вопросов, делает некоторые уточнения, исправления или предоставляет дополнительную информацию. В среднем ей помогает всего один ассистент - и это при том, что на подобный курс записались 33 000 студентов, 2 600 из которых закончили его с удовлетворительной оценкой. Семьдесят четыре процента преподавателей использовали автоматические процедуры выставления оценок (которые 97 процентов из них сочли относительно надежными), 34 процента использовали систему, которая поощряла участников самостоятельно исправлять и отмечать свои работы (с той же степенью уверенности). Несмотря на то, что треть опрошенных преподавателей изначально скептически относились к онлайн-курсам, более 90 процентов заявили, что по окончании обучения они были (относительно) "воодушевлены". Несмотря на эти восторженные цифры, чуть больше половины не считают, что их МООК настолько же академически строг, как и очная версия курса. 16

Перспективы МООКов несомненны. Больше не нужно учиться в Гарварде или Оксфорде, чтобы получить образование высшего уровня: после того как Бруно Латур в Sciences Po в Париже или профессора MIT предлагают свои курсы в свободном доступе в форме MOOCs, самый бедный студент в Дакаре или Мумбаи может воспользоваться преподаванием, которое до сих пор было зарезервировано для самых привилегированных слоев глобальной элиты. Все мы, на протяжении всей своей жизни, можем получать образование из лучших источников, создавая тот коктейль курсов, который подходит именно нам, не заботясь о плате за регистрацию, географическом положении, расписании, академических предпосылках или дисциплинарных барьерах. В конечном счете, MOOC мерцают светом того, что может стать по-настоящему демократическим образованием в глобальном масштабе - и, конечно, мы должны быть в восторге от этой "захватывающей" перспективы.

Мы также можем с радостью наблюдать, как МООК порождают - в силу самого факта их детерриториализации - формы связи, взаимности, обмена между равными и альтернативные практики оценки, которые до сих пор встречались только в маргинальных экспериментах, характерных для школы взаимопомощи. 17 Даже если основной мотивацией является финансовая, в том, чтобы студенты отмечали работы друг друга, есть свои педагогические достоинства, поскольку это чередует позиции учителя и ученика. Как благодаря тому, что эти курсы открыты для всех желающих , так и благодаря горизонтальным обменам, которые они поощряют - поскольку, живя в одном городе, студенты обычно собираются вместе в неформальной обстановке, чтобы вместе готовиться к экзаменам, - мы также можем наблюдать освобождение от ограничений, которые все еще слишком часто заключают обучение (во Франции и Великобритании) в лобовые и строго иерархические системы и в слишком узкие и герметичные дисциплины.

Наконец, мы можем легко представить себе впечатляющий эффект масштаба, который администраторы и правительства надеются получить от МООКов. После нескольких десятилетий резкого роста платы за обучение, в результате которого долг североамериканских студентов стал следующим финансовым пузырем, угрожающим мировой экономике, и в эпоху, когда государства отчаянно пытаются сократить свои государственные расходы, МООК кажутся идеальным решением для сокращения "непосильной" доли наших домашних и общественных бюджетов, отводимых на образование. Даже если подавляющее большинство студентов не проходит дальше первых двух-трех уроков, возможность зачислить 33 000 студентов и выпустить 2 600 из них с удовлетворительной оценкой, оплачивая при этом только одного профессора и одного ассистента, граничит с экономическим чудом.

Конечно, заочные курсы существуют с конца XIX века, а обучение по телевидению и радио - уже несколько десятилетий, но это не революция в сфере образования, о чем мы не перестаем заявлять по каждому поводу. Тем не менее было бы абсурдно (и печально) не оценить перспективы, открывающиеся с развитием MOOCs. Создается нечто новое, что требует пристального внимания и лучшей организации. Как справедливо заметил Кристофер Ньюфилд в статьях, собранных на сайте, который он посвятил этому вопросу, 18 , тем не менее было бы крайне опасно видеть здесь решение текущих проблем, связанных с финансированием высшего образования.

Вы можете представить, какое беспокойство вызывает всплеск популярности МООК у преподавателей, надеющихся защитить свои корпоративные интересы. Несомненно, не случайно, что набирающее обороты онлайн-преподавание сопровождается в США беспрецедентной эрозией в области назначения на должности преподавателей. Идеальная экономическая модель администратора предусматривает несколько крупных расходов (более 50 000 долларов), позволяющих выдающемуся профессору составить курс высокого уровня, предназначенный для распространения среди сотен тысяч студентов, - курс, в котором работу по "обслуживанию" отношений со студентами берет на себя небольшая армия помощников (все с докторской степенью), работающих без гарантий занятости, которых от нищеты спасает то, что им разрешено следить за списком обсуждений курса, отвечать на электронные письма и исправлять домашние задания вручную (и на конвейере), поскольку, крайней мере по некоторым предметам, внимание человека ценится выше, чем автоматизированная обработка или оценка "равный-равному".19

Помимо многочисленных преимуществ, которые сулит появление МООКов, размышления об экологии внимания могут помочь более точно сформулировать, что теряется, когда обучение переходит из коллективной аудитории на персональный экран. С точки зрения экономической истории аппаратов внимания, МООК находятся в прямой зависимости от развития средств массовой информации. Ряд технологических инноваций позволяет извлекать выгоду из асимметрии, обменивая мертвое внимание (видео, тексты, документы, онлайн-анкеты) на живое внимание (внимание студентов), с избыточной экономией масштаба, которая является синонимом огромной прибыли (как мы видели во второй главе), вложенной в сделку. Даже если курсы останутся бесплатными (открытыми), чего, конечно, не произойдет, новые модели эксплуатации, примером которых является Google, позволяют монетизировать внимание пользователя сети, вложенное в сайт со свободным доступом, в соответствии с уже упомянутой логикой, когда, в конце концов, если услуга предлагается мне бесплатно, то только потому, что я сам являюсь действительно ценным товаром.

Если более половины преподавателей МООК признают, несмотря на свой "энтузиазм", что их онлайн-преподавание менее "академически строгое", чем очная версия, это, несомненно, объясняется, по крайней мере частично, инерцией привычки и корпоративным рефлексом - трудно игнорировать степень, в которой эта инновация ослабляет статус университетов. Но, возможно, еще и потому, что они более или менее отчетливо ощущают, в какой степени разделение присутственного внимания представляет собой существенное измерение педагогического опыта. Как только мы погрузимся в технологии, делающие информацию доступной по щелчку мыши за доли секунды, обучение навыкам, происходящее в наших учебных заведениях, уже не сможет быть организовано вокруг передачи содержания. Конечно, как справедливо отмечает Николас Карр, запоминание содержания само по себе ни в коем случае не устарело: оно является неотъемлемой частью ментальных процессов, структурирующих нашу ориентацию в мире, и никто не сможет просто перенести свою память на жесткий диск, в облако или поисковую систему, подключенную к Интернету, не парализовав работу своего интеллекта. 20

Хотя обучение может касаться содержания, часть которого всегда требует определенных усилий по ознакомлению, то есть закреплению в памяти, основная цель теперь преимущественно заключается в том, чтобы показать, как проводить исследование. И поскольку формализация методологических правил всегда бесконечно уступает практике, которую она стремится обобщить, привитие через пример и интуитивное подражание исследовательским жестам остается наиболее подходящим способом передачи самого ценного опыта, необходимого в человеческой жизни. Отсюда вытекает первый МАКСИМ ЖЕСТОВОЙ ИМИТАЦИИ: лучший способ показать другому, как надо исследовать, - это все-таки исследовать вместе.

Как мы только что убедились, основная задача преподавания состоит в том, чтобы развивать способность замечать то примечательное и важное, что есть в том, на что мы смотрим (но что мы не можем заметить сами). Если, сталкиваясь с текстом, химическим экспериментом, психологическим или социологическим наблюдением, учитель заранее указывает, на что следует обратить внимание, студенты , возможно, лучше поймут рассматриваемый объект - но они не научатся смотреть внимательнее, то есть автономно замечать (bemerken) то, что заслуживает сохранения в сенсорной данности. Обучение, возможное в педагогической ситуации, учит нас самостоятельному исследованию, поскольку мы наблюдаем и подражаем учителю, исследующему на наших глазах и вместе с нами, - "по-настоящему", поскольку притворство в поисках того, что мы уже нашли, обычно приводит лишь к абсурдной и нелепой пародии. Короче говоря, именно делая аутентичные исследовательские жесты, участники педагогического взаимодействия могут раскрыть его потенциал. 21

Именно об этом "исследовании-общении" говорится в цитате Бернара Аспе, резюмирующей тезисы Жильбера Симондона о "трансиндивидуальном сообществе", парадигмой которого была именно "группа исследователей или, скорее, изобретателей - потому что именно в изобретении трансиндивидуальное отношение лучше всего проявляет свою плодовитость". Это отношение, уточняет он, "проходит через индивидов, включая их в реальность, которая больше их: система резонанса". Это не учитель-исследователь и не ученики, которые в одиночку проводят исследования в аудитории, а ансамбль, который они образуют в результате столкновений и обменов между знанием и незнанием каждого из них, в результате пересечений, взаимного обогащения, сближений и расхождений, характеризующих их множественное взаимодействующее внимание. Именно исследуя друг друга, они образуют "единую систему взаимовлияющих существ", и "именно эта взаимовлиятельность обеспечивает эффект резонанса".

Но этот эффект резонанса может быть реализован только в синхронности, необходимой для правильной работы аффективной гармонизации и коллективной импровизации. Отсюда вытекает второй МАКСИМ КОРПОРАТИВНОГО ПРИСУТСТВИЯ: только презентативное взаимодействие, непосредственно объединяющее резонирующие тела, может оптимизировать педагогическую практику. В предыдущих параграфах мы увидели, почему: подобно тому, как электронная почта уродует тонкость межличностных модификаций, возникающих в разговоре лицом к лицу, исследовательские жесты сводятся к карикатурам , когда их пытаются распределить по видео, теоретическим формализациям или методологическим принципам.

Сенсорное погружение в сообщество взаимодействующих тел представляет собой необходимый опыт для конституирования субъективности. Только это позволяет нам взять на себя ответственность за аффективное измерение наших отношений с другими: как подчеркивает Бернар Аспе, "только в сообществе эмоция может иметь место как таковая. И тот факт, что она может иметь место, означает, что она может быть расширена в действии на мир". Вопреки распространенному мнению, возможно, не видеоигры заставляют спокойных и дисциплинированных мальчиков совершать массовые убийства в школе, а их изоляция за экранами, без этой неповторимой (и незаменимой) формы общения, которой является телесная коммуникация.

Поэтому лучшие MOOC могут оказать похвальную услугу: если они хорошо скомпонованы, то могут способствовать тому, что определенные виды знаний и жестов получат совершенно новое и очень желанное распространение. Однако они не могут заменить реальное обучение, так же как видео с пиццей (даже в высоком разрешении) может заменить настоящую пиццу в глазах голодного человека. Помимо информации и методов исследования, мы все жаждем незаменимых аффективных резонансов, которые может дать только экосистема взаимного внимания, переживаемого в непосредственном соприсутствии.

В действительности, ограничение, накладываемое этим требованием синхронизации и непосредственности, не столько пространственного порядка - поскольку и здесь мы можем представить себе очень близкое будущее, в котором телеэстетические аппараты сделают присутствие удаленного партнера "почти непосредственным", - сколько предельное, относящееся к числу субъектов, подразумеваемых в трансиндивидуальном сообществе, общающемся посредством эффектов резонанса. Пока это происходит в хороших технологических условиях, телеконференция с тремя людьми, сидящими за своими столами, несомненно, обеспечивает более дружелюбную экосистему внимания, чем физическое совместное присутствие преподавателя с пятью сотнями студентов в лекционном зале под стерильным люминесцентным светом. Отсюда вытекает третий МАКСИМ АПРОПРИАТНОСТИ РАЗМЕРА: каждый вид преподавания определяет верхний предел размера конвивиальной среды, за которым становится невозможным создание "единой системы взаимовлияющих существ".

МООК, изучаемые в 2012 году, в среднем насчитывают 33 000 регистраций и 2 600 студентов, прошедших курс, и это далеко не предел - какими бы прекрасными ни были материалы, загруженные профессором, и какими бы преданными своему делу ни были бедные ассистенты, ответственные за взаимодействие с другими участниками. Мы, конечно, можем надеяться, что эффект резонанса превратит подгруппы студентов, обменивающихся электронными письмами или регулярно встречающихся в кафе, в "единые системы взаимовыгодных существ". Но богатство взаимодействия, возможное при ежедневных или еженедельных встречах, объединяющих пятнадцать или около того участников в аудитории, будет принесено в жертву учебному заведению. Если оно достаточно серьезно относится к своему дидактическому призванию, чтобы увеличить число ассистентов и предоставить им конкретные средства для проведения исследований с группами студентов соответствующего размера, наряду с курсами, выложенными в сеть выдающимися профессорами, то тем лучше! Но в этом случае речь идет о системе, почти столь же дорогостоящей, как и нынешние системы, и как только лишь несколько преподавателей получат право распространять свою концепцию дисциплины среди нескольких десятков тысяч анонимных потребителей в соответствии с процессом тейлоризации, воспроизводящим в душах людей гомогенизацию, которой подверглись промышленные товары за последние двести лет, тогда мы пожертвуем плюрализмом, разнообразием, а значит, и динамизмом исследований.

Ни в коем случае не осуждая МООК, чуткое отношение к экологии внимания заставляет нас рассматривать обещания бюджетной экономии в перспективе и, прежде всего, рассматривать их в логике расширения предложения преподавания, а не в логике заключения контрактов на педагогические услуги. МООК, безусловно, представляют собой захватывающую возможность распространять документы и процедуры более широко, чем когда-либо, помогая высшему образованию проникнуть в регионы и слои населения планеты, которые раньше не имели к нему доступа. Но, не заменяя функций, которые в настоящее время приписываются преподавателям, они, напротив, призывают к умножению конвивиальных экосистем малого размера, в рамках которых больше людей могут научиться - в отношениях взаимности - исследовать вместе, импровизировать индивидуальные и коллективные жесты изобретения, тренировать свое внимание и структурировать свою субъективность.

Живое выступление

Даже если некоторые из моих университетских коллег предпочли бы не признавать этого, возможно, именно в области исполнительских искусств и спортивных достижений мы можем найти главное отличие МООК от аудиторных занятий. Почему мы преодолеваем холод, жару, толпы людей, зачастую неудобные сиденья, некачественную акустику и условия видимости, иногда платим большие деньги, чтобы пойти послушать музыку на концерте или посмотреть матч на стадионе, который мы можем бесплатно посмотреть дома, с качеством, обеспечиваемым стереосистемой или экраном высокой четкости?

Я отвечу на этот вопрос с помощью четырех основных принципов, уходящих корнями в анализ совместного внимания. Первый - это ФАСЦИНАЦИЯ ЖЕСТОВОЙ СУСПЕНЗИИ: ничто так не возбуждает наше внимание, как переживание жеста в прямом эфире, когда он происходит. Если спорт так захватывает некоторых из нас - к большому неудовольствию рационалистов-цензоров, порицающих концентрацию нашего внимания на двадцати игроках, гоняющихся за мячом, чтобы отправить его между двумя стойками, - то это потому, что он остается одной из редких сфер, в которой мы можем наблюдать необратимые жесты в реальном времени. Какую бы роль ни играла подготовка и монотонное повторение одних и тех же телесных жестов на протяжении тысяч часов тренировок, выступление - это всегда момент, когда жест должен превзойти все усилия программирования, которые сделали его возможным. Поскольку возможности тела доводятся до предела, и мы не знаем, когда оно зайдет слишком далеко (как в легкой атлетике), поскольку невозможно предсказать реакцию соперника (как в теннисе), поскольку коллективные жесты координируются в реальном времени, полагаясь на интуицию партнеров (как в футболе), спорт приковывает наше внимание, поскольку он перестраивает наши отношения со временем. Их напряженность проистекает из риска, связанного с попыткой достичь исключительных результатов, отданных контексту необратимой временности, с которой мы сталкиваемся только в травматических эпизодах несчастного случая, болезни или смерти близкого человека.

Театральные, музыкальные и танцевальные представления также черпают часть своей силы в этом перформативном измерении. Риск забыть реплику, попасть не в ту ноту или упасть создает подтекст напряжения, который усиливает внимание артиста и зрителя: перед любой эстетической ценностью простой факт сохранения роли исполнителя без провалов всегда уже является чем-то вроде подвига. Красота живого выступления проистекает (помимо прочего) из непредсказуемого - а значит, импровизационного - элемента, свойственного каждому жесту, поскольку он всегда превосходит или немного не дотягивает до своей программы. Так и учитель всегда испытывает страх сцены перед выходом в класс: и можете не сомневаться, что лучшие исполнители - это те, кто готов идти на наибольший риск, кому удается лучше завладеть вниманием своих учеников.

Однако эта жестикуляционная напряженность возникает не только из-за связи со временем. Если бы мы остановились на этом, то смотреть матч, слушать концерт или следить за ходом событий по телевизору дома было бы так же увлекательно, как присутствовать на стадионе или в зале. Но интенсивность живого выступления проистекает не только из этой живой темпоральности, но и из совместного использования одного и того же пространства, которое ставит зрителей в локализованное присутствие исполнителей. Если взять различие, предложенное Габриэлем Тарде в конце XIX века, то коллективное внимание, характерное для медиа-аппаратов, где все члены читают одну и ту же газету или слушают одну и ту же радиопередачу, не взаимодействуя друг с другом напрямую, синхронизирует реакции "публики", то совместное внимание, характерное для живых выступлений, приводит к "CROWD" EFFECTS, поскольку способствует непредсказуемым заражениям настроения, которые распространяются непосредственно от зрителя к его соседям.

Погружаясь в сюжет, зритель театра или танца погружается в коллективное тело, где, как говорил Бернар Аспе, "трансиндивидуальные отношения проходят через индивидов, включая их в реальность, которая больше их: система резонанса". Когда в глубине зала раздается смех, вызывающий уморительный эффект водопада, тональность комического, оставшаяся незамеченной в предыдущий вечер, актуализируется на весь день выступления; когда поклонник аплодирует в конце первого соло на саксофоне, побуждая своих соседей выразить свою признательность, весь остальной концерт будет заряжен энергией. Даже когда телевизионные каналы пускают в эфир консервированный смех, чтобы отметить кульминационные моменты своих комедий, зритель испытывает индивидуальное внимание, в то время как опыт живого выступления относится к совместному вниманию: каждый ориентируется на то, что он слушает, куда смотрит, и на свои реакции в соответствии с ориентацией прослушивания, взгляда и реакций других зрителей. Волнение, свойственное опыту театра или стадиона, происходит, по крайней мере частично, от резонанса, который погружение в толпу вызывает во мне - что символически отмечается в радостном воодушевлении мексиканской волны.

Отношение к пространству все же сложнее, чем простое погружение в группу резонирующих тел. Аттенциональная экосистема театра и стадиона фактически структурирована центральным положением исполнителей, на которых концентрация взглядов придает ауру исключительности. Таким образом, внутреннее пространство организовано вокруг статуса ПРОКСИМИТИ: чем ближе к исполнителю мы оказываемся, тем сильнее возбуждается наше внимание (прежде всего, если он также является звездой СМИ). Видеть по телевизору крупным планом звезду тенниса или актрису, удостоенную премии "Оскар", не особенно стимулирует - наши экраны постоянно перенасыщены этим. Перспектива оказаться в двух (даже десяти или двадцати) метрах от нее заставляет нас преодолевать плохую погоду, пробки и очереди. Это внимание - сплошная эмоция: мы не можем надеяться чему-то научиться, но и не можем заставить свое сердце биться быстрее и сильнее.

Как справедливо отмечают Изабель Барберис и Мартиаль Пуарсон, "экономика внимания влияет на спектакли, которые все больше включают эстетику удивления и перегрузки эффектами", свидетельствуя об интеграции живого спектакля в более широкую сферу "медиа-сообщества".22 Особенно заметный эффект этой интеграции проявляется в том, как экосистема сцены структурируется медиатизированной конституцией "известности", если воспользоваться термином Георга Франка, обозначающим вершину славы в асимметрии внимания, созданной средствами массовой информации. Любое сценическое выступление имеет сакральное измерение, несомненно, из-за символической смерти, которой рискуют исполнители, если их жест (который для артистов и спортсменов по своей природе хрупок) не оправдает ожиданий. Как заметил Эдгар Морин еще в 1950 году, 23 медийная известность, заставляющая сиять ауру звезд, создает впечатление, что живой бог спускается на землю в священное пространство сцены или стадиона, перед нашими ослепленными глазами, в пределах нашего зрения, иногда досягаемости, даже (высшее благословение) достаточно близко для автографа.

Именно для того, чтобы ослабить эффект этой ауры, которая усиливает, освящает и обожествляет обитателей сцены, создавая пугающую и парализующую диспропорцию с непонятными безымянными людьми, составляющими зрительный зал, Оливье Боссон предложил максимальный масштаб 1:1 [l'échelle 1:1].

Эта максима указывает на отношения, которые мы хотим установить с публикой: мы хотим быть в том же масштабе, что и они. [...] В масштабе 1 вы сохраняете определенную непрерывность отношений". Другими словами, 1:1 - это магическая формула, позволяющая избежать ауры, которая быстро окружает людей на сцене и разрушает отношения, делая их преувеличенно асимметричными [. . . .]. Приближаясь к этим местам в масштабе 1:1 (с нашей максимой, нашим инструментом), вы каждый раз спрашиваете себя о действующих аурах, кодах, игре, 1000 предубеждений, которые означают, что там, где вы должны видеть человека, вы его не видите, или почти не видите, как будто он более или менее отсутствует. Мы попытаемся взломать эти коды, увидеть их такими, какие они есть, их искусственность. И как побочный продукт, мы увидим людей, существ и предметы тоже в их явном существовании. Мы увидим их бок о бок, одновременно. Короче говоря, 1:1 имеет отношение к присутствию, которое само по себе отчасти связано с искренностью и, более того, с местами, где мы находим искренность. 24

Реагируя против определенной (медиатизированной, капиталистической) экономики внимания, которая непропорционально увеличивает видимость определенных выдающихся существ за счет механической концентрации огромного количества внимания, масштаб 1:1 стремится установить экологию внимания, которая поддерживает "определенную непрерывность отношений" и , которая очищает привилегированное пространство искренности и подлинности. Но подобная экология в определенном смысле заложена в базовых координатах живого выступления. Несмотря на весь медийный гламур, обожествляющий статус звезд, театральная сцена, рок-клуб или баскетбольная площадка позволяют нам увидеть тела, во всей их уязвимости и хрупкости. Каким бы допинговым ни был спортсмен, какой бы самодостаточной ни была звезда, существует определенная форма "искренности", устанавливаемая телесной близостью. Особая интенсивность встречи со знаменитостью на улице или на сцене происходит именно от того, что мы открываем их в человеческом измерении, в масштабе их биологического тела, через ауру их медийной экзальтации (в которой они, тем не менее, продолжают светиться в наших ослепленных глазах).

Четвертый и последний принцип, который поможет нам понять особые свойства экосистемы внимания, делающие живое выступление привлекательным. ПРЕИМУЩЕСТВО МАСШТАБА 1:1 позволяет нам одновременно воспользоваться асимметрией внимания, создаваемой медиа-аппаратами, и изменить ее размер до масштаба телесного присутствия в ситуации близости.

После наблюдения за Землей с Сатурна, чтобы понять глобальные потоки коллективного внимания, после анализа того, как асимметрия капиталистической экономики внимания раздувает некоторых из нас сверх всяких человеческих размеров, исследование внимания в настоящем возвращает нас к масштабу 1:1. Чтобы построить себя, наша субъективность нуждается в чувствительной близости внимательных тел, испытывающих физическое присутствие: именно в интимной связи с объектами внимания, их эмоциональными тонами, их притяжениями и отталкиваниями - в том, что они пересекают нас и населяют нас через эффекты аффективного резонанса - мы структурируем, ориентируем и поддерживаем нашу личность. Аттенционные экосистемы, предлагаемые ситуациями диалога, преподавания или живого исполнения, обязаны своим богатством, помимо прочего, особой интенсивности, возникающей в установках, устанавливающих присутствие. Наблюдение за жестом в момент его совершения в хрупкости его необходимой импровизации, усиление наших аффектов благодаря эффектам толпы, которые переносят то, что мы чувствуем, за пределы того, что мы знаем, ощущение блеска аурического роста исполнителя при встрече с ним в непрерывности масштаба 1:1 - все это, что способствует богатству беседы, аудитории или театра, теряется, когда мы пытаемся распространить его высохший скелет в форме MOOCs или телевизионного театра.

Совместное внимание, описанное в этой главе, создает эффекты ПРЕЗЕНТАЛЬНОГО УДОВОЛЬСТВИЯ, которые переплетают нашу аффективность через взаимообогащение перекрещивающихся вниманий, общающихся в отношениях непосредственного телесного присутствия. Этот презенциальный энтралмент отличается по своей природе от энтралмента медиа, который направляет наше коллективное внимание, поскольку он формируется в масштабе, который обязательно ограничен количеством участников. Именно поэтому МООК помогут дополнить презенциальное обучение, не заменяя его. Именно поэтому, по мере расширения наших онлайн-коммуникаций, мы должны научиться восстанавливать совместные пространства присутственного внимания - в классе, в компьютерном классе, в театре, в музее, в кафе, в культурных и религиозных местах. Мы безнадежно нуждаемся в хранилищах [voûtes] 25 , где мы можем резонировать и рассуждать вместе: именно мы должны защитить и изобрести те, которые помогут нам лучше думать и действовать вместе, и быть более присутствующими для себя, поскольку мы лучше гармонизируем с вниманием других. Наша самая насущная потребность, возможно, заключается в том, чтобы ВОЗВРАЩАТЬСЯ!

Примечания

1. О совместном внимании, которое является недавней областью исследования, см: Its Origin and Role in Development, ed. Chris Moore and Phil Dunham (Hillsdale (Mich.): Lawrence Erlbaum Associates, 1995); Naomi Eilan et al., Joint Attention and Other Minds (Oxford: Oxford University Press, 2005); Joint Attention: New Development in Psychology, Philosophy of Mind and Social Neuroscience, ed. Axel Seeman (Cambridge (MA): MIT Press, 2012).

2. Vilém Flusser, La Civilisation des médias, p. 103.

3. Во французском языке слова attentive (attentif) и considerate (attentionné) однозначно означают внимание.

4. Daniel Bougnoux, Introduction aux sciences de la communication [Введение в науки о коммуникации] (Paris: La Découverte, 2001), pp. 71-2.

5. Robert Caron, 'Les enfants savent déjà résister' Les Actes de lecture, no.125, March 2014, p. 55. Помимо статьи Кэтрин Хейлз "Гипер- и глубинное внимание...", на сайте об этих вопросах см. также Philippe Meirieu, "À l'école, offrir du temps pour la pensée", Esprit, no. 401, January 2014, pp. 20-33.

6. Кэти Н. Дэвидсон, Теперь ты это видишь: How Technology and Brain Science Will Transform Schools and Business for the 21st Century (New York (NY): Penguin, 2011), p. 76.

7. Я использую здесь термины Вилема Флюссера, которые уже цитировались выше, La Civilisation des médias, p. 103.

8. Джон Бек и Томас Давенпорт, Экономика внимания, стр. 68.

9. Майкл Х. Голдхабер, "Экономика внимания и Сеть".

10. Джон Бек и Томас Давенпорт, Экономика внимания, стр. 68.

11. L'Individuation à la lumière des notions de forme et d'information [Индивидуация в свете понятий формы и информации] (Grenoble: Million, 2005).

12. Эдмунд Гуссерль, Феноменология внимания, под редакцией Натали Депраз (Париж: Врин, 2009) стр. 126.

13. Jacques Rancière, Le Maître ignorant. Cinq leçons d'émancipation intellectuelle [Невежественный школьный учитель: пять уроков интеллектуальной эмансипации] (Paris: Fayard, 1987), pp. 85-92.

14. Поль Валери, Cahiers vol. 2, pp. 254, 268, 271.

15. Bernard Aspe, 'Simondon et l'invention du transindividuel' ["Симондон и изобретение трансиндивидуального"], La Revue des Livres, № 12, июль-август 2013, p. 78. Цитата в кавычках взята из Gilbert Simondon, L'Individuation psychique et collective [Psychic and Collective Individuation] (Paris: Aubier, 1989), p. 211.

16. Стив Колович, "Умы, стоящие за МООКами", The Chronicle of Higher Educaton, март 2013 г. (доступно на сайте Chronicle.com).

17. Об этих экспериментах и их судьбе в XIX веке см. в книге Anne Querrien, L'école mutuelle. Une pédegogie trop efficace? [Взаимная школа: чрезмерно эффективная педагогика?] (Париж: Les empêcheurs de penser en rond, 2005).

18. Майкл Меранце и Кристофер Ньюфилд, "Переделывая университет", Utotherescue.blogspot.fr.

19. Однако мы ощущаем естественный симбиоз между МООК и процедурами автоматизированного оценивания, которые были разработаны с начала двадцатого века в форме анкет с множественным выбором (IQ-тесты, SAT, GRE и другие стандартизированные экзамены) - индустриализованные процедуры, которые являются предметом критики и краткой истории в книге Кэти Дэвидсон "Теперь вы это видите", pp. 111-25. Дигитализация" коренится как в сверхэкономии масштаба, характерной для индустриальной тейлоризации, так и в техническом развитии микропроцессоров.

20. Николас Карр, Internet rend-il bête?, pp. 249-73.

21. О понятии жеста - о его сложности и важности - я говорю в своей книге "Жесты человечества: Anthropologie sauvage de nos expériences esthétiques, (Paris: Armand Colin, 2012). О жесте поиска см. посвященную ему великолепную главу Вилема Флюссера в книге Les Gestes (Cergy: Éditions Hors Commerce, 1999). В частности, там мы читаем, что "жест поиска - это модель всех наших жестов" (с. 79).

22. Isabelle Barbéris and Martial Poirson, L'Économie du spectacle vivant [The Live Show Economy] (Paris: PUF, coll. 'Que sais-je?', 2013), p. 116.

23. См. Эдгар Морен, Le Cinéma ou l'homme imaginaire [Кино или воображаемый человек] (Париж: Minuit, 1956) и Les Stars (Париж, Seuil, 1957).

24. Оливье Боссон, L'Échelle 1:1. Pour les performances, conférences et d'autres live [Шкала 1:1: для спектаклей, конференций и других живых событий], (Париж: Van Dieren, 2011), p. 7-8. По этим вопросам см. также готовящуюся к изданию книгу Гая Спилманна Le Spectacle vivant [The Living Spectacle].

25. См. п. X в главе 1 [перевод].

5. МИКРОПОЛИТИКА ВНИМАНИЯ

С девятимесячного возраста человеческий субъект внимателен не только к объектам, которые появляются в его сенсорном поле: прежде всего он внимателен к другим людям, которые внимательны вокруг него. Говоря о "совместном" внимании, мы вызываем ассоциации с браком, что не так уж нелепо, поскольку мы оказываемся очень тесно связанными с людьми, с которыми у нас общие объекты внимания - с которыми мы "смотрим в одном направлении".

Совместное внимание объединяет нас. Это происходит благодаря игре поверхностей, блеск которых притягивает взгляд одних, а тот, в свою очередь, притягивает взгляд других. Но оно связывает нас и более глубоко: именно потому, что внимание других затрагивает нашу "сокровенную суть", мы так чувствительны к его малейшим изменениям. Что же кроется за этими одновременно поверхностными и глубокими связями? Как получается, что мы являемся "людьми" лишь в той мере, в какой можем отдать им должное? Каким образом мы рискуем оказаться в их ловушке, если не знаем, как на мгновение ослабить их власть? Какие формы отстраненности являются неотъемлемым следствием всего, что связывает нас друг с другом?

Ответ на эти вопросы означает пересмотр наших социальных отношений с точки зрения различных экосистем внимания, в которых они участвуют. Это даст возможность прояснить, как внимание и экология тесно связаны друг с другом, и попытаться переосмыслить каждую из них на основе их взаимных отношений.

Война экологий

Все реже можно встретить сопряжение "экология" в единственном числе - как будто все, кто утверждает, что "уделяет внимание окружающей среде", гребут в одном направлении. Все больше и больше споров натравливают экологов друг на друга - не только потому, что их небольшие группы демонстрируют сильную тенденцию к разделению и сектантскому дрейфу, но и, что более важно, потому что сегодня существует (по крайней мере) два очень разных способа, с помощью которых вы можете заявить, что вы экологически мыслящий человек.

Для УПРАВЛЕНЧЕСКОЙ ЭКОЛОГИИ экологические проблемы сводятся к экономии наших ресурсов, чтобы устойчиво воспроизводить образ жизни, которым мы наслаждались с момента начала промышленного развития. Зеленая экономика, устойчивое развитие, налог на выбросы углекислого газа, компенсации, стимулы и рынки торговли правом на загрязнение окружающей среды являются главными в арсенале средств "спасения планеты", которые обычно рассматриваются сверху (или наблюдаются с Сатурна) в виде статистики, потоков, программ, планов и правил. 1. С другой стороны, для РАДИКАЛЬНОЙ (или ДИП) ЭКОЛОГИИ, только начиная с конкретных коллективных альтернатив, могут возникнуть другие формы жизни - из политической активности низовых организаций (организованных снизу вверх) - так, чтобы мы могли переоценить отношения, которые связывают нас друг с другом и с окружающей средой, что подразумевает борьбу с нашей нынешней зависимостью от фетишей потребительского роста. Таким образом, деградация, стандартизация, неравенство, экофашизм и патентование организмов осуждаются, а оккупационные движения, движения "медленных" , движения за локальные источники, общины и/или движения за рост - поддерживаются.

Помимо того, что они рассматривают экологические вопросы либо статистически сверху, либо с позиций коллективного действия, эти два великих течения противостоят друг другу в вопросе о статусе экономики. Для менеджеров (ортодоксальная, капиталистическая, неолиберальная) экономика представляет собой непреодолимые рамки, по крайней мере в среднесрочной перспективе, для разработки и продвижения реалистичных мер, способных принести материальное процветание, начатое модернизацией западных обществ в конце восемнадцатого века, всему человечеству. Для радикалов концепции, представления и аффекты, порожденные в рамках капиталистической экономики, являются главной причиной не только неустойчивого, но и прежде всего нежелательного характера способа развития, который приводит к "производству несчастья" [fabrique de l'infélicité]. 2

Даже если они иногда сходятся в некоторых рекомендациях (против нынешнего расточительства энергоресурсов, против отрицания изменения климата или ядерного безумия), каждое течение "обращает внимание" на вещи, которые на самом деле совершенно разные. Эмблематичным примером противостояния режимов внимания, создаваемых каждым из них, является Jardin des Lentillères, созданный на краю сквота Кожевенных заводов в Дижона. С 2010 года разнородное объединение молодых радикалов и пенсионеров, любящих садоводство, заняло обширный пустырь Дижонской конгломерации, жители которого на протяжении последних пятнадцати лет получали информацию о ряде проектов перепланировки, которые так и не были реализованы (станция TGV, частная больница и, совсем недавно, зеленый квартал). Образовался коллектив "Пот'Кол'Ле", чтобы посадить и вырастить городской рыночный сад. Между Кожевенными заводами и Лентьерами было пересажено целое социальное существование: сквоттеры вновь заняли некоторые из заброшенных домов, организовали концертную площадку, центр политических ресурсов, места встреч, приют для мигрантов и просителей убежища, а также распространяли овощи с грядок коллективного огорода по свободным ценам.

Даже если на момент написания этих строк власти еще не применили силу для изгнания жильцов Lentillères, они сделали все возможное, чтобы внести разлад в работу (разрушили еще жилые дома, вырыли огромные ямы, чтобы сделать местность невозделываемой) - и все это во имя того, что должно стать зеленым проектом, названным не без иронии "Jardin de Maraîchers" ("Рыночный сад") и продвигаемым городским советом, который быстро демонстрирует свои экологические пристрастия. Выдающийся парижский архитектор-урбанист Николя Мишлен, глава агентства ANMA, получивший проект от городского совета, также утверждает, что гордится тем, что "опирается на твердые экологические убеждения: городские проекты, вдохновленные духом места, специально разработанные для данного контекста, здания на заказ и постоянное стремление к использованию природной энергии". 3

Эта война между экологиями сталкивает лицом к лицу две совершенно разные экосистемы. Внимание урбаниста и городского совета, предоставившего ему проект, сосредоточено на планах, моделях, расчетах потоков, ожидаемой прибыли от инвестиций. Именно исходя из этих базовых параметров и в рамках их ограничений задумываются зеленые насаждения, места для общения или размещение солнечных батарей. Территория анализируется сверху, она выстраивается в свете абстрактных концепций, обеспечивающих ее артикуляцию в соответствии с экономической реальностью, определяемой финансовой рентабельностью, - и все это на основе необходимого для архитектора и урбаниста уменьшения масштаба, которое переводит метр реального мира в несколько миллиметров бумаги (или экрана).

Внимание оккупантов отнюдь не лишено абстрактного анализа, но также основано на всеобъемлющих проблемах - оно "глобально", поскольку обращено к вопросам планетарного масштаба, таким как климатический дисбаланс. Пропагандируя городские сады, они пытаются вписать это место в альтернативную экономику местных потоков, медленных, дружеских и единичных методов производства. Но, прежде всего, их внимание основано на близких коллективных практиках, уходящих корнями в материальность и живую историю территории, сотканную из конкретного изобретения альтернативных социальных связей. Мы находимся здесь в масштабе 1:1. Их внимание "радикально", потому что оно укоренено в овощах и социальных отношениях, которые они культивируют изо дня в день.

Контраст между этими двумя формами внимания к экологии хорошо виден в ретекстуализации деклараций "зеленого архитектора", предпринятой радикалами из Pot'Col'Le в публикации, представляющей их акцию:

Эта небольшая местная газета, выходящая нерегулярно, называется "Дух места". Это выражение принадлежит не нам, а урбанисту Николя Мишлену, который уже несколько лет планирует уничтожение этого района. Воодушевленным тоном он утверждает, что: "Дух места - это впечатление, воздух, атмосфера. . . [...] Мы должны, прежде чем строить, погрузиться в то, что существует - в историю - людей. Это основа нашей урбанистической профессии. Я не понимаю людей, которые изобретают сложные системы без учета существующего" (Le Journal du Palais, 26 сентября - 2 октября 2011 года). Мы и есть экзистент, участвующий в жизни этого района, который мы переименовали в Lentillères. Нас не обманут их красивые слова, и мы будем защищать все, что мы здесь построили, вдали от их стерильных и готовых урбанистических концепций. 4

Поэтому причисление себя к "экологии внимания" (о которой речь еще впереди) обманчиво до тех пор, пока вы не уточните, о какой экологии вы говорите. Не просто вопрос масштаба, а то, что разделяет эти две формы экологии, что утрированно демонстрирует пример из Дижона, - это укоренение экологической чувствительности в социальных практиках, изобретающих конкретные альтернативы разрушениям капитализма - во имя чего нам хорошо бы заявить о ПРИМАЦИИ Укорененного Внимания. Как хороший менеджер, заботящийся об устойчивом развитии, урбанист, конечно, прав, обращая внимание на экологическое воздействие проектов, которые он разрабатывает. Мы можем быть ему благодарны, и демонстрация силы нескольких радикальных активистов не должна осуждать его работу. Когда возникает конфликт между удаленным архитектурным бюро, должным образом интегрированным в глобальную игру капиталистического рынка, и низовым коллективом, борющимся за защиту или создание альтернативной социальности, неоднородной по отношению к этой игре - как это происходит в данном случае, а также в некоторых проектах плотин и в борьбе коренного населения - примат укорененного внимания побуждает нас априори доверять радикалам в большей степени, чем менеджерам.

Это следует из самой природы презентиального внимания, проанализированного в предыдущей главе, поскольку коллективы, ведущие борьбу радикальной экологии на местах, остаются чрезвычайно близки к принципам организационной взаимности, эмоциональной связи и импровизации, которые характеризуют совместное внимание. Находясь в более тесной гармонии со своей территорией и друг с другом, они зачастую лучше, чем кто-либо другой, воплощают силу, исходящую от человеческих субъективностей, обогащающих свой интеллект через переплетение своего внимания. Именно условиям и трудностям воплощения этой силы совместного внимания посвящена остальная часть этой главы.

Прежде чем продолжить, мы все же должны избежать некоторых подводных камней этой "войны экологий". Хуже всего было бы противопоставлять их монолитно и требовать, чтобы мы встали на сторону одной и против другой, как будто они находятся в статичном конфликте. Наряду с приматом укорененного внимания, мы должны утверждать ДИНАМИЧЕСКУЮ КОМПЛЕМЕНТАРНОСТЬ УПРАВЛЕНИЯ И РАДИКАЛЬНОСТИ: через те же конфликты, которые настраивают их друг против друга, радикалы и управленцы вместе расширяют границы нашего коллективного внимания к экологическим вопросам. Защитники" [zadistes], которые занимают зоны развития [zones d'aménagement différé (ZAD)], создавая зоны обороны [zones à défendre] - как в известном примере с землей, предназначенной для строительства аэропорта в Нотр-Дам-де-Ланд, недалеко от Нанта - противостоят продуктивистской инерции, которая одновременно необходима для радикальной переориентации наших способов развития и в то же время глубоко недостаточна, учитывая масштаб проблем, с которыми мы сталкиваемся. Именно благодаря давлению радикалов менеджеры становятся трансляторами (которые также необходимы), распространяя "лучшие практики" - конкретно, пусть медленно и в смягченной форме - через (политические, экономические, правовые) институты, которые управляют нашим коллективным поведением и представляют собой абсолютно неизбежный уровень посредничества. Как мы увидим в конце этой главы, именно в динамичной артикуляции (а не в статичном противостоянии) управленческого и радикального мы должны искать возможное исправление наших нынешних ошибок.

Внимание как забота

С самого начала этой работы почти полностью упускалось из виду важное измерение внимания - то самое, которое выражается субстантивом, когда он становится восклицанием: Внимание! Этология барной комнаты может увидеть в таком употреблении слова пережиток его самого элементарного значения. Возможно, изначально мы были внимательны к какому-то явлению только потому, что думали, что нам есть чего бояться. Caute!, Cuidado!, Achtung!, Watch Out!, Sta attento!, Fais attention! - таковы были бы первые рекомендации здравого смысла, благоразумия и интеллекта, целью которых было максимально продлить наше существование, помогая нам как можно дольше избегать потенциальных причин нашего разрушения. Первичной мотивацией и инстинктом совместного внимания был бы рефлекс выживания: если мой собеседник отводит глаза, чтобы посмотреть на что-то позади меня, возможно, это потому, что он только что заметил опасность - и мне лучше сразу же повернуться, чтобы посмотреть в том же направлении. Никакой любви здесь не найти, просто поколение за поколением естественный отбор по жестокому закону выживания наиболее предусмотрительных в мире хищников и жертв.

Правильно понятый дарвинизм не исключает, что этот инстинкт выживания ведет к трансиндивидуальной солидарности, основанной на АССОЦИАТИВНОЙ ВИГИЛЬНОСТИ: перед лицом внешних опасностей, угрожающих нашей жизни и благополучию, мы лучше оснащены, сильнее и благоразумнее в группе, чем в одиночку. Четыре, шесть, восемь или десять глаз лучше, чем два, следят за опасностями во всех направлениях сразу. Каждый из нас будет лучше защищен, если мы будем "внимательны вместе" - если воспользоваться лозунгом, от которого воняет нынешней истерией по поводу безопасности. 5

Несмотря на свой выживательный характер, эта ситуация дает нам отправную точку для изучения пяти форм совместного внимания. В то время как каждая из них предвосхищает различные виды опасности, эти пять форм вместе предлагают пять способов связать внимание и экологию друг с другом - как только последняя будет понята как связанная с попыткой защитить условия жизни, которые необходимы для нашего благополучия. Этот краткий обзор проведет нас от внешних опасностей к все более внутренним (даже интимным) опасностям и даст нам возможность рассмотреть экологию внимания в контексте этики и политики заботы.

Как только мы начинаем жить преимущественно в городах, а не в саваннах, населенных тиграми и змеями, ассоциативная бдительность принимает "политическую" форму защитных коллективов. Капиталистическая хищность создает фабрику, которая максимизирует прибыль, минимизирует расходы на зарплату и разрушает окружающую среду: ассоциативная бдительность подталкивает к созданию профсоюзов, ассоциаций жителей, групп сопротивления и других неправительственных организаций. В каждом случае речь идет о мобилизации коллективной силы, чтобы навязать обязанность обращать внимание (на условия жизни работников, на наличие ресурсов, на права заинтересованных сторон и на ценность затрагиваемых явлений). В индустриальной городской среде изначальные коллективные рефлексы и защитные механизмы против опасностей, исходящих из окружающей среды, трансформируются в защитные стратегии, направленные на противодействие вреду, наносимому окружающей среде краткосрочным безразличием, структурно поощряемым капиталистической логикой.

Процессы, в результате которых эта коллективная бдительность нейтрализуется, прекрасно описаны в книге Жана-Батиста Фрессоза "Радостный апокалипсис", которая способствует обращению вспять нашей историзации экологического внимания. 6. Мы часто думаем, что экологические настроения возникли как реакция на промышленное загрязнение, что поэтому мы должны датировать их появление началом XIX века, и что предыдущим группам населения не нужно было обращать внимание на окружающую среду, поскольку у них не было средств, чтобы нанести ей такой серьезный ущерб, как у нас. Напротив, историк показывает, что целая серия рефлексов и механизмов коллективной защиты была заложена еще в эпоху Древнего режима, и что развитие промышленного капитализма (как, кстати, и более поздней коммунистической электрификации) должно было запустить программу "малых запретов", чтобы обойти, деактивировать и сделать недействительными самозащитные представления, законы и практики, препятствовавшие максимизации прибыли. Наша чувствительность, наши сообщества и наши институты активно учились не обращать внимания на различные виды загрязнения, которые разрушали нашу жизненную среду - в основном с помощью "модернизирующей" науки и экономической рациональности, которая рассматривает Землю с возвышенной точки зрения статистических совокупностей. Именно под воздействием этих многочисленных "мелких запретов" наше общество смогло преодолеть инстинктивное ("отсталое", "ретроградное", "примитивное", "луддитское") сопротивление и ассоциативную бдительность, которые препятствуют триумфальному продвижению к развитию и росту.

Второй тип экологического внимания связан с тем, что мы можем назвать ПРЕВЕНТИВНЫМ УХОДОМ: чтобы обеспечить поддержание условий жизни, мы должны позаботиться о воспроизводстве наших природных и человеческих ресурсов. Здесь речь идет уже не о том, чтобы вместе противостоять внешней опасности (тигр, создание фабрики), как в случае с ассоциативной бдительностью, а о том, чтобы позаботиться о внутреннем функционировании нашего образа жизни - его устойчивости. Мы должны обращать внимание на то, чтобы не истощать то, что нас поддерживает, будь то вода фреатического стола, работа определенной социальной группы или наша собственная мотивация к работе. Для этого мы должны вместе стать внимательными к предвестникам приближающегося истощения (уровень воды в колодцах падает, беднейшие слои населения больше не могут справиться с ростом цен на воду, стресс не дает мне спать по ночам). Хотя это превентивное обслуживание, конечно, выигрывает от (научного) обзора, который помогает "отслеживать" и предвидеть события, которые либо слишком масштабны, либо слишком медленны, чтобы их можно было увидеть невооруженным глазом (уровень радиоактивности, потепление климата), оно также основано на совместном внимании. Действительно, здесь мы вступаем в сферу заботы, то есть в созвездие чувств и практик, которые английский язык объединяет в один термин, а французский распределяет между словами "внимание" [attention], "озабоченность" [souci], "озабоченность" [preoccupation], "сострадание" [sollicitude] и "внимание" [soin]. Профилактическое обслуживание учитывает наши формы жизни, беспокоится о том, что делает жизнь возможной, и занимается выявлением [repérer] и ремонтом [réparer] того, что угрожает этим формам изнутри.

Теперь размышления о заботе, возникшие на основе американских феминистских размышлений, осуждающих эпистемологическую предвзятость всеобъемлющего универсализма, критически принятого доминирующими теориями справедливости 7 , заставили нас обратить внимание на то, что это созвездие чувств и практик всегда должно быть заново размещено в ежедневном кружении контекстуализированных интерсубъективных отношений. Суть заботы в основном коренится в совместном внимании: будьте внимательны к тому, что волнует других.

Поэтому мы можем определить, что в основе совместного внимания, заботы и экологии лежит одна и та же ОТНОШИТЕЛЬНАЯ ЗАБОТА: как только мы осознаем себя не столько автономными "индивидами", сколько определенными "отношениями" с определенной (физико-биологической и социальной) средой, тогда качество нашего существования зависит от нашего рассмотрения качества отношений, которые одновременно сплетают нашу среду и наше бытие. Эта реляционная озабоченность обозначает разницу между тем, что Арне Наесс назвал "глубокой" экологией, и "поверхностной" экологией. Последняя рассматривает окружающую среду как внешний ресурс, из которого мы черпаем элементы, полезные для нашего благополучия. Нас волнует только защита ресурсов, которые рассматриваются отдельно и прерывисто (питьевая вода, бензин, древесина, бокситы) - такой подход поощряется доминирующей концепцией научного "анализа". Глубинная" экология (или экософия), напротив, является "реляционистской": сущности не существуют вне отношений , которые их образуют. Как только мы проводим различие между индивидом и его окружением (богатым различными ресурсами), мы практикуем форму "экологизма", которая предает глубокую истину экологии - которая, напротив, коренится в заботе об отношениях как таковых и не позволяет нам говорить об "окружении" как о чем-то, что можно отличить от существа, которое его населяет. 8

Эта реляционная озабоченность, которая сама по себе имеет чрезвычайно общее значение, даже если она побуждает нас рассматривать только единичные и конкретные случаи, тесно перекликается с феноменом совместного внимания. Как мы видели, почти никогда изолированный индивид не направляет свое внимание на тот или иной объект, разве что на уровне реакций, относящихся к чисто физиологическому рефлексу. Именно мое отношение к другому - медиатизированное или презентированное - заставляет меня смотреть сюда, а не туда. Но поскольку это "забота", а не просто отстраненное наблюдение, это отношение подразумевает, что я стремлюсь принять его "во внимание". Действительно, достоинство заботы в ее этическом измерении заключается в том, что она обеспечивает текучую непрерывность между регистрами чувствительности (внимания, озабоченности), мотивации (заботы, сострадания) и практического действия (работы по рассмотрению).

Как мы видели в предыдущей главе, когда вызывали микропрактики аффективной гармонизации, необходимые для успешного разворачивания наших бесед, совместное внимание - это место интенсивной реляционной заботы и постоянного рассмотрения. Это внимание, как правило, спонтанно: чаще всего мои жесты одобрения, улыбки и другие движения лица происходят во мне - благодаря силе, принадлежащей отношениям, объединяющим меня с собеседником, - без необходимости делать их объектом сознательного и продуманного усилия.

Этика заботы, тем не менее, предлагает по крайней мере три предписания, благодаря которым мы получим пользу от предварительного рассмотрения совместного внимания, объединяющего нас друг с другом. Здесь мы вступаем в сферу групповой микрополитики, 9 которая имеет решающее значение для экологических движений. Действительно, для радикальных политических групп прошлого и настоящего характерна катастрофическая экосистема отношений (хронически нестабильная, сектантская и склонная к расколу), которую может улучшить более устойчивое внимание к трем принципам заботы, упомянутым ниже.

Родственная забота сначала приводит к конкретным усилиям по ВНИМАТЕЛЬНОМУ СЛУШАНИЮ: вы должны сделать все возможное, чтобы быть внимательным к тому, что занимает внимание другого, и конкретно исправить то, что его беспокоит (не оценивая его абстрактную обоснованность). Как и сострадание, забота обеспечивает переход от внимательной чувствительности к внимательному действию. Здесь речь идет о том, чтобы приостановить любое всеобъемлющее суждение о ценности (законности, рациональности, незначительности или сентиментальности) того или иного беспокойства, требования или жалобы. Если в малой группе, где главной силой является совместное внимание, кто-то страдает в результате какого-то поведения или какой-то небрежности, жизненно важная забота этого совместного внимания требует сделать все возможное, чтобы устранить или облегчить причины этого страдания. Перед лицом опасности раскола внимательное слушание незаменимо для обеспечения минимальной сплоченности трансиндивидуального сообщества.

Согласно движению, которое, казалось бы, противоречит предыдущему пункту, но на самом деле дополняет его, реляционная озабоченность побуждает нас ценить ПЛЮРАЛИСТИЧЕСКУЮ ЗАБОТУ: вы должны еще больше стараться ценить чувствительность, если она вам чужда и изначально непонятна. Действительно, двойная опасность угрожает динамизму активистских групп: оцепенение консенсуса часто не лучше, чем раскол в разногласиях. Слишком большая сплоченность так же смертельно опасна, как и слишком малая. Как было подчеркнуто в начале этого раздела, сила группы заключается в ее способности к ассоциативной бдительности, которая сама по себе основана на том, что ее члены не все смотрят в одном направлении (иначе опасность застанет их всех врасплох одновременно). Именно здесь аналогия с рыбьей школой является ограниченной: человеческие ассоциации становятся намного сильнее, если они учатся использовать преимущества присущего им плюрализма, который, в конечном счете, является результатом того, что каждый воспринимает мир с определенной точки зрения, и поэтому наши взгляды обречены пересекаться друг с другом. Идеальное объединение нашего внимания требует, чтобы мы заботились об отношениях, которые нас связывают, и в то же время были столь же внимательны к тому, что делает каждого члена группы индивидуальностью - что подразумевает отключение не только от другого, но и от самих себя, чтобы мы могли научиться приспосабливаться к различиям, которые изначально нас беспокоили.

Два предыдущих предписания фактически основаны на более существенном третьем, которое требует от каждого члена сообщества определенного ДОБРОВОЛЬНОГО доверия к другим: вы должны слушать других, исходя из принципа, что они делают все возможное и что у них, как правило, есть веские причины чувствовать, думать и действовать так, как они делают. (Мы видим, что здесь мы имеем дело с следствием постулата практической рациональности, рассмотренного в первой главе). Если кажется, что кто-то чувствует, думает или делает что-то ненормальное, это, скорее всего, потому, что мы не видим веских причин, побудивших его вести себя таким образом - точно так же, как мы не видим тигра или змею, приближающуюся к нам сзади. Далеко не противореча нашей изначальной бдительности и не относясь к наивности, это продвижение доверия внутри группы расширяет недоверие (к собственным слепым пятнам), которое объясняет саму основу совместного внимания.

Таким образом, мы видим здесь формирование пути, ведущего от защиты от внешних опасностей (коренящегося в аттенциональном режиме "бдительности") к усилиям по поддержанию внутренних отношений против риска разрыва (коренящегося в режиме "создания лояльности"), а затем к ориентирам , направленным на нейтрализацию внутренних опасностей, исходящих от избытка сплоченности (пересечение режимов "погружения" и "проекции"). В этом кратком обзоре достоинств и проблем, присущих экосистемам, образованным совместным вниманием, мы рассмотрели только способы, которыми внимание соединяет нас, чтобы мы могли понять, как это внимание также требует, чтобы мы могли отсоединиться - от близких нам людей, начиная с нас самих. Именно эту потребность в отстранении мы и собираемся проанализировать в конце этой главы и второго раздела.

За политическую экологию свободно плавающего внимания

Фрейдистский психоанализ формализовал удивительную практику внимания, которая на самом деле имеет большое значение далеко за пределами кушеток психотерапевтов и консультационных кабинетов . ПАРАДОКС СВОБОДНОГО ВНИМАНИЯ предполагает, что, не обращая внимания на то, что кто-то пытается нам сказать, мы лучше поймем смысл его сообщения. Парадокс заключается в том, что мы обычно определяем речь как коммуникативную практику, направленную на намеренную передачу сообщения от передатчика к получателю. Для того чтобы эта практика была успешной, обычно требуется соблюдение двух условий: с одной стороны, получатель должен быть внимателен к словам передающего, а не к погоде или цвету его носков; с другой стороны, он должен стремиться восстановить смысл сказанного говорящим через его слова, а не через происхождение его акцента. Парадокс заключается в том, что, хотя психоаналитик, безусловно, заинтересован в том, что хочет выразить пациент, он считает, что сможет лучше понять это, не обращая внимания на то, что тот "думает, что говорит". Знания и практика, идущие от Фрейда, постулируют, что бессознательные желания преследуют наши слова, как призраки, и что именно позволяя нашему вниманию плавать вокруг формулировок пациента, мы можем лучше понять эти призраки.

Психоаналитик отвечает на свободную ассоциацию пациента, которому предлагается сказать все, что проходит через его голову, своей собственной свободной ассоциацией, которая преследует ту же цель: произвести дезассоциацию и реассоциацию между воспоминаниями, образами и словами, которые преследуют наш разум, делая нас пленниками заранее установленных схем мышления. Свободно плавающее внимание, по сути, состоит в том, чтобы отстраниться от традиционных ограничений рассуждений и позволить себе поддаться эффектам резонанса. Конечно, это происходит в крайне асимметричных рамках лечения, где один человек говорит, не понимая, что он говорит, а другой слушает, спрашивая себя, что можно услышать: именно потому, что пациент приписывает молчаливому вниманию психоаналитика якобы высшую способность к прояснению, аппарат позволяет до сих пор ускользающим истинам объединиться.

Стоит вернуться к двойному обоснованию, которое Фрейд дал этой экосистеме внимания в рамках лечения: "мы избавляем себя от напряжения внимания, которое в любом случае не могло бы продолжаться несколько часов ежедневно, и мы избегаем опасности, которая неотделима от упражнения сознательного внимания. Ведь как только человек сознательно концентрирует свое внимание до определенной степени, он начинает отбирать материал, находящийся перед ним". 10 Все, кажется, начинается с проблемы экономии внимания: психоаналитик страдал бы от невыносимой перегрузки внимания, если бы ему приходилось продолжать концентрироваться на том, что его пациенты хотят ему сказать, в течение восьми часов в день. Это действительно случай того, что сегодня часто называют недостаточностью внимания для выполнения задач. Однако этот недостаток ресурсов превращается в преимущество (меньше - значит больше), дающее обещание ЭМАНСИПАТОРНОГО ОТВЛЕЧЕНИЯ: если мы не можем быть достаточно внимательными, давайте будем внимательными иначе - и превратим наше отвлечение в возможность для отстранения, которое, освободив нас от наших волюнтаристских помарок, позволит нам пересмотреть проблему совершенно по-новому.

Позволяя ему избежать "отбора [наиболее значимого] из представленного ему материала" - то есть того, что лучше всего соответствует уже знакомым конфигурациям смысла, - свободное слушание, за которое выступал Фрейд, помогает освободить внимание от предварительных конфигураций, присущих любому ожиданию [attente]: "Это вопрос приостановки или заключения в скобки того, что вы знаете о мире, о себе и о другом, чтобы быть восприимчивым к тому, чего вы о нем не знаете", - пишет Дидье Узель в кратком изложении работы Уилфреда Биона.11 Чтобы лучше понять глубокое значение определенных слов и знаков, важно знать, как отделить себя от привязанности к их первому, очевидному и намеренному значению. Как справедливо заметил Питер Сзенди в, казалось бы, совершенно иной сфере музыкального слушания: "Разве определенная рассеянность не является столь же необходимым условием для активного слушания, как и полное, структурное и функциональное внимание?" 12 Андре Карпантье, со своей стороны, характеризует это отношение как отношение фланера:

Итак, подход фланера состоит в том, чтобы вводить себя в среду существ, сохраняя при этом свободную бдительность по отношению к повседневным вещам. Я имею в виду бдительность, которая приостанавливает запрограммированное мышление и оставляет фланера доступным для окружающего мира, как правило, без ресурсов специализированного анализа, поскольку он помещает себя в присутствие вещей и позволяет ощущениям открыться. Для этого требуется форма отрешенности, близкая к отпусканию, в сочетании с оголением органов чувств, в первую очередь зрения и слуха. Конечно, фланер никогда не бывает полностью отрешен от исследовательских амбиций, но он отказывается жертвовать им своей свободой откладывать дела. Фактически, фланер всегда разрывается между максимально возможным схватыванием фактического и практикой критической отстраненности, которые являются двумя притягательными полюсами его чувственного присутствия. 13

Именно этот принцип лежит в основе целой области литературной практики и исследований, которая со времен сюрреалистов мобилизует эффекты дифракции и полисемии, свойственные языковым означающим, чтобы найти в тексте означаемое, превосходящее как то, что хотел вложить туда автор, так и то, что, по мнению читателей, они нашли, пытаясь реконструировать авторские намерения. Действительно, в отличие от исторического анализа, литературная интерпретация отличается попыткой заставить себя быть внимательным к тому, что знаки могут сказать, помимо того, что, возможно, хотел сказать автор. Самый очевидный смысл не требует интерпретации. Скрытое измерение того, что побудило или вызвало использование слов, - это ресурс исторического исследования, который помогает нам понять всю сложность языкового, этического и политического выбора, сделанного авторами. Наше отношение к литературе прошлого и настоящего (и к искусству в целом), однако, определяется целым рядом резонансов, расположенных за пределами очевидного смысла и до (сознательных или бессознательных) намерений, породивших произведение. Именно внимание к этому "за" и "до" является спецификой литературного слушания. Работа, вдохновленная этим, не стремится понять причины, поскольку схема причинности предполагает сведение явлений к уже известным категориям. Напротив, литературная работа направлена на выявление форм становления, которые всегда немного призрачны и которые все еще остаются несводимыми к какому-либо заранее существующему, ясному и отчетливому знанию. Оно стремится сделать очевидными нюансы, которые ускользают от уже выявленных контрастов.

Психоаналитическая герменевтика и литературная герменевтика разделяют одну и ту же предпосылку ВНУТРЕННЕЙ ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ ЦЕННОСТИ: переплетение совместных, но свободно плавающих вниманий (которые, таким образом, стремятся отделить себя друг от друга ), порождает новые ощущения и формы понимания, которые превосходят сумму знаний, привносимых каждым из них. Экосистема, в которой ценится свободно плавающее внимание - будь то асимметричное, как в психоаналитическом лечении или литературной коммуникации, или симметричное, как в интерпретационных дебатах 14 - функционирует так же, как разговоры Вилема Флюссера, используемые для иллюстрации "сетевых систем": взаимодействие внимания приводит к "повышению уровня информации".

Элементарная ситуация совместного внимания, как ситуация ассоциативной бдительности, приводит лишь к передаче информации между членами группы: сделав себя внимательным к взгляду человека, который может увидеть приближающегося сзади тигра, я получаю информацию, которая спасает мне жизнь, но которая уже присутствовала в нашем сообществе. В экосистеме, где внимание каждого остается привязанным к вниманию других, мы имеем дело с множеством радиоприемников, единодушно передающих информацию слушателям, которые используют ее для завершения своего индивидуального видения мира. Информация циркулирует и имеет тенденцию к выравниванию.

Отстранение, вызванное свободно плавающим вниманием - будь то волевое усилие или простое отвлечение из-за нехватки ресурсов внимания, - позволяет нашему совместному (но не зацикленному) вниманию обнаружить формы, свойства и потенциальные возможности, которые ранее не были доступны ни одному из участников группы. Возникновение межвнимательной добавочной стоимости позволяет повысить общий уровень информации, поскольку вводит совершенно новые открытия. Так происходит в психоаналитическом лечении, когда сказанное одним, развязанное и вновь связанное свободно плавающим вниманием другого, возвращается к нему в форме, способной прояснить фантазии, которые до тех пор оставались бессознательными для пациента и неизвестными для терапевта. Так происходит и в литературной интерпретации, когда, например, оторвавшись от грандиозных политических тем, глубоко разработанных в творчестве Сартра, чтобы сосредоточить свое свободно плавающее внимание на, казалось бы, незначительных деталях (бананы, машины, руки, концы), критик перестраивает проблематику взаимодействия таким образом, что ни Сартр, ни критик до того, как он прочитал Сартра, ни мы до того, как прочитали критика, не были бы способны сформулировать ее. 15

Помимо психоанализа и литературы, практика свободно плавающего внимания имеет и другие последствия в сфере политической экологии, которой я завершаю эту главу. Как мы видели в конце предыдущего раздела, политические организации с одинаковой вероятностью могут разрушиться как от недостатка сплоченности, ведущего к расколу, так и от избытка единодушия, приводящего к летаргии. Поддержание экосистемы совместного внимания, которая одновременно бдительна, последовательна, внимательна и плюралистична, - это, без сомнения, главный вызов, на который в долгосрочной перспективе способны очень немногие организации. Эмансипаторное отвлечение, о котором шла речь выше, возможно, поможет нам реже терпеть неудачи в этом нелегком деле выравнивания круга.

Действительно, культивирование свободно плавающего внимания способствует возникновению двух движений, способных нейтрализовать многие внутренние конфликты (если мы не надеемся их разрешить). Определенное отвлечение внимания сопровождается определенным отступлением назад, что приводит к осознанию истинной важности (часто незначительных) моментов, вокруг которых формируются конфликты. Даже если эти детали не являются настоящими конфликтами, мы знаем, что в них кроется дьявол, и их раздувание гиперфокусированным вниманием часто приводит к срывам. Если прислушиваться к этим конфликтам с небольшого расстояния, думая о чем-то другом, можно сохранить лучшее чувство меры и понять, что важнее согласиться с тем, что существенно, чем расходиться во мнениях по пунктам, которые если и не незначительны, то, по крайней мере, второстепенны.

Определенное отвлечение внимания также может быть освобождающим именно потому, что позволяет нам "думать о чем-то другом", пока дебаты сосредоточены на спорном вопросе. Помимо того, что свободное внимание дает некоторую дистанцию, оно помогает сделать ШАГ В СТОРОНУ, позволяя изобрести исключенного третьего, чтобы выйти из тупика, в который заходят ситуации, когда аргумент зацикливается на строго бинарной альтернативе. Мы знаем, что для Жиля Делеза, вдохновленного на это Жильбером Симондоном, политический жест par excellence состоял именно в отказе от бинарного выбора, в который наше внимание позволяет себя заключить (за или против этой колониально-гуманитарной военной кампании?) - и в предложении диагоналей, которые, вместо того чтобы заставлять нас выбирать между двумя противоречивыми злами, открывают пространство высшего измерения, где противоположности оказываются дополняющими друг друга (как мы можем работать в другом месте, чтобы предотвратить следующий конфликт, прежде чем он потребует военной интервенции?).

Эмансипаторное отвлечение, отступление и уход в сторону способствуют ПОЛИТИКЕ КОНВИВИЦИОННОГО ДИССЕНСУСА, когда экосистема внимания с радостью приветствует конфликты за их стимулирующий эффект плюрализма, не позволяя мелким разногласиям заслонить общее направление, в котором движется целое. Как можно не соглашаться (и при этом оставаться) друг с другом? Таков вызов политической организации, который размышления о совместном внимании могут помочь нам принять - учитывая, что сила ее "соединения" проистекает именно из того факта, что не все смотрят в одном направлении. Научиться быть внимательным к тому, что волнует другого, заботиться о нем, чтобы поддерживать коллективную динамику, не позволяя себе зацикливаться на деталях и не давая волю эмоциям - это требует способности примирять кажущиеся противоречивыми требования привязанности, основанной на заботе, и отстраненности, основанной на свободном внимании. Это арбитраж, к которому должна стремиться политика конвивиального несогласия, таким образом, чтобы можно было использовать динамическую взаимодополняемость управленческого и радикального.

Конечно, разброд движений сопротивления капитализму в последние десятилетия обусловлен игрой планетарных сил, где экономические интересы, защита привилегий, политическое соперничество и присвоение медиадинамики логикой финансовой рентабельности являются гораздо более решающими факторами, чем клановые разделения статистически незначительных малых групп. Поэтому немного больше "общения" среди активистов не будет достаточно, чтобы спровоцировать штурм новых Зимних дворцов. И все же, как можно игнорировать тот факт, что фрагментация и/или гиперлокализация коллективов, выдвигающих (конкретные или теоретические) альтернативы капитализму, по крайней мере, частично ответственна за его катастрофическую победу в настоящее время?

Сторонники радикальной экологии все чаще пытаются выйти из бинарных альтернатив, которые были таким бременем на протяжении последних десятилетий, поскольку навязывали исключительный выбор между потенциально блестящими, но сугубо локальными конкретными альтернативными экспериментами и туманными попытками макрополитического объединения, которые были обречены на дезавуирование. В время, когда, несмотря на все локальные инициативы, глобальные и необратимые угрозы уже начинают влиять на нашу непосредственную среду обитания, экология внимания к экологии просто обязана придумать исключающее третье, которое построит мост между совместным вниманием коллективных движений и коллективным вниманием медиа-потоков. Национальная и наднациональная макрополитика не может быть отдана на откуп экономическим силам и политическим аппаратам, которые полностью подчинены продолжению корыстных интересов.

Радикальная экология, осуждающая пагубные последствия капитализма, должна разработать эхологию политического внимания, способную заставить свои заявления и эксперименты найти отклик в социальной и медийной сети, жаждущей многообещающих инноваций, - несмотря на то, что в настоящее время она подавлена доминирующими СМИ. 16 Эта эхология должна попытаться шаг за шагом повторить уроки, которые можно извлечь из конкретных альтернатив, встречающихся на местном уровне. Она также должна будет использовать несоответствия, которые влияют на каждое эхо (временная задержка, изменение громкости, изменение тона). В то время как наши аппараты внимания должны периодически заряжаться энергией в масштабе 1:1, скачки в масштабе незаменимы для эхологии, основанной на отступлении назад и отходе в сторону. Именно из-за недостатка коллективного внимания наш самый желанный образ жизни разрушается способами производства, которые всегда могут быть только способами загрязнения.

Призывы вернуться к режимам внимания, которые лучше сфокусированы на реальных проблемах, затрагивающих нас (в отличие от развлечений, отвлекающих нас от них), на книгах, которые позволят нам лучше понять их (а не на Интернете, который обрекает нас на отвлечение), или на подлинных, настоящих, человеческих отношениях (отстраненных от всех этих медиаций, отрезающих нас от наших корней) - все это может показаться слишком ностальгическим и морализаторским, чтобы не вызвать подозрений. Развитие политической эхологии свободно плавающего внимания может, напротив, побудить нас обратить внимание на реляционные и технологические трансформации, которые структурируют нашу нынешнюю эпоху, нравится нам это или нет. Превращение определенной рассеянности в освободительную силу, признание места и неизбежных достоинств посредничества в наших социальных отношениях, поиск, даже в развлечениях, того, что может помочь нам перенаправить внимание, - все это, возможно, более перспективно для преобразования будущего, чем попытки реконструировать его по прошлому.

Как мы можем практиковать это свободно плавающее внимание, приспосабливая его к популяции пользователей сети и серферов? Как модулировать его ритмы, чтобы активизировать его, когда это необходимо, и в то же время оставить его легкость для случайных встреч? Именно это и попытается прояснить третья часть этой книги. После того как мы посмотрели с Сатурна на потоки нашего коллективного внимания и попытались приблизиться к совместному вниманию в масштабе 1:1, теперь нам следует проникнуть в функционирование внимания в том виде, в каком мы ощущаем его непосредственно, в нашей внутренней личности. Как мы можем извлечь выгоду из буферизации внимания, которую производят в нас наши медиасистемы и ситуации взаимоотношений? Это то, что мы можем обнаружить, в конечном счете, только в нашей ежедневной индивидуации.

Примечания

1. Критику этой управленческой экологии можно найти, например, в книге Женевьевы Азам и Кристофа Боннэй, опубликованной для Attac, La nature n'a pas de prix. Les méprises de l'économie verte [У природы нет цены: ошибки зеленой экономики] (Paris: Les liens qui libèrent, 2012), а также отредактированный том Non au capitalisme vert [Нет зеленому капитализму] (Lyon: Parangon, 2009).

2. Это выражение заимствовано у Франко Берарди, "La fabrique de l'infélicité", цифровое приложение к Multitudes, 8 марта-апреля 2002 года, доступно на multitudes.net.

3. Цитата взята с сайта агентства, ANMA.fr.

4. Le Génie du Lieu. Journal d'expression libre du quartier des Lentillères [Дух места: журнал свободного самовыражения квартала Лентильер], № 1, с. 1, доступно на сайте Dijon-ecolo.fr. Рут Стегасси подготовила две трансляции увлекательных интервью с этим конкретным примером альтернативного опыта для своей передачи Terre à terre на канале France Culture 8 и 15 июня 2013 года, доступной на сайте FranceCulture.fr.

5. См. Jérôme Thorel, Attentifs ensemble! L'injonction au bonheur sécuritaire (Paris: La Découverte, 2013).

6. Jean-Baptiste Fressoz, L'Apocalypse joyeuse. Une histoire du risque technologique (Paris: Seuil, 2012).

7. Хорошее изложение понятия заботы см. в книге Паскаль Молинье, Сандры Ложье и Патриции Паперман Qu'est-ce que le care? Забота о других, чувствительность, ответственность [Что такое забота? Забота о других, чувствительность, ответственность] (Париж: Payot, 2009). Хорошие способы осмысления артикуляции экономики внимания и заботы см. в Dominque Boullier, "Pour une conception cosmopolitique du care" ["За космополитическое понимание заботы"], Cosmopolitiques. Laboratoire des pratiques de l'écologie politique [Космополитика: Лаборатория практик политической экологии], июль 2010, доступно на www.cosmopolitiques.com.

8. См. Арне Наесс, "Экология, сообщество и образ жизни" и Арне Наесс и Дэвид Ротенберг "На пути к глубокой экологии" (Марсель: Wildproject, 2009). См. также многочисленные статьи (часто на французском языке), посвященные глубинной экологии, в обзоре Wildproject: Journal of Environmental Studies, доступный на сайте www.wildproject.org.

9. По этому поводу см. книгу Давида Веркаутерена "Микрополитика групп. Pour une écologie des pratiques collectives [Микрополитика групп: за экологию коллективных практик] (Paris: Les prairies ordinaires, 2011).

10. Зигмунд Фрейд, "Рекомендации врачам, практикующим психоанализ" (1912).

11. Didier Houzel, "Attention consciente, attention inconsciente" ["Сознательное внимание, бессознательное внимание"], Spirale, № 9, L'Attention, под редакцией Bernard Golse, ноябрь 1998, p. 34. См. также в том же издании исследование Кристин Анзьё-Преммерёр "Свободно плавающее внимание психоаналитика", с. 67-78. Основная ссылка - книга Уилфреда Р. Биона "Внимание и интерпретация. Une approche scientifique de la compréhension intuitive en psychanalyse et dans les groupes [Attention and Interpretation: Научный подход к интуитивному пониманию в психоанализе и в группах] (Paris: Payot, 1990).

12. Peter Szendy, Écoute. Une histoire de nos oreilles, (Paris: Minuit, 2001), p. 153.

13. Андре Карпентьер, "Быть рядом с вещами. L'écrivain flâneur tel qu'engagé dans la quotidienneté", 2009, доступно на сайте Обсерватории современного воображения, OIC.uqam.ca.

14. За обоснованием определения литературной интерпретации, представленного здесь, я обращаюсь к своей книге "Lire, interpreter, actualiser. Pourquoi les études littéraire? [Читать, интерпретировать, актуализировать: зачем нужны литературные исследования?] (Париж: Éditions Amsterdam, 2007). О структуре эпистемологических ставок в интерпретационных дебатах см. в статье Pour l'interprétation littéraire des controversies scientifiques (Versailles: Quae, 2013). О роли внимания в формировании литературного канона см. книгу Фрэнка Кермода "Формы внимания" (Chicago (IL):University of Chicago Press, 2010).

15. См. Denis Hollier, Politique de la prose. Jean-Paul Sartre et l'an quarante [Politics of Prose: Sartre and 1940] (Paris: Gallimard, 1982).

16. Еженедельная передача Terre à terre, которую ведет Рут Стегасси на канале France Culture и которая послужила основой для многих комментариев в этой главе, может служить образцом этой скромной, но необходимой задачи политической эхологии. Периодические издания, такие как Vacarme, Eco'Rev, Z, Écologie et politique и Multitudes, также пытаются внести свой вклад в этот труд.

Часть

III

. Разделение внимания

6.

ВНИМАНИЕ В ЛАБОРАТОРИЯХ

Мы подошли к тому месту, с которого начинаются другие книги о внимании: что происходит во мне, когда я обращаю на что-то внимание? В том опыте, который мы имеем, внимание действительно сразу же становится индивидуальным делом, связывающим субъекта с объектом. Именно этим объясняется успех определения Уильяма Джеймса 1890 года, которое, как само собой разумеющееся, появляется на первых страницах значительной части книг о внимании:

Миллионы предметов внешнего порядка предстают перед моими органами чувств, но никогда не входят в мой опыт. Почему? Потому что они не представляют для меня никакого интереса. Мой опыт - это то, на что я согласен обращать внимание. Только те предметы, которые я замечаю, формируют мой ум - без избирательного интереса опыт представляет собой полный хаос. [...] Все знают, что такое внимание. Это овладение разумом, в ясной и яркой форме, одним из нескольких одновременно возможных объектов или направлений мысли. Фокусировка, концентрация сознания - вот его суть. Оно подразумевает отказ от одних вещей, чтобы эффективно заниматься другими, и является состоянием, которое имеет реальную противоположность в виде растерянного, ошеломленного, рассеянного состояния, которое во французском языке называется рассеянностью, а в немецком - Zerstreutheit. 1

Как селективный принцип, оживляемый определенными формами интереса, индивидуальное внимание служит фильтром не только для того, что я "замечаю", но и для того, чем я являюсь: это интерфейс, через который "мой разум овладевает" определенными объектами, которые он замечает в мире, и через который эти объекты, в свою очередь, "формируют мой разум", поскольку они составляют "мой опыт" мира. Одновременно с тем, как он наполняет меня миром, которым я овладеваю, с того момента, как "мой опыт - это то, на что я согласен обращать внимание", этот интерфейс является местом фундаментальной формы свободы.

Даже если множество каналов (медийных, образовательных, рекламных) способствовали попаданию этой книги в ваши руки, только вы, читатель, можете решить, стоит ли продолжать чтение дальше пятой главы. Теперь, когда Пьер Байяр научил нас говорить о книгах, которые мы не читали (полностью), вы вполне можете остановиться на этом, без каких-либо вредных последствий для вашей репутации, карьеры или экзаменов. Если вы дошли до этого места и продолжаете читать, то это потому, что вы решили - "свободно" - уделить ей свое внимание и драгоценное время (спасибо вам за это!). Вместо того чтобы брать в руки телескоп и спрашивать себя с точки зрения Сатурна, что побудило вас читать меня, вместо того чтобы спрашивать, как наше внимание соединяется во времени, пока вы читаете, на следующих страницах мы возьмем микроскоп нейробиолога, чтобы понять, что происходит между страницами этого мирского объекта, которым является книга, с одной стороны, и нейронами, благодаря которым, посредством ваших рук и глаз, ваш разум уделяет ей свое внимание, с другой стороны.

Автоматическое внимание

Даже если, как мы уже отметили, история теорий индивидуального внимания еще во многом не написана, представляется, что мы можем выделить два основных сканворда , расположенных в середине XVIII и XIX веков. Если Локк и сенсуалистическая традиция создавали субъектов, представляемых как восковые таблички, обязанные "подчиняться" впечатлениям от сенсорных стимулов, то философские и научные работы, опубликованные после 1750 года (и, в еще большей степени, романтизм), в основном рассматривали внимание как нечто, что индивиды активно "отдают" тому или иному объекту в своей среде - по образцу инвестора, направляющего свой капитал на то или иное перспективное предприятие. Так, у Жана-Франсуа Мармонтеля мы читаем, что внимание - это "действие ума, которое фиксирует мысль на объекте и привязывает ее к нему", а в Энциклопедии оно определяется как "действие нашей души, которая, привязываясь к части составного объекта, рассматривает его таким образом, чтобы получить о нем более отчетливое представление, чем о других частях".' 2 Лоррейн Дастон наглядно продемонстрировала, что для таких исследователей, как женевский натуралист Шарль Бонне (1720-93), научное внимание - это сложная, даже аскетическая практика, требующая умственной, телесной и экзистенциальной дисциплины. 3

Однако после 1850 года внимание стало восприниматься не столько как активная и владеющая собой способность разума, сколько как телесная реакция, которой можно завладеть с помощью аппаратов захвата. С этого момента мы начали активно измерять и использовать альтернативы захвата, примером чему служат новые машины, изобретенные экспериментальной психологией (вокруг Фехнера, Вундта и их коллег), новые средства информации, ставшие приманкой городов и всемирных ярмарок (кайзерпанорамы и другие кинескопы), а также такие практики, как гипноз. Таким образом, именно в этот период мы переходим от экономической модели (инвестиций) к экологической (отношения к среде).

В действительности мы понимаем, что большинство анализов внимания с незапамятных времен располагают его на двух уровнях, что иллюстрирует басня Кондильяка о статуе, чьи органы чувств сведены к обонянию, и которой под нос подносят различные цветы: "Пассивное внимание, исходящее от обоняния, будет сосредоточено на настоящем запахе розы, а активное внимание, исходящее от памяти, будет разделено между воспоминаниями, которые остались от запахов розы и гвоздики".4 От "пассивного" и "активного" внимания Кондильяка до систем 1 (интуитивного) и 2 (рассудочного) Дэниела Канемана классификации сильно различаются, но мы находим сходное распределение внимания по двум сферам, одна из которых относится к автоматическим функциям, а другая - к намеренным усилиям.

В более широком смысле, начиная со средостения и заканчивая множеством различных межмозговых динамик, феномены внимания, по-видимому, характеризуются МНОГОСЛОЙНОЙ СТРУКТУРОЙ: говоря об экосистемах, как мы делали это в предыдущих главах, мы скрываем тот факт, что внимание должно быть представлено как наложение механизмов, работающих на множестве запутанных уровней и очень непохожих друг на друга. Схема, приведенная на рисунке 10 , пытается дать представление о наиболее важных пластах (которые сами состоят из множества внутренних слоев), структурирующих способ, которым субъект уделяет внимание объекту в момент времени t его существования:

10 . Многослойность внимания

В течение прошлого века экспериментальная психология выявила ряд процессов в глубине этой запутанности, с помощью которых наш мозг обрабатывает огромное количество информации, не осознавая этого. Классический пример - эффект коктейльной вечеринки: в разгар вечеринки с громкой музыкой и множеством людей, когда вы беседуете со старым другом, вы вдруг слышите, как кто-то упоминает ваше имя в соседней дискуссии. Во второй половине XX века в психологических лабораториях проводилось множество различных экспериментов, направленных на понимание того, на каком уровне происходит фильтрация информации, выявленная в результате эффекта коктейльной вечеринки. 5 Если вы смогли распознать свое имя в окружающем шуме, это потому, что что-то в вас не только слышало, но и "слушало" соседние обсуждения, причем достаточно внимательно, чтобы заметить, что речь идет о вас (или о ком-то с таким же именем). Итак, мы можем обращать внимание [prêter attention] на что-то, не уделяя ему своего внимания [sans y faire attention]. . .

Отсюда вытекает необходимость выделения первого слоя АВТОМАТИЧЕСКОГО ВНИМАНИЯ, в рамках которого - в сложных отношениях внушения, ослабления, усиления и фильтрации с другими мозговыми системами - "воспринимающая система" занимается первоначальной работой по идентификации без намерения, без сознания и без видимых усилий со стороны субъекта. Когда в нас без нашего ведома происходит целый ряд когнитивных процессов, становится проблематично определить, кто на что обращает (или не обращает) внимание. Даже если я воспользуюсь рекламной паузой, чтобы позвонить другу, разве бренды не впечатывают в меня свое сообщение без моего осознания, с того самого момента, как они придумали, как ввести эквивалент моего имени? 6 Действительно ли "молодые" поглощены своими мобильными телефонами? Если наш мозг гораздо менее рассеян, чем мы, если мы знаем больше, чем знаем, то суждения, касающиеся состояния нашего внимания или рассеянности, оказываются гораздо сложнее, чем мы могли подумать.

Изучение этого автоматического внимания позволяет нам выявить, по крайней мере, четыре вида явлений. Во-первых, мы узнаем механизмы, с помощью которых наша воспринимающая система постоянно собирает данные о нашем непосредственном окружении, благодаря "саккадическому" движению, когда наш взгляд постоянно мечется по зрительному полю, очень часто возвращаясь к определенным привилегированным точкам (глаза и рот на человеческом лице). Общий принцип заключается в том, что "внимание не может оставаться неподвижным" 7 : наш сенсорный аппарат и наша нервная система постоянно движутся и стремятся двигаться, и самая сложная задача для них - оставаться неподвижными на чем-то, что не движется и не меняется.

Следовательно, мы можем охарактеризовать различные АТТЕНЦИОННЫЕ ЖЕСТЫ, состоящие из определенных моторных схем, выполняемых автоматически нашим сенсорным аппаратом в поисках информации и приспособленных к определенным типам операций. Фредерик Каплан приводит яркий пример этого, противопоставляя глазные саккады, производимые при чтении школьного учебника, и саккады, производимые при добавлении рукописных примечаний к печатному тексту: эти два процесса образуют "два разных "облака" с определенными сенсомоторными характеристиками".

Существует семейство видов поведения, внешне напоминающих то, что мы обычно называем "чтением", но на самом деле, если проанализировать их с точки зрения жеста внимания, они оказываются совершенно разными. Мы не "читаем" журнал так же, как "читаем" роман, инструкцию, например словарь, или, как в данном случае, учебник и окружающие его аннотации. В каждом случае наши глаза танцуют совершенно по-разному. 8

Во-вторых, непрерывный сбор информации саккадами внимания, которое не может оставаться неподвижным, объясняет многочисленные эффекты ПРИМИНГА, которые психологические эксперименты часто обнаруживают к нашему большому удивлению. Действительно, кажется, что они противоречат предпосылке рассуждений Уильяма Джеймса, согласно которой "Миллионы предметов внешнего порядка присутствуют в моих чувствах, но никогда не входят в мой опыт". На самом деле оказывается, что присутствие того или иного предмета в нашем сенсорном поле влияет на наш образ мыслей, речи и действий, причем мы этого не осознаем.

Мы можем видеть, как это работает со словами: если я покажу вам слово eat и попрошу вставить букву, пропущенную в слове _read, вы будете склонны написать b, а не d или t. То же самое происходит и с движениями тела: испытуемые, которых заставили держать карандаш между зубами в течение нескольких секунд (таким образом вынуждая их механически делать жест улыбки), затем нашли серию комических рисунков более смешными, чем те, которые считала контрольная группа. Разумеется, то же самое мы можем наблюдать с изображениями и звуками (в которые нас погружает реклама): ящик честности, в который офисные работники должны были положить деньги, чтобы заплатить за кофе, чай и сахар, потребленные во время перерыва, получал совершенно разные суммы в зависимости от того, был ли на плакате над ним изображен цветок или кто-то наблюдающий ( Рисунок 11 ). Плакаты менялись каждую неделю, и за недели с изображением наблюдающего человека в среднем поступало в три раза больше денег, чем за недели с цветами 9 . .

Изучение автоматического внимания также подтверждает, в-третьих, что наше перцептивное поле организовано в соответствии с КАПТУРАМИ СОЛИЕНСА - передаваемыми коллективно из поколения в поколение или прививаемыми индивидуально через повторяющийся опыт - которые вызывают внезапное появление "впечатлений, на которые мы не можем не обратить внимания". 10 Так, на рисунке Рисунок 12 для людей, привыкших читать печатные страницы, буква m, выделенная жирным и черным, гораздо более заметна, чем буква w, затерянная в массе серых букв. Каким бы "сконструированным" (в социально-исторической перспективе) и каким бы "субъективным" ни было наше индивидуальное внимание, определенные явления навязываются ему в силу присущих сенсорным стимулам свойств, независимо от наших вкусов и текущих интересов. Точно так же, как насилие определенных звуков, на определенных частотах и выше определенного уровня децибел, не может не повлиять на нас, определенные визуальные формы обязательно привлекут наше внимание. Таким образом, определенные стимулы навязывают себя в качестве "отвлекающих факторов", что иллюстрируется тестом Струпа, в котором мы пытаемся быстро назвать цвет (черный, серый или белый) напечатанных слов, потому что их вербальное обозначение навязывает себя и неизбежно мешает выполнению поставленной задачи ( Рисунок 13 ). В первой строке мы вынуждены ответить "серый", потому что слово "серый" навязано нам в первую очередь, даже если цвет, который нас просят определить, на самом деле черный.

11 . Влияние прайминга на шкатулку честности

Четвертый феномен, тесно связанный с предыдущим, относится к эффекту инерции, вызванному привычками, заложенными в наших автоматических рефлексах внимания. Если мы способны так быстро обрабатывать большое количество информации, то это происходит потому, что наша нервная система выработала сенсомоторные схемы, которые срабатывают, как только на нее воздействуют определенные стимулы. Жан-Филипп Лашо различал мгновенный "захват" нашего внимания значимыми факторами и его "захват" процессами, которые поглощают нас в моторные или эмоциональные схемы, требующие определенного времени для развития. 11 Определенные образы (секс или ужас) не могут не вызывать в нас определенных эмоций (возбуждения, отвращения или тревоги), которые резонируют в нашей психике в течение нескольких секунд. Точно так же определенные восприятия запускают моторные схемы, которые мешают нам быть внимательными к чему-то другому: если кажется, что какой-то предмет приближается к моему лицу на большой скорости, я инстинктивно закрою глаза и двину головой, чтобы увернуться от него.

12 . Солидность

13 . Тест Струпа

Эти механизмы захвата помогают нам лучше определить соматическое измерение феноменов внимания. В течение ряда лет Ричард Шустерман разрабатывал прагматистскую философию "сомаэстетики", направленную на то, чтобы сделать нас более (и лучше) внимательными к посреднической роли, которую играет наше тело по отношению к окружающей среде. 12 Как бы ни было важно такое "воплощение" внимания, оно создает фундаментальные проблемы в отношении определения границ того, что составляет наше индивидуализированное аттенциональное тело. Когда Кондильяк говорил о "пассивном" внимании для обозначения впечатлений, которые мы получаем от внешних объектов, он обосновывал этот термин, подчеркивая, что "существо активно или пассивно в зависимости от того, является ли причина эффекта, производимого в нем, внутренней или внешней". 13 Статуя пассивна, когда чувствует запах, потому что причина ощущения находится вовне (в розе). Феномен salience, казалось бы, подтверждает эту пассивность: определенные объекты навязывают моему телу определенные реакции, почти вопреки мне самому. Однако мы обнаруживаем, что эта пассивность не только очень похожа на активность, поскольку она лежит в основе многих наших эмоций и жестов, но и, прежде всего, что границы между внутренним и внешним, активностью и пассивностью стираются, как только историзируются феномены, связанные с автоматическим вниманием.

В самом деле, что такое ученичество, воспитание, обучение, если не процесс привыкания, способный автоматизировать связь определенного восприятия с определенной двигательной реакцией? С самого раннего возраста наша индивидуация развивается благодаря труду ИНКОРПОРАЦИИ, который переводит усилия внимания, первоначально необходимые для выполнения определенных жестов, на автоматический уровень. Тест Струпа (рис. 13) иллюстрирует силу захватов, которые мы включили в себя в процессе нашего развития: если бы значение слов не навязывалось мне непреодолимо - мешая в этом случае цветам, в которых их напечатал извращенный психолог, - нам потребовались бы часы, чтобы прочитать хотя бы одну страницу. Автоматическое внимание, мобилизуемое чтением, должно было быть включено усилиями ученика. Когда сегодня буквы g-r-e-y "навязываются" мне извне, обрекая мою личность на пассивность, согласно рассуждениям Кондильяка, мы можем в равной степени перевернуть аргумент и сказать, что "причина произведенного эффекта" исходит от "меня", поскольку именно я научился читать (или играть в пинг-понг, или чувствовать, когда крошечное напряжение на лице моего собеседника сигнализирует о том, что он обиделся на слово, которое я только что использовал).

Точно так же, как труднее, чем мы думали, определить, на что мы обращаем внимание, а на что нет (как в случае с сюрпризами эффекта коктейль-парти), мы не можем исключить автоматическое внимание из поля внимания, говоря правильно (под тем предлогом, что оно не требует намерения, сознания или усилий), поскольку оно часто представляет собой прошлое, осажденное и воплощенное внимание в форме привычки. Хорошая экология внимания требует, чтобы мы признали его особый вклад в наши процессы индивидуации на каждом из его многочисленных уровней.

Нейронная экономика и добровольное внимание

Реорганизация отношений между активностью и пассивностью, свободой и отчуждением продолжается по мере продвижения ко второму слою многоуровневого внимания (рис. 10) - слою добровольного внимания, который философы-индивидуалисты считают ядром нашего бытия, поскольку "причина производимых эффектов", похоже, находится "в нас": в "свободном выборе" нашей воли. Если мой опыт определяется тем, "на что я согласен обращать внимание", как утверждал Уильям Джеймс, то что говорят нам из глубин своих лабораторий те, кто изучает с помощью МРТ (магнитно-резонансной томографии), как происходит это согласие?

Хотя термины и нюансы варьируются - одни говорят об "управлении приоритетами" или "контроле внимания", другие - о "стратегических" функциях - общепринятые психологические модели подчиняют функционирование нашего внимания "исполнительной системе", которая, благодаря своим балансирующим механизмам, организованным одновременно в конкурирующие стимулы и иерархическую структуру, выполняет функцию выбора между различными возможными вариантами действий. Эти механизмы вступают в действие, "когда необходимо принять решение или разработать проект; когда нужно исправить ошибку; когда необходимо выработать новые реакции; в опасных или трудных ситуациях; или когда речь идет о преодолении привычки или сопротивлении искушению". 14

Впечатляющее развитие нейронаук привело к моделированию, в котором старый гомункулус традиционной психологии приобретает новую форму ХИМИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ ВНИМАНИЯ: действительно, все происходит так, как будто наш "свободный выбор" контролируется уровнем нейротрансмиттеров в мозге, а наше поведение изменяется в зависимости от той или иной нейронной сети . Жан-Филипп Лашо приводит пример нейронов поясной извилины или ядра аккумбенса (NAc), чувствительность которых к дофамину (химическому нейромедиатору) влияет на нашу склонность делать выбор, ориентированный на долгосрочную или краткосрочную перспективу.

НАК подвержен влиянию префронтальной коры и комплекса, образованного миндалиной и гиппокампом. Когда уровень дофамина в NAc снижен, префронтальная доминирует, и поведение в основном направляется долгосрочными соображениями. Когда уровень превышает определенный порог, [. . . .] миндалина и гиппокамп берут контроль над NAc и преимущественно направляют поведение и внимание человека на краткосрочное вознаграждение. [. . . .] Добровольный контроль внимания - это, прежде всего, контроль внимания в соответствии с долгосрочными целями. Орбитофронтальная кора и передняя поясная извилина относятся к тем лобным областям, которые способны учитывать долгосрочную перспективу и противостоять немедленным отвлечениям. Они постоянно вмешиваются, чтобы противостоять власти окружающей среды и наших мыслей захватить нас. 15

Таким образом, внимание, наряду с "силой воли", сводится к количественному фактору в матрице "вход-выход": повышаем уровень дофамина, и человек ориентируется на стереотипные источники удовольствия, не заботясь о более долгосрочных вредных последствиях; снижаем уровень, и он внезапно становится внимательным (снова) к поиску наилучших средств, с помощью которых можно обеспечить свое долгосрочное благополучие. Здесь мы находимся в самом сердце химической экономики внимания, которая, очевидно, оставляет мало места для наших классических категорий намерения, воли, ответственности и свободного выбора.

Экономическая трактовка внимания фактически началась независимо от нейронаучных открытий, когда Дэниел Канеман и его команда посчитали, что могут точно измерить наши усилия по привлечению внимания, наблюдая за уровнем расширения зрачков (и сердцебиением). Будущий лауреат Нобелевской премии по экономике разработал на основе этого модель в начале 1970-х годов - в то самое время, когда Герберт Саймон ставил проблему дефицита внимания в центр наших цивилизационных забот, - которая подчинила вопросы структуры и функциональных путей, ранее занимавшие экспериментальную психологию, "теории ресурсов", зафиксировав подлинную ЭНЕРГЕТИКУ ЭКОНОМИКИ ВНИМАНИЯ в нашем мозге: определяемое как умственные усилия, добровольное внимание должно рассматриваться как дефицитный ресурс, ограниченный как в своем абсолютном количестве, так и в возможностях его распределения. Разумеется, именно экономическая лексика дефицита, распределения ресурсов, спроса и предложения структурирует этот подход:

Различные виды умственной деятельности предъявляют разные требования к ограниченным возможностям. Легкая задача требует небольших усилий, а трудная - больших. Когда объем внимания не соответствует требованиям, работа замедляется или полностью прекращается. Согласно модели, деятельность может потерпеть неудачу либо потому, что для удовлетворения ее потребностей не хватает потенциала, либо потому, что политика распределения направляет имеющийся потенциал на другие виды деятельности. 16

Эта аналитическая схема, которую Канеман сегодня выражает в терминах "бюджета" для учета таких выражений, как "обратить внимание", имеет четыре следствия, которые лежат в основе исследований внимания, проводимых в наших лабораториях нейронаук и экспериментальной психологии. Во-первых, теория ресурсов внимания подтверждает, несмотря на кажущуюся противоположность, ПРИНЦИП СЕКВЕНЦИАЛЬНОСТИ, сформулированный Гербертом Саймоном 17 : наша исполнительная система внимания может в каждый момент времени направлять свое внимание только на один объект одновременно. Даже отмечая, что "внимание делимо", Дэниел Канеман тут же уточняет, что: "при высоком уровне нагрузки на задачу внимание становится почти единым". 18

Хотя сейчас модно говорить о многозадачности (или о разделенном внимании), как будто мы способны выполнять два или три действия параллельно, в лабораториях выявили ПРИНЦИП ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ, благодаря которому мы разделяем свое внимание, очень быстро переходя от одной задачи к другой, занимаясь только одной за раз. У человека может создаться впечатление, что он уделяет внимание двум вещам одновременно, в то время как на самом деле его внимание переключается с одной на другую. В этом случае способность выполнять несколько видов деятельности одновременно зависит от эффективности исполнительной системы, способной оптимально организовать внимание, чтобы оно могло переходить от одной задачи к другой." 19

Таким образом, центральный вопрос о нейронной экономике внимания можно поставить в терминах САМПЛИНГОВОЙ МОДУЛЯЦИИ: с того момента, как различные задачи перестают требовать постоянного внимания, наша свобода заключается в модуляции частоты, с которой мы перенаправляем на них свое внимание, чтобы убедиться, что они проходят успешно. Понятие сэмплинга особенно интересно благодаря той преемственности, которую оно устанавливает между анализом нейронных процессов и функционированием цифровых технологий. Ведь цифровизация, как мы видели, заключается в переводе минимальных дискретных единиц, вырезанных из нашего восприятия реальности, в оцифрованные данные. Частота дискретизации определяет разброс плотности пикселей (высокая или низкая четкость) для изображений или разброс сжатия для музыкальных файлов (mp3).

Как подчеркивает Жан-Филипп Лашо, кипячение воды в кастрюле (за несколько минут), наблюдение за сном ребенка (во время сна в течение нескольких часов) или полив растений (каждую неделю) происходят в разном темпе, что в целом позволяет нам с относительной легкостью определить совместимые отрезки времени, когда мы можем вмешаться: нет необходимости 24 часа в сутки следить за растениями, чтобы убедиться, что они хорошо растут, достаточно посмотреть раз в день, чтобы обнаружить потенциальную проблему.

Какую бы задачу вы ни решали, всегда есть период, в течение которого вы можете перестать уделять ей внимание без ущерба для своей производительности. Я называю это "средним периодом свободного внимания". Для повседневной деятельности средний период свободного внимания - это средний период, в течение которого вы можете перестать обращать на нее внимание без того, чтобы не произошло что-то неожиданное и потенциально катастрофическое. Это максимальный период, за пределами которого вы не можете предсказать, что произойдет. 20

Точно так же, как заниженная дискретизация, присущая формату mp3 (по сравнению с качеством звука на CD), позволяет более "экономично" распространять музыку через Интернет, заниженная дискретизация многозадачности позволяет нам "выиграть время", просматривая телепередачу (одним глазом) во время еды. Средний период свободного внимания", разрешенный для каждого вида деятельности, означает, что некоторые из них могут выполняться, казалось бы, параллельно, например, прослушивание радио и приготовление пищи, - в действительности же это происходит благодаря постоянному колебанию от одного к другому. Именно потому, что этот период ограничен определенными неснижаемыми порогами, трудно или опасно просматривать электронную почту, находясь за рулем автомобиля.

Наконец, и это четвертый пункт, мы понимаем, что вариации выборки связаны с разными степенями фокализации: усилия по концентрации ресурсов внимания на определенной деятельности приводят к пропорциональному снижению способности выполнять другие задачи в то же время. Самый известный пример - аттенционная слепота, проиллюстрированная экспериментом Дэниела Саймонса с гориллами. 21 В видеоролике продолжительностью около минуты вас просят сосчитать, сколько раз баскетбольный мяч передается между тремя игроками команды в белых футболках, в то время как противоположная команда из трех игроков в черных футболках передает свой мяч в том же пространстве. Большинство людей, которые смотрят этот фильм, не испытывают особых трудностей с подсчетом пятнадцати пасов.

Когда их спрашивают, видели ли они гориллу, половина из них удивляется и отвечает, что не видели. Однако при повторном просмотре видео становится ясно, что некто, замаскированный под (черную) гориллу, очень медленно пересекает экран и выразительно бьет себя в грудь, после чего спокойно уходит в другом направлении. Гиперфокусировка на белых игроках приводит к гипофокусировке на всем черном на экране, до такой степени, что вы не замечаете чего-то настолько очевидного, что оно должно выделяться за километр. Как отметил Уильям Джеймс в цитате, приведенной в начале этой главы: "Фокусировка, концентрация сознания - это его [внимания] сущность. Она подразумевает отказ от одних вещей, чтобы эффективно работать с другими". Таким образом, любая попытка фокализации неизбежно приводит к формам АТТЕНЦИОННОЙ БЛИЗОСТИ, то есть к перцептивной самоампутации, вызванной необходимостью сконцентрировать свои аттенционные ресурсы на узко определенном центре значимости, что приводит к их уходу от других конкурирующих центров. 22

Как и в данном случае, лабораторные исследования внимания часто лишь подтверждают то, что мы и так подозревали: на самом деле это операция фильтрации, выполняемая старым принципом уместности, который так поразительно подтверждается и иллюстрируется экспериментом Симонса. После того как вы нашли время для того, чтобы пересмотреть функционирование индивидуального внимания в реляционных и медийных рамках, которыми оно тщательно переопределяется, - вместо того чтобы утверждать, что лабораторные условия и магнитно-резонансные приборы дают нам доступ к истине о человеческом поведении, - данные, собранные экспериментальной психологией и нейронауками, оказываются увлекательными и необходимыми для лучшего понимания внимания.

То, что экологический подход может добавить к этому, можно свести к двум пунктам. С одной стороны, как справедливо отметил Джеймс Гибсон в своей важнейшей работе о зрительном восприятии, 23 лабораторная психология склонна овеществлять в объектах то, что уместнее рассматривать в терминах потока и процесса. По необходимости эксперименты обычно измеряют состояние вещей или режимы работы, определенные в момент времени t. Поэтому им трудно правильно оценить ПЛАСТИЧНОСТЬ, которую все, тем не менее, признают характеристикой и внимания, и человеческого мозга: поскольку они обеспечивают интерфейс с постоянно меняющимся миром, наши способности внимания постоянно открывают новые режимы работы, которые непрерывно перераспределяют взаимодополняющие пропорции автоматизированных процедур и намеренных усилий. Именно поэтому мы должны говорить об индивидуализации внимания, а не об индивидуальном внимании.

Выучить задачу - это, как мы видели, "включить" в нее неразрывно ментальные и соматические знания, что позволяет нам действовать автоматически и высвободить ограниченные ресурсы нашего живого внимания - которые оказываются потенциально неограниченными, когда развитие навыков историзируется. По мере того как вы становитесь опытным в выполнении задачи, потребность в энергии снижается" 24. ; "Как правило, эксперт может произвести тот же жест с меньшим вниманием, что оставляет префронтальную кору свободной для учета других факторов, которые новичок, полностью перегруженный, должен оставить в стороне". 25 Нейронная аттенционная наноэкономика постоянно реструктурируется в соответствии с процессом, который здесь также, похоже, отражает "рост производительности", вызванный автоматизацией задач в макроэкономическом масштабе общества. Поэтому историзация законов внимания, открытых в лаборатории, так же важна, как и историзация экономических законов, которые, очевидно, сильно менялись от древнего рабства и средневекового феодализма до первых фабрик и цифровых финансов.

Второй момент связан с центральной предпосылкой подавляющего большинства экспериментов, проводимых с вниманием в лабораториях. Мы наблюдаем за способностью испытуемых выполнять определенные задачи (производить мысленные вычисления, распознавать буквы, считать, сколько раз передается мяч). А как насчет ситуаций, когда наше индивидуальное внимание не направлено непосредственно на выполнение конкретной задачи? Слушать музыку, смотреть фильм, гулять на природе, болтать с другом: конечно, все эти занятия подразумевают подзадачи, которые необходимы для того, чтобы они прошли успешно, но было бы трудно свести их к (успешному или неудачному) выполнению "задачи". Именно к таким видам практики мы обратимся в следующей главе, чтобы более тонко сформулировать весьма проблематичное упоминание о многозадачной деятельности, которую можно определить не только как (потенциально шизофреническое) усилие по выполнению нескольких отдельных и конкурирующих операций параллельно, но и как наложение нескольких спутанных и сходящихся целей в рамках одной и той же деятельности.

Примечания

1. Уильям Джеймс, Принципы психологии, т. 1. (Нью-Йорк (NY): Генри Холт, 1890), гл. XI стр. 402-4.

2. Жан-Франсуа Мармонтель, "Внимание" в "Элементах литературы" (1787), под редакцией Софи Леменез (Париж: Desjonquères, 2005), p. 183, и Дени Дидро и Жан ле Ронд д'Алембер, "Внимание", Энциклопедия, т. 1. 1751, p. 840.

3. См. Лоррейн Дастон, "Внимание и ценности природы в эпоху Просвещения", в книге "Моральный авторитет природы", под ред. Lorraine Daston and Fernando Vidal (Chicago (IL):University of Chicago Press, 2004), pp. 100-27. Насколько нам известно, до сих пор не существует обзора истории внимания для семнадцатого и восемнадцатого веков. Работы Джонатана Крэри имеют решающее значение, но вряд ли они выходят за пределы 1800 года (Techniques of the Observer: On Vision and Modernity in the Nineteenth Century (Cambridge (MA): MIT Press, 1990) и Suspensions of Perception). Майкл Хагнер рассматривает конец восемнадцатого века в работе "К истории внимания в культуре и науке", Modern Language Notes, vol. 118, no. 3, April 2003, pp. 670-87, и в статье "Aufmerksamkeit als Ausnahmezustand", in Aufmerksamkeiten, ed. Алейда и Ян Ассман, стр. 273-9. Богатая работа Маргарет Кёлер дает прекрасный обзор этого вопроса в английской поэзии и философии, "Поэзия внимания в восемнадцатом веке" (New York (NY): Palgrave Macmillan, 2009). Она отмечает, что в начале XVIII века, когда Лейбниц исправил Локка, внимание стало характеризоваться как "все более активное и добровольное, а не как пассивное и автоматическое", и как "гибкий набор ресурсов, а не как однородное явление", p. 16.

4. Étienne Bonnot de Condillac, Traité des sensations (1754), (Paris : Fayard, 1984) Part 1, ch. 2, p. 21.

5. Жан-Поль Миале дает удивительно четкий обзор этого вопроса в книге "Внимание" (Париж: PUF, колл. "Que sais-je?", 1999), с. 51-84.

6. О (многочисленных) фантазиях и (все еще довольно туманных) реалиях действия "подсознательных" образов см. книгу Чарльза Р. Акланда "Свифт-видение: The Popular Life of Subliminal Influence (Durham (NC): Duke University Press, 2012).

7. Эта глава полностью повторяет замечательную книгу Жана-Филиппа Лашо, в которой он четко излагает, чему нейронауки могут научить нас о внимании , Le Cerveau attentif [The Attentive Brain], p. 229. На английском языке см. Michael Posner, Attention in a Social World (Oxford: Oxford University Press, 2012) ch. 6, pp. 127-55.

8. Frédéric Kaplan, "Le cercle vertueux de l'annotation" in Le Lecteur à l'œuvre, ed. Michel Jeanneret and Frédéric Kaplan, (Geneva: Infolio, 2013), p. 62.

9. Все эти примеры см. в книге Дэниела Канемана "Мышление, быстрое и медленное" (New York: Farrar, Strauss and Giroux, 2011), глава 4. Как признал сам Дэниел Канеман, мы знаем, что эксперименты, на которых основаны теории прайминга, следует проводить с осторожностью из-за сложности их воспроизведения (и получения схожих результатов) - см. "Как наука идет не так", The Economist, 19 октября 2013 г.

10. Выражение взято из трактата 1896 года психолога Эдварда Тиченера, процитированного Жаном-Филиппом Лашо в Le Cerveau attentif, p. 139.

11. Там же, с. 169-85.

12. Омаэстетика занимается критическим изучением и мелиоративным культивированием того, как мы переживаем и используем живое тело (или сому) в качестве места чувственного восприятия (эстетики) и творческого самосозидания". Являясь центром движения, настаивающего на важности воплощения в эпоху цифровых виртуальных миров, Ричард Шустерман подчеркивает, что реальное тело "должно быть признано нашим самым первобытным инструментом из инструментов, нашим самым основным средством для взаимодействия с различными средами, необходимостью для всех наших восприятий, действий и даже мыслей". Сознание тела: A Philosophy of Mindfulness and Somaesthetics (Cambridge: Cambridge University Press, 2008). Таким образом, любое рассмотрение внимания должно включать в себя сомаэстетику, которая основывает свой анализ на понимании ограничений и возможностей наших "живых и чувствующих тел". Прекрасный пример подхода к новым цифровым медиа с точки зрения воплощения см. в книге N. Katherine Hayles, How We Became Posthuman: Virtual Bodies in Cybrnetics, Literature and Informatics (Chicago (IL): University of Chicago Press, 1999).

13. Этьен Бонно де Кондильяк, Трактат об ощущениях, стр. 20.

14. Жан-Поль Миале, L'Attention, p. 84.

15. Jean-Philippe Lachaux, Le Cerveau attentif, pp. 263, 264 и 272.

16. Дэниел Канеман, Внимание и усилие, стр. 9.

17. Люди, как и современные компьютеры, по сути, являются последовательными устройствами. Они могут одновременно заниматься только одним делом". Герберт Саймон, "Проектирование организаций для мира, насыщенного информацией", с. 41.

18. Дэниел Канеман, Внимание и усилие, стр. 201.

19. Jean-Philippe Lachaux, Le Cerveau attentif, pp. 342-4.

20. Там же, с. 346-7. Подчеркиваю.

21. См. "Эксперимент с гориллой", TheInvisibleGorilla.com.

22. Я заимствую термин "самоампутация" из классического текста Маршалла Маклюэна "Понимание медиа" (1964), (Лондон: Routledge, 1964), гл. 4, где он сформулирован в социологическом рассмотрении нашего коллективного внимания.

23. Джеймс Дж. Гибсон, Экологический подход к визуальному восприятию (Лондон: Routledge, 1986)

24. Дэниел Канеман, "Мышление, быстрое и медленное", гл. 2.

25. Jean-Philippe Lachaux, Le Cerveau attentif, p. 327

7

.

РЕФЛЕКТОРНОЕ ВНИМАНИЕ

В многослойной структуре внимания, набросанной в начале последней главы, следует отметить очень тонкий слой, относящийся к РЕФЛЕКСИВНОМУ ВНИМАНИЮ, определяемый тем, что человек может обращать внимание на динамику, ограничения, аппараты и, прежде всего, на оценки, обусловливающие его внимание. Разумеется, именно в этом слое находится данная книга, а также большинство цитируемых в ней работ. Задавая вопросы как индивидуум об объектах или механизмах, которые привлекают, стимулируют, пробуждают, захватывают или отталкивают наше внимание, мы неизбежно задаем вопросы о ценности этих объектов или механизмов.

Действительно, как только мы покидаем лабораторию, "миллионы предметов внешнего порядка [...], представленных моим чувствам", овладевают мной и вписывают меня в плотную и конфликтную ткань человеческих практик и их переплетенных интересов. 1 Как мы видели на коллективном уровне медиадинамики, внимание работает как фильтр, который предварительно отбирает то, что предположительно представляет для нас ценность. На индивидуальном уровне я определяю себя как "субъекта" именно по тому, на что я обращаю больше внимания (моя жена, мои родители, моя кошка, новые философские книги, концерты фри-джаза), по сравнению с миллионами вещей, которые я могу выбрать как достойные интереса вместо них (нищий на углу, голуби у моего окна, олимпийская победа Марселя, программа оперы). В АВТОНОМНОМ РЕФЕРЕНЦИАЛЬНОМ КРУГЕ - который "порочен" лишь постольку, поскольку он должен быть избирательно "добродетельным" - я уделяю внимание тому, что ценю, а я ценю то, чему уделяю внимание, в соответствии с самоподкрепляющейся динамикой, рассмотренной в главе 3. Именно потому, что я поклонник джаза, я обращаю внимание на объявление о концерте Мэри Хэлворсон, и именно потому, что я посещаю концерты, подобные концертам Мэри Хэлворсон, я являюсь поклонником джаза. Хотя в свете принципа уместности нам легко понять, почему мы обращаем внимание на то, что уже ценим, именно в одном из писем Флобера мы можем найти противоположный принцип, который замыкает автореферентный круг: "Чтобы что-то было интересным, нужно только долго на это смотреть". 2

Если внимание следует понимать как оценочную деятельность, направленную на то, чтобы сориентировать нас в отношении всего, что может оправдать привязанность к одному аспекту нашего окружения, а не к другому, то функция лаборатории заключается в том, чтобы, насколько это возможно, отрезать нас от тех уз (внимания/оценки), которые привязывают нас друг к другу и к вещам, которые циркулируют среди нас. Лаборатории пытаются получить результаты, которые как можно менее субъективны и аксиологичны - "объективные" результаты. В то время как они помогают нам измерить и оценить параметры, обусловливающие функционирование нашего внимания, они обречены оставлять нераскрытым, как бы подвешенным в пустоте, все то, что действительно включено нашим индивидуальным вниманием в реляционную паутину, в которой мы живем, - все то переплетение привязанностей, в котором оценка и оценивание тесно связаны.

Стена плача

Так, если мы выйдем из лаборатории и прислушаемся к дискурсам, посвященным учету взаимодействия привязанностей, формирующихся или разрушающихся между нами как личностями в начале третьего тысячелетия, мы услышим все более настойчивое нарастание голосов, провозглашающих "кризис внимания". В 1970-е годы мы пытались решить проблему информационной перегрузки, задаваясь вопросом об оптимальном распределении ресурсов и организации общества. В соответствии с большими движениями социального протеста, пережитыми западными странами в конце 1960-х годов, и впечатляющей демократизацией доступа к высшему образованию, это было время для создания новых аппаратов (технических, социальных, политических), которые будут отвечать новым вызовам и новым надеждам новой (постиндустриальной) экономики, нового (постдисциплинарного) общества и нового (постмодернистского) мира.

От "Третьей волны" Элвина Тоффлера 3 до "Трех экологий" Феликса Гваттари, 4 от самых консенсусных анализов до самых воинственных программ, новая экологическая чувствительность училась ставить под сомнение образ жизни, порожденный индустриализацией и массовым потребительством, а также подвергать сомнению ценности, определяющие наши жизненно важные экосистемы. Как правило, это сомнение основывалось на том очевидном факте, что начинают развиваться совершенно новые способы субъективации и валоризации, вызванные происходящими социальными преобразованиями - в дебатах речь шла о том, как оправдать надежды, порожденные общим повышением уровня жизни (в западных странах), сокращением рабочего времени, демократизацией знаний и эрозией деспотичных форм власти.

В отличие от этого неизбежно краткого очерка, хотя в начале третьего тысячелетия мы как никогда жалуемся на информационную перегрузку, наши стенания сейчас, вообще говоря, лишены надежды - за исключением надежды на то, что будущее может оказаться достаточно мудрым, чтобы вернуть нас к образам и качествам жизни, связанным с прошлым. Оценка не бросается в глаза: наша коллективная неспособность обратить (серьезное и эффективное) внимание на экологические угрозы и социальную несправедливость, которые угрожают нашему общему будущему, приводит к тому, что интеллектуальный горизонт настолько затуманен, что кажется полностью закрытым. Сорок лет кризисного дискурса показали тщетность заявлений о том, что мы находимся в конце тоннеля, и убедили многих в том, что мы должны повернуть назад - к "Les Trente Glorieuses" триумфальной системы оплаты труда (которые также были годами беспрецедентного разрушения окружающей среды), к национальному государству как единственному защитнику политики социальной солидарности (отсылающей все, что напоминает о несчастьях мира, обратно к границам) или к племенным ценностям, которые якобы гарантируют превосходство нашей цивилизации (христианство, гетеросексуальная семья, республика).

Размышления о судьбе нашего индивидуального внимания особенно подвержены МЕЛАНХОЛИЧЕСКОЙ НОСТАЛЬГИИ, характерной для нашей интеллектуальной атмосферы: понимание текущей динамики, бросающей тень на будущее, приводит людей к восхвалению прежнего образа жизни. Наиболее критически настроенные и ясно мыслящие из нас описывают происходящие социотехнологические преобразования почти повсеместно в терминах опасности отупления и порабощения. Беглый обзор некоторых (хороших) недавних публикаций позволит нам выделить три широких аналитических течения, которые, конечно, могут объединяться в конкретном авторе или книге. 5

Первое направление стремится проанализировать КАПИТАЛИСТИЧЕСКУЮ ПАТОЛОГИЮ ИНДИВИДУАЛЬНОГО ВНИМАНИЯ: структурное давление, направленное на максимизацию финансовых прибылей, приводит к неуклонному истощению аттенционных и интеллектуальных ресурсов индивида. Под заголовком "семиокапитализм" Франко Берарди наглядно продемонстрировал дисбаланс, возникающий из-за несоответствия между избытком семиотических товаров, доступных индивиду, и недостатком времени, необходимого для их разумного усвоения. Он характеризует наше затруднительное положение через отношения между киберпространством и кибервременем:

Киберпространство - это бесконечная продуктивность коллективного интеллекта в сетевом измерении. Потенциал всеобщего интеллекта чрезвычайно возрастает, когда огромное количество точек вступает в связь друг с другом благодаря телематической сети. Следовательно, инфопроизводство способно создавать бесконечный запас ментальных и интеллектуальных благ. Но если киберпространство концептуально бесконечно, то кибервремя вовсе не бесконечно. [...] Кибервремя - это органическая, физическая, конечная способность вырабатывать информацию. Эта способность находится в нашем разуме, и наш разум нуждается в медлительности времени разработки, он нуждается в аффективной сингуляризации информации. Если время разработки исчезает, человеческий разум вынужден следовать ритму машинной сети, и это приводит к патологии, которая проявляется как паника и депрессия на индивидуальном уровне и как генерализованная агрессивность в коллективном масштабе. 6

Выступая за политический бунт и призывая к появлению антикапиталистических альтернатив в поддержку автономистского идеала, Франко Берарди прежде всего отмечает многочисленные симптомы "патологического краха психосоциального организма", который является фундаментальной истиной бесчисленных кризисов, следующих один за другим на поверхностном уровне нашей экономики (рецессии, крахи рынков, государственный долг) и в глубине нашей субъективности (потребление риталина, прозака или виагры, выгорание и депрессия, самоубийства и попытки самоубийств).7

Второй тип дискурса подчеркивает МАШИНИСТСКОЕ РАЗРУШЕНИЕ СОЦИАЛИЗИРУЮЩЕГОСЯ ВНИМАНИЯ, вызванное нашей интенсивной медиатизированной жизнью: распространение коммуникационных машин, бомбардирующих нас срочными сообщениями, подавляет нашу способность быть внимательными к другим и внимательными к своим собственным желаниям. Когда Уинифред Галлахер характеризует наше существование через опыт "прерывания внимания", или Эдвард Халлоуэлл подчеркивает, что реальный вопрос заключается не в том, заняты ли вы, а в том, заняты ли вы тем, что цените сами, 8 они присоединяются к длинному ряду авторов, придерживающихся анализа, разработанного в книге Мэгги Джексон:

Соблазн альтернативных виртуальных вселенных, притягательность многозадачных людей и вещей, наша почти религиозная преданность постоянному движению - все это признаки страны отвлеченности, в которой наши старые представления о пространстве, времени и месте были разрушены. Вот почему мы все меньше способны видеть, слышать и понимать то, что актуально и постоянно, почему многие из нас чувствуют, что едва держатся на плаву, а наши дни отмечены вечной неустроенностью. Более того, ослабление наших способностей к вниманию происходит такими темпами и во многих сферах нашей жизни, что эрозия достигает критической массы. Мы находимся на грани потери способности общества к глубокой, устойчивой концентрации внимания. Одним словом, мы скатываемся к новому темному веку. 9

Тезис об ослаблении внимания под влиянием новых технологий находит свою наиболее развитую форму в дискурсе третьего типа, который конкретизирует угрозу надвигающегося Темного века, провозглашая риск РАСПАДА МЕДИОЛОГИЧЕСКОГО РЕЖИМА: наши современные и демократические цивилизации основаны на примате книжного внимания, способствующего концентрации, которое сегодня заменяется новым режимом цифрового отвлечения, где доминируют изображение и гиперссылка. За эрозией настоящего внимания, которое мы больше не в состоянии уделять друг другу, и что еще опаснее, мы должны обнаружить цивилизационное смещение (которое иногда называют необратимым), действующее в том, как наши цифровые экраны стимулируют, активируют и структурируют нашу способность к вниманию (и наши нейронные сети).

Без сомнения, именно Николас Карр сформулировал наиболее соблазнительную и известную защиту этого тезиса, который он разрабатывает на пересечении медиалогически вдохновленных макроисторических схем и самых последних открытий в области нейронной пластичности:

Похоже, что мы, как и говорил Маклюэн, оказались на важном этапе нашей интеллектуальной и культурной истории, в момент перехода между двумя совершенно разными способами мышления. То, что мы променяли на богатства Сети - и только зануда откажется увидеть эти богатства, - Карп называет "нашим старым линейным процессом мышления". Спокойный, сосредоточенный, не отвлекающийся, линейный ум вытесняется новым видом ума, который хочет и должен принимать и выдавать информацию короткими, разрозненными, часто пересекающимися всплесками - чем быстрее, тем лучше. [...] Как нейроны, которые работают вместе, соединяются, так и нейроны, которые не работают вместе, не соединяются. По мере того как время, которое мы тратим на сканирование веб-страниц, вытесняет время, которое мы тратим на чтение книг, время, которое мы тратим на обмен текстовыми сообщениями, вытесняет время, которое мы тратим на составление предложений и абзацев, время, которое мы тратим на переходы по ссылкам, вытесняет время, которое мы посвящаем спокойному размышлению и созерцанию, цепи, поддерживающие эти старые интеллектуальные функции и занятия, ослабевают и начинают распадаться. 10

В соответствии с оригинальным подзаголовком, цель книги - понять, "как интернет меняет то, как мы думаем, читаем и запоминаем". Его рассуждения становятся особенно драматичными, когда, не довольствуясь выявлением "глупости" нашего поведения в Интернете, он описывает длительное отупение нашего вида, поскольку он постоянно физиологически перепрограммируется новыми цифровыми практиками. Машина отвлечения внимания, обрекающая нас на неизлечимую поверхностность, угрожает не столько нашему вниманию, сколько нашей способности к вниманию. Таким образом, современные размышления о новой цифро-капиталистической экологии индивидуального внимания, безусловно, мрачны - они находятся между эрозией, обскурантизмом и самоубийством.

Литературный мозг на пути к вымиранию

Вполне возможно признать ясность только что рассмотренной критики, сохранив при этом определенный скептицизм по отношению к ее апокалиптическому тону. Вслед за Маршаллом Маклюэном такие мыслители, как Вилем Флюссер, Феликс Гваттари или Иван Иллич, начиная с 1970-х годов, уже описывали происходящее крупное медиалогическое смещение, в конце которого книга-объект и текст-форма, а также связанные с ними культурные практики и системы власти, по всей вероятности, подвергнутся глубокой реконфигурации, поскольку интерактивные аппараты наберут силу - их подводные камни они смогли предвидеть в то же время, как и их преимущества. В своей последней книге, расположенной почти в той самой точке, где сходятся три вышеперечисленных течения, Джонатан Крэри совершенно справедливо отмечает, что, в отличие от обещанного освобождения интерактивности, машины внимания, которые сегодня окружают потребителей "позднего капитализма", вызывают еще большее отчуждение, чем старое доброе телевидение, на котором наши старики разворачивали политическую критику.

То, что прославлялось как интерактивность, было, скорее, мобилизацией и привыканием человека к неограниченному набору задач и рутинных действий, далеко выходящих за рамки того, что требовалось от человека в 1950-60-е годы. [. . . .] Так называемые "умные" устройства называются таковыми не столько из-за преимуществ, которые они могут предоставить человеку, сколько из-за их способности более полно интегрировать пользователя в круглосуточную рутину. [. . . .] Поскольку возможности для электронных транзакций всех видов становятся вездесущими, не остается и следа от того, что раньше было повседневной жизнью, недоступной для корпоративного вторжения. Экономика внимания растворяет разделение между личным и профессиональным, между развлечениями и информацией, и все это перекрывается обязательной функциональностью коммуникации, которая по своей сути и неизбежности является круглосуточной. [. . .] Когда появляются [новые] устройства (которые, несомненно, называются революционными), они просто способствуют увековечиванию все тех же банальных упражнений безостановочного потребления, социальной изоляции и политической беспомощности, а не представляют собой некий исторически значимый поворотный момент. 11

Диагноз неопровержим. Прочтение текущего исторического момента в эволюции аттенциональных аппаратов является ясным и освещающим. Однако мы можем задаться вопросом о "форме внимания", на которую ориентированы эти размышления о внимании в этимологическом смысле этого термина (ad-tendere). К чему они направлены? - Если не к ностальгии по старым добрым временам, которые теперь утеряны: "повседневная жизнь, недоступная для корпоративного вторжения", "наш старый линейный мыслительный процесс", "наши старые представления о пространстве, времени и месте". Если Иллих, Флюссер или Гваттари располагали (радикальную) критику настоящего в перспективе новых форм освобождения, ставших возможными (и уже ставших возможными) благодаря цифровому развитию нашего коллективного интеллекта, то последнее десятилетие, кажется, обрекло себя на сетования по угасающему прошлому.

Кажется неразумным оставлять привилегию надежды визионерам постгуманизма и другим предпринимателям Веб 3.0, которые обещают регулировать нашу перегрузку внимания с помощью чуда технологических инноваций - как Рэй Курцвейл, когда он заявляет, что наши электронные почтовые ящики скоро смогут напрямую общаться друг с другом, без необходимости тратить время на просмотр наших сообщений. 12 Как мы можем вновь включить рефлексивное прочтение наших трансформаций внимания в коллективное движение надежды и нового развития, не теряя при этом ясности вышеупомянутой критики капитализма и машинного отчуждения? Это, несомненно, главный вызов рефлексивных дискурсов, которые мы могли бы проводить сегодня о внимании, - вызов, который иллюстрируется показательным случаем статуса читателя в современных размышлениях.

Чтобы противопоставить рассеянность, навязываемую нам цифровыми медиа, концентрации, поощряемой культурой книги, как это было заведено, когда мы начали читать в тишине, Николас Карр написал прекрасный панегирик "литературному мозгу":

Чтение книги было медитативным действием, но оно не предполагало очищения ума. Оно предполагает наполнение, или восполнение, ума. Читатель отключал свое внимание от внешнего потока проходящих мимо стимулов, чтобы глубже погрузиться во внутренний поток слов, идей и эмоций. В этом заключалась - и заключается - суть уникального ментального процесса глубокого чтения. Именно технология книги сделала возможной эту "странную аномалию" в нашей психологической истории. Мозг читателя книги был не просто грамотным мозгом. Это был литературный мозг. 13

Многие рыцари литературного дела, которые сегодня доблестно сражаются против сокращения рабочих мест, статуса и бюджетов в своей дисциплине, могут только порадоваться, увидев, как один из новых хозяев Сети меняет верность и присоединяется к их борьбе. В самом деле, мы увидим, что именно такое "глубокое" или "литературное" чтение, описанное здесь Николасом Карром, должно цениться в рамках экологии внимания.

В наших размышлениях о развитии нашего индивидуального внимания ориентация нашего анализа так же важна, как и его объект. В соответствии с работами Джорджа Штайнера, защита книг, литературы и гуманитарных наук обычно принимает ностальгический тон, цепляясь за остатки опыта глубокого чтения, который движется к исчезновению, чтобы опровергнуть поверхностность и иллюзии, жертвой которых стал наш новый "постлитературный" дух. Но эта аналитическая ориентация не только спорна с точки зрения нашего исторического знания, она, прежде всего, рискует стать самоисполняющимся пророчеством. Приведенная цитата из книги Николаса Карра позволит нам лучше проиллюстрировать, о чем идет речь.

Историки культурной практики говорят нам, что это глубокое чтение, восходящее к далеким временам, когда наши предки начали "более глубоко вовлекать [свое внимание] в поток слов, идей и эмоций", представляет собой лишь один из различных способов отношения к письму, и что наша "цивилизация книги" в значительной степени была построена на преодолении этой медитативной поглощенности. Прекрасная книга Ивана Иллича о Гуго де Сен-Викторе блестяще показывает, как то, что мы веками считали "текстом", должно было освободиться от своего первоначального состояния погружения в поток ораторского искусства, характерного для религиозных сочинений до двенадцатого века, - состояния погружения, которое сегодня является образцом внимательного чтения. 14 Изобрести инструменты для "навигации" по текстам и книгам (разделение на абзацы, вставка заголовков, оглавление, ссылки) было не менее важно, чем "погрузиться" в них. Даже если эти два движения находятся под прямым углом и несовместимы в каждый конкретный момент, на самом деле они дополняют друг друга - и было бы абсурдно предполагать, что я не являюсь внимательным читателем, потому что теряю нить аргументации, когда обращаюсь к концевым сноскам.

И все же именно на таком исключительном и мономаниакальном фундаментализме основаны многие из наших сегодняшних жалоб. Целая серия недавних публикаций - к сожалению, гораздо реже цитируемых во французских дебатах - рассматривает эти же вопросы с позиций, не обремененных деклинизмом. Посвятив отдельную главу деконструкции предпосылок стандартизированных тестов интеллекта, на которых основывается большинство исследований, показывающих якобы "пониженный уровень" "цифровых аборигенов", Кэти Дэвидсон рассказывает о том, как общественные дебаты вокруг интернета и видеоигр (в которые играют 97 % представителей этого поколения) были резко изменены в США после массового убийства в школе Колумбайн в 1999 году. Она подчеркивает , что самое обширное исследование видеоигр (опубликованное Pew Research Centre в 2008 году) предполагает, что "поглощенность играми не противоречит социальной жизни, гражданской активности, сосредоточенности, вниманию, связи с другими детьми или сотрудничеству". 15 Ее вывод идет вразрез с доминирующим ностальгическим дискурсом:

По всем статистическим показателям эти "цифровые аборигены" являются самыми счастливыми, здоровыми, социальными, граждански настроенными, хорошо адаптированными и наименее склонными к насилию и саморазрушению подростками с тех пор, как в конце Второй мировой войны начали проводиться крупные демографические исследования. [...] Если дети не могут уделять внимание в школе, это может быть не столько из-за СДВГ, сколько из-за несоответствия между потребностями и желаниями современных учеников и национальными стандартами образования, основанными на эффективности класса, созданного до Первой мировой войны. Отупляет ли детей цифровая культура или наша настойчивость в отношении успеха и неудачи, измеряемых тестированием, ориентированным на навыки ответов на предметы низшего порядка и в значительной степени не имеющие значения? Являются ли видеоигры проблемой или, как я подозреваю, проблемой является наш повсеместный отказ от новых трех "Р" (строгость, релевантность и взаимосвязь) в пользу устаревших тестов, основанных на заучивании случайных фактов, которые имеют мало общего с тем, как дети на самом деле читают, пишут и выполняют арифметические действия в Интернете - или должны будут делать это на рабочем месте? 16

Хотя оптимизм Кэти Дэвидсон, безусловно, должен быть смягчен в той же степени, что и упадок авторов, которых она критикует, ее анализ дает две важные рефрейминги. С одной стороны, мы задаемся вопросом, не может ли новый обскурантизм, отмеченный в развитии наших аттенционных установок, - подобно пьянице, который ищет свои ключи под фонарем из-за его света, хотя потерял их в другом месте, - быть следствием того, что мы неспособны обратить наше внимание (и прежде всего наши измерительные приборы) на новый опыт, свойственный цифровой эпохе. С другой стороны, как мы видели выше, многие из наших тревог основаны на весьма спорной предпосылке об исключительной альтернативе и естественной несовместимости между цифровым гипервниманием, символизируемым видеоиграми, и глубоким вниманием, отождествляемым с литературным чтением.

Именно для того, чтобы преодолеть эту обманчивую альтернативу, Кэтрин Хейлз призвала гуманитарные науки плюрализовать свое понимание чтения. Да, практика внимательного текстуального чтения является центральным упражнением в литературоведении, но нет, литературоведение ничего не выиграет от того, что замкнется вокруг этого единственного упражнения. Вместо того чтобы трусить в вчерашнего определения, им лучше передислоцироваться в более широкое дисциплинарное поле, которое еще только предстоит создать, - сравнительные медиаисследования:

Обучение чтению сложных текстов (т.е. "внимательное чтение") долгое время считалось уделом гуманитарных наук, и ученые-гуманитарии гордились тем, что знают, как это делать хорошо, и как научить этому студентов. С появлением цифровых медиа на все большую долю того, что считается "грамотностью", претендуют другие способы чтения, включая гиперчтение и анализ с помощью машинных алгоритмов ("машинное чтение"). 17 Было доказано, что гиперчтение, часто ассоциируемое с чтением в Интернете, также приводит к когнитивным и морфологическим изменениям в мозге. Молодые люди находятся на переднем крае этих изменений, но педагогические стратегии до сих пор не были разработаны таким образом, чтобы воспользоваться этими изменениями. Студенты читают и пишут печатные тексты в классе, потребляют и создают собственные цифровые тексты на экранах (с помощью компьютеров, iPhone, планшетов и т. д.), но при этом мало что переходит от досуга к обучению в классе и наоборот. Сравнительное изучение медиа может привести к созданию курсов и учебных программ, которые признают все три модальности чтения - близкое, гипер- и машинное - и готовят студентов к пониманию ограничений и возможностей каждой из них. 18

Итак, КОМПАРАТИВНЫЕ МЕДИА-СТУДИИ можно определить как реконфигурацию литературоведения, которая стремится "обучать грамотности в диапазоне медиа-форм, включая печатные и цифровые, фокусируясь на интерпретации и анализе паттернов, смысла и контекста через близкие, гипер- и машинные практики чтения". 19 Таким образом, речь идет об изучении того, как, через какие атрибуты и с каким воздействием на человеческое внимание и интеллект наши различные медиа-аппараты структурируют нашу среду обитания.

Литературоведение и гуманитарные науки, безусловно, следует защищать, но это ни в коем случае не освобождает их от необходимости трансформироваться, чтобы они могли лучше противостоять вызовам и надеждам, которые возникли (так быстро) в связи с цифровизацией. Вполне справедливо беспокоиться об их институциональном статусе, но не в том случае, если мы будем выступать за возвращение к прошлому или хвататься за то, что от него осталось, мы будем способствовать их делу". Книга Пьера Байяра, в которой он учит нас говорить о книгах, которых мы не читали, по-своему провокационна и относится к тому же плюрализирующему движению, которое здесь пропагандирует Кэтрин Хейлз, поскольку она проходит через множество способов, которыми мы можем смотреть на книгу - от далекого и очень поверхностного (мы слышим, как о ней говорят, смотрим на название и заднюю обложку) до близкого, глубокого, медитативного и почти религиозного изучения короткого рассказа или стихотворения. 20 Гуманитарные науки должны принять ПЛЮРАЛИСТИЧЕСКОЕ ПОНИМАНИЕ ЧТЕНИЯ, признавая взаимодополняющую (а не конкурирующую) природу близкого чтения, дистанционного гиперчтения и машинного чтения.

В развитии экологии внимания нам поможет, прежде всего, способность модулировать фокус - таким образом, чтобы мы могли, зависимости от момента и настроения, чередовать глубокое погружение в книгу с ее рассмотрением с большого расстояния в контексте ландшафта, который она образует с другими культурными объектами. Ценить только глубокое погружение, культивируемое нашими старыми добрыми книгами, в отличие от поверхностной навигации, которую приносит интернет, - все равно что выбирать между питьем и едой. Несомненно, вы можете жить только на супе или получать всю жидкость из арбузов , но так ли это, на самом деле, поможет вернуть наших современников и наших потомков к литературному столу?

Хорошо информированной и тонкой книге Николаса Карра больше подходит английское название ("The Shallows"), чем сенсационный вопрос (взятый из полемической статьи), вынесенный в заголовок французского перевода [Is the Internet Making Us Stupid?]. Отнюдь не ратуя за возвращение в Средневековье, автор размышляет об общей тенденции к мелкотемью, вызванной различными "машинами для отвлечения внимания", которыми мы окружены в нашей цифровой среде. Настоящий - и отличный - вопрос, который он задает, заключается не в том, чтобы понять, делает ли интернет нас глупыми, а в том, сможем ли мы скорректировать нашу среду таким образом, чтобы защитить глубокие переживания. Таким образом, его размышления подводят нас к сердцу того, что следует считать экологией внимания. В этом сердце мы заново откроем то, что он характеризует как "литературный мозг", но расширенный на целый спектр - одновременно очень широкий и очень специфический - переживаний, которые можно в целом определить как "эстетические".

Эстетические лаборатории

Размышление о внимании ставит, казалось бы, неразрешимую проблему, узел которой парализует наши самые важные социально-политические дискуссии. Наша эпоха часто жалуется - и вполне справедливо - на то, что ее тяготят процедуры оценки, ставшие одновременно инвазивными, отнимающими столько времени, что это парализует, и уродующими, поскольку они призваны разрушить то, что они пытаются учесть. Классический аргумент защитников гуманитарных наук состоит в том, чтобы подчеркнуть, насколько их дисциплины обречены с самого начала, с того момента, когда мы пытаемся подчинить их числовой логике, хотя по "сути" они находятся в неисчислимом. Несмотря на лицемерие - те же преподаватели, выступающие в качестве апологетов неисчислимого, не стесняются ставить своим студентам числовые отметки, - этот аргумент указывает на проблему, которая на самом деле чрезвычайно важна, проблему ВАЛОРИЗАЦИИ ОЦЕНКИ, которую экология внимания помогает нам выявить (как мы это делаем с третьей главы): Если уделение внимания чему-то помогает вам распознать в нем ценность, которая оправдывает то внимание, которое вы уделите ему позже, то все наши процедуры оценки страдают фундаментальным недостатком, поскольку они активно способствуют созданию ценности, которую они претендуют только на объективное измерение.

Как мы уже имели возможность убедиться, этот фундаментальный недостаток, лежащий в основе автореферентного круга, является, тем не менее, лишь оборотной стороной достоинства. Сила [virtus] человеческого внимания заключается именно в его способности открывать новые "ценности": среди "миллионов внешних вещей, которые доступны нашим чувствам", оно выделяет определенные объекты или явления, которые заслуживают внимания за тот вклад, который они могут внести в наше благополучие. Поэтому мы часто вправе отвергать существующие оценки, поскольку их процедуры скрывают процессы валоризации, которые они воспроизводят и навязывают оккультно. Но, самое главное, это неприятие должно заставить нас поставить под вопрос наши способы валоризации - наиболее общим и явно гегемонистским, даже если он еще не колонизировал все сферы нашей социальной жизни, является КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ ВАЛОРИЗАЦИЯ, которая измеряет ценность товара или деятельности только на основе его способности максимизировать прибыль инвестора. За отказом от рейтинга университетов в Шанхайском рейтинге, за отказом от некоторых увольнений, за оккупацией общественных парков от Мадрида до Нью-Йорка и Стамбула мы видим рост одного и того же осознания - все еще смутного в некоторых средах, но проясняющегося все быстрее - глубоко вредного характера этой гегемонии.

Поэтому экология внимания как рефлексия над процессами валоризации играет центральную роль в разоблачении иллюзий и обманов, которые с помощью определенных способов оценки серьезно и трагически искажают ценности, которыми мы наделяем (или должны наделять) внешние вещи. Но конкретный случай литературного внимания, оцененного Николасом Карром, показывает, что эстетический опыт в целом играет роль лаборатории валоризации: в соответствии с характеристикой Жака Рансьера "реконфигурация распределения чувственного", 21 погружение в эстетический опыт приводит к валоризации ранее неожиданных ощущений и чувств и/или к модификации связанных с ними валоризаций.

Стремясь подвести итог "экологии литературоведения", взяв в качестве привилегированного примера чтение поэзии, Жан-Мари Шеффер дает очень хороший анализ той центральной роли, которую играет внимание в нашем эстетическом опыте:

Эстетическое отношение - это человеческое поведение, центральной ставкой которого является (лингвистическое, перцептивное и т.д.) внимание как таковое, в его развертывании: успех или неудача эстетического опыта определяется не характеристиками (реального или представленного) объекта, а удовлетворительным или неудовлетворительным качеством процесса внимания, которое мы вкладываем в этот объект. [. . . .] Динамика акта вербального понимания по умолчанию основана на принципе экономии: речь идет о том, чтобы понять как можно быстрее, затратив при этом как можно меньше аттенциональной энергии. [. . . .] В рамках эстетического отношения, с другой стороны, само внимание, а значит, в данном случае чтение как акт, является целью поведения, и оно уже не следует принципу экономии, а, напротив, максимизирует аттенциональные инвестиции. 22

Экологический" подход возникает в наших эстетических лабораториях, потому что они представляют собой место, где законы (когнитивной) экономики приостановлены: если подходить к этим ситуациям с точки зрения "экономики внимания", то, следовательно, есть риск разрушить их специфику. Жан-Мари Шеффер более точно показывает, что стиль внимания, вызываемый поэзией в частности, но и эстетическим опытом в целом, основан на "задержке категоризации":

Затягивание обработки языкового сигнала из-за максимизации инвестиций внимания приводит не только к перегрузке внимания, но и к задержке категоризации, то есть к задержке герменевтического синтеза (мы принимаем, что не поймем "сразу"). И эта задержка категоризации всегда переживается как диссонанс, поскольку она препятствует принципу экономии, который стремится к когнитивному созвучию. Таким образом, способность человека уделять постоянное внимание звуковой материальности текста пропорциональна его способности переносить ситуации отложенной категоризации. 23

Термин "лаборатория" здесь особенно уместен, поскольку он объединяет три вида отношения, которые мы склонны считать несовместимыми друг с другом, но которые на самом деле типичны для художественной сферы - от инсталляций авангардных галерей до крупнобюджетных фильмов, мимо рок-концертов и хип-хоп танцев. Даже если их методы не являются "научными" в обычном понимании этого термина, наш эстетический опыт связан с отношением (коллективного) экспериментирования, которое близко соответствует тому, как мы представляем себе лабораторию: пространство, временно изолированное от повседневного мира, становится местом исследования, где мы проверяем определенные границы того, что можно делать, воспринимать, чувствовать, открывать, думать или обосновывать. Точнее говоря, художественная современность научила нас делать встречу с произведением поводом для "опыта" (когнитивного диссонанса): даже если не пытается количественно измерить его эффект, эта встреча имеет значение "теста", через который мы можем оценить, что может сделать художник, и зрительский опыт.

Наши эстетические переживания также связаны с лабораторией в этимологическом смысле этого слова, поскольку они являются местом труда. Со стороны "творца", которого, как и Этьена Суро, мы могли бы считать "подстрекателем" 24 , даже искусство импровизации или найденный предмет, в которых важную роль играет случайность, в значительной степени основаны на седиментации усилий, необходимых для интересных встреч или открытий. Участие читателя, слушателя или зрителя также является своего рода "трудом", поскольку все наши эстетические переживания представляют собой, каждый по-своему, определенный вызов, брошенный нашим возможностям внимания (вызов нашей терпимости к задержке классификации): нам предлагается поработать над собой, чтобы поднять нашу чувствительность, наши чувства и наше понимание до уровня той программы, которую предлагает нам произведение. В своем исследовательском и трудовом аспекте эти эстетические лаборатории, которыми могут быть книги, театры или кинотеатры, безусловно, являются местами проверки и переработки ценностей: они ставят двойной эксперимент, которому параллельно подвергаются произведение (выдержит ли оно, принесет ли что-то, что выдержит то внимание, которое мы ему уделим?) и получатель (сможет ли он насладиться и воспользоваться предоставленной ему возможностью?). Эксперимент будет окончательным только в том случае, если и работа, и внимание, которого она добивается, успешно продемонстрируют свою ценность - независимо друг от друга и в то же время совместно.

Наконец, с того момента, как наши эстетические переживания оказываются вне и перед принципом экономии - в напряжении классификационной задержки, когда срочность действия ненадолго уступает место неизвестности созерцания, - третий тип отношения, необходимый для конституирования эстетической лаборатории, обнаруживает себя как тесно связанный с той бездеятельностью, которой является молитва (если мы готовы читать "лабораторию-ораторию" как место труда, ориентированного на ораторское искусство). Подчеркивая "медитативное" измерение глубокого чтения или литературы, выводя его из средневековой религиозной традиции, наделяя его функцией "удовлетворения духа" и "обновления его содержания", Николас Карр уже указал на то, что наш эстетический опыт всегда связан с "ораторством" (из которого он, несомненно, исторически и происходит). Рискнуть испытанием произведения - которое вы инициируете как художник или которому подвергаете себя как зритель - всегда означает молиться о том, чтобы невероятная и алеаторная встреча состоялась. Мы идем на выставку или открываем книгу в надежде, что на мгновение соединимся с чем-то большим, чем мы, - на случай должного мистического причастия, способного посвятить нас в высшую форму существования.

Взгляд третьей птицы

Возможно, именно в знак уважения к этому ораторскому измерению, присущему экспериментам наших эстетических лабораторий, международный коллектив - чье точное происхождение и реальный масштаб остаются весьма загадочными - периодически собирается в разных уголках мира, чтобы разработать упражнения на внимание под эгидой загадочного Ордена Третьей Птицы. Его члены возложили на себя двойную и взаимодополняющую миссию - активно культивировать свои аттенционные способности и одновременно подпитывать своим активным созерцанием работу, которая, по их мнению, страдает от недостатка внимания. Их ритуалы заключаются в том, чтобы собраться перед картиной, которая десятилетиями покоилась в глубоких недрах музея, или поставить себя перед архитектурной эксцентричностью, которую торопливые прохожие игнорируют в повседневной суете, или, опять же, собраться вокруг найденного объекта, свидетельствующего об утраченной практике или не поддающегося объяснению. Таким образом, выступая в роли "служителей внимания", они щедро посвящают этому человеческому производству различные формы точно заданного устойчивого внимания в течение времени, которое может варьироваться от тридцати минут до двадцати четырех часов. Мы можем говорить об АТТЕНЦИОНАЛЬНОМ ПЕРФОРМАНСЕ в том смысле, что, отнюдь не считаясь феноменом, возникающим постфактум и остающимся внешним по отношению к произведениям, которые якобы существуют автономно, здесь рецепция произведения коренится в производстве совместного соприсутствующего внимания к произведению, внимания, которое само по себе возводится в ранг художественной деятельности.

За годы работы участники разработали широкий (и все еще неполный) набор точных и ритуализированных правил, которые позволяют им установить определенный совместный АТТЕНЦИОННЫЙ ПРОТОКОЛ для каждого отдельного выступления: таким образом, они играют с тем, что наше эстетическое внимание структурировано временными периодами, фазами, установками, режимами фокусировки и дистанцирования, которые могут быть предметом совместных упражнений. Пять или шесть участников могут решить стоять в очереди перед картиной в течение двух часов, разделив этот период на четыре заранее дифференцированные фазы.

Разумеется, эти упражнения основаны на совместном внимании, во-первых, потому что именно постепенное и синхронное сближение взглядов составляет суть аттенционального перформанса, а во-вторых, потому что эти практики не перестают оказывать эффект на людей, которые изначально не были частью ритуала. Когда они происходят в выставочных залах музея, а не в его хранилище, посетителей не может не поразить выравнивание удивительно неподвижных и совершенно безмолвных Птиц. Интенсивность и ритуализированный характер их пристального внимания мощно привлекает внимание прохожих, которые, в свою очередь, рассматривают работы с любопытством, совершенно исключительным для современного музейного контекста, где автобусы с туристами выгружаются только для того, чтобы склониться перед полудюжиной знаковых работ (также в очень ритуализированной манере), быстро обходя остальные части коллекции. Даже если это, вероятно, не является их главной целью, члены "Ордена третьей птицы" иллюстрируют возможность АТТЕНЦИОНАЛЬНОГО АКТИВИЗМА, в котором человек делает заметную демонстрацию своего совместного внимания, чтобы привлечь коллективное внимание к несправедливо игнорируемому объекту.

Однако нам все еще необходимо лучше понять, каким образом лаборатории Третьей птицы представляют собой "практику" или "труд" с должным вниманием. Разве целая группа эстетико-политической мысли двадцатого века не превратила "деятельность" созерцания в полную противоположность деятельности, практике и (производительному или революционному) труду? Новая философия для новых медиа" Марка Хансена может помочь нам расширить то, что было так хорошо изложено Жаком Рансьером в его знаменитом эссе об эмансипированном зрителе:

14. Уведомление о практике устойчивого внимания Ордена Третьей Птицы

Эмансипация начинается, когда мы бросаем вызов оппозиции между просмотром и действием, [...] когда мы понимаем, что просмотр - это также действие, которое подтверждает или трансформирует это распределение позиций. Зритель тоже действует, как ученик или ученый. Он наблюдает, отбирает, сравнивает, интерпретирует. Она связывает то, что видит, с множеством других вещей, которые она видела на других сценах, в других видах мест. 25

Как мы можем объяснить это "действие", свойственное способу смотреть, который практикуют и тренируют Птицы во время своих аттенционных представлений? В рамках дискуссии с "технологическим детерминизмом", в котором часто обвиняют Фридриха Киттлера 26 , размышляющего о медиа, Марк Хансен подчеркивает роль, которую играют наши тела в обращении с изображениями, подхватывая проблему "воплощения", с которой мы уже сталкивались у Ричарда Шустермана и Кэтрин Хейлз. Там, где многие теоретики цифровых технологий рассуждают в терминах информации, он подчеркивает, что эта информация имеет значение только как функция труда, выполняемого внимательным телом. Наблюдение, отбор, сравнение, интерпретация - если воспользоваться терминами Жака Рансьера - все это неразрывно связано как с фильтрацией, так и с созданием. Образы никогда не бывают просто "получены", как будто они уже навечно зафиксированы в себе передатчиком или технологией: они обретают смысл - смысл, который всегда немного отличается - только в операциях по переработке, выполняемых (всегда по-разному) внимательным приемником. Именно рефлексивные (замедленные и усиленные) протоколы, развивающие эти коммунальные операции и возносящие их к высшим силам, и составляют церемонии Птицы.

[Вместо того чтобы отбирать уже существующие образы, тело теперь работает, фильтруя информацию напрямую и создавая образы. Таким образом, с приходом оцифровки тело получает определенное расширение возможностей, поскольку оно использует свои собственные конститутивные сингулярности (привязанность и память) не для фильтрации вселенной заранее созданных образов, а для придания формы чему-то (цифровой информации), что изначально бесформенно. Более того, этот "изначальный" акт обрамления информации должен рассматриваться как источник всех технических рамок (даже если они кажутся первичными), в той мере, в какой они предназначены для того, чтобы сделать информацию воспринимаемой телом, то есть преобразовать ее в форму изображения. 27

Когда они выстраивают несколько пар глаз перед заброшенной работой, низкотехнологичные упражнения, которые практикуют "Птицы", представляют собой лабораторию, в которой процессы, которые в действительности "формируют" все образы, которые воздействуют на нас, можно наблюдать и переживать с большой тонкостью. Как мы повторяем с самого начала этой книги, внимание функционирует как оператор выбора. Однако, как помогает нам прояснить Марк Хансен, внимание выбирает не между готовыми образами, а между информацией, которая превращается в образ только благодаря этой операции - операции, которая превращает информацию в означаемое благодаря труду фрейма (enframing, deframing, reframing).

Древние практики упражнений на внимательность, пришедшие из многочисленных традиций "духовных упражнений", становятся центральными для нового набора проблем, связанных с дигитализацией. Часто и справедливо повторяют, что цифровое изображение (состоящее из пикселей на наших экранах) онтологически отличается от аналогового (примером которого являются фотографии, изготовленные с помощью желатино-серебряного процесса) тем, что второе навязывает получателю блок характеристик, которые были материально зафиксированы, в то время как первое позволяет любому самостоятельно регулировать различные параметры (размер, кадрирование, интенсивность цвета, даже внутреннюю композицию с помощью Photoshop).28 Дестабилизация изображения, допускаемая нашими цифровыми устройствами, отнюдь не ведет к крайнему отчуждению нашего способа смотреть, а лишь экстериоризирует активный и творческий труд рефрейминга, который всегда был неотъемлемой частью особой функции человеческого внимания. Так, Марк Хансен предлагает определить "цифровой образ", характерный для нашей эпохи, как процесс, осуществляемый внимательным телом, посредством которого информация преобразуется в означаемое: "Образ больше не может быть ограничен уровнем внешнего вида, но должен быть расширен, чтобы охватить весь процесс, посредством которого информация становится воспринимаемой через воплощенный опыт" 29.

Теперь мы можем лучше определить, о чем идет речь в протоколах внимания, разработанных Орденом Третьей Птицы. Уделяя забытому произведению несколько часов непрерывного внимания, разбитого на несколько фаз, каждая из которых использует особый аттенционный рефрейминг, члены ордена работают над РЕСТАБИЛИЗАЦИЕЙ ОБРАЗА - тем, что стало необходимым в контексте нашей цифровой культуры: в среде, где все подвергается бесконечному рефреймингу в соответствии с разнородными, часто противоречивыми и всегда поспешными требованиями, "Орден Третьей птицы" расположен так, что может рефлексивно экспериментировать с процессами, посредством которых информация стабилизируется в осмысленный образ. Члены группы работают не только в качестве санитаров внимания для забытых произведений, которым посвящены их церемонии, но и в качестве вспомогательных санитаров для самого нашего внимания, которому хронически не хватает стабильности в нашей вселенной цифровых изображений.

Таким образом, эстетические лаборатории оказываются в фокусе внимания как места для осуществления и испытания труда, одновременно таинственного и совершенно обычного, посредством которого наше внимание соединяет частицы информации вместе, чтобы преобразовать их в восприятия, образы и смыслы. Эти лаборатории хорошо подходят для того, чтобы заставить наше внимание задуматься об объектах, которым оно отдается, и о валоризации, в которой оно участвует. Поэтому экология внимания неизбежно будет представлять для нас центральный интерес. Искусство часто представляется как "вторичная" реальность нашей социальной жизни, "роскошь", "развлечение", которое мы приносим в жертву (с сожалением, но на передовой) безжалостным богам жесткой экономии - чтобы спасти главное (читай: "экономику") в ожидании кризиса и конца тоннеля. Напротив, художественные практики и культурные аппараты, призванные распространять среди населения свои мистические удовольствия, должны мыслиться как находящиеся в самом сердце нашей социальной жизни: именно благодаря их вмешательству обновляются, изменяются, адаптируются и революционизируются процессы валоризации, от которых зависит не только вся наша экономическая деятельность, но и сама конституция нашей жизни.

Покинуть лабораторию

Тем, кто сомневается - и не без оснований - что судьба капитализма, углеродной промышленности или производства микропроцессоров поставлена на карту в процессах валоризации, сколоченных в ультраминоритарных лабораториях, которыми являются художественные галереи, независимые кинотеатры или концерты фри-джаза, мы должны дать два предварительных ответа, которые лишь внешне противоречат друг другу.

Во-первых, эстетический опыт, о котором мы здесь говорим, мы наблюдаем не только в традиционных местах "высокой культуры", в элитарных тусовках авангарда и на культурных аренах, где публику приглашают к "аскетическому" участию (что требовательно, трудно и поэтому редко), но и, в более или менее разбавленном виде, в мейнстриме культуры, который привлекает миллионы зрителей в свои многозальные кинотеатры и перед своими маленькими экранами. Редко какой телесериал или болливудский фильм не содержит мимолетного момента эстетического отступления - в виде непредвиденного поворота сюжета, внезапно вдохновляющего диалога, музыкального сокровища или неожиданного монтажа. Какими бы стандартизированными и скучными они ни казались, продукты культурной индустрии распространяют следы прошлого эстетического опыта среди самой обширной аудитории - их формы могут вызывать чувство дежа-вю у поклонников, но их воздействие на менее информированных зрителей, при всем том, не менее реально. Таким образом, мы должны учитывать процессы ДИФФУЗИИ В РАССЛАБЛЕНИИ: то, что разбавляет радикализм эстетического опыта, позволяет ему постепенно проникать в самые широкие слои населения и таким образом генерализовать переработку ценностей, происходящую в концентрированном и узком виде в аскетическом опыте.

Еще до того, как мы перейдем к моментам эстетических экспериментов, которые выходят из лаборатории и проникают в продукты коммерческой культуры, Стивен Джонсон попытался показать, что развитие американских телесериалов за последние пятьдесят лет имело тенденцию предоставлять зрителям все более сложные умственные упражнения. Если верить Джонсону, мы должны смотреть не только на явное содержание (насильственных, стереотипных, "аморальных") развлекательных программ, но и пытаться измерить те виды интеллектуальных операций, которые они требуют от своих зрителей, когда те пытаются следить за развитием сюжета или персонажей. Масс-медиа следует анализировать как "своего рода когнитивную тренировку, а не серию жизненных уроков". Тогда мы поймем, что "самые отвратительные формы массового развлечения - видеоигры, жестокие теледрамы и малолетние ситкомы - в конце концов оказываются питательными". 30 Следование популярным сериалам вроде "Сайнфелда", "Скорой помощи" или "Западного крыла" требует гораздо более сложных умственных операций, чем это было в 1960-е годы.

На протяжении десятилетий мы исходили из того, что массовая культура неуклонно движется по пути снижения стандартов, якобы потому, что "массы" хотят тупых, простых удовольствий, а крупные медиакомпании хотят дать массам то, что они хотят. Но на самом деле происходит прямо противоположное: культура становится более интеллектуально требовательной, а не менее. 31

Несмотря на некоторые слабые места в демонстрации Стивена Джонсона, к его интуиции стоит отнестись серьезно. Конечно, мнимые ценности, демонстрируемые в мейнстримных развлечениях, предоставляют достаточно боеприпасов для самых язвительных критиков индустрии культуры. Но в этой сфере, вероятно, менее важно то, что мы видим, чем то, как наше внимание мобилизуется для осмысления увиденного. И с этой точки зрения небезосновательно надеяться, что медленное, но постепенное проникновение эстетического опыта в массовую культурную продукцию приведет к увеличению сложности когнитивных процедур, индуцируемых в зрителях. Следование за вымыслом требует многомерной работы внимания, 32 и мы, конечно, были бы неправы, если бы исключили массовые развлечения из числа лабораторий, где постоянно перерабатываются наши грядущие валоризации.

Во-вторых, однако, эта динамика, посредством которой ценности постоянно корректируются через их распространение в основных культурных индустриях, основана на защите привилегированных пространств эстетических экспериментов. Поэтому экология внимания должна понимать и активно защищать условия окружающей среды, необходимые для развития этих художественных практик и эстетического опыта, защищенных от давления прибыльности, которая жестко ограничивает то, что может прийти по коммерческим каналам. Эстетические лаборатории следует понимать как ВАКУУМЫ, позволяющие временно отстраниться от требований коммуникативного внимания, чтобы иметь возможность полностью сконцентрироваться на привилегированном культурном объекте в течение длительного времени.

Сегодня можно легко определить, что вы попадаете в подобный вакуум, когда вам напоминают выключить мобильный телефон. Читальные залы, 33 аудитории, кинотеатры, 34 концертные залы, танцевальные театры и театры 35 , несомненно, наряду с церквями, являются последними священными пространствами, где внимательный вампиризм коммуникации все еще уважает высшие ценности некоего мистического общения - которое было бы кощунственно нарушено звонком мобильного телефона. Подобно кругу, начерченному на земле, в котором шаман может получить божественное вдохновение, подобно лаборатории, в которую можно войти только в белом халате и перчатках, белый куб художественной галереи и черный ящик кинопроекции или театрального представления представляют собой паратопические пространства, которые создают аттенционные экосистемы, управляемые своими собственными законами, наделенные магическими свойствами и открывающие перспективу возвышения, ближайшим антропоморфным эквивалентом которой является мистическая инициация.

Стратегия, диаметрально противоположная созданию эстетизирующих вакуумов, может, тем не менее, способствовать обострению и усилению нашего рефлексивного внимания. Поэт и теоретик Кристоф Ханна с несколькими сообщниками, собравшимися вокруг издательства Questions Théoriques, уже почти два десятилетия разрабатывает демонстрацию, о которой он говорит в терминах "поэзии прямого действия" и мышления "аппаратов". Вместо того чтобы стремиться приостановить коммуникативное давление и уйти в вакуум, защищенный временной изоляцией, он выступает за формы вмешательства, основанные на аппаратах, которые стремятся занять позицию в коммуникационных потоках, пытаясь замкнуть их изнутри. Подобно рекламе или политическим рассказам, поэзия прямого действия стремится внедрить спин, шумиху, мемы или вирусы в обычные пути, по которым циркулирует информация и искусство. Так, под псевдонимом La Rédaction Кристоф Ханна публикует "поэтические документы" об обезглавливании заложников Абу Муссабом аз-Заркауи, о недолговечной звезде реалити-шоу или о следах памяти, оставленных ситуацией с заложниками в детском саду в Нейи в 1993 году, которая дала тогдашнему мэру Николя Саркози возможность предстать в образе человека провидения. 36 В каждом случае речь идет о прямом контакте с нашим медиатизированным вниманием - работа, посвященная новостям из Нейи, появилась прямо в разгар президентской кампании 2012 года.

Мы имеем дело не с "произведениями", которые следует созерцать в мистическом стазисе, а с "аппаратами", которые выходят из лаборатории в попытке занять самое важное поле наших социальных конфликтов - медиасферу. Но не для того, чтобы незаметно проникнуть в мейнстрим культуры, как это предлагалось в работах Стивена Джонсона, а для того, чтобы привнести элементы, способствующие блокировке, крушению и внезапным бифуркациям. Конечно, это вписывается в давнюю традицию современного искусства, стремящегося покинуть гетто музеев и театральных подмостков и напрямую вторгнуться в социальное пространство, перестраивая там "ситуации". Аппаратные интервенции, однако, явно укоренены в "отраженном" внимании в оптическом смысле этого слова, которое предполагает схватывание непосредственности, а не рефлексивный шаг назад: наше коллективное внимание смотрит на себя в зеркало, не будучи в состоянии отделить себя от своего собственного образа, даже если оно знает, что то, что оно созерцает, является искажением истины. Симметричный двойник этого мы находим в недавней работе российского художника Арсения Жиляева, который претендует на изложение и почитание творчества Вальдимира Путина, возводя его в статус величайшего перформансиста современности, поскольку российский президент способен "производить события", "вызывать сбои" и "воздействовать на реальное" благодаря перформативной и перформативной постановке своей публичной персоны. 37

Возможно, не аппаратное вмешательство La Rédaction стало причиной поражения Николя Саркози на президентских выборах 2012 года. Однако, безусловно, именно благодаря своим инсценировкам и их заметности в мировой и российской медиасфере Владимиру Путину удается так часто переизбираться в Кремль. Работы Кристофа Ханны и Арсения Жиляева разделяют один и тот же парадоксальный жест прилипания внимания, приводящий к отторжению через чрезмерную близость: в обоих случаях мы осознаем постановочную фикцию и в то же время сразу улавливаем реальность, которая находится в процессе создания. То, к чему стремится наше рефлексивное внимание (adtendere), относится к тому, что нарратология называет металепсисом, под которым понимается распад двух повествовательных уровней, которые представляются отчетливыми и непроницаемыми - как в случае, когда вымышленный персонаж Дон Кихот встречается с реальным персонажем своего автора Сервантеса. 38 Для того чтобы лучше понять этот вид металептического замыкания, нам необходимо уточнить структуру, на которой основано рефлексивное внимание, реализуемое в нашем эстетическом опыте.

Видеть (с помощью) внимания другого

На уровне индивидуального внимания музеи, кинотеатры, вымышленные нарративы, аудитории и перформансы характеризуются одной и той же структурой МЕТА-АТТЕНЦИОНАЛЬНОГО УЧАСТИЯ: внимание зрителя оказывается подключенным к аттенциональному опыту другого, более или менее сильно субъективированного восприятия мира, через которое пересматривается определенная реальность. Этот вид аппарата определяется четырьмя характеристиками ( Рисунок 15 ).

Во-первых, это разница в уровне между двумя (или более) вниманиями, одно из которых (зрительское) входит в другое (повествователя, художника, режиссера, продюсера, персонажа) сверху.

Во-вторых, это различие в уровнях приводит к возможности объективации нашего аттенционального опыта. Терминология, заимствованная Бернардом Штиглером из гуссерлевской феноменологии , может помочь нам прояснить природу этой объективации: эти аппараты вовлечения позволяют нашим "первичным ретенциям" (нашим восприятиям) и "вторичным ретенциям" (нашим воспоминаниям) экстернализировать себя, материализовать себя, стабилизировать себя и поделиться собой как "третичными ретенциями", а именно как медиаобъектами, такими как книги, стихи, фильмы, видео, CD и mp3 файлы.

В-третьих, внимание, к которому подключается мое восприятие, всегда укоренено в определенной субъективации, даже если каждый аппарат характеризуется степенью и способом субъективации, присущими только ему. Даже такой экспериментальный фильм, как "Центральный регион" Майкла Сноу, где камера установлена на горизонтальный и вертикальный вращающийся механизм (360° x 360°), проносящийся по пустынному ландшафту в течение трех часов, - даже этот вид объективистского механизма коренится в определенном субъективном проекте, пытающемся максимально уменьшить фильтрацию, осуществляемую человеческим субъектом над нашими перцептивными данными. Главное достоинство мета-аттенциональной вовлеченности как раз в том, что она помогает нам поставить под вопрос границы, предпосылки, слепые зоны и прочие мертвые зоны нашей субъективности: переупаковывая фокусирующие, дефреймирующие и рефреймирующие эффекты, с помощью которых мы воспринимаем реальность, нарративные и эстетические аппараты заставляют нас пересмотреть и перенастроить параметры нашей субъективации.

15 . Мета-аттенционное вовлечение

И, наконец, в-четвертых, даже будучи непосредственно подключенным к вниманию другой, внешней по отношению ко мне субъективности, мое внимание сохраняет определенную исследовательскую свободу в рамках такого рода аппарата: в рамках работы по производству слов, звуков и изображений, осуществляемой творцами, то есть в рамках аттенционального потока, в который я подключаю свое внимание, я могу сосредоточиться на этом актере, а не на том, на одной теме, инструменте, цвете или форме, а не на другой. Разумеется, свобода исследования, предоставляемая нам отдельными мета-аттенционными аппаратами, сильно варьируется - и это, несомненно, один из критериев, позволяющих нам различать их, классифицировать и признавать их различные ценности. Типичный голливудский боевик, напичканный погонями, криками, взрывами и постоянными выстрелами, похож на старую лекцию, где студенты должны были копировать слово в слово, поскольку практически не оставляет места для свободы исследования вниманием, предназначенным оставаться почти полностью "восприимчивым".

Наш педагогический и эстетический опыт связан, таким образом, с двумя очень разными формами объединения внимания. С одной стороны, мое внимание соединено с вниманием других зрителей, других слушателей, даже других читателей, и мы обмениваемся смехом, удивлением, аплодисментами, а теперь и щелчками ("нравится", "не нравится"). За исключением случая чтения романа на необитаемом острове, это всегда вопрос опыта, вписанного в коллективность - даже в случае с книгами и литературой, о чем метко напомнил в своей недавней статье Франсуа Кюссе. 39

В то же время, с другой стороны, просмотр фильма, прослушивание музыки или чтение текста - это всегда глубоко личные приключения, скорее индивидуализирующие, чем индивидуальные. В силу свободы исследования, которой пользуется наше внимание в потоке внимания, с которым мы задействовали наши органы чувств, каждое чтение, прослушивание или просмотр намечают свое индивидуальное исследование произведения, способствуя параллельной индивидуации произведения и субъективностей, которые развиваются благодаря ему. Это, конечно, еще одна субъективность, к которой мы подключаемся посредством мета-внимания - будь то минимальная, как у "Центрального региона", или коллективная, как у театральной импровизационной труппы, - но это субъективность, которая объективирована в виде третичного удержания. Мы присоединяемся не к автору, режиссеру, актрисе или художнику, а к самому произведению, поскольку его объективированное внимание представляет собой вектор субъективации.

Мы находимся в сфере рефлексивного внимания: каждый раз, когда я открываю книгу, слушаю лекцию или запускаю видео, мое внимание принимает чужое внимание как объект, в который я вхожу, чтобы заново представить себе мир с другой точки зрения, сохраняя при этом свободу свободно блуждать внутри этого объективированного внимания. Перенося свое внимание на другое внимание, мета-внимание открывает пространство, рефлексивная структура которого помогает нам задуматься о том, что определяет наше внимание.

Рефлексивная структура мета-аттенциональных аппаратов объясняет, как читатели, слушатели и зрители оказываются втянутыми в постоянное движение вперед-назад между двумя взаимоисключающими, но взаимодополняющими уровнями. Действительно, мета-аттенциональное приключение основано на ОБРАЩЕНИИ МЕЖДУ ВНИМАНИЕМ И КРИТИКОЙ, где нам предлагается погрузиться в представленное внимание (и во вселенную, в которую оно нас погружает), сохраняя при этом одну ногу в реальной ситуации, из которой мы рассматриваем это внимание ( Figure 16 ). Я разделяю удивление и страх главного героя, когда из темноты внезапно появляется чудовищная фигура, и в то же время я знаю, что я в кинотеатре и что мне не угрожает опасность. Это двойное, двухуровневое сознание, благодаря которому я одновременно живу на территории и на карте, на которой она представлена, до сих пор было определяющим фактором эстетических переживаний, происходящих в успокаивающем контексте театров или книг. Если сегодня эти вакуоли нуждаются в переоценке и более тщательной защите, то это также связано с тем, что это одновременно погруженное и всеобъемлющее двойное внимание находится в процессе генерализации на наш опыт реальности - стирания границ, отделяющих "зрелища" от "жизни". Несомненно, именно на этой головокружительной карусели мы сталкиваемся с металепсией, упомянутой выше в отношении Кристофа Ханны и Арсения Жиляева.

16 . Колебание между погружением и критикой

Анализы Ги Дебора, Жана Бодрийяра или Поля Вирилио пролили свет на СИМУЛЯЦИОННУЮ ПЕРМЕАЦИЮ человеческого внимания, неизбежно проявляющуюся сегодня в наших социальных механизмах и технологических гаджетах. Стало привычным говорить, что все наши представления о мире определяются репрезентациями, циркулирующими среди нас и через нас. 40 По мере того как наши медиа-аппараты становились все более многочисленными, более эффективными и более вездесущими, мы учились смотреть на территории в соответствии с картами, которые хранились у нас в голове. Когда сегодня Google предлагает нам очки, позволяющие накладывать в реальном времени и пространстве всю информацию из Интернета на реальность перед нами, это симулякральное проникновение карты на (или, скорее, в) территорию является лишь экстериоризацией в техническом аппарате того, что уже во многом определяло внутреннее функционирование нашего культурного постижения реальности.

Но даже если последствия этой технологической экстернализации, вероятно, будут значительными и их трудно предугадать, мы уже можем наблюдать, как наше внимание приспосабливается к внутренне пронизанной природе нашего внимания. Рискуя оксюмороном, мы могли бы определить это приспособление как "инстинктивно-рефлексивное": для значительной части молодых поколений стало очевидным, что все, на что мы смотрим сегодня, всегда и уже опосредовано симулякрами, которые являются результатом различных интересов. Если эти поколения могут показаться обескураживающе наивными в том или ином исследовании, можете быть уверены, что это часто происходит потому, что задаваемые вопросы не смогли заставить их повторить то, что настолько очевидно, что само собой разумеется: не нужно размышлять (очень долго), чтобы понять, что я вижу (сквозь) симулякры. Когда я путешествую, я следую за рекламными образами, и делаю это, чтобы сделать фотографии для публикации на Facebook. Мое рефлексивное осознание важности изображений не требует момента самокритичного прозрения: оно находится в самом центре всего, что я переживаю. 41

Проекционные очки Google помогают нам увидеть, что это инстинктивно-рефлекторное двойное сознание связано не столько с распадом карты на территорию (и путаницей в мыслях), сколько с разрывом между ними. Судя по их нынешней форме, которая еще очень груба, подобные очки 42 , указывая на то, что за углом дороги спрятана станция техобслуживания или пиццерия, позволяют нам очень быстро чередовать медиатизированную информацию и непосредственно воспринимаемые данные, одновременно давая нам сенсорный опыт их разделения: мой глаз должен сфокусироваться на одном или другом. Как и в нарративном погружении, мы одновременно держим одну ногу снаружи, а другую внутри - и при этом продвигаемся сразу на двух уровнях.

Интерпретационное внимание

Это двухуровневое, рассинхронизированное, дважды сфокусированное, неизбежно погруженное и инстинктивно рефлексивное внимание в действительности ставит нас в позицию, в которой нет ничего нового, но которая характеризует человеческое внимание с самого начала. Это позиция РЕФЛЕКСИВНОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ, к которой мы можем здесь вернуться, думая о ней в терминах режима внимания, основанного на колебании между иммерсивной настройкой и рефлексивной критикой. Как только осознание осознает себя как "интерпретацию", оно включает в себя (самокритичное) измерение, которое отделяет его от простой уверенности, связанной с разумной очевидностью: смотрю ли я на следы животных на снегу или на поведение человека в обществе, когда я предлагаю свой анализ в качестве "интерпретации", я признаю, что он отчасти субъективен, ошибочен и относителен, что заставляет нас всех (включая меня) сохранять определенную критическую дистанцию по отношению к нему. Но как только осознание претендует на роль интерпретации, оно также должно стремиться приспособиться к уже существующей данности, в которую оно вынуждено погружаться как можно глубже: оно всегда опирается на что-то уже данное (след, жест, текст, партитура), по отношению к которому оно претендует на определенное соответствие, что позволяет ему законно претендовать на некую объективную реальность.

Даже если кажется, что они движутся в противоположных направлениях, иммерсивная настройка и рефлексивная критика находятся вместе: именно терпеливо погружаясь в детали и нюансы интерпретируемого объекта, мое внимание стремится заранее ответить на критику, обращенную к его субъективности. Именно его (само)критическая динамика дает импульс для динамики, с помощью которой оно углубляется в себя. Мы узнаем здесь обратные термины часто повторяемого осуждения "молодых поколений" за их якобы рассеянное и некритичное использование интернета. Сеть предоставляет нам огромное количество информации, которую мы должны научиться интерпретировать. За осуждением Интернета как машины для отвлечения внимания, за предполагаемым отмиранием "глубокого чтения" и "литературного мозга" можно разглядеть два вопроса, которые должны заставить нас задуматься о реформировании наших старых институтов, а не указывать пальцем на молодых.

Деклинистский дискурс любит направлять на цифровых аборигенов две противоречивые критики. С одной стороны, "молодые" полностью лишены критического духа, наивно проглатывая всю чушь, выложенную в Интернете; с другой стороны, они считаются нецивилизованными дикарями, восстающими против всех форм власти. Мы же задаемся вопросом, не демонстрируют ли они другую форму критического духа, который их старшие считают еще более оскорбительным, поскольку он разоблачает наивность и лицемерие. На что жалуемся мы, интеллектуалы и учителя, когда сетуем на дефицит внимания, характерный для разных аудиторий? Что они не слушают в достаточном количестве или недостаточно преданно драгоценные слова, исходящие из наших уст и перьев? А что, если, как предположили выше Роберт Карон и Кэти Дэвидсон, это происходит (немного) потому, что то, что мы говорим, (возможно) в конечном итоге не так блестяще или увлекательно, как нам хотелось бы представить? Помимо нарциссизма, который вполне естественно затрагивает каждого автора - и каждого оратора в целом, - жалобы, которые на протяжении последних двух столетий направлены на обилие издаваемых книг, редко не обнажают конфликты власти, в которых традиционные носители авторитета оказываются под угрозой со стороны новичков.

А что, если наши усилия по демократизации - столь же повсеместно прославляемые в принципе, сколь и порицаемые по своим фактическим последствиям - приведут к появлению мира, в котором каждый может сказать, что он стал автором? Должны ли мы ныть, что, поскольку все заняты написанием своих статей, блогов, эссе и книг, ни у кого не остается времени на чтение других? Или мы должны праздновать наш успех в радикальном сокращении неравенства доступа к "сценарной экономике", которую Мишель де Серто считал одним из центральных мест силы в системе современности? 43 Итак, мы должны научиться доброжелательно относиться к Республике писем, которая тем более совершенна, что у нее нет читателей 44 . . . Более серьезно, хорошая экология внимания прежде всего приглашает нас переосмыслить институты публикации и редакционные протоколы, которые определяют распределение властных полномочий. 45

В то же время мы должны помнить, что цифровые аборигены, возможно, используют свой критический дух, когда уделяют внимание чему-то другому, кроме наших лишенных авторитета слов, но всегда стоит повторять, что этот критический дух не появиться во всеоружии, просто заглянув в Интернет. Он должен быть оснащен, и второй вопрос, поставленный предполагаемым невниманием "цифровых аборигенов", заключается в том, как лучше всего развивать нашу критическую грамотность и способности к интерпретации. 46 И чтобы решить эту задачу, хотя мы не должны сожалеть о старых добрых временах, мы все же должны признать, что они содержат уроки, из которых мы можем извлечь большую пользу.

На протяжении как минимум двух с половиной тысяч лет наша культура осмысливает практики текстовой интерпретации, сложившиеся в ходе ее развития, - от комментариев к Гомеру, юридической риторики римлян, христианской экзегезы Средневековья, Кабалы, гуманистического обучения, рационалистической критики классической эпохи, до более позднего появления филологии, истории литературы, структурализма или деконструкции - не говоря уже, конечно, о всех неевропейских традициях, которые, работая с текстом Корана или афористичной восточной мудростью, разработали герменевтические практики, легко не уступающие нашим по богатству и тонкости. Мировые культуры следует рассматривать не только как резервуары знаний, которые находятся в процессе поглощения Интернетом, но и как хранилища и иллюстрации интерпретативных практик, которые, хотя и часто сходятся друг с другом, имеют свои собственные нюансы и инструменты.

Но эти культуры интерпретации нельзя оцифровать и сделать доступными в один клик с помощью магии Google. Мы можем попытаться описать их, понять, объяснить и даже формализовать некоторые из их механизмов - но, поскольку они коренятся в практических способностях, а не только в информации, в знании, как (придать смысл), а не только в знании, где найти правильный ответ, каждый человек должен внедрять их через привычку, повторение, пробы и ошибки, через упражнения, запоминание и постоянное совершенствование. Когда в четвертой главе было показано, что главная задача образовательных учреждений - предоставить студентам и преподавателям возможность "исследовать вместе", мы фактически предписывали обучение интерпретативным практикам. И именно рефлексивная практика интерпретации объединяет в одном проекте то, что делают художники и зрители в эстетических лабораториях, и то, что делают студенты и преподаватели в классе: интерпретировать (вместе), размышляя о множестве способов, которыми мы можем интерпретировать - ведь именно от нашей способности интерпретировать наше настоящее и наше прошлое зависит судьба будущих обществ.

В конце этой главы мы могли бы предложить расположить особую форму внимания, требуемую интерпретационным трудом, на таблице четырех режимов внимания, описанных Домиником Булье. Что же мы делаем, когда "анализируем текст" в (предварительном) конце традиции, объединившей во времени горстку греческих схоластов, несколько сотен средневековых схоластов, несколько тысяч студентов-гуманистов и, теперь уже, миллионы подростков (в наших странах , где 80 процентов населения заканчивают среднее образование), которых заставляют проходить подобные школьные упражнения? Когда все идет наилучшим образом, вдохновленные Гюгом де Сен-Виктором, Мишелем де Монтенем, Пьером Бейлем и Жаном Старобинским, мы стремимся объединить четыре режима внимания, о которых шла речь в первой главе.

Все начинается с аванса доверия, вложения уверенности, характерного для режима "лояльности": основываясь на имени канонического автора, рекомендации друга или школьном задании, мы готовы поспорить, что несколько часов, проведенных за изучением профанного текста, как будто это священное писание (наделенное качеством, выходящим за рамки человеческого), действительно позволят нам извлечь высший смысл, способный возвысить нас над собой.

Поэтому внимание, которое мы уделяем ему, типично для режима "погружения": мы погружаемся в текст на основании того, что он принадлежит к радикально чужой вселенной, где каждое слово должно быть подвергнуто сомнению, где ничего нельзя принимать на веру априори, где все должно быть построено заново, как будто мы высадились на ранее неизвестной планете.

Два других режима теперь выглядят как угрозы, которым мы неизбежно подвержены, но которые мы всеми силами стараемся отогнать как можно дальше и как можно дольше. Мы никогда не сможем полностью нейтрализовать режим "бдительности": пожарная тревога или несчастный случай с кем-то из наших близких всегда могут разрушить вакуум, в котором мы укрылись; мы можем попытаться привести себя в состояние, так сказать, автомобильной бдительности, чтобы отточить нашу чувствительность к незаметным текстовым подсказкам, которые могут содержать невообразимые интерпретационные перспективы. Но в целом, чем меньше мы отвлекаемся на напряженность и призывы режима бдительности, тем лучше мы интерпретируем.

То же самое относится и к "проекции": конечно, все, что мы в итоге находим в тексте, вытекает из вопросов, которые мы на него проецируем; мы не можем так легко вырваться из герменевтического круга: из его предрассудков, привычных выводов, эгоистических интересов; мы никогда не уходим от себя - разве что в мистических переживаниях одержимости и транса, которые составляют перспективу, в которой располагаются здесь литературная интерпретация и эстетический опыт. Трудность состоит именно в том, чтобы как можно дальше отодвинуть неизбежную проекцию нашей субъективности на изменчивость текста, и в этом смысле режим проекции и режим бдительности представляют собой антагонистов, которым мы уступаем только то, что не в состоянии опровергнуть.

17 . Компас режимов внимания

Когда мы помещаем искусство интерпретации в правый нижний угол КОМПАСА АТТЕНЦИОННЫХ РЕГИСТРОВ, предложенного Домиником Булье, мы сразу же замечаем, что появляются три другие комбинаторные возможности, которые помогут нам приблизительно наметить эстетическое измерение индивидуализирующего внимания ( Figure 17 ). В левом нижнем углу - вид внимания, к которому призывает классическое искусство, кажется, возникает из лояльного создания, гарантированного институтом авторитета (академией, школой, стилем, творцом) и проекцией неизменных правил, которые мы ожидаем найти комфортно установленными, куда бы мы ни пошли. В правом верхнем углу современное искусство, напротив, стремится держать нас в состоянии постоянной настороженности, когда все установленные конвенции находятся под угрозой, и в состоянии погружения, когда мы не знаем, за какое дело взяться и за какие критерии ухватиться. Наконец, в левом верхнем углу - полярная противоположность искусству интерпретации - вид внимания, поддерживаемый средствами массовой информации, основывается на соединении состояния постоянной бдительности, когда нас бомбардируют чрезвычайные ситуации, скандалы и постоянные отвлекающие факторы, с одной стороны, и проективной стандартизации , с другой, благодаря которой мы каждый вечер заново открываем для себя одни и те же комментарии, одну и ту же приглушенную идеологию, одни и те же рефрены и один и тот же прогноз погоды в конце новостей, какие бы бедствия ни потрясли нас за предыдущие полчаса.

Превращая искусство интерпретации, примером которого является определенная практика литературоведения, в противоядие режиму алармистского отвлечения и стандартизированного проецирования, с помощью которого СМИ обезболивают нашу чувствительность и интеллект, мы надеемся внести вклад в переоценку их статуса в свете экологии внимания, озабоченной нашей личной индивидуацией и коллективной судьбой. Предостерегая от любых попыток возврата к прошлому - литературоведение и искусство интерпретации, отнюдь не находящиеся позади нас, остаются более чем когда-либо изобретаемыми - мы должны закончить тем, что заранее нейтрализуем "интервенционистские" выводы, которые могут быть сделаны из того, что мы только что сказали. Как должно быть ясно, речь вовсе не идет о том, чтобы "обезличить массы", вырвав их из телевизионного оцепенения и заставив принять диету из интерпретационных амфетаминов.

Мы должны помнить прекрасные слова Уильяма Джеймса, которыми открывается третья часть этой книги: мой опыт состоит из "того, на что я согласен обращать внимание". Мы должны воспринимать это как утверждение свободы и как ИМПЕРАТИВ СОГЛАСИЯ: как мы видели, с того момента, как "внимание не может оставаться неподвижным", и что мы можем получить его только от тех, кто рад его дать, аттенционная среда защищена только тогда, когда она согласна, и она согласна только тогда, когда мы знаем, как сделать ее привлекательной. В этом заключается проблема всей педагогики и всей эстетики: только то, что мы можем сделать приятным или захватывающим, действительно полезно. Симона Вейль ясно заметила: "Интеллектом может руководить только желание". 47 Альтернативы созданию приятности нет - даже если высшее удовольствие часто означает аскетизм, с помощью которого оно значительно откладывается, что иллюстрируют стратегии современного искусства. Уметь сделать отложенные удовольствия и перспективы эйфории, к которым они могут привести, сияющими: вот чему должны научиться сторонники эстетических лабораторий и искусства интерпретации - а не сетовать на рассеянность студентов или поверхностность пользователей сети. Индивидуализация внимания - первый и последний ресурс того, что мы называем "свободой". В то время как экология внимания стремится понять факторы окружающей среды, обусловливающие направленность нашего индивидуального внимания, она может рассматривать только тех субъектов, которые согласны сделать себя внимательными к этому, а не к тому. Ставки и сила этой свободы будут обсуждаться в заключении данной работы.

Примечания

1. В своей книге "Исследование способов существования. Une anthropologie des modernes" (Париж: La Découverte, 2012) Бруно Латур дал самое амбициозное и стимулирующее описание этого переплетения практик и интересов, а также чувств, верований, вымыслов, тревог и заклинаний, которые неумолимо привязывают нас, людей и нелюдей, друг к другу.

2. Гюстав Флобер, Письмо Альфреду Пуатевину от 16 сентября 1845 г., в "Переписке", т. 1 (Париж: Gallimard, Pléiade, 1973), с. 252.

3. Элвин Тоффлер, "Третья волна" (Нью-Йорк: Bantam Books, 1980).

4. Félix Guattari, Les trois écologies [Три экологии] (Paris: Galilée, 1989).

5. Конечно, невозможно учесть десятки книг и тысячи веб-страниц, посвященных "бичам интернета", "секретам многозадачности", "как я отключился от сети" или "тысяче и одному способу восстановить связь с самим собой". Я ограничусь упоминанием нескольких книг, которые являются симптомом дебатов, развернувшихся в последнее десятилетие вокруг вопроса индивидуального внимания. Акцент, сделанный на форме книги в этих размышлениях и во всей остальной части данного исследования, сам по себе уже подразумевает, конечно, позицию по вопросам, обсуждаемым в этом разделе.

6. Franco Berardi, Precarious Rhapsody: Semiocapitalism and the Pathologies of the Post-Alpha Generation (London: Minor Composition, 2010), pp. 44 and 71.

7. Там же, стр. 82. О суицидальных тенденциях современного "гиперкапитализма", напрямую связанных с его "гиперэксплуатацией" аттенционального времени, см. небольшую работу Жан-Поля Галибера "Самоубийство и жертвоприношение. Le mode de destruction hypercapitaliste (Paris: Lignes, 2012).

8. Уинифред Галлахер, Rapt: Attention and the Focused Life (New York (NY): Penguin, 2009), pp. 145-62; Edward M. Hallowell, CrazyBusy: Overstretched, Overbooked and About to Snap! Strategies for Handling your Fast-Paced Life, (New York (NY): Ballantine Books, 2006).

9. Мэгги Джексон, "Отвлекаясь", стр. 14.

10. Николас Карр, "Мелководье: Что Интернет делает с нашим мозгом.

11. Джонатан Крэри, 24/7: Late Capitalism and the Ends of Sleep (New York (NY): Verso, 2013), pp. 40, 75-6, 80, 81.

12. Рэй Курцвейл, Сингулярность близка: When Humans Transcend Biology (New York (NY): Penguin, 2005), p. 31

13. Николас Карр The Shallows: Что Интернет делает с нашим мозгом. Автор проводит различие между глубоким вниманием и гипервниманием, сделанное Кэтрин Хейлз в книге "Гипер- и глубокое внимание...".

14. См. Иван Иллич, Du lisible au visible [От читаемого к видимому], Джек Гуди, La Raison graphique. La domestication de la pensée sauvage [Графический разум: приручение дикарской мысли] (Paris: Minuit, 1978) и Ann M. Blair, Too Much to Know.

15. Кэти Н. Дэвидсон, "Теперь ты видишь это", с. 154.

16. Там же, стр. 153-4.

17. Организация экономического сотрудничества и развития определяет грамотность как "способность понимать и использовать письменную информацию в повседневной жизни, дома, на работе и в обществе для достижения личных целей и расширения своих знаний и возможностей" (OECD, La Littératie à l'ère de l'information, 2000, p. x, доступно на OECD.org). Кэтрин Хейлз иллюстрирует гиперчтение исследованиями, показывающими, что мы просматриваем веб-страницы F-образным движением: пользователь сети, как правило, "читает первые две или три строки по всей странице, но по мере того, как взгляд движется вниз по экрану, длина сканирования становится меньше, и к моменту достижения нижней части страницы взгляд движется по вертикальной линии, выровненной по левому краю". (N. Katherine Hayles, How We Think: Digital Media and Contemporary Technogenesis (Chicago (IL): University of Chicago Press, 2012, p. 61).

18. Ibid., p. 11. Термин "аффорданс" был сформулирован Джеймсом Гибсоном для обозначения того, что объект или окружающая среда предлагает в качестве ловушки для человеческих действий.

19. Н. Кэтрин Хейлз, Как мы думаем, стр. 79.

20. Пьер Байяр, Comment parler des livres qu'on a pas lus?

21. Jacques Rancière, Le Partage du sensible [The Sharing of the Sensible] (Paris: La Fabrique, 2000).

22. Jean-Marie Schaeffer, Petite écologie des études littéraires: pourquoi et comment étudier la littérature [Маленькая экология литературоведения: почему и как изучать литературу] (Vincennes: Thierry Marchaisse, 2011), pp. 112-13.

23. Там же, с. 114. Кроме того, Жан-Мари Шеффер и Аньес Левитт запустили многообещающую программу исследований "Эстетический опыт: объекты и контексты, стили внимания и привлекательность?", описание которой можно найти на сайте HISCA.univ-paris1.fr.

24. Étienne Souriau, Les différents modes d'existence [Различные способы существования] (1943) (Paris: PUF, 2009).

25. Jacques Rancière The Emancipated Spectator, перевод Gregory Elliot (London: Verso, 2011).

26. См., например, "Optische Medien" Фридриха Киттлера (Берлин: Merve, 2002).

27. Марк Б. Н. Хансен, Новая философия для новых медиа (Кембридж (MA): MIT Press, 2004), p. 11.

28. По этому вопросу см. William J. Mitchell, The Reconfigured Eye: Visual Truth in the Post-Photographic Era (Cambridge (MA): MIT Press, 1992).

29. Марк Б. Н. Хансен, Новая философия для новых медиа, стр. 10 - см. также стр. 70-85.

30. Стивен Джонсон, "Все плохое - хорошо для вас", стр. 9 и 14.

31. Там же, стр. 9.

32. Точный обзор когнитивных операций, задействованных потребителем вымысла, см. в диссертации Томаса Мондеме Fictions et usages cognitifs de la fictionalité: Kepler, Cyrano, Fontenelle, [Вымыслы и когнитивное использование вымышленности: Кеплер, Сирано, Фонтенель] под руководством Жан-Шарля Дармона, защищенной в феврале 2014 года в Версальском университете - книга готовится к изданию.

33. Об эстетической лаборатории, создаваемой опытом литературного чтения, см. Marielle Macé, Façons de lire, manières d'être [Способы чтения, способы бытия] (Paris: Gallimard, 2011).

34. На примере кино Габриэле Педулла наглядно продемонстрировал, как постепенное создание абсолютно темного пространства, уважение к тишине, индивидуальная изоляция и отрезанность от остального коммуникативного мира в первой половине ХХ в, было условием возможности для определенного вида (аскетического) синефилического опыта, разработанного в эпоху "новой волны", исследованного в рамках инициативы "искусство и эссе" ["Art et Essai" относится к определенному классу кинотеатров во Франции, которые пользуются определенными особыми защитами во французском законодательстве - прим. пер.] и под угрозой режимов внимания, которые доминируют в нашем современном мире. См. Gabriele Pedullà In piena luce. I nuovi spettatori e il sistema delle arti, (Milan: Bompiani, 2008).

35. О живом зрелище см. Жак Рансьер "Эмансипированный зритель" и Оливье Невё "Политика зрителя. Les enjeux du théâtre politique aujourd'hui [Политика зрителя: ставки политического театра сегодня] (Paris: La Découverte, 2013), а в исторической перспективе - Martial Poirson "Multitude en rumeur": des suffrages du public aux assises du spectateur" ["Многочисленный гул: общественное страдание в суде зрителя"], Dix-huitième siècle, no. 41, 2009, pp. 223-48, и Spectacle et économie à l'age classique (XVII-XVIIIe siècle) [Зрелище и экономика в классическую эпоху (XVII-XVIII вв.)] (Paris: Classique Garnier, 2011).

36. См. соответственно: La Rédaction, Nos visages-flash ultime (Marseille: Al Dante, 2007); Valérie par Valérie; Les Berthier. Portraits statistiques (Paris: Questions théoriques, 2012). Теоретические работы см. в: Christophe Hanna, Poésie action directe (Marseille: Al Dante, 2007); Nos dispositifs poétiques (Paris: Questions théoriques, 2010); Olivier Quintyn, Dispositifs/Dislocations (Marseille: Al Dante, 2007); Franck Leibovici, Des documents poétiques (Marseille: Al Dante, 2007); Dominiq Jenvrey, Théorie du fictionnaire (Paris: Questions théoriques, 2011).

37. Арсений Жиляев, М. И. Р.: Новые пути к объектам (Париж: Kadist Art Foundation, 2014).

38. О металепсисе см. в статье Métalepses. Entorses au pacte de la représentation (Paris: Éditions de l'EHESS, 2005) под редакцией Джона Пира и Жан-Мари Шеффера.

39. Франсуа Кюссе, "Что значит чтение", La Revue des Livres, март-апрель, 2013, с. 11-16.

40. Вслед за Вальтером Беньямином этот тезис стал основой для тонких и проницательных выводов нескольких итальянских теоретиков - например, Антонио Скурати, La letteratura dell'inesperienza. Scrivere romanzi al tempo della televisione (Milan: Bompiani, 2006); Arturo Mazzarella, Politiche dell'irrealità. Scritture e visioni tra Gomorra e Abu Ghraib (Turin: Bollati Boringhieri, 2011); и Daniele Giglioli, Senza trauma. Scrittura dell'estremo e narrativa del nuovo millennio (Macerata: Quodlibet, 2011).

41. По этому поводу см. прекрасную статью Даниэле Джильоли "Три круга: критика и теория между кризисом и надеждой", La Revue des Livres, № 6, июль 2012.

42. Прекрасную и удивительную историю очков (предшествующую новейшим разработкам) можно найти в книге Arnaud Maillet, Prothèses lunatiques. Les lunettes, de la science aux fantasmes [Темпоральные протезы: очки, от науки до фантазии] (Paris: Éditions Amsterdam, 2007). Размышления о Google Glass см. в статье Franco Berardi, "Attention et expérience à l'âge du neurototalitarisme" ["Внимание и опыт в эпоху нейрототалитаризма"] в L'Économie de l'attention, ed. Yves Citton, pp. 147-60.

43. Michel de Certeau, "L'Économie scripturaire" ["Священная экономика"] в L'Invention du quotidien, v.1, Les Arts de faire [Изобретение повседневности, v.1., Искусство делать] (1980) (Paris: Gallimard, 1990), pp. 195-224.

44. Именно такую ситуацию я попытался представить в статье "Переосмысление "воздействия": между экономикой внимания и Республикой букв без читателя", SubStance, no.130, vol. 42-1, 2013, pp. 69-81.

45. По этому вопросу см. отредактированный том Protocoles éditoriaux. Qu'est-ce que publier?, [Редакционные протоколы: что такое публикация?] ed. Оливье Бомсель (Париж: Armand Colin, 2013).

46. За некоторыми предложениями, которые пока еще носят слишком общий характер, я отсылаю читателя к моей книге "Будущее гуманитарных наук" (L'Avenir des humanités).

47. Симона Вейль, "Рефлексии по поводу правильного использования школьного образования с точки зрения любви к Богу" (1942) в сборнике Œuvres complètes, vol. 4, Écrits de Marseille, vol. 1., 1940-2, под редакцией Андре А. Дево и Флоранс де Люсси (Париж: Gallimard, 2008), p. 259.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Вместо того чтобы спрашивать, к чему мы должны быть внимательны [faire attention], мы можем попытаться понять, что мы можем делать с нашим вниманием [faire de]. В отличие от экономической метафоры, встречающейся во всей лексике внимания ("платить", "давать взаймы", "инвестировать" свое внимание), французский язык имеет особенность рассматривать внимание в перспективе особого вида деятельности [faire], что в принципе довольно загадочно и, казалось бы, непереводимо. Это выражение относится к порядку интранзитивной деятельности и процесса (немецкое tun и английское to do), а не к порядку производства (machen, to make). Но это "делать", похоже, порождает некое самопроизводство, достоинства которого так хорошо сформулировала Симона Вейль: "Никогда, ни в каком случае, не пропадает ни одно подлинное усилие внимания; [...] всякий раз, когда человек прилагает усилия внимания с единственным желанием стать более способным к постижению истины, он приобретает эту способность, даже если его усилия не принесли никаких видимых плодов". 1.

Внимание к чему-то или к кому-то всегда понимается с точки зрения некой внешней цели - получить что-то, избежать опасности, помочь другому. Внимание, которое мы "уделяем", является средством, которое растворяется в цели, на которую оно направлено, - подразумевается, что вы потратили время и усилия впустую, если, несмотря на уделенное внимание, ожидаемая отдача не материализуется. С другой стороны, "быть" внимательным ["faire" attention] подразумевает занятие деятельностью, которая представляет собой собственную цель (например, занятия спортом или музыкой [faire du sport ou faire de la musique]). Усилие внимания несет в себе собственную выгоду: увеличение нашей способности быть внимательным - что теперь представляется благом само по себе.

Итак, что мы делаем, когда внимательны? О какой "общей экономии" 2 идет речь, когда усилия приносят даже , если они не приносят никаких видимых плодов? Как мы можем быть внимательными вместе, не обрекая себя на паранойю общего врага или единообразие согласованных перспектив? И, прежде всего, каким образом альтернативная экономика, очерченная подобной деятельностью, должна быть осмыслена в рамках определенной экологии? Именно это мы и попытаемся прояснить на этих заключительных страницах.

Индивидуации

Как и спорт, как и музыка, аттенционное усилие ценно прежде всего своими индивидуационными эффектами. Самое важное, что оно производит, - это не просто возможность продолжить индивидуацию нашего бытия (помогая нам избежать внешних угроз разрушения), но, прежде всего, конкретная реализация этой индивидуации. Если воспользоваться лексикой, заимствованной Бернардом Штиглером из хайдеггерианской традиции, внимание не только позволяет нам обеспечить "существование", избежав смерти, и "существование", вызвав появление через нас уникальной и беспрецедентной формы жизни; но, прежде всего, оно позволяет нам обрести большую "консистентность" в тех отношениях , которые в нас сотканы. Она не только помогает нам продолжать существование, но и позволяет нам стать самими собой.

Эти кажущиеся абстрактными, даже заумными, различия имеют весьма практические последствия. Именно изменение приоритета между пропитанием и постоянством характеризует помешательство на безопасности в нашем доминирующем аттенционном режиме. Позорная тюрьма Гуантанамо или Патриотический акт в США, как и мантия страха, поддерживаемая во Франции планами "Вижипират", предупреждениями против карманников, цыганской общины и нищих, вместе со всей токсичной риторикой вокруг "терроризма" - все это лишь (казалось бы) защищает наше существование, не позволяя нам стать ничем иным, как покорными и запуганными зомби. Режим повышенного внимания к безопасности - это трагический пример того, что мы можем "сделать с собой", если будем внимательны к одним вещам (смертельным угрозам, которые были преувеличены в угоду нескольким политическим и коммерческим интересам), а не к другим (возможностям для лучшей жизни, которые мы все могли бы разделить в планетарном масштабе).

Мы становимся личностями, которыми мы являемся, в зависимости от путей, по которым стабилизируется наше внимание. Но путь, который приводит к таким путям, требует времени: он подразумевает период ожидания и зал ожидания, которые со все большим нетерпением сжимаются способами коммуникации, навязанными нам интенсификацией современности в течение последних двух столетий. Одна из главных критических замечаний, которые следует адресовать нашим нынешним социально-политическим режимам, заключается именно в том, что они не предоставляют нам времени ожидания [le temps de l'attente], времени предвкушения - времени, в котором формируется наше внимание. Это совершенно справедливо подчеркнул Бернард Штиглер:

Внимание - это то, что формируется медленно, через сложную систему заботы, от первых жестов, которые мать посвящает младенцу, до самых изощренных форм сублимации, через все, что составляет суперэго. Я могу завладеть вниманием животного и создать условные рефлексы, напоминающие предвкушение, как Павлов и его собака, - но это не предвкушение [attentes]: это инстинктивное и автоматизированное поведение, то есть противоположное предвкушению, которое как раз и предполагает внимание. [...] Предвосхищение не является рефлексом, а внимание - это то, что формируется: произвести внимание в психологическом существе - значит обязательно участвовать в психической и коллективной индивидуации, а значит, произвести социальное внимание с психологическим вниманием, произвести, то есть, социальную связь. 3

От бегства от непосредственной опасности к продуманной заботе о ценности взаимосвязей - пришло время перейти к пяти широким уровням индивидуации внимания, которые мы имели возможность рассмотреть в предыдущих главах. На самом широком, коллективном, уровне наше внимание формируется в соответствии с доиндивидуальной модой школы рыб или пчелиного роя: осознание определенных опасностей или определенных возможностей настигает нас подобно волнам земли или СМИ, которые видны только с очень большого расстояния, поскольку пересечение поверхностных волн имеет тенденцию скрывать глубокую динамику. Мы можем думать о наших общих языках (французском, испанском, русском, английском, мандаринском) как о вместилищах, которые стали фильтрами для этой последовательности осознания, что означает, что они несут в себе неявное трансиндивидуальное знание, которое бесконечно богаче, чем может быть прояснено нашим формализованным пониманием . Эти осадочные коллективные потоки, которые проносятся через всю человеческую историю, если рассматривать их с Сатурна, служат каркасом и канвой для наших личных индивидуаций.

В меньшем масштабе совместного внимания, именно через внимание других конкретных людей, присутствующих в наших органах чувств, мы постепенно (и бесконечно) одушевляем последовательность нашей личности. В то же время, когда они воздействуют на различные объекты, которые мы идентифицируем в мире, валоризация, присущая аттенциональным процессам, представляет собой ценность, которую мы приобретаем в наших собственных глазах. Мы находимся здесь в области, так хорошо очерченной Георгом Франком в том, что он назвал Selbstwertgefühl и Selbstwertschätzung: "внимание людей доход определяет, насколько они могут наслаждаться чувством собственной ценности". 4

Внимательность как таковая больше и онтологически более высокого порядка, чем все, что проявляется в ней или в ней самой. Самоотверженная внимательность наделяет достоинством человека, получающего внимание. Уже одно это делает получение чьего-то благосклонного внимания самым высоко ценимым благом для существ, которые сами внимательны. Получить внимательное отношение - значит стать частью другого мира. Ни одно внимательное существо не имеет прямого доступа к миру внимания другого существа. Однако, получая внимание другого существа, оно становится представленным в мире этого другого существа. И именно представленность в сознании другого существа делает желание быть замеченным таким непреодолимым. 5

Помимо того, что моя индивидуация вбирает в себя потоки СМИ, ориентирующие мое внимание на то, а не на это, она получает свою структуру и содержание от внимания, оказываемого мне "близкими" людьми (родителями, друзьями, учителями, соседями, коллегами), поскольку совместное внимание - это вопрос присутствия и близости (пусть даже телеэстетического характера благодаря телефону или скайпу). Сила, которой обладает моя личность, в значительной степени обусловлена ее "представленностью" во внимании другого - что следует понимать в том сильном смысле, в каком мы говорим о политической репрезентации: в игру вступают вопросы власти, а не только внешности.

На третьем уровне, ограниченном на этот раз индивидуальными отношениями, которые объединяют субъекта с объектом, привлекающим его внимание, процессы индивидуации определяются тем, что эти объекты являются конкретной материей, на которой питаются наши тела и духи. Если верно, что мы есть то, что мы едим, то мы есть то, что мы смотрим и слушаем, поскольку от охотничьих угодий древности до современных супермаркетов то, что попадает в наш рот, прежде всего попадает в наши глаза, ноздри и уши. Внимание индивидуализирует в той мере, в какой оно выбирает, кем я буду завтра, запутываясь в том, что я вижу, слышу, обоняю и осязаю сегодня. Отношение субъекта к объекту коренится во взаимной индивидуации: Я придаю себе форму (как субъект), выделяя фигуру (объект) на фоне сенсорного потока, который на меня воздействует. Именно идентификация таких фигур (гештальтов) определяет мою идентичность. Различение фигуры и основания, осуществляемое моими аттенционными привычками, разделяет материальный универсум на избранные (e-ligere) объекты мира, ставшего осмысленным, и пренебрегаемую (neg-legere) массу настоящих вещей, о которых я не знаю (но которые не перестают на меня влиять).

Однако мы не можем ограничиться только этими тремя уровнями коллективного, совместного и индивидуального внимания, которые, как представляется, подвергают нас импульсу увлечения средствами массовой информации, отчуждению в облике другого и детерминизму нашего материального окружения. Алеаторного взаимодействия этих факторов, несомненно, было бы достаточно, чтобы породить бесконечное разнообразие человеческих субъективностей, но если бы мы ограничились только этим, то упустили бы самый мощный ресурс нашей индивидуационной способности. Ведь помимо автоматического внимания, которое заставляет нас замечать, как наше имя произносят в фоновом шуме коктейльной вечеринки, мы обладаем способностью фокусировать свое добровольное внимание на том или ином поле в нашем сенсорном пространстве.

Теперь это добровольное внимание неразрывно связано с четвертым уровнем индивидуации, источником которого является наше рефлексивное внимание. Нам часто приходится делать наше коллективное, совместное и индивидуальное внимание объектом "метавнимания", которое заставляет нас усомниться в том, как мы думаем о том или ином фрагменте реальности, и в том, что его можно рассматривать по-другому. В таких случаях мы, таким образом, "ведем" свое внимание намеренно и (более или менее) рефлексивно. Как мы видели в главе 7, наш эстетический и педагогический опыт как раз и призван открывать подобные пространства для мета-внимательной рефлексии - и тем самым катализировать нашу индивидуацию. Именно в той мере, в какой это происходит благодаря усилиям рефлексии над нашими внимательными привычками, над их слепыми пятнами, а также над их достоинствами, наше внимание становится должным образом "индивидуализирующим" - в более требовательном смысле, в котором мы поднимаемся от индивидуации, которой мы подвержены, к индивидуации, ориентированной на то, что мы ценим как наше величайшее благо.

Однако нам следует обратить внимание на пятый уровень, который объясняет перепозиционирование исследования внимания в экологических терминах. Действительно, мы рискуем оказаться втянутыми в бессмысленные споры о "свободе" или "детерминизме", когда надеемся точно определить, в какой степени рефлексия моего внимания происходит по моей собственной воле или в ответ на внешний стимул. Именно отношения между ними и составляют мою личность, поскольку ей суждено развиваться до тех пор, пока я жив. Как мы уже видели, внимание следует рассматривать как интерфейс: именно оно связывает субъекта с выбранным им объектом во внешнем по отношению к нему мире. Поэтому неуместно задаваться вопросом, должно ли оно располагаться на одной стороне, а не на другой.

С другой стороны, есть истина практической очевидности, которая помогает нам прервать подобные абстрактные дебаты и которая достаточна для обоснования экологических действий и забот: мы имеем определенный контроль над нашим непосредственным окружением. Я могу передвинуть бумагу на на несколько сантиметров; я могу уменьшить или увеличить размер окна, в котором я печатаю этот текст; я могу уменьшить или увеличить громкость диска Big Satan, который я слушаю в данный момент; я также могу сменить диск или выключить стереосистему, снова открыть свой почтовый ящик, который я закрыл, чтобы спокойно работать, или поставить свой телефон на беззвучный режим.

Конечно, этот контроль, который я имею над своим ближайшим окружением, всегда крайне ограничен: Я не могу остановить пневматические дрели, которые оглушают меня уже три недели, пока в моем районе ремонтируют газовую магистраль, так же как не могу избавиться от неприятного запаха человека, сидящего рядом со мной в самолете; я не могу выбрать провести день перед компьютером, если мне приходится работать кассиром, чтобы заработать на жизнь; я даже не могу закрыть свой электронный ящик или перевести телефон на беззвучный режим, если я жду предложения о работе, которое может быть получено конкурентом, если я не отвечу немедленно. Существуют даже экстремальные условия, в которых я могу потерять всякий добровольный контроль над своим вниманием (когда мучитель или насильник подвергает меня невыносимым страданиям, когда известие о смерти близкого мне человека заставляет землю разверзнуться под ногами, когда депрессия разрушает все надежды на будущее). Но, кроме этих исключительных случаев, я всегда могу направить свой взгляд, слух или руку на то, а не на это.

Хотя уместно говорить о "свободе", "эмансипации" или "расширении прав и возможностей", это не столько на уровне непосредственного контроля над моими органами чувств, сколько на уровне, на котором я могу (пере)организовать свое окружение. Не только смотреть на открытую страницу или слушать музыку, но и передвигать бумагу и уменьшать громкость. Не только "действовать", но и изменять окружающую среду, которая обусловит мое будущее восприятие. Именно на уровне этого переплетения рефлексивного внимания и вмешательства в окружающую среду можно найти альфу и омегу того, что мы понимаем под "свободой". Именно здесь должна быть разработана экософия внимания.

Двенадцать максим внимательной экософии

Логика, которая сегодня определяет интерпретацию и организацию нашего коллективного, совместного и индивидуального внимания, в лучшем случае неудовлетворительна, а в худшем - саморазрушительна. Поэтому крайне важно их переработать, чтобы переориентировать наше внимание на общепринятые и сформулированные приоритеты, а не на то, чтобы оно было направлено на удовлетворение конкретных финансовых интересов. В этой попытке реорганизации и переориентации мы можем обратиться к ряду экософских максим, которые вытекают из анализа, проведенного в различных главах данного исследования - в точке схождения этики и политики, социологии и психологии, экологии и этологии.

Феликс Гваттари считал, что "экософский объект артикулируется в соответствии с четырьмя измерениями: поток, машина, ценность и экзистенциальная территория". В предыдущих главах было достаточно продемонстрировано, что внимание состоит в фильтрации потока наших ощущений в рамках коммуникативных и улавливающих машин, на всегда сингулярных экзистенциальных территориях, "основанных на координатах независимых, внешних детерминаций", что придает вниманию "отчуждающее, "воплощающее" измерение, наряду с измерением обогащения через процесс".6 Но если, как хотел Арне Наесс, "все "софистические" прозрения должны быть непосредственно релевантны для действия", 7 то эта прагматическая мудрость работает главным образом на то, чтобы произвести "реорганизацию ценностей":

Этот экософский объект [...] важен для переосмысления проблемы стоимости, включая капиталистическую стоимость и меновую стоимость в марксистском смысле, наряду с другими системами валоризации, скрытыми в аутопоэтических системах: социальных системах, группах, индивидах, индивидуальных, художественных и религиозных чувствах; для артикуляции их между собой, без их подавления всеохватывающей экономической стоимостью. 8

Не претендуя на изобретение или продвижение "новых ценностей" - в соответствии с программой, которая всегда может скатиться к благочестивым обязательствам или моральному позиционированию, - двенадцать максим , собранных ниже, призваны "быть непосредственно актуальными для действий", чтобы процессы валоризации, уже происходящие (но все еще нуждающиеся в более глубоком изучении), могли быть лучше поняты, лучше направлены и лучше ориентированы.

Не доверяйте максимам стандартизации внимания. Как бы ни помогали нам ориентироваться в лабиринте аттенционных выборов некоторые общие максимы, к любой "методологии внимания" следует относиться с величайшим подозрением. Все подходы научного характера склонны порождать такого рода методологию, которая стандартизирует свой объект, загоняя его в рамки уже привычных категорий. Большая часть сегодняшнего огромного беспорядка возникает в результате бездумного полномасштабного применения рамок анализа, которые жестко закрепляются на экономических факультетах и вульгаризируются в бизнес-школах (прежде чем воплотиться в бюрократии нового государственного менеджмента). Напротив, гигиена внимания требует, чтобы каждое решение было подвергнуто двойному и, казалось бы, противоречивому, но неделимому вопросу: во имя какой максимы экологии внимания я должен реорганизовать свое окружение И каким образом данная конкретная ситуация требует квалификации общей максимы?

Поймите последствия примата фильтров. Внимание - это вопрос выбора, и позиции власти в экономике внимания определяются в зависимости от их способности фильтровать проходящие через нас потоки. Команды журналистов, отбирающих новости дня, обладают не меньшей властью, чем правительственные команды, регулирующие оборот наших налогов. Где бы они ни находились в этих иерархиях и переплетенных сетях власти, каждый человек и каждая группа должны быть поняты как фильтрующие операторы в циркуляции, которая теперь происходит в планетарном масштабе. Отсюда вытекает вопрос, в котором сходятся наши политические требования и этическая ответственность: что мы позволим (или не позволим) пропустить через себя (дискурсы, слова, виды товаров и способы производства)?

Откажитесь от медиатизированных вопросов. Из-за самоподдерживающихся циклов, структурирующих пространство масс-медиа, вопросы, которые циркулируют среди нас, часто концентрируют наше внимание на (в лучшем случае) второстепенных вопросах или (чаще всего) проблемах, которые обманчивы, потому что плохо сформулированы. Вместо того, чтобы отвечать на эти вопросы "да" или "нет", как того требуют опросы, или знать, правда или ложь то, что нам говорят, нам лучше разобраться в имплицитных предпосылках вопросов, которые проходят через нас: действительно ли важно, чтобы наше внимание было сосредоточено на этой проблеме?

Стратегически подходите к валоризации внимания. Наше индивидуальное и коллективное внимание - самое ценное, чем мы обладаем, поскольку оно является источником всех наших валоризаций. Мы превращаемся в "представителей" другого в тот момент, когда уделяем ему внимание - часто против своей воли. Даже когда мы осуждаем, атакуем или критикуем идеи или людей, мы способствуем привлечению к ним нашего общего и коллективного внимания, а значит, их валоризации ("нет такой вещи, как плохая реклама"). Перед лицом позитивности негативного внимания возникают два вопроса: о чем мы будем говорить? Окажем ли мы услугу нашим врагам, раскритиковав их?

Вместо того чтобы надеяться освободиться, научитесь выбирать свои отчуждения. Внимание означает "отчуждение от себя": за исключением медитации, внимательное отношение к чему-либо приводит к выходу из себя и погружению в вещь, о которой идет речь. Таким образом, с точки зрения экософии внимания, отчуждение само по себе не может быть чем-то плохим: оно выражает реляционное состояние внимательного существа, призванного тем, к чему оно стремится (ad-tendere), стать иным, чем оно есть. Обличители нашей современной рассеянности сетуют именно на то, что мы больше не можем или не умеем глубоко отчуждаться от себя в созерцании опыта или произведения. Поэтому цель индивидуализирующего внимания состоит не в том, чтобы избежать отчуждения, а в том, чтобы разумно выбирать наши отчуждения: какие формы отчуждения обогащают нас?

Борьба против аппаратов аттенционального порабощения. Причина, по которой мы должны выбирать отчуждение, заключается в том, что некоторые виды отчуждения могут быть изнурительными или подавляющими - как те, которые осуждала Симона Вейль в своем анализе условий труда рабочего на сборочном конвейере. Мы навязываем солдату, отвечающему за охрану, и тейлоровскому рабочему "парадокс внимания, к которому обращаются и которое сохраняет бдительность, не будучи оживленным": это страдание и порабощение, потому что агент "не может обойтись автоматическим и бессознательным выполнением жестов, но должен, напротив, уделять им все свое внимание".9 Не уменьшаясь с постепенной заменой людей машинами в промышленном производстве, это порабощение становится все более всеобъемлющим с усилением власти неолиберальной бюрократии: совместное давление обостренной конкуренции, всеобщего наблюдения и повсеместной оценки вывело это порабощение за пределы фабрики и охватило офисы, больницы и школы. Отсюда вытекает вопрос, который неразрывно связан с экономикой, этикой и политикой: как организовать все наши рабочие места так, чтобы сделать их местами живительного, а не порабощающего внимания?

Остерегайтесь риска торможения, присущего расчетам альтернативной стоимости. При любом выборе "альтернативная стоимость" представляет собой потерю потенциальной выгоды от альтернативных возможностей, от которых мы вынуждены отказаться в результате сделанного выбора. Это раковая опухоль, разъедающая глобализированный капитализм, поскольку она требует от всех наших предприятий, чтобы они ориентировались на самый высокий уровень прибыли в данный момент. Вы "проигрываете", даже если выигрываете, когда не получаете столько, сколько могли бы получить при других инвестициях. Это также перспектива, которая ставит под сомнение все наши решения: сталкиваясь с переизбытком информации, культурных ценностей и виртуальных возможностей, достаточно ли я внимательно рассмотрел все альтернативы, прежде чем ввязаться во что-то? Вместо того чтобы помочь нам в принятии решений, расчет альтернативной стоимости приводит к (финансовому) крену или (психологическому) параличу. Он препятствует получению удовольствия, отнимая наше внимание ( потенциально бесконечной) работой, которую необходимо проделать перед принятием решения, или заставляя нас оплакивать альтернативы, которых мы "лишаемся" в результате принятия любого решения. Отсюда возникает двойной вопрос: не оплачивается ли максимизация надежды жертвой реальности? Не отнимает ли время, потраченное на выбор, время наслаждения?

Вырвитесь из-под власти медийного режима бдительности. Как и альтернативная стоимость, бдительность - это обоюдоострый меч. С одной стороны, помочь нам избежать угрожающих нам бед - важнейшая функция внимания. С другой стороны, состояние постоянной бдительности мешает размышлять так же, как бесконечный расчет возможных альтернатив мешает наслаждаться. Но именно такое состояние постоянной настороженности нависает над нами в наших нынешних средствах массовой информации, очарованных "кризисными" дискурсами, образами катастроф, политических скандалов и жестоких новостей. В связи с этим мы можем поставить вопрос (даже перед осознанным катастрофизмом, пробуждающим нас к экологическим угрозам, затушеванным гонкой роста): вместо того чтобы полагаться на тревогу бдительности, на какие уже существующие режимы лояльности мы можем рассчитывать, чтобы противостоять предсказанным опасностям?

Создайте вакуоли, защищенные от нападок коммуникации. Даже если, как говорит Жан-Филипп Лашо, внимание имеет свойство "не оставаться неподвижным", и даже если наш перцептивный и ментальный аппарат испытывает постоянные подергивания и движения, интенсификация наших технологий и коммуникационных практик приводит к постепенному исчезновению моментов и мест, где наше внимание не запрашивается хаотичным множеством внешних стимулов. Помимо призывов к индивидуальному выбору, который ставит самых беспомощных перед необходимостью быть постоянно доступными, становится необходимым создать материальные условия для концентрации внимания, например, требуя права на отключение от сети. Прежде чем осуждать рассеянного человека за невнимательность, следует спросить: какие вакуоли внимания доступны для успешного выполнения задания (и для саморазвития)?

Научитесь в разное время уделять внимание гиперфокусировке, открытой бдительности и свободному плаванию внимания. Даже больше, чем способность концентрироваться, хорошее состояние внимания характеризуется способностью модулировать свой уровень внимания в зависимости от ситуации. Так же важно уметь погружаться в методы устойчивой гиперфокусировки, которые делают нас невосприимчивыми к любым внешним раздражителям, как и широко охватить поле возможностей, чтобы заметить что-то совершенно новое, или позволить своему свободно плавающему вниманию преодолеть барьеры привычки. Вопрос, таким образом, заключается не просто в умении концентрироваться, а скорее в том, как мы можем изменить частоту дискретизации, чтобы обнаружить новое в (или на границах) уже известного?

Не доверяйте идолам, доверяйте иконам. В прекрасной книге Жана-Ива Лелупа "Искусство внимания" мы находим наглядное различие между идолом и иконой: "Идол задерживает мой взгляд на том, что он видит: мой взгляд переполнен, заблокирован, арестован. Икона не задерживает мой взгляд на том, что можно увидеть; здесь есть присутствие, которое открывает меня дальше. От видимого я иду к невидимому; взгляд становится шире. ..." 10 Такие разные вещи, как голливудский боевик, фотография бородатого "террориста" или рост ВВП, оказывают идолопоклонническое воздействие на большую часть нашего внимания, "задерживая наш взгляд на том, что есть, чтобы быть увиденным". С другой стороны, страница Эдуарда Глиссана, картина Гастона Шиссака, фотография Кирипи Катембо Сику или фильм Педро Косты предлагают нам иконы, которые расширяют наш взгляд и заставляют нас обратить внимание на невидимое присутствие, населяющее видимое. Отсюда вытекают два дополнительных вопроса, которые следует иметь в виду: как мы можем рассматривать все изображения как иконы? Как мы можем увеличить долю икон в изображениях, которые циркулируют среди нас?

Научитесь оценивать свойства фона. Работа внимательного фокусирования заключается в том, чтобы заметить значимые фигуры на, казалось бы, незначительном фоне. Но поскольку любое усилие внимания неизбежно ограничено, мы можем заподозрить, что любой фон содержит фигуры, которые только и ждут, чтобы их идентифицировали как таковые. Помимо этого постепенного открытия забытого богатства фона, нам прежде всего необходимо обратить внимание на свойства фона как фона - на то, что в самой своей неразличимости позволяет ему заставлять фигуры появляться. То, что мы сегодня называем "общим(и)", служит хорошей иллюстрацией этой производительности, свойственной фону: вода, воздух, климат, семена, языки, ноу-хау и накопленные манеры - все это обычно находится ниже уровня частной собственности, защищенное от индивидуального присвоения своим статусом общего фона для всей человеческой деятельности. Именно благодаря ослеплению незаметной (но вездесущей) ролью общего достояния в продолжении существования наших обществ индивидуалистическая идеология смогла подорвать самые основы нашего существования. Отсюда вытекают насущные вопросы: какие виды общего фона поддерживают выделение индивидуализированных фигур, которые мы так ясно видим? Как мы можем ценить и поощрять экологическую силу, изобилие которой скрыто на заднем плане?

Пять динамиков эха

От экономики к экософии через экологию внимания: отзвуки эко - множились на протяжении предыдущих страниц и глав. За ойкосом наших домов, наших городов и нашей общей планеты проблематика внимания также заставила нас осознать важность эхо-феноменов в конституировании наших субъективностей и сообществ. Медиасфера очень быстро стала восприниматься как "эхосистема": в противовес привычному образу мышления, при котором СМИ рассматриваются как каналы, по которым циркулирует информация, нам показалось более разумным рассматривать их как хранилища, в которых организуются резонансные явления, приводящие к синхронизации наших движений, аффектов и воображения. Совместное внимание также основано на игре эха: когда мой собеседник поворачивается, чтобы посмотреть в определенном направлении, мой взгляд стремится последовать за его взглядом с очень небольшой задержкой, подобно тому, как нимфа Эхо повторяет сказанное ей через небольшой промежуток времени. Наконец, как и у каждого Эхо есть свой Нарцисс, мы видели, что на уровне индивидуализирующего внимания уверенность, позволяющая мне участвовать в человеческом взаимодействии, возникает благодаря положительному резонансу, который мое поведение вызывает во внимании другого, подпитывая чувство собственной ценности моего нарциссизма.

Все предыдущие главы не только подтолкнули нас к мысли, что внимание - это вопрос эха, но и сам материал этих глав состоит из эха: что я делал с самого начала, если не собирал цитаты из самых разных авторов, только чтобы самому свести их в гармоничное эхо? Итак, пришло время увидеть, как то, что казалось лишь метафорой или композиционным приемом, на самом деле относится к фундаментальной структуре динамики внимания. Возможно, даже больше, чем экология или экософия, это эхология внимания, которую мы должны стремиться обосновать.

На самом фундаментальном уровне внимание - это эхо, потому что, подобно нимфе из мифа Овидия, оно не знает, как говорить самому или слушать молча. Внимание не остается неподвижным", - говорит Жан-Филипп Лашо, 11 , повторяя рефрен, уже произнесенный Теодулем Рибо в его трактате 1888 года:

Если взять взрослого здорового мужчину со средним уровнем интеллекта, то обычный механизм его психической жизни состоит в вечном приходе и уходе внутренних событий, в череде ощущений, чувств, идей и образов, которые сходятся или отталкиваются друг от друга по определенным законам. [. . . .] [Внимание] - это исключительное, аномальное состояние, которое не может длиться долго, поскольку противоречит фундаментальному условию психической жизни: изменению. 12

Если внимание не остается неподвижным, это происходит не только потому, что оно испытывает желание двигаться, но и потому, что у него нет подходящего места: внимание по сути своей "отчуждено", поскольку оно всегда обращено на что-то другое, чем оно само. Всегда? Не совсем. . .

Среди множества "слепых пятен" дискурса о внимании, проведенного в предыдущих главах, несомненно, есть одно, которое не может не поразить (внимательного) читателя своим отсутствием. Безусловно, исторический момент, культурный контекст и социальное происхождение этой работы (и ее автора) свидетельствуют о том, что удалось заполнить семь глав, ни разу не проанализировав аттенционные практики медитации и молитвы, которые, тем не менее, чрезвычайно важны и широко распространены в мировой истории и мировых культурах. В таких практиках все усилия направлены на то, чтобы осуществить откидывание внимания на себя. Огромная, сверхчеловеческая трудность заключается в том, чтобы остановить спонтанное движение внимания, которое (почти) всегда уносит его за пределы самого себя, к скрипучей половице, птице, пересекающей поле вашего зрения, звонку, который вы опять забыли сделать, боли, которую вы пытаетесь игнорировать. Медитативная дисциплина направлена не столько на "опустошение" внимания от какого-либо содержания, сколько на его стабилизацию (в исключительных случаях) на неподвижном и фундаментальном содержании (регулярность дыхания, бесконечность Бога, отождествление со Всем).

Наша западная современность, кажется, отказалась от этого аскетизма. Мы принимаем, что вниманию нечего нам сказать: нет необходимости заглушать все, вне и внутри нас, чтобы послушать, что оно хочет сказать. Кроме того, ясномыслящие или пораженцы, мы знаем, что оно не может замкнуться в себе: невозможно остановить непрекращающееся эхо шума мира, которое оно заставляет резонировать в нас. От рождения до смерти наше внимание не перестает переходить от одного эха к другому, и мы являемся его резонансом.

Пол Норт прав, когда подчеркивает, что "внимание и отвлечение вовсе не противоположности, а скорее противоположности, причем одно, отвлечение, состоит в другом, внимании, в самой низкой степени". Век рассеянности, оказывается, всегда был лишь веком внимания.' 13 Если в любой момент дня сто семьдесят тысяч американских водителей отправляют или получают текстовые сообщения за рулем своего автомобиля и если четверть из тридцати пяти тысяч смертей в автокатастрофах происходит из-за использования мобильных телефонов - как и пятая часть из двухсот тридцати тысяч смертей на дорогах Индии 14 - то говорить о смертельной рассеянности (в отношении вождения) так же правильно, как и о смертельном внимании (в отношении разговора). Как отмечает Пол Норт, истинной противоположностью внимания является не рассеянность, а размышление ни о чем или вообще отсутствие размышлений. Непрекращающееся эхо внимания лишь постоянно меняет объект, и, как указывает этимология, "отвлечение", как и "отвлечение", являются лишь перемещениями - очень естественными для чего-то, что в любом случае не может оставаться неподвижным.

Если отвлекаться - это не значит быть невнимательным, а просто быть внимательным к чему-то другому, то мы можем лучше понять, почему проблемы с вниманием часто описываются одновременно в терминах дефицита и гиперактивности. Это кажется парадоксальным: либо недостаток, либо избыток. Нам может показаться, что мы можем решить эту проблему, расположив парадокс во временной последовательности: в один момент ребенок невнимателен, а в другой - чрезмерно внимателен. Но на самом деле все гораздо сложнее и интереснее: ребенок одновременно недостаточно внимателен к тем отголоскам, которые мы хотели бы, чтобы он повторял, и чрезмерно внимателен к другим отголоскам, от которых мы хотели бы его отвлечь.

Натали Депраз, основываясь на очень строгом прочтении феноменологии Гуссерля, помогает нам выйти за рамки упрощенных противопоставлений (отвлеченное vs. сосредоточенное, пассивное vs. активное, автоматическое vs. добровольное), развивая процессуальный подход к вниманию как интегративной динамике. Этот динамизм объясняет, почему внимание "не может оставаться неподвижным": его функция заключается именно в том, чтобы "модулировать" вместе различные масштабы и различные источники восприятия, различные режимы обработки и различные категории действия - различные режимы резонанса. 15

Эта модель селективной и интегративной эхо-камеры может распространяться на различные динамики внимания, которые мы рассмотрим в заключение, - первая из них заключается в том, чтобы ценить настройку на эхо. Кристофер Моул разработал высоко формализованное понимание этого, когда он определил внимание как конституирование "когнитивного унисона":

Пусть α - агент, пусть τ - некоторая задача, которую выполняет агент, а набор когнитивных ресурсов, которые α может с пониманием задействовать для выполнения τ, назовем "фоновым набором" τ.

Представление α о τ демонстрирует когнитивный унисон тогда и только тогда, когда ресурсы в фоновом наборе τ не заняты деятельностью, которая не служит τ. 16

Итак, ATTENTION AS UNISON утверждает в соответствии с существующими инстинктами, что "агент выполняет задачу внимательно тогда и только тогда, когда его выполнение этой задачи демонстрирует когнитивный унисон". 17 Это определение имеет то преимущество, что не требует, чтобы внимание было понято как особая способность, принадлежащая конкретному органу - проблема, которая преследовала все его психологические и философские теоретизации. Внимание здесь не имеет собственной субстанции: оно определяется только как динамика, которая ставит различные функции в унисон, какими бы они ни были. Неправильно даже использовать субстантив, который заставляет думать, что он относится к чему-то изолируемому как таковому. На самом деле правильнее было бы обозначить эту конкретную реальность наречием: внимание - это ничто само по себе, это лишь совокупность задач, выполняемых внимательно.

Однако Кристофер Моул объясняет, что внимательное выполнение задачи не обязательно желательно: "В целом способность к невнимательному отношению к задаче - это сложное достижение" 18. Когда мы впервые сели за руль автомобиля, переключение передачи, несомненно, мобилизовало все наши фоновые ресурсы, и нам очень повезло, что мы можем работать в режиме многозадачности, поддерживая разговор с пассажиром во время движения. Таким образом, аттенционный унисон - это лишь конкретный и мимолетный момент нашей ментальной динамики - момент концентрации. Вначале возникает множественность: множество вещей влечет нас одновременно, порождая в нас разрозненные и противоречивые отголоски. Затем наступает фаза аттенциональной настройки, когда наши ресурсы сосредоточены на одной задаче, которая, тем не менее, может требовать нескольких форм одновременного действия - переключить передачу: нажать левую ногу, поднять правую ногу, нажать правую руку, посмотреть на пешехода, который выходит на дорогу, послушать сирену пожарных, доносящуюся с соседнего перекрестка. После этой пунктуальной унификации мы возвращаемся в наше обычное состояние множества конкурирующих и параллельных задач, между которыми колеблются наши разделенные и часто "отвлеченные" ресурсы внимания.

Поскольку эта модель начинается с множественности, ее без особых проблем можно перенести с индивидуального на коллективный уровень. Кристофер Моул приводит в пример спортивную команду, которая, выполняя задание, руководствуясь здравым смыслом и мобилизуя все необходимые ресурсы, может считаться демонстрирующей когнитивный унисон. 19 Мы, конечно, можем также привести пример оркестра или театральной группы - и, в свою очередь, мы можем теперь указать на то, как наша эпоха драматически "невнимательна" к угрозам климатического дисбаланса, вызванного продолжением нашего неустойчивого образа жизни. Речь идет не о том, чтобы "осознавать" проблему, думать о ней или даже беспокоиться о ней, а о том, чтобы выделить необходимые фоновые ресурсы для ее решения. Созвучие эха здесь подразумевает как согласие с определенными приоритетами, так и определенное поведенческое согласование.

Именно это выравнивание стремится осудить и превзойти вторая концепция эхо-игры, конституирующей внимание. Конечно, эхо, порождаемое нашими постоянными взаимодействиями с миром, должно быть организовано, чтобы избежать хаоса бессистемного барахтанья, и построение определенной внутренней последовательности является объектом всех наших "образовательных" усилий. Однако ничто не говорит о том, что эта внутренняя согласованность должна быть основана на унисоне, то есть на согласовании нескольких голосов в одной мелодии. В книге Кэти Дэвидсон "Теперь вы это видите" сведение внимания к модели унисона осуждается как центральная проблема нашей эпохи - и как причина большинства наших (ложных) дебатов и наших (преувеличенных) тревог по поводу предполагаемого упадка внимания среди молодежи.

В своих рассуждениях она отталкивается от знаменитого эксперимента Дэниела Саймонса с гориллой (о котором говорилось в главе 6 выше). Сосредоточившись на количестве пасов, сделанных игроками в белых футболках, участники эксперимента страдают аттенционной слепотой, которая заставляет их не замечать очевидного присутствия гориллы, пересекающей поле игры. Этот эксперимент, как ей кажется, дает ключ к серьезному развитию наших способов быть внимательными, которые вынуждены трансформироваться по мере того, как они сталкиваются со все более сложным миром. Она заимствует у Линды Стоун понятие КОНТИНУАЛЬНО ЧАСТИЧНОГО ВНИМАНИЯ, чтобы описать "то, как мы занимаемся серфингом, глядя сразу в нескольких направлениях, а не будучи полностью поглощенными только одной задачей". 20 На основе этого она разрабатывает аналитическую схему, которая опрокидывает большое количество наших привычных суждений:

Вместо того чтобы считать постоянное частичное внимание проблемой или недостатком, нам, возможно, следует рассматривать его как цифровой навык выживания. В большинстве случаев наше внимание постоянно и частично, пока нас не захватит что-то с такой силой, что мы закроем все остальное. Эти блаженные эпизоды сосредоточенного, не отвлекаемого, непрерывного поглощения восхитительны - и опасны. Именно тогда мы упускаем гориллу - и все остальное. Урок слепоты внимания заключается в том, что единственное, концентрированное, прямое, централизованное внимание к одной задаче - идеал продуктивности двадцатого века - достаточно для выполнения задачи, на которой вы концентрируетесь, но оно отбрасывает другие важные вещи, которые мы также должны видеть.

В нашем глобальном, разнообразном, интерактивном мире, где, кажется, у всего есть другая сторона, постоянное частичное внимание может быть не только условием жизни, но и полезным инструментом для навигации в сложном мире. Особенно если мы можем компенсировать свое частичное внимание, объединившись с другими людьми, которые видят то, что мы упускаем, у нас есть шанс добиться успеха и возможность увидеть другую сторону - а затем и другую сторону этой другой стороны. 21

Начиная с примера своего собственного пути от ребенка с дислексией до советника президента Обамы по вопросам образования, Кэти Дэвидсон отмечает, что люди, страдающие "академическими недостатками" (дислексией, дефицитом внимания и т. д.), как правило, слишком часто встречаются среди успешных ученых, художников и предпринимателей . Она объясняет это тем, что, поскольку они не могут перенастроить свое внимание на внимание других, этим людям приходится изобретать обходные пути, которые позволяют им лучше воспринимать некоторые скрытые грани вещей. Если вы ненавидите считать или не поняли инструкцию к тесту, вы будете в гораздо лучшем положении, чтобы увидеть гориллу. Именно потому, что все наши перспективы направлены на рост ВВП, мы не замечаем гориллу климатического дисбаланса.

Как следствие, Кэти Дэвидсон указывает на динамику внимания, которая сильно отличается от динамики унисона. Эхо не обязательно должно соответствовать единой мелодии, повторяющейся у всех на устах, оно ценится выше, когда расходится с мелодической линией, которую мы уже держим в голове. Это ВНИМАНИЕ КАК КОНТРОЛЬ делает освещение наших слепых зон через децентрирование перспективы основной целью усилий внимания. Когда мы не являемся клонами, одинаково реагирующими на одни и те же стимулы, работа в команде увеличивает наши силы. По мнению Кэти Дэвидсон, почти исключительная привилегия, которой пользуется динамика унисона и превознесение концентрации в современных дискуссиях о крахе внимания, свидетельствует об устаревшей фиксации на промышленной модели, унаследованной от тейлоризма, где каждый рабочий на производственной линии действительно должен был оставаться сосредоточенным на одной задаче, повторяющейся идентичным образом изо дня в день и выполняемой параллельно многими рабочими, которые в действительности не взаимодействовали со своими соседями. Параллельная эволюция наших способов производства и наших способов социальности требует, напротив, чтобы мы научились отходить от этого уникального и централизованного поглощения, которое было навязано населению в двадцатом веке, чтобы мы могли культивировать постоянное частичное внимание, благодаря которому каждый пытается в каждый момент времени переоценить возможности и опасности, присутствующие в его окружении, переориентировать свое поведение в соответствии с ранее не предполагаемыми факторами, непрерывно сотрудничать с другими, чтобы заметить скрытые лица, которые неизбежно ускользают от их всегда расположенной точки зрения.

Даже если нам нужен унисон, когда мы концентрируем наши усилия на задаче, требующей от нас мобилизации всех наших ресурсов, внимание как контрапункт смягчает эти эффекты согласования вкусом к различиям и противоречиям. Именно там, где вы не согласны со мной, я должен обратить внимание на то, что вы говорите: не для того, чтобы доказать вам, что я прав, чтобы свести наши разногласия к унисону (даже если это упражнение в аргументации полезно само по себе), но прежде всего для того, чтобы извлечь пользу из обогащающей дополнительности контрапунктической композиции. Как мы видели в главе 5, когда обсуждали "межвнимательную добавленную стоимость" и продвигали "политику конвивиального диссенсуса", прогресс мышления оттачивается под воздействием противоположных точек зрения, точно так же, как мелодия обогащается от введения контрапункта, а не от добавления еще одного голоса к унисону.

Там, где модель контрапункта остается несколько скованной бинарной логикой (понятой в терминах противоречия), полезно направить ее к более открытой и плюралистической динамике ПОЛИФОНИЧЕСКОГО ВНИМАНИЯ: задача постоянного частичного внимания состоит в том, чтобы как можно тоньше приспособить наше поведение к разнородной множественности ограничений, голосов и проектов, которые накладываются друг на друга в великих коллективных импровизациях, являющихся нашими социальными формациями. Подчеркивая важность "компенсации нашего собственного неполного внимания путем объединения с другими людьми, которые видят то, что мы упускаем", Кэти Дэвидсон заново открывает то, что Бернард Асп (перечитывая Жильбера Симондона) ценил в достоинствах "трансиндивидуальных сообществ". Принципы взаимности, аффективного согласия и импровизации занимают центральное место в динамике полифонического внимания . Каждый призван стать контрапунктическим эхом множества разнородных голосов, в соответствии со способами взаимодействия, которые с восхищением описывал Вилем Флюссер, проводя параллель между грядущим "телематическим обществом" и музыкальными импровизациями прошлого - не без того, чтобы отвести центральную роль феноменам повторения и эха:

Камерная музыка может служить моделью телематической социальной структуры. Сама по себе она предшествует телематике, аппаратуре и автоматизации. Это доиндустриальная форма коммуникации. И все же сейчас в ней (и, возможно, в джазе, так сильно напоминающем камерную музыку) можно увидеть многие аспекты постиндустриальной коммуникации. [...] Основой для такого музицирования является оригинальная партитура, программа, набор правил. Но при использовании записей записей записей эта партитура вскоре исчезает за горизонтом музыкантов, импровизирующих с постоянно перепрограммируемой памятью. В камерной музыке нет режиссера, нет правительства. Тот, кто задает темп, лишь временно руководит процессом. И все же камерная музыка требует исключительно строгого следования правилам. Она кибернетична. Камерная музыка - это чистая игра, силами и для игроков, для которых слушатели - лишние и навязчивые. Она использует скорее участие (стратегию), чем наблюдение (теорию). Именно для того, чтобы играть так, как будто он играет соло, каждый инструмент играет так, как будто он аккомпанирует. Играя для себя, каждый играет для всех остальных. Каждый импровизирует вместе со всеми, то есть каждый придерживается точных правил (консенсуса), чтобы совместно менять их в процессе игры. 22

Хотя дигитализация нашего внимания, конечно, открывает беспрецедентные перспективы - как в лучшую, так и в худшую сторону 23 - зачастую она приводит лишь к переосмыслению способов взаимодействия, которые уже были опробованы в предыдущих контекстах. Описание музыкальной импровизации, предложенное здесь Вилемом Флюссером, описывает отношение к правилам, программам и предписаниям, а также к концентрации, фокусировке и сотрудничеству, которое сильно отличается от того, что мы унаследовали от индустриальной эпохи. Гораздо сложнее полностью погрузиться в усвоение заранее заданного объекта, когда правила взаимодействия постоянно развиваются вокруг вас, требуя того постоянного частичного внимания, которое мы поспешно осуждаем в цифровых аборигенах как форму отвлечения.

Самое главное, что аналогия с импровизированной музыкой дает нам хорошее представление о потенциале эхологической модели для понимания динамики нашего внимания. Когда гитарист Отомо Йошихиде берет стандартную тему, например "Одинокую женщину" Орнетта Коулмана, он повторяет ее, перепрограммируя. Эволюция этой темы "от записи к записи к записи" - не что иное, как последовательность эха, непрерывно подвергающегося вариациям. От унисонов до контрапунктов, непрекращающиеся коллективные "репризы", составляющие взаимодействие музыкантов, сплетают ткань коммунальных резонансов, в которых - в лучшем случае - становится невозможно отличить солиста от аккомпаниатора. Играя для себя, каждый играет для всех остальных": Нарцисс и Эхо наконец соединились. . .

Наиболее важной эхосистемой для нашей эхологии внимания является все же та, динамику которой Кэтрин Хейлз описывает в терминах техногенеза. Как и Кэти Дэвидсон, ее коллега из Университета Дьюка, она подчеркивает равную важность и взаимодополняемость, объединяющую глубокое внимание и гипервнимание. 24 Подобно Николасу Карру и всем тем, кто тяготеет к этим вопросам, она признает динамическое взаимодействие, которое связывает эволюцию наших технических устройств с пластичностью нейронов: через процесс синаптогенеза "синапсы обрезаются в ответ на внешние стимулы, причем те, которые используются, укрепляются, а нейронные кластеры, с которыми они связаны, распространяются, в то время как синапсы, которые не используются, вянут и умирают".25 Признавая определяющую роль наших технических устройств в стимулировании и структурировании операций внимания нашего мозга, она, тем не менее, подчеркивает важность эффекта обратной связи, составляющего этот рекурсивный цикл: из огромного количества функций, которые способны выполнять наши машины, наше внимание выбирает лишь очень небольшое число - и именно этот выбор направляет стремление к определенным техническим разработкам в ущерб другим возможным разработкам.

Применительно к интерфейсу внимания столь же верно утверждать, что техногенез обусловливает синаптогенез (как справедливо утверждают Николас Карр и деклинисты), как и то, что синаптогенез, сам направляемый нашими социальными практиками и нашими этико-политическими предубеждениями, обусловливает техногенез (что отмечается гораздо реже). Итак, динамика унисона, контрапункта и полифонии, определяющая игру эха между различными видами нашей деятельности, происходит в рамках более общего ТЕХНОГЕНЕТИЧЕСКОГО ВНИМАНИЯ, динамика которого определяет любую эхологию внимания: материальность устройств, которые будут обусловливать наше внимание завтра, зависит от того, как наше внимание сегодня выбирает определенные свойства, предлагаемые устройствами, произведенными вчера.

[Внимание - важнейший компонент технических изменений (хотя и недооцененный Симондоном), поскольку оно создает на фоне технических ансамблей некий аспект их физических характеристик, на котором можно сфокусироваться, тем самым вызывая к жизни новую материальность, которая затем становится контекстом для технологических инноваций. Внимание, однако, не отстранено и не отделено от технологических изменений, которые оно вызывает. Скорее, оно вовлечено в петлю обратной связи с технологической средой, в которой работает, через бессознательные и неосознаваемые процессы, которые влияют не только на фон, из которого внимание выбирает, но и на сами механизмы выбора. Таким образом, технические существа и живые существа вовлечены в непрерывную взаимную причинно-следственную связь, в которой обе группы изменяются вместе скоординированными и, по сути, синергетическими способами. 26

Техногенетическая динамика, проанализированная здесь Кэтрин Хейлз, позволяет нам осознать взаимодополняемость, которая объединяет "технологический детерминизм", так часто осуждаемый Фридрихом Киттлером, с "новой философией для новых медиа", разработанной Марком Б. Н. Хансеном, чтобы подчеркнуть творческое измерение, присущее внимательному телу. Техногенез основан в равной степени как на обусловливании моего внимания технологическим оборудованием, которое пронизывает меня информацией, так и на моей способности переосмыслить эту информацию, чтобы извлечь из нее смысл. Источником такого переосмысления является "чуткое" измерение, раскрытое Бернхардом Вальденфельсом в его "Феноменологии внимания". Смотрю ли я на животное, читаю ли книгу или смотрю на экран, мое восприятие как внимательного субъекта никогда не является простым эхом объекта, с которым я сталкиваюсь: моя реакция всегда подразумевает часть творческого ответа, который необходим для осмысления ощущений:

Внимание - это двойное событие: что-то поражает меня - я обращаю внимание [etwas fällt mir auf - ich merke auf]. [. . .] 1. Первую часть внимания составляет факт того, что что-то происходит со мной, поражает меня, движет мной, воздействует на меня. [. . .] 2. Вторую часть двойного события следует понимать как реакцию, которую я даю или не даю, помимо ее пропозиционального содержания. Когда что-то говорится или делается, событие реакции не совпадает с тем, что говорится или делается. [...] Разрыв между ощущением и реакцией, преодолеваемый вниманием, не будучи упраздненным, сопровождается разделением так называемого субъекта. Субъект разделяется на две фигуры: с одной стороны, пациент (в широком смысле этого слова), с другой - респондент. Мы становимся теми, кто мы есть, подвергаясь воздействию и реагируя на него. Поэтому мы никогда не будем полностью тем, что мы есть. 27

Итак, в самом сердце техногенеза мы должны отметить пятую динамику эха, свойственную реагирующему измерению АТТЕНЦИЯ КАК ФРАМИРОВАНИЕ: конечно, наша индивидуация питается только эхом, генерируемым в нас информационными цепями, проходящими через нас и составляющими нас, но наша собственная активность как индивидов состоит в проецировании интерпретационных рамок на эту информацию, которые только и способны придать ей смысл. Именно эти рамки, поскольку они обусловливают определенные сингулярные эффекты резонанса между информацией, заставляют возникать в доступных нам технологических системах одни характеристики, а не другие: именно они делают каждую нашу реакцию сингулярным и осмысленным ответом на то, что приходит к нам как поток данных.

Именно это позволяет Марку Хансену использовать бергсоновскую концепцию человеческой личности как "центра неопределенности": каждый из нас - место непредсказуемой потенциальной реакции на воздействующие на нас стимулы ("эквипотенциальность"). Будучи отголосками и образами друг друга, мы все являемся создателями новых смыслов благодаря уникальному способу, с помощью которого мы фиксируем и запечатлеваем то, что проходит через нас:

[Любая техническая схема или изображение обязательно являются продуктом воплощенного обрамления информации [...]. В той мере, в какой оно служит для актуализации эквипотенциальности живого в эмпирических информационных схемах, кадрирование обеспечивает механизм, посредством которого смысл воплощается в информации, и по этой причине можно с полным правом сказать, что оно создает информацию. 28

Именно таким образом эхология внимания, сформулированная в терминах техногенеза и реагирующих фреймов, постигает эхософский принцип, о котором говорится на первых страницах этого заключения: наша "свобода действий" пропорциональна нашей способности изменять сегодня среду , которая будет определять наше будущее восприятие - нашу технологическую среду, а также нашу социальную, институциональную и политическую среду.

Делая доступные нам в настоящее время устройства "фоном", из которого наше внимание извлекает несколько свойств, призванных стать заметными в будущих устройствах, Кэтрин Хейлз и Марк Хансен также приглашают нас быть внимательными к свойствам земли как земли: какие потенциалы для действия уже доступны нам - в том, что мы имеем общего и что составляет нашу текущую среду, - которые мы не знаем, как оценить, потому что мы смотрим не на землю, а на фигуру, которая накладывает себя на нее? Эта работа завершится размышлением о нашем внимании к "земле", возвращая нас от (казалось бы, "поверхностных") вопросов эха к (более "фундаментальным") проблемам нашей физической экологии.

От эха к эко: Переосмысление политики?

В юношеском тексте, вдохновленном Сартром, Поль Рикур описывает динамику внимания в терминах избыточности: "объект превосходит восприятие, потому что внимательное восприятие извлекает воспринимаемое из общего поля. Извлечение вниманием и превышение объектом - это одно и то же" 29 Извлечение, осуществляемое вниманием, должно быть чрезмерным в перцептивном объекте по той веской причине, что, как мы уже видели, внимание не остается неподвижным. Всегда есть что-то, что можно увидеть или услышать рядом с тем, на что мы смотрим или слушаем. Причитания о перегрузке информацией легко превращаются в изумление, когда мы сталкиваемся с избытком любопытства, занимающего человеческий разум. Таким образом, рассеянность, за которую ругают молодежь, свидетельствует о глубочайшем источнике внимания:

Существует фундаментальная оппозиция между двумя позициями, одна из которых состоит в том, чтобы изменить восприятие в направлении некоторого предвосхищения, а другая - в поиске невинности в глазах и чувствах, в открытости духа, в принятии другого как другого. Через это уважение к объекту мы отдаем себя объекту в гораздо большей степени, чем подчиняем объект своему прошлому. Истинное имя внимания - не ожидание, а изумление. 30

Эхология внимания должна будет научиться ценить этот избыток любопытства, жаждущего удивляться всему, что в наших объектах познания или восприятия выходит за рамки категорий и предвосхищений, с помощью которых мы пытаемся их постичь. Если верить лакановскому психоанализу, каждый желаемый объект "убегает", следуя метонимическому движению, которое перемещает себя на каждом шагу: Я думал, что желаю этот объект, но как только он оказывается в моем распоряжении, я понимаю, что хотел другой, его брата, его сестру, его соседа, его двойника - его эхо. Именно это движение "отвлечения" мы осуждаем в онлайн-чтении: если пользователи сети проводят в среднем двадцать секунд на страницах, которые они посещают в Сети, 31 это потому, что, как только страница загружается, их привлекает то, что в ней превосходит само себя - гиперссылки, обещающие немыслимые возможности, возбуждают их любопытство. В главе 3 мы говорили об аппаратах захвата, созданных благодаря цифровым технологиям, чтобы загнать это вечно убегающее любопытство на стерилизованные магистрали капиталистической прибыли. Проблема, однако, не в избытке любопытства, а в неадекватности коммутаторов, которые переключают нашу способность удивляться, чтобы поработить ее рыночно ориентированным предвосхищениям.

Поль Рикер, как хороший феноменолог, переформулирует восторг и удивление, свойственные вниманию, в терминах отношений между передним и задним планом, между фигурой и землей:

Конечно, внимание всегда в большей или меньшей степени служит желанию, намерению (в современном смысле предвосхищающего проекта), задаче - короче говоря, потребности или воле. Но ни потребность, ни воля не являются вниманием. Внимательным в исследовании является не предвосхищение, а сам факт обращения к фону, чтобы его опросить. [...] Переход от фона к переднему плану, от неясного к ясному, подразумевает постижение нового аспекта, который не воспринимался как аспект. 32

Это, возможно, самый большой вызов для нашей эхологии внимания: как мы можем адаптировать наш взгляд на фон, чтобы увидеть в нем новые аспекты, которые до сих пор не воспринимались как аспекты. Вся работа, которая завершается здесь, была направлена на это: как мы можем услышать эхо-камеру, которая питает голос солиста? Как воспринять резонирующий свод за шумом СМИ? Как я могу отдать должное общему вниманию, которое придает мне уверенность, необходимую для выступления? Другими словами, когда все наше сенсорное и академическое образование учит нас замечать выдающиеся фигуры, как мы можем увидеть и услышать ту - неразрывно общинную и экологическую - почву, которая поддерживает наше существование? Как мы можем общаться с обществом? 33

С точки зрения экологической мудрости (экософии) и осознания полифонических свойств динамики нашего внимания (эхологии), эти вопросы ставят перед нами двойную задачу. С одной стороны, создать (физическую, социальную, правовую) среду, которая позволит наибольшему числу из нас модулировать свое внимание в соответствии с нашими собственными желаниями и общими потребностями, а не в соответствии с интересами меньшинства и программой роста, которая тянет нас всех к пропасти. И, с другой стороны, научиться по-новому адаптировать свое внимание, чтобы на общей земле, из которой мы состоим, появились другие фигуры и другие ценности.

Таким образом, исходя из этих двух целей, эхология внимания призывает к "переосмыслению политики". Не в том смысле, чтобы заново найти стабильный и неподвижный фундамент, на котором можно было бы построить новый идеолого-политический аппарат - как это надеялись сделать "рефундаменталистские" коммунистические партии в конце холодной войны. Но в том смысле, о котором говорилось на предыдущих страницах, когда политика нуждается в новых отношениях с землей, понимаемой как среда и эхо-камера. Таким образом, "переосмысление политики" на основе эхологии внимания побуждает нас работать, по крайней мере, по трем основным направлениям.

Во-первых, в соответствии с проблемой, которая так же стара, как и политика, возникает вопрос о поиске (старых и новых) способов создания чисел. Силы сопротивления капиталистическому самоуничтожению страдают от рассеяния, вызванного тем же капитализмом. Далеко не всегда новые способы коммуникации в Интернете делают их устаревшими, поэтому организационные усилия в рамках трансиндивидуальных сообществ необходимы и должны быть более изобретательными, чем когда-либо. В главе 5 мы рассмотрели, какой вклад в эти усилия может внести эхология внимания в области групповой микрополитики. Настоящий вызов заключается в переходе от "микро" масштаба коллективного присутствия к "макро" масштабу медиаагрегаций. Как - с помощью каких средств и через какие медийные механизмы - цифровой класс, сформированный миллионами хакеров, чьи либертарианские и коллаборативные практики ежедневно омолаживают наше общее достояние, может быть конституирован как "политический класс"? Основа того, что сплетает воедино коллективный интеллект Сети, уже есть: проблема в том, чтобы придать ей силу, обратить на нее все наше внимание, чтобы поместить ее на горизонт наших политических практик.

Второе направление обоснования политики направлено на оценку новых возможностей википолитики - основанной на распределенном вкладе тысяч или миллионов неизвестных друг другу участников (краудсорсинг, краудфандинг). Прежде чем они начнут организовываться, эти толпы несут в себе потенциал, заложенный в их внутреннем разнообразии и динамике роя. Здесь речь идет не столько о старом "классовом сознании", сколько о (не менее древнем) коллективном чувстве, сформированном одновременно перцептивным плюрализмом и коммунальным интеллектом. Сила вики заключается в том, что их изобретательные аппараты нашли способ извлечь выгоду из запасов знаний, внимания и чувствительности, которые всегда присутствуют среди нас в латентном состоянии. Неизбежной вертикальности организационной работы (и создания самих вики) они привносят противоядие в виде горизонтальной и антииерархической динамики.

Как точно подмечено в названии книги Дэвида Уайнбергера, мы должны переосмыслить само понятие знания и с подозрением относиться к традиционным отношениям между фигурой релевантной информации и почвой неявного знания - "теперь, когда факты не являются фактами, эксперты повсюду, а самый умный человек в комнате - это комната". 34 Дело не столько в том, что те, кто сидит сзади у радиатора, просматривая Википедию на своем смартфоне, могут "знать" больше, чем лектор, выступающий с лекций. Даже если они время от времени поправляют ошибочную дату или имя, профессор все равно имеет преимущество перед ними благодаря синтезам и схемам понимания, которые он имел возможность накопить за годы, прочитанное и пережитое. Дело не в том, кто знает больше, а в том, что вместе мы умнее, чем каждый из нас по отдельности - пока вакуоли позволяют каждому из нас наслаждаться моментами разделения, необходимыми для углубления нашей сингуляризации. Тот, кто сидит сзади, может знать или не знать больше, чем человек, выступающий на сцене, но именно в коммунальном пространстве, сотканном из наших взаимодействий, - "зале", поскольку он включает всех его обитателей, - мы должны научиться распознавать самое важное место нашего индивидуального и коллективного интеллекта. 35

Но этот фонд коллективного интеллекта дается каждому из нас лишь условно и ненадежно. Он восстанавливается только в той степени, в какой мы знаем, как заботиться о его эхосистеме. Именно на этом уровне нынешние дебаты о внимании могут повлиять на наше будущее. Подавление любопытства во имя старых добрых дисциплин индустриальной эпохи может оказаться столь же вредным, как и беззащитное оставление его в гегемонии финансовой логики. Точно так же, как на индивидуальном уровне важно помочь каждому человеку гибко модулировать периоды гиперфокусировки с периодами частичного внимания и многозадачности, на коллективном уровне мы должны развивать эхологии внимания, которые позволят нам тонко гармонизировать динамику унисона, контрапункта и импровизационной полифонии.

Выбор слов Дэвида Вайнбергера, тем не менее, заставляет нас обратить внимание на третью ось политики помещения, которая, возможно, более важна. На самом деле необходимо, чтобы мы расширили понятие "комната" за пределы человеческих фигур, которые в ней находятся, и включили в него совокупность мебели и зданий, которые позволяют этим людям демонстрировать свой интеллект вместе. Люди, сидящие у радиатора, потеряют большую часть своих знаний, если интернет перестанет работать или отопление сломается посреди зимы. Наш коллективный (человеческий) интеллект был бы ничем без реляционной основы, которая позволяет ему постоянно (ре)конституировать себя через бесчисленные формы обмена со своим материальным окружением. Комната - это больше, чем сумма ее двуногих обитателей: ее коллективный интеллект также основан на столах, стульях, полах, кабелях и трубах - словом, на всей материальной инфраструктуре, насыщенной человеческим пониманием и практиками, которые накапливались веками, но зависят от непрерывной коммуникации с нашим нечеловеческим окружением.

18 . Раджарши Митра, Дождь в Калькутте

Именно наличие двойного основания, обусловливающего наше существование на планете Земля, было (заново) открыто экологическим сознанием в течение двадцатого века. 36 Как бы ни была важна игра эха в организации человеческого общества, она всегда зависит в последней инстанции от ограничений экоса, то есть от физико-химического ойкоса, на котором основано наше существование. Когда мы сталкиваемся с такой картиной, как "Дождь в Калькутте" Раджарши Митры ( Figure 18 ), мы спонтанно узнаем человеческие фигуры с зонтиками, которые мгновенно отделяются от фона. В соответствии с замечаниями Поля Рикёра, внимательный взгляд быстро заставит нас "допросить фон" (ведь внимание не стоит на месте), из которого "появится новый аспект, который раньше не воспринимался как аспект" - например, верхнее окно здания справа, чью изогнутую форму и небольшой наклон я отмечаю. Эта работа по акклиматизации позволяет мне увидеть первичное основание, внутреннее для репрезентации, которое часто остается незамеченным, когда мы спешим определить основные (обычно человеческие) фигуры и их (обычно повествовательные) события, но которое представляет собой обстановку, от которой эти фигуры отделяются. Это первое смещение внимания явно связано с экологией, поскольку имеет отношение к среде, в которой живут представленные персонажи.

Однако истинный вызов экологии внимания можно найти в другом месте, во втором перемещении, которое открывает нам доступ к самому важному пласту этой двойной земли. Абстрактная живопись XX века научила нас обращать внимание на конкретную материальность самого холста: помимо человеческих фигур, укрывающихся под зонтиками, помимо фонового окружения, представляющего собой здания и дерево, я могу обратить внимание на диагональные царапины, которые царапают поверхность картины. Это вторая материальная основа, которая появляется здесь: не расположенная на улице Калькутты в дождливый день через феномен репрезентации, а находящаяся здесь и сейчас передо мной, в конкретном материальном присутствии картины. Когда я смотрю на оригинал, этот второй грунт состоит из акварели на плотном полотне, покрытом цветными пигментами. Если я смотрю на это же изображение на экране, как в данный момент, когда я пишу это заключение, то это пиксели, активированные электрической цепью. Для тех, кто держит в руках эту книгу, это черные чернила, напечатанные на белой странице.

В целом мы не видим эту вторую землю: мы читаем "тексты", смотрим на "изображения" - не пигменты, не пиксели и не чернила. И все же все наши репрезентации и симулякры - теперь повсеместные в нашей жизни и принятии решений - вплетены в материальную реальность этой второй земли. Вода, которую бенгальский художник использовал для своей акварели, возможно, была загрязнена в результате неконтролируемой индустриализации; при производстве моего жидкокристаллического экрана выделяется гексафторид серы, который является самым мощным парниковым газом; французская версия этой книги была выпущена типографией, получившей сертификат Imprim'Vert ... 37 В некоторых случаях чрезвычайно сложная реальность, составляющая эту вторую землю, становится доступной посредством немедленной демонстрации (французский читатель может найти ярлык Imprim'Vert на последней странице своей книги!). Однако обычно, прежде чем мы сможем осознать ее должным образом, она должна быть воссоздана путем расспросов, исследований и расчетов.

Именно из-за нашего безразличия и небрежности по отношению к этой второй почве Бенгалия подвергается непосредственному риску того, что чередующиеся наводнения и засухи разрушат ее многотысячелетнюю цивилизацию. Наблюдая за дождем, падающим на калькуттских пешеходов на акварели Раджарши Митры, мы должны научиться видеть, как циркуляция изображений и текстов, наряду с циркуляцией бочек с нефтью и редкими металлами, способствует климатическому дисбалансу, который грозит поглотить этот город, один из самых уязвимых в Азии. Только приспособив наш способ видения и наш интеллект к этой второй материальной почве, грядущая политика сможет объединить экологию внимания с реальным вниманием к экологии.

Завершая эту книгу, мы должны, следовательно, настаивать на необходимости воспринимать "экологию внимания" буквально, в ее самом материальном смысле - в контексте онтологии, где, как у Спинозы, "тела" и "умы" - это всего лишь два способа представления одной и той же реальности. Внимательное отношение ко второму материальному основанию (бумага и жидкие кристаллы), лежащему за визуальным основанием представляемых нам образов, требует от нас активного внимания к конкретной реляционной ткани, обеспечивающей согласованность фигур и функций, которые мы проецируем на различные части нашего окружения. Книга или экран, как материальная основа нашего интеллектуального опыта, являются частью системы, одновременно продуктивной и разрушительной, чье производство невозможно отделить от плетения конкретных требований нашей жизни. От африканского мигранта, просеивающего нашу макулатуру, до китайского рабочего, собирающего наши смартфоны, эта система производит удовольствие и досуг одних за счет труда и эксплуатации других. В контексте второго материального основания нашей коллективной экологии внимания, к сожалению, именно за счет чрезмерной занятости и истощения внимания многих наших современников мы с вами смогли воспользоваться привилегией выкроить достаточно свободного времени, чтобы прочитать и написать книгу, которая здесь завершается.

От сборочного конвейера до конвейера по переработке отходов, через прокручивающиеся буквы, проходящие под саккадами наших глаз, наше внимание подобно игле, которая постоянно ткет эту землю из бетонных связей, удерживающих нас вместе, ценой величайшего глобального неравенства. Экология внимания остается на уровне расплывчатых обобщений до тех пор, пока она не займется сингулярностью наших многочисленных взаимосвязанных экосистем. На каждом уровне ее задача состоит в том, чтобы помочь нам определить, что мы можем изменить в наших различных средах, чтобы мы могли уделять больше внимания тому, что этого заслуживает. Если потоки медиа, наблюдаемые с Сатурна, и активация нейронов, выявляемая с помощью магнитно-резонансной томографии, остаются в основном вне поля нашего действия, то ваши щедрые усилия по прочтению этой книги до конца - даже если они заключались в перескакивании с ключевого термина на ключевой термин - конкретно иллюстрируют, в очень малом масштабе, как надежды, так и пределы того, на что способно наше внимание. Как и все культурные объекты, эта работа существует только благодаря вниманию читателей: спасибо вам за то, что поддерживаете ее существование своим вниманием.

Примечания

1. Simone Weil, "Réflexions sur le bon usage des études scolaire. . .', p. 257.

2. Жорж Батай, Проклятая доля. Эссе о всеобщей экономике (1949), Zone Books, 1998.

3. Bernard Stiegler, Économie de l'hypermatérial et psychopouvoir [The Hypermaterial Economy and Psychopower], pp. 117 и 121.

4. Георг Франк, "Ментальный капитализм", с. 18.

5. Георг Франк, "Экономика внимания", (без страниц).

6. Феликс Гваттари, Qu'est-ce que l'écosophie? pp. 72-73.

7. Арне Наесс, Экология, сообщество и образ жизни, стр. 37.

8. Феликс Гваттари, Qu'est-ce que l'écosophie? pp. 40 и 73.

9. Fréderic Moinat, "Phénoménologie de l'attention aliénée: Edmund Husserl, Bernhard Waldenfels, Simone Weil", Alter, no. 18, L'Attention, edited by Natalie Depraz and Laurent Perreau, November 2010, p. 55. См. также: Simone Weil, La Conditon ouvrière (1937) (Paris: Gallimard, 2002); и Joël Janiaud, Simone Weil. L'attention et l'action (Paris: PUF, 2002).

10. Жан-Ив Лелуп, Искусство внимания (Париж: Альбен Мишель, 2002), с. 76.

11. Жан-Филипп Лашо, Le Cerveau attentif, p. 229

12. Теодуль Рибо, Психология внимания (1888), (Париж: Alcan, 1894), стр. 4-5.

13. Пол Норт, Проблема отвлечения (Пало-Альто (Калифорния): Stanford University Press, 2012), p. 5.

14. Роковое отвлечение", The Economist, 3 ноября 2013 г.

15. Natalie Depraz, 'Attentionalité et intentionnalité. L'attention comme modulation", in Husserl, ed. Jocelyn Benoist (Paris: Le Cerf, 2008), pp. 223-48 и "Attention et conscience: à la croisée de la phénoménologie et des sciences cognitives", Alter, № 18, L'attention, edited by Natalie Depraz and Laurent Perreau, November 2010, pp. 203-26.

16. Кристофер Моул, Внимание - когнитивный унисон: An Essay in Philosophical Psychology (Oxford: Oxford University Press, 2011), p. 51.

17. Idem. Здесь мы снова слышим далекое эхо Рибо: "Внимание состоит, таким образом, в замене относительного единства сознания на множественность состояний, на изменение, которое является его нормой". (Théodule Ribot, Psychologie de l'attention, p. 7)

18. Кристофер Моул, Внимание - это когнитивный унисон, стр. 71.

19. Там же, стр. 166-7.

20. Кэти Дэвидсон, "Теперь ты видишь это", стр. 287.

21. Idem.

22. Вилем Флюссер, "Во вселенной технических образов", перевод Нэнси Энн Рот (Миннеаполис: Издательство Университета Миннесоты, 2011), с. 163.

23. Радикальное обвинение некоторых из этих опасностей см. в статье La liberté dans le coma. Essai sur l'identification électronique et les motifs de s'y opposer by the Groupe Marcuse (Paris: La lenteur, 2013).

24. Н. Кэтрин Хейлз, Как мы думаем, стр. 69.

25. Там же, стр. 99-100.

26. Там же, стр. 103-4.

27. Bernhard Waldenfels, "Attention suscitée et dirigée", Alter, № 18, L'Attention, под редакцией Natalie Depraz и Laurent Perreau, ноябрь 2010, pp. 35-6. См. также Bernhard Waldenfels, Phänomenologie der Aufmerksamkeit (Frankfurt am Main: Suhrkamp, 2004).

28. Марк Б. Н. Хансен, Новая философия для новых медиа, стр. 84.

29. Поль Рикур, "Внимание. Étude phénoménologique de l'attention et de ses connexions philosophiques" (1939), in Anthropologie philosophique. Écrits et conférences 3 (Paris : Seuil, 2013), p. 64.

30. Там же, стр. 69-70.

31. Николас Карр, "Мелководье", гл. 7.

32. Поль Рикур, "Внимание. ...", с. 63 и 69.

33. В последнее время этот вопрос рассматривается во многих публикациях, среди которых: Karen Barad, Meeting the Universe Halfway: Quantum Physics and the Entanglement of Matter and Meaning (Durham (N. C.): Duke University Press, 2007); Майкл Хардт и Антонио Негри, Содружество; Бруно Латур, Исследование режимов существования; Жорж Диди-Губерман, Разоблаченные народы, фигурирующие народы (Париж: Minuit, 2012); Доминик Кессада, Неразделимый мир. Essai sur un monde sans Autre (Paris: PUF, 2013); Henri Torgue, Le Sonore, l'Imaginaire et la Ville. De la fabrique artistique aux ambiances urbaines (Paris: L'Harmattan, 2013); Robert Bonamy, Le Fonds cinématographique (Paris: L'Harmattan, 2013); Pierre Dardot and Christian Laval, Commun. Essai sur la révolution du XXIe siècle (Paris: La Découverte, 2014).

34. Дэвид Уайнбергер, Слишком большой, чтобы знать: Rethinking Knowledge Now that the Facts Aren't the Facts, Experts Are Everywhere, and the Smartest Person in the Room is the Room (New York (N Y): Basic Books, 2011).

35. По этим вопросам см. исследования Пьера Леви, которые он проводит уже долгое время, например, в книге L'Intelligence collective. Pour une anthropologie du cyberespace [Коллективный разум: для антропологии киберпространства] (Paris: La Découverte, 1997) или в книге World Philosophy. Le Marché, le cyberespace, la conscience [Рынок, киберпространство, сознание] (Париж: Odile Jacob, 2000).

36. Вновь открытые, потому что целый ряд мер предосторожности предотвратил разрушение общинной среды в тех обществах, которые мы называем "традиционными". Это было ясно показано, например, Элинор Остром в книге "Управление общинными благами. Pour une nouvelle approche des ressources naturelles (1990) [The Governance of Common Goods: For a New Approach to Natural Resources], (Liège: Commission Université Palais, 2010); Jean-Baptiste Fressoz L'Apocalypse joyeuse [The Joyful Apocalypse]; Eduardo Gudynas, 'La Pacha Mama des Andes: plus qu'une conception de la nature', La Revue des Livres, no. 4, March-April 2012, pp. 683.

37. Imprim'Vert - это торговая марка, созданная в 1998 году, которую полиграфические компании во Франции могут включать в свой брендинг при условии соблюдения ряда правил, направленных на снижение воздействия на окружающую среду [перевод].