Для европейских ученых, начиная с позднеантичных христианских авторов, исходной точкой осмысления языкового многообразия была интерпретация библейских легенд о смешении языков при строительстве Вавилонской башни и расселении народов, начала которым дали сыновья Ноя – Иафет, Сим и Хам – и их потомки (см. обзор версий: Duret 1619, 6–15; Metcalf 1980). Признание на основании этих свидетельств издревле существовавшего множества человеческих языков сопровождалось наделением некоторых из них особым, священным статусом. К их числу относились язык Бога, язык Адама, человеческий язык до Вавилонского столпотворения и языки Священного Писания (Fyler 2007, 1–59).

Неравенство языков было узаконено в образовательной практике: основное внимание в школах уделялось изучению латинского языка и классической литературы. Кроме разницы в культурном потенциале в качестве причины такого положения дел назывались сущностные различия языков: средневековые авторы неоднократно высказывались о невозможности грамматической регуляции языков народных (Percival 1975, 247–248), то есть «варварских». Даже в конце XVI в. находились ученые мужи (из числа иезуитов), утверждавшие, например, что язык восточных славян не может быть языком культуры, поскольку «из‑за обилия говоров он как бы внеположен грамматике» (Панченко 2000, 61).

Звукоподражательный термин βάρβαρος (первоначально засвидетельствованный в композите βαρβαρόφωνος у Гомера) применялся в качестве определения как к языкам, так и к народам уже у первых греческих авторов и подразумевал их «чуждость», «негреческость»[23]; при этом он мог употребляться как пейоративно, так и нейтрально (Rochette 1997, 41–48). Вполне очевидно, что статус «варварских» делал иностранные языки и народы нежелательными или недостойными объектами изучения, по крайней мере в определенных ученых кругах. Так, например, среди жизнеописаний Плутарха, как отметил С. С. Аверинцев, «нет ни одной биографии настоящего „варвара“», что вполне естественно для этого автора, «с неодобрением называвшего Геродота „приверженцем варваров“ (φιλοβάρβαρος – «О злокозненности Геродота», XII, 857 В) и порицавшего „отца истории“ за излишнее любопытство, с которым последний относился к подробностям истории и этнографии Востока (там же, XII–XV)» (Аверинцев 2024, 181–182).

Определение barbarus прижилось и в латинском языке, однако среди неварваров числились теперь не только греки, но и римляне (OLD, 247). В гуманистической латыни XVI в. словосочетание barbara lingua употреблялось в отношении всех языков, кроме древнегреческого и латинского, а также древнееврейского как священного языка[24] и предка остальных языков.

Классификацию языков, отражающую такой подход, сформулировал Конрад Гесснер (1516–1565) в «Митридате»: «Варварскими языками называются все, кроме греческого и латыни. Мы также исключаем [из числа варварских. – М. С.] еврейский, поскольку он, с одной стороны, является древнейшим и как бы родителем остальных [языков], а с другой – священным и божественным языком»[25]. В «Пандектах» (1548) тем же автором была предложена более сложная схема: «Поскольку то, что относится к грамматическому устройству трех наиболее славных языков – я имею в виду латинский, греческий и еврейский, – мы уже рассмотрели по порядку, следует сказать кое-что отдельно об остальных языках, которые являются или совершенно варварскими, то есть не имеют ничего общего с греческим и латинским, как наш немецкий, или „солическими“[26], какими по отношению к латыни выступают возникшие в результате ее искажения итальянский, испанский, французский, а по отношению к древнему греческому – тот, которым [греки] пользуются сейчас»[27]. Подобной логикой, допускавшей возможность повышения статуса «варварского» языка, надо полагать, руководствовались филологи XVI в., сочинявшие для народных языков благородные генеалогии[28].

Несмотря на значительное влияние традиционных взглядов, которое подкрепляла удивительная устойчивость термина «barbarus», рост интереса к национальным лингвистическим историям и любопытство к «экзотическим» языкам привели к тому, что понятие «варварского языка» потребовало переосмысления. В 1548 г. (в один год с «Пандектами», процитированными выше) вышла в свет книга Теодора Библиандера (1505–1564) «Об общем принципе всех языков и письменностей», в которой деление языков на подчиняющиеся правилам грамматики и варварские подверглось решительной критике. За кратким обзором языков мира[29] следует комментарий: «Итак, мы перечислили практически все языки, которые когда-либо существовали после их разделения, произошедшего в Вавилоне: из них не только первые и как бы предки [остальных – М. С.] – еврейский, греческий и латинский – подчиняются определенным правилам, но и другие девять, которые обычно называют – как я полагаю, незаслуженно – варварскими. И не должно оставаться ни сомнения, ни неведения относительно того, что всякий язык может быть приведен к правилам разума и [грамматической] науки»[30]. Впрочем, эгалитаристские взгляды Библиандера на классификацию языков, как и его представления о единых основах всех религий, не получили широкого одобрения у современников (Christ-v. Wedel 2005, 45–55). Вопрос о статусе отдельных языков продолжал находить на протяжении XVI и XVII вв. различные и противоречившие друг другу решения (см. Formigari 2004, 83–94).

Как видно из этих наблюдений, строгая иерархия языков в XVI в. не оставалась непреложной догмой, однако продолжала влиять на образовательные приоритеты, интенсивность и регулярность обращения к тем или иным языкам в ученых трудах. Такое положение дел подкреплялось особой ролью некоторых языков для научных дисциплин, имевших университетский статус: латинского языка – для юриспруденции, латинского и греческого – для медицины, греческого и древнееврейского – для теологии. Однако географические открытия, религиозная реформация и подъем национального сознания, которыми была отмечена рассматриваемая эпоха, заметно повлияли как на расширение языкового горизонта европейцев, так и на переосмысление статуса уже известных языков. Далее в отдельных очерках мы постараемся показать основные факторы, повлиявшие на расцвет языковых штудий в XVI в.

К началу XVI в. потребность в освоении заново открытых или известных, но не переведенных на латынь античных текстов сделала предпочтительным для образованного человека знание обоих классических языков (utriusque linguae) – латыни и древнегреческого. Пьетро Бембо, изображенный в диалоге Спероне Сперони «О языках», восклицает: «…Господь одарил нас любовью к языкам в такой мере, что никого более не сочтут философом, если он не знает в совершенстве греческий и латынь»[31].

Лингвистический императив гуманистов проецировался в том числе на биографический дискурс – как в отношении современников, так и ретроспективно. Например, в гесснеровском жизнеописании Галена (II в.), предпосланном собранию сочинений 1562 г. (Galenus 1562, α†2a-C†4a), отдельный параграф посвящен вопросу о том, какими языками тот владел («Linguarum diversarum cognitio») (Galenus 1562, β†4b- β†5a). В первую очередь обсуждается знание греческих диалектов, но также латыни[32]; кроме того, отмечается чистота языка, отсутствие варваризмов у Галена (напомню, все прочие языки Средиземноморья и римских провинций признавались варварскими).

Первоначальный филологический интерес гуманистов-итальянцев состоял в очищении современного латинского языка, приведении его к лучшим классическим образцам. Начиная с «Elegantia» (ок. 1440) Лоренцо Валлы (1407–1457) и «Rudimenta grammatices» (1464) Никколо Перотти (1429–1480) делались попытки создать новые описания латыни, основанные на античных грамматиках Доната и Присциана[33]. Эта задача требовала внимательного чтения римских авторов, изучения орфографии древнейших рукописей и надписей (Padley 1976, 5–57; Percival 1975, 238–244). Неоднозначную стилистическую оценку в этом контексте получала христианская лексика, которая, конечно же, не была известна Цицерону и Вергилию. Радикальное решение (у которого, впрочем, не было шансов на успех) предполагало замену ее латинскими эквивалентами, связанными с классическими реалиями, вроде «legati» вместо «apostoli» или «flamen dialis» вместо «pontifex Romanus» (Demaizière 1999, 115–117; Korenjak 2016, 36–37).

С середины XV в. в Италии, затем – во Франции и Испании, а с начала XVI в. – к северу от Альп все большее внимание гуманистов привлекали греческие авторы. Греческий покорил филологов богатством словаря, разнообразием диалектов и жанров. С учетом известной преемственности между греческим и латынью как в области литературы и наук, так и в традиции перевода Священного Писания греческий стал восприниматься первым и лучшим из классических языков, а латынь – языком-эпигоном. Такая оценка была удобна и христианским реформаторам, оспаривавшим авторитет латыни как единственного языка богослужения и экзегезы. Новый статус греческого в ученом мире XVI в. хорошо иллюстрирует то, как скоро жители острова Утопии, воплощавшие нравственные идеалы Томаса Мора и его друзей, прониклись любовью к греческому, осознав его превосходство над латынью: «Когда они услыхали от нас о греческой литературе и науках (ибо в латинской, казалось им, не было ничего заслуживающего большого одобрения, за исключением истории и поэтов), удивительно, с каким рвением пожелали они, чтоб дозволили им это изучать в нашем истолковании…» (Мор 1978, 226; пер. Ю. М. Каган). Затем Гитлодей перечисляет авторов, которых полюбили утопийцы: Плутарха, Лукиана, Аристофана, Гомера, Еврипида, Софокла, Фукидида, Геродота и даже Гиппократа и Галена. Таким образом в «Утопии» утверждалась абсолютная ценность греческой словесности.

Поначалу греческий язык в Западной Европе можно было выучить только в Италии, у греческих эмигрантов[34]. Во Франции, перенявшей первенство в эллинистических занятиях у итальянцев, греческий начал преподаваться в конце 70-х гг. XV в. с появлением в Париже Георгия Гермонима (? – после 1508)[35], а первая французская книга на греческом вышла у Жиля де Гурмона в 1507 г. Однако регулярный и продолжительный курс был начат только в 1509 г. усилиями Джироламо Алеандро (1480–1542)[36]. За пределами Италии и Парижа в последней трети XV в. уроки греческого давал Андроник Контоблакас (? – после 1477) в Базеле (Price 2011, 28–30).

Распространение эллинистики на север от Италии, в германские земли, связывают обычно с деятельностью Эразма Роттердамского (1469–1536), издателя греческого Нового Завета и собрания греческих и латинских пословиц «Adagiorum chiliades»[37]. Примечательно, что сам Эразм взялся за изучение греческого только после 1500 г., то есть в возрасте тридцати с лишним лет. Школьных знаний, полученных им в Девентере, было недостаточно для чтения текстов[38]; это следует, например, из письма 1499 г. Августину Каминаду, в котором Эразм рассказал об одолженной рукописи Гомера: «…во мне горит такая любовь к этому автору, что я, хотя и не понимаю его, им любуюсь и утешаюсь»[39].

Первая греческая грамматика в Германии была издана в 1512 г. («Observationes de arte grammatica» Георга Зимлера), а в Швейцарии – только в 1522 г.[40] («Compendium grammaticae Graecae…» Якоба Цепорина) (Botley 2010, 123–124, 128, 147). Разумеется, не следует переоценивать надежность грамматик как источника по истории образования – гораздо больше могут сказать конкретные свидетельства об их использовании в школе (ср. Grafton, Jardine 1986, 112–119); однако появление учебников греческого в репертуаре местных типографий определенно свидетельствовало о наличии читательского спроса.

Занятия текстологией и экзегезой Священного Писания в XVI в. требовали обращения к древнееврейскому и греческому оригиналам, а также к ранним переводам библейских книг – сирийскому, эфиопскому, арабскому (см. Мецгер, Эрман 2013, 100–134). Отход от беспрекословного следования Вульгате (латинскому переводу Иеронима Стридонского) происходил не без противодействия со стороны богословов-консерваторов: греческий воспринимался как язык восточных схизматиков, древнееврейский – как язык иудеев. Филологи-гуманисты, впрочем, могли сочетать интерес к еврейским текстам с резкими антииудейскими высказываниями (Kessler-Mesguich 1996, 90–92). О росте популярности древнееврейского говорит хотя бы тот факт, что вскоре после выхода первых пособий (начиная с «De modo legendi et intellegendi» Конрада Пелликана 1504 г.[41]) число грамматик древнееврейского стало заметно множиться, и ко второй половине XVI в. их счет шел уже на десятки (Kessler-Mesguich 2000, 674–676). Постепенно совершенствовался еврейский шрифт в типографиях: совершенную форму он обрел в изданиях Даниэля Бомберга (ок. 1470–1549), напечатавшего в Венеции Талмуд и многие другие еврейские книги (Roudaut 2006, 596–597).

Основным способом изучения других ближневосточных языков для европейцев начала XVI в., до появления соответствующих кафедр в университетах, были занятия с их носителями – в первую очередь в Риме, куда прибывали христианские посольства из Сирии, Эфиопии и др., а также на Ближнем Востоке. Так, издатель и педагог Томас Платтер (1499–1582) рассказывает в автобиографии об одном французе, который сперва посещал его занятия по древнееврейскому в Базеле, а впоследствии провел несколько лет на Крите, в Малой Азии и в Аравии, так что «еврейский и другие языки стали ему так же знакомы, как и родной язык»[42].

Первые христианские гебраисты (Иоганн Рейхлин, Вольфганг Фабриций Капитон, Себастьян Мюнстер) переводили и адаптировали для европейского читателя классические еврейские учебники Моше и Давида Кимхи и Элии Левиты (Willi 2004, 25–48). Затем начали выходить грамматики и словари других восточных языков: библейского арамейского в 1527 г. (С. Мюнстер); сирийского в 1555–1556 гг. (И. А. Видманштеттер), более полное описание – в 1571 г. (А. Мазиус); несколько раз издавалась Псалтырь на эфиопском языке (1513 и 1518 гг., И. Поткен), Новый Завет – в 1548–1549 гг. стараниями трех эфиопских монахов, приехавших в Рим с манускриптами (Ullendorff 1968, 33–34), в 1552 г. вышла эфиопская грамматика (М. Виттори); краткая грамматика арабского – в 1540 г. (Г. Постель), более полная грамматика (Т. Эрпениус) и словарь (Я. Голиус) – только в XVII в. (см. Wilkinson 2007).

Возвращаясь к вопросу о языковой иерархии, заметим, что изучение семитских языков, как правило предполагавшее соотнесение их лексики и грамматики с древнееврейским (ср. Вартанов 2015), постепенно привело к «десакрализации» последнего. Значительное сходство между этими «идиомами» поставило под сомнение историческое первенство lingua Hebraica (Droixhe 1978, 37–45). Среди тех, кто отказался считать древнееврейский предком всех языков, был, например, Иосиф Юст Скалигер (1540–1609), предложивший необычную концепцию не связанных друг с другом 11 языковых групп-матриц (букв. «маток»)[43]. Скалигер также одним из первых обнаружил лексические соответствия между немецким и персидским языками (Van Hal 2010b)[44], однако многие продолжатели этих сопоставлений в XVII в., хотя и выдвигали гипотезу о «германо-скифском праязыке», называли его все же вторым по древности после древнееврейского (Swiggers 1984).

О значимости религиозных мотивов для распространения лингвистических штудий в раннее Новое время свидетельствует и то, что описания небиблейских языков появились в Европе значительно позднее. Так, первая турецкая грамматика была напечатана только в 1612 г. (И. Мегизер), словарь – в составе «Thesaurus linguarum orientalium» 1680–1687 гг. (Ф.М. де Менински); введение в персидский язык («Ianua linguae Persicae») Ф. Америно вышло в 1614 г., а грамматика Л. де Дьё – в 1639 г., словарь – как часть «Lexicon Heptaglotton» – в 1669 г. (на основе рукописного словаря Я. Голиуса) (Orsatti 1996, 560–561; Bobzin 2000, 728–734).

Отдельного комментария требует история занятий арабским языком. Для XVI в. это был прежде всего язык ислама, распространение которого, наряду с военной экспансией Османской империи, считалось угрозой для христианского мира[45]. С другой стороны, эта же причина побуждала к изучению арабского: для распространения идей христианства среди иноверцев требовалось знание языка обращаемых народов[46] и знакомство с основами мусульманского учения, которые предполагалось затем опровергать (Miller 2013). Кроме того, как отмечали востоковеды (Т. Библиандер, затем И. Ю. Скалигер), чтение Корана (в оригинале) было абсолютно необходимым для изучения арабской литературы (Loop 2009, 464–468). У Гийома Постеля (1510–1581), автора первой арабской грамматики в Европе, имелись рукописи Корана, вероятно, привезенные из Леванта, где он начинал изучение языка (Secret 1962).

В «Алфавите 12 языков» Постель указал на еще один важный мотив занятий арабистикой – изучение арабской науки: «я даже не стану перечислять все разделы науки, замечательнейшим образом изложенные авторами на этом языке»[47]. Это направление, впрочем, имело незначительное развитие до конца XVI в. Только в 1590-х гг. в Италии издали полный текст «Канона» Авиценны, географию Мухаммада аль-Идриси, «Элементы» Евклида и другие сочинения по-арабски, но и эти книги не были предназначены для европейского читателя, лишенного полноценной арабской грамматики и словаря: их планировали продавать на Востоке (Bobzin 2013, 23–29).

Открытию восточных языков на первых порах сопутствовала неопределенность в новолатинских глоттонимах. Так, весьма многозначным оказался термин халдейский язык[48]: во-первых, халдейским называли язык некоторых ветхозаветных книг (пророков Даниила и Ездры), то есть «библейский арамейский»; во-вторых, этот же термин относили и к языку более поздних еврейских сочинений – Таргумов (переводов библейских книг) и Талмуда. Описание этой разновидности арамейского содержат грамматика и словарь С. Мюнстера («Chaldaica grammatica» и «Dictionarium Chaldaicum» – оба вышли в 1527 г.). В-третьих, обозначение chaldaica lingua применяли к арамейскому языку восточных христиан, то есть сирийскому. В-четвертых, в результате ошибочного предположения Иоганн Поткен (ок. 1470 – ок. 1425) посчитал «халдейским» изданный им эфиопский перевод Псалтыри (1513, 1518). К. Пелликан, С. Мюнстер и Г. Постель не согласились с таким определением, назвав язык публикации индийским[49]. Отождествление халдейского и эфиопского оспаривал также Тезео Амброджо дельи Альбонези (1469–1540) в «Introductio ad Chaldaicam linguam» (1538) (Wilkinson 2007, 20–21). Обе точки зрения отражены в «Митридате» Гесснера. Так, в главе «De Chaldaica lingua» сообщается об использовании халдейского языка в Эфиопии и Египте[50]; в главе об эфиопском Гесснер, приведя эфиопские тексты молитвы «Отче наш» и Песни Симеона Богоприимца, делает вывод о близости («in multis congruere») эфиопского и древнееврейского[51], а затем цитирует «Халдейскую грамматику» Мюнстера (Münster 1527, 13–18), где показаны сходства и различия «индийского» (эфиопского) и халдейского языков (на лексическом уровне) и отрицается их тождество[52].

Библейская экзегеза XVI в. была тесно связана с занятиями гуманистов и во многом основывалась на тех же филологических принципах, предполагая изучение первоисточников на языке оригинала, что позволяло издать стандартный текст (с учетом разночтений в рукописях) и сделать его новый перевод на «хорошую» латынь (Hall 1963). Из истории двуязычных изданий Нового Завета, подготовленных Эразмом Роттердамским (первое вышло в Базеле у И. Фробена в 1516 г.), известно, что «улучшение» евангельского текста, с одной стороны, происходило за счет использования более надежных (как казалось) и полных рукописей; с другой стороны, Эразм сравнивал греческий оригинал с Вульгатой и на основе этого вносил исправления в оба текста; затем (в 1519 г.) он предложил собственный латинский перевод Евангелия (Мецгер, Эрман 2013, 152–159). Расположение текста на страницах издания Эразма также свидетельствовало о гуманистических предпочтениях автора: привычному облику изданий Вульгаты, в котором текст был окружен обширным комментарием[53], Эразм предпочел билингву без каких-либо глосс, подчеркивавшую ценность оригинального текста Писания и удобную для начинающих грецистов (Vanautgaerden 2012, 286–302, 310–317).

Существенную роль в развитии филологии и языкознания в XVI в. играла институционализация преподавания языков в университетах и академиях[54]. Главным образом речь идет о занятиях древнегреческим и древнееврейским. Интерес к этим языкам, а также к арамейскому и арабскому был засвидетельствован в Европе и в Средние века: сохранились азбуки, фрагменты грамматик и словари, составленные в XII–XIV вв., глоссы в библейских текстах, многоязычные рукописи[55]. Попытки наладить преподавание греческого, наряду с арабским и сирийским, делались во времена Крестовых походов, когда христианские ордены на Ближнем Востоке стремились обратить в христианство иудеев и мусульман. Это отразилось в решении Вьеннского собора 1311–1312 гг. об учреждении кафедр арабского, древнееврейского, сирийского и греческого языков в университетах Парижа, Оксфорда, Болоньи и Саламанки (Dannenfeldt 1955, 96–99). Однако этим планам не дано было осуществиться в те годы.

Первые кафедры греческого и древнееврейского за пределами Италии были учреждены в 1510–1520-е гг., главным образом в новых университетах и академиях – в Алкале, Виттенберге, Марбурге, Цюрихе и др.[56] Наибольшую известность получили два новых института, проекты которых связаны с именами Эразма Роттердамского и Гийома Бюде: Триязычный коллегиум (1519) в Лувене и Королевский коллегиум (1530) в Париже. Основатель и спонсор Collegium trilingue Lovaniense Иероним Буслейден (ок. 1470–1517), несколько лет не доживший до его открытия, подробно описал в завещании не только задачи и программу института, но и расположение учебных помещений, оклады преподавателей, стипендии для малоимущих студентов (Margolin 1998, 262–265). Современники высоко оценили возможности, которые были предоставлены в коллегиумах профессорам и студентам. Так, Конрад Гесснер в «Универсальной библиотеке» в статье о Гийоме Бюде посчитал необходимым сообщить, что «[Бюде] первым в своем народе … добился того, чтобы профессора обоих языков получали щедрое жалованье»[57].

Пример противоположного хода событий (запоздалой институционализации) – его полезно будет упомянуть, чтобы лучше понимать значение гуманистической школы, – представляли занятия санскритом, впоследствии давшие немаловажный импульс развитию сравнительно-исторического языкознания[58]. Первое свидетельство об изучении европейцами санскрита имеется в письме 1585 г. образованного итальянского путешественника Филиппо Сассетти (1540–1588). Сассетти отметил сходство некоторых санскритских слов с европейскими (особенно итальянских и санскритских числительных), однако его сообщение оставалось неопубликованным до XIX в. (Lach 1994, 520–521). Позднее, в начале XVIII в., миссионерами были составлены грамматические описания санскрита и сопоставительные таблицы индийских, персидских, греческих, латинских, германских и др. слов (нередко в сопоставление включался и древнееврейский, сохранявший статус «праязыка»); однако для издания грамматики и других материалов, связанных с «языком брахманов» (который иногда называли индийской латынью), не хватало шрифтов, квалифицированных наборщиков да и практической заинтересованности руководства миссии (Van Hal 2016, 132–133). Соображения иезуита Гастона-Лорана Кёрду (1691–1779) о сходстве аугмента и дуалиса в санскрите и греческом, изложенные в «Мемуаре», который он отправил во Французскую академию в 1767 г., также получили известность с большим запозданием[59].

Напротив, занятия санскритом Уильяма Джонса (1746–1794), скоро получившие широкую огласку, с самого начала являлись частью большого проекта по изучению языков и культуры Индии. Проект получил институциональное оформление в 1784 г., когда в Калькутте было основано «Азиатское общество» (Asiatick society), на заседаниях которого читались доклады по истории, эпиграфике, религии и литературе Индии, а также о восточных языках; общество сразу начало издавать собственный журнал «Asiatick Researches», в котором были впервые напечатаны работы местных ученых. Немаловажно и то, что изучение санскрита в период деятельности Джонса приобрело дополнительную, внелингвистическую мотивировку: англичане хотели перевести памятники древнего индийского права и использовать их сведения для оптимизации судопроизводства и управления колонией[60].

От языковых штудий в стенах университетов мы обратились к практике миссионерской деятельности, которая в XVI в. оказала решающее влияние на изучение живых неевропейских языков, в особенности языков Юго-Восточной Азии и Нового Света. В задачи проповедников входило составление двуязычных грамматик и словарей, с помощью которых новые участники миссии осваивали местные языки – для проповеди и перевода богослужебных текстов. Кроме того, с помощью этих же пособий аборигены обучались латыни и современным европейским языкам: двуязычные грамматики и словари могли использоваться в обоих направлениях.

Важнейшую роль в изучении «экзотических» языков во второй половине XVI–XVII в. сыграл орден иезуитов, основанный в 1534 г. В центрах миссии (в Мексике, Южной Индии, Индонезии, Китае и даже Японии, пока та не стала закрытой для иностранцев) открывались типографии, издававшие в первую очередь грамматики, словари и религиозную литературу. Первая книга на тамильском – перевод «Христианского учения» Франциско Хавьера (Ксаверия) – была напечатана индийским шрифтом в Килоне, на юге Индии, в 1578 г.; в Японии с 1591 по 1611 г. иезуиты напечатали не менее 29 книг, в том числе в японской графике (Lach 1994, 496–501). Переводы на китайский язык не ограничивались христианскими текстами: миссионеры общались преимущественно с хорошо образованной публикой и стремились познакомить своих собеседников с европейской наукой. Уже в конце XVI – начале XVII в. на китайский были переведены выбранные места из книг Цицерона и Сенеки, учение Эпиктета, геометрия Евклида (Brockey 2008, 46–52). В Северной и Южной Америке действовали миссии не только францисканцев и доминиканцев, но и протестантов. Еще в XVI в. они перевели катехизис и молитвы на языки нахуатль, кечуа, аймара, тараскан, отоми, чичимека и др., составили ряд словарей и грамматик; с 1524 по 1572 г. только в Мехико было напечатано больше 60 книг (Gray 2000, 932–936).

Вклад миссионеров в изучение языков Востока оставался значительным вплоть до XIX в. Так, на кафедру санскрита в Оксфорде, одну из первых в Европе, была возложена задача способствовать распространению Священного Писания в Индии (Morpurgo Davies 1998, 8–9); такими же представлялись приоритеты востоковедения знаменитому индологу, лексикографу Монье Монье-Вильямсу (1819–1899), избранному боденским профессором санскрита в 1860 г. (ODNB 59, 260–261 [A. Macdonell, J. Katz]).

Заметное влияние миссионерская и просветительская деятельность в «иных краях» оказала и на составителей книг-полиглотов. Неудивительно, что образцами языков в этих изданиях выступали преимущественно переводы христианских молитв. Впрочем, ко времени выхода «Митридата» (1555) Гесснера, не говоря уже о первых лингвистических справочниках Альбонези и Постеля, лингвистические плоды миссионерской деятельности в Западной и Восточной Индии еще не достигли Европы. Наиболее доступным источником сведений об Америке, Центральной Азии и Дальнем Востоке оставались заметки путешественников и связанные с ними документы. Поэтому в главе об «экзотических» языках («О различных языках, преимущественно отдаленнейших земель Татарской империи и Нового Света»[61]). Гесснер ссылается почти исключительно на сочинения такого рода – книги Марко Поло, Иосафата Барбаро, Пьетро Мартире, Америго Веспуччи, Альвизе Кадамосто (ср. Leu 1992, 300–301). Глава об Америке в «Космографии» (1550) С. Мюнстера (Münster 1550, 1099–1113) также была составлена большей частью из рассказов о первооткрывателях, о чем сообщается в заглавии: «О новых островах: каким образом, когда и кем они были обнаружены»[62] (ср. Davies 2011).

Однако за полстолетия, прошедшие от издания «Космографии» и «Митридата» до работы Клода Дюре (ок. 1570–1611) над «Thresor de l’histoire des langues de cest univers» (1613), осведомленность европейцев о Юго-Восточной Азии и Америках заметно повысилась. У Дюре была уже возможность сравнивать египетские иероглифы с письменностью китайцев и американских индейцев (Duret 1619, 378–389); кроме главы, посвященной «языку жителей Восточных Индий в целом» (Duret 1619, 883–899), у него имеются отдельные главы о китайском и японском (Duret 1619, 900–922). При этом в своей «Сокровищнице» он ссылался на целый ряд энциклопедических и специальных работ, написанных или изданных уже после смерти автора «Митридата», в том числе «La cosmographie universelle» Андре Теве (1575), «Historia de las cosas más notables, ritos y costumbres del gran reyno de la China» (1585) Хуана Гонсалеса де Мендосы, «Historia Indiae orientalis» Готхарда Артуса (1600), «Histoire des choses plus mémorables advenues tant ez Indes Orientales, que autres païs de la descouverte des Portugais» (1608–1614) Пьера дю Жаррика, письма иезуитов из Китая и Японии и др.[63]

Религиозные мотивы путешествий, конечно же, не исчерпывались задачами миссий. На Ближний Восток отправлялись паломники и ученые – для молитвы на Святой земле, прикосновения к христианским реликвиям, знакомства с библейской географией и реалиями. Эти поездки сопровождались покупкой местных артефактов, в том числе рукописей, зарисовкой незнакомых письмен[64] и составлением разговорников и словарей – такие материалы также оказывались в распоряжении филологов.

За пределами школы и католической церкви латынь в XVI в. начинала проигрывать народным языкам даже в области литературы, о чем красноречиво свидетельствует статистика книгоиздания (Waquet 1998, 102–104). В этот же период еще больше распространилось использование новых европейских языков в государственном управлении и институтах права. Появление грамматических описаний и словарей (начиная с «Grammática castellana» (1492) Антонио де Небрихи), развитие книгопечатания и деятельность по переводу библейских книг, несомненно, также способствовали умножению числа вернакулярных письменных текстов и определенной стандартизации народных языков[65].

Впрочем, изменения на языковой карте Европы нельзя свести к противостоянию латыни и живых языков: между последними также возникала конкуренция. Не ограничиваясь вопросами узуса, она была связана с пониманием тесной связи языка, национальной истории и вопроса о древности и происхождении народов, которое проявилось в трудах европейских историков XV–XVI вв. (ср. Доронин 2011; Карабыков 2023, 83–99). Разыскания такого рода дали стимул для издания древних памятников немецкой, английской, готской, древнеисландской и других литератур[66], а также составления исторических и этимологических словарей (Considine 2008, 106–112). Но особенно активно ученые раннего Нового времени занимались поиском лексических соответствий, которые могли бы подтвердить постулируемое происхождение и географические притязания тех или иных народов и государств; обычно такие исследования побуждались национальными амбициями авторов, что, к сожалению, сказывалось на объективности критики. Понимание языка как исторического источника было позднее замечательно сформулировано в названии сочинения Лейбница «Brevis designatio meditationum de originibus gentium, ductis potissimum ex indicio linguarum» («Краткое показание размышлений о происхождении народов, основанных преимущественно на свидетельстве языков») (1710).

Попытки обнаружить сходства между европейскими языками, которые затем будут отнесены к индоевропейской семье, имеют давнюю историю[67] (ср. Swiggers 2017). Чаще всего народный язык (lingua vernacula) сравнивался с языками классической древности. Еще в XII в. Гиральд Камбрийский обнаружил для некоторых валлийских слов соответствия (созвучия) в латинском и греческом: валл. halein[68] ~ греч. ἅλς «соль», валл. froin[69] ~ лат. frenum «узда» и др. Источником его сведений о греческой лексике, вероятнее всего, были «Institutiones grammaticae» позднеантичного автора Присциана (Coulter, Magoun 1926, 108–109). Такого рода конъектуры, с одной стороны, повышали статус народного языка, с другой – подкрепляли легендарные генеалогии: Гиральд считал валлийцев, наряду с римлянами и франками, выходцами из древней Трои (Bonfante 1956, 20; ср. Demonet 1992, 106–114). Следует иметь в виду, что надежной теоретической основы для этимологизирования не существовало ни в XII, ни даже в XVIII в., однако постепенно складывались отдельные правила и ориентиры, которых, впрочем, придерживались непоследовательно: они касались в первую очередь классификации звуков, подвергавшихся «заменам», и выделения «базовой лексики» как наиболее надежного материала для этимологий (см. Muller 1984; Клубков 2011, 38–66).

Проще всего этимология давалась итальянцам – прямым наследникам языка и культуры Древнего Рима – и носителям других романских языков, для которых достаточно очевидна была генетическая связь их родного языка с латынью. Впрочем, для них это не исключало интереса к возможным более дальним языковым корням. В частности, тосканский диалект итальянского считали смесью латыни и этрусского языка, корни которого искали в древнееврейском или арамейском: Пьерфранческо Джамбуллари (1495–1564) обнаружил в тосканском целый ряд грамматических особенностей, отличающих его от латыни и сближающих, наоборот, с древнееврейским[70].

Немецкие и нидерландские авторы последовательно находили сходства родного языка с греческим, тем самым ставя под сомнение «варварский» статус своего народа и даже доказывая его превосходство над итальянцами и французами, чьи языки восходили к латыни, младшему (в представлении гуманистов[71]) языку по сравнению с греческим. Например, Адриан Юний (1511–1575) в собрании филологических заметок «Animadversa» (1556) отметил, что в нидерландском (и вообще в германском) языке больше слов греческого происхождения, чем во французском, и в подтверждение привел несколько десятков этимологий[72] – по его словам, лишь часть из «бескрайнего моря»[73].

Впрочем, у французов были не меньшие претензии на греческое происхождение своего языка[74]; более того, отталкиваясь от языковых сходств, некоторые авторы предполагали обратное влияние, якобы оказанное древними галлами (предками французов) на греческий язык и науку[75]. Так, Петр Рамус (Пьер де ла Раме: 1515–1572) категорично утверждал, что «Греция была не учительницей, но ученицей Галлии»[76]. Сторонники подобных взглядов, как правило, оставляли без внимания сведения об истории французского языка в Средние века, известные из письменных документов, и материал родственных романских языков, который, несомненно, не только придал бы реконструкциям исторический характер, но и привел бы авторов к иным выводам (см. Kibbee 1992).

Пожалуй, менее известна обсуждавшаяся в ученой литературе вплоть до конца XVII в. гипотеза о греческом происхождении прусского языка: в ее подтверждение приводили легенду о Прусии, царе Вифинии, а также лексические сопоставления вроде прус. ganna ~ греч. γυνή «женщина» или прус. puton ~ греч. πίνειν «пить»[77] (Dini 2004).

В конце XVI в. на смену немецко-греческим пришли немецко-персидские и немецко-греко-персидские сопоставления (в трудах Франциска Рафеленгия, Юста Липсия, Авраама Милия и др.), которые сохраняли популярность на протяжении двух веков[78]. Тогда же началось последовательное сравнение классических и народных языков с древнееврейским, который в основном продолжали считать первоязыком человечества (ср. Klein 2004, 13–17). Прежде такой анализ производился весьма ограниченно и спорадически[79]; заметное исключение представлял раздел в трактате «О началах, или О древности еврейского языка» (1538) Г. Постеля, посвященный «общим» словам во французском, латинском, древнееврейском и греческом (Postel 1538a, E2b-E4b)[80]. Однако по большей части в XVI в. сопоставительное изучение древнееврейской лексики ограничивалось материалом ближневосточных языков, а статус первопредка подтверждался для lingua Hebraica историческими и богословскими аргументами[81].

Одним из ответов на заметное увеличение доступной информации о языках (Swiggers 1997, 138–157) и пробуждение у читающей публики любопытства к разнообразию языков и письменностей стала подготовка на протяжении XVI в. целого ряда изданий, которые были специально посвящены языкам и определенным образом представляли (выводили на обозрение ученой публики) значительное их число: от дюжины до полусотни и даже больше. Эти книги мы, вслед за Гесснером, называем «полиглотами»[82] в силу того, что многообразие языков было явлено в них самым наглядным образом – в виде транскрипций слов и текстов или записей в оригинальной графике. Кроме того, в книгах-полиглотах могли сообщаться сведения об истории языков и народов, грамматические и этимологические комментарии; однако непременной их составляющей были именно образцы текстов на разных языках.

К первым полиглотам относятся «Linguarum duodecim characteribus differentium alphabetum» (1538) Гийома Постеля, «Introductio in Chaldaicam linguam, Syriacam, atque Armenicam, & decem alias linguas» (1539) Тезео Амброджо дельи Альбонези, «De ratione communi omnium linguarum et literarum commentarius» (1548) Теодора Библиандера и «Mithridates De differentiis linguarum tum veterum tum quae hodie apud diversas nationes in toto orbe terrarum in usu sunt» (1555) Конрада Гесснера. Словарь лексических «созвучий» Зигмунда Геления – «Lexicum Symphonum quo quatuor linguarum Europae familiarium, Graecae scilicet, Latinae, Germanicae ac Sclavinicae concordia consonantiaque indicatur» (1537)[83] – уместнее рассматривать в лексикографическом контексте, как это делает Петер Мюллер (Müller 2001, 143–148).

Из сочинений 2‑й половины XVI–XVII в. к этому списку примыкают «Appendix de dialectis, hoc est de variis linguarum generibus» (1591) Анджело Рокки (основанный на «Митридате» Гесснера[84]), «Thresor de l’histoire des langues de cest univers» (1613) Клода Дюре, а также отчасти «Enquiries touching the diversity of languages and religions through the chief parts of the world» (1614) Эдуарда Брервуда и «Babel seu discursus de confusione linguarum» (1629) Христофа Кринезия (см. подробнее: Law 2003, 218–223; Swiggers 1997, 139–140). Однако ко времени создания последних работ собрания языковых образцов эмансипировались в самостоятельный жанр публикаций, первенцем которого стал «Specimen quadraginta diversarum atque inter se differentium linguarum & dialectorum, videlicet, Oratio Dominica, totidem linguis expressa» (1593) Иеронима Мегизера (и более полное издание 1603 г.).

В этой главе мы рассмотрим особенности содержания и структуры книг-полиглотов первой половины XVI в., предваривших появление «Митридата» и служивших для Гесснера источником идей и лингвистического материала. В первую очередь нас будет интересовать то, как авторы полиглотов объясняли необходимость составления и издания этих коллекций. Как и для чего в них включались языковые образцы? Какому читателю были адресованы эти книги?[85]

Первые полиглоты вышли с разницей всего в один год и охватывали похожий круг языков; более того, их авторы были знакомы и обменивались материалом в процессе подготовки своих книг (ср. Secret 1961, 130–132; Wilkinson 2007, 22). Для Тезео Амброджо дельи Альбонези (1469–1540) «Введение в халдейский, сирийский, армянский и десять других языков» («Introductio in Chaldaicam linguam, Syriacam, atque Armenicam, et decem alias linguas») (1539) стало последним трудом, итогом многолетних занятий семитологией: сирийскому, арабскому и эфиопскому он учился в Риме – у делегатов восточных церквей, прибывавших к папскому двору; впоследствии он готовил к изданию сирийскую Псалтырь (публикация не состоялась)[86]. Напротив, «Алфавит двенадцати языков, различающихся письменами» («Linguarum duodecim characteribus differentium alphabetum») (1538) Гийома Постеля (1510–1581) стал первым научным опытом молодого автора, вернувшегося из длительной поездки в Тунис, Египет и Стамбул (1534–1536) и привезшего новые знания и новые рукописи[87].

Как следует из заявления Постеля в конце предисловия, «Алфавит» служил своего рода задатком читателю, ожидавшему главного результата его peregrinatio – издания «пунийской» (арабской) грамматики и переводов на латынь арабских авторов[88]. Одновременно Постель работал и над другими крупными сочинениями – книгой о древнееврейском языке и родстве языков[89], космографией и описанием народов Востока. Михаил Скутарий, написавший еще одно предисловие к «Алфавиту», сообщает, что он убедил своего друга опубликовать образцы различных письмен, которые удалось раздобыть в Азии и Африке, полагая, что само их разнообразие привлечет читателей[90] (Postel 1538b, A4a-A4b).

Как бывает с текстами, созданными заодно, «на полях» нескольких трудов, «Алфавит» вышел весьма неоднородным по содержанию и преследовал множество задач. Постель, с одной стороны, пытался удовлетворить интерес читателей к лингвистической экзотике, с другой – рассказывал о судьбах восточного христианства; кроме того, как и в книге «О началах, или О древности еврейского языка», он то и дело устремлял свой взор к истории языков. Но еще более заметной задачей «Алфавита», которая объединяет его с «Введением» Альбонези, было обучение языкам, по крайней мере правилам чтения. Именно этому, как кажется, в первую очередь служили опубликованные Постелем «specimina» и комментарии к ним. Впрочем, рассмотрим этот вопрос по порядку, начиная с frontes librorum.

Вступительные паратексты, открывающие полиглот Альбонези, приписывали ему чудеса лингводидактики: Франциск Сполетан обещал, что под руководством этого краткого пособия (compendiosum opusculum) читатель сможет пересечь Океан и спокойно общаться с людьми, живущими на краю света, – для этого остается только прочитать поскорее всю книгу от корки до корки[91]. Затем эпиграмма некоего Жана д’Арпино убеждала читателя, что книга Альбонези устранит все языковые барьеры у желающих путешествовать по Европе, Азии и Африке: они смогут общаться с местными жителями о чем угодно на совершенно понятном языке (claro sermone)[92]. Наконец, в предисловии, подписанном именем Минервы, утверждалось, что «Введение» откроет пути для международного общения[93]. Если ожидания современников от труда Альбонези действительно были таковы, знакомство с текстом должно было оставить их в некотором разочаровании. Действительно, в книге не было ни словаря, ни разговорника, ни последовательного описания грамматики какого-либо из языков, обозначенных на обороте титульного листа[94]. Содержание «Введения» составляют изображения алфавитов и изложение правил чтения: как можно судить по названиям глав, ни одна из них не выходит тематически за пределы рассказа о «буквах»[95]. Впрочем, Альбонези тут же прибавлял разнообразные комментарии, касавшиеся фонетики, родства языков, символики, нумерологии отдельных букв и т. д. Среди прочего в книге имелся рассказ о жителях Павии (родном городе автора), которые прославились выдающимися способностями или изобретениями; здесь дано изображение духового инструмента (названного «фаготом», но мало напоминающего известный нам фагот), который изобрел дядя автора – Афранио дельи Альбонези (Albonesi 1539, 178a-184a).

«Алфавит» Постеля в сравнении с «Введением» Альбонези представлял собой гораздо более компактную книгу – 38 ненумерованных листов (по 36 строк на странице) против 216 (по 29 строк), – и, сообразно этому, претензии его были скромнее. Вместо 13 языков и 40 алфавитов, упомянутых на титульном листе «Введения», Постель обещал читателям рассказ о 12 алфавитах, но в действительности опубликовал только 11. В посвятительном письме архиепископу Вьенна Пьеру Помье (ум. 1555) он охарактеризовал содержание «Алфавита» как «variarum multarumque linguarum elementa» (Postel 1538b, A2a), что можно перевести двояко (и, вероятно, такая двусмысленность подразумевалась автором): «алфавиты различных языков» или «элементарное введение в различные языки».

Лингводидактическая направленность книги Постеля отчетливо проявляется в ее главах, в которых подробно разъясняются правила чтения для разных языков. Для алфавитов, включенных в книгу, даны имена и латинское произношение каждой буквы; приведенные затем тексты снабжены не только подстрочным переводом, но и транскрипцией. В главе о древнееврейском мы находим ясную формулировку, предполагающую использование книги в качестве учебника: «Чтобы упростить [обучение] тем, кто занимается без помощи учителя, я прибавлю несколько фраз, записанных латинскими буквами, причем набранных перевернутыми в обратную сторону литерами, так чтобы [латинская] буква соответствовала [еврейской] букве, а слог – слогу»[96]. Кроме использования перевернутых литер, на потребности учеников, очевидно, был ориентирован подбор фраз, содержащих важнейшие для христианского учения термины (ḥkmh ‘мудрость’, ˀyš ‘муж’, ˀmn ‘истинно, верно’, yhwh ‘Господь’); с такой же целью, надо полагать, Постель использовал в соседних предложениях слова, образованные от одного корня (yrˀh ‘страх’ и yrˀ ‘испытывающий страх’), или повторял то же слово, но в сочетании с предлогом и местоимением (šm ‘имя’ и lšmk ‘ради имени твоего’).

В свою очередь, Альбонези после основного текста «Введения» поместил подборку упражнений в чтении на армянском и халдейском языках: тексты в ней приводятся сперва с подстрочной транскрипцией и подстрочным переводом, а затем без транскрипции и с переводом «en regard», надо полагать, для обучающихся более продвинутого уровня (Albonesi 1539, 184b-192a; см. ил. 1). Вначале дана молитва «Отче наш», за ней – Ангельское приветствие (Аве Мария), Песнь Богородицы, Апостольский символ веры и несколько отрывков из Евангелий. Публикация этого раздела предваряется пояснением: «Я прибавил несколько текстов, выбранных из святой Библии на халдейском и армянском, и присоединил к ним латинский перевод, чтобы у студентов было в чем упражняться, пока не выйдут на свет другие тексты, нашими стараниями или трудами других ученых»[97].

Читателям Постеля и Альбонези незнакомый алфавит, действительно, должен был представляться главным препятствием на пути освоения других языков. Однако в случае с семитскими языками обучение чтению и использованию словаря предполагало получение некоторых знаний о структуре слова и его окружении, включая артикль и предлоги, – без этого невозможно правильно выделить корень слова и установить его форму. В разделе главы о древнееврейском, озаглавленном «Officia literarum» («Обязанности букв»), Постель рассматривает случаи, когда некоторые из букв получали самостоятельные функции. Например, «каф» (כ) в начале слова мог обозначать предлог («как»), а в конце (ך) – местоименный суффикс («твой»). Аналогичным образом, в зависимости от положения, за буквой «мем» (מ ם) могли скрываться предлог («от») и местоименный показатель («их») (Postel 1538b, B3a/b). Альбонези сообщает похожую информацию в главе «О корневых и служебных буквах» («De literis radicalibus et servilibus») (Albonesi 1539, 89).

Восточные языки в Европе в начале XVI в. – за исключением древнееврейского – были практически неизвестны, поэтому публиковавшиеся в книгах-полиглотах изображения алфавитов и тексты для чтения представляли значительную новизну и были предметом гордости авторов, демонстрировавших таким образом свои коллекции редкостей[98]. После первой публикации «specimina linguarum» часто заимствовались и перепечатывались из собрания в собрание[99].

Составители полиглотов, стремясь закрепить свой статус первопроходцев или преследуя библиографическую акрибию, обычно называли свои источники и охотно освещали обстоятельства получения редких текстов и сведений о языках. Так, Постель в «Алфавите» многократно упоминает о путешествии на Восток, позволившем ему самостоятельно пуститься на поиски лингвистических артефактов. Например, в главе о халдейском языке он сообщает: «Я не нашел ничего написанного на этом языке, кроме Каббалы, копию которой для меня выполнил Моше Альмули, иудейский придворный врач в Константинополе»[100]. В главе о самаритянском (диалекте арамейского) упоминается «грамматика, записанная их собственными буквами, но истолкованная по-арабски», которую автор «купил задорого … и привез во Францию»[101]. В подтверждение того, что древняя форма самаритянского письма верно представлена в «Алфавите», Постель ссылается на обнаруженные им у иудеев «серебряные монеты, представляющие собой большую древность»[102]; изображение одной из монет (аверс и реверс) даже опубликовано в книге (Postel 1538b, C4b). Рассказывая о религиозных установлениях у южных славян, он уточняет: «Я пересказываю то, что сам видел и слышал» (Postel 1538b, H1a).

Альбонези не менее подробно говорит о своих источниках и называет имена информантов – ученых евреев, живших в Риме, сирийских священников, армянина из Византия (с которым он встречался вместе с Постелем), европейских востоковедов и т. д. Также он рассказывает о трагической судьбе своей библиотеки[103], погибшей в Павии при пожаре во время нашествия французов, и о чудесным образом уцелевшей рукописи халдейской Псалтыри (Albonesi 1539, 14a слл.). В раздел «Appendix multarum diversarumque literarum» (Albonesi 1539, 193b-213b) он поместил свою переписку с Постелем вместе с алфавитами (яковитским, коптским, «Виргилия Философа», «Аполлония Тианского») и другими «specimina», которые он пересылал по просьбе последнего; Альбонези, в свою очередь, просил Постеля перевести для него арабские надписи (Albonesi 1539, 193b-200b). Поскольку Постель не включил упомянутые алфавиты в издание, Альбонези посчитал возможным опубликовать их в своем полиглоте.

Деление «Введения» на главы отражает различные аспекты рассмотрения алфавитов в халдейском, арабском, армянском и некоторых других языках. Напротив, у Постеля каждая глава соответствует отдельному языку, причем в расположении глав просматривается очевидная логика (см. перечень языков и алфавитов на ил. 2). Первую группу – от еврейского до эфиопского («индийского») – составляют идиомы, которые Постель считал близкородственными, причем происходящими от языка, помещенного в списке первым. О второй группе, которую открывает греческий и в которую также входят грузинский, сербский, иллирийский, армянский и латинский, едва ли можно сказать то же самое. Действительно, Постель полагал, что славяне («паннонцы, иллирийцы, далматы» и др.) во времена блж. Иеронима говорили «почти на одном и том же» особенном (peculiaris) языке, отличном от греческого и латинского (Postel 1538b, G4b); армянский он называл «совершенно турецким» (Postel 1538b, H3b-H4a). Объединяющим фактором, надо полагать, выступала принадлежность носителей этих языков к различным ветвям восточного христианства – православию, монофизитству, несторианству, – в истории и специфике которых пытался разобраться автор (напомним, работавший над сочинением о народах Востока). Например, о грузинах (о которых он говорит в той же главе, что и о монофизитах-иаковитах) он сообщает, что те используют греческий язык в богослужении[104]. Создание кириллического алфавита – «сербского или боснийского» («Tzerviana Poznaniave») связывается с расколом в церкви: вследствие этого народы, «которые были ближе к грекам, стали использовать по большей части греческие буквы, сохранив для них прежние имена» (то есть имена букв глаголического алфавита) (Postel 1538b, G4b). Что касается глаголицы – «далматского алфавита», изобретенного блж. Иеронимом (lingua Hieronymiana)[105], – то она, согласно Постелю, запечатлела черты греческого и еврейского письма[106]. Таким образом, для четырех «языков» (иаковитского, сербского, иллирийского, а также латинского[107]) обнаруживается еще один объединяющий признак – использование алфавита на основе греческого. Заметим, что для сочинения Постеля употребление термина «lingua» pro alphabeto, причем в однозначных контекстах, было совершенно обычным. Перечень, выполняющий функцию оглавления, назван «Linguarum nomina», несмотря на то что в некоторых случаях под названием языка очевидным образом подразумевался алфавит (например, «Hieronymiana» – «Иеронимово» письмо).

Альбонези также помещает в начале своего «Введения» обобщающую таблицу «Названия языков и алфавитов … и их число» (см. ил. 3). В таблице дан список языков, которые упоминаются в сочинении: с помощью скобок справа от названий объединены языки, использующие общую письменность (как, например, арабский, пунийский, персидский, татарский и турецкий, или македонский, «мизийский»[108], болгарский, сербский и русский). Тут же указано количество алфавитов, используемых тем или иным народом и воспроизведенных в книге: халдейских – 3, самаритянских – 3, этрусских – 2 и т. д.

Альбонези получил отпечатанный экземпляр «Алфавита» Постеля от книготорговца из Павии еще до издания своего труда – вероятно, выход книги стал для него неожиданностью. По крайней мере, во «Введении» он дважды и вполне выразительно заявляет о том, что, хотя Постель опередил его, идея книги «о различных языках и письменах» принадлежала ему[109], и он охотно делился своими знаниями с другими. По словам Тезео Амброджо, увидев книгу молодого автора, он тут же вспомнил евангельский образ апостолов Петра и Иоанна, спешащих ко гробу после воскресения Христа: «Они побежали оба вместе; но другой ученик бежал скорее Петра, и пришел ко гробу первый» (Ин. 20:4).

Следующие книги-полиглоты, к которым мы обратимся, также были связаны между собой историей создания. Их авторов объединяло длительное сотрудничество, которое не омрачила конкуренция. Между изданием этих книг прошло семь лет, и материалами коллеги (и учителя) мог пользоваться только Гесснер; кроме того, как он сам признает в эпилоге, Библиандер помог ему в описании семитских языков[111]. При этом современные исследователи часто рассматривают «Комментарий» Библиандера и «Митридат» Гесснера как пару концептуально противоположных текстов, отмечая, что если Библиандер ставил на первое место общее основание всех языков, то Гесснер, осознанно и в противоположность ему, фокусировался на частностях – различиях языков[112].

Следуя хронологии, сначала я рассмотрю полиглот Библиандера. «Комментарий о едином принципе всех языков и письменностей» («De ratione communi omnium linguarum et literarum commentarius»), изданный в 1548 г. в Цюрихе[113], в двух отношениях продолжал пути, намеченные предыдущими полиглотами, в остальном существенно от них отличаясь. С Постелем и Альбонези его объединял интерес, во-первых, к письменности, во-вторых, к лингводидактике; впрочем, и тот и другой аспект изучения языков представлен в сочинении Библиандера особенным образом.

Действительно, хотя несколько глав «Комментария» посвящены специально истории письма («О происхождении букв», «Об изменении письменности», «Названия букв», «Форма еврейских, финикийских, греческих и латинских букв», «О знаках и тайном письме», «Тайные буквы»[114]), кроме латинской антиквы, в книге используются только греческий и еврейский, а также готический шрифт (для слов на немецком). Нет в ней и гравированных иллюстраций других алфавитов. Это можно объяснить, с одной стороны, отсутствием других шрифтов в типографии Х. Фрошауэра[115], с другой – дороговизной изготовления гравюр. Впрочем, надо полагать, отсутствие изображений письменностей не стало критическим для замысла Библиандера.

Как и другие авторы первых полиглотов, Библиандер был известен как знаток семитских языков: он служил профессором Ветхого Завета в Цюрихском коллегиуме, был составителем еврейской грамматики и редактором первого издания латинского перевода Корана (1543)[116]. О грамматике сохранилось любопытное свидетельство в автобиографии Томаса Платтера:

Первая часть этой грамматики была напечатана в 1535 г., также у Фрошауэра. Судьба второй части оставалась неизвестной до недавнего времени, когда Аня-Сильвия Гёинг обнаружила ее черновики в Отделе рукописей Центральной библиотеки Цюриха (ZBZ Ms. Car. I 296). Анализируя содержание этих материалов, исследовательница отметила, что в занятиях древнееврейским и размышлениях о принципах его преподавания сформировались черты характерного для «Комментария» Библиандера сравнительного подхода к языкам (Goeing 2008, 159, 177–180).

В предисловии к книге-полиглоту Библиандер с определенностью заявил, что обучение языкам является одной из важнейших задач этого сочинения, наряду с изложением грамматической теории на материале различных языков. Автор пообещал изложить метод и правила, которые позволят постигать языки всех народов[118] «полностью и в удобном порядке», а также «правильнее объяснять их, проще усваивать и лучше приспосабливать к любому принятому способу речи и письма»; кроме того, с помощью этого метода можно будет «сопоставлять (conferri) [языки] между собой, целиком или в отдельных частях»[119]. Впрочем, в тексте «Комментария» мы не находим полноценного грамматического описания ни какого-нибудь отдельного языка, ни языков в целом – скорее здесь представлен план для написания универсальной грамматики и даны отдельные ее наброски. Особую известность получили рассуждения Библиандера о частях речи, а также о парадигмах склонения и спряжения (Bibliander 1548, 132–142, 163–167). В качестве примера приведем фрагмент из первого раздела, иллюстрирующий использование предлогов в семи языках:

Связь между поисками объединяющих принципов (ratio communis) для всех языков и задачами преподавания также следует из формулировок в главе «Полезно ли это учение» («An haec doctrina sit utilis»):

Помимо теоретических глав, «Комментарий» Библиандера включал два относительно самостоятельных раздела, выделение которых оказало заметное влияние на развитие формы последующих полиглотов.

Во-первых, это глава «Перечисление языков» («Enumeratio linguarum»), помещенная в самом начале книги: в ней сообщаются исторические и географические сведения о 21 древнем и современном языке и их носителях; информация о каждом языке выделена в отдельный параграф, соответствующие глоттонимы даны в типографских маргиналиях (см. ил. 4). Сведения, приведенные в «Перечислении», достаточно разнообразны; среди прочего можно отметить наблюдения автора об аналогии между теми или иными языками и возможности их грамматического описания.

Во-вторых, в конце книги без какого-либо общего заглавия и предисловия напечатана целая подборка образцов текстов на разных языках (Bibliander 1548, 224–235). Все они набраны единообразно, в латинской транслитерации (примечательно, что для немецкого вместо готического шрифта используется курсив), и сопровождаются латинским переводом. Тексты расположены вертикально в 5 параллельных столбцах (см. ил. 5).

В качестве образцов Библиандер использовал известные места из Библии: Исх. 20 и Втор. 5 (на древнееврейском, халдейском, греческом и латыни), Песнь Симеона Богоприимца («Ныне отпущаеши…»: на греческом, латинском, эфиопском, еврейском и халдейском), Апостольский символ веры (на немецком, «иллирийском», латинском и греческом) и «Отче наш» (в трех таблицах: (1) на греческом, латинском, итальянском, французском, испанском, (2) немецком, исландском, английском, польском, «иллирийском», (3) еврейском, халдейском, арабском и армянском языках). Как видно, в отборе текстов он отчасти следовал за своими предшественниками.

В последовательности столбцов Библиандер ориентировался на филологический принцип гуманистов: вначале оригинальный текст, затем переводы; поэтому для ветхозаветных specimina первым приводится древнееврейский текст, для новозаветных – древнегреческий (хотя среди переводов есть и еврейский). Тот факт, что Символ веры сперва процитирован на немецком, можно объяснить патриотизмом автора и выражением его протестантских убеждений. Наибольшее количество переводов автор смог собрать для молитвы «Отче наш», что не удивительно, учитывая краткость и распространенность этого текста («лучшей формы молитвы», согласно самому Библиандеру[124]). Тем не менее в «Комментарии» этот образец по-прежнему использовался наряду с другими библейскими текстами.

Поскольку автор не предпослал этой части книги никакого вступления, мы можем только догадываться о ее предназначении. На форму подачи материала (текста набран на разных языках в параллельных столбцах) должна была повлиять традиция многоязычных изданий библейского текста, начатая «Гексаплами» Оригена (III в.) и продолженная в XVI в. «Комплютенской полиглоттой» 1514–1517 гг. (ил. 6): эти издания служили задачам критики текста и экзегезы. С другой стороны, сличение переводов с оригиналом или между собой могло использоваться читателями в учебных целях; однако то обстоятельство, что Библиандер не опубликовал алфавитов и правил чтения, делало предпочтительным обращение к книгам Постеля или Альбонези. Напротив, транскрипция была оптимальной формой представления текстов для лингвистического сопоставления – изучения родства языков (в первую очередь ориентируясь на совпадения в лексике), их происхождения и развития[125], а также неизменных принципов, присущих всем языкам; возможно, автора интересовала также возможность синтаксических сопоставлений. Учитывая то, что помимо грамматики древних языков Библиандер занимался толкованием Ветхого Завета в университетской аудитории, справедливым кажется предположить, что все названные задачи так или иначе подразумевались им при подготовке этого приложения.

Два новаторских решения Библиандера – составление отдельного каталога языков и обособление языковых образцов от основного текста глав – были восприняты и развиты Конрадом Гесснером, который, кроме того, сделал еще один шаг вперед и отделил проблемы сопоставления и классификации языков от задач лингводидактики (по-прежнему актуальных для «Комментария») и изучения письменностей. О книге «Митридат. О различиях языков» (1555) и ее авторе пойдет речь в следующих главах.

Автор «Митридата» Конрад Гесснер был разносторонним ученым и плодовитым автором; о событиях его жизни и его трудах имеется обширная литература, заметно превосходящая числом исследования, посвященные какому-нибудь другому составителю книг-полиглотов XVI в. Сколь-нибудь полную биографию Гесснера, которая бы адекватно отразила объем и разнообразие сохранившихся источников, невозможно изложить в одной главе, а более пространное повествование нарушило бы композицию нашей работы и сместило фокус с истории книг-полиглотов на вопросы гесснероведения. Напротив, совсем краткая биографическая справка, с перечислением лишь основных этапов жизни и научных достижений цюрихского полимата, едва ли позволит понять замысел «Митридата» и его взаимосвязь с другими занятиями Гесснера, но скорее даст повод для поверхностных и анахронистичных умозаключений.

Срединный маршрут, которого мы придерживаемся, имеет следующие ориентиры: сперва (в Главе 3) мы расскажем о годах учебы и периоде становления Гесснера-ученого, когда у него сложились представления о задачах науки и определенные научные предпочтения, а из крупных трудов остановимся только на «Универсальной библиотеке» (1545). Затем (в Главе 4) последует очерк филологических занятий Гесснера, к которым непосредственно примыкала работа над «Митридатом», но которым до сих пор уделялось относительно мало внимания в историко-научных публикациях. Впрочем, более подробный рассказ об отдельных филологических трудах Гесснера (греческо-латинском словаре, editio princeps Марка Аврелия), как и о его многочисленных сочинениях по естественной истории, я оставил для другой книги, которую надеюсь завершить в ближайшее время.

В рассказе о детстве и юности Гесснера мы следуем, во-первых, автобиографии 1545 г.[126]; во-вторых, биографическому очерку его ученика Иосии Зимлера (Simmler 1566), написанному сразу после смерти учителя; в-третьих, автобиографическим сведениям, которые Гесснер охотно сообщал в письмах[127] и в предисловиях к своим книгам (ср. Blair 2016a; 2017). Наиболее полное и надежное изложение биографии в новой литературе содержит монография Урса Лёя (Leu 2016a; дополненное английское издание 2023[128]). Ряд важных свидетельств, в том числе тексты неопубликованных писем Гесснера в немецком переводе, мы обнаружили в книге Иоганна Ханхарта, спустя 200 лет остающейся полезным источником (Hanhart 1824). Сведения о публикациях Гесснера подробным образом представлены в библиографии Ханса Веллиша (Wellish 1975)[129]. Ссылки на другие работы, к которым мы обращались при изложении отдельных эпизодов биографии, будут даны в соответствующих местах в тексте.

Конрад Гесснер родился 16 марта 1516 г. в Цюрихе в семье скорняка Урса Гесснера (ум. 1531) и Агаты Фрик (1484–1564). В семье было много детей, и денег на их воспитание не хватало, поэтому с самых малых лет Гесснера приютил в своем доме дядя его матери, капеллан Иоганн (Ганс) Фрик (ум. 1535). И. Фрик, которому в то время было больше 60 лет, увлекался садоводством, и Конрад перенял у него любовь к растениям, помогая деду в уходе за огородом. Эти детские увлечения, сохранившиеся на всю жизнь, послужили одним из стимулов к созданию первых ботанических работ, о чем Гесснер с благодарностью упоминает в посвящении «Каталога растений» (1541) Иоганну Якобу Амману (1500–1573), директору цюрихской школы в 1537–1560 гг.

В возрасте пяти лет (в 1521 г.) Гесснер начал посещать немецкую школу, а с 1524 г. – латинскую школу при соборе Großmünster. Ко времени, когда Гесснер стал осваивать науки, в Цюрихе была введена реформированная учебная программа гуманистического толка. Она предполагала изучение древних языков, необходимых для понимания библейских источников. Введение занятий греческим (наряду с латинским и древнееврейским) произошло стремительно: план образовательной реформы по инициативе Ульриха Цвингли (1484–1531) был принят осенью 1523 г., а в 1525 г. открылась протестантская академия Schola Tigurina (Campi 2008). Несколькими годами раньше ситуация с преподаванием греческого в Цюрихе была решительно иной. Томас Платтер, в начале 1520-х гг. объяснявший в Цюрихе начатки латыни нахлебникам Освальда Микония (1488–1552) – среди которых был Гесснер – и заодно сам учившийся у него, так рассказывал об этом: «…Миконий упражнял нас только частыми занятиями латинским языком; в греческом он не очень был силен: тогда еще греческий язык был редок и мало в ходу» (Платтер 2016, 236)[131]. В результате Платтеру приходилось осваивать древнегреческий самостоятельно, читая Лукиана и Гомера в оригинале параллельно с латинским переводом (способ, к которому часто прибегали первые европейские востоковеды)[132].

После организации школы и академии и начала регулярного чтения греческой Библии в преподавателях уже не было недостатка. В 1525 г. в Цюрих на должность профессора древнегреческого и древнееврейского языков приехал известный грецист Якоб Цепорин (1499–1525), увы, скончавшийся в юном возрасте (Botley 2010, 49–50). Его сменили гебраист Конрад Пелликан (1478–1556) (ADB, 25, 334–338 [B. Riggenbach]), который также составлял каталог институтской библиотеки (Germann 1994, 9–11, 59–95), и грецист Рудольф Коллин (1499–1578), ученик Генриха Глареана и Иоахима Вадиана (ADB, 4, 410–411 [Mähly]), который впервые перевел на латынь все дошедшие трагедии Еврипида[133].

Несмотря на то что главной целью школьных занятий греческим было чтение и толкование Священного Писания, поощрялось и знание дохристианской классической литературы в оригинале. Известно, например, что У. Цвингли сравнивал сочинения Пиндара и Горация с текстами Ветхого Завета в отношении поэтических достоинств (Riedweg 2000, 207–211). Основными критериями при выборе авторов для чтения в школе были простота языка и поучительность содержания. Произведения греков и римлян ценились как источник жизненной мудрости и этических наставлений (вслед за интерпретацией, предложенной в трудах Отцов Церкви)[134], поэтому, кроме поэм Гомера, моралистическое истолкование которых было популярным среди немецких реформаторов[135], чаще всего изучались дидактические стихи Псевдо-Фокилида и Aurea verba, приписывавшиеся Пифагору, басни Эзопа (рекомендованные уже Квинтилианом), «Киропедия» Ксенофонта, жизнеописания Плутарха, «Труды и дни» Гесиода («Теогония» – гораздо реже), диалоги Лукиана и др. (Botley 2010, 72–113).

Греческое образование не ограничивалось аудиторным чтением авторов. Известно, например, о театральной постановке аристофановского «Плутоса»[136] на греческом языке, в которой участвовал 14-летний Гесснер, игравший Бедность (театральная роль, по грустной иронии, подходила его жизненным обстоятельствам)[137]; он был самым юным участником постановки. Других персонажей играли учителя школы при Großmünster Иоганн Фриз (1505–1564/1565) и Георг Биндер (ум. 1545), студенты Леонард Госпиниан (ок. 1505–1564) и Себастьян Гульдебек, врач и гуманист Кристоф Клаузер[138] и др. Живое участие в организации спектакля принимал Ульрих Цвингли – он сочинил музыку для постановки. Вероятно, в связи с подготовкой спектакля Гесснеру подарили томик Аристофана: в реконструированном каталоге его домашней библиотеки упоминается издание «Ἀριστοφάνους εὐξαπελωτάτου κωμωιδίαι ἔννεα» ([Paris]: Egidius Gormontius, [1528]) с владельческой надписью, сочиненной гекзаметром: «Gessnerum dominum fateor nostrique potentem, / Me diligens versat manibus noctesque diesque» («Признаю: Гесснер – мой хозяин и господин; / И днем и ночью его руки прилежно листают меня»[139]) (Leu, Keller, Weidmann 2008, № 26). Кроме «Плутоса», в Цюрихе была поставлена, например, театральная версия первой песни «Илиады». Правда, поэма исполнялась по-латыни: текст постановки был написан цюрихским поэтом Рудольфом Гвальтером (1519–1586), который ранее, в 1536 г., перевел Гомера латинской прозой[140].

В автобиографии Гесснер перечисляет имена своих школьных учителей[141]: среди них знаток восточных языков Теодор Библиандер, о котором мы уже неоднократно упоминали, и Петр Дасиподий (ок. 1490–1559), один из первых немецких лексикографов, составивший латинско-немецкий (1535) и немецко-латинский (1536) словари на основе «Калепина»[142].

В 1531 г. Гесснер написал письмо Ульриху Цвингли, в котором рассказал о бедственном положении своей семьи и попросил о стипендии для продолжения учебы; свои собственные занятия он охарактеризовал так: «Знай же, что я целиком посвятил себя наукам и равно [усердно] занимаюсь греческой и латинской литературой»[143]. Последовавшие исторические события поначалу сделали исполнение надежд Гесснера невозможным. Вторая половина 1531 г. стала решающей в войне Цюриха и его союзников против католических земель, начавшейся в 1529 г. 10 октября, в битве при Каппеле, силы евангелистов (из Цюриха, Базеля, Санкт-Галлена и Шафгаузена) потерпели поражение, Цвингли был убит; в том же сражении погиб и отец Конрада. Иоганн Амман, школьный учитель, в доме которого Гесснер жил с 1529 г., больше не мог его содержать; другой его покровитель – Освальд Миконий – вынужден был бежать в Базель.

Лишенного поддержки близких Гесснера летом 1532 г. по рекомендации Микония принял в Страсбурге в качестве прислужника (famulus) Вольфганг Фабриций Капитон (1478–1541), знаменитый гебраист и теолог[144]. Сохранилось письмо Микония от 15 июня, в котором он представил Гесснера Капитону, сообщив некоторые сведения о его биографии и особенно остановившись на финансовых вопросах: поддержке, которую оказывали Гесснеру Ганс Фрик и Иоганн Якоб Амман, причинах ее прекращения и т. д. Миконий выразил уверенность в том, что Капитон по заслугам оценит знания ученика, и отметил, что послушность и покладистость Гесснера позволят поручить ему ту работу, которую Капитон сочтет необходимой[145]. Однако отношения юноши с новым наставником не сложились: Гесснер посчитал, что Капитон слишком загружает его различными заданиями, совсем не оставляя времени для занятий науками[146]. В письме Буллингеру Гесснер сообщал о месяцах, проведенных в Страсбурге, как о потерянном времени (Hanhart 1824, 16–20). Чуть позже, в автобиографии (1545), он дал более сдержанную оценку: «…я отправился в Страсбург, где несколько месяцев прислуживал достойнейшему мужу, блаженной памяти Вольфгангу Капитону, не без пользы для постижения наук»[147].

Трудно установить точную роль Капитона, как и цюрихских учителей – К. Пелликана и Т. Библиандера, в гебраистическом образовании Гесснера. Так или иначе, он стремился стать homo trium linguarum, и о его занятиях древнееврейским имеется немало свидетельств. Во-первых, сохранились экземпляры древнееврейских грамматик из личной библиотеки Гесснера с его пометами и записями (Leu, Keller, Weidmann 2008, № 82, 210, 254). Во-вторых, в «Универсальную библиотеку», наряду с греческой и латинской литературой, были включены книги еврейских авторов, причем репертуар еврейской книги, представленный в «Библиотеке», в целом соответствовал перечню сочинений, известных европейским ученым XVI в. (ср. Burnett 2012, 140–145). В-третьих, в «Истории животных» подробно представлена и прокомментирована древнееврейская зоологическая номенклатура: в указателе к I тому названия животных на семитских языках занимают почти 7 столбцов (Gessner 1551, γ5a-γ6a). По сообщению Иосии Зимлера, на проповеди Буллингера Гесснер брал с собой текст Ветхого Завета на древнееврейском и следил по нему за толкованиями (Simmler 1566, 16b).

Во время пребывания в Страсбурге Гесснер давал уроки греческого книготорговцу, а затем и книгоиздателю Венделину Рихелю (ок. 1490–1555)[148]. Тогда же он написал небольшой сборник греческих стихов памяти Ульриха Цвингли, озаглавленный «Thrinodiae»[149] (Hanhart 1824, 15; см. ил. 7). Уместно будет процитировать их образцы, сперва – эпиграмму, помещенную на титульном листе:

Четверостишие отсылает к известному мифологическому сюжету из цикла подвигов Геракла[151]. Образ гидры как воплощение ереси охотно использовался протестантами и католиками[152], однако конкретное число ее голов, названное в стихах (семь вместо девяти), как предположила Катя Фогель, должно объясняться аллюзией на полемическое сочинение Цвингли против Иоганна Эка «Первый краткий ответ на семь положений Эка» (Vogel 2019, 472). Гесснер модернизирует поэтическую форму, сочетая дактилический метр с особенностью новой поэзии – рифмой. В других стихотворениях сборника он использует гекзаметр, ямбический диметр, сапфическую строфу, а также ямбический триметр (в драматической сцене).

Еще в одном стихотворении, написанном элегическим дистихом, Цвингли представлен в образе виночерпия[153], занявшего на Олимпе место Ганимеда:

Характеры и декорации стихотворения совершенно языческие (мифологические), однако эпитет δίκαιος, примененный к цюрихскому проповеднику в последнем стихе (причем нарочито повторенный в той же форме и позиции, что и двумя строками выше), вероятно, значит не только «подходящий» (т. е. умелый), но и «праведный». Цвингли оказывается праведнее любого другого претендента – так эта оценка должна была интерпретироваться читателем XVI в. Использование античных персонажей в посмертном изображении христианина едва ли противоречило отношению к классической литературе самого Цвингли.

Сборник «Тринодий» свидетельствовал о результатах в изучении греческого языка, которых Гесснер смог достичь благодаря школьной реформе, осуществленной Цвингли в 1520-е гг. Умение писать на обоих языках не только в прозе, но и в стихах было важной составляющей самопрезентации гуманиста[155], особенно новичка в ученом мире: неудивительно, что первые публикации Гесснера также иногда сопровождались греческими стихами его сочинения[156].

В ноябре того же года пребывание Гесснера в Страсбурге завершилось: он вернулся в родной город, получив от Капитона благожелательную рекомендацию, в которой тот выразил надежду, что городской совет не откажет талантливому студенту в стипендии для продолжения занятий (Capito 2015, № 489, 76). Вскоре действительно представилась возможность для поездки во Францию, вместе с Иоганном Фризом (1505–1565), сын которого впоследствии подготовил 5-е издание гесснеровской «Библиотеки» (Fries 1583). Образовательные путешествия чрезвычайно ценились в Европе раннего Нового времени, и не только в аристократической среде: посещение лекций и библиотек в крупных университетских центрах, знакомство с природой и искусством в иностранных землях компенсировали трудности в распространении информации и формировали личные связи внутри республики ученых. Поездка Гесснера продолжалась с февраля 1533 г. до поздней осени 1534 г. и пришлась на правление Франциска I (1494–1547), покровителя гуманистов, поначалу терпимо относившегося к деятельности протестантской церкви (Pettegree 2002, 109).

В те времена французская грецистика переживала расцвет, одним из ярких событий которого стал выход в 1529 г. в типографии Йодока Бадия первого издания «Комментариев к греческому языку» («Commentarii linguae Graecae») Гийома Бюде (1467–1540); вслед за этим в 1530 г. был основан Королевский коллегиум по образцу институтов в Алкале и Левене[157]. Гесснер упоминает в «Библиотеке» о своих встречах с Бюде[158] – скорее всего, в 1534 г. Первая остановка в Париже была совсем короткой, и уже весной он отправился в Бурж, знаменитый в те годы благодаря правоведу и гуманисту Андреа Альчиато (1492–1550), автору не только комментариев к юридическим текстам, но и поэтических «Эмблем» (1-е изд. 1531 г.)[159]. Кроме того, Альчиато занимался описанием античных надписей в Милане, переводил греческие эпиграммы и Аристофана (см. DBI, 2, 69–77 [R. Abbondanza]). Впрочем, Гесснер вряд ли посещал занятия Альчиато: по крайней мере, упоминания об этом нет ни в его письмах, ни в других известных биографических источниках. Кроме того, по словам Гесснера, доступ к лекциям в Бурже имели только те, у кого водились деньги: к числу таких относился, например, Ганс Якоб Фуггер (1516–1575), в дальнейшем один из покровителей Гесснера (Fischer 1966a, 14–15; Meadow 2002, 189–190). Возможности цюрихского студента поначалу ограничивались скромной стипендией, однако вскоре ему удалось найти дополнительный доход – он стал давать уроки латыни и греческого сыновьям гуманиста немецкого происхождения Мельхиора Вольмара (1497–1561) (ADB, 40, 270–272 [Th. Schott])[160]. В свою очередь, сам Гесснер посещал занятия Вольмара, на которых познакомился с Теодором Безой (1519–1605).

В 1534 г. Гесснер снова оказался в Париже, где слушал лекции профессора греческого языка в Королевском коллегиуме Жака Туссена (ок. 1490–1547)[161]. Впрочем, чьему-либо руководству в науках он предпочел образ занятий автодидакта, погрузившись в чтение древних авторов. Их издания и рукописи имелись в Париже в гораздо большем количестве, чем в Цюрихе[162]. В автобиографии он самокритично описывает этот период учебы:

Несовершенный образ занятий он объяснял своим восемнадцатилетним возрастом: «В эти годы человек совершенно беззаботен, если у него нет советника или наставника»[165]. Впрочем, несмотря на самокритику Гесснера[166], можно предположить, что для освоения языков, литературы и тем более для изучения библиографии такой способ чтения был чрезвычайно полезным. Потребность в разнообразном чтении особенно ощущалась при занятиях греческим: эллинские авторы, сочинявшие в разных жанрах, использовали разные диалекты (или их смесь), так что их тексты весьма различались на лексическом и грамматическом уровне (см. Palmer 2001, 83–173)[167].

В конце 1534 г. Гесснеру пришлось неожиданно и спешно покинуть Париж. Причиной стало обострение религиозного противостояния, вызванное «делом о плакатах» (affaire des placards): в Париже и других крупных городах Франции ночью были распространены антикатолические листовки, это дало повод для начала ожесточенных гонений на протестантов (см. Прав. энц. 13, 405–411 [Н. И. Алтухова]). Гесснер описал ужасы тех дней в письмах Г. Буллингеру и О. Миконию (Herminjard 1870, 235–240); сам он едва избежал преследования, после того как хозяин дома, в котором Гесснер снимал жилье, нашел у него протестантские книги («труды благочестивых авторов», по словам Гесснера[168]); благодаря помощи, которую оказал брат парижского епископа, он смог бежать в Страсбург вместе с несколькими спутниками[169].

Для Гесснера по возвращении из Франции нашлась только должность преподавателя грамматики в начальных классах школы. Работа плохо оплачивалась; недостаток средств ощущался тем больше, что в мае 1535 г. Гесснер женился, причем его избранницей была девушка из бедной семьи – Барбара Зингизен. Выбор Гесснера и поспешность его женитьбы не были поняты окружением и городскими властями (см. Hanhart 1824, 44–49)[170]. Однако, благодаря заступничеству О. Микония, в декабре 1536 г. Гесснер вновь получил стипендию, для изучения медицины в Базеле.

Учебный курс в Базельском университете, как было принято в ту эпоху, состоял преимущественно из чтения античных авторов. В самом начале занятий (30 декабря 1536 г.) Гесснер написал письмо Генриху Буллингеру с просьбой приобрести для цюрихской библиотеки греческие комментарии к Аристотелю: у него самого не было возможности покупать необходимые книги по философии (Hanhart 1824, 57–59). Вероятно, именно потребность в научной литературе вновь подтолкнула Гесснера к поиску заработка.

Базель к тридцатым годам XVI в. славился изданием греческих книг[171] – особую известность приобрела типография Иоганна Фробена, с которой долгое время сотрудничал Эразм Роттердамский[172]. В Базеле печатали античных авторов на обоих языках, так что на должность корректоров в типографиях постоянно требовались знатоки греческого; кроме того, нужны были редакторы для подготовки дополненных версий популярных справочников и словарей. Гесснер получил задание от Иоганна Вальдера (ум. 1541), издавшего к тому времени «Историю» Геродиана, «Пир мудрецов» Афинея и собрание сочинений Платона (Hieronymus 2011, № 142, 254, 303): требовалось дополнить греческо-латинский словарь, до этого множество раз выходивший у различных европейских издателей, по новым источникам. В 1537 г. словарь под редакцией Гесснера был напечатан (Lexicon 1537), однако, к удивлению редактора, правка была принята лишь частично, а имя Гесснера в издании вовсе не упоминалось: на титульном листе (с впечатляющей гравированной рамкой) и в предисловии «Ученому читателю» значилось только имя типографа (см. ил. 8).

Библиографическая справедливость была восстановлена лишь в 1545 г., когда Гесснер написал о своей составительской работе в предисловии к новому изданию словаря и в автобиографическом очерке в «Библиотеке» (Bibliotheca universalis 1545, 180a)[173]. Словари 1537 и 1545 гг. продолжили долгую традицию, начатую еще в XV в. трудом Джованни Крастоне (ок. 1437 – после 1497), монахом из ордена кармелитов. Заметным этапом его филологической деятельности стало сотрудничество с миланским издателем Бонаккорсо[174], который одним из первых начал печатать книги на греческом (Proctor 1900, 49)[175]. Кроме греческо-латинского словаря, опубликованного около 1478 г.[176], Крастоне подготовил для его типографии перевод греческой грамматики («Erotemata») Константина Ласкариса[177] (1480) (GW, M17096), а также издание греческой Псалтыри (1481) (GW, M36246)[178]. В статье, посвященной Дж. Крастоне, в «Библиотеке» Гесснер отметил широкую известность его греческого словаря («lexicon Graecum scripsit, vulgo notissimum»), но не назвал (вопреки своему обыкновению) выходных данных ни editio princeps, ни переизданий (Bibliotheca universalis 1545, 408b); вероятно, Гесснеру они не были доступны.

Составленный Крастоне на основе более ранних глоссариев лексикон, упорядоченный им по алфавиту и снабженный грамматическими характеристиками, положил начало семейству словарей, над дополнением и редактированием которых трудились в конце XV–XVI в. десятки европейских филологов[179]. Несмотря на более чем полувековую историю изданий, редакторы постоянно находили возможности для включения в словарь нового материала. Следует иметь в виду, что не только новейшие филологические труды, но и некоторые античные источники не были доступны лексикографам к началу XVI в. Например, словарь Гезихия, изданный Альдом Мануцием в 1514 г., по заверению самого Альда[180], сохранился в единственной рукописи, которая прежде не была известна[181]; другие важные лексикографические труды – Суда, «Etymologicum magnum», «Ономастикон» Поллукса – были изданы на рубеже веков, но все равно значительно позже первой публикации словаря Крастоне (Flamand 2005, 84–85). Важным этапом в развитии словника и словарных статей было включение слов и толкований из «Комментариев к греческому языку» (1529) Г. Бюде[182], формально не являвшихся словарем и имевших достаточно запутанную структуру[183].

Гесснер, в свою очередь, придумал дополнить словник по греческому толковому словарю Гуарино Фаворино (ок. 1450–1537)[184], изданному в Риме в 1523 г. (Phavorinus 1523)[185]. Однако подготовка переиздания Фаворино, которое вскоре действительно было напечатано в другой базельской типографии (Phavorinus 1538), не позволила издателю принять правку Гесснера полностью, а тем более отметить леммы и толкования, заимствованные у Фаворино: это означало бы нарушение издательской привилегии[186]. Дело в том, что Гесснер (как мне удалось установить на основании частичной коллации изданий словаря) цитировал текст Фаворино в греческом оригинале, не переводя на латынь, и часто помещал цитаты в начало словарных статей. Вальдер, не желая лишаться всех дополнений, нашел элегантный выход и назвал их источником «все, что оставалось полезного делу у Гезихия, Суды и прочих греческих схолиастов»[187], что в конечном счете недалеко от истины, поскольку словарь Фаворино и представлял собой компиляцию из этих трудов[188].

В том же 1537 г. в Базеле в издательстве Томаса Платтера (с которым Гесснер был знаком со школы) и Бальтазара Лазиуса вышло пособие по медицине – «Medicorum schola», или «Isagoge», – для которого Гесснер написал стихотворное предисловие, рассказывавшее о пользе книги:

Ямбические триметры Гесснера следовали за латинским предисловием Себастьяна Сингкелера и предваряли греческий текст, приписываемый Галену. Свои стихи Гесснер подписал Θρασύβουλος Γέσσνηρος, передавая по-гречески внутреннюю форму немецкого имени: Konrad (ср.-в. – нем. Kuonrât) < kühn ‘смелый’ (= θρασύς) и Rat ‘совет’ (= βουλή). В этом, очевидно, проявились как интерес к германской этимологии (затем воплотившийся в ряде трудов[190]), так и самоидентификация с греческой словесностью.

Еще одно греческое стихотворное предисловие Гесснера (Ἔνθα σοὶ ὦ Φιλίατρε πάϊς κειμήλια κεῖται Τέχνης παιονίης…[191]), подписанное тем же псевдонимом и снабженное вольным латинским переводом, было напечатано в 1537 г. на титульном листе брошюры, в которой основы медицины были представлены в виде таблиц («Universae medicinae compendium») (см. ил. 9). Таблицы, составленные также Гесснером (который, впрочем, назван не по имени, но описательно – «некий студент медицинской науки»[192]), опирались на ранее вышедший труд Леонарда Фукса (1501–1566)[193], одного из «отцов ботаники». Гесснер продолжал общение с ним многие годы спустя, однако их отношения были непростыми[194]. Примечательно, что уже в этой работе Гесснер проявил себя как организатор информации, представляющий в новой форме известное знание: в дальнейшем этот навык будет использован им в филологических и естественно-научных трудах и принесет большие плоды.

Несмотря на неприятности, которые сопровождали издание словаря, работа над ним должна была принести его редактору первую известность в ученых кругах. В результате в конце лета того же 1537 г. Гесснер (по рекомендации Г. Буллингера и О. Микония) был приглашен на должность профессора греческого языка в только что учрежденную протестантскую академию в Лозанне[195]. Кроме грециста в Академию требовались два профессора богословия (для толкования соответственно Ветхого и Нового Завета) и профессор древнееврейского. Коллегами Гесснера стали Пьер Вире (1511–1571), друг и единомышленник Жана Кальвина, и Имбер Паколе, беженец из Франции, некоторое время до этого руководивший школой в Ниме (Gaufrès 1880, 10). Годы в Лозанне Гесснер позже вспоминал как счастливейшую пору («iucundissime vixi»): у него было время для научных занятий – не только кабинетных, но и ботанических экспедиций[196]; он получал хорошее жалованье, вдобавок бернские власти обеспечивали профессоров провизией и жильем; кроме того, в Лозанне Гесснер завел новых друзей среди коллег[197].

Сохранилось совсем немного сведений о конкретном содержании лекций Гесснера и о его учениках. Согласно регламенту академии 1547 г., в обязательную программу курса греческого в Лозанне входило чтение со студентами поэтов: Гомера, Софокла, Пиндара и Еврипида (см. Ford 1985, 307). При этом известно, что Гесснер на своих занятиях разбирал Аристотеля и «Theriaca» (поэму об укусах ядовитых животных и их лечении) Никандра из Колофона (II в. до н. э.) – неожиданный выбор, если учесть, что академия готовила будущих пасторов; впрочем, он красноречиво подтверждал стремление Гесснера продолжать занятия медициной. Однако языковая подготовка учеников была явно недостаточной, что не позволяло учителю вполне погрузиться в интересные для него темы: в письме Рудольфу Гвальтеру (24 июня 1539 г.) Гесснер жаловался на то, что ему много часов приходится тратить на объяснение элементарной грамматики: «Я куда несчастнее вас[198], ведь почти все время чахну за детскими уроками. Преподаю здесь греческий, прилагая немало трудов, а пользы от этого для меня самого или никакой, или совсем немного»[199].

Впрочем, тяготы преподавания не помешали Гесснеру подготовить целый ряд работ по ботанике и медицине, напечатанных в 1540–1542 гг. О том, что все эти книги связаны с лозаннским периодом, Гесснер сообщает в автобиблиографии[200]. Имеются в виду следующие работы (по хронологии издания): «Перечень заместительных лекарственных средств» («Succiduorum medicaminum tabula») (1540), «История и силы растений» («Historia et vires plantarum») на основе книг Диоскорида, Павла Эгинского, Феофраста, Плиния и поздних греческих авторов (Gessner 1541), «Устройство и отбор простых лекарственных средств» («Apparatus et delectus simplicium medicamentorum») (1542) и «Каталог растений на латинском, греческом, немецком и французском языках» («Catalogus plantarum Latine, Graece, Germanice et Gallice») (Gessner 1542). Это были компилятивные работы и сокращения авторитетных трудов, адресованные преимущественно студентам-медикам. Работая над ними, Гесснер совершенствовался в филологической критике и сопоставлении терминов на разных языках; также ему пригодились полученные еще в детстве эмпирические знания в области ботаники (см. Сергеев 2023б).

В Цюрихе к началу 1540-х гг. по-прежнему не хватало квалифицированных медиков. С 1531 г. обязанности городского врача исполнял Кристоф Клаузер (ум. 1552), сын состоятельного аптекаря, получивший образование в университетах Италии и в Кракове. Вскоре ему стал помогать Якоб Руф (ок. 1505–1558), в прошлом резчик по камню, который в 1532 г. был назначен на должность городского хирурга. Руф обладал несомненными практическими талантами и занимался составлением календаря (что вообще-то входило в обязанности городского врача), однако не имел специального образования и ученой степени (Müller 2016a, 99–106). Поэтому Клаузер стремился убедить Гесснера оставить профессорское место в Лозанне и продолжить начатое обучение. О встрече с ним Гесснер упоминает в предисловии к «Historia plantarum et vires», датированном 9 августа 1540 г. (Gessner 1541b, f. α3a/b). Вероятно, именно тогда, под влиянием патриотических чувств и склоняясь к занятиям естественной историей, Гесснер сделал выбор в пользу медицинской карьеры.

В октябре того же года Гесснер совершил короткую поездку в Монпелье, университет которого славился медицинским факультетом[201]. Несколько месяцев Гесснер посвятил изучению средиземноморской флоры и фауны. Об этом мы узнаем из его воспоминаний в посвятительном письме к «Compendium ex Actuarii Zachariae libris de differentiis urinarum» (1541), адресованном некоему Петру Якобу Стефану:

В самом начале 1541 г. Гесснер отправился в Базель, где уже весной получил степень доктора медицины. На экзаменационном диспуте Гесснер отвечал на несколько вопросов, в частности о том, что является первоначалом чувств и движения – мозг или сердце; при этом он сопоставлял взгляды Аристотеля и других авторов[203].

После возвращения в Цюрих Гесснер получил место лектора, а затем – профессора в протестантской академии (Lectorium) и начал преподавать физику и этику. В высшей школе Цюриха не было деления на факультеты – изучались только artes и теология; главная задача Lectorium состояла в том, чтобы научить студентов читать и толковать текст Библии на древних языках – еврейском и греческом (ср. Goeing 2017, 95–99). Впрочем, естествознание и богословие в те времена не отстояли друг от друга так далеко, как в Новое время, не говоря уже о наших днях. Их объединяли в первую очередь философские основы познания, физические и метафизические принципы, которые излагались в трудах Аристотеля. Еще одним важным мостом между ними была теологическая интерпретация явлений природы и самого мироздания[204]; кроме того, текст Священного Писания рассматривался как источник по естественной истории.

Все эти аспекты, так или иначе, привлекали внимание Гесснера. Так, например, в сборник работ по минералогии, опубликованный в 1565 г., помимо каталога коллекции Иоганна Кентмана и собственного сочинения о геометрических формах ископаемых[205], он включил сочинение Епифания Саламинского (ок. 315–403) «О двенадцати драгоценных камнях, которые были на облачении Аарона» (с толкованием Исх. 28) и работу парижского врача Франсуа Ля Рю о камнях, украшающих небесный Иерусалим в «Откровении» Иоанна Богослова (Откр. 21:18–21) и т. д.[206] Из лекций, которые Гесснер читал в Академии, лучше всего известно о занятиях по «De anima» Аристотеля благодаря опубликованным самим Гесснером материалам (см. Goeing 2013, 224–230); также имеются некоторые сведения о преподавании им космографии (см. Leu 2008, 240–247).

Наряду с работой в Lectorium Гесснер занимался врачебной практикой. В 1552 г. он был назначен «полиатром» (заместителем городского врача), а в 1554 г. – городским врачом (вместо К. Клаузера). Уже в этом статусе мы видим его на портрете, опубликованном в следующем году в III томе «Истории животных» (ил. 10); для нас он примечателен и тем, что в том же году Гесснер издал «Митридат».

Оставшееся время посвящалось сочинению и редактированию книг – как по собственному замыслу, так и по заказу типографов, в первую очередь Христофа Фрошауэра-старшего (ок. 1490–1564; Reske 2015, 1129–1130). Эти занятия приносили значительный доход, сравнимый с заработком от основных должностей и даже превосходивший его[207], что позволило Гесснеру собрать домашнюю научную библиотеку (из более чем 400 изданий – немалое собрание по меркам тех времен), коллекцию натуралий и «бумажный музей»[208], значительные части которого сохранились в европейских музеях и библиотеках[209], а также вести активную переписку с корреспондентами практически по всей Европе. Кроме того, Гесснер приобрел двухэтажный дом, в котором затем надстроил третий этаж. В нем имелись отдельные помещения для кабинета и музея, а также гостевая комната[210]. Впрочем, стоит упомянуть, что студенты из состоятельных и знатных семей, останавливавшиеся у Гесснера, жаловались на скромный образ жизни хозяина и скудость рациона (Leu 2023, 110).

Несмотря на постоянную нехватку времени, Гесснер не отказывался от сотрудничества с типографами и даже, напротив, то и дело рекламировал в предисловиях к изданиям свои услуги по переводу и редактированию текстов (Blair 2017). В значительной мере эта деятельность носила вынужденный характер – по крайней мере, так можно заключить из письма, которое он написал Буллингеру в сентябре 1558 г., уже занимая должность главного врача города. В письме Гесснер сетовал на то, что на протяжении двадцати лет ни разу не мог позволить себе отказаться от тяжелой ночной работы, которую он брал ради заработка: по его словам, исполняя заказы типографов, он почти лишился зрения и сил. Дальше следовала просьба о повышении оклада, которая была поддержана Буллингером и представлена в городской совет. Власти Цюриха ответили согласием, принимая во внимание выдающиеся заслуги Гесснера перед городом, и присвоили ему титул каноника, который обеспечивал значительную прибавку к жалованью (Leu 2023, 348–354). Взамен от Гесснера требовалось ограничить свою деятельность обязанностями врача и профессора: ему запрещалось заключать новые договоры с издателями (Leu 2023, 366).

Ставшее источником переутомления и отвлечения от главных дел в зрелые годы взаимодействие с типографами чрезвычайно помогло Гесснеру в его первом большом самостоятельном труде – составлении универсального библиографического справочника. Издатели снабжали Гесснера книгами и каталогами своих типографий, сообщали недостававшие сведения об изданиях. Высоко оценивая вклад книгопечатания в развитие наук, Гесснер посвятил каждый из 20 разделов второго тома библиографии («Пандектов») какому-нибудь известному издателю. Как показало исследование У. Лёя, со многими из них Гесснера – к тому времени или в дальнейшем – связывало сотрудничество (Leu 2023, 134–151).

В начале 1540-х гг. Гесснер занялся написанием своего opus magnum – «Универсальной библиотеки», включившей описания всех известных (в печатных изданиях, рукописях и по упоминаниям в других работах) книг на трех ученых языках – латинском, древнегреческом и древнееврейском[211]. Ее алфавитный том вышел в 1545 г. (Bibliotheca universalis 1545), а систематический каталог, дополненный сведениями о новых и пропущенных изданиях, – в 1548 и 1549 гг. (Gessner 1548; 1549). Первоначальный проект предполагал также создание отдельного указателя «общих мест» (Gessner 1545, *6b), который в итоге получился достаточно кратким и вышел в одной книге с «Partitiones theologicae» (Gessner 1549, aa1a-bb7b)[212]. Общий замысел Гесснера, вероятно, опирался на систему, разработанную Конрадом Пелликаном для каталога библиотеки Großmünster, включавшую, кроме того, четвертую часть – инвентарную книгу (возможность такого использования «Библиотеки» также предполагалась Гесснером – Bibliotheca universalis 1545, *4b)[213].

«Библиотека» заметно превосходила количественно и по сложности замысла работы предшественников Гесснера – трактат «De scriptoribus ecclesiasticis» Иоганна Тритемия (1494)[214] и специальные, тематические библиографии, вроде «Veterum iurisconsultorum vitae» (1536) Бернардино Рутилио или «Historia poetarum tam Graecorum quam Latinorum» (1545) Лилио Грегорио Джиральди, данные которых Гесснер использовал в своем справочнике. Против приблизительно 1000 авторов в каталоге Тритемия в «Библиотеке» учтены около 3000; если говорить о количестве описанных книг, то их, по подсчетам Теодора Бестермана, около 7000 у Тритемия, около 12000 у Гесснера (Besterman 1936, 8–15)[215]. Чтобы полнее представить содержание и ценность каталогизируемых книг, Гесснер воспроизводил их оглавление, иногда сообщал краткое содержание или тему сочинения, цитировал предисловия (ср. Nelles 2009, 154–159). А для более надежной идентификации изданий он разработал новую схему библиографического описания, включавшую точное заглавие, сведения о месте и годе издания, издателе, формате и объеме книги; кроме того, отмечалось наличие указателей и примечаний, приводились имена переводчиков и редакторов. Введение этих параметров обосновывалось в предисловии (Bibliotheca universalis 1545, *4b-*5a)[216]. Таким образом, в отличие от библиографии Тритемия, главным объектом «Библиотеки» Гесснера стала печатная книга.

В качестве примера библиографической записи в «Библиотеке» приведем описание «Комментариев к Пандектам» Гийома Бюде (см. также ил. 11):

Примененная Гесснером модель библиографического описания задала стандарт, который с некоторыми изменениями сохраняется до наших дней (и уже воспринимается нами как что-то само собой разумеющееся). Помимо удобства и адекватности этой модели для описания печатной книги, ее успех объясняется, во-первых, исключительным авторитетом, которым пользовалась «Библиотека» в XVI–XVIII вв.[217], а во-вторых, появлением ее многочисленных переизданий (в 1551, 1555, 1574 и 1583 гг.), а также продолжений и прибавлений к ней, в частности Р. Константина (1555), А. дю Вердье (1585) и Т. Шпицеля (1668)[218].

Библиографические разыскания Гесснера, не ограничившиеся составлением «Библиотеки»[219], были тесно связаны с его занятиями лексикографией и филологией. Изучение и публикация античного наследия требовали, с одной стороны, инвентаризации неизданных рукописей и непереведенных сочинений, с другой стороны, атрибуции текстов и идентификации существующих печатных изданий, которые могли сильно различаться по качеству и полноте, наличию вспомогательных инструментов и проч. Все эти задачи решались автором «Библиотеки».

Важнейшим источником «Универсальной библиотеки», наряду с уже существовавшими библиографическими справочниками, были издательские каталоги, публиковавшиеся в XVI в. в виде брошюр или на отдельных листах. Один из них – для типографии Христофа Фрошауэра – был составлен самим Гесснером в преддверии весенней Франкфуртской книжной ярмарки 1543 г.[220], на которую он поехал вместе с издателем. Работа над каталогом и посещение ярмарки, по мнению Пола Неллеса, сыграли решающую роль в формировании библиографического замысла Гесснера: вскоре после выхода брошюры появилось первое упоминание будущей «Библиотеки» – в предисловии к изданию Стобея[221] (Nelles 2017, 45–46, 56). Впрочем, не меньшее значение для становления Гесснера-библиографа имело посещение публичных и частных библиотек и описание хранившихся в них рукописей (особенно неизданных сочинений). В то время ни одна страна не могла соперничать с книжными богатствами Италии, которые только возросли за счет многочисленных греческих манускриптов, привезенных учеными-эмигрантами из Византии. Изучение каталогов библиотеки Св. Марка (Marciana) в Венеции, библиотеки Медичи (Medicea Laurenziana) во Флоренции и Ватиканской библиотеки было непременным условием для составления действительно универсальной библиографии.

Возможность такой поездки появилась у Гесснера летом 1543 г. (Jenny 1964, 16–17), после знакомства на Франкфуртской книжной ярмарке с Арнольдом Арлением (van Eynthouts)[222], который и пригласил Гесснера в Италию[223]. Арлений получил медицинское образование, был талантливым грецистом и состоял книжным агентом при Диего Уртадо де Мендосе (1503–1575), императорском после в Венеции и Риме. Поддержка, полученная от него при посредничестве Ареления, оказалась весьма полезной для научной деятельности Гесснера в 1540-х гг.

Уртадо де Мендоса изучал гражданское и каноническое право и был знатоком греческого и арабского языков. Он собирал коллекцию греческих рукописей[224], заказывая их копии в Италии и на Ближнем Востоке[225] (см. Hobson 2012, 70–80). При этом он отнюдь не был «bibliotaphus»[226] (в классификации Альда Мануция), но, напротив, охотно снабжал текстами филологов и издателей – так, editiones principes Иосифа Флавия (1544) (ср. Lexicon 1545, †2b) и Полибия (1549) были изданы в Базеле с принадлежавших ему списков. Среди ученых, которым он оказал поддержку, были Винченцо Маджи (1498–1564), Алессандро Пикколомини (1508–1578), Бенедетто Варки (1503–1565) и др.; Гесснер посвятил ему Греческо-латинский словарь 1545 г.[227]

После смерти Уртадо де Мендосы коллекция книг поступила в библиотеку Эскориала, где была описана и систематизирована. Сохранилась также копия каталога греческих рукописей, составленного А. Арлением: в ней перечислены 259 книг (Hobson 2012, 141–143, 233–243). Этот список был известен Гесснеру[228]: он упоминает о нем в посвятительном письме, предваряющем «Библиотеку», при перечислении источников справочника[229], и в предисловии в греческо-латинскому словарю 1545 г.[230] Кроме того, в статьях «Библиотеки» Гесснер множество раз называет неизданные греческие рукописи, хранящиеся в венецианском собрании Уртадо де Мендосы, в том числе ссылаясь на знакомство с ними de visu[231].

На поездку по Италии у Гесснера был отведен всего месяц, причем часть этого времени, по своему обыкновению, он использовал для изучения местной природы. Достоверно известно, что, кроме библиотек Венеции, Гесснер побывал в библиотеке Св. Сальвадора в Болонье. Напротив, в упоминаниях флорентийской библиотеки Медичи в «Библиотеке» отсутствуют какие-либо автобиографические детали: вероятно, источником сведений о ее фондах стал перечень рукописей, составленный французским гуманистом Жаном Маталом (ок. 1517–1597). Собрания Ватиканской библиотеки и библиотеки кардинала Виссариона (впоследствии Маркианы) были также известны Гесснеру только по каталогам (Sabba 2012, 79–123).

Итальянской поездкой завершаются «академические путешествия» Гесснера. К 1544 г. он был уже достаточно известен как переводчик и знаток медицинских сочинений, а кроме того, востребован в родном городе как преподаватель и врач. Обилие срочной работы, в том числе наблюдение за набором собственных книг в типографии, не позволило Гесснеру оставаться в Италии дольше. В «Библиотеке» он сообщил, что за время его отсутствия («me absente in Italia») Фрошауэр напечатал антологию Стобея, не приняв во внимание ряд исправлений и разночтений (Bibliotheca universalis, 182a). «Универсальная библиотека», вышедшая в 1545 г., принесла Гесснеру европейскую славу: с этого времени он мало выезжал из Цюриха, не считая ботанических экспедиций в Альпы и поездок на источники, которые имели не только лечебные, но и научные цели (Döpp 2012, 22–34)[232]. Об этом мы читаем, например, в стихах об энгадинском источнике в кантоне Граубюнден, сочиненных другом и спутником Гесснера Иоганном Фабрицием Монтаном (1527–1566):

Впрочем, даже оставаясь в родном городе, Гесснер нисколько не ограничивал географию своих исследований. Независимо от их предмета, он стремился представить в своих книгах универсальную карту знаний – от Центральной Европы до южных, восточных и западных окраин Ойкумены.

Относительно компактное устройство научного знания, образовательная модель XVI в. и существенная зависимость ученых от античного наследия (ср. Sarton 1955; Деар 2015, 59–89) делали занятие наукой без обращения к филологии практически невозможным[234]. Любой латинский или греческий текст, созданный вплоть до падения Римской империи на Западе и Востоке[235], независимо от тематики и жанра, гуманисты воспринимали как объект филологический критики, унаследовав у античных филологов широкое понимание задач γραμματική[236]. В этом смысле строгое разделение работ Гесснера, как и любого другого полимата той эпохи, на естественно-научные и филологические оказывается невозможным. Гесснер-медик изучал разночтения рукописей Галена, Гесснер-филолог дополнял греческий словарь научной терминологией Аристотеля и Феофраста или анализировал номенклатуру птиц у Аристофана.

Примечательно, что в издательском каталоге Фрошауэра-старшего «История животных» была помещена в раздел «grammatica et rhetorica»: причиной, вероятно, было то, что значительную часть энциклопедии составляли филологические рубрики, включавшие названия животных на разных языках, пословицы, цитаты из литературных произведений, пересказы легендарных сюжетов (см. Kusukawa 2010, 305–306). Существование литературного предания о том или ином звере, реальность которого Гесснер мог ставить под сомнение (например, о единороге), становилось достаточным основанием для включения статьи о нем в «Историю животных» (Pinon 2005, 248–253).

Несмотря на это, труды Гесснера по жанровым и содержательным признакам можно классифицировать в зависимости от того, к какому роду занятий – филологическому или естественно-научному – они относятся по преимуществу. В таком случае отдельный разряд составят словари (независимо от специализации), а также издания и переводы текстов, не ориентированные специально на практическое медицинское использование. Часто, как мы уже говорили, такая работа выполнялась по заказу типографов – для дополнительного заработка (πρὸς τὰ ἄλφιτα «ради хлеба насущного»: Bibliotheca universalis 1545, 180b).

Первые научные опыты Гесснера были связаны с лексикографией, и составлением словарей разного рода (одноязычных, двуязычных, специальных) он продолжал заниматься на протяжении всей жизни[237]. В Таблице 1 перечислены первые издания этих трудов, а также переиздания, в подготовке которых Гесснер принимал участие, часто существенно перерабатывая текст.

Некоторые из этих словарей неоднократно переиздавались и в последующие годы[238], однако об участии Гесснера в этих переизданиях не известно наверняка или оно маловероятно. К списку публикаций необходимо добавить два сочинения по этимологии, которые Гесснер упоминает в автобиблиографии 1562 г. в числе неизданных и неоконченных (см. Таблицу 2).

Возможное отношение этих работ, рукописи которых, к сожалению, не сохранились, к тексту галльской и германской глав «Митридата» мы обсудим в Главе 6.

Таблица 1

Таблица 2

Занятия греческой и латинской лексикографией состояли в переработке (иногда существенной) ранее изданных словарей и относятся к раннему периоду творчества Гесснера – до 1551 г. Работа такого рода поручалась преимущественно начинающим ученым и не приносила большой славы. Лексикографические проекты Робера и Анри Этьеннов, подразумевавшие составление совершенно новых, авторских словарей латыни и греческого, были ярким исключением из обычной практики[239]. Впрочем, материал словарей, которые составлял и редактировал Гесснер, несомненно, использовался им впоследствии как в преподавании, так и в работе над собственными научными трудами[240].

Особое внимание к греческому языку, которое очевидно из приведенного списка, было обусловлено не только случайными обстоятельствами (наличием соответствующих заказов), но и осознанными предпочтениями Гесснера. В предисловии к Греческо-латинскому словарю 1543 г. (второму изданию под его редакцией) он прямо признает, что, если бы ему пришлось выбирать между греческим и латынью (разумеется, гипотетически), он, несомненно, выбрал бы греческий. Решающими аргументами для него были удовольствие от чтения текстов в оригинале и значение греческого наследия для философии[241].

Наряду с этим уже в начале 1540-х гг. Гесснер приступил к занятиям многоязычной специальной лексикографией, составив четырехъязычный словарь названий растений (1542) (см. ил. 12). Эта работа отвечала не только потребностям медицинской практики, но и стремлению Гесснера изучать родной язык наряду с классическими и обогащать его лексикон, в том числе за счет научной терминологии. В 1550–1560-х гг. это направление исследований получило продолжение – в первую очередь в ходе работы над зоологической энциклопедией «История животных». Функцию словаря выполняет подробный указатель номенклатуры на 16 языках, имеющийся в нескольких томах и отсылающий к разделам «Истории», в которых объясняются соответствующие термины (Gessner 1551, γ3b-γ8b; Gessner 1555a, b3a-c5b). Кроме того, следом за основными, алфавитными томами «Истории» Гесснер начал выпуск многоязычных иллюстрированных словарей, озаглавленных «Icones animalium» и «Nomenclator aquatilium animantium», в которых виды животных располагались в соответствии с определенной классификацией. Изображения сопровождались зоонимами на нескольких языках, тут же публиковались дополнения к уже опубликованным иллюстрациям и текстам (см. ил. 13). Помимо этого, Гесснер составил словарь немецких и английских названий рыб и водных животных (1556), в котором, помимо описания облика, мест обитания и некоторых других характеристик видов рыб, приведены этимологии их названий[242] (см. Таблицу 3). «Icones» и «Nomenclator» также справедливо было бы назвать «книгами-полиглотами», впрочем имеющими определенную специализацию. Близость к этому жанру подчеркивает помещенная на последнем листе книги о названиях водных животных подборка specimina linguarum – стихотворное прославление Господа на шести языках (заметим, что к этому времени «Митридат» уже был издан) – см. ил. 14.

Перевод античных зоонимов, а также дополнение справочника статьями о видах животных, не учтенных античными авторами, требовали пристального изучения вернакулярной номенклатуры; другие сведения Гесснер получал от своих информантов. Представление о порядке работы дает, например, письмо Гесснера Давиду Хитрею (Kochhafe; 1530–1600) в Росток: «Надеясь на твою благосклонность ко мне, прошу тебя, старательно выведав у рыбаков народные названия рыб и водных животных, которые встречаются в вашем море, даже самых крошечных, сообщить их мне. В этом перечне я затем отмечу то, чего мне недостает»[243].

К отдельной группе филологических трудов Гесснера могут быть отнесены издания античных текстов, преимущественно греческих, а также переводы с греческого на латынь. Кроме того, Гесснер подготовил к печати ряд сочинений новолатинских авторов, в основном медицинского содержания[244]. Знание греческого языка не было повсеместным среди образованных людей, поэтому на переводы или издания-билингвы спрос был более высоким. Как видно из статей «Универсальной библиотеки», Гесснер систематически изучал каталоги публичных и частных книжных собраний в поисках неизданных рукописей античных, а также средневековых немецких текстов; затем он искал для них заинтересованного издателя, а также редактора и переводчика; впрочем, далеко не всегда эти попытки имели успех. Описанный сценарий более характерен для позднего этапа биографии Гесснера; на первых порах он сам занимался исправлением, переводом и комментированием текстов, участвуя в чужих проектах.

Познания Гесснера в медицине и натуральной философии, сочетавшиеся с хорошим владением греческим языком, сразу оказались востребованы базельскими и цюрихскими книгопечатниками: первые переводы (Порфирия, Прокла и грамматика Гераклита), которые он сделал сразу по возвращении из Лозанны в Цюрих, были напечатаны в 1541–1542 гг.[245] Внимание Гесснера в это время, как и на протяжении всей жизни, привлекали комментарии к Аристотелю, а также сочинения неоплатоников, в том числе аллегорическая интерпретация поэм Гомера.

Таблица 3

Таланты Гесснера-грециста ценили ученые современники[246]. В особенности примечательна его многолетняя дружба и сотрудничество с гуманистом-издателем Анри Этьенном (1528–1598)[247]. В 1548 г. для издания «Пандектов» Этьенн написал греческую и латинскую эпиграммы, прославляющие труд Гесснера (Gessner 1548, 375a). В 1557 г. в типографии Этьенна вышло editio princeps двух сочинений Афинагора Афинского (ок. 133 – ок. 190) – «Предстательство за христиан» и «О воскрешении мертвых»; первую речь Гесснер перевел на латынь и написал к ней подробный филологический комментарий (Athenagoras 1557, 81–129, 130–154), о достоинствах которого сообщил издатель, назвав Гесснера «Атлантом ученых трудов»[248]. В 1563 г. Этьенн прислал Гесснеру для рецензии и дополнения свой греческо-латинский медицинский словарь (вышел в 1564 г.)[249]. Ответ Гесснера Этьенн упомянул в предисловии к изданию: «Даже ученейший врач Конрад Гесснер одобрил [мой труд]»[250], а после собственных комментариев опубликовал замечания Гесснера, присланные с запозданием, когда значительная часть тома была уже напечатана (Estienne 1564, 179–180).

Некоторые издания и переводы Гесснера долго сохраняли значение и переиздавались (полностью или частично) вплоть до XIX в.[251] Конечно, во многом это объясняется инерцией – распространенным среди издателей раннего Нового времени обыкновением следовать тексту предыдущих публикаций («recepta lectio»), исправляя его лишь точечно, не предпринимая сплошной коллации рукописей[252]. Впрочем, каждый случай требует отдельного изучения с точки зрения истории и ценности того или иного издания. Например, editio princeps Марка Аврелия, подготовленное Гесснером в 1558 г. (см. ил. 15) и вышедшее в 1559 г. (Wellish 1975, № 46)[253], заменяет исследователям утраченный Codex Palatinus (один из двух полных списков) и считается достаточно точным его воспроизведением[254].

Согласно справочнику «L’Europe des humanistes», Гесснер так или иначе участвовал в издании 39 греческих и латинских (античных и новых – до конца XV в.) авторов (Maillard 1998, 204). Тем не менее, как справедливо отметил Клеменс Мюллер, труды Гесснера в области классической филологии до сих пор остаются малоизученными (Müller 2016b, 97). Вышедшая недавно статья Давида Амхердта с многообещающим названием «Conrad Gessner philologue» (Amherdt 2024), к сожалению, носит по преимуществу реферативный характер и мало что добавляет к имеющимся исследованиям; кроме того, в ней предлагается узкое понимание области «филологии», не отвечающее многообразию деятельности гуманистов и в известной мере анахронистичное.

В Таблице 4 мы собрали перечень основных изданий авторов, в подготовке которых участвовал Гесснер (для авторов-гуманистов указаны годы жизни).

В качестве образца филологической работы Гесснера, замечательно характеризующего его издательскую деятельность, я коротко рассмотрю историю публикации греческих антологий, подготовленных им в 1540–1550-х гг.

Таблица 4

Путешествие в Италию, которое удалось осуществить в 1543 г., оказалось полезным не только для библиографических занятий Гесснера. Находясь в Венеции, он получил из библиотеки Диего Уртадо де Мендосы рукопись сборника нравоучительных сентенций («Мелисса», т. е. «Пчела»), составленного византийским монахом Антонием (конец XI–XII в.) (Bibliotheca universalis 1545, 60a). Тексты в нем, взятые преимущественно из Священного Писания и богословских сочинений, были сгруппированы тематически. В 1546 г. Гесснер организовал издание латинского перевода «Мелиссы» в одном томе с сочинениями Максима Исповедника (580–662)[255] и христианского апологета Татиана (II в.) (первую часть «Мелиссы» и речь Татиана перевел сам Гесснер)[256].

По содержанию «Мелиссу» можно поставить в один ряд с другими изданиями нравоучительных текстов, в которых принимал участие Гесснер: аллегорическими истолкованиями Гомера; сборником эпиграмм Марциала, очищенным от фривольностей и приспособленным для школьного чтения (см. Leu 2014); «Размышлениями» Марка Аврелия. Кроме того, Гесснера, несомненно, должна была привлечь жанровая близость «Мелиссы» гуманистическим собраниям «общих мест» (loci communes, греч. τόποι) – то есть цитат из книг, сгруппированных по тематическим рубрикам или ключевым словам, в роли которых, как правило, выступали понятия моральной философии, политики и богословия[257]. «Местами» назывались и сами заголовки, и тексты, собранные под ними.

Составлению таких сборников, в большей или меньшей степени передающих индивидуальность составителя (по крайней мере его индивидуальный опыт (про)чтения), придавалось огромное значение в риторике и педагогике XVI в. начиная с работ Эразма, Вивеса и Меланхтона (см. Moss 2002, 177–229). Предполагалось, что книги сентенций, нравоучительных пассажей и риторических украшений, сложенные учениками собственноручно и, по сути, представляющие собой структурированные читательские дневники, будут направлять и документировать их чтение, а затем станут подспорьем как при интерпретации авторов, так и в сочинении собственных текстов (в том числе при выполнении школьных упражнений в риторике). С помощью такого дневника легко можно было найти места Священного Писания, посвященные некоему религиозному вопросу, или истолкования определенных символов у античных и христианских авторов, или примеры тропов и фигур и т. п. Кроме того, как полагал Хуан Луис Вивес, само переписывание цитат из классических текстов способствовало развитию памяти и укреплению нравственности ученика: «Если [ученик] читает автора и [ему] понравилось какое-нибудь выражение или мысль, пусть выпишет. Лучше закрепляется в памяти то, что написали мы сами, чем то, что [написали] другие. При этом, когда мы пишем, дух отвлекается от мыслей о незначительных или постыдных вещах»[258].

В те же годы Гесснер подготовил издание известной позднеантичной компиляции – «Флорилегия» Стобея (Stobaeus 1543). «Флорилегий» также имел «топическую» организацию, но, хотя и составлялся в христианскую эпоху, был собран из текстов языческих авторов, от Гомера и семи мудрецов до Ямвлиха и Фемистия[259]. Гесснер опубликовал третью и четвертую из описанных в «Библиотеке» Фотия «четырех книг отборных цитат, изречений, наставлений»[260] – эта часть традиционно называется антологией или флорилегием, в отличие от первых двух книг, за которыми закрепилось имя эклог.

Цюрихское издание 1543 г. основывалось на editio princeps Джованни Франческо Тринкавелли (Venetiis, 1536)[261], Гесснер исправлял его текст по изданиям античных авторов, цитируемых Стобеем, и рукописному фрагменту «Флорилегия», которым его снабдил базельский типограф Иоганн Опорин. При переводе антологии на латынь он использовал имевшиеся в его распоряжении переводы источников Стобея, а также латинский перевод, сделанный Гуарино Фаворино (1517); впрочем, согласно Отто Гензе, перевод Гесснера заметно отличается от последнего (Hense 1884, 371–372).

Позднее Гесснер подготовил два исправленных издания «Сентенций», вышедших в типографии Фрошауэра в 1549 и 1559 гг. В текст 1549 г. были внесены исправления по рукописи, полученной от Уртадо де Мендосы[262]: они отмечены на полях астериском. Как показал Уильям Джефри Арнотт, сопоставивший печатный текст с конспектом рукописи, сделанным Гесснером на полях своего экземпляра первого издания, несмотря на то что Гесснер считал манускрипт Уртадо де Мендосы «древнейшим» (vetustissimum), это обстоятельство не служило окончательным аргументом при выборе чтения: в ряде случаев Гесснер предпочел чтения вульгаты и собственные конъектуры (Arnott 1967).

Для третьего издания 1559 г. был составлен указатель авторов и сочинений; в нем расписаны все цитируемые произведения и указаны страницы для каждой цитаты (Stobaeus 1559, β4a-β6b). Такая скрупулезность была редким явлением в книгоиздательской практике начала – середины XVI в. (см. Blair 2016a, 88–89). Впрочем, вопреки предположению Энн Блэр, Гесснер не был первопроходцем, но опирался на существовавший образец: вероятнее всего, им стало издание «Пира мудрецов» Афинея 1535 г. под редакцией Якоба Бедрота[263], к которому Гесснер должен был многократно обращаться при составлении «Универсальной библиотеки» (сочинение Афинея служило важнейшим источником сведений об античных авторах). Такой указатель предназначался для читателей-филологов; им же адресовались многочисленные типографские маргиналии, содержащие ссылки на источники[264] (прямым шрифтом), а также примечания, касающиеся перевода[265], рукописных разночтений[266] и конъектур[267] (как правило, курсивом).

Впоследствии флорилегий Стобея и сборник христианских сентенций, сходные по формальной организации, были напечатаны одной книгой[268]. Такое объединение языческой и христианской премудрости соответствовало представлению Гесснера об их существенной взаимосвязи[269]. Из предисловия, написанного Гесснером для издания 1559 г., становится также понятна значительная близость работы над Стобеем и библиографического проекта, который был уже начат в 1543 г., когда том Стобея впервые вышел в типографии Фрошауэра. Пользу компиляции Стобея для современного читателя Гесснер обнаруживал как в литературных достоинствах отобранного им материала (включавшего «самые значимые и блистательные сентенции греков» из «богатых сокровищниц древнейших книг»[270]), так и в том, что эти тексты были редкими, часто недоступными в других источниках – и сохранились они только благодаря компилятивным занятиям Стобея[271]. A propos, следует заметить, что утилитарный подход к источникам, проявившийся уже в издании Марциала и состоявший в стремлении сделать публикуемые тексты максимально полезными для современного читателя, сказался на характере редакторской работы с греческими компиляциями: Гесснер исправлял их текст по книгам Библии и сочинениям классических авторов и устранял повторы при издании нескольких сборников в одном томе, что вызвало справедливую критику современников и потомков[272].

Итак, те же две задачи, которые решали античные компиляторы (сохранение наследия и отбор лучшего), стояли перед Гесснером – автором «Библиотеки», озабоченным, с одной стороны, судьбой книжных собраний и утратой литературного наследия, а с другой стороны, притоком новой информации, умножением числа авторов и сочинений, часто значительно уступающих античным образцам[273]. При этом важнейшие сведения о необъятной литературной продукции требовалось охватить в одном томе библиографического путеводителя. Замысел Стобея был настолько интересен и близок Гесснеру, что тот решился выступить в роли его продолжателя, добавив во второе издание «Флорилегия», кроме материала рукописи Уртадо де Мендосы, некоторые дополнительные тексты[274]: например, приписывавшуюся Аристотелю книгу «О добродетелях» он разделил на цитаты и включил их в соответствующие разделы антологии[275].

Практика компилирования новых текстов на основе читательского опыта, неразрывно соединяющая роли читателя, выписывающего или вырезающего готовые фрагменты из текстов, и автора, «склеивающего» из них свое сочинение[276], имела важнейшее значение для всего творчества Гесснера. Мы обнаруживаем ее проявления уже в изданиях греческо-латинского словаря, как в 1537 г. (о чем говорилось выше), так и в редакции 1545 г., которую Гесснер дополнил сведениями о лексике некоторых греческих авторов[277] (вероятно, он использовал собственные читательские заметки, поскольку материал известных собраний lectiones был к тому времени уже включен в словарь[278]); в первых ботанических и медицинских учебных компиляциях; затем – в «Библиотеке», засвидетельствовавшей также события ученой жизни Гесснера[279], и в естественно-научных энциклопедиях.

Приверженность компилятивному подходу нашла яркое выражение в письме 1556 г. врачу и ботанику Леонарду Фуксу, где Гесснер выразил надежду на появление в будущем «книги книг» («ex omnibus opus unum absolutum»), которая включит все имеющиеся ботанические наблюдения, выписки из всех книг по ботанике[280]. Необходимость в таких сводных сочинениях он объяснял в том числе огромным объемом повторяющегося материала уже у древних авторов (Nelles 2009, 161–162); но разве не с такими же «повторами» он боролся, подыскивая наилучшую форму издания позднеантичных антологий?

Впрочем, адресат Гесснера не разделял его оптимизма о пользе компиляций для развития науки. Как выясняется из письма Фукса Иоахиму Камерарию, написанного значительно позже (в 1565 г.), Фукс не хотел, чтобы собранные им материалы были представлены в «Истории растений» Гесснера (вероятно, том самом сводном ботаническом труде) так, как это произошло, например, с ихтиологическим сочинением Гийома Ронделе, которое, по словам Фукса, Гесснер целиком воспроизвел в своей «Истории животных»[281]. Фукс характеризовал деятельность Гесснера следующим образом: он «кружит вокруг авторов любого рода и, распуская венки, сплетенные другими, радуется, сплетая из них новые»[282]. Разумеется, Гесснер, используя книгу Ронделе, снабжал пространные цитаты ссылками на источник, так же как он поступил с эксцерптами из трудов Иоганна Тритемия и Пьера Белона и многими другими. Но дело не в этом: Фукс отказывался принять настойчиво предлагаемый Гесснером – в письмах и паратекстах изданий – формат взаимодействия и обмена информацией, который по сути подразумевал коллективное авторство и наилучшим образом воплощался в составлении компилятивных справочных трудов.

Завершая рассказ о биографии и научной деятельности Гесснера, я хотел бы сформулировать некоторые следующие из него выводы, которые окажутся важны для интерпретации книги-полиглота «Митридат».

1) Образование и научные занятия Гесснера были особенным образом связаны с греческой филологией. Учеба в Цюрихе, Базеле, Бурже и Париже, поэтические опыты, участие в театральной постановке, чтение авторов в Лозанне и Цюрихе, составление словарей, переводы, комментарии, подготовка изданий – все это касалось греческого языка и греческого литературного наследия, включая византийских авторов. Разумеется, греческие штудии в XVI в. подразумевали свободное владение обоими языками, однако приоритет Гесснер несомненно отдавал греческому. Вместе с древними языками Гесснер усвоил важнейшие принципы гуманистической филологии, которые он применял в собственных изданиях и комментариях.

2) Гесснер в некоторой степени освоил и третий язык – древнееврейский; впрочем, следует иметь в виду, что специальных востоковедческих работ он не писал, а значительную часть сведений о еврейских книгах и специальной номенклатуре в древнееврейском получал от коллег-гебраистов, из справочников и латинских переводов[283].

3) Гесснер проявлял филологический интерес к современным европейским языкам и вообще к полиглоссии, изучая зоологическую и ботаническую номенклатуру, которую он описал в многоязычных словарях-справочниках, и особенно питая надежды на просвещение родного – немецкого – языка.

4) Важнейшими жанрами научного творчества Гесснера, начиная с первых работ, стали словарь (лексикон), компендий (сокращенное изложение других книг) и собрание «общих мест» (выписки из книг и других источников, расположенные по ключевым словам или систематически). Все три типа публикаций предполагали или допускали выборочный способ чтения (обращение за конкретной, необходимой информацией) и для этого в основном тексте или в указателях использовали удобную для поиска алфавитную организацию, получившую значительное распространение в XVI в.[284]

Лингвистический справочник «Mithridates. De differentiis linguarum, tum veterum tum quae hodie apud diversas nationes in toto orbe terrarum in usu sunt» («Митридат. О различиях языков, как древних, так и тех, что теперь находятся в употреблении у различных народов всего земного шара») (см. ил. 16) был напечатан в Цюрихе в типографии Фрошауэра в 1555 г. Посвящение Джону Бэйлу (1495–1563), английскому историку, библиографу[285] и поэту, было написано 1 августа – вероятно, к этому моменту набор основного текста книги был уже закончен; приложение к «Митридату» в виде отдельного листа с переводами молитвы «Отче наш» (см. Главу 7), напечатанного чуть позже самого справочника[286], датировано 26 августа 1555 г. («Septimo Calendas Septembris») (Gessner 1555b).

В посвящении Гесснер затрагивает две темы, которые служат обоснованием сочинения о языках и развиваются затем в предисловии: речь как уникальная способность человека и распространение христианства благодаря переводам Священного Писания. Кроме того, Гесснер благодарит Бэйла за присылку перевода «Отче наш» на «древний британский язык», текст которого он поместил в соответствующую главу (Mithridates 1555, 13b), и настоятельно просит прислать ему образец какого-нибудь другого языка, на котором говорят или говорили прежде в Английском королевстве[287]. Вероятно, таким же образом – от корреспондентов – Гесснер получил и другие образцы языков, при которых в тексте справочника не даны отсылки к публикациям, в частности, новогреческие пословицы (Mithridates 1555, 47a) и перевод «Отче наш» на польский (Mithridates 1555, 55b-56a). К этому источнику он прибегал и при составлении других справочных трудов (ср. Blair 2016a).

Просьба, адресованная Бэйлу, предполагала продолжение работы над справочником для подготовки нового, расширенного издания. Опубликовав свое письмо, Гесснер, вероятно, рассчитывал на отклик и других читателей, заинтересованных в научной кооперации. Это подтверждают слова эпилога: «Вот что я [рассказал] о разных языках – все, что мог на сегодняшний день, [используя] как [результаты] собственных занятий и наблюдений, так и сочинения и выписки других [ученых] … а также благодаря участию добрых людей»; «я осмелился написать обо всех языках … чтобы побудить других написать об отдельных или нескольких языках как в собственных сочинениях (что я предпочел бы), так и [сообщив свои находки] мне для пополнения или исправления нашего труда, которое когда-нибудь состоится»[288]. Впрочем, прежде чем говорить о дальнейшей судьбе «Митридата», обратимся к его истокам.

Ранние свидетельства об интересе Гесснера к многообразию языков содержатся в его словарях, в филологических разделах «Истории животных» (об этом уже упоминалось выше), а также в XIX и XXI разделах первой книги библиографического справочника «Пандекты» (1548), посвященных грамматике. В частности, в «Пандектах» дан обзор литературы о «различных языках» («De linguis diversis»: Gessner 1548, 34b-36a) и о грамматике восточных языков, главным образом еврейского, а также список изданий на этих языках («De grammatica Hebraica, Chaldaica et Arabica, etc.»: Gessner 1548, 38b-42b). Кроме немецких, итальянских и французских здесь упоминаются книги на новогреческом и славянских языках, многоязычные словари, еврейские, арамейские, арабские грамматики и словари. Тут же упоминается «Алфавит 12 языков» Гийома Постеля, который Гесснер позже назовет одним из важнейших источников «Митридата» (Mithridates 1555, 78a). Судя по статье в «Библиотеке», посвященной Постелю, Гесснер уже в 1545 г. был хорошо знаком с его полиглотом: он не только подробно характеризует содержание книги, цитирует предисловия к ней, но и сравнивает изображение арабских букв с напечатанной позднее грамматикой – не в пользу «Алфавита» (см. Bibliotheca universalis 1545: 292a/b).

Согласно подсчетам Бернара Коломба и Манфреда Петерса, большинство (55–60 %) источников «Митридата» (по числу упоминаний) составляют античные сочинения (Colombat, Peters 2009, 75). Исходя из этого можно предположить, что Гесснер начал делать выписки о языках и диалектах еще при составлении «Ономастикона» – приложения к латинскому словарю Амброджо Калепино, включившего имена собственные, названия ветров, городов и рек и среди прочего названия народов (первое издание вышло в 1544 г.: Gessner 1544)[289]. «Митридат» тесно связан и с другими работами Гесснера – не только жанрово и концептуально, но и самим материалом: речь идет в первую очередь о включении в справочник многочисленных глосс, собранных первоначально для других проектов. Так, в главе о «древнем галльском» в отдельном абзаце прокомментированы галльские названия растений, упомянутые в сочинениях Дискорида и Марцелла Эмпирика («bacchar», «beliocandas», «ratis», «bricumus» и др.) (Mithridates 1555, 17b)[290]: вероятно, эти выписки были взяты Гесснером из ботанических конспектов или сразу отнесены к двум областям интересов. Из семи египетских глосс в «Митридате» шесть представляют собой названия животных[291], упомянутые (в основном в составе тех же цитат) в первом (1551) и третьем (1555) томах «Historia animalium» (Gessner 1551, 345; 1555a, 4, 744) (кроме «baieth»[292]); причем, судя по указателям соответствующих томов, в «Митридате» перечислены все имеющиеся в них египетские зоонимы (Gessner 1551, γ6a; 1555a, b4a). Трижды в «Митридате» Гесснер ссылается на греческий словарь Фаворино (Mithridates 1555, 60a/b, 67b, 69a), который он досконально изучил, редактируя греческо-латинский лексикон в 1537 г.[293]

О том, что Гесснер продолжил работу над «Митридатом» после 1555 г., также имеется ряд убедительных свидетельств. В написанном Гесснером предисловии к немецко-латинскому словарю Й. Малера (1561) даны ссылки на уже изданный текст справочника («хотя в нашем Митридате я уже прежде … многое сказал об этом», «я это подробно показал в нашем Митридате, здесь [лишь] кое-что собираюсь добавить»[294] и т. п.) и опубликованы некоторые дополнения к нему: из переводов молитвы «Отче наш» на германские языки в предисловии процитирован только шведский, потому что именно он пропущен в «Митридате» (Gessner 1561a, 4b); кроме того, тут же приведен образец древних германских стихов из «Евангельской книги» («Evangelienbuch») Отфрида из Вейсенбурга[295] с примечанием о том, что Ахиллес Пирмин Гассер «недавно обещал» прислать Гесснеру список с Отфридова «перевода Евангелия» для издания[296]. Заметим, что логика изложения, очевидно, была продиктована не конкретными задачами словаря и удобством его читателей, но принадлежностью книги к обширному германистическому проекту Гесснера, частью которого была и глава «Митридата» о германском языке (см. в Главе 6).

Более определенно о работе над новым изданием справочника Гесснер говорит в письме Гассеру от 11 августа 1563 г., которое мы полностью процитировали в Предисловии. Как видно из этого текста, немецкому языку, которому и в первой версии «Митридата» посвящена самая большая глава, в дальнейшем планировалось уделить еще больше внимания. Годом раньше (9 октября 1562 г.) Гесснер писал кельнскому богослову Георгу Кассандеру (1518–1566) и просил его прислать готский алфавит и пробы текстов[297], так чтобы «и [его] щедрости нашлось место в „Митридате“» (Schulte 1879, 55); вскоре Кассандер выполнил просьбу Гесснера (ср. Gessner 1577, 28a).

Кроме переписки, некоторые образцы языков я обнаружил в «Liber amicorum» Гесснера – книге посетителей, которая велась на протяжении 10 лет (первые записи датированы годом выхода «Митридата»). Записи в ней оставляли гости из самых разных уголков Европы (разумеется, из Швейцарии и Германии, но также из Австрии, Нидерландов, Франции, Италии, Венгрии, Великобритании, Польши и Чехии), преимущественно на латинском языке, реже – на немецком, греческом и др. Кроме сведений о себе, они записывали афоризмы, иногда небольшие поэтические тексты; тот факт, что некоторые гости оставили в книге образцы собственного языка[298], говорит о том, что они следовали пожеланиям хозяина дома или уже знали о продолжении работы над «Митридатом».

Впрочем, замысел второго издания не был осуществлен при жизни Гесснера. «Митридат» был вновь напечатан в Цюрихе только в 1610 г. под редакцией и с комментариями теолога и востоковеда Каспара Вазера (1565–1625) (Mithridates 1610). Дополнения Вазера занимают 55 листов и включают сведения об истории языков и народов, новые образцы языков и множество этимологий, а также выдержку из письма Юста Липсия Генриху Шотту с критикой лингвистических построений Горопия Бекана и некоторыми персидско-германскими и латинско-германскими сопоставлениями (Mithridates 1610, 137a-140b; ср. Lipsius 1614, 41–62; Considine 2008, 152–153). Кроме того, в сам текст справочника были включены некоторые новые статьи, преимущественно отсылочные, например «[язык] бенгальцев» и «[язык] бразильцев» (Mithridates 1610, 14a), «[язык] исландцев» (Mithridates 1610, 64a) и т. д.

В предисловии, сообщая о проделанной работе, Вазер не упоминает никаких материалов Гесснера, которые он мог бы использовать при подготовке книги[299]. Самого Гесснера Вазер не застал, родившись в год его смерти. По всей видимости, к началу XVII в. черновики были утрачены; какие-либо их фрагменты до сих пор не обнаружены[300]. Далее мы будем обращаться к изданию Вазера, чтобы подчеркнуть особенности отбора и представления материала в первоначальном тексте Гесснера.

Следует также упомянуть еще одно переработанное издание «Митридата», на которое впервые обратила внимание Чинция Фьякки (Fiacchi 1996). Его осуществил в 1591 г. в Риме филолог и библиотекарь Анджело Рокка (1545–1620) в приложении к книге об истории Ватиканской библиотеки и внутреннем убранстве ее нового здания: «Appendix de dialectis, hoc est de variis linguarum generibus» («Приложение о диалектах, то есть о различных родах языков») (Rocca 1591, 291–376)[301]. Рокка воспроизвел значительную часть статей «Митридата», а также предисловия к нему, внеся существенные дополнения, например, в статьи об итальянском языке, о славянских языках, латыни[302] и т. д.

При этом в «De dialectis» не упомянуты не только имя Гесснера и название его справочника, но и важнейшие источники «Митридата» – сочинения авторов-протестантов (И. Авентина, С. Мюнстера, Т. Библиандера и др.), а также Г. Постеля, которого инквизиция признала безумцем. Как полагает Ч. Фьякки, эти умолчания были вызваны цензурными ограничениями, так как все труды Гесснера также были внесены на Тридентском соборе в «Index librorum prohibitorum» 1559 г.[303] Издания «Митридата» А. Рокки и К. Вазера нуждаются в отдельном изучении, как и в целом вопрос о рецепции «Митридата» в филологии и лингвистике XVI–XVII вв.

«Митридат» представляет собой книгу карманного формата, in-octavo, на 80 листах. Оценивая размер «Митридата» – необычно маленький в сравнении с другими справочниками Гесснера, – следует согласиться с формулировкой Каспара Вазера: «тонкая книжица, но, однако же, такого рода, что ученейший полимат Гесснер изящнейшим образом проявил в ней свой талант»[304].

Предисловие, посвященное различиям языков в целом («de differentiis linguarum observationes, & primum in genere»: Mithridates 1555, 1a), начинается с уведомления читателей о том, что автор не будет пересказывать события библейской истории, относящиеся к «смешению языков»[305] (для сравнения: у Клода Дюре происхождению языка, вавилонскому смешению и истории древнееврейского уделено более 300 страниц, то есть треть всего справочника: Duret 1619, 1–310). При этом он, разумеется, принимал ее положения (ср. Colombat, Peters 2009, 22–23), но несчастьям человечества начальных времен (утрате единого языка) противопоставлял распространение в современном мире языкового образования, а вместе с ним – христианского учения. Под образованием Гесснер имел в виду «возрождение» и включение в школьный curriculum трех священных языков, благодаря чему у европейцев появилась возможность обратиться к тексту Евангелия в оригинале[306], а затем распространять его в книгах и изустно среди других народов[307].

В предисловии Гесснер делает акцент на чтении Священного Писания в оригинале и, видимо, связывает деятельность миссионеров с просвещением и лингводидактикой («затем [Писание] распространится далее на этих же языках»)[308], тогда как в главах справочника большее внимание уделено переводам священных текстов на народные языки. Такая двойственность соответствует характерному в целом для XVI в. росту интереса как к «священным», так и вернакулярным языкам, включая «экзотические» (ср. Metcalf 2013, 38–39). Кроме того, Гесснера несомненно занимала сама возможность овладения многими языками: на это указывает уже название справочника, в котором использовано имя понтийского царя Митридата VI Евпатора (132–63 до н. э.). История, определившая выбор названия, изложена в одном из абзацев предисловия, со ссылкой на «Естественную историю» Плиния (Plin. Hist. Nat. 7, 24): «Точно известно, что понтийский царь Митридат был единственным из смертных, кто говорил на 22 языках, и что ни к одному человеку, принадлежащему к подданным ему народам, он не обращался через переводчика за все 56 лет своего правления»[309]. Образ царя Митридата в связи с темой языкового многообразия мог быть подсказан Гесснеру его учителем Библиандером, который в предисловии к «De ratione communi omnium linguarum» (1548) пересказал эту же историю (но в иных формулировках), противопоставив ее современному положению дел, когда «даже среди очень усердных в изучении языков редко кто знает 6 или 7 из них»[310]. Кроме того, тема многоязычия нашла сакральное воплощение в христианском чуде Пятидесятницы, когда, согласно Новому Завету, апостолы были наделены «разделяющимися языками» и смогли говорить на языках всех народов, слушавших их проповедь (Деян. 2:1–11). К этому сюжету Гесснер многократно отсылает читателя в разных главах «Митридата» (Mithridates 1555, 12a, 13b, 17a, 59a и др.).

Следующий раздел предисловия посвящен многообразию языков и его причинам (Mithridates 1555, 1b-3b). Гесснер в целом принимает исчисление «народов и языков», которое приводят «Эфор и другие историки», основываясь на числе «душ дома Иаковлева, перешедших в Египет». По разным свидетельствам, оно колеблется от 70 до 75 (см. Быт. 46:27; Исх. 1:1–5; Деян. 7:12–14); Гесснер останавливается на 72-х[311], однако не придерживается этого числа ни в количестве глав справочника (около 90 статей и около 60 отсылочных статей), ни при перечислении языков и их местных разновидностей (одних только народов, говорящих по-«иллирийски», то есть на славянских языках, он насчитывает 60[312]). Во всяком случае, нигде в «Митридате» не дается пояснений относительно того, какие из многочисленных – около 110, согласно Коломба и Петерсу (Colombat, Peters 2009, 29), – глоттонимов, названных в тексте, следует относить к «историческим» 72 языкам.

Две постулируемые Гесснером причины многообразия языков определили два подхода к их описанию и систематизации в «Митридате» (см. Metcalf 1963b, 18–23). Первой причиной было существование диалектов, то есть вариантов языка в одном временном срезе, обусловленных его географическим распространением[313]. Вторая причина – развитие (или «порча») с течением времени, которое неизбежно для каждого языка, кроме первоначального и «чистого» древнееврейского[314]. С диахроническим развитием и разделением на диалекты связано представление о генетическом родстве языков, наиболее отчетливо проявившееся в характеристике романских языков как «отпрысков» латыни («Latinae linguae propagines»: Mithridates 1555, 25b). Тема прародительства древнееврейского в «Митридате» практически не затрагивается, и его статус предка других языков даже не упомянут в главе «De lingua Hebraica» – вероятно, как самоочевидный (Mithridates 1555, 47a-48a).

Классификацию языков в «Митридате» осложняет терминологическая неопределенность в вопросе разграничения языков и их вариантов, рассмотренная недавно Рафом Ван Роем[315]. Некоторые из перечисленных в «Митридате» языков имели несколько диалектных разновидностей, упомянутых в тексте под своими именами; при этом сам термин «диалект» (dialectus, idioma) то и дело употребляется Гесснером как синоним «языка» (lingua, sermo). Например, в одном и том же предложении чешский называется языком (sermo) и диалектом (dialectus) («иллирийского» языка) (Mithridates 1555, 55b); для нижненемецкого также даются два наименования: «inferioris Germaniae sermo» и «dialectus» (Mithridates 1555, 41b); эолийский и дорийский, будучи диалектами «общего греческого», также называются языками, например: «Aeolica lingua, dialectus est Graecae communis»[316]. Из двусмысленности терминов, отражающей многозначность греч. διάλεκτος (характерную и для немецкого sprache в словоупотреблении XVI в.[317]), следуют некоторая неоднородность и непредсказуемость в распределении материала по главам. Так, греческим диалектам в «Митридате» посвящены отдельные главы, тогда как германские языки (кроме английского и англо-шотландского) все перечислены в одной главе «De lingua Germanica», несмотря на то что для многих из них (швейцарского диалекта немецкого, фламандского, исландского, норвежского и др.) даны отдельные образцы слов и текстов (Mithridates 1555, 37b-44a).

Говоря об изменчивости и вариативности, которые свойственны языкам, Гесснер затрагивает вопрос о причинах их «порчи» и «смешения». Как отметил М. Петерс, языковые изменения в «Митридате» преимущественно сводятся к лексическим заимствованиям (Peters 1987, 1490). Иноязычная лексика проникает в язык в результате торгового обмена и культурного влияния (Гесснер ссылается на классический пример – греческие заимствования в латыни), также в результате миграций или завоевания территорий одних народов другими народами: наиболее очевидным примером служил захват варварами областей Римской империи, за которым последовала «порча» латинского языка (Mithridates 1555, 2b-3a). В каждом из пунктов Гесснер мог опираться на изложение этих вопросов у Т. Библиандера[318]. Поскольку важнейшими факторами развития языков признавались события политической и культурной истории, миграция и географическое распространение носителей языка, неудивительно, что всем этим обстоятельствам уделено значительное внимание во всех более-менее подробных главах «Митридата»; другой причиной обилия в них исторической и этнографической информации была синкретичность подачи сведений в источниках Гесснера.

Упоминание о «порче» языка в результате контакта его носителей с варварскими народами потребовало от автора коснуться проблемы «варварских языков»[319]. К ним Гесснер относил все языки, кроме древнегреческого, латыни и древнееврейского (Mithridates 1555, 3a/b) – в отличие от новогреческого, романских языков и языка поздних иудеев. Происхождение и значение термина «варвар» рассматриваются в главе о карийском языке, поэтому в предисловии Гесснер дает ссылку на нее (Mithridates 1555, 13b-14a) и более подробно говорит только о возможностях этимологии применительно к лексике «варварских» языков. Он отмечает, что «первые и общие наречия, даже если они варварские, черпают имена в самой природе вещей»[320]; более того, уже Платон искал происхождение некоторых греческих слов у варваров (Mithridates 1555, 3b) – речь идет, разумеется, об известных примерах из «Кратила». Затем сообщается о словах, образованных с помощью звукоподражания, и словах, передающих «внутреннюю силу или природу, присущую вещам»[321]. Смысл этого пассажа, надо полагать, состоял в том, чтобы релятивизировать значение древнееврейского, а также греческого и латыни (древних и авторитетных языков) для этимологизирования. Действительно, общепринятые представления о происхождении всех языков из древнееврейского (в результате чего «не существует такого языка, в котором бы не было слов, произведенных из древнееврейского, но испорченных»[322]), а также об исключительной древности трех «священных языков», казалось бы, должны сводить поиск этимонов к угадыванию прообразов любых слов в древнееврейском или классических языках. Но если предположить, вслед за автором «Митридата», что в каждом языке или группе языков[323] имеется множество слов, образованных в нем самом и передающих звуковое сходство или некий смысл, содержащийся в самих вещах, то вернакулярная лексика приобретает самостоятельную историю и известную древность.

Завершают предисловие два небольших раздела – о «языке богов» и «языке животных». Несмотря на то что оба этих вопроса вызывали большой интерес на протяжении многих веков, Гесснер ограничился в первом случае сообщением Платона о языке сновидений, оракулов и одержимых демонами[324], а во втором – несколькими примерами коммуникации в животном мире, собранными Климентом Александрийским. Особенно удивительно то, что Гесснер не упоминает взглядов Аристотеля, которому принадлежит наиболее обстоятельное и систематичное (среди античных авторов) исследование способностей животных к общению, мышлению и речи, а также биологической природы языка (см. Hellmann 2015, 1237–1241). Разумеется, Гесснеру хорошо были известны соответствующие места в «Historia animalium» и «De anima», но, поскольку эта тема не была связана с основным содержанием справочника – многообразием человеческих языков, – он, вероятно, предпочел не включать в предисловие непропорционально обширное отступление.

Сведениями, сообщенными в предисловии, исчерпывается теоретическое описание языкового многообразия, его причин и проявлений, соответствующее вынесенному на титульный лист подзаголовку «De differentiis linguarum», то есть «О различиях языков» (он повторяется и в первых строках предисловия[325]). Подзаголовок должен был отсылать к рассмотренному выше сочинению Т. Библиандера «De ratione communi omnium linguarum et literarum commentarius», подчеркивая, что в работе Гесснера многообразие языков рассматривается в ином аспекте (ср. Colombat, Peters 2009, 21). Содержание основной, словарной части «Митридата» точнее формулирует предпосланное ей отдельное заглавие[326]: «De linguis diversis singillatim ordine literarum» («О различных языках по отдельности, в алфавитном порядке») (Mithridates 1555, 4b). Уточнение «singillatim» («по отдельности») здесь противопоставлено «in genere» («в общем»), которое характеризует содержание вступительной части (Mithridates 1555, 1a). Определение «diversus» повторяется в эпилоге: «Haec hactenus de diversis linguis, quantum hoc tempore praestare potui» («Вот все, что я смог сообщить на сегодняшний день о различных языках») (Mithridates 1555, 78a).

Текст «Митридата» представляет собой научную компиляцию, в основу которой положены систематизированные выписки из книг и писем. Цитаты в справочнике Гесснера сгруппированы вокруг названий языков (или народов, говорящих на них), которые вынесены в начало разделов в качестве заголовочных слов и расположены в алфавитном порядке: Abasinorum lingua, Abgazari, Aegyptiaca lingua, Aeolica lingua, Aestui, Aethiopica lingua и т. д. Вместо глоттонимов часто используется описательная конструкция «язык/наречие такого-то народа»: «Assyriorum lingua» «язык ассирийцев», «Cappadocum lingua» «язык каппадокийцев», «Gothorum lingua» «язык готов», «Italorum lingua» «язык итальянцев», но чуть дальше – «Italice» «по-итальянски» (Mithridates 1555, 12a, 13b, 44b, 57b) и т. д.[327]

Во многих случаях между глоттонимами и этнонимами нет однозначного соответствия: народ с одним и тем же именем мог использовать несколько языков (в разных функциях[328] или в разные периоды истории[329]), и, наоборот, один и тот же язык мог быть в ходу у нескольких народов. В последнем случае при этнониме или глоттониме даются отсылки к другим статьям справочника. Как правило, для этого используется формулировка «такой-то народ (а) говорит на таком-то языке (б)»: «Gazarorum gentes … lingua utuntur Sclavonica» («Хазарские народы … пользуются славянским языком»), «Ligures … Hetrusca lingua, ut coniicio, olim usi» («Лигурийцы … как я полагаю, некогда пользовались этрусским языком») (Mithridates 1555, 26b, 59a) и т. д. Есть и другие варианты отсылочных статей: «Curorum lingua, vide supra in Britannica vetere» («Язык куров, см. выше [в главе] о древнем британском»), «Huni vel Hunni, vide in Hungaris» («Гуны или гунны, см. [в главе] о венграх»: соответствующая глава называется «De lingua Hungarica») (Mithridates 1555, 15b, 52a) и т. д. Как уже отмечалось, составитель «Митридата» не ограничивался лингвистическими сведениями и затрагивал вопросы истории, географии и т. д. – этому только способствовали каталогизация этнонимов и цитирование текстов с их упоминанием.

Статьи «Митридата» собраны из цитат и пересказов литературных источников и лишь изредка содержат прямую речь составителя. Таким образом, они могут дать лишь косвенное и приблизительное представление о лингвистических взглядах Гесснера и его познаниях в том или ином языке: чтобы установить позицию автора по какому-нибудь вопросу, необходимо принимать во внимание особенности композиции соответствующего текста и выборочность приводимых сведений, то есть неполноту библиографии, неравномерность объема и качества информации в различных главах. Вслед за Джорджем Меткафом исследователи традиционно отмечают трудность в разграничении цитат и авторской речи в «Митридате»[330]. Однако если не ожидать от словаря-справочника XVI в. монологического изложения, не свойственного компилятивному жанру да и в целом языку филологии XVI в., можно заметить, что автор и издатель «Митридата» предоставили в распоряжение читателя целый набор инструментов, позволяющих сегментировать текст, искать в нем необходимую информацию и устанавливать ее источники. К таким инструментам относятся: а) названия статей (глоттонимы), набранные заглавными буквами, с разрядкой и часто дублируемые в первых строках глав; б) отдельные заголовки, вводящие крупные образцы текстов на тех или иных языках[331]; в) типографские маргиналии (содержащие ключевые слова, реже – имена цитируемых авторов и лингвистические комментарии)[332]; г) таблицы для сопоставления лексики[333]; д) отступы и знаки параграфа (¶) для разделения цитат[334]; е) курсив для обозначения гесснеровских парентез внутри цитат; ж) краткое указание источника в конце каждого отрывка[335] (ср. ил. 17). Не следует, впрочем, искать строгую регулярность и обязательность в использовании всех этих средств в справочнике.

Небольшая статья в «Митридате» может состоять всего из одной цитаты с указанием источника[336] или вовсе представлять собой отсылку к другим статьям (примеры были даны выше). Чаще в статье дается историческая информация о носителях языка или самом языке, к ней прибавлены языковые «образцы» – примеры лексики (глоссы) или целые предложения и тексты. Так, в статье о языке фракийцев (Mithridates 1555, 69a) сперва сообщается, что Элий Катон переселил 50 тысяч гетов во Фракию и что геты и фракийцы говорят на общем языке (со ссылкой на Страбона[337]); затем приведены случайные фракийские глоссы по словарям Фаворино и Евстафия[338]; наконец, дана отсылка к статье о пеласгийском языке, в которой упоминается фракийский город Крестон (Mithridates 1555, 62b).

Характеризуя цитирование источников в статьях «Митридата», Бернар Коломба обращает внимание, с одной стороны, на точность библиографических отсылок[339], с другой – на разнообразие используемых источников, а также формы и объема цитат: от кратких глосс до многостраничных эксцерптов (Colombat 2007)[340]. Эти черты были свойственны и более ранним трудам Гесснера. Кроме того, как заметил Урс Лёй, глагол «inserere» («вдевать, вставлять»), которым в предисловии к «Универсальной библиотеке» охарактеризовано включение в справочник материалов из библиографических сочинений предшественников, следует понимать буквально: Гесснер цитировал эти тексты дословно, часто обширными фрагментами (Leu 1990, 115–117). В «Митридате» Гесснер также не стремился привести разнородные фрагменты к единообразию, подчинить единому голосу повествования: источники «говорят», как правило, сами за себя и лишь изредка редактируются и комментируются составителем; критика источника часто выражается в цитировании альтернативного мнения.

Например, в начале главы об «иллирийском» (славянском) языке приведено мнение польского историка Матвея Меховского (1457–1523) о том, что вандалы[341], свевы и бургундцы говорили на польском языке («lingua usi sunt Polonica») (Mithridates 1555, 52b)[342]. Затем процитирован отрывок из «Записок о Московии» (1549) Сигизмунда Герберштейна, в котором среди прочего утверждается, что немецкое название славян «Wenden/Winden» («венеды») произведено от этнонима «вандалы» (Mithridates 1555, 53a). Также Гесснер упоминает мнение Видукинда Корвейского, автора «Деяний саксов» (X в.), который относил к вандалам вагров, винулов, ободритов и полабов; и, наконец, дает пространную выдержку из «Краткого описания Германии» (1530) Вилибальда Пиркгеймера, значительная часть которой посвящена обоснованию тезиса о том, что «у вандалов и венедов никогда не было ничего общего, кроме созвучия имен»[343]. В следующей цитате из «Анналов» Иоганна Авентина вандалы уже не упоминаются – смена «ключевого слова» отмечена новым абзацем и отступом.

Итак, отрезками текста «Митридата» являются группы цитат из ученых трудов, объединенные определенным ключевым понятием: как правило, эти ключевые слова совпадают с названиями языков/народов и вынесены в заголовок главы; в других случаях (как в рассмотренном разделе о вандалах) о появлении нового ключевого слова сигнализируют типографские маргиналии и/или знаки абзаца. Между цитатами внутри глав и разделов обычно нет подчинительных синтаксических связей, их многоголосие не подчиняется единому субъекту речи. Гесснер, как правило, не комментирует степень убедительности и надежности приведенных сведений и не показывает историческую последовательность представленных точек зрения. Все это, конечно, не означает, что в расположении цитат в «Митридате» нет никакой логики и что содержание глав не образует связных сюжетов. Так, обратившись вновь к рассмотренному выше разделу, можно предположить, что Гесснер композиционно выделяет версию Пиркгеймера, отведя ей больше всего места и поместив ее в конце «дискуссии» – там, где мы ожидали бы подведение итогов[344]. В пользу этого говорит отсутствие упоминания о вандалах (как и о штирийцах, гепидах и аланах, которых Пиркгеймер считал германцами, – в последнем случае ошибочно)[345] в обширном списке народов, «говорящих на иллирийском языке», который приведен позже в той же главе (Mithridates 1555, 54b-55a).

К композиционному способу выражения собственной позиции Гесснер прибегает и в рассказе о древнем галльском языке, уделив из 16 страниц главы всего несколько строк версии Беата Ренана[346], отделявшего древний галльский как от французского, так и от немецкого; более того, версия Ренана цитируется из вторых рук – по «Космографии» Себастьяна Мюнстера[347], – что также понижает ее статус. Напротив, следом дан подробный разбор аргументов в пользу германской природы галльского (этой версии, вероятно, придерживался сам Гесснер)[348], в конце которого процитирована более поздняя работа Беата Ренана – комментарий к «Германии» Тацита (1533): в нем автор уже отождествлял германцев и кельтов (Mithridates 1555, 25a/b; Tacitus 1533, 423).

При установлении собственных взглядов Гесснера в «Митридате» и других справочниках следует иметь в виду, что для его научных компиляций была характерна некоторая избыточность и непоследовательность в изложении фактов. Как показала Сатико Кусукава на материале «Истории животных», Гесснер, с одной стороны, не пересказывал и не объединял похожие описания животных из разных источников, но часто помещал их следом друг за другом; с другой стороны, он не стремился устранять противоречия между цитатами и даже включал в текст книг некоторые ошибочные (с его точки зрения) сведения (Kusukawa 2010, 306–307, 324–327). Это, вероятно, было обусловлено представлением об энциклопедии как сумме всего имеющегося знания в определенной научной области. Несмотря на свой незначительный объем, «Митридат» воспринял многие черты большого энциклопедического жанра XVI в.

Некоторые сведения о языках, которыми занимался Гесснер, уже были приведены в биографической главе. К ним, несомненно, относились латынь, древнегреческий и древнееврейский, не говоря о родном немецком. Кроме того, у Гесснера наверняка была возможность изучать французский – как во время учебной поездки во Францию (1533–1534), так и в годы преподавания в Лозанне (1537–1540): в 1530–1550-х гг. Лозаннская академия являлась единственной протестантской высшей школой во франкоязычных землях; значительную часть ее учеников составляли беженцы из Франции – люди разных возрастов и профессий (Olivier 1951, 195–197)[349].

Урс Лёй и его соавторы добавляют к этому ряду нидерландский, итальянский, испанский и «возможно, арабский» (Leu, Keller, Weidmann 2008, 16). Сведения о знании итальянского взяты из письма И. Фабриция Г. Буллингеру 1565 г. и вводной части «Historia animalium», где Гесснер комментирует источники зоологической терминологии на разных языках[350]. Нидерландский Гесснеру необходимо было освоить, чтобы читать, например, «Cruyde boek» (Antwerp, 1554) Ремберта Додунса – важнейший ботанический труд того времени; впрочем, вряд ли у швейцарца-полиглота с этим могли возникнуть трудности.

Чтение специальной литературы уже в XVI в. могло служить серьезным стимулом для занятий новыми языками: в библиографии к «Historia animalium» в разделе «Libri recentiorum» («Книги новых авторов») имеется подборка книг (всего 16) на немецком, итальянском и французском языках; при этом названия книг, как и в позднем переиздании «Bibliotheca universalis», приведены в латинском переводе (Gessner 1551, γ1a). Не менее важным научным источником были вернакулярные сочинения по ботанике, такие как немецкая «Kreutterbuch» Иеронима Бока (1539)[351], итальянский перевод Диоскорида Пьетро Андреа Маттиоли (1544)[352] или упоминавшийся травник фламандца Ремберта Додунса.

Впрочем, данные «Истории животных» имеют весьма ограниченное значение для решения вопроса о языковой компетенции Гесснера: знание специальной номенклатуры на том или ином языке не означает владения им, и наоборот. Сведения о терминах могли заимствоваться из переводных текстов и словарей, «История животных» не была исключением. Об этом, в частности, Гесснер сам говорит в предисловии: «Еврейскими именами с пояснениями нас по большей части снабдил … Т. Библиандер[353]; некоторые [имена] я обнаружил сам – в разных источниках, в том числе в арабских книгах по медицине, которые содержат множество названий животных, переведенных с греческого … Что касается названий на других языках, то одни стали мне известны из собственного опыта (ведь французские и итальянские [зоонимы] я знаю сам, хоть и посредственно), другие я нашел в словарях, третьи узнал от друзей»[354].

Предположение У. Лёя и его соавторов о том, что Гесснер в какой-то мере знал арабский[355], вызывает сомнения (хотя совершенно отрицать такую возможность, разумеется, нельзя). Дело в том, что под упомянутыми в процитированном пассаже «Истории животных» «арабскими книгами по медицине» («Arabum libri qui in re medica extant»), несомненно, подразумевались латинские переводы с арабского. Они перечислены в библиографии к «Истории» в разделе, озаглавленном «Книги, вышедшие хотя и на латыни, но очень скверной, как большинство тех, что были переведены с арабского в предыдущие века»[356]; выше имеется еще одно важное для нас пояснение: «Арабские книги, то есть переведенные с арабского языка, я назову ниже среди [книг на] невнятной [латыни]»[357]. Из этих пассажей можно составить представление как о гуманистически пренебрежительном отношении Гесснера к средневековой латыни, так и о том, что сочинения арабских натуралистов в оригинале не были ему знакомы. Никаких сведений об арабских рукописях нет и в соответствующем разделе «Пандектов» («О том, какие есть книги на еврейском и арабском языках»)[358]. Напротив, Гесснер называет в нем ряд латинских источников, содержащих арабскую ботаническую и медицинскую номенклатуру: «Pandectae medicinae» Маттео Сильватико, «Epistolae medicinales» Джованни Манарди, алфавитные перечни арабских терминов с переводом («arabicarum dictionum … interpretatio alphabetica») в изданиях Серапиона и Авиценны (Gessner 1548, 39b). Как уже было замечено выше, к середине XVI в. у европейцев не было ни полноценной грамматики, ни словаря для самостоятельных занятий арабским[359]; о том, кто мог быть учителем Гесснера, нет никаких свидетельств.

По словам Иосии Зимлера, интерес Гесснера к языкам заметно превосходил его попытки овладеть ими практически[360]. Действительно, число языков, рассматриваемых или упоминаемых в «Митридате», во много раз превосходит тот перечень, который мы обсуждали в предыдущем разделе. Эта ситуация, как видно, заметно отличалась от истории составления полиглотов Постеля и Альбонези, авторы которых использовали самостоятельно добытые первоисточники и опирались на собственные познания в языках (см. Главу 2). Гесснеру при составлении справочника приходилось полагаться на книжные источники и письменные сообщения информантов: решающую роль в формировании облика книги играл, с одной стороны, отбор надежных источников, с другой, выбор в них ограниченного количества мест для цитирования.

Имеющиеся в «Митридате» сведения об отдельных языках мира, предположения об их близости или родстве, а также источники этих фактов и гипотез неоднократно анализировались современными исследователями. В работах Дж. Меткафа, М. Петерса, Э. Поппе и Л. де Грауэ подробно рассмотрены главы и отдельные параграфы, посвященные германским, кельтским и скандинавским языкам (Metcalf 1963a; Peters 1974, 33–43; Poppe 1986; 1992; De Grauwe 2006; 2008)[361]; П. У. Дини, изучающий европейские представления о родстве и внешних связях балтийских языков, систематизировал различные утверждения по этим вопросам, собранные в «Митридате» (Dini 1997; 1998; 2004; 2014).

В новом издании «Митридата» под редакцией Б. Коломба и М. Петерса приведены полезные диаграммы, отражающие хронологию и тематику его источников (Mithridates 2009, 73–83). Из них видно, что большинство сведений Гесснер заимствовал из исторических и энциклопедических трудов, гораздо реже он использовал лингвистические сочинения (среди наиболее цитируемых авторов только два грамматика – Мюнстер и Постель, но первый чаще упоминается как составитель «Космографии»). Впрочем, этой статистикой следует пользоваться с осторожностью: во-первых, она не учитывает цитирование «из вторых рук», причины и надежность которого должны всякий раз специально проверяться и оговариваться (особенно если речь идет о цитатах из компиляций); во-вторых, из нее выпадает информация, полученная из писем, в личном общении и т. д.; в-третьих, при оценке предпочтения Гесснером источников того или иного исторического периода или жанра следует принимать во внимание доступность (или недоступность) конкретных книг в Цюрихе, что существенно ограничивало возможности составителя.

Географическое и политическое положение Цюриха в XVI в. несомненно благоприятствовало личным контактам с носителями других языков: это был значимый торговый город, через который проходили пути немецких, итальянских и французских купцов, ученых и духовных лиц, Реформация привела сюда многих жертв католических гонений (см. Peters 1984, 3). Гесснер в полной мере пользовался этими возможностями для установления новых знакомств и общения[362], которое затем продолжалось в научной переписке. По картографическому обзору сети корреспондентов Гесснера и таблице, составленным У. Лёем, хорошо видны плотность и протяженность этой сети: всего в нее входили по меньшей мере 472 автора и получателя писем, проживавших в европейских пределах, от Испании до Венгрии и от Белоруссии до Греции, если учитывать современные границы государств (Leu 2016b).

Далее я рассмотрю отдельные главы «Митридата», посвященные языкам, которые были по-разному известны Гесснеру и по-разному интересовали его: славянским языкам («иллирийскому»), венгерскому и латинскому, то есть, соответственно, наиболее обширной группе языков Восточной Европы; малоизвестному и изолированному на европейской лингвистической карте языку уральской семьи; и классическому языку, из которого возникла целая группа новых – романских языков. Я покажу существенные содержательные особенности этих глав и определю круг использованных источников.

Восьмистраничная глава «De Illyrica sive Sarmatica lingua»[363] (Mithridates 1555, 52a-56a) содержит преимущественно сведения о расселении славяноязычных народов (Гесснера, как и цитируемых им авторов, очень впечатляла обширная география распространения славянских языков[364]), а также об их религии и переводах Священного Писания на «иллирийский», которые представлены в виде трех текстов «Отче наш» – на чешском, сербохорватском и польском. В композиции справочника глава занимает исключительное место: к ней ведут несколько десятков отсылок при других леммах «Митридата». Одна из таких отсылок отразилась в названии самой главы: «Об иллирийском, или О сарматском языке»; далее s. v. Sarmatae действительно сообщается: «сарматы, которые [также] называются поляками, говорят по-иллирийски»[365]. Сведения о множестве языков, учтенных в «Митридате», сведены к формулировкам следующего вида: «говорят по-иллирийски», «то же, что иллирийский», «смотри [в главе] об иллирийском»[366]. Всего в тексте я насчитал 39 статей, отсылающих подобным образом к главе об иллирийском, не считая ее упоминаний в более длинных статьях.

Все народы, которые, по мнению Гесснера, говорят на иллирийском языке, перечислены, кроме того, в отдельном списке, занимающем 4 столбца (на двух страницах) и включающем около 60 этнонимов (см. ил. 18)[367].

Кроме славянских народов в него включены некоторые носители балтийских, финно-угорских, германских, романских и даже абхазо-адыгских языков: пруссы, литовцы[368], карелы, пермяки, гепиды, молдаване, черкесы[369] (см. подробнее: Colombat, Peters 2009, 43–44). Такая неточность вызвана, с одной стороны, двойственностью формулировок «говорят на языке», «пользуются языком» и т. п., которые не обязательно подразумевают родной язык того или иного народа: речь может идти об использовании некоего языка наряду с родным в определенных функциях: языка религии, администрации и т. п. С этой точки зрения не удивительно сообщение об использовании славянского языка в Прибалтике или на Русском Севере. С другой стороны, явные ошибки классификации следует объяснять отсутствием надежных сведений о языках, распространенных за пределами Западной Европы и Средиземноморья, противоречивостью источников «Митридата», отождествлением предполагаемой этнической, религиозной и языковой идентификации, а также характерным для XVI в. анахронизмом – перенесением современных границ этносов на античные свидетельства о тех же территориях.

Источники о славянских (иллирийских) языках, которые цитируются в «Митридате» (Паоло Джовио, Матвей Меховский, Сигизмунд Герберштейн, Видукинд, Вилибальд Пиркгеймер и др.), большей частью не уникальны для этой главы – Гесснер неоднократно цитировал их в других частях «Митридата», в особенности говоря о германцах и народах Азии. Кроме того, их набор достаточно стандартен для повествований о славянах в XVI в.[370] Тем более примечательно, что Гесснер не обратился за общей информацией к «Космографии» Мюнстера[371] (одному из важных источников «Митридата»[372]), но сам собрал цитаты из различных книг. Внимание к свидетельствам о славянах, вероятно, было связано с его интересами в области германской истории: историческое разграничение (или объединение) славянских и германских этносов и территорий было важной проблемой для немецких авторов того времени (ср. Doronin 2017, 89–96).

В цитате из «Краткого описания Германии» («Germaniae perbrevis explicatio») Вилибальда Пиркгеймера история этого вопроса излагается следующим образом: имя славян впервые стало известно при византийском императоре Маврикии (582–602); впоследствии этот народ благодаря своей огромной численности («immensa magnitudo») занял значительную часть Европы, в том числе Германии («magnam Europae et Germaniae quoque occupaverint partem») (Mithridates 1555, 53b = Pirckheimer 1532, C6b-C7a). Этим объясняется появление в «Кратком описании» подробного экскурса о западных славянах, Московии и Сарматии (Pirckheimer 1532, C3a-C7b). Также в предисловии к немецко-латинскому словарю (1561) Гесснер сообщает, что, по мнению некоторых авторов, «земли московитов некогда были заселены германцами, в особенности свевами»[373]. Затем он приводит слова своего друга (не называя того по имени), который утверждал, что изначально («до власти греков») язык московитов был германским, и ссылался при этом на германские этимологии нескольких славянских топонимов (Gessner 1561a, *4a). Этот же аргумент был приведен ранее в «Митридате», в главе «De Moschorum vel Moscovitarum lingua», также без указания автора версии («кто-то недавно … заявил»): «многие названия мест в Московии имеют немецкое происхождение»[374].

Следует заметить, что география «воображаемой» Германии немецких историков XVI в. во многом основывалась на анахронистическом прочтении античных источников. Так, не обнаружив упоминания о германцах у древних авторов (Геродота, Аристотеля, Диодора и др., писавших в то время, когда германские племена находились на территории современных Северной Германии и Дании, – ср. Mallory 1989, 86–87; Speyer 2007, 17) и найдя у них на тех землях, на которых германцы поселились в дальнейшем, кельтов и скифов, историки-гуманисты делали вывод: это и были германцы, только названные другими именами. Об этом красноречиво свидетельствуют названия главы первой книги «Germaniae exegesis» Франциска Иреника (ок. 1495–1553): «Germaniam quomodo sub Gallia scriptores comprehensi sunt»; «Germaniam sub Celtis comprehensam»; «Germaniam olim etiam Scythiae appellationibus ac Sarmatiae fuisse subiectam» («Как писатели имели в виду Германию под [названием] Галлия»; «Германия подразумевается под [именем] кельтов»; «Германия некогда называлась также именами Скифии и Сарматии») (Irenicus 1518, VIb-VIIIb).

Некоторые сведения об «иллирийском» языке и образцы текстов, процитированные в «Митридате», Гесснер также мог получить от своих знакомых. Так, в справочнике прямо сообщается, что список славянских народов был частично взят из «упомянутых выше» книг, а частично – из письма Зигмунда Геления[375]. В «Liber amicorum» оставили записи более десятка жителей Польши (№ 42: Иоганн Яске из Гданьска, № 90 и 204: Матерн Экцилий и Авраам Енквиц из Вроцлава, № 162 и 224: Христофор Фретий и Станислав Завадски из Кракова и т. д.); также в ней записаны Федор Скумин-Тышкевич (№ 145), «русский» («ruthenus»), православного исповедания (впоследствии воевода новогрудский), Павел Скалич из Загреба (№ 105) и несколько жителей Богемии (№ 18, 159)[376]. Даже если эти знакомства относились к периоду после издания «Митридата», они во всяком случае дают представление о том, что у Гесснера были связи в Восточной Европе.

Гесснеру, вероятно, не были доступны печатные книги на церковнославянском языке конца XV – первой половины XVI в.: издания Швайпольта Фиоля и венецианская продукция[377]. По крайней мере, его сообщение о них в «Пандектах» (Gessner 1548, 35a) заимствовано у Г. Постеля[378]. Переводы «Отче наш» на чешский и польский, скорее всего, были получены им из личных источников; из них же он узнал, что чешский язык «считается наиболее возделанным в сравнении с другими диалектами этого [иллирийского. – М. С.] языка»[379]. Сербохорватский перевод (т. е. «иллирийский» в узком значении этого термина), как отмечено в тексте, заимствован из «De afflictione Christianorum sub Turcis» Бартола Джурджевича (Ðurđević 1545, B5b), где имеются и другие образцы фраз и слов на сербохорватском (Ðurđević 1545, B4b-B6b)[380]. В послесловии Джурджевич объяснил мотивы их включения в книгу: «Нам показалось уместным, почтеннейший читатель, прибавить несколько слов на славянском языке, чтобы ты понял, насколько славянский язык отличается от персидского, которым пользуются турки. Знай же, что всем тем, кто владеет этим языком, можно свободно прибывать в Хорватию, Далмацию, Русь, Валахию, Сербию, Богемию и Польшу…»[381]. Некоторые сведения о польском Гесснер мог получить от Библиандера, учившегося польскому у Яна Манчиньского (Mączyński; ок. 1520 – ок. 1587)[382]. В отличие от Тезео Амброджо дельи Альбонези, который, как было замечено еще Йозефом Добровским, привел в своем «Введении» обширный экстракт из Второй книги царств в переводе Франциска Скорины[383] – в латинской транскрипции, – Гесснер не цитирует текстов на восточнославянских языках, но в главе о языке «московитов» («De Moschorum vel Moscovitarum lingua») (Mithridates 1555, 60b-61b) сообщает, что их алфавит похож на греческий.

Ко времени написания «Митридата» было опубликовано совсем немного лингвистических описаний славянских языков: в тексте справочника Гесснер упоминает четырехъязычный латинско-греческо-немецко-чешский лексикон Зигмунда Геления, о котором говорится и в главе «De lingua Germanica» (Mithridates 1555, 34b-35a, 56a), а также «книжицу» («libellus») о чешском языке, «недавно» опубликованную в Нюрнберге. По предположению К. Ахачича, имеется в виду чешская грамматика Бенеша Оптата, Петра Гзеля и Вацлава Филоматеса 1533 г. (Mithridates 2009, 228 сн. b); действительно, в 1543 г. ее переиздание вышло в Нюрнберге[384]. В «Пандектах» также учтены латинско-чешско-немецкие школьные разговорники, изданные в Нюрнберге[385].

Помимо этого, из пропущенного Гесснером в 1519 г. вышли «Grammatices rudimenta» Станислава Заборовского с польскими переводами (первая польская грамматика появилась только в 1586 г.); в 1520-х гг. были изданы два латинско-немецко-польских номенклатора: «Dictionarius variarum rerum» Яна Мурмелиуша (Kraków, 1526) и «Dictionarius trium linguarum» Францишека Мымера (Kraków, 1528)[386]. Русские донаты начала XVI в. существовали только в рукописях и едва ли могли быть доступны Гесснеру, как и известные теперь исследователям рукописные словари и разговорники, составленные иностранными путешественниками и переселенцами в Россию (см. перечень: Черняк 1985). Церковнославянские грамматики – «Адельфотес» и «Грамматика словенска» Лаврентия Зизания – были напечатаны в 1590-х гг., описания других славянских языков увидели свет еще позднее – в XVII–XVIII вв. (Schaller 2000; Colombat 2008, 84).

Таким образом, можно констатировать, что для отбора материалов в главе об «иллирийском» языке характерно преимущественное внимание составителя к свидетельствам исторического и географического содержания, а также к проблемам классификации глоттонимов и этнонимов. Кроме того, в этой главе приведены сразу три славянских перевода Господней молитвы. С другой стороны, как мы убедились, значительная часть сведений о славянах, собранных в «Митридате», была получена Гесснером при чтении литературных источников, посвященных истории и языку Германии.

Композиция и тематика достаточно подробной главы о венгерском языке (Mithridates 1555, 50a-52a) во многом сходны с главой об «иллирийском». Приведенные в ней цитаты из сочинений Иоганна Авентина, Георга Вернера, Матвея Меховского и Энеа Сильвио Пикколомини сообщают главным образом о границах венгерских владений, а также о происхождении и последовавших миграциях венгров. Opinio communis источников Гесснера состояло в том, что венгры пришли в Паннонию из скифских пределов и говорили почти на том же языке, что и родственные им угры, находившиеся под властью мосхов (московитов). Отмечалось также, что венгры (как и славяне) заняли земли исторической «Германии», на которых прежде жили язиги, готы, геты и гепиды. Напротив, вызывал споры вопрос о соотношении созвучных этнонимов Huni и Hungari. Гесснер принял точку зрения Иоганна Авентина, согласно которой их следует различать («Nec enim [Hungari] Hunni sunt»: Mithridates 1555, 51b). Комментарием такого содержания он сопроводил цитату из «Трактата о двух Сарматиях» Матвея Меховского, в которой отождествляются «угры», «гунны» и «венгры»: «более сведущие [авторы] отличают гуннов от венгров, как Авентин далее»[387]. Кроме цитат, содержащих исторические и географические сведения, Гесснер привел три образца венгерского языка: «ангельское приветствие» («Ave Maria») с латинским подстрочником, количественные числительные от единицы («eig») до десяти («tiz») и «Отче наш»[388] (см. ил. 19); все образцы, вероятно, были получены Гесснером от корреспондентов[389].

Затем следует сообщение о том, что «венгры у реки Ваг [на территории современной Словакии. – М. С.] говорят по-иллирийски»[390]: скорее всего, имеются в виду словаки, находившиеся под властью венгров (см. Mithridates 2009, 216 сн.). Термин «иллирийский» подхватывается в следующем рассуждении, вероятно принадлежащем самому Гесснеру: «Этот язык не имеет ничего общего ни с иллирийским, ни с общим британским, нет у него никаких сходств – я полагаю – ни с каким другим [языком]»[391]. Из этого можно сделать вывод, что Гесснер считал венгерский языком-изолятом, однако в процитированных ранее источниках утверждалось о родстве венгерского и «угорского», и эти сведения не были названы сомнительными. Противоречивость изложения, должно быть, объясняется тем, что другие угорские языки Гесснеру к 1555 г. не были известны, а сходств венгерского с каким-либо европейским языком на основании имевшихся у него образцов текстов и слов он не обнаружил[392].

В завершении главы затрагивается вопрос о переводе Евангелия на венгерский язык. По словам Гесснера (ссылающегося на устный источник), «на этом языке был напечатан Новый Завет, но почти без пользы, поскольку доныне язык этот не был в письменном употреблении, и даже сельские жители старались, как могли, писать по-латыни»[393]. Жан Сеар, анализируя это утверждение в связи с тем, как ученые XVI в. оценивали многообразие языков, объясняет его следующим образом: поскольку, согласно Гесснеру, венгерский язык является варварским и непохожим на остальные, усилия по созданию для него специальной письменности напрасны (наречие «inutiliter» он понимает как обращенное в будущее, то есть «не стоит и пытаться»), и если провести параллель с естественно-научными занятиями Гесснера, можно сказать, что среди языков у венгерского то же место, что у насекомых в классификации животных (Céard 1980, 582)[394]. Сеар также отметил, что Каспар Вазер во втором издании «Митридата» (1610) не согласился с оценкой Гесснера[395] (Céard 1980, 586).

В ответной статье Клара Чюрёш указала, что в номенклатуре «Универсальной библиотеки» можно найти немало имен венгерских авторов, а кроме того, Гесснер поддерживал дружеские отношения с некоторыми венграми; таким образом, едва ли можно утверждать, что Гесснер относился к венграм с пренебрежением. При этом некоторые из его корреспондентов были настроены критически к переводам Священного Писания, выполненным Яношем Сильвестром (1541): именно их позиция, вероятно, и отражена в процитированном месте (Csürös 1999, 297, 301–302).

Последний довод представляется мне в высшей степени убедительным, поскольку вполне согласуется с обычными для «Митридата» принципами подачи информации. Как было замечено выше, в своих компилятивных трудах Гесснер не всегда отчетливо дистанцировался от цитируемых в справочнике сообщений и часто не выражал явной симпатии к тому или иному автору (или, наоборот, несогласия с ним). Так и в данном случае: он привел мнение, услышанное от информанта (надо полагать, венгерского), и оставил его без каких-либо комментариев. Впрочем, в понимании Гесснера оценка перевода как «бесполезного» должна была скорее выражать сожаление об имеющемся положении дел, чем препятствовать деятельности будущих переводчиков.

Эту интерпретацию подтверждают ipsissima verba Гесснера в той же главе[396]: «Мне представляется, что не существует языка столь варварского, чтобы он не мог быть записан понятным образом образованными людьми: ведь и язык Альпийской Реции[397] впервые обрел письменность на нашей памяти»[398]. Таким образом, Гесснер признавал возможность создания письменности для любого языка, независимо от его сходства с классическими (не «варварскими») образцами. Эта позиция, несомненно, учитывала опыт христианских миссионеров и была созвучной пассажу в посвятительном письме Джону Бэйлу, где Гесснер с радостью сообщал, что все большее число народов читает Священное Писание и совершает богослужение на своем родном языке[399]. Естественно предположить, что с таким же радостным чувством он цитировал «Аве Мария» и «Отче наш» на венгерском.

Как мы видим, интерпретация Сеара не соответствует ни религиозным убеждениям Гесснера, ни его научным принципам. Действительно, если бы для Гесснера столь существенное значение имела иерархия языков, он вряд ли бы выстроил статьи «Митридата» по алфавиту. Стоит отметить, что глава о венгерском и по объему, и по разнообразию материала превосходит главы о таких известных и авторитетных языках, как древнееврейский, арабский или латынь.

В основных своих чертах набор источников главы о венгерском языке имеет те же пропорции, которые мы обнаружили в главе об «иллирийском»: заметное место занимают сочинения, так или иначе связанные с германской тематикой[400], а также материалы, полученные от корреспондентов. Основное содержание главы составляют история и ономастика, никаких сведений о грамматике или лексике венгерского, кроме общих, не аргументированных указаний на его сходство/несходство с другими языками, не приводится. Опубликованные ко времени работы над «Митридатом» латинско-венгерская грамматика Яноша Сильвестра 1539 г., как и школьные диалоги Зебальда Гейдена с венгерским переводом 1527 г.[401], вероятно, не были доступны Гесснеру.

Как и в случае с «иллирийским», Гесснер не знал историю венгерской книги, поэтому он ошибочно датировал возникновение письменности на этом языке «недавним» временем. В действительности первые письменные документы на венгерском относятся к концу XII в. (Mithridates 2009, 217 сн.); рукописные переводы отдельных частей Библии на венгерский появились уже в XV в. (Sylvester 2006, 121 [S. Bartók]).

Среди упомянутой Гесснером литературы о Венгрии отдельного внимания заслуживает книга Георга Вернера «De admirandis Hungariae aquis hypomnemation» (1549), цитируемая также в главах о дакийском[402], немецком и татарском языках (Mithridates 1555, 16a, 42b, 68a). Интерес к ней Гесснера определенно был связан с изучением вопроса об использовании водных источников в медицинских целях: за два года до выхода «Митридата» в Венеции был издан его собственный бальнеологический трактат «De Germaniae et Helvetiae thermis» (1553)[403].

Рассмотрев главы о языках европейских народов, сведения о которых Гесснеру приходилось добывать из вторых и третьих рук, мы обратимся теперь к представлению в «Митридате» латинского языка – первого, с которым познакомился Гесснер после родного немецкого.

Следует заметить, что обращение к латыни в творчестве Гесснера имело преимущественно практический характер. Это был язык ученого сообщества, на нем Гесснер читал и сообщал собственным читателям сведения научного характера, как, впрочем, и подробности своей жизни: практически все опубликованные сочинения и письма Гесснера написаны на латыни. Небольшая подборка латинских стихов, предваряющая «Epistulae medicinales» (Gessner 1577, β2a-β4b), состоит из коротких поэтических упражнений, в том числе окказиональных, и не позволяет говорить об особой склонности Гесснера к поэтическим занятиям на этом языке. Филологическая деятельность Гесснера на материале сочинений классической латыни ограничилась изданием эпиграмм Марциала (1544) в форме тематической антологии, предназначенной для чтения в школе[404].

В научной прозе Гесснер прибегал к обильным цитатам, часто неадаптированным, не стремясь придать речи единообразие и украшенность. В недостаточной изысканности собственных новолатинских сочинений признавался сам автор, сообщая, например, в предисловии к первому тому «Истории животных»: «А о стиле своем я скажу только то, что я преимущественно заботился о том, чтобы говорить на латыни пусть не изящно, и не торжественно, и не в подражание какому-нибудь древнему [автору], но сносно и понятно. Ведь у меня не было свободного времени для обработки стиля»[405].

Посвященная латыни глава «Митридата» также как будто свидетельствует о том, что Гесснер не имел большого пристрастия к этому языку. Она весьма лаконична (Mithridates 1555, 58a-59a) и, если не считать упоминания о древности и особенной возделанности латинского языка, представляет собой цитату из «De honesta disciplina» (1504) Пьетро Кринито, посвященную исторической периодизации латыни. Кринито выделял четыре «идиомы»: древнюю, латинскую, римскую и смешанную[406], называя автором этой концепции Марка Терренция Варрона и ссылаясь на сообщения «древних грамматиков». Впрочем, непосредственным источником Кринито был, вероятно, Исидор Севильский (Isid. Etym. 9, 6–7)[407].

В начале текста дана весьма неопределенная отсылка: «кое-что о латыни уже было сказано выше». Вероятно, имеется в виду глава о греческом «De Graeca lingua vetere», расположенная ранее по алфавиту; большой ее раздел посвящен изложению относительной хронологии трех древних и священных языков: латынь признается младшей из них и по времени создания письменности, и по времени появления христианских текстов (Mithridates 1555, 45a/b). Общие сведения о новых языках – отпрысках латыни («Latinae linguae propagines») – содержатся в главах о французском, испанском и итальянском (Mithridates 1555, 25b-26b, 49b-50a, 57a/b), особенно в первой («De Gallica lingua recentiore»). Здесь сказано, что наиболее «испорченным» из них как вследствие изменений в грамматике, так и благодаря заимствованию иноязычной лексики является французский, наименее «испорченным» – итальянский. Отмечено также наличие у этих языков диалектных разновидностей: лотарингского и бургундского диалектов у французского; тосканского – у итальянского; кастильского – у испанского. Кроме того, латынь упоминается в главе об этрусском языке («весьма отличном» от латыни, по предположению Гесснера[408]) и языке сардов, «до сих пор» содержащем «множество латинских слов» (Mithridates 1555, 66a/b).

Относительная краткость рассказа о латыни, кроме предпочтений Гесснера, объясняется структурой и содержательными приоритетами «Митридата». Как мы показали, сведения о языковой номенклатуре, относящейся к историческим разновидностям латинского языка, а также общая информация о значении латыни как языка христианства представлены в других разделах справочника. (Похожим образом значительная часть информации о греческом языке изложена в «Митридате» в главах, посвященных отдельным диалектам.) В результате на долю главы s. v. Latina lingua осталось не так много материала, касающегося «различия языков»; что же до языковых образцов, то латинские молитвы были общеизвестны, а к редким эпиграфическим текстам или к архаичным формам латыни, которые можно было бы процитировать (как афоризмы Гиппократа, приведенные в качестве примера ионийского диалекта греческого), у Гесснера, вероятно, не было достаточного интереса. Еще одну возможность дополнения текста показал итальянец Анджело Рокка, который в собственной редакции справочника (1591) расширил латинскую главу «Митридата» за счет того, что назвал авторов, чьи сочинения были написаны на каждой из упомянутых разновидностей латыни (Rocca 1591, 349–351). Подобным образом сам Гесснер поступил опять же в главах о греческих диалектах – ср.: «На дорийском писали некоторые авторы, такие как поэт Феокрит и Тимей Локрийский[, сочинивший] „О природе“» (Mithridates 1555, 17a).

На трактовке романских языков в «Митридате», несомненно, сказался «романо-германский» спор о древности и благородстве языков и народов, о котором я упоминал в Главе 1. Нельзя не заметить, что Гесснер ни словом не обмолвился о греческих этимологиях французских слов, выдвигавшихся французскими авторами – Жаком Дюбуа и Шарлем де Бовелем, книги которых перечислены в «Пандектах» (Gessner 1548, 35a). Французский, по мнению Гесснера, представлял собой смесь, образованную лишь из трех составляющих: латинского, германского (готского и франкского) и древнего галльского[409] языков; о греческих истоках речи не идет (Mithridates 1555, 25b). В главе об испанском языке Гесснер не преминул противопоставить романизированным провинциям, где народ под властью римлян постепенно забыл родной язык и некоторое время говорил на латыни[410], впоследствии «испорченной» («corrupta») новыми завоевателями (готами), – не покоренную Римом Германию, сохранившую свой древний, изначальный язык: «В Германии этого не произошло, ведь римлянам не удалось захватить всю Германию, а те части, что были захвачены, они не смогли долго удерживать»[411].

Для немецких и швейцарских филологов латынь, естественно, не представляла того живого национального интереса, который испытывали к ней итальянцы. Исконным языком немцев был германский, и они прилагали немало усилий для поиска и издания древних немецких памятников. Кроме того, в землях, принявших Реформацию, латынь потеряла прежнее значение языка Библии и церковной службы (оставаясь, впрочем, языком школы и богословия)[412]. Однако объяснять только этим фактором несоразмерность латинской и германской глав «Митридата», как это делает Герхард Штрассер (Strasser 2011, 536), было бы неверным.

Оценивая относительный объем того или иного раздела языкового справочника, следует принимать во внимание еще одно обстоятельство, характеризующее подход Гесснера к своим многочисленным и многообразным научным проектам.

В первой книге «Пандектов», посвященной грамматике, имеется специальный раздел «О чистоте и изяществе латинского языка» («De puritate et elegantiae linguae Latinae»), открывающийся перечислением трудов Лоренцо Валлы и его последователей (Gessner 1548, 30b-31a). В главах той же книги, касающихся латинской поэзии и драмы, упоминаются новолатинские авторы, в том числе Джованни Боккаччо, Анджело Полициано, Франческо Петрарка, Иоахим Вадиан, Генрих Глареан и др. (Gessner 1548, 62a/b, 65a/b). Однако в «Митридате» ни о латинском стиле, ни о «средней» латыни и последовавшем возрождении классического языка Гесснер не сообщает. Нетрудно заметить также, что в «Митридате» не упомянуты ни латинские грамматики, ни филологические комментарии, ни словари, даже те, в составлении которых участвовал сам Гесснер: многоязычные лексиконы, содержащие естественно-научную номенклатуру, и словарь имен собственных, дополняющий латинский словарь Амброджо Калепино.

Точно так же в главах, посвященных греческому языку, из грамматических работ цитируются только «О Гомере» Псевдо-Плутарха (с перечислением диалектных особенностей, встречающихся у Гомера) и «О диалектах» Иоанна Филопона (VI в.), который ошибочно назван у Гесснера Ioannes Ammonius (Mithridates 1555, 6b, 12b)[413], в другом месте – Io. Grammaticus (Mithridates 1555, 56b)[414]. В других главах Гесснер несколько раз ссылается на глоссы из словаря Фаворино (Mithridates 1555, 60b, 67b, 69a). Новые грамматики и комментарии, в том числе знаменитый труд Гийома Бюде, вовсе не названы. Не упомянул Гесснер и своей работы над греческо-латинским лексиконом.

Очевидно, что в «Митридате» Гесснер не стремился ни к библиографической полноте, ни даже к выборочному упоминанию наиболее важных работ, посвященных тем или иным языкам, особенно древним. Большинство имеющихся в «Митридате» ссылок привязаны к конкретным цитатам, сообщающим о сходстве и различиях языков, содержащим глоттонимы, а также образцы этих языков. Вероятно, Гесснер полагал, что дополнительную информацию (т. е. рекомендации для дальнейшего чтения) читатель мог получить из томов «Универсальной библиотеки», дополнения к которой вышли в один год с «Митридатом»[415]. Такой подход к тематической дистрибуции научной информации в собственных текстах, благодаря которому они предстают в качестве дополняющих (но не повторяющих) друг друга подразделов большого научного проекта, чрезвычайно характерен для Гесснера, который регулярно отсылал читателей к ранее вышедшим собственным работам и выпускал к ним многочисленные приложения и дополнения, намереваясь постепенно заполнить оставшиеся лакуны в разных областях знания (ср. Blair 2017).

Начав изучать науки, Гесснер скоро проявил живое любопытство к истории и литературному потенциалу немецкого языка. Этот интерес, несомненно, сформировался под влиянием цюрихских учителей-реформаторов, считавших не только допустимым, но и необходимым распространение Священного Писания на народных языках: издание новой немецкой Библии пришлось на детство Гесснера[416]. Особенную роль в формировании лингвистических взглядов Гесснера должны были сыграть Петр Дасиподий и Теодор Библиандер, о которых уже говорилось выше.

Следует иметь в виду, что ни в XVI, ни в XVII в. немецкий не стал в полной мере ни языком науки и образования в Германии или Швейцарии, ни даже главным языком немецкого книгопечатания. По данным каталогов Франкфуртской ярмарки, бóльшую часть немецких изданий по-прежнему составляли книги на латыни (Waquet 1998, 102–104). Литературные «прославления» немецкого появляются только в XVII в. – заметно позже, чем аналогичные тексты, посвященные французскому, испанскому и даже нидерландскому (см. Burke 2004, 65–70).

Отсюда тем более понятным становится стремление Гесснера просвещать и прославлять (illustrare) немецкий язык. Оно проявилось в разных областях деятельности. Биограф Иосия Зимлер упоминает придуманные Гесснером (и включенные в «Историю животных») немецкие обозначения отдельных видов животных, прежде неизвестных в Германии, а также его рассказы о происхождении древних германских имен собственных на занятиях со студентами в Schola Tigurina (Simmler 1566, 7a/b). В предисловии к немецко-латинскому словарю Йошуа Малера (1561) Гесснер утверждал: «наш народный язык никакому другому (если не считать общего родоначальника – еврейского языка) не уступит легко в древности и богатстве слов и оборотов речи»[417]; впрочем, писал об этом Гесснер на латыни, и его оценка скорее была обращена к будущему немецкого языка.

Частью просветительского проекта был и сам немецко-латинский словарь, идею и источники которого подсказал Малеру Гесснер[418] (см. ил. 20). Гесснер исходил из того, что латинско-немецкий словарь – на основе «Dictionarium Latinogallicum» (1538) и «Linguae Latinae thesaurus» (1531) Робера Этьенна – был уже прежде составлен Иоганном Фризом и Петром Холином (Müller 2001, 102–117), тогда как в немецко-латинском словаре ощущалась большая потребность и у немцев, и у иностранцев. Разумеется, Малер включил в словарь разнообразный материал из трудов предшественников[419].

Характеризуя состояние немецкой лексикографии, Гесснер назвал важнейшие ее достижения, начиная с латинско-немецкого и немецко-латинского словарей своего учителя Петра Дасиподия[420]. Далее им упомянуты пятиязычная версия словаря Калепино (1546)[421], немецко-латинский словарь синонимов (1549)[422], а также словарь древних германских имен собственных (1537)[423], «который некоторые приписывают Мартину Лютеру»[424], и рукописный словарь древних немецких имен, расположенных «по окончаниям», который Гесснер получил от неназванного ученого автора и обещал издать[425]. Затем перечислены специальные словари: латинских и немецких названий металлов и других ископаемых – в приложении к собранию работ Георга Агриколы по минералогии и геологии (1546)[426]; названий животных, птиц и рыб – в «Historia animalium» и «Icones animalium» самого Гесснера (тут же он сообщает о своих планах выпустить тома, посвященные змеям и насекомым); его же «номенклатор» растений[427], «Комментарии о растениях» (1542) Леонарда Фукса[428]; собрания немецких пословиц Себастьяна Франка (1541)[429], Эберхарда Таппе (1539)[430] и Иоганна Агриколы (1529)[431]. Кроме этих книг Гесснер назвал немецкие юридические сочинения, переводы Священного Писания, богословские комментарии и парафразы, а также труды по медицине. В конце предисловия автор выразил надежду на то, что кто-нибудь составит и общую библиографию немецкой литературы – «Germanica Bibliotheca», своего рода дополнение к «Bibliotheca universalis». Этому автору, если бы такой объявился, Гесснер обещал предоставить собранные им самим обширные материалы о немецких книгах («de Germanicis libris collectanea non pauca»). Таким образом, языковой проект подразумевал также библиографическую составляющую, что лишний раз подчеркивает тесную взаимосвязь филологии и библиографии в научном методе Гесснера.

Кроме немецкой лексикографии (как общей, так и специальной), Гесснер деятельно занимался подготовкой к изданию древних немецких текстов. Об этом неоднократно сообщалось в его переписке: речь шла о стихах, включенных И. Авентином в «Баварскую хронику» (немецкую, переработанную версию «Анналов»), а также о «Евангельской книге» Отфрида. О «Хронике», например, упоминается в письме Ахиллесу Пирмину Гассеру[432]: «Не знаю, куда я спрятал твое письмо об „Истории“ Авентина; если не ошибаюсь, ты писал, что [она] состоит из трех томов … и что г-н Иллирик оценил ее в 50 талеров … Если дело обстоит так, я хотел бы, чтобы ты … узнал, не уступит ли он мне ее за 35, максимум за 40 [талеров]; и вдобавок, если какой-нибудь издатель приобретет ее у меня, я прислал бы [Иллирику] два печатных экземпляра и позаботился бы о том, чтобы в предисловии появилось почетное упоминание его имени … Если это не устраивает г-на Иллирика, пусть выпишет для меня хотя бы пару немецких стихов из наиболее древних, которые имеются в этом томе…»[433]. Немецкая «Bayerische Chronik» в результате вышла в свет только в 1566 г., после смерти Гесснера; в 1522 г. по-немецки было издано «извлечение» из «Хроники» – своеобразная рекламная брошюра, сообщавшая меценатам и читателям о предстоящей публикации[434]. Попытка издать «Евангельскую книгу», о которой мы уже говорили в предисловии, также не увенчалась успехом: Гесснеру не удалось найти издателя, который бы решился на столь трудный и сомнительный в смысле окупаемости проект (см. Kössinger 2009, 41–43, 51–53, 79–85).

Средневековые немецкие литературные тексты, которые вновь и вновь обнаруживались в публичных и частных собраниях, служили для германских филологов доказательством не только богатства и потенциала родного языка, но также древности и автохтонности германцев (разумеется, при соответствующей интерпретации и датировке этих памятников). В предисловии к первому изданию Отфрида (Базель, 1571), которое Гесснер не застал, Матиас Флациус Иллирийский (1520–1575), перечисляя причины, побудившие его к изданию, пятым пунктом называет «то, что из [этой книги] можно узнать о благородном происхождении (nobilitas) [германского] народа … уже по меньшей мере две тысячи лет он сохраняет за собой эти земли и этот язык; при этом почти всегда он процветал и управлял [своими землями] и, как доподлинно известно, никогда не находился долго в подчинении кому-либо. Ведь даже если произношение и окончания слов теперь заметно отличаются [от прежних], подобно тому как различаются диалекты в соседних областях, то сами слова по большей части остались все те же. Напротив, другие народы или [появились] в результате смешения разных племен, или не раз вытеснялись или изгонялись с одних мест на другие, или же совершенно переменили свой язык, примешав к нему [черты] других языков, или, наконец, долгое время, надев ярмо, пребывали в жалком рабстве»[435].

Многолетний интерес Гесснера к истории и богатству «lingua Germanica» – термин, который, как и «lingua Illyrica», использовался им для обозначения как отдельного языка (немецкого), так и группы родственных языков (диалектов)[436], нашел полноценное отражение в главе «Митридата» «De lingua Germanica» (Mithridates 1555, 27a-44b), занимающей почти пятую часть книги. Значительную часть этой главы составляют филологические наблюдения самого Гесснера, в том числе ряд языковых сопоставлений и этимологий, – и это отличает ее от остального текста справочника.

Впрочем, германская тема в «Митридате» не ограничена рамками одной, даже столь обширной главы: выше мы уже отмечали ее присутствие в разделах об «иллирийском» и венгерском языке; еще подробнее история немецкого языка рассматривается в главах об английском и особенно «древнем галльском», к которым сам Гесснер отсылает читателя за дополнительными сведениями о германском[437]. Действительно, в главе «de Gallica lingua vetere» рассматривается структура немецких двусоставных имен собственных, приводятся германские этимологии некоторых терминов и имен собственных, засвидетельствованных римскими авторами, комментируется упоминание германцев в древнейших исторических источниках (Mithridates 1555, 18a-19a, 22a/b, 23b-25a)[438]. В главе об английском (Mithridates 1555, 8b-9b) отмечен смешанный («mixta») характер этого языка, соединившего преимущественно черты немецкого и французского[439]. В качестве древнейшего предполагается германский слой (в подтверждение приведены древние английские названия месяцев и лексика перевода «Отче наш»[440]), а французское влияние названо позднейшим и даже недавним: Гесснер ссылается на то, что, «по слухам»[441], еще «на памяти отцов» французские и латинские слова не встречались в английском в «нынешнем» («nunc») изобилии[442]. Последнее предположение удивительным образом игнорирует языковое воздействие нормандского завоевания XI в.[443]

Сама глава «De lingua Germanica» после отсылок к другим разделам «Митридата», а также к «Альпийской Реции» Эгидия Чуди начинается с обширного эксцерпта из географического труда Иоахима Вадиана, в котором дан комментарий к латинским и немецким названиям главных германских племен – ингевонов, гермионов и истевонов. Далее следует подборка цитат из античных (Цезарь, Тацит, Иероним) и современных авторов (Якоб Циглер, Лилио Грегорио Джиральди, Иоганн Авентин и др.), сообщающих отдельные факты по истории и географии, а также религии древних германцев (Mithridates 1555, 27a-30a). Затем перечислены народы и княжества Германии (Mithridates 1555, 30a-31b). В первой части главы неоднократно приводятся германские этимологии для различных имен собственных (этнонимов, топонимов, теонимов), упоминаемых в цитируемых текстах. Так, сообщение Тацита о почитании германцами Меркурия (Tac. Germ. 9, 1–2) объясняется следующим образом: у германцев было мужское божество Лун («Lunus»), по-немецки «Her mon» («господин Лун»): это имя «невнимательные» (видимо, римляне) интерпретировали как «Herma» (греч. Ἑρμῆς ‘Гермес’), «то есть Меркурий»[444].

Этимологические экскурсы возобновляются после цитаты из хроники Псевдо-Бероза, упоминающего имена легендарных древних правителей – Туискона, Манна, Сатрона и др. (Mithridates 1555, 31b-32a). Гесснер полагал, что все эти имена – немецкие («ad Germanicum sermonem pertinere»), и высказал пожелание, чтобы кто-нибудь «собрал старые [германские] слова из древних [книг], и прежде всего собственные имена мест и людей как из античных, так и из новых авторов, сравнил бы их между собой и объяснил их этимологии»[445]. Среди важнейших источников германских имен Гесснер называет Тацита, Цезаря, Аммиана Марцеллина, Кассиодора, Саксона Грамматика, Видукинда, Альберта Кранца, Андреаса Альтхамера, Беата Ренана, Иоганна Авентина и Иоганна Штумпфа. Затем он отмечает, что значительный материал уже был собран Мартином Лютером в анонимно опубликованной книге «De nominibus propriis»[446], и предлагает для будущего полного словаря двойной порядок лемм: по алфавиту и «по окончаниям» («primum ordine literarum digerere … deinde … iuxta terminationes» (Mithridates 1555, 32a) – имеются в виду вторые части сложных имен[447].

Образец анализа немецких компонентов (-bald, – man, – rich и др.) в галльских именах собственных Гесснер представил в главе о древнем галльском языке (Mithridates 1555, 18a-19a), и об этом речь пойдет ниже; а в главе «De lingua Germanica» реконструируются немецкие этимоны для некоторых латинских терминов, связанных с культурой древних германцев и кельтов, а именно лат. framea ‘копье, меч’, baritus ‘рев, боевой клич’, siloduni ‘отряд преданных воинов у сотианов’, druidae ‘друиды’[448] (Mithridates 1555, 32b-34b).

Присутствие германских слов в античных текстах должно было служить подтверждением древности немецкого языка. В развитие этой темы Гесснер цитирует И. Авентина, заявлявшего о значительной близости немецкого и греческого[449] и сообщавшего о том, что «имеется бесчисленное множество слов, значащих одно и то же у нас и у греков»[450]. Затем упоминаются работы Иоганна Дальберга, Андреаса Альтхамера и Зигмунда Геления, в которых показано сходство немецкой и греческой лексики. Более того, Гесснер сообщает, что некоторые авторы «также нашли множество слов еврейского происхождения в нашем языке»[451]. Такого рода этимологии я обнаружил, например, у Андреаса Альтхамера следом за немецко-греческими соответствиями (Althamer 1536, 82); при этом Альтхамер ссылается на словарь Себастьяна Мюнстера – имеется в виду «Dictionarium Hebraicum» (1523), в предисловии к которому дана таблица «Слов, общих для еврейского и немецкого»[452]. Примеры немецко-греческих и немецко-еврейских соответствий Гесснер не цитирует, вероятно, для краткости изложения; по этой же причине он не приводит объяснений немецких имен собственных, которые в большом количестве предлагались в «Анналах» Авентина[453].

Показав «германское присутствие» в классических текстах и языках, Гесснер обратился к древнейшим известным ему письменным памятникам самой Германии, сперва греческим (монументы и надгробия на границе с Рецией, о которых сообщает Тацит[454]) и латинским (грамота Карла Великого). С именем Карла Великого связано первое документированное проявление заботы правителя о языке франков: по сообщению Эйнхарда (ок. 770–840), которое цитирует Гесснер, Карл «положил начало грамматике родного языка», а также установил названия месяцам и ветрам на родном языке (Mithridates 1555, 35b-36a = Эйнхард 2005, 114–117).

Перечисление установленных Карлом имен открывает раздел языковых образцов в германской главе. Отметив, что краткость слов («vocabulorum brevitas»)[455] затрудняет сочинение стихов на немецком (особенно таких, в метрике которых учитывается долгота слога[456]), Гесснер тут же приводит несколько собственных поэтических опытов, демонстрирующих, что названное препятствие не является непреодолимым. Первый из них – гекзаметр («Es macht alleinig der glaub die gleubige sälig»), который автор признает не очень удачным («conati sumus, parum feliciter»), так как почти все стопы в нем спондеические. Затем даны два переложения «Отче наш»: гекзаметром («O Vatter unser der du dyn eewige wonung / Erhoechst inn himmlen…») и одиннадцатисложником («Heer Gott Vatter in himmlen eewig einig / Dyn nam werde geheiliget geêret…»); последний представляется Гесснеру более пригодным для немецкой поэзии[457] (Mithridates 1555, 36b-37a).

Далее цитируются переводы «Отче наш» и образцы лексики на различных германских языках и диалектах немецкого, перемежаемые комментариями о характерных для них особенностях фонетики и произношения (например: «Язык баварцев, как я слышал, похож на язык свевов, только он еще более грубый: самый грубый [язык] – в Австрии или в отдельной ее части. frow они произносят fraw, heuw – hauw»[458]). Выписки и собственные наблюдения Гесснера относятся к швейцарскому и баварскому диалектам, наречиям Гельдрии, Силезии и Майсена, верхненемецкому, фламандскому, исландскому, готскому, норвежскому языкам и т. д. (Mithridates 1555, 37b-44b) (см. ил. 21). Сведения о готском языке, образцы которого Гесснер раздобыл для второго издания «Митридата»[459], здесь ограничиваются главным образом сообщением венецианского дипломата Иосафата Барбаро (1413–1494) о том, что готский язык в его дни сохранялся в Крыму (за Каффой, совр. Феодосией): «Готы разговаривают по-германски. Ведь мой слуга немец, бывший вместе со мной, легко их понимал»[460].

Как отмечают исследователи «Митридата», наиболее последовательно Гесснер разбирает особенности швейцарского диалекта (Metcalf 1963b, 25–26; Peters 1974, 38–40). В «Митридате» названы следующие характеристики «lingua Helvetica», противопоставленного «языку швабов и некоторых других немцев» (то есть, надо полагать, общеверхненемецкому)[461] (Mithridates 1555, 38a/b, 42a):

•отсутствие дифтонгизации средневерхненемецких долгих i, u, ü: Wyn ~ Wein ‘вино’, Mul ~ Maul ‘пасть’, hütt ~ heute ‘сегодня’;

•аффриката kh на месте смычного k: chranck ~ krank ‘больной’, chrut ~ krut ‘растение’;

•распространенность стяженных форм, особенно в претерите: dfrow ~ die frow ‘женщина’, gessen ~ geessen ‘поел’, gangen ~ gegangen ‘пошел’;

•форма Partizip II глагола «быть»: gsyn ~ gwäsen;

•специфическая швейцарская лексика: Ancken ~ Schmalz, Butter ‘сало, масло’, losen ~ horchen ‘слушать, прислушиваться’, Trüsch ~ Rugget ‘название рыбы’ и др.

Подробность и систематический характер этих наблюдений тем более примечательны, что практически ни в одной другой главе «Митридата» Гесснер не говорит о фонетике и морфологии рассматриваемых языков (если не считать разбора галльских двусоставных имен)[462]. Образцом для сопоставительного описания немецких диалектов должны были служить описания греческих диалектов[463] в сочинениях Псевдо-Плутарха и Иоанна Филопона, которые Гесснер цитирует в соответствующих главах «Митридата» – об эолийском, аттическом, дорийском и ионийском «языках».

Так, например, в главе об ионийском диалекте перечислены отдельные его фонетические признаки и особенные формы именного склонения: «Ионийский диалект очень часто заменяет α. на η; и говорит Πέρσεω вместо Πέρσου, Δημοσθένεος без стяжения … от βασιλεύς образует родительный падеж βασιλῆος; в формах дательного множественного числа, оканчивающихся на σ, прибавляет йоту»[464]. Также приводится специфическая диалектная лексика: например, характеризуя лаконский (один из дорийских диалектов), Гесснер цитирует несколько глосс – «dictiones huic linguae peculiares»: «Κλὰ, κλινάριον μικρὸν» «маленькая кровать», «μυκῆροι nuces dulces» букв. «сладкие орехи» (вероятно, миндаль) и др. (Mithridates 1555, 58a).

Отдельного внимания заслуживают и приведенные в германской главе этимологические экскурсы. Несмотря на то что сопоставление языков в раннее Новое время предполагало в первую очередь сравнение лексики – путем перечисления похожих слов с близким значением, произведения слов одного языка от основ другого или, наоборот, демонстрации их заметного различия (в зависимости от целей аргументации), – в «Митридате» мы обнаруживаем сравнительно мало этимологий и последовательных сопоставлений слов даже между языками, лексика которых активно изучалась в первой половине XVI в. (в первую очередь романских и семитских, не говоря уже о латыни и греческом)[465]. Именно главы справочника, посвященные германским языкам и германским древностям, представляют в этом отношении заметное исключение. За их пределами, в других статьях «Митридата», имеются всего две сопоставительные таблицы – в главах об эфиопском и армянском языках (Mithridates 1555, 7b, 10a/b) – и не более 30 этимологий, включая те, в которых нет указания на язык-источник (вроде лат. (греч.) soloecismus ‘солецизм’ < Soli (топоним) или [H]ibernia (топоним) < Iberus ‘Эбра’ (река в Испании): Mithridates 1555, 13b-14b 49b), а также объяснения слов звукоподражанием. Более того, в семи из них в качестве этимона предложены немецкие слова: например, фриг. beccus или bekos ‘хлеб’ связывается с нем. bekk [Becker?] ‘пекарь’, а этрусское название города Veii возводится к нем. wegen [Wagen?] ‘повозка’ (Mithridates 1555, 48b-49a, 63b-64a). Это позволяет утверждать, что при написании «Митридата» этимологией par excellence для Гесснера была этимология германской лексики[466].

Рассмотрим характер этимологической аргументации Гесснера. Главным объектом этимологии в главе «De lingua Germanica» служат германские глоссы в сочинениях римских авторов. В трактовке этих слов Гесснер, надо полагать, следовал подходу Иоахима Вадиана, представленному в комментарии к «Естественной истории» Плиния. Я приведу фрагмент этого текста, процитированный в «Митридате»:

В этом кратком рассуждении содержится несколько концептуальных моментов, заслуживающих нашего внимания. Во-первых, Вадиан находит довод, подтверждающий подлинность германских имен, приведенных римским автором: Тацит длительное время находился в немецких краях – следовательно, он знал эти имена на слух, из их непосредственного употребления. Во-вторых, автор утверждает, что древние германские слова, сохраненные в текстах, переданы в них в искаженной форме (что предполагает необходимость реконструкции их первоначального облика читателем-гуманистом). В-третьих, искажение в текстах подлинного звучания германских слов получает двоякое объяснение: первым фактором называется interpretatio Romana, то есть адаптация слов к латинской фонетике и грамматике; последующие исправления приписываются невнимательности или необразованности писцов, в чьих руках текст оказался в позднейшие века.

Принимая эти положения, поиски германской лексики у римских писателей следовало признать целесообразными; при этом восстановление ее изначального облика, то есть германской этимологии, оказывалось необходимым образом связано с критикой текста, установлением авторского чтения (впрочем, также искаженного с лингвистической точки зрения) и позднейших разночтений в рукописной традиции. Этимолог апеллировал к variae lectiones и сравнению свидетельств у разных авторов, действуя по обыкновению филологов. Так, например, возведение слова «baritus» ‘боевой клич (германцев)’ к нем. Wort ‘слово’ Беат Ренан обосновал чтением «barditus» в одной из рукописей[468].

Объяснение предполагаемых изменений в форме слова историей текста в среде гуманистов охотно переносилось и на те случаи, когда этимолог не располагал конкретными рукописными чтениями, но исходил из общих представлений о судьбе античных произведений, доставшихся читателям раннего Нового времени в искаженном виде (manuscripti imperfecti, depravati, mutilati, corrupti). Такое обоснование, вероятно, придавало этимологии надежность, по крайней мере убедительность, в восприятии авторов и читателей – современников. Так, в упомянутом Гесснером словаре «Aliquot nomina propria Germanorum ad priscam etymologiam restituta» (1537) имя кельтского вождя Верцингеторикса (о котором Цезарь сообщает в VII кн. «De bello Gallico») было произведено от «саксонского» словосочетания «Hertoge Hinric», что якобы соответствует нем. Hertzog Heinrich. Различия между этимоном и засвидетельствованной формой объясняются следующим образом: «По вине писцов были перепутаны, переставлены и испорчены буквы; ведь он [Цезарь] хотел записать саксонское Hertoge Hinric, то есть герцог Генрих, а позже писцы переменили H на V, переставили [слоги] в toge, поставили [получившееся] geto после hin»[469]. Вольность обращения с элементами слова здесь мало отличается от той, что была у авторов предшествующих эпох[470]; существенно другое – порча слова (замена букв, перестановка слогов) приписывается не ошибочному произношению («labiorum vitium»[471]), а рукописной традиции, якобы исказившей правильную запись немецких слов у Цезаря.

Германские этимологии Гесснера следовали в целом названным принципам. В качестве примера я остановлюсь на трактовке термина soldurii, засвидетельствованного в сочинении Цезаря. В параграфе «Митридата», помеченном типографской маргиналией «Siloduni vel Solidurii» (Mithridates 1555, 33a-34a), сперва приводится сообщение Николая Дамаскина (I в. до н. э.)[472] о том, что у вождя кельтского племени сотианов имелся отряд отборных воинов, которых галаты[473] на своем языке («sermone patrio») называли силодунами (Silodunos). Гесснер предположил, что Дамаскин эти сведения заимствовал у Цезаря[474], который в «Записках о Галльской войне» (BG 3, 22) рассказал об отряде преданных воинов вождя аквитанского племени: их преданность состояла в том, что они «обыкновенно пользовались всеми благами жизни сообща с теми, чьей дружбе они себя посвятили; но если этих последних постигала насильственная смерть, то солдурии разделяли их участь или же сами лишали себя жизни»[475]. Однако у Цезаря преданные воины названы «солдуриями» (soldurii)[476], а не «силодунами». Чтобы согласовать два свидетельства, Гесснер отождествляет упоминаемые в них термины, выводя один из другого. Он объясняет это так: «Цезарь … называет их не солидунами [с намеренной метатезой первых двух слогов, вместо силодуны. – М. С.], а солидуриями, некоторые читают в три слога – солдурьи»[477].

Таким образом, Гесснером предполагалась следующая последовательность форм (обратная порядку их появления в тексте «Митридата»), которая должна была объяснять «силодунов» у Николая Дамаскина: siloduni < *soliduni < *solidurii < soldurii. Соотношение между формами «solidurii» и «soldurii» Гесснер описывает формулировкой «quidam tribus syllabis legunt», в терминах филологии – как два варианта «прочтения». Однако вариант «solidurii», выступающий промежуточным звеном в конструкции Гесснера между «soliduni» и «soldurii» и вынесенный в типографскую маргиналию, мне не удалось обнаружить ни в изданиях XVI в., ни в современном критическом аппарате[478]. Возможно, Гесснер привел его в качестве гипотетического, утраченного «чтения», объясняющего дальнейшее превращение слова в «солидунов». В любом случае засвидетельствованная форма представляется ему более удачной и получает рациональное этимологическое объяснение. Soldurii Гесснер производит из нем. Sold(um) ‘плата (за военную службу)’[479], Söldner «(солдаты) служащие за плату». Затем дается альтернативное объяснение («potest et alia etymologia adferri»)[480], также из немецкого: композит нем. soll(en) ‘долженствовать’ и duren (durren) ‘отваживаться, осмеливаться’. Упоминается и латинская этимология – «(a) solide durando», то есть из словосочетания, означающего ‘стойкая выносливость’, – но она отвергается, так как «известно, что это слово галльское или германское»[481].

Итак, в рассмотренном сюжете этимология связана с филологической аргументацией и историей письменного текста: предлагаемый Гесснером немецкий этимон выступает дополнительным подтверждением надежности и первичности формы слова, засвидетельствованной в тексте Цезаря, тогда как форма «siloduni» у Дамаскина объясняется как заимствованная и очевидно искаженная. Влияние филологии на практику этимологизирования в XVI в. можно объяснить приоритетом изучения античных текстов как для образовательного курса, так и для научных занятий гуманистов, при этом гуманистические подходы к классическому наследию имели передовой характер и были широко восприняты учеными. Следующий подъем классической филологии, уже в Новое время, связанный с развитием текстологии, также, вероятно, отразился в истории языкознания. Как остроумно заметил Генрих Хенигсвальд, генеалогическое древо языков Августа Шлейхера, ученика филолога Фридриха Ричля, по сути воспроизводило stemma codicum, тогда как важнейшее для установления родства языков понятие общей инновации (особенно в фонологии) представляло явную аналогию общим ошибкам в списках с архетипа – ключевому критерию для их классификации (Hoenigswald 1993, 60–62).

С изучением истории немецкого языка и германских древностей был тесно связан обсуждавшийся на протяжении всего XVI столетия вопрос о языке древних галлов, а также их этнической принадлежности. Проблема эта рассматривалась в разных аспектах – генеалогическом, этнографическом, географическом, краеведческом и т. д.[482] Не последнюю роль играла лингвистическая аргументация, которая будет нас интересовать в первую очередь. Решение вопроса о том, кем были древние галлы и что с ними стало после римских и германских завоеваний, на каком языке они говорили и был ли он похож на какой-нибудь из современных языков, порождало многочисленные спекуляции об истории европейских народов.

В распоряжении историков галльского вопроса в XVI в. имелись, как правило, фрагментарные, но достаточно разнообразные источники: средневековые хроники, продолжавшие библейскую генеалогию; подделки античных исторических сочинений, выпущенные Джованни Нанни[483]; свидетельства о галлах, галльские имена собственные и галльские глоссы в сочинениях римских авторов (Цезаря, Варрона, Светония, Плиния, Иеронима и др.[484]); французские слова нелатинского происхождения, которые могли восходить к древнему галльскому языку; наконец, древние надписи на территории Франции, Швейцарии и Германии, которые могли быть связаны с пребыванием галлов на этих землях[485]. Еще одна разновидность письменных источников – галльские слова в римских текстах, не маркированные как глоссы (ср. Adams 2003, 184–200), – в XVI в., насколько мне известно, не принималась к рассмотрению.

Себастьян Мюнстер в «Универсальной космографии» (1550) сообщает, что относительно языка галлов и гельветов, каким он был во времена Юлия Цезаря, имеется два предположения: 1. Это особенный язык, не связанный ни с германским, ни с французским (Беат Ренан); 2. Это германский язык (Эгидий Чуди, Генрих Глареан). По мнению Мюнстера, обе версии имеют хорошие основания[486]. Это резюме затем цитирует Гесснер в «Митридате», начиная им главу о древнем галльском языке (Mithridates 1555, 17b). Однако почти вся остальная часть главы посвящена изложению второй версии – о германской природе галльского; она же заметно преобладала в немецких ученых трудах XVI–XVII вв.[487]

Дихотомия, представленная у Мюнстера, не учитывает наличие галльских корней у французского языка, а также родство галльского языка и древнего языка Британии – предположения об этом высказывались в середине XVI в.[488] Поскольку последнее сопоставление выглядит наиболее привлекательным с точки зрения современных знаний о кельтских языках, я коротко остановлюсь на его истории, прежде чем перейти к рассмотрению германоцентричного подхода, который развивал Гесснер.

Впервые мнение о близости языков галлов и жителей Британского острова высказал еще Тацит в «Агриколе», впрочем никак его не обосновывая: «Взвесив все это [т. е. сходство внешности. – М. С.], можно считать вероятным, что в целом именно галлы заняли и заселили ближайший к ним остров. Из-за приверженности к тем же религиозным верованиям здесь можно увидать такие же священнодействия, как у галлов; да и языки тех и других мало чем отличаются…»[489] (пер. А. С. Бобовича: Тацит 1993, 318). Это место имел в виду Беат Ренан, когда говорил в «Res Germanicae» (1531) об особой позиции тех, «кто считает, что язык древних галлов был похож на язык британцев, которых Англия зовет валлийцами»[490].

Теодор Библиандер в «De ratione communi omnium linguarum» (1548), сообщая о распространении в Галлии греческого языка, также предполагал, что язык жителей Уэльса и Корнуолла, «который весьма сходен (congruit) с греческим, как я узнал у ученых и заслуживающих доверия людей, переправился [к ним] из Галлии»[491]. Как было указано выше, предположение о значительном сходстве валлийского (linguae Britannicae) с греческим, а также латинским было выдвинуто еще Гиральдом Камбрийским[492]. Однако Гесснер в главе «De Britannica lingua vetere» упоминает только о предполагаемом родстве валлийского с бретонским (Mithridates 1555, 13a).

Первые попытки последовательного, на основании сообщений историков и лингвистического материала, сближения галльского языка с «древним британским» (под которым подразумевались языки бриттов, скотов и пиктов) сделал шотландский гуманист Джордж Бьюкенен (1506–1582) в «Rerum Scoticarum historia» (1582). Сперва он рассмотрел происхождение британских племен, попутно разоблачив популярный «троянский миф» (Collis 1999, 92–97)[493], а затем обратился к анализу языковых данных (Buchanan 1594, 62–74). В этой части книги Бьюкенен проводит некоторые лексические параллели между шотландским и французским (многие слова в последнем он считает реликтовыми – vestigia antiqui sermonis: Buchanan 1594, 63), этимологизирует этноним Galli / Valli, но подробнее всего останавливается на сравнении галльской и британской топонимики, называя ее наиболее устойчивой частью лексики[494]. В частности, Бьюкенен показал распространение имен на – dunum, – durum и др. по всей континентальной Галлии и в Британии и на основании этого сделал вывод о единстве языков галлов и (древних) британцев: «Древние бритты и прочие жители Британии произошли из Галлий и пользовались галльским языком изначально»[495].

Еще прежде галльские топонимы на – dunum, – durum и – magum привлекли внимание Конрада Гесснера, однако он был убежден в их германской природе[496]. В «Митридате» по этому поводу утверждается: «dunum или durum в древнем галльском, или германском, языке присоединялись в качестве окончания или скорее как вторая часть составного слова»[497]. Гесснер не сообщил лингвистические и географические основания для такого предположения, однако приведенный им далее перечень топонимов, как мне удалось установить, составлен преимущественно из названий населенных пунктов современной Гесснеру «Германии», то есть территорий, на которых в XVI в. и в обозримом прошлом использовался германский язык: на Рейне[498], в нижненемецких землях и на Дунае[499]. Например: Lugodunum (Зеенбург, Воркен в землях убиев и менапов, то есть на нижнем Рейне[500]), Carrodunum (Крейнбург в Винделикии, на Дунае[501]), Batavodurum (согласно Пиркгеймеру, исчезнувший городок в Батавии[502]) и др., а также города на – magus/m: Neomagus (Оппенгейм, Шпайер – рейнские города, но есть одноименные города в других регионах[503]), Novomagum (деревня Неймаг в Нижней Германии[504]) и др.

Основным источником географической номенклатуры выступало, вероятно, издание Птолемея, служившее школьным учебником. Известно, что Гесснер читал его «Географию» в латинском переводе Джакомо д’Анджело (Jacobus Angelus) в библиотеке Гроссмюнстера и оставил записи на полях (Leu, Keller, Weidmann 2008, № 308)[505]. С другой стороны, большая часть топонимов, перечисленных Гесснером, имелась в «Germaniae ex variis scriptoribus perbrevis explicatio» (1532) Вилибальда Пиркгеймера (Pirckheimer 1532), где даны немецкие эквиваленты латинизированным названиям; Гесснер неоднократно цитировал этот труд в разных главах «Митридата»[506], возможно, он использовал его и в этом случае. В действительности топонимы со вторым компонентом – dunum и – durum были распространены во всех землях, населенных кельтами (Gohil 2008), однако их присутствие в регионах, которые немецкие и швейцарские гуманисты рассматривали как «исконно» германские, могло приниматься ими в качестве доказательства германского происхождения этих слов. Такое объяснение приведенного списка не только отвечает интеллектуальному контексту, но и вполне созвучно трактовке других компонентов галльских имен собственных в той же главе «Митридата»: для них Гесснер обнаруживает немецкие этимологии и соответствия.

Прежде чем обратиться к этим именам, отметим одно обстоятельство теоретического характера. Если в современном языкознании часть германо-кельтских лексических соответствий объясняется заимствованиями (в том числе адаптацией кельтских имен[507] у германцев), а другая часть – родством этих языков (общая унаследованная лексика)[508], то в представлении немецких филологов XVI в. присутствие одних и тех же (похожих) слов как в германском, так и в галльском материале получало иную, причем однозначную интерпретацию: оно должно было подтверждать германскую природу языка древних галлов. При такой трактовке речь обычно шла не просто о родстве или сходстве, но о тождестве языков, в крайнем случае галльскому присваивался статус германского диалекта.

Анализ галльских композитов, который начинается с разбора имен на – marus, по признанию самого Гесснера, был подсказан греческими составными именами: «Эти [галльские] имена большей частью составлены из двух [имен]: первого, как правило неясного, второго – marus или marcus, то есть ‘конь’, ведь и греки ко многим именам собственным прибавляли коня, что указывало на их знатность (по свидетельству Аристофана в „Облаках“[509]), как [в именах] Филипп, Ктесипп, Спевсипп[510] и др.»[511]. Перечень имен с компонентом – (m)arus, которые представлялись Гесснеру весьма частотными[512], разделен двумя подзаголовками, причем в обоих случаях перечисленные затем слова названы «германскими». Сперва даны имена «древних царей Германии»[513] (Visomarus, Vadomarius, Richomarus, Theodomarus и др.), а затем – имена, которые «и сегодня в употреблении»[514] (Otmarus, Detmarus, Drutmarus и др.). Оставив ненадолго без объяснения неожиданный переход от «древнего галльского» к «германскому», скажем несколько слов об этимологии этих имен.

Второй компонент перечисленных Гесснером антропонимов представляет собой новолатинскую «версию» др.-в. – нем. -mar (< герм. *mēri- ‘знаменитый’[515]), на которую повлияла классическая латинизированная форма галл. -marus (< галл. – maros < кельт. *māro- ‘великий’[516]), хорошо известная римлянам и встречающаяся в различных источниках (ср. Evans 1967, 225–228). Засвидетельствованные древневерхненемецкие и готские формы этих имен выглядят следующим образом: др.-в. – нем. Wisamār «разумом знаменитый», др.-в. – нем. Vadomārius «бродом знаменитый», в. – гот. Ricimer, др.-в. – нем. Rīhmār «могучий, знаменитый», о. – гот. Thiudemer, др.-в. – нем. Ditmār «народом знаменитый»[517]; первая часть имени Otmar «богатством знаменитый» связана с др.-в. – нем. ôt ‘богатство’[518]; Drutmarus, вероятно, должно было означать «дружиной знаменитый» (от герм. *đruxti- ‘дружина’, ср. др.-в. – нем. truht)[519].

К. Гесснер вслед за И. Авентином производил – marus от нем. meeren (mehren) ‘увеличивать’[520] (др.-в. – нем. mērōn < mēro ‘больший’ < герм. *maizan-[521]). Примеры собственно галльских имен Гесснер почему-то пропустил (кроме случайно попавшего в список Viridomarus, упоминаемого Цезарем[522]), несмотря на то что весь рассматриваемый материал помещен в главу о древнем галльском языке. Это могло произойти по недосмотру или поскольку Гесснер подразумевал, что галльские имена на – marus и без того знакомы читателю – достаточно упомянуть о них. Галльские имена с компонентом – marus нередко привлекали внимание немецких и швейцарских авторов: их подборка, с указанием источников есть, например, у Эгидия Чуди в «De prisca ac vera Alpina Rhaetia» (Tschudi 1538a, 120) – книге, которую Гесснер читал и использовал в «Митридате»[523]. Главным для Гесснера было то, что соответствия галльским именам на – marus в большом количестве имелись в немецком языке, и этот момент подчеркнут и эксплицирован в тексте справочника.

Впрочем, отмеченные нестыковки и некоторая недоработанность текста получают дополнительное объяснение, если попытаться реконструировать историю этой части «Митридата». Как мы видели, Гесснер собирал галльскую ономастику и топонимику, интересуясь прежде всего историей немецкого языка. В главе справочника «De lingua Germanica», о которой мы говорили выше, была отмечена потребность в этимологическом словаре германских имен собственных, сгруппированных как по алфавиту, так и по «окончаниям» (andus, manus, rix или ricus, baldus или boldus, precht, mar, hart и др.) (Mithridates 1555, 32a/b); тут же Гесснер прибавляет: «это я отчасти показал выше, в [главе о] древнем галльском языке»[524]. И действительно, из перечисленных семи немецких «окончаний» (точнее, исходов слова) в главе о галльском рассматриваются или хотя бы упоминаются пять: baldus, hartus, manus, marus, ricus (Mithridates 1555, 18a/b). Можно предположить, что перечень имен на – marus, как и разбор других антропонимов, первоначально находился у Гесснера в материалах, посвященных немецкому языку; там же, собственно, и аргументировалось тождество галльского и германского языков. Однако алфавитная организация справочника и чрезмерный объем германской главы способствовали перенесению некоторых ее эпизодов под отдельные заголовочные слова. Это, вероятно, и произошло с эксцерптами, содержащими упоминания о галльском языке; при этом некоторые относящиеся к ним пояснения остались в главе «De lingua Germanica». Таковы были издержки компилятивной техники.

Кроме этимологий имен собственных, подтвердить германскую природу галльского языка должен был список «галльских» слов[525], содержащийся в пространной цитате из комментариев Генриха Глареана (1538) к «Запискам» Цезаря (Mithridates 1555, 20a-23a = Glareanus 1538, 17–21). Для задач нашего исследования этот эпизод интересен главным образом по двум причинам: во-первых, Гесснер дополнял Глареана, никак не маркируя изменения в тексте, что, вероятно, показывало его специальный интерес к предложенной аргументации (таким образом он идентифицировал собственную позицию с процитированными рассуждениями); во-вторых, форма этих сопоставлений, вполне обычная (как будет показано) для гуманистов, оказалась непонятной современным читателям и вызвала трудности в интерпретации.

Список «галльских» слов появляется в комментарии (и, соответственно, в «Митридате») в следующем контексте. Глареан сообщает, что гельветам и жителям Рейнской области лучше удалось сохранить свой древний язык (то есть древний галльский), чем другим покоренным римлянами галлам, так как Рейн и Германия быстрее освободились от римского господства. Впрочем, продолжает Глареан, остатки древнего языка («priscae») сохранились и в современном французском; их можно обнаружить в тех его чертах, в которых он расходится с латынью: в характере словесного ударения, интонации, использовании перифрастической формы перфекта с глаголом «avoir» («habui»), употреблении артикля[526] «и наконец, во множестве основ существительных… и глаголов…».

В этом месте в текст вводится интересующий нас список: «Denique plurima nominum themata, qualia sunt ignis, Pulvinar, Pastillus, Scamnum, Cancer, Caper, Campana, Mamilla, Vexillum, Calcar, Dives, Thorax, Manipulus. Et verborum, ut dimitto, frico, occido» (Glareanus 1538, 18). Гесснер дополняет цитату из комментария рядом примеров, которые мы выделили жирным шрифтом: «Denique plurima nominum themata, qualia sunt ignis, pulvinar, arma, civis, lorica, galea, gladius, saepes, tunica, accipiter, pelvis, pastillus, scamnum, cancer, caper, campana, mamilla, vexillum, calcar, dives, thorax, manipulus. Et verborum, ut sunt dimitto, frico, occido, careo, lacero»[527]. Подводя итог своим рассуждениям и приведенным аргументам, Глареан заключает: «Отсюда видно, что язык гельветов и [жителей области] Рейна является подлинно галльским; разве что немцы, особенно [в землях] под Страсбургом, что-то [в него] примешали»[528].

На первый взгляд, использование перечня латинских слов в качестве иллюстрации древних галльских реликтов во французском может показаться абсурдным. Фигурирующее в нем лат. gladius, которое действительно имеет кельтское происхождение (De Vaan 2008, 263), скорее сбивает с толку, так как другие слова из списка невозможно связать с ним по этому критерию. Б. Коломба и М. Петерс не нашли объяснения этому месту «Митридата» и были вынуждены констатировать: «Непонятно, какие соответствия может иметь этот список, содержащий латинские и вовсе не галльские слова»[529]. Ошибка комментаторов состоит в том, что они исходили из современных представлений о галльском (как представителе кельтской группы языков), вместо того чтобы интерпретировать список «галльских» слов в соответствии с взглядами Глареана и Гесснера. В свою очередь, я предлагаю реконструировать в тексте следующую логику. Глареан считал швейцарский диалект немецкого продолжением древнего галльского языка, непрерывно сохранявшегося в прирейнских землях. Для доказательства этого тезиса он стремился найти во французском языке (т. е. в языке потомков галлов) нелатинские черты, которые, по его мнению, должны были принадлежать галльскому субстрату[530]. Обнаруженные им нелатинские характеристики в области грамматики (как, например, аналитическое образование перфекта со вспомогательным глаголом avoir/habere) на поверку оказывались «немецкими» (точнее, «швейцарскими», с точки зрения Глареана), что как будто бы подтверждало его гипотезу о германской природе галльского языка. Соответственно, можно предположить, что и за приведенным тут же списком скрывались предполагаемые Глареаном французско-германские (= галльские) лексические соответствия.

Для прояснения контекста этих рассуждений полезно будет напомнить о заочной полемике Генриха Глареана и его ученика Вольфганга Хунгера (1511–1555) с Шарлем де Бовелем (1479–1566), автором первого этимологического словаря французского языка, изданного в приложении к «Liber de differentia vulgarium linguarum, & Gallici sermonis varietate» (1533)[531]; Хунгер посвятил критике Бовеля специальный труд[532]. Важнейший упрек, обращенный Глареаном и Хунгером к Бовелю, состоял в том, что тот игнорировал возможные (и предположительно верные) немецкие этимологии для французских слов. Например, франц. place ‘место, площадь’ Бовель производил от лат. platea ‘улица’ (Bovelles 1533, 73), как и Ж. Дюбуа (Sylvius 1531, 45), тогда как Хунгер соотносил его с нем. Platz ‘площадка, площадь’, хотя затруднялся определить направление заимствования[533]. В другом случае Глареан возмутился произведением франц. foeu ‘огонь’, букв. ‘очаг’, от лат. focus ‘очаг’ (Bovelles 1533, 60)[534]: «non pudet hunc asinum…» («и не стыдно этому ослу…»), – так как, по его мнению, foeu восходило к немецкому Feuer ‘огонь’[535]; такую же этимологию приводил венский историк Вольфганг Лаций (1514–1565): «Feu, Feür / Ignis» (Lazius 1557, 57). Франц. hault (совр. haut) ‘высокий’, которое Бовель (Bovelles 1533, 62) и Дюбуа (Sylvius 1531, 49) справедливо выводили из лат. altus ‘то же’ (ср. FEW, 24, 367), Хунгер связал с нем. hoch ‘то же’ (точнее, баварской формой hauch[536]). Заметим, что исследование Хунгера не ограничилось поиском французско-германских соответствий: за некоторыми французскими словами он признавал, например, греческое происхождение[537].

Сплошной просмотр этимологий Бовеля и Дюбуа, выполненный Колетт Демезьер, показал, что игнорирование возможных германских этимонов действительно стало одной из основных причин неверных этимологических решений у этих авторов (Demaizière 1985, 241–243). При этом известно, что у Бовеля имелись некоторые познания в немецком (Victor 1978, 13–15). Из этих обстоятельств, впрочем, не следует, что аргументы и этимологии немецких критиков были всегда справедливы и обоснованны.

Список «галльских» слов из комментария Глареана, процитированного в «Митридате», непосредственно связан с немецко-французской полемикой о галльском наследстве. Не случайно далее Глареан сообщает (этот текст пропущен у Гесснера): «Когда несколько лет назад я жил в Париже, был у меня в товарищах Яспер Алфей Сильван, человек замечательно рассудительный и превосходно образованный: он показал мне в своих бумагах около 200 замеченных им слов нашего древнего языка (priscae nostrae linguae), которые парижане все еще сохраняют в своем изувеченном языке»[538]. Как уже упоминалось, немецкие филологи XVI в. теоретически разделяли германский слой французской лексики на две части – галльский субстрат и слова, значительно позже заимствованные у готов и франков[539], – однако на практике они могли объединяться без каких-либо уточнений.

Похожий список франко-германских сопоставлений имелся в сочинении швейцарского историка, ученика Глареана, Эгидия Чуди (1505–1572) «De prisca ac vera Alpina Rhaetia» (1538). В подтверждение теории о том, что «все галлы некогда говорили по-немецки» («Gallos olim Germanice loquutos»), он, как и Глареан (но подробнее, с примерами), приводит сперва морфологические сходства, призванные показать, что ряд особенностей французского языка невозможно объяснить из латыни: отсюда, по мнению Чуди, следует, что они представляли собой реликт языка древних галлов; при этом он показывает их примечательное сходство с немецким языком.

Важнейшим аргументом служила общность принципов образования перфекта: «[франц.] Que ha tu fait, [нем.] was hast du thon, quae sententia latinae linguae minime respondet: nam non dicitur, quid habes fecisti [курсив мой. – М. С.]»[540]. Затем Чуди обращается к лексическим соответствиям между французским и немецким языками[541], указывая для каждого случая не только созвучные французские и немецкие формы, но и латинский перевод. Латинские эквиваленты, вероятно, имели дополнительную функцию: несходство с ними французских слов служило подтверждением того, что они не были унаследованы из латыни. Следует заметить, что все три ряда форм имелись как в латинском переводе «Альпийской Реции», выполненном Себастьяном Мюнстером (Tschudi 1538a, 110–111), так и в ее немецком оригинале («Die vralt varhafftig Alpisch Rhetia»), изданном в том же 1538 г. (Tschudi 1538b, P3b-P4a) (см. ил. 22–23).

Трактат Чуди, вероятнее всего, и был источником[542] добавлений Гесснера к примерам Глареана: во всяком случае, все добавленные Гесснером лексемы имеются в «Альпийской Реции». Гесснеру уже в 1545 г. была известна книга Чуди[543]; также он лично знал ее автора[544]. Более того, «Альпийская Реция» могла быть основным источником списка в самом комментарии Глареана (в нем, однако, есть несколько лексем, которые не приводит Чуди). Хотя трактат Чуди и комментарий Глареана были изданы в одном и том же году, 1538‑м (предисловие С. Мюнстера к переводу датировано 25 марта, а предисловие Глареана – 1 апреля), Глареан определенно читал «Альпийскую Рецию» еще в рукописи. На это имеется указание в том же примечании, когда речь заходит о галльских словах в античных источниках, созвучных «языку гельветов»: «многие слова, подобные этим, перечисляет Эгидий Чуди … в книге о древности Реции…»[545]. Известно, что Глареан сыграл важную роль в издании трактата: одолжив текст у Чуди, который настаивал на дальнейшей доработке, он (без согласия автора) передал его Мюнстеру для перевода на латынь. Помимо перевода, Мюнстер снабдил книгу новой картой Швейцарии. При участии Беата Ренана обе версии были напечатаны в 1538 г. в Базеле (McLean 2007, 107–108, 167).

Далее в Таблице 5 воспроизведен полный список французских («галльских», или «кельтских»[546]) слов по тексту «Альпийской Реции» (Tschudi 1538a, 110–111), с русским переводом. Одинарной чертой я отметил совпадения в латинских леммах у Чуди и Глареана (воспроизведенные также в «Митридате»), двойной чертой – у Чуди и Гесснера (отсутствующие у Глареана).

Таблица 5

Сопоставление списков у трех авторов показало, что у Чуди имелись все слова, добавленные Гесснером, а из списка Глареана не было только «огня» и «туники». В то же время еще несколько лексических сближений из «Альпийской Реции» остались невостребованными у обоих авторов, опиравшихся на этот труд. Возможно, они показались им менее правдоподобными.

Что касается достоверности приведенных этимологических догадок, заметим, что во многих случаях Чуди удалось обнаружить французскую лексику германского происхождения[547]; другие замеченные автором французско-немецкие созвучия являются случайными[548]; есть и третий вариант: иногда французское слово из списка Чуди действительно родственно предполагаемому немецкому соответствию, но не является германским заимствованием, то есть у слов общее происхождение или же немецкое слово заимствовано из французского[549]. Я не стану в связи с этим говорить ни о «проницательности», ни о «близорукости» этимолога XVI в. Все перечисленные догадки следует интерпретировать и оценивать исключительно в интеллектуальном контексте его эпохи, для которой было характерно, с одной стороны, отсутствие каких-либо правил отбора лексики и анализа звуковых соответствий, или «созвучий»[550]; с другой стороны, признание исторической изменчивости языков (воспринимаемой с негативной оценкой) и существования родственных связей между ними.

Основной интерес для нашего исследования представляют формальные особенности включения в текст этимологий у Глареана и Гесснера. Напомним: оба автора, в отличие от Чуди, привели только латинский перевод анализируемых лексем, не указав ни их французский оригинал, ни немецкие соответствия.

Для объяснения столь необычного, на современный взгляд, умолчания полезно будет обратиться к межъязыковым сопоставлениям в «Анналах баварских князей» Иоганна Авентина, которые в конечном счете преследовали ту же цель и также были процитированы Гесснером в главе о галльском языке. Приведя свидетельства Аристотеля, Диодора Сицилийского и некоторых других авторов о расселении древних галлов / кельтов / галатов, Авентин перечислил имена существительные, названные в античных источниках галльскими, но, по его мнению, несомненно являющиеся немецкими: «Cato, Plinius, Sextus Ruffus, Sextus Pompeius, Diodorus Siculus Padum, Podincum, Bulgam, Bergomum, Cimbrum, Emporedum, Rhedam, Pyrenen, Ceruisiam, docent Gallica esse vocabula: & valere, piceam, fundum, saccum scorteum, montanam urbem, latronem (vel pugnacem), equorum domitorem, currum sive rotam, combustum, potum ex hordeo. His omnibus vocalibus Teutones adhuc utuntur, ipsisque ualent quemadmodum ab illis refertur scriptoribus [курсив мой. – М. С.]»[551]. Затем он привел галльские имена собственные, также якобы имеющиеся в языке немцев. Галло-германские сопоставления представлены у Авентина в следующей форме: сперва через запятую перечислены все галльские лексемы, затем даны их латинские переводы, также – целым списком. Соответствующие немецкие формы, сопоставление с которыми и должно было составлять основу этого аргумента, не упомянуты вовсе, хотя использование в историческом тексте латинского языка, очевидно, предполагало, что среди его читателей будут люди, не знающие немецкого.

Предполагаемые Авентином немецкие соответствия мы обнаруживаем в немецкой, более поздней версии «Анналов» – «Bayerische Chronik» (изд. 1566): «Cato, Plinius, Sextus Pompeius (Lateiner), Diodorus, Pausanias (Kriechen) haissen nachvolgende wörter: boden, perg, bulgen, padscheit, kemper, ein pereiter, reder, pürnen oder prinnen, dreimörchen, – gallisch, so noch teutsch sein und bei uns bedeuten, wie die obgenanten Cato, Plinius, Pompeius, Diodorus, Pausanias anzaigen [курсив мой. – М. С.]»[552]. Здесь, таким образом, появляется недостававший третий ряд сопоставлений, а именно немецкие эквиваленты; однако галльских слов, с которыми должны соотноситься немецкие, в «Bayerische Chronik» нет, как нет в ней, разумеется, и латинских переводов (ср. Poppe 1986, 24).

Отсутствие тех и других форм вписывалось в общую стилистику и замысел «Баварской хроники» как «онемеченного» варианта «Анналов»: избегая лексических заимствований, Авентин придумывал, например, специальные немецкие термины для обозначения латинских и греческих реалий: Apostel = Zwölfboten, Triumph = Siegesspiel, Satyrae = Affenspiel, Patricius Romanorum = Vater des römischen Reichs и др. (см. Доронин 2007, 127). С другой стороны, пропуск немецких форм в латинском тексте «Анналов» в какой-то мере повторял обыкновение новолатинских авторов не приводить слова на народных языках, порой даже при обсуждении их этимологий[553]. Таким же образом Авентин поступил с греческо-немецкими этимологиями, приведя в «Анналах» только греческие формы и латинский перевод и ожидая, вероятно, что читатель сам домыслит эквиваленты на «lingua Teutonica»[554].

Этим принципом, по-видимому, руководствовался Глареан при составлении перечня «галльских» слов, в котором, однако, оказались пропущены формы сразу на двух народных языках, поскольку речь в данном случае шла не о терминах, засвидетельствованных в римских источниках, что позволило бы им приобрести «классическое» звучание (именно так обстояло дело с галльскими словами у Авентина в цитате выше). В новолатинском комментарии Глареана к римскому автору такое сокращение должно было объясняться стремлением к единству языка описания. В гораздо меньшей степени оправдано сохранение той же формы в полиглоте Гесснера, тем более что Гесснер очевидным образом редактировал цитату, дополнив источник новыми примерами. Французские и немецкие эквиваленты, уже имевшиеся в книге Чуди, можно было бы представить в «Митридате» в виде столбцов (такой способ не раз используется в справочнике в других местах[555]) или перечислив их в строке, через запятую. Однако автор не посчитал необходимой (или возможной) столь существенную переработку основного источника. Решение Гесснера, вероятно, было связано с двумя обстоятельствами: во-первых, как мы показали, использование французско-немецких лексических сближений в качестве одного из аргументов в решении «галльского» вопроса было достаточно распространено к середине XVI в., так что прочтение недостающих столбцов таблицы вызывало значительно меньше трудностей, чем в наши дни. Во-вторых, компилятивная техника, применявшаяся Гесснером и его современниками для составления словарей и справочников, позволяла без труда вносить в текст небольшие дополнения, но не изменять саму его организацию.

В научной деятельности с начала XVI в. получило широкое распространение использование бумажных полосок с выписками из книг, а также вырезок из рукописей (в том числе писем) и печатных изданий[556], которые наклеивались на листы бумаги, снабжались пояснениями и в результате образовывали готовый текст, передававшийся издателю (см. Блэр 2023). Описания этой техники имеется в «Пандектах» Гесснера (Gessner 1548, 20a). На ил. 24 в качестве примера приведен фрагмент издательской рукописи «Historia animalium» с главой «De ardea» («О цапле»): на листе отчетливо проступают вклеенные фрагменты текста, их сопровождают рукописные добавления Гесснера и пояснения для наборщика. Границы «карточек» были хорошо заметны и в тексте печатных компиляций, часто они обозначены типографским способом (отступами, знаками абзаца, заголовками и др.), о чем говорилось в Главе 5. Скорее всего, дополнения к тексту Глареана Гесснер вписывал между строками ранее сделанного конспекта или на его полях – в таком виде получил эту страницу справочника издатель Фрошауэр. Для того чтобы вставить в текст параллельные французские и немецкие формы, Гесснеру пришлось бы менять всю структуру этого эпизода и переписывать текст заново.

Исключительное разнообразие материала и цитируемых источников в главах о германских языках, к которым примыкает глава «De Gallica lingua vetere», настолько выделяет их среди других разделов «Митридата», что их текст справедливо было бы считать отдельным исследованием Гесснера, адаптированным к жанровым принципам и задачам книги-полиглота[557]. Характерные для этих глав подходы к лингвистическим данным не следует обобщать и считать характерными для «Митридата» в целом, хотя такой соблазн не раз появлялся у исследователей, стремившихся подчеркнуть заслуги Гесснера-языковеда. Этимологии и описание диалектов в большей степени относились к специальным германистическим интересам Гесснера, чем к задачам, которые он ставил при составлении справочника о языках мира. Однако именно содержание германистических разделов показывает, что занятия Гесснера историей и сравнением языков были значительно более основательными, чем об этом можно было бы судить по большинству других глав «Митридата».

Впрочем, некоторые существенные черты объединяют германистические разделы с остальными частями справочника: преимущественное внимание к латинской номенклатуре, цитирование слов и текстов в качестве языковых «экспонатов», лаконичность изложения, восполняемая отсылками к другим книгам, но при этом отсутствие стремления к библиографической полноте (например, Гесснер не упоминает большинство немецких словарей, перечень которых он даст позже в предисловии к словарю Й. Малера[558]). Гесснер не превратил главу «De lingua Germanica» в похвалу немецкому языку (несмотря на очевидные национальные предпочтения); кроме того, он сумел сократить и переработать имевшийся в его распоряжении богатый и разнообразный материал, так чтобы органично включить его в состав полиглота. О том, что последняя задача могла оказаться особенно непростой, красноречиво свидетельствует не только судьба главы о французском языке в «Сокровищнице» Клода Дюре (она не была включена в текст, и на ее месте осталось так и не исполненное обещание «написать об этом позднее»[559]), но и не осуществившиеся планы самого Гесснера по изданию в отдельном томе намеренно пропущенной в «Пандектах» (книга XX) медицинской библиографии.

Несмотря на то что специальная тема «Митридата» – многообразие и классификация языков – не имеет явного истока или развития в других трудах Гесснера, сами способы ее рассмотрения и представления информации в справочнике совершенно обычны для его творчества.

Важнейший принцип организации информации в «Митридате» взят из лексикографии (о занятиях Гесснера в этой области мы говорили выше)[560], что заметно отличает его от всех предшествующих языковых компиляций, следовавших в расположении глав и разделов некоему внутриположному предмету исследований принципу (генеалогия языков, разделы грамматики и др.). Напротив, «Митридат» не только является алфавитным справочником, но и вполне может трактоваться как словарь глоттонимов. Действительно, значительная часть отождествлений и разграничений, приведенных в книге (напомню, посвященной различиям языков), касается скорее названий языков, чем их лингвистических характеристик. Интерес автора к синонимии и омонимии внутри этой группы терминов проявляется уже в названиях глав, нередко включающих перечисления или указывающих отличительные признаки языков:

«De Chaldaica lingua, quae et Aramaea, & Syrorum, & Assyriorum, & Babyloniorum vocatur» (Mithridates 1555, 15a), «De Illyrica sive Sarmatica lingua» (Mithridates 1555, 52a), «De Persica lingua sive Turcica» (Mithridates 1555, 63a), «De Ruthenorum vel Russorum incolarum lingua» (Mithridates 1555, 65b) (синонимичные названия).

«De Gallica lingua vetere» (Mithridates 1555, 17b) / «De Gallica lingua recentiore» (Mithridates 1555, 25b), «De Graeca lingua vetere» (Mithridates 1555, 44b) / «De lingua Graeca vulgari hodie» (Mithridates 1555, 46b), в тексте статей также упоминаются древний и новый язык испанцев, древний и новый язык сардов и др. (Mithridates 1555, 49b, 66a/b) (омонимы).

В отличие от естественно-научных словарей Гесснера, в «Митридате» собрана только (ново)латинская номенклатура: эквиваленты глоттонимов на других языках не приводятся[561]. Таким образом, «Митридат» в некотором смысле представлял собой дополнение к ранее вышедшему «Ономастикону» (словарю имен собственных в классических источниках), который Гесснер рассматривал как универсальный справочник для чтения древних авторов: «Третье удобство [ «Ономастикона»] состоит в том, что толкователи поэтов, историков и других [авторов], составляющие комментарии или схолии, могут отсылать к нему читателей … так что эта книга будет своего рода единым комментарием к большинству авторов»[562].

Однако хронологический охват «Митридата» гораздо шире, чем у «Ономастикона»: в нем учитывается словоупотребление от Гомера (в латинском переводе) до записок путешественников XVI в. Разумеется, в течение стольких веков некоторые названия успевали приобрести новое содержание, значение других было неясным и становилось предметом споров. Это создало ряд трудностей для представления соответствующих терминов в «Митридате», некоторые из них Гесснеру не удалось преодолеть.

Так, использование многозначного классического термина «lingua Indica» (который мог относиться к языку как азиатской, так и африканской «Индии»[563]) запутало изложение в главах «de Aethiopica lingua» (Mithridates 1555, 6b-8a) и «de lingua Indica» (Mithridates 1555, 56a/b). В результате сообщение Себастьяна Мюнстера, относящееся к языку «азиатской Индии»: «linguam et literas omnino ignoramus» («ее язык и письменность нам совершенно неизвестны»), оказалось по ошибке в главе об эфиопском (Mithridates 1555, 7a). Неудивительно, что для обозначения Америки Гесснер предпочел использовать термин «Новый свет» (Orbis novus: Mithridates 1555, 70b-71b), а не «India occidentalis», который также был известен ему и встречается, например, в «Истории животных»[564].

В другом случае в соседних абзацах одной главы оказались помещены сведения о древних иллирийцах, упоминаемых Аристофаном в «Птицах» (Arph. Av., 1520–1521), и иллирийцах-славянах, пришедших на Балканы во 2‑й половине I тыс. н. э. (Mithridates 1555, 55a)[565], разумеется никак не связанных между собой. Далее, в статье о сарматах, отождествляемых со славянами, даны сведения из хроники Псевдо-Бероза, сообщающей о сарматах времен легендарного вавилонского царя Нина[566], якобы правившего во времена Троянской войны: огромная временная дистанция между легендарными сарматами и современными (вопрос о достоверности источника оставим в стороне[567]) не помешала Гесснеру поместить сведения о них в одном разделе справочника; и т. п.

Поскольку в источниках не всегда однозначно трактовался вопрос о значении тех или иных глоттонимов, а кроме того, многие сведения казались ненадежными, работая над «Митридатом», Гесснер сталкивался с теми же проблемами в классификации терминов и имен собственных, с которыми он уже имел дело в библиографии, зоологии и ботанике. Часто требовалось принять решение, следует ли вводить в текст новые леммы или достаточно дать весь собранный материал внутри одной статьи[568]. Как мы увидели, оба решения могли приводить к недоразумениям и путанице.

Лексикографический характер «Митридата» проявился также в документировании словообразовательных и орфографических вариантов латинских имен, преимущественно этнонимов: «Bessi, hodie Bosnenses vel Bosnasienses» (Mithridates 1555, 12b), «Croati alias Chroati» (Mithridates 1555, 15b), «Gazarorum gentes, quae hodie Abgazari & Abgazelli a Graecis vocantur» (Mithridates 1555, 26b), «Huni vel Hunni» (Mithridates 1555, 52a), «Plescovii vel Plescovienses» (Mithridates 1555, 64b), «Prusiae incolae & Pruteni dicuntur» (Mithridates 1555, 64b) и др.

Второй организационный принцип «Митридата» связан с языковыми образцами, которые являлись непременной составляющей книг-полиглотов. Впрочем, и в этом отношении справочник Гесснера лишь отчасти продолжал путь, намеченный предшественниками.

Specimina linguarum имеются во всех главах «Митридата», кроме, надо полагать, тех случаев, когда подходящего материала у Гесснера не было. Собранные автором образцы весьма различаются по характеру и объему: от отдельных глосс[569], которые составляют значительную часть глав о языках, менее известных европейским авторам, до стихотворных текстов[570] и 9-страничного словаря тайного языка ротвельш[571], опубликованного отдельно, в конце книги (Mithridates 1555, 73b-74a). Само словосочетание «образец языка» («linguae specimen») использовано автором в тексте посвящения, адресованного Джону Бэйлу, которому Гесснер был обязан текстом на «древнем британском» (Mithridates 1555, A2a).

Наиболее постоянной и содержательно маркированной разновидностью языковых образцов в «Митридате» выступают переводы Господней молитвы (Pater noster), процитированной 27 раз, на различных языках и диалектах, что заметно превышает количество переводов этого текста в полиглотах-предшественниках. Гесснер объясняет выбор «Отче наш» в качестве основного языкового образца в предисловии к приложению, вышедшему следом за «Митридатом» (в конце августа 1555 г.) и представляющему собой сводную таблицу переводов молитвы:

Это листовое приложение к «Митридату» прежде не привлекало внимание его исследователей (вероятно, в силу того, что оно сохранилось лишь в немногих экземплярах справочника и, например, отсутствует в оцифрованных версиях издания, имеющихся в электронных библиотеках) и даже не было упомянуто в комментированном издании 2009 г.[573] Мне оно стало доступно в экземпляре, хранящемся в Научной библиотеке СПбГУ (шифр: EI 2819), куда издание «Митридата» поступило в 1892 г. из частного собрания индолога Ивана Павловича Минаева (1840–1890), завещавшего свои книги (2711 названий в 3511 т.[574]) almae matri. Минаев известен прежде всего работами о буддизме, но он также интересовался историей изучения европейцами восточных народов и языков и, в частности, перевел на русский язык «Путешествие Марко Поло».

Таблица переводов (см. ил. 25) представляет значительный интерес как для исторического осмысления отдельных изданий переводов «Отче наш», традиция которых брала начало в книгах-полиглотах и продолжалась вплоть до XIX в. (когда число собранных переводов достигло 150 и более)[575], так и для понимания лингвистических взглядов Гесснера. Хотя 23 текста молитвы набраны в Приложении без каких-либо изменений по сравнению с текстом в справочнике, они расположены здесь в особом порядке, который соответствовал представлениям Гесснера об истории и родстве языков. Об этом имеются ipsissima verba:

Таблица 6. Расположение и классификация языков в приложении к «Митридату»

В издании «Митридата» (2009) под редакцией Б. Коломба и М. Петерса переводы молитв, а также списки названий месяцев и некоторые другие образцы языков перечислены в отдельном «указателе» («Index VI: Textes et principales listes de termes donnés en échantillon») (Mithridates 2009, 359–372). Таким образом было справедливо подчеркнуто значение этого компонента справочника. Однако мне кажется ошибочным, что крупные языковые образцы были отделены от глосс, имеющихся в «Митридате» в еще большем количестве, но не вошедших в указатель. И те и другие в равной мере являлись экспонатами музея языков: для тех языков, сведения о которых были слишком скудными, приходилось ограничиваться выставлением в качестве образца отдельных слов, известных, например, из книг путешественников.

Некоторые главы «Митридата» большей частью состоят из specimina linguarum, следующих друг за другом. Как правило, к этим примерам не дается лингвистического комментария (грамматического, этимологического и т. п.): их включение в главу подчинено, с одной стороны, компилятивной логике «нанизывания» цитат, содержащих те или иные ключевые слова (в цитатах фигурирует определенный глоттоним или этноним), а с другой стороны, логике музея – наглядного представления незримого (ср. Помян 2022, 25–67). Например, статья «De Persica lingua sive Turcica» («О персидском, или О турецком языке») начинается с короткого утверждения о том, что рассматриваемый язык отличается от египетского и еврейского и не имеет ничего общего ни с иллирийским, ни с армянским. Затем Гесснер сообщает о недавно вышедшей книге хорватского автора Бартола Джурджевича (1506–1566) «De afflictione Christianorum sub Turcis», содержащей множество «слов и выражений на этом языке» («multa huius linguae vocabula & locutiones») (Mithridates 1555, 63a). Имеется в виду издание, напечатанное в Вормсе в 1545 г. и включавшее, кроме названного, трактат «De Turcarum ritu»: в нем дан образец турецких стихов и содержится краткий турецкий номенклатор с разговорником (Ðurđević 1545, C3b-C4a, D5b-E2b). Из другой книги того же автора («Prognoma, sive Praesagium Mehemetanorum». Antverpiae, 1545)[585] приведен образец «персидского» текста («Vaticinium in Persica lingua») – на самом деле турецкого, – занимающий около половины страницы. В отождествлении персидского и турецкого Гесснер также следует за Джурджевичем[586] (в главе о турецком упоминаются и другие версии: Mithridates 1555, 69a/b). Далее дана подборка персидских глосс из античных источников – книг Афинея, Порфирия, Плиния[587]; за другими персидскими словами Гесснер отсылает к указателю названий животных в «Historia animalium» (Gessner 1551, γ7a)[588]. Таким образом, образцы слов и текста занимают более трех четвертей от общего объема статьи.

В других случаях языковые образцы не образуют единый блок, но разнесены по разным частям статьи. Тем не менее их достаточно легко идентифицировать в тексте: синтаксически и визуально они выделены в самостоятельные разделы. Так, глава о халдейском языке (Mithridates 1555, 15a/b) открывается сообщением о его использовании в современных Гесснеру Египте и Эфиопии и о его близости древнееврейскому. Затем, с отдельным подзаголовком, приведен образец халдейского текста – перевод «Отче наш» («Oratio Dominica in lingua Syriaca vel Chaldaea ex Evangelio Matthaei, Viennae impresso»). Далее сообщается об использовании этого языка сирийскими христианами, наряду с разговорным арабским: это объясняет бытование приведенного только что текста молитвы. Затем Гесснер сообщает, со ссылкой на Себастьяна Мюнстера, о тождестве обозначений «халдейский» и «вавилонский» (язык), а также замечает, что Филон Иудейский использовал термины «вавилонский» и «древнееврейский» (язык) в качестве синонимов. Наконец, дана глосса, которая служит примером слова на «вавилонском»; ее включение обосновано отождествлением халдейского и вавилонского и подчинено принципу единства «ключевых слов»[589].

Текст глоссы заслуживает отдельного внимания: «Falconis sacri genus primum secundum Babylonios & Assyrios vocatur seph: alterum genus dicitur semy: tertium hynaire, & peregrinus, ab Aegyptiis ac Assyriis, Tardivus» («Первая разновидность Falco sacer, согласно вавилонянам и ассирийцам, называется seph, другой вид – semy, третий [вид] у египтян и ассирийцев [называется] hynaire и peregrinus, Тардив») (Mithridates 1555, 15b). Можно предположить, что у Гесснера, выпустившего том «Истории животных», посвященный птицам, в один год с «Митридатом»[590], имелись выписки с их названиями на разных языках; среди них нашлось и вавилонское. Действительно, в «Истории» мы обнаруживаем латинский перевод цитаты из «Art de faulconnerie» (1492) Гийома Тардива[591], который также приведен в «Митридате», только в сокращенном виде: из текста устранены зоологические пояснения, избыточные в лингвистическом справочнике:

Из приведенных наблюдений и примеров (число которых легко умножить) мы можем заключить, что, подобно тому как естественно-научные энциклопедии Гесснера были в определенном смысле печатными «музеями», представлявшими коллекции натуралий, которые принадлежали Гесснеру и его знакомым натуралистам, «Митридат» можно считать музеем языковых экспонатов. В своей диссертации Фабьен Симон сравнил с «кабинетами редкостей» и «библиотеками» сам компилятивный принцип, лежащий в основе справочников о языках К. Гесснера и К. Дюре: в одном собрании оказывались совершенно различные по содержанию тексты, касающиеся современных и античных, «экзотических» и искусственных языков (Simon 2011, 174–175; ср. также Considine 2017, 69–70). Такая интерпретация кажется возможной, но более точной и специфической для понимания композиции «Митридата» нам представляется следующая формулировка: коллекция была одной из составляющих гесснеровского справочника, и это была не метафорическая, а вполне обозримая коллекция языков.

Прав. энц. – Православная энциклопедия. М.: Церк. – науч. центр «Православная энциклопедия», 2000–2024—. Т. 1–72–. Доступно: https://www.pravenc.ru/ (дата обращения: 21.10.2024).

ADB – Allgemeine Deutsche Biographie. Bd. 1–56. Leipzig: Duncker & Humblot, 1875–1912. Доступно: https://www.deutsche-biographie.de/ (дата обращения: 20.11.2024).

Beekes 2010 – Beekes R. Etymological dictionary of Greek / With the assistance of L. van Beek. 2 vol. Leiden; Boston: Brill, 2010.

DBI – Dizionario biografico degli italiani. Vol. 1–100. Roma: Istituto della Enciclopedia Italiana, 1960–2020. Доступно: https://www.treccani.it/biografico/ (дата обращения: 20.11.2024).

Deutscher Humanismus – Deutscher Humanismus 1480–1520 / Hrsg. von F. J. Worstbrock. Berlin: De Gruyter, 2009–2014. Bd. 1–3.

DLG – Delamarre X. Dictionnaire de la langue gauloise: Une approche linguistique du vieux-celtique continental. 2 éd. Paris: Ed. Errance, 2003.

Du Cange = Du Cange Ch. [et al.] Glossarium mediae et infimae latinitatis. T. 1–10. Niort: L. Favre, 1883–1887. Доступно: http://ducange.enc.sorbonne.fr/ (дата обращения: 15.11.2024).

DWB – Deutsches Wörterbuch von Jacob Grimm und Wilhelm Grimm [1852–1961]. Доступно: http://woerterbuchnetz.de/DWB/ (дата обращения: 15.11.2024).

EDPC – Matasović R. Etymological dictionary of Proto-Celtic. Leiden; Boston: Brill, 2009.

EDPG – Kroonen G. Etymological dictionary of Proto-Germanic. Leiden; Boston: Brill, 2013.

ENLW – Brill’s Encyclopaedia of the Neo-Latin World / Ed. by Ph. Ford, J. Bloemendal, Ch. Fantazzi. 2 vol. Leiden; Boston: Brill, 2014.

Falileev 2000 – Falileev A. Etymological glossary of Old Welsh. Tübingen: Max Niemeyer Verl., 2000.

FEW – Wartburg W. v. Französisches etymologisches Wörterbuch. Bd. 1–25. Bâle, 1928–2002.

Frühneuzeitliche Ärztebriefe – Frühneuzeitliche Ärztebriefe des deutschsprachigen Raums (1500–1700). Доступно: https://www.medizingeschichte.uni-wuerzburg.de/akademie/index.html (дата обращения: 15.11.2024).

Gesenius 1987–2009 – Gesenius W. Hebräisches und Aramäisches Handwörterbuch über das Alte Testament. 18. Aufl. Lief. 1–5. Berlin [u. a.]: Springer, 1987–2009.

GW – Gesamtkatalog der Wiegendrucke: Datenbank / Staatsbibliothek zu Berlin. Доступно: http://www.gesamtkatalogderwiegendrucke.de/ (дата обращения: 21.10.2024).

Hieronymus 2011 – Hieronymus F. Griechischer Geist aus Basler Pressen: Katalog der frühen griechischen Drucke aus Basel in Text und Bild. Basel, 2011. Доступно: http://www.ub.unibas.ch/cmsdata/spezialkataloge/gg/ (дата обращения: 21.10.2024).

LIV2 – Lexikon der indogermanischen Verben: Die Wurzeln und ihre Primärstammbildungen / unter Leitug von Helmut Rix. 2. Aufl. Wiesbaden: Dr. Ludwig Reichert Verl., 2001.

Mažiulis 1988–1997 – Mažiulis V. Prūsų kalbos etimologijos žodynas. T. I–IV. Vilnius: Mokslas, 1988–1997. С дополнениями доступно: http://www.prusistika.flf.vu.lt/zodynas/paieska (дата обращения: 26.09.2024).

NDB – Neue Deutsche Biographie. Bd. 1–28. Berlin: Duncker & Humblot, 1953–2024. Доступно: https://www.deutsche-biographie.de/ (дата обращения: 20.11.2024).

NIL – Wodtko D. S. Nomina im Indogermanischen Lexikon / D. S. Wodtko, B. Irslinger, C. Schneider. Heidelberg: Winter, 2008.

ODNB – Oxford dictionary of national biography: From the earliest times to the year 2000 / Ed. H. C. G. Matthew, B. Harrison. Oxford: OUP, 2004. Vol. 1–61.

OLD – Oxford Latin dictionary / Ed. by P. G. W. Glare. 2nd ed. Oxford: At the Clarendon Press, 2012.

Orel 2003 – Orel V. A Handbook of Germanic Etymology. Leiden; Boston: Brill, 2003.

PWRE – Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. 83 Bd. Stuttgart: J. B. Metzler, 1894–1978.

Reske 2015 – Reske Ch. Die Buchdrucker des 16. und 17. Jahrhunderts im deutschen Sprachgebiet: Auf der Grundlage des gleichnamigen Werkes von Josef Benzing. 2. Aufl. Wiesbaden: Harrassowitz, 2015.

Schönfeld 1911 – Schönfeld M. Wörterbuch der altgermanischen Personen- und Völkernamen. Heidelberg: Carl Winter, 1911.

TLFi – Trésor de la Langue Française informatisé. Доступно: http://www.cnrtl.fr/definition/ (дата обращения: 26.09.2024).

VD16 – Verzeichnis der im deutschen Sprachbereich erschienenen Drucke des 16. Jahrhunderts (1983–2000). Доступно: https://bvbat01.bib-bvb.de/TP61/start.do?View=vd16&SearchType=2 (дата обращения: 25.09.2024).

Афиней 2003 – Афиней. Пир мудрецов: В 15 книгах. Кн. I–VIII / Пер. Н. Т. Голикевича; отв. ред. М. Л. Гаспаров. М.: Наука, 2003.

Барбаро 1971 – Барбаро и Контарини о России: к истории итальянско-русских связей в XV в. / И. Барбаро, А. Контарини; вступ. ст., подгот. текста, пер. и коммент. Е. Ч. Скржинской. Л.: Наука, 1971.

Василий Великий 2018 – Василий Великий. Послание к юношам о пользе греческих книг / Изд. подгот. О. В. Алиева. М.: ГЛК, 2018.

Марк Аврелий 1985 – Марк Аврелий Антонин. Размышления / Издание подготовили А. И. Доватур, А. К. Гаврилов, Ян Унт. Л.: Наука, 1985.

Мор 1978 – Мор Т. Утопия / Пер. Ю. М. Каган. М.: Наука, 1978.

Платтер 2016 – Платтер Т. Автобиография / Пер. Н. В. Сперанского, под ред. и с коммент. М. Л. Сергеева // Автобиографические свидетельства: перспективы междисциплинарных исследований / Под ред. Е. К. Карпенко. СПб.: Алетейя, 2016. С. 190–300.

Тацит 1993 – Тацит К. Сочинения: В 2 т. / [Отв. ред. С. Л. Утченко]. М.: Науч. – изд. центр Ладомир, 1993.

Эйнхард 2005 – Эйнхард. Жизнь Карла Великого / Вступит. ст., пер., примеч., указ. М. С. Петровой. М.: Ин-т философии, теологии и истории Св. Фомы, 2005.

Аверинцев 2024 – Аверинцев С. С. Собрание сочинений. Т. I: Античность / Науч. ред. М. Л. Сергеев. М.: ПСТГУ, 2024.

Бершин 2024 – Бершин В. Греко-латинское Средневековье: от блаженного Иеронима до Николая Кузанского / Пер. А. Виноградова. М.: АСТ, 2024.

Блэр 2023 – Блэр Э. М. Знать слишком много: организация научной информации до Нового времени / Пер. Е. Тарасовой; науч. ред. М. Сергеев. СПб.: Библиороссика, 2023.

Вартанов 2015 – Вартанов Ю. П. Первые библейско-арамейские и сирийские грамматики и первые словари в Европе XVI в. // Вестник СПбГУ. Сер. 9. 2015. Вып. 4. С. 133–141.

Герценберг 2010 – Герценберг Л. Г. Краткое введение в индоевропеистику. СПб.: Нестор-История, 2010.

Деар 2015 – Деар П. Событие революции в науке. Европейское признание и его притязания (1500–1700) / Пер. с англ. А. Маркова // Деар П., Шейпин С. Научная революция как событие. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 11–314.

Дмитриев 2023 – Дмитриев И. С. Теологические ипостаси натуральной философии в эпоху Просвещения // Социология науки и технологий. 2023. Т. 14. № 2. С. 40–60.

Доронин 2007 – Доронин А. В. Историк и его миф: Иоганн Авентин (1477–1534). М.: РОССПЭН, 2007.

Доронин 2011 – Доронин А. В. Миф нации: приглашение к дискуссии // Вестник Удмуртского университета. Серия «История и филология». 2011. № 3. С. 146–152.

Доронин 2012 – Доронин А. В. Post diluvium: к истории одной (не)удавшейся фальсификации // Историческая память в культуре эпохи Возрождения / Отв. ред. Л. М. Брагина. М.: РОССПЭН, 2012. С. 128–140.

Доронин 2016 – Доронин А. В. Братья Туискон и Гомер, друиды и пес аббата Тритемия: как немецкие гуманисты роднились с древними греками // Искусство и культура Европы эпохи Возрождения и раннего Нового времени: сб. тр. в честь В. М. Володарского. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. С. 269–289.

Дубинин 2005 – Дубинин С. И. Первопечатники и региональные особенности языка швейцарской реформации // Вестник Волгоградского государственного университета. Сер. 2: Языкознание. 2005. № 4. С. 87–95.

Дубинин 2007 – Дубинин С. И. Первые немецкие двуязычные словари и переводческая традиция юго-запада Германии XVI века // Вестник Нижегородского государственного лингвистического университета им. Н. А. Добролюбова. 2007. № 1. С. 133–140.

Иванова 2004 – Иванова Т. А. Глаголица: новые гипотезы (несколько критических замечаний по поводу новых исследований о первой славянской азбуке) // Труды Отдела древнерусской литературы. 2004. Т. 56. С. 78–93.

Иванова, Шумилин 2016 – Науки о языке и тексте в Европе XIV–XVI веков / Отв. ред. Ю. В. Иванова, М. В. Шумилин. М.: Изд. дом. «Дело» РАНХиГС, 2016.

Карабыков 2022 – Карабыков А. В. Грёза Ренессанса: язык Адама в европейской культуре XV–XVII веков. СПб.: Изд. дом РХГА, 2022.

Клубков 2011 – Клубков П. А. Формирование петербургской традиции лингвистической русистики (XVIII – начало XIX в.): историко-лингвистические очерки. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2011.

Кудрявцев 2016 – Кудрявцев О. Ф. Свод знаний о русских землях середины XVI в.: «Всеобщая космография» Себастьяна Мюнстера // Искусство и культура Европы эпохи Возрождения и раннего Нового времени: сб. тр. в честь В. М. Володарского. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. С. 304–329.

Махов 2014 – Махов А. Е. Эмблематика: макрокосм. М.: Intrada, 2014.

Мецгер 2002 – Мецгер Б. М. Ранние переводы Нового Завета: их источники, передача, ограничения. М.: ББИ, 2002.

Мецгер, Эрман 2013 – Мецгер Б. М., Эрман Б. Д. Текстология Нового Завета: рукописная традиция, возникновение искажений и реконструкция оригинала / Пер. с англ. Д. Браткина. 2-е изд., перераб. и доп. М.: ББИ, 2013.

Михайлова 2011 – Михайлова Е. Н. Шарль де Бовель об изменчивой природе языка // Вопросы журналистики, педагогики, языкознания. 2011. Т. 10. № 12 (107). С. 131–138.

Немировский 2009 – Немировский Е. Л. Славянские издания кирилловского (церковнославянского) шрифта: 1491–2000. Инвентарь сохранившихся экземпляров и указатель литературы. Т. I: 1491–1550. М.: Знак, 2009.

Ордине 2008 – Ордине Н. Граница тени: литература, философия и живопись у Джордано Бруно / Пер. А. А. Россиуса. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2008.

Панченко 2000 – Панченко А. М. О русской истории и культуре. СПб.: Азбука, 2000.

Перепечкин 2016 – Перепечкин К. В. Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена (1491–1527) // Средние века. 2016. Т. 77 (1–2). С. 313–343.

Позднев 2000 – Позднев М. М. Родольф Агрикола, эрудит и текстолог // Древний мир и мы: классическое наследие в Европе и России. Вып. II. СПб.: Bibliotheca Classica Petropolitana; Алетейя, 2000. С. 71–91.

Помян 2022 – Помян К. Коллекционеры, любители и собиратели: Париж, Венеция: XVI–XVIII века / Пер. В. Кислова; науч. ред. К. Филлипс. СПб: Изд‑во Европ. ун-та, 2022.

Рязанов 2017 – Рязанов П. А. Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века // Средние века. 2017. Т. 78 (1–2). С. 209–232.

Рязанов 2023 – Рязанов П. А. Греческие интеллектуалы и гуманистическая культура Италии конца XIV – начала XVI века. Нижний Новгород: Изд-во Автор, 2023.

Сергеев 2010 – Сергеев М. Л. Комментарий к рассмотрению галльских имен в «Митридате» (1555) Конрада Гесснера // Индоевропейское языкознание и классическая филология – XIV. Ч. 2. СПб.: Наука, 2010. С. 292–304.

Сергеев 2011а – Сергеев М. Л. К истории переиздания первого тома «Всеобщей библиотеки» К. Гесснера // Книжная старина: сб. науч. тр./ Науч. ред. А. В. Вознесенский. Вып. 2. СПб.: Изд-во «Российская национальная библиотека», 2011. С. 5–15.

Сергеев 2011б – Сергеев М. Л. Комментарий к списку «галльских» слов в «Митридате» К. Гесснера (fol. 20v.) // Acta linguistica Petropolitana: труды Института лингвистических исследований. 2011. Т. VII (1). С. 386–408.

Сергеев 2014 – Сергеев М. Л. Греческо-латинский словарь 1537 г.: свидетельства составителя и издателя // Vox Medii Aevi. 2014. № 1. С. 40–46.

Сергеев 2015а – Сергеев М. Л. Автобиография и автобиблиография Конрада Гесснера // Средние века. 2015. Т. 76 (1–2). С. 191–209.

Сергеев 2015б – Сергеев М. Л. К вопросу об атрибуции editio princeps «Размышлений» Марка Аврелия (1558/1559) // Книжная старина. Вып. 3. СПб., 2015. С. 110–124.

Сергеев 2017 – Сергеев М. Л. Библиографические интересы Конрада Гесснера (1516–1565) // Библиография. 2017. № 1. С. 12–22.

Сергеев 2020 – Сергеев М. Л. Цитаты и ссылки на источники в гуманистической греческо-латинской лексикографии (Анри Этьенн и его предшественники) // Journal of applied linguistics and lexicography. 2020. Т. 2. № 1. С. 37–46.

Сергеев 2021 – Сергеев М. Л. Филология гуманистов и ее влияние на развитие наук в раннее Новое время // Логос. 2021. Т. 31. № 6. С. 35–67.

Сергеев 2022а – Сергеев М. Л. Из истории «универсальной» библиографии: оригинальность и преемственность в новолатинских «библиотеках» XVI века // Индоевропейское языкознание и классическая филология. 2022. Т. 26 (2). С. 1061–1081.

Сергеев 2022б – Сергеев М. Л. Ученая переписка и обмен научной информацией в раннее Новое время (на примере письма Улиссе Альдрованди Томасу Йордану 1571 г.) // Проблемы деятельности ученого и научных коллективов. 2022. № 8 (38). С. 91–102.

Сергеев 2023а – Сергеев М. Л. «Алфавит 12 языков» (1538) Гийома Постеля: замысел, форма, идеи (предварительные наблюдения) // Индоевропейское языкознание и классическая филология. 2024. Т. XXVII. С. 1037–1048.

Сергеев 2023б – Сергеев М. Л. Аспекты самопрезентации ученого в XVI веке (на материале посвятительных писем к ранним публикациям Конрада Гесснера) // Социология науки и технологий. 2023. Т. 14. № 3. С. 37–57.

Сергеев 2023в – Сергеев М. Л. Книжная печаль: о чем переживали составители автобиблиографий XVI в.? // Шаги / Steps. 2023. Т. 9. № 4. С. 117–134.

Сергеев 2024а – Библиографический проект Конрада Гесснера: история книг в представлении гуманиста // Интеллектуальные традиции в прошлом и настоящем: мир текста / Под общ. ред. М. С. Петровой. М.: Аквилон, 2024. С. 106–134.

Сергеев 2024б – Сергеев М. Л. Конрад Гесснер в мире книг: к выходу новой биографии цюрихского полимата // Новое литературное обозрение. 2024. № 187. С. 380–386.

Сергеев, Воробьев 2023 – Сергеев М. Л., Воробьев Г. М. Научные справочники XVI века и книжная традиция: формы и функции библиографической информации // Новое литературное обозрение. 2023. № 181. С. 384–400.

Скардильи 2012 – Скардильи П. Готы: язык и культура / Пер. с нем. А. Д. Сыщикова. СПб.: Филол. фак. СПбГУ; Нестор-История, 2012.

Степанова 2000 – Степанова Л. Г. Итальянская лингвистическая мысль XIV–XVI веков (от Данте до позднего Возрождения). СПб.: Изд-во РХГИ, 2000.

Таронян 2007 – Древний Восток в античной и раннехристианской традиции / Подбор текстов, пер., примеч., указ. Г. А. Тароняна. М.: Ладомир, 2007.

Топорова 1996 – Топорова Т. В. Культура в зеркале языка: древнегерманские двучленные имена собственные. М.: Языки русской культуры, 1996.

Фландерс 2023 – Фландерс Д. Всему свое место: необыкновенная история алфавитного порядка / Пер. с англ. Т. Казаковой, под ред. М. Сергеева. М., 2023.

Хейзинга 2009 – Хейзинга Й. Эразм // Хейзинга Й. Культура Нидерландов в XVII веке. Эразм. Избранные письма. Рисунки. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2009. С. 203–472.

Черняк 1985 – Черняк О. П. Западноевропейские словари и учебники русского языка (XVI–XVII вв.) // Книга и ее распространение в России в XVI–XVIII вв. / Отв. ред. С. П. Луппов. Л.: БАН, 1985. С. 25–36.

Черняк 2006 – Черняк А. Б. Периодизация латыни у Исидора Севильского (Isid. Etymol. IX, 1, 6–7) // Acta linguistica Petropolitana. Т. II. Ч. 1. СПб., 2006. С. 327–341.

Шумилин 2016 – Шумилин М. В. «Митридат» Конрада Геснера и «Диатриба о языках европейцев» Иосифа Юста Скалигера: сравнительное языкознание в XVI веке // Науки о языке и тексте в Европе XIV–XVI веков / Отв. ред. Ю. В. Иванова, М. В. Шумилин. М.: Изд. дом. «Дело» РАНХиГС, 2016. С. 169–199.

Эко 2007 – Эко У. Поиски совершенного языка в европейской культуре / Пер. А. Миролюбовой. СПб.: Alexandria, 2007.

Эспань 2006 – Эспань М. Межкультурная история филологии / Пер. с фр. С. Козлова // Новое литературное обозрение. 2006. № 6. С. 13–31.

Ягич 2003 – Ягич И. В. История славянской филологии. М.: Индрик, 2003 [1910].