Надеюсь, читатель простит, что я не стану рассказывать ни о моем прошлом, ни о тех обстоятельствах, которые вынудили меня покинуть родную страну: ему это наскучит, а мне причинит боль. Достаточно сказать, что я покинул дом с намерением отправиться в одну из новых колоний и там либо получить в пользование, либо даже приобрести на пустующих землях короны участок, пригодный для разведения овец или крупного рогатого скота, благодаря чему, думалось мне, я смогу поправить свое положение гораздо быстрее, чем в Англии.

Из дальнейшего будет видно, что я не преуспел и что, сколько бы ни встречалось на пути нового и необычного, не сумел извлечь из этих встреч финансовой выгоды.

Истина в том, что я совершил открытие, которое, если б я первым смог извлечь из него прибыль, принесло бы мне вознаграждение, в денежном выражении не поддающееся учету, и обеспечило бы мне положение, какое со времен сотворения мира было достигнуто не более чем 15 или 16 лицами. Но для этой цели мне необходимо располагать значительной суммой, и я не вижу иного способа ее раздобыть, кроме как заинтересовав публику моей историей и побудив щедрых даятелей откликнуться на призыв и оказать мне содействие. С этой надеждой предаю я гласности мои приключения, хотя и с неохотой, ибо опасаюсь, что история моя будет подвергнута сомнению, ежели я изложу ее не во всех деталях; и все же я не рискую рассказывать всё, дабы конкуренты, располагающие средствами, меня не опередили. Я предпочитаю рисковать тем, что в правдивости моей усомнятся, риску быть упрежденным, и умалчиваю как о том, куда я держал путь, покинув Англию, так и о пункте, откуда берет начало наиболее сложная и трудная часть путешествия.

Утешает меня прежде всего то, что правда убедительна сама по себе и моя история будет внушать доверие в силу подлинности, каковая и послужит порукой ее неложности в глазах читателя. Никто из тех, кто сам честен, не усомнится в моей честности.

Я достиг пункта назначения в один из последних месяцев 1868 года, но остерегусь называть стоявшее там время года, дабы читатель не сообразил, в каком я оказался полушарии. Колония за более чем 8 или даже 9 лет была все еще мало обжита и исследована даже самыми предприимчивыми из поселенцев, а до того являлась и вовсе необитаемой, если не принимать в расчет нескольких племен дикарей, селившихся по преимуществу на побережье. Часть страны, известная европейцам, состояла из береговой полосы, имевшей протяженность примерно 800 миль (и располагавшей тремя или четырьмя хорошими гаванями), и местности, простиравшейся от этой полосы вглубь суши на расстояние от 200 до 300 миль — вплоть до отрогов чрезвычайно высокой горной цепи, издалека видимой с равнины и покрытой вечными снегами. К северу и к югу от описанной территории морской берег также был хорошо разведан, но в обоих направлениях на протяжении 500 миль не имелось ни единой удобной гавани, а горы, круто спускавшиеся почти к самому морю, были покрыты густым лесом, так что селиться в этих местах никому и в голову не приходило.

С упомянутым равнинным куском территории дело обстояло совершенно иначе. Гаваней тут было достаточно; местность — лесистая, но леса не слишком густые; условия для занятий сельским хозяйством — отличные; и, прежде всего, здесь были лучшие в мире луга — миллионы акров земли, поросшей прекраснейшей травой и как нельзя лучше подходящей для разведения любых пород овец и коров. Климат тут был умеренный и очень здоровый; дикие звери не водились вовсе, а туземцы не представляли опасности, ибо были немногочисленны и отличались мирным нравом и разумным поведением.

Легко понять, что едва европейцы ступили ногой на эту территорию, они не замедлили воспользоваться замечательными ее свойствами к вящей своей выгоде. Завезли овец и коров, и те расплодились с быстротой необычайной; земля пошла нарасхват — кто из поселенцев взял 50 000, а кто и 100 000 акров — один за другим продвигались они вглубь страны, пока, спустя считанные годы, не осталось ни одного свободного акра между морем и передней линией гор, и фермы, либо для разведения овец, либо для крупного рогатого скота, не рассыпались на расстоянии 20–30 миль друг от друга по лицу этой земли на всем ее протяжении. На время ближние горные отроги задержали прилив скваттеров; считалось, что слишком много снега лежит на них в течение слишком многих месяцев в году, что овцы могут заблудиться в горах и пасти их при таком рельефе местности окажется слишком трудно, что затраты, необходимые, чтобы доставить шерсть на борт корабля, будут съедать весь доход, что трава тут слишком жесткая и кислая для овец; однако один за другим, поселенцы решались на эксперимент — и чудо что за результаты давали эти попытки. Люди забирались все дальше в горы и по ту сторону передней их цепи обнаружили весьма обширную долину, простиравшуюся между нею и следующей, куда более высокой цепью, хотя даже и она еще не была высочайшей — высочайшей была та, величественная и заснеженная, которую издалека можно было видеть с равнины. Эта вторая цепь, похоже, означала крайний предел пастушеского края; и здесь-то, на маленькой, недавно устроенной ферме, и был я принят сперва временно, подсобником, а вскорости и на постоянную работу. Мне тогда сравнялось 22 года.

Я наслаждался и самой страной, и тамошним образом жизни. Ежедневная работа состояла в том, чтобы взбираться на вершину горы, а затем спускаться по уступам вниз, на равнину, по пути убеждаясь, что ни одна овца не пересекла положенных ей для пастьбы пределов. Мне надлежало надзирать за овцами, не обязательно постоянно находясь рядом и не сгоняя их в стадо — достаточно было приглядывать, удовлетворяясь тем, что ничего худого с ними не происходит: задача не слишком сложная, ибо их число не превышало 800; а поскольку там сплошь были самки, чья жизнь сводилась к тому, чтобы кормиться, ягниться и пестовать потомство, вели они себя спокойно.

Немалое число из них я научился распознавать — к примеру, двух-трех черных, пару черных ягнят и еще несколько других, обладающих отличительными признаками, благодаря которым я мог выделить их в общей массе. Я старался разглядеть, на месте ли эти знакомцы, и если все они были тут и стадо в целом выглядело достаточно большим, я мог быть уверен, что всё в порядке. Поразительно, до чего быстро глаз научается замечать, что в стаде в 200–300 голов недостает каких-нибудь двух десятков. В моем распоряжении были подзорная труба и собака; с собой я брал хлеб, мясо и табак. Я выступал на рассвете, и уже близилась ночь, когда обход завершался, ибо гора, на которую мне приходилось взбираться, была очень высока. Зимой ее покрывал снег, и отпадала надобность следить за овцами сверху. Заметив помет или ведущие вниз по склону следы на противоположной стороне горы (там была долина с ручьем — узкий и длинный горный проход), мне полагалось двинуться по следам и отыскать заблудших; но я ни разу не видел ничего подобного — овцы всегда спускались вниз по своему склону, отчасти в силу привычки, отчасти потому, что именно на нем было изобилие корма: прошлогоднюю траву на пастбище выжгли ранней весной, как раз перед тем, как я там появился, и теперь пажить радовала глаз густой и яркой зеленью, обратный же склон никто не выжигал, и он зарос жестким бурьяном.

Жизнь у меня была однообразная, но для здоровья очень полезная. Страна была грандиозна — грандиозней трудно и вообразить. Как часто сидел я на склоне, глядя на волнистую линию холмов, на две белые крапинки в отдалении — фермерские домики; на задах виднелся маленький квадрат сада; чуть выше — ярко-зеленое пятно: огороженный участок, засеянный овсом; далее, в низине — загоны и сараи для стрижки овец. Я как будто наблюдал через подзорную трубу, но с обратной стороны — настолько чист был пронизанный светом воздух; казалось, это не реальная местность, а колоссальный макет или карта. Там, где холмы сводили на нет, начиналась равнина и тянулась вплоть до реки, на дальнем берегу которой высились уже другие горы, покрытые снегом, с зимы до сих пор не растаявшим; выше по реке, которая текла, делая множество излучин, по долине, достигавшей в ширину мили две, не меньше, виднелась вторая громадная горная цепь, и можно было различить узкое ущелье, прячась в котором, река скрывалась из виду. Я знал, что за этой цепью есть еще одна горная гряда; но за исключением одного места около самой вершины моей горы никакую часть ее ниоткуда не было видно; с этой же точки я всякий раз, когда погода была безоблачной, мог видеть отстоящий от меня на многие мили одинокий, покрытый снегами пик, который высотой мог поспорить с любой горой на свете. Никогда не забыть мне чувство одиночества, ощущение полной затерянности, какое испытывал я при лицезрении этой перспективы — лишь маленькие усадебные строения вдалеке давали знать о присутствии в мире чего-то человеческого, рукотворного; незабываема обширность этих гор и равнины, реки и неба; незабываемы изумительные атмосферные эффекты: иногда горы казались черными на фоне белого неба, а иногда, после холодов, наоборот — белыми на фоне черного неба, иногда они были видимы в разрывах или сквозь кружение облаков — а иногда, и это было самое лучшее, я взбирался на гору в тумане, а потом поднимался выше уровня его пелены; восходя всё выше, я глядел вниз, на море белизны, которую пронизывали бесчисленные горные вершины, казавшиеся островами.

Сейчас, с пером в руке, я вновь переношусь туда; в воображении я снова вижу холмы предгорий, фермерские домики, равнину и русло реки — ложе стремительного потока, оглашающего пустынный край издалека слышным ревом. О, до чего же всё это чудесно, поистине чудесно! — сколь торжествен безлюдный ландшафт, осеняемый плывущими в вышине печальными серыми облаками и погруженный в безмолвие, нарушаемое лишь блеянием ягненка, заблудившегося на склоне и зовущего на помощь так жалобно, что кажется, будто маленькое его сердечко вот-вот разорвется от горя. Тут появляется старая овца, тощая и чахлая, с грубым хриплым голосом и неказистой внешностью, на рысях покинувшая соблазнительное пастбище; она обследует один за другим овражки и ложки, замирает, задрав голову, и вслушивается, желая понять, с какой стороны доносятся отдаленные скорбные вопли, и откликнуться на них. Вот овца и ягненок видят друг друга и кидаются один другому навстречу. Оба они ошиблись: овца не матка этого ягненка, они не только не близкая, но даже не дальняя родня, и расстаются, одинаково равнодушные. Каждому надо блеять погромче и продолжать скитания; пусть повезет обоим, и найдут они тех, кого ищут, до наступления ночи. Но это лишь грезы; надо возвращаться к рассказу.

Меня не оставляла мысль о том, что может находиться там, выше по течению реки и за второй горной цепью. Денег у меня не было, но если б я отыскал страну, где можно развернуть прибыльную деятельность, я бы взялся за ее освоение с помощью заемного капитала и счел себя человеком, завоевавшим прочное положение. Правда, гряда эта выглядела такой исполинской, что казалось маловероятным отыскать подходящий проход меж ее вершин или одолеть ее поверху; никто еще ее не исследовал, а ведь как здорово, когда находится кто-то, сумевший проложить путь (и даже пробить тропу для вьючных лошадей) в местах, которые на расстоянии кажутся неприступными; речной поток был таким мощным, что, вероятней всего, служил дренажом для всей местности, и проход вдоль него в межгорье должен был оставаться сухим — так я, по крайней мере, предполагал; и хотя всякий и каждый говорил, что было бы безумием заниматься овцеводством в глубине страны, я знал, что всего три года назад такие же стенания подымались по поводу той местности, которую ныне наводняли стада моего хозяина. Всякий раз, стоило мне усесться передохнуть на горном склоне, от мыслей этих не было отбоя; они преследовали меня, пока я совершал ежедневный обход, и настойчивость их росла не по дням, а по часам; я, наконец, решил, что после того, как будет покончено со стрижкой овец, я отброшу сомнения, оседлаю лошадь, возьму столько провизии, сколько смогу, поеду на свой страх и риск и сам всё увижу.

Но прежде всего меня донимала мысль о горной гряде. Что находилось поту сторону? Никто в целом свете не имел об этом ни малейшего понятия, за исключением тех, что сами проживали с той стороны — если, конечно, там проживала хоть одна живая душа. Мог ли я надеяться, что перевалю через горы? Это стало бы величайшим триумфом, о каком я только мог мечтать; но пока много размышлять об этом не стоило. Я начну с попытки преодолеть ближнюю горную цепь, а там посмотрим, как далеко я смогу проникнуть. Даже если я не отыщу новую страну, почему бы мне не найти золото или алмазы, или медь, или серебро? Бывало, улегшись ничком, чтобы напиться из ручья, я замечал среди донного песка мелкие желтые крапинки — а вдруг золото? Люди говорили, что нет; но люди вечно говорят, дескать, какое там золото, пока не выясняется, что в том или ином месте золота в изобилии; а ведь в здешних местах полно сланца и гранита, которые, как мне с давних пор запало в голову, сопутствуют золоту; и пусть оно еще не найдено здесь в количестве, достаточном для прибыльной разработки, несметные залежи его могут оказаться там, на склонах главных горных хребтов. Голова моя была полна мыслей, и я никак не мог от них избавиться.

Наконец настала пора стрижки овец, и среди стригалей оказался пожилой туземец, которому дали кличку Чаубок — хотя я точно знаю, что настоящее его имя было Кахабука. Он слыл у туземцев кем-то вроде вождя, немного кумекал по-английски и пользовался величайшей приязнью миссионеров. Никакой постоянной работы он не исполнял, но делал вид, будто помогает наводить порядок во дворах; настоящая его цель заключалась в том, чтобы угощаться грогом, который в пору стрижки всегда более свободно циркулирует на фермах; много ему не давали, ибо в пьяном виде он был склонен к буйству, а чтобы привести его в это состояние, довольно было и самой маленькой дозы; и всё же от случая к случаю угоститься ему удавалось, и если кому-то было что-то от него нужно, лучшего подношения ему не требовалось. Я решил его расспросить и получить столько сведений, сколько возможно. Пока я задавал вопросы касательно ближних горных цепей, тянуть его за язык не приходилось — сам он на них не бывал, но у племени его сложилось традиционное мнение, что для разведения овец эти края не годятся, и там нет ничего, кроме чахлого, корявого леса и немногочисленных приречных долин. Пробраться туда было очень нелегко, впрочем, кое-какие проходы все же имелись: один из них находился как раз в верховьях нашей реки, однако достичь его, продвигаясь вдоль русла, было нельзя, ибо тамошнее ущелье непроходимо; он за всю жизнь не встречал человека, который бы там побывал: да и зачем, когда всем всего хватало и по эту сторону гор? Но когда я перешел к вопросам о главной горной гряде, манера разговора у него сразу переменилась. Он казался смущенным, встревоженным, начал крутить и увиливать. Не прошло и нескольких минут, как я понял, что касательно этой темы в его племени также существовало традиционное мнение, но никакими уговорами и задабриваниями вытянуть из него хоть слово было невозможно. Наконец, я намекнул на грог, и тут он сделал вид, что согласен чем-то поделиться. Грога я ему налил, но не успел он его выпить, как тут же прикинулся в стельку пьяным, а потом завалился спать или притворился спящим, предоставив мне себя распихивать, что я и делал весьма немилосердно, но он, несмотря на все мои старания, оставался недвижим.

Я страшно рассердился, потому что остался без собственной порции грога и ничего не вытянул; на следующий день я порешил — пусть сперва он мне что-нибудь расскажет, а уж затем я его угощу, иначе он вообще ничего от меня не получит.

Когда настал вечер и стригали, завершив работу, принялись за ужин, я получил порцию рома, налитую в жестяную кружку, и сделал знак Чаубоку, чтобы тот следовал за мной в сарай для стрижки, что он охотно и сделал, потихоньку выскользнув вслед за мной, причем никто из ужинающих не обратил внимания на наше исчезновение. Забравшись в сарай, мы запалили сальную свечу и, воткнув ее в пустую бутылку, уселись на увязанную в кипы шерсть и закурили. Сарай для стрижки — просторное помещение, построенное по плану, который пришелся бы впору собору, с проходами вроде церковных приделов по обеим сторонам, где устроены загоны для овец, и с большим нефом, в дальнем от входа конце которого работают стригали, остальное же его пространство отведено для сортировщиков и упаковщиков шерсти. Вид его всегда приводит мне на ум мысль о классической древности (довольно несуразную в стране, столь недавно колонизованной), хотя мне прекрасно известно, что Старейший из подобных сараев в этой колонии возведен не ранее, чем семь лет назад, а этому всего два года. Чаубок сделал вид, что надеется сразу же употребить грог, хотя оба мы понимали, что именно каждому из нас нужно и что мы оба ведем игру друг против друга, в расчете один — на грог, а другой — на сведения.

Борьба между нами завязалась не на шутку: более двух часов он пытался обвести меня вокруг пальца и лгал без устали, но убедить меня так и не смог; в течение этого времени оба мы тщились одержать моральную победу друг над другом, но ни он, ни я не добились ни малейшего преимущества. Однако в конце концов ко мне пришла уверенность, что еще немного, и он капитулирует, что стоит мне проявить еще немного терпения, и я таки вытяну из него скрываемую им историю. Подобно тому, как в холодный день, зимой, бывает, сбиваешь масло (а мне частенько приходилось этим заниматься), сбиваешь, сбиваешь — и всё без толку, масло не подает никаких признаков, что готово отделиться от пахты, а все же наконец, судя по звуку, вы понимаете, что сливки начинают комковаться, и вдруг — на тебе, вот оно, — так и я сбивал Чаубока, пока не уловил, что он уже дошел до стадии, так сказать, формирования плотной субстанции, и если продолжать спокойно и настойчиво на него давить, победа останется за мной. Внезапно, без слова или жеста, которые предвещали бы перемену в поведении, он разом перекатил две кипы шерсти (а силы он был неимоверной) на середину пола, а на них сверху взгромоздил поперек еще одну кипу; потом схватил пустой упаковочный мешок, накинул его на плечи наподобие мантии, вскочил на верхнюю кипу и уселся на ней. В одно мгновение вся его фигура преобразилась. Высоко поднятые плечи опали; он сидел, тесно сдвинув ноги, пятка к пятке и носок к носку; руки же опустил вдоль тела, плотно прижав локти к бокам, а ладони к бедрам; голову он держал высоко, но совершенно прямо, не задирая подбородок; глаза его уставились в пространство непосредственно перед ним; он сурово насупился, и выражение лица у него стало совершенно дьявольское. И в лучшие-то времена Чаубок имел весьма страшную наружность, но теперь облик его превзошел все мыслимые пределы омерзительного уродства. Рот его растянулся почти от уха до уха, в ужасном оскале выставив напоказ все зубы, глаза сверкали, хотя и оставались все время остекленело-неподвижными, а злобно нахмуренный лоб весь сморщился.

Боюсь, мое описание передает лишь нелепость и смехотворность его облика, но нелепость и возвышенность не так далеки друг от друга, и гротескно-сатанинская гримаса на лице Чаубока, если и не достигала последней, то была к ней весьма близка. Я попытался было счесть перемену забавной, но стоило мне вглядеться и подумать о том, что именно он намеревался ею выразить, и я ощутил, как что-то знобкое проползло у самых корней моих волос, а потом и по всему телу. Он продолжал так сидеть, наверное, с минуту, прямой, точно аршин проглотил, недвижный и жесткий, будто окаменевший, и с этой устрашающей маской на лице. Потом с уст его слетело тихое стенание, подобное завыванию ветра; звучность стона нарастала и ослабевала в едва заметных градациях, пока он не превратился едва ли не в пронзительный визг, после чего пошел по затихающей и затем смолк; Чаубок спрыгнул с кипы и встал, растопырив вытянутые пальцы на руках, как тот, кто на пальцах хочет показать «десять», хотя мне смысл этого жеста остался неясен.

Что до меня, у меня буквально челюсть отвисла от изумления. Чаубок же быстро перекатил кипы шерсти на прежнее место и стоял передо мной, дрожа, будто от сильного страха; ужас был написан на его лице — на этот раз не наигранный, но совершенно непроизвольный — он как будто ударился в панику, вполне естественную для того, кто совершил чудовищное преступление, тяжкий грех перед лицом неведомых и сверхчеловеческих сил, отныне ему грозящих. Он кивнул головой и что-то невнятно залопотал, то и дело указывая рукой в сторону гор. До грога он даже не дотронулся, но спустя несколько секунд метнулся к двери сарая и выскочил из нее на лунный свет; на другой день он не появлялся вплоть до обеденного времени, а появившись, вел себя с поистине овечьей робостью, ко мне же обращался с учтивостью, доходящей до самоуничижения.

Что он этим поведением хотел сказать, я не имел представления. Единственное, в чем я мог быть уверен, так это в том, что такого рода высказывание заключало в себе нечто истинное и ужасное для Чаубока. Этого было достаточно, чтобы я убедился, что он дал мне лучшее, чем располагал — да и, на самом деле, всё, чем располагал. И это разожгло мое воображение куда сильнее, чем если бы он битый час излагал мне какие-нибудь байки. Я не знал, какие именно тайны скрывали могучие горные хребты, но не мог больше сомневаться в том, что таят они нечто достойное открытия.

В течение нескольких следующих дней я держался с Чаубоком отстраненно и не выказывал желания подвергать его дальнейшим расспросам; заговаривая с ним, я называл его Кахабукой, что неимоверно ему льстило; он, похоже, стал меня побаиваться и вел себя как человек, который находится в моей власти. Твердо решившись приступить к разведывательной операции, как только будет покончено со стрижкой овец, я подумал, что хорошо было бы взять Чаубока с собой; я сказал ему, что намереваюсь посвятить несколько дней исследованию ближайших горных цепей и что ему надо бы отправиться со мной. Я пообещал ему ежевечернюю порцию грога и рассказал, что есть вероятность найти там золото. Касательно главного горного хребта я не стал говорить ничего, ибо понимал, что это его отпугнет. Я рассчитывал пройти с ним как можно дальше вверх по реке и проследить ее течение, если получится, вплоть до истока. Потом я предполагал либо продолжить путь в одиночестве, ежели почувствую, что отваги моей хватает, либо вернуться вместе с Чаубоком. Приняв решение, я, как только стрижка завершилась и шерсть была отгружена, попросил предоставить мне отпуск и получил его. Кроме того, я приобрел старую вьючную лошадь и вьючное седло, благодаря чему смог взять с собой большое количество припасов, одеяла и небольшую палатку. Я предполагал ехать верхом и отыскивать места, где реку можно перейти вброд; Чаубок должен был следовать за мной, ведя вьючную лошадь в поводу, ей же предстояло перевозить его через брод. Мой хозяин снабдил меня чаем, сахаром, галетами, табаком, солониной из баранины и парой бутылок неплохого бренди, ибо, поскольку шерсть была отгружена, ожидалось, что всяческие припасы в изобилии будут доставлены на опустевших телегах, когда те тронутся в обратный путь.

Всё было подготовлено, обитатели фермы собрались во дворе поглядеть, как мы отбываем, и невдолге после того, как миновал день летнего солнцестояния 1870 года, мы тронулись в путь.

В первый день мы путешествовали без затруднений, держа путь по обширному плоскому речному прибрежью; участки эти были дважды подвергнуты выжиганию, так что густого подроста, который мешал бы нашему продвижению, не было и в помине; земля там, однако зачастую была рыхлой, трещиноватой, и нам приходилось подолгу идти вдоль кромки воды. До наступления ночи мы проделали порядка 25 миль и разбили лагерь в месте, где река скрывалась в ущелье.

Погода стояла восхитительно теплая, особенно если принять в рассуждение, что долина, где мы расположились на стоянку, находилась по крайней мере в 2000 футов над уровнем моря. Русло было здесь шириной мили в полторы и всё усеяно булыжинами, среди которых река пробиралась по множеству извилистых протоков, похожих сверху на клубок спутанных лент, ослепительно блестевших на солнце. Мы знали, что река подвержена внезапным и мощным паводкам; но даже если бы это не было нам известно, можно было о том догадаться при виде мертвых древесных стволов, принесенных водою, вполне вероятно, издалека, а также массы растительных и минеральных обломков, наваленных на более низком из речных берегов и свидетельствующих о том, что временами вся речная пойма бывает залита бурным потоком во много футов глубиной, несущимся с неукротимой яростью. Сейчас вода в реке стояла низко и текла всего по пяти или шести протокам, слишком глубоким и стремительным, чтобы даже сильный человек мог перебраться через них на своих двоих, но верхом на лошади это можно было сделать вполне безопасно. По берегам здесь все еще оставалось по нескольку акров ровной земли; ниже по течению участки плоской поверхности постепенно расширялись, пока не превращались в обширные равнины, которые были хорошо видны из усадьбы хозяина. Позади нас из земли вырастали самые низкие отроги второй горной гряды, внезапно преображавшиеся в саму эту обрывистую гряду, а на расстоянии в полмили начиналось ущелье, где река сужалась и становилась неистовой, шумной и грозной. Красоту этой картины невозможно передать словами. Одна сторона долины синела в вечерней тени, сквозь которую проступали неясные очертания леса, обрыва, косогора и горной вершины; другая сторона все еще сияла, озаренная золотом закатных лучей. Широкая река-разрушительница, с неугасимой яростью стремящая свой бег, — красивые водяные птицы, буквально кишевшие на островках в потоке и совершенно непуганые, так что к ним запросто можно было подойти вплотную, — несказанная прозрачность воздуха — торжественная умиротворенность безлюдной округи — да можно ли найти более чарующее и живительное для души сочетание?

Лагерь мы разбили близ густых зарослей кустарника, покрывавших горный склон и распространявшихся на плоское прибрежье; лошадей постарались привязать в месте, где из земли не торчало ничего, вокруг чего привязь могла обмотаться и лишить их возможности попастись. Пустить их бродить свободно мы не решились, боясь, как бы им не вздумалось отправиться вдоль реки в обратный путь. Затем насобирали вдоволь хвороста и развели костер. Наполнив водой жестяную кружку, мы поставили ее в горячую золу. Бросили в кипяток две или три щепоти чая и оставили завариваться.

В течение дня мы добыли с полдюжины молодых уток — нехитрое дело, ибо старые птицы поднимали такой шум, пытаясь увести нас в сторону от молодежи и прикидываясь ради этого тяжело раненными (так, говорят, обычно делают зуйки), что мы могли без труда отыскать молодых, идя в направлении, обратном тому, куда увлекали нас старые; заслышав кряканье молодых, мы бросались за ними вдогонку и скоро настигали, ибо летать они еще не умели, хотя были уже почти взрослыми. Чаубок слегка их ощипывал, а затем как следует опаливал. Мы разделывали тушки на куски и варили во второй взятой с собою жестянке; на этом готовка наша завершалась.

Когда мы кончили ужинать, было уже совсем темно. Тишина и свежесть ночи, раздававшиеся по временам резкие крики птицы, именуемой лесным пастушком, багровые отблески костра, глухо доносящееся журчание реки, лесной мрак, а на переднем плане седельные вьюки и одеяла — все это вместе создавало картину, достойную кисти Сальватора Розы или Никола Пуссена[2]. Ныне я воскрешаю ее в памяти и наслаждаюсь ею, но тогда я не уделил ей внимания. Если всё у нас хорошо, мы почти никогда не отдаем себе в этом отчета, но у такой безотчетности есть как досадная, так и благая сторона: если б мы это сознавали, то, вероятно, должны были б столь же остро сознавать и то, насколько нам плохо, когда попадем в скверную ситуацию; и мне приходило в голову, что пребывающие в неведении относительно одного в равной мере не ведают и другого. Тот, кто написал «О fortunatos nimium sua si bona norint agricolas[3] — Трижды блаженны — когда б они счастье свое сознавали! — жители сёл», мог бы с тем же правом написать «О infortunatos nimium sua si mala norint — Трижды несчастливы те, кто несчастье свое осознает»; среди нас найдутся лишь немногие, кто не защищен от острейших страданий неспособностью ясно сознавать, что мы творим, какие муки претерпеваем и кто мы на самом деле. Возблагодарим же зеркало за то, что оно показывает только наш внешний облик.

Мы выбрали участок с возможно более рыхлой почвой (хотя вся она тут была каменистой), нарвали и настелили травы, постаравшись устроиться так, чтобы под задней частью у нас была хоть малая, но выемка, закутались в одеяла и погрузились в сон. Проснувшись среди ночи, я увидел звезды и горы, освещенные яркой луною. Река неумолчно шумела; я услышал, как одна из наших лошадей ржаньем перекликается с товаркой, и уверился, что обе никуда не делись; скорбей ни телесных, ни духовных я не испытывал, за исключением того, что сознавал, как много трудностей мне, без сомнения, предстоит преодолеть; мною овладело восхитительное чувство умиротворенности, ощущение полного довольства, какое доступно лишь тому, кто все дни напролет проводит в седле или, во всяком случае, на вольном воздухе.

На следующее утро мы обнаружили, что листья чая, который мы пили накануне вечером, покрылись льдом на дне жестяного чайника, хотя до начала осени было еще порядочно времени; позавтракав остатками вчерашнего ужина, к шести часам мы уже пустились в путь. Через полчаса мы вошли в ущелье и, перед тем как сделать поворот, бросили прощальный взгляд на земли моего хозяина.

Ущелье было узкое, с отвесными стенами; ширина реки достигала всего нескольких ярдов, поток ревел и с грохотом бился о скалы, вес каждой из которых исчислялся множеством тонн; гром стоял оглушительный, объем проносящейся воды был громаден. За два часа мы одолели меньше мили, рискуя на каждом шагу: с одной стороны нам грозила река, с другой — скалы. В ущелье стоял отвратный запах сырых скал, покрытых склизким растительным налетом, каким несет близ некоторых больших водопадов, где брызги вечно висят в воздухе. Воздух был липкий и холодный. Не постигаю, как лошадям удавалось держаться на ногах, не оскальзываясь, особенно той, что была навьючена; я в равной мере страшился и повернуть назад, и продолжать движение вперед. Полагаю, продолжалось это на протяжении трех миль, но когда уже порядком перевалило за полдень, ущелье стало шире; из открывшейся сбоку теснины в реку устремлялся ручей. Дальнейшее продвижение вдоль главного потока стало невозможным — утесы отвесной стеной спускались прямо в реку, — так что мы двинулись вдоль ручья-притока; Чаубок, похоже, считал, что здесь должен быть проход, о котором ходили слухи среди его народа. Опасности для нас почти не было, больше донимала усталость; только после бесконечных усилий и напряжения, с которыми мы преодолевали скальные нагромождения и растительный хаос, мы обнаружили себя и лошадей взобравшимися на седловину, откуда изливался этот малый поток; облака опустились и окутали нас; зарядил сильный дождь. Было уже 6 часов вечера, и мы вконец вымотались, проделав за 12 часов от силы 6 миль.

На седловине росла высокая и жесткая трава, у которой как раз созрели семена, стало быть, очень питательная для лошадей; кроме того, там в изобилии росли анис и осот, а их лошади любят до безумия, так что мы пустили их покормиться на воле, а сами занялись устройством лагеря. Всё на нас промокло насквозь, замерзли мы до полусмерти и чувствовали себя скверней некуда. Кругом было полно валежника, но развести огонь мы не могли, пока не удалили влажную кору с собранных нами мертвых веток и не набили карманы щепой, наструганной из обнажившегося сухого дерева. Покончив с этим, мы взялись за разведение огня, а когда развели, приложили все старания, чтобы не дать ему погаснуть. Потом разбили палатку и к 9 часам вечера более-менее согрелись и обсохли. На другой день утро было ясное; мы свернули лагерь и, продвинувшись на короткое расстояние, обнаружили, что, спускаясь по поверхности, куда менее костоломной, чем вчерашняя, снова выходим к руслу, открывшемуся перед нами выше ущелья; однако с первого взгляда было ясно, что для овцеводства эта более ровная местность не годится: по обоим берегам располагались лишь небольшие плоские участки, заросшие кустарником, а горные склоны и подавно для выпаса непригодны. Но отсюда уже был виден главный горный хребет. Ошибки быть не могло. Глетчеры неслись вниз по горным склонам, подобно громадным водопадам; казалось, они вот-вот обрушатся на речную долину; добраться до них, следуя вдоль реки, не составляло труда: река здесь была широкой и не стесненной скалами; вот только затея эта сама по себе выглядела бессмысленной, ибо пытаться перевалить через главный хребет явно было делом безнадежным, тогда как мое любопытство касательно того, что из себя представляет местность выше ущелья, было вполне удовлетворено; никакими прибытками здесь и не пахло, разве что тут найдутся минералы, но признаков, указывающих на их наличие, наблюдалось не больше, чем ниже по течению.

Тем не менее я решил все-таки двинуться вверх вдоль реки и не поворачивать назад, пока не буду вынужден это сделать. Я намеревался пройти, докуда смогу, вверх по течению всех ручьев, впадающих в реку, и всюду заняться тщательной промывкой донного грунта в поисках золота; так я и сделал. Чаубок с интересом наблюдал за этими занятиями, но толку из них не вышло — нигде ничего ни разу даже не блеснуло. Его неприязнь к главному хребту, как выяснилось, постепенно улетучилась, и он уже не возражал против попыток к нему подступиться. Думаю, он не опасался того, что я рискну попробовать через него перебраться, а с этой стороны хребта бояться ему было нечего; кроме того, мы могли-таки найти золото. Во всяком случае, он морально приготовился к тому, как поступить, если станет ясно, что я уже близок к попытке совершить восхождение.

Три недели провели мы, занятые этими исследованиями, и никогда еще за всю мою жизнь время не бежало так быстро. Погода стояла прекрасная, хотя по ночам было очень холодно. Мы проходили вверх по течению каждого ручья, и всякий раз ручей приводил нас к глетчеру, взобраться же на ледник не было никакой возможности, по крайней мере не имея в распоряжении более многочисленного отряда и веревок. Оставался один ручей, пройти вверх по которому я уж было собрался, но Чаубок поведал мне, что как-то утром он поднялся рано, пока я еще спал, и, пройдя вдоль этого ручья 3 или даже 4 мили, обнаружил, что дальше идти невозможно. Я давно уже пришел к выводу, что Чаубок — заядлый лжец, так что сразу твердо решил, что должен пойти туда сам; вскоре я так и поступил. Оказалось, что там не только нет ничего непроходимого, но, напротив, дорога была относительно легкой, и, пройдя 5 или 6 миль, в конце ее я увидал седловину, которая, хоть и покрытая глубоким снегом, ледником занята не была и, несомненно, являлась частью главного хребта. Никакими словами не выразить охватившую меня бурную радость. В крови моей пылал огонь ликования и надежды; но, обернувшись на Чаубока, который шел позади, я, к своему удивлению и негодованию, обнаружил, что тот повернул назад и спускается вниз, в долину, со всей скоростью, на какую способен. Чаубок меня бросил.

Я стал кричать ему вслед — на две ноты, как кличут друг друга дикари, но он будто не слышал. Я бросился вдогонку, но он, видимо, сразу кинулся бежать со всех ног, и отрыв был слишком велик. Я сел на камень и как следует обдумал создавшееся положение. Было ясно, что Чаубок намеренно попытался удержать меня от восхождения по долине, хотя нежелания следовать за мной во всех иных местах не выказывал. Что могло это значить, если не то, что я сейчас нахожусь на том единственном пути, следуя по которому можно раскрыть тайны великой горной цепи? И как поступить? Повернуть назад в тот самый момент, когда стало ясно, что я напал на верный след? Вряд ли; но идти дальше одному слишком трудно и опасно. Достаточно скверным был бы уже обратный путь к усадьбе хозяина, пришлось бы идти по скалистым ущельям без шанса на помощь товарища, случись мне попасть в беду; но пытаться без спутника продвинуться вперед на сколько-нибудь значительное расстояние граничило с безумием. Происшествия, не слишком значительные, когда у вас есть спутник (например, вывих лодыжки или падение в некое место, откуда легко можно выбраться с помощью протянутой товарищем руки и куска веревки), могут стать роковыми для одиночки. Чем больше я размышлял, тем меньше мне это нравилось; но тем труднее мне было настроиться на возвращение: я смотрел на седловину и видел, что смогу сравнительно легко преодолеть гладкий, занесенный снегом участок; мне казалось, что пройти почти весь путь от нынешней моей позиции и до самого верха не составит труда. После долгих раздумий я решил идти до тех пор, пока не упрусь в место, которое будет представлять реальную опасность, и только тогда повернуть назад. Я надеялся достичь верхней точки седловины и удовлетворить любопытство насчет того, что может находиться с другой ее стороны.

Медлить было нельзя, время уже близилось к 11 утра. К счастью, я был хорошо экипирован, так как, покидая лагерь и лошадей в нижней части долины, прихватил (по всегдашней привычке) всё, что могло понадобиться из расчета на 4–5 дней пути. Половину припасов нес Чаубок, но всю поклажу он бросил, так что, кинувшись за ним вдогонку, я на нее наткнулся. Таким образом, у меня, наряду с собственной, оказалась и его провизия. Я набрал столько галет, сколько, как мне показалось, смогу на себе тащить, а также запас табака, чая и спичек. Всё это (вместе с фляжкой, почти до горлышка налитой бренди, которую я всегда держал в кармане, боясь, как бы ей не завладел Чаубок) я закатал в одеяла, стянул сверток туго-натуго ремнями, в результате чего получился рулон примерно 7 футов в длину и 6 дюймов в диаметре. Я связал между собой концы скатки и, просунув в кольцо голову, положил ее себе на плечо. Так легче всего носить тяжелую поклажу, ибо можно давать себе отдых, перекидывая груз с одного плеча на другое. Жестяную кружку и топорик я подвесил на пояс и, закончив экипировку, приступил к восхождению по долине, гневаясь на Чаубока за его обман, но твердо решив не поворачивать назад, пока не буду вынужден.

Несколько раз я без труда переходил с одного берега ручья на другой, во многих местах был отличный брод. К часу дня я дошел до подножия седловины; в течение 4 часов поднимался вверх, из них 2 последних по насту, где идти было легче; в 5 мне оставалось минут 10 до верхней точки, и я был в таком волнении, какого, кажется, не испытывал еще ни разу в жизни. Еще 10 минут, и мне в лицо хлынул холодный воздух с той стороны перевала.

Первый взгляд. Оказалось, я вовсе не на главном хребте.

Второй взгляд. Передо мной была могучая река, мутная и яростная, с диким ревом несущаяся по обширнейшему руслу в нескольких тысячах футов ниже места, где я стоял.

Река поворачивала к западу, вверх же по речной долине разглядеть много мне не удалось — только то, что там громоздились чудовищные глетчеры, которые со всех сторон окружали исток реки, в этих ледниках она, видимо, и брала начало.

Еще взгляд, и я замер пораженный.

Прямо напротив меня меж гор открывался свободный проход, в глубине которого взор мой уловил дальнее мерцанье безмерно широких голубых равнин.

Свободный ли? Да, совершенно свободный, поросший травою до самого верха, служившего просторным коридором между двумя ледниками; в одном из них брал начало узенький ручеек, сбегавший, совершая бесчисленные кульбиты, вниз по уступчатому, но вполне преодолимому склону и в конце концов достигавший уровня большой реки, при впадении в которую им было сформировано плоское прибрежье, где росла трава и стояла рощица низкорослых деревьев.

Не успели глаза поверить увиденному, как из долины на противоположной стороне наползло облако, и равнины скрылись за ним. Но как же неимоверно мне повезло! Выйди я на перевал пятью минутами позже, проход между ледниками был бы уже закрыт облаком, и я бы даже не узнал о его существовании. И теперь-то я засомневался и не был уверен, не увидел ли я лишь полоску голубоватого тумана, заполнявшего проем меж глетчерами. Совершенно уверен я мог быть только в одном: русло реки в долине подо мною должно располагаться к северу от русла той, что течет мимо фермы моего нанимателя; в этом сомнений быть не могло. А все же, что если пресловутое везенье завело меня в поисках прохода вверх «не по той» реке и в результате вывело на точку, откуда открылся прогал в стене гор, ограничивающих более северную часть ее же бассейна? Это было уж слишком невероятно. Но пока я сомневался, в облаке напротив образовалась прореха, и я во второй раз увидел волнистые очертания голубых холмов, постепенно теряющих четкость и растворяющихся в пространстве далекой равнины. Очертания эти были реальны; ошибки быть не могло. Едва я успел совершенно в этом убедиться, как края облачной прорехи вновь соединились, и я уже ничего не мог разглядеть.

Как же поступить? Скоро наступит ночь, а я и без того уже замерз, простояв какое-то время в неподвижности после напряженного подъема. Оставаться на перевале было невозможно; надо было двигаться либо назад, либо вперед. Я нашел скалу, за которой мог укрыться от вечернего ветра, и сделал хороший глоток из фляжки с бренди; это немедленно согрело меня и взбодрило.

Я задал себе вопрос: сумею ли я спуститься к руслу реки, текущей подо мною? Невозможно предугадать, какие обрывы и опасности могут мне помешать. А если я спущусь-таки на берег, отважусь ли я ее пересечь? Пловец я превосходный, и все же, оказавшись в страшном беснующемся потоке, который примется швырять меня куда ни попадя, я буду совершенно бессилен ему противостоять. А как же моя поклажа? Ведь я погибну от холода и голода, если ее лишусь, а с другой стороны, я непременно утону, если попытаюсь переправить ее через реку. Всё это были соображения весьма серьезные, но надежда найти новое беспредельное пространство, пригодное для овцеводства (каковое пространство я определил, насколько возможно, забрать себе в монопольную собственность) всё перевесила; и через несколько минут я почувствовал решимость, раз уж я совершил такое важное открытие, найдя проход в страну, обладающую, по всей вероятности, такой же ценностью, как та, что находится по нашу сторону гор, довести дело до конца и убедиться в ее ценности, хотя бы мне пришлось заплатить за провал самой жизнью. Чем больше я думал, тем крепче утверждался в решении либо добиться славы и, возможно, богатства, вступив во владение этим неизведанным миром, либо пожертвовать жизнью в попытке достичь этой цели. Я чувствовал: жизнь потеряет для меня всякую ценность, если я, увидев возможность добиться такой награды, отступлюсь от намерения завладеть всеми выгодами, какие отсюда можно извлечь.

В моем распоряжении оставался еще час дневного освещения, в течение которого я мог начать спуск, имея в виду дойти до площадки, подходящей для лагеря; однако нельзя было терять ни минуты. Поначалу я продвигался быстро, путь лежал по снегу (ноги утопали в нем ровно настолько, чтобы уберечь меня от падения), и шел вниз по горному склону, стараясь ни на миг не сбавлять хода; но на этой стороне снега было гораздо меньше, а скоро снежный покров окончательно исчез, и я вступил в ложбину, где поверхность почвы, усеянная множеством камней, представляла немалую опасность: поскользнувшись или оступившись, я мог рухнуть наземь с самыми печальными последствиями. Но при всей торопливости я старался быть крайне внимательным и благополучно добрался до низа ложбины. где на отдельных участках росла жесткая трава, а кое-где делал попытки укорениться и кустарник; что располагалось ниже по склону, не было видно. Продвинувшись еще на несколько сотен ярдов, я обнаружил, что нахожусь на краю страшного обрыва: никто в здравом уме не попытался бы тут спускаться. Мне, однако, пришло в голову, не попробовать ли двинуться вдоль ручья, прорывшего и осушившего эту самую ложбину, и посмотреть, не окажется ли его ложе путем более гладким и пологим. Уже через несколько минут я был у верхнего конца расселины между скал, похожей на валлийскую Черную Дыру[4], только несопоставимо большего размера; ручей проложил себе туда путь и прорыл глубокий канал в грунте, который здесь оказался мягче, чем грунт с обратной стороны горы. Он, думается мне, принадлежал к иной геологической формации, хотя должен признаться, что назвать ее я не могу.

Какое-то время я в глубоком сомнении глядел на разлом, прошел на небольшое расстояние влево, затем вправо от него, и каждый раз оказывался на краю ужасного обрыва, откуда открывался вид на речной поток, ревущий в 4 или 5 тысячах футов подо мною. Нечего было и думать о том, чтобы здесь спускаться, оставалось только ввериться расселине, на которую я и возлагал надежды, сообразив, что скалы здесь сложены из мягкой породы и что вода могла прорыть здесь канал, относительно гладкий на всем его протяжении. С каждой минутой темнело все сильнее, мне же было необходимо, чтобы сумерки продлились еще хотя бы полчаса, поэтому (хотя, разумеется, и не без страха) я нырнул в расселину, решив вернуться и встать лагерем где придется, с тем чтобы наутро поискать иной путь, если здесь мне встретятся серьезные препятствия. Пять минут спустя я уже совершенно обезумел от этого спуска; протяженность расселины достигала нескольких сотен футов, и края ее нависали надо мной так, что я перестал видеть небо. В ней было полно скальных выступов; я многажды об них ударялся и набил немало синяков. Кроме того, я промок до нитки, ибо несколько раз мне случилось окунуться в воду, количество которой было здесь невелико, но хлестала она с такой силой, что спастись от нее не было никакой возможности. Один раз, заодно с не таким уж слабым водопадом, я совершил прыжок в глубокую лужу у его подножья, и ноша моя, намокнув, так отяжелела, что я едва не утонул. Мне едва удалось уцелеть, но, к счастью, Провидение было на моей стороне. Вскоре мне стало казаться, что расселина становится шире и по краям ее растет больше кустарника. А еще чуть погодя я очутился под открытым небом, на поросшем травой косогоре и, пройдя уже почти на ощупь еще немного вдоль ручья, вышел на ровное место, где росли деревья и можно было с удобством расположиться на стоянку — и слава Богу, было уже почти совсем темно.

Больше всего я переживал из-за спичек: удалось ли сохранить их сухими? Наружная часть моей скатки была влажной, хоть выжимай, но, развернув одеяла, я обнаружил, что всё, лежавшее внутри, осталось сухим и теплым. Как же я был благодарен за это судьбе! Я разжег костер и ему также был благодарен — и за то, что он меня согревал, и за то, что составил мне компанию. Я заварил чай и съел пару галет; к бренди я не прикасался, у меня его было не так много, а он мог мне понадобиться на тот случай, если мужество мое пойдет на убыль. Всё, что я делал, делалось мною почти механически, ибо я не отдавал себе ясного отчета, в каком нахожусь положении, — единственное, что я четко сознавал, это то, что я совершенно один и что возвратиться той же расселиной, по которой я только что спустился, совершенно невозможно. Ужасное чувство — ощущать себя полностью отрезанным от всех себе подобных. Согретый пищей и теплом костра, я по-прежнему был полон надежд и строил в воображении золотые замки; однако я не верю, что человек может долгое время сохранять ясность сознания в подобном одиночестве, разве что будет поддерживать дружеское общение хотя бы с животными. Иначе человек начинает сомневаться в том, кто он и что он.

Помнится, я находил некоторое утешение, просто глядя на одеяла и слушая, как тикают часы, — то есть благодаря предметам, которые, казалось, устанавливали связь между мною и другими людьми; но пронзительные вопли лесного пастушка меня пугали, равно как тарахтенье другой птицы, чьего голоса мне еще не доводилось слышать — эта птица, казалось, насмехается надо мной; хотя скоро я к ней попривык, и недолгое время спустя мне уже стало казаться, что прошло много лет с тех пор, как я впервые ее услышал.

Я разделся и, развесив вещи для просушки, завернулся в одеяло, взятое изнутри рулона. Ночь была очень тихая, и я развел сильный огонь; пламя так и ревело, вскоре и самому мне стало жарко, и вещи высохли, и я снова смог их надеть.

Мне приснилось, что в усадьбе хозяина, посреди сарая для стрижки овец, установлен орган. Сарай полинял и исчез, орган же, казалось, всё рос и рос в сиянии бриллиантового пламени, пока не стал подобием золотого города на склоне горы; трубы его, один ряд над другим, громоздились все выше и выше на утесах, на отвесных стенах, в таинственных пещерах, подобных Фингаловой[5], в чьих глубинах были видны мерцающие полированные колонны. На переднем плане, пролет за пролетом, возвышались величественные террасы, а на самой верхней я видел человека с головой, низко склоненной к клавиатуре, тело его раскачивалось из стороны в сторону в средоточии бури аккордов, исполняемых арпеджио и грохотом оглашающих высь и округу. Кто-то тронул меня за плечо и сказал: — Разве ты не видишь? Это же Гендель. — Но слова его с трудом до меня доходили; я стал подниматься вверх по террасам, желая приблизиться к музыканту — и тут проснулся, ошеломленный живостью и четкостью сновидения.

Древесный сук прогорел насквозь, и оба его конца, ярко вспыхнув, обрушились в золу — это, полагаю, сперва внушило мне этот сон, а затем и отняло его у меня. Страшно огорченный, я приподнялся и, опершись на локоть и сосредоточившись, постарался вернуться к реальности и к окружавшей меня чуждой обстановке.

Сна уже не было ни в одном глазу — более того, я испытывал какое-то предощущение, как если бы внимание мое настойчиво влекло к себе нечто более реальное, чем увиденный сон, хотя ни одно из моих чувств ничем конкретным пока не было затронуто. Я затаил дыхание, стал ждать, и наконец мне показалось, будто я что-то слышу, — однако не игра ли это воображения? Но нет; я стал вслушиваться и определенно уловил слабые и чрезвычайно отдаленные звуки музыки, похожие на те, что издает эолова арфа, — их доносил до меня свежий, знобкий ветер, дующий со стороны высящихся напротив гор.

Волосы мои зашевелились. Я напряженно слушал, но ветер утих; можно было предположить, что звуки эти порождены самим ветром… Нет. Мне вспомнился звук, который Чаубок издал в сарае для стрижки. Да, это именно он.

Что бы это ни было, оно прекратилось. Я принялся себя урезонивать, и твердость духа моего восстановилась. Я пришел к убеждению, что всего лишь увидел сон, более яркий и впечатляющий, чем обычно. Вскоре я даже начал над собой посмеиваться, какой же я был дурак, что так напугался на пустом месте, заодно напоминая себе, что совсем еще недавно мною было решено, что если даже меня постигнет печальный конец, не такая уж это, в конечном счете, катастрофа. Я помолился — обязанность, которой я слишком часто пренебрегал, — и немного погодя погрузился в освежающий сон, который длился до часа, когда уже совсем рассвело, и восстановил мои силы. Поднявшись, я порылся в огарках на кострище, отыскал несколько еще тлевших угольев, и вскоре костер вновь запылал. Я позавтракал, наслаждаясь обществом пташек, скакавших вокруг, присаживаясь то ко мне на башмаки, то прямо на руки. Чувствовал я себя довольным жизнью, но, в общем-то, на душе у меня было скверно — гораздо хуже, чем можно судить по моему рассказу; и я настоятельно советую по возможности оставаться в Европе или, во всяком случае, в стране, хорошо исследованной и обжитой, нежели отправляться в места, где никто не бывал. Исследования неизведанного — славные вещи, ежели их предвкушаешь или на них оглядываешься, когда они уже остались в прошлом, но в самом их процессе приятного мало — если, конечно, исследования эти не столь пустяковые, что, в сущности, и не заслуживают своего громкого имени.

Следующей задачей было спуститься к реке. Я потерял из виду проход меж глетчерами, замеченный мной с седловины, но так хорошо запомнил его расположение, что наверняка смог бы его вновь отыскать. Я был весь в синяках и порядком устал, башмаки у меня поизносились, больше трех недель я скитался в них по бездорожью; однако когда день начал клониться к вечеру, а я, как выяснилось, без особых трудностей завершил-таки нисхождение, на душе у меня полегчало. Начав спускаться поутру, я через пару часов оказался среди соснового бора, где почти не было подлеска, и спуск по нему не занял много времени. Правда, я очутился на краю очередного обрыва, который заставил меня попереживать, однако я нашел обходной путь и к 3 или 4 часам дня вышел на речной берег.

Из расчетов, сделанных мной относительно высоты, на которой располагалась долина, оставшаяся по ту сторону седловины, я заключил, что седловина была никак не менее 9000 футов вышиной, а отсюда, что русло, к которому я спустился, находилось в 3000 футов над уровнем моря. Вода в реке текла с бешеной скоростью, перепад высот вдоль по течению составлял не меньше 40–50 футов на милю. Не приходилось сомневаться, что русло лежит далее к северу от русла той, что протекает мимо угодий моего нанимателя, и, вероятно, на каком-то участке она течет по непроходимому ущелью (обычное дело для рек в этой стране), прежде чем, покинув теснину, выйти на простор уже известной поселенцам области. По моим прикидкам, в месте, где река выходила из ущелья на равнину, высота над уровнем моря должна была составлять порядка 2000 футов.

Еще до того, как выйти к реке, ничего хорошего я от нее не ожидал, но при ближайшем рассмотрении вид ее понравился мне еще меньше. Она еще не отдалилась от породивших ее ледников, и вода в ней была мутная. Поток был широк, стремителен, бурлив; слышалось, как, подобно гальке на морском берегу, грохочут, стукаясь друг о друга под бешеным напором воды, мелкие камни. О переходе вброд не могло быть и речи. О том, чтобы переправляться вплавь, имея поклажу, нечего было и думать; бросить же ее у меня не хватало духа: я просто не мог себе этого позволить. Единственный шанс состоял в том, чтобы сколотить маленький плот, но и это, во-первых, было трудноосуществимо, а во-вторых, будь он даже сооружен, отнюдь не гарантировало безопасности — по крайней мере, учитывая, что управляться с ним мне придется одному, да еще при таком течении.

Перевалило за полдень, за оставшееся до темноты время я мало что успел бы сделать, так что остаток дня потратил на походы вверх и вниз по течению в поисках наиболее подходящего места для переправы. Я рано вернулся на место привала и провел тихую спокойную ночь — на сей раз без музыки, за что возблагодарил Господа, ибо она весь день меня преследовала, хотя мне было отлично известно, что музыка эта — не более чем плод воображения и внушена мне воспоминанием о том, что я слышал от Чаубока, равно как перевозбуждением давешнего вечера.

На другой день я принялся собирать сухие стебли цветковых растений, похожих то ли на рогоз, то ли на ирис и росших здесь в изобилии; листья их, разорванные на узкие ленты, были прочны, как самая прочная струна. Всё, что насобирал, я отнес к реке и начал, как умел, сооружать что-то вроде примитивной платформы, которой хватило бы, чтоб разместиться мне самому и разместить поклажу — если, конечно, я рискну доверить то и другое этой утлой конструкции. Стебли достигали в длину 10–12 футов и были весьма прочными, хотя легкими и пустотелыми. Плотя сделал исключительно из них, туго стягивая вязанки стеблей под прямым углом, для чего мне и служили упомянутые ленты из листьев тех же растений; из этих скрепленных крест-накрест вязанок и состояла конструкция. Я трудился весь день и завершил постройку плота уже около 4 часов, но дневного света было еще вполне достаточно для переправы, и я решил приступить к ней не откладывая.

Я заранее выбрал место, где река была широкой и сравнительно спокойной, примерно в 70–80 ярдах выше участка свирепой быстрины. Именно в этой точке я и построил плот. Я спустил его на воду, забросил груз на середину и забрался на него сам, держа в руке один из самых длинных стеблей: я намеревался плыть поперек течения, отталкиваясь им от дна, пока вода будет достаточно мелкой. Я отплыл от берега на 20–30 ярдов, но даже на этой короткой дистанции едва не перевернул плот, слишком стремительно перемещаясь с одного края на другой. Затем вода стала гораздо глубже, и мне приходилось тратить гораздо больше времени и усилий, чтобы достать шестом до дна, так что каждый раз, погружая шест, я должен был в течение нескольких секунд не менять положения. В один из моментов, когда я в очередной раз оторвал шест от грунта, течение оказалось слишком сильным, чтобы я мог ему сопротивляться, и меня неудержимо понесло на быстрину. В одну секунду всё стремглав полетело мимо; я уже был не властен над плотом. Ничего не помню, кроме дикой скорости, рева потока и бешенства воды, опрокинувшей, в конце концов, мое суденышко. Но кончилось всё хорошо; я осознал, что нахожусь у берега, всего лишь по колено в воде, и вытаскиваю плот на берег, причем — вот везение — именно на тот, левый берег реки, куда и хотел попасть. Выбравшись на сушу, я увидал, что нахожусь примерно в миле — возможно, чуть меньше — ниже по течению от точки, откуда стартовал. Груз снаружи весь промок, с меня капала вода, но я добился того, чего хотел, и знал, что трудности остались на время позади. Я развел костер и обсушился, а покончив с этим, отловил несколько молодых уток и чаек, коих было полно и на берегу, и в ближайших окрестностях, так что не только обеспечил себе на сегодня славный обед, по которому сильно стосковался, сидя на весьма скудной диете с того момента, как Чаубок меня покинул, но имел запас пищи и на завтра.

Я с сожалением думал о Чаубоке, понимая, как он был полезен и как много я потерял, оставшись без него и будучи вынужден сам делать всё, что до сих пор делал для меня он — и делал бесконечно лучше, чем умел я. А ведь, сверх того, я замыслил обратить его в христианскую веру, которую он наружно принял, однако не думаю, чтобы она глубоко укоренилась в его косной, неподатливой натуре. Я пытался наставлять его у лагерного костра и разъяснял ему таинства Троицы и первородного греха, в каковых материях сам я хорошо разбирался, будучи со стороны матери внуком архидиакона, не говоря уже о том, что отец мой был священнослужителем англиканской церкви. Я действительно хотел спасти несчастное создание от вечных мук преисподней, но пуще склонял меня к сему духовному подвигу запавший мне в память посул св. Иакова[6], сказавшего, что обративший грешника (каким Чаубок без сомнения являлся) от ложного его пути покроет тем множество собственных грехов. Стало быть, думал я, обращение Чаубока могло бы до известной степени уравновесить беспорядочность и провинности моей предшествующей жизни, воспоминания о которых не раз доставляли мне неприятные минуты во времена недавних жизненных испытаний.

Я дошел даже до того, что, как сумел, окрестил его, убедившись, что в отношении Чаубока не были совершены обе части обряда — наречение христианским именем и крещение. Из его рассказов я понял, что он лишь получил от миссионеров имя Уильям, то есть имела место только первая часть. Мне подумалось, что со стороны миссионеров было непростительной небрежностью не исполнить и вторую — и, несомненно, более важную — церемонию, которая, как я всегда понимал, предшествует наречению, как в отношении младенцев, так и взрослых обращаемых. Вспомнив об опасностях, которым мы оба подвергаемся, я решил, что откладывать недопустимо. К счастью, еще не было 12 часов, так что я сразу его и окрестил, облив водою, набранной в одну из жестянок; обряд был совершен мною благоговейно и, надеюсь, действенно. После чего я приступил к наставлениям, трактующим более глубокие таинства веры, чтобы сделать его не только христианином по имени, но и в душе.

В последнем я мало преуспел, обучению Чаубок поддавался очень туго. Вечером, в тот же день, когда я его окрестил, он уже в двенадцатый раз попытался стибрить у меня бренди, из-за чего я приуныл, усомнившись, действительно ли мне удалось окрестить его должным образом. У него был молитвенник — книжка двадцатилетней давности, подаренная ему миссионерами, но единственное, что ему из нее живо запомнилось, это имя и титул Аделаиды[7], Вдовствующей Королевы, которые он каждый раз поминал, будучи чем-нибудь раздражен либо, напротив, тронут, и которые, кажется, действительно имели для него некий глубокий духовный смысл, хотя он никогда не мог толком провести грань между личностью королевы и личностью Марии Магдалины, чье имя также его пленяло, пусть и в меньшей степени.

Душа его подлинно была каменистой почвой, но, трудясь над ее вскапыванием, я мог отвратить его от верований, присущих религии его племени, а это уже значило пройти половину пути к тому, чтобы сделать его истинным христианином. Теперь всё это было раз и навсегда отсечено, и ни я уже не мог оказать ему дальнейшего духовного вспомоществования, ни он мне — пользы вещественной; не говоря о том, что любая компания лучше одиночества.

Предавшись такого рода мыслям, я впал в глубокую меланхолию, однако, сварив в жестяном котелке нескольких уток и съев их, значительно повеселел. У меня оставалось немного чая и около фунта табаку, чего мне должно было хватить еще на пару недель, если курить умеренно. Еще имелось 8 галет и — самое драгоценное — примерно 6 унций бренди, каковое количество я вскоре сократил до 4, ибо ночь была холодная.

Я поднялся на рассвете и спустя час был уже в пути, чувствуя себя не в своей тарелке, чтобы не сказать подавленным, из-за тяготившего меня груза одиночества, однако же, вспоминая о том, сколько опасностей я уже преодолел, и о том, что этот день увидит меня в верхней точке водораздельного хребта, я преисполнялся надежд.

После медленного, но неуклонного подъема, продолжавшегося от 3 до 4 часов, в течение которых мне не встретилось серьезных помех, я вышел на плато, откуда было рукой подать до ледника, обозначавшего, по моей оценке, самое высокое место искомого прохода. Над ледником один за другим высились неровные стены обрывов и заснеженные горные склоны. Одиночество подавляло меня невыносимо; гора, где паслось овечье стадо хозяина, была запруженной толпами улицей с оживленным движением в сравнении с этим мрачным тоскливым местом. Сверх того, сам воздух, казалось, был здесь какой-то темный и давящий, отчего чувство одиночества становилось еще более гнетущим. Надо всем, что не было покрыто снегом или льдом, нависал чернильный мрак. Нигде не видно было ни травинки.

Я чувствовал, как с каждой минутой нарастает во мне ужасное сомнение в том, что я — это действительно я, сомнение в нераздельности моего прошлого и нынешнего существования — первый признак помрачения рассудка, которое настигает людей, заблудившихся в буше. До сих пор я боролся с этим чувством, и мне удавалось одержать верх; но мертвое безмолвие и мрак, царившие в скалистой глуши, оказались мне не по силам — я ощущал, что моя способность брать себя в руки и управлять собою начинает ослабевать.

Немного отдохнув, я вновь двинулся вперед по очень трудному участку, и шел, пока не достиг нижнего края глетчера. Тут я увидал второй глетчер, спускавшийся с восточной стороны в маленькое озеро. Я решил обогнуть озеро с западной стороны, где идти было полегче, и, пройдя примерно половину пути, ожидал, что передо мной откроется вид на равнины, уже виденные мной с гор на противоположном берегу реки, но ожидания мои не оправдались, облака застлали проход меж ледниками в самой верхней его части, хотя и не накрыли его с той стороны, откуда я поднимался. Так что скоро меня окутали волны холодного тумана, хотя и не слишком густого, но позволявшего видеть не далее, чем на несколько ярдов вперед. Затем я вышел на участок, покрытый слоем слежавшегося снега, на котором отчетливо различались цепочки наполовину оплывших козьих следов — а в одном месте, показалось мне, отпечатались следы преследующей коз собаки. Не набрел ли я на места, населенные пастухами? Почва в тех местах, где ее не покрывал снег, была такой скудной и каменистой, почти лишенной растительности, что я не мог разглядеть никаких признаков тропы или протоптанной овцами стежки. Но меня не оставляло тревожное чувство при мысли, какой прием я встречу, если наткнусь на здешних обитателей. Размышляя об этом, я продолжал осторожно продвигаться в тумане, как вдруг мне почудилось, что сквозь белесую пелену виднеются какие-то темные предметы. Я подошел ближе, и дрожь невыразимого ужаса пронизала мое тело, когда я увидал круг, образованный гигантскими формами, серыми и зловещими, каждая во много раз выше меня, выступающими предо мной из облачной мглы.

Полагаю, со мной случился краткий обморок, ибо какое-то время спустя я обнаружил, что сижу на земле, больной и смертельно задрогший. Фигуры, недвижные и молчаливые, смутно виднелись в густом сумраке, но форма их, бесспорно, была человекоподобной.

Меня осенила внезапная мысль, которая, без сомнения, сразу пришла бы мне в голову, не будь я заранее одержим дурными предчувствиями к моменту, когда впервые увидел фигуры, — и, конечно, если бы облако тумана не скрывало их от меня. Я имею в виду, что они были не живыми существами, но статуями. Я принялся медленно считать до 50 и убедился, что предметы эти не живые, раз в течение такого времени мне не удалось заметить никаких признаков их движения.

Как же я был благодарен Господу, когда досчитал полсотни до конца, а они и не пошевелились!

Я досчитал до 50 второй раз — и снова всё оставалось недвижным.

Робкими стопами двинулся я вперед и мгновение спустя увидел, что догадка моя верна. Я вышел к своего рода Стоунхенджу, состоявшему из грубо вытесанных варварских изваяний, сидевших в той же позе, какую принял Чаубок, когда я взялся выспрашивать его в сарае для стрижки, и с тем же нечеловечески-злобным выражением на лицах. Поза у всех была сидячая, но две статуи упали. Изваяния были именно варварские — не египетские, не ассирийские, не японские — отличные от всех перечисленных и всё же на всех на них чем-то похожие. Они были в 6 или даже 7 раз выше человеческого роста, очень древние, изъеденные непогодой и поросшие лишайником. Числом их было 10. Снег лежал у них на головах и повсюду, где мог угнездиться. Каждая статуя была сооружена из 4 или 5 чудовищных каменных блоков, но как они были подняты на высоту и скреплены, известно только тем, кто эти статуи воздвигал. Каждое изваяние было ужасно по-своему. Один истукан бешено ярился, как бы от боли или в приступе дикого отчаяния; другой был изнурен, согбен и будто умирал от голода; третий походил на свирепого идиота, причем на устах его играла самая дурацкая ухмылка, какую только можно вообразить — вот этот как раз повалился и, валяясь на земле, выглядел вдвойне нелепо; рты у всех были приоткрыты, у кого чуть-чуть, у кого пошире, а разглядывая их со спины, я заметил, что головы у них сделаны полыми.

Я чувствовал себя больным и трясся от холода. Одиночество уже лишило меня самообладания, а встреча с таким дьявольским сборищем, да еще в такой страшной глухомани, и к тому же без подготовки, совершенно меня доконала. Я бы отдал всё, чем владею, чтобы оказаться на ферме хозяина, но об этом нечего было и думать; голова отказывалась работать, и уверен я был единственно в том, что живым отсюда не выберусь.

С воем налетел порыв ветра; в ответ раздалось стенание одной из статуй, высившихся передо мной. Я в ужасе ломал руки. Я чувствовал себя, как крыса, попавшая в западню; я готов был кидаться на всё, что рядом, и кусать, кусать, кусать. Ветер бушевал всё яростней; ему в ответ стенания становились всё пронзительней; уже несколько статуй издавали их, и, нарастая, они сливались в хор. Я почти сразу понял, каково происхождение этих звуков, но они были настолько не от мира сего, что понимание их природы служило лишь слабым утешением. Те чуждые всему человеческому существа, которых Владыка Тьмы некогда вдохновил на создание этих статуй, сделали их головы полыми, наподобие органных труб: отверстые рты их ловили порывы ветра и начинали стонать, когда тот задувал сильнее. Это было поистине ужасно. Каким бы храбрым ни был человек, бестрепетно выслушать ораторию, исполняемую такими устами и в таком месте, ему не удалось бы. Осыпав их всеми ругательствами, какие язык мой мог извергнуть, я кинулся в туман, прочь от них, и даже после того, как потерял их из виду и, оборачиваясь, не видел уже ничего, кроме духов бури, беснующихся у меня за спиной, я продолжал слышать их призрачное пение, и мне всё казалось, что кто-то из них гонится за мной, вот-вот заграбастает и придушит.

Могу добавить, что по возвращении в Англию мне довелось слушать, как один мой друг исполнял на органе ряд аккордов, и они очень сильно напомнили мне аккорды едгинских статуй (ибо Едгин — название страны, в которую я готовился проникнуть). Как только друг мой начал играть, они живейшим образом мне вспомнились. Вот эти аккорды; они сочинены величайшим из композиторов[8]:

Чуть погодя оказалось, что я иду по узкой тропке, проложенной вдоль течения ручья. Я был слишком рад, что под ногами дорога, удобная для стремительного бегства, и поначалу до меня не дошло всё значение самого факта ее существования. Однако вскоре сама собой явилась мысль, что я нахожусь в стране обитаемой, но доныне неведомой. Какова же будет моя судьба, когда я попаду в руки ее обитателей? Не схватят ли меня и не принесут ли, возложив на костер, в жертву омерзительным стражам горного прохода? Вполне возможно. Я содрогнулся от этой мысли, и всё же я до того настрадался от ужасов одиночества, до того обезумел, истосковался и намерзся, что никакая мысль, и эта в том числе, не могла прочно завладеть мною — мозг осаждала целая толпа разного рода фантазий.

Я торопился изо всех сил. Еще и еще ручьи, а вот и мост — несколько сосновых бревен переброшены с берега на берег, и это было славно, потому что дикари мостов не делают. А потом я испытал наслаждение, какого не в силах передать на письме, — момент, возможно, самый поразительный и самый неожиданный за всю мою жизнь — чуть ли не единственный из всех (может быть, с тремя-четырьмя исключениями), который я с великой радостью пережил бы еще раз, будь я в состоянии его воскресить не в памяти, а наяву. Я спустился ниже уровня облаков, и на меня хлынул поток предзакатного солнечного сияния; я шел, обратившись к северо-западу, и солнце озаряло меня с головы до ног. О, как же возвеселился я, озаренный его светом! И какой вид открылся предо мною! Это был простор, подобный тому, что развернулся перед Моисеем, когда стоял он на вершине горы Синай и созерцал обетованную землю, ступить на которую ему не дано. Прекрасное закатное небо было алым и золотым, синим, серебряным и пурпурным; оттенки его были изысканными, а весь вид — умиротворяющим; в дальней дали терялись равнины, а на равнинах видел я много небольших городов и одни большой город, здания которого увенчивались высокими шпилями и круглыми куполами. Ближе ко мне, внизу, тянулись одна за другой гряды холмов — контур за контуром, солнечная сторона за теме вой, теневая за солнечной — холмы, овраги, лощины с зубчатыми очертаниями. Я видел большие сосновые леса и блеск величавой реки, вершащей, излучина за излучиной, путь по равнине, а еще множество сёл и деревень — до иных было рукой подать, о них-то я и размышлял. Я опустился на землю у подножия большого дерева и стал думать, как поступить; однако не мог собраться с мыслями. Я был донельзя измотан и вскоре, пригревшись на солнце, а к тому же сморенный царившей вокруг тишиной, погрузился в глубокий сон.

Меня разбудил звук брякающих колокольцев, и, подняв глаза, я увидал, что рядом со мной пасутся четыре или пять коз. Как только я пошевелился, эти создания повернули ко мне головы с выражением бесконечного любопытства. Они не только не убежали, но стояли как вкопанные, оглядывая меня с ног до головы, ровно так же, как и я их. Затем послышались смех и болтовня, и ко мне приблизились две красивые девушки, лет 17–18, одетые каждая в нечто вроде льняного балахона с поясом. Они меня заметили. Я сидел, не двигаясь, и смотрел на них, пораженный небывалой красотой обеих. Несколько мгновений они, в большом изумлении, смотрели то на меня, то друг на друга; затем, слабо вскрикнув от испуга, со всех ног кинулись прочь.

— Вот так-то, — пробормотал я, глядя, как они удирают. Я понимал, что лучше мне остаться на том же месте и встретить судьбу, какой бы она ни оказалась; если бы даже имелась и лучшая линия поведения, у меня не осталось сил, чтобы ей следовать. Раньше или позже мне все равно придется вступить в контакт со здешними обитателями, так пусть уж это произойдет раньше. Лучше не выказывать страха перед ними, как это случилось бы, если б я ударился в бега, и с криками «держи его!» меня поймали бы завтра или послезавтра. Стало быть, я сидел и ждал. Примерно через час я услыхал отдаленные голоса, возбужденно о чем-то переговаривающиеся, а несколько минут спустя увидал тех же девушек, ведущих ко мне группу из 6 или 7 мужчин, вооруженных луками со стрелами, а вдобавок еще и пиками. Делать было нечего, я продолжал сидеть не шевелясь, даже после того, как понял, что меня заметили, и сидел, пока они не подошли ко мне. Мы принялись внимательно друг друга разглядывать.

И девушки, и мужчины были очень смуглые, но не темнее, чем жители южной Италии или испанцы. Мужчины не носили брюк, но были одеты примерно так же, как арабы, которых я видел в Алжире. Внешность у них была весьма внушительная, они, все как на подбор, были крепкими и статными, равно как женщины их — красивыми. На лицах у всех было выражение доброжелательное и даже любезное. Думаю, они бы немедля меня убили, если б я выказал хоть малейшую склонность к насилию, но пока я вел себя спокойно, они, судя по всему, никакого вреда причинять мне не собирались. У меня нет привычки с первого взгляда обольщаться на чей-либо счет, но эти люди произвели на меня куда более благоприятное впечатление, чем я мог ожидать, и я без страха пристально рассматривал их лица. Всё это были мужчины в расцвете сил. С каждым из них я мог бы схватиться один на один, ибо мне как-то сказали, что у меня больше шансов добиться успеха благодаря моим телесным достоинствам: рост у меня 6 футов с лишком, сложен я пропорционально и силен. Но любые двое из них меня одолели бы, не будь я даже так измаян недавними приключениями. Внешность моя, похоже, удивила их больше всего, ибо у меня светлые волосы, голубые глаза и свежий цвет лица. Они не могли взять в толк, как такое вообще возможно; одежда моя также сильно отличалась. Глаза их с неустанным любопытством обшаривали меня с ног до головы, и чем больше они меня разглядывали, тем, кажется, меньше могли понять, что я из себя представляю.

Я поднялся на ноги и, опершись на дорожную палку, принялся нести подряд всё, что приходило в голову, обращаясь к человеку, который показался мне старшим среди них. Я говорил по-английски, хотя был совершенно уверен, что он меня не поймет. Я сказал, что не имею понятия, в какой стране сейчас нахожусь, что оказался в ней почти случайно, после ряда приключений, едва не стоивших мне жизни, и верю, что они не причинят мне никакого зла, когда я полностью завишу от их благорасположения. Всё это я высказал твердо и спокойно, почти не меняя интонации. Понять они меня не понимали, но переглядывались одобрительно — казалось, им понравилось (по крайней мере, так я думал), что я не выказываю страха и не заискиваю перед ними — на самом же деле, я настолько устал, что у меня уже не было сил бояться. Один из мужчин указал на гору, махнув рукой в направлении статуй, и изобразил на лице гримасу в подражание одной из них. Я засмеялся и картинно содрогнулся всем телом, они расхохотались и стали бурно переговариваться. Из их речей я не понимал ни слова, но думаю, они сочли весь эпизод моей встречи с истуканами забавной шуткой. Один из них выступил вперед и жестом предложил мне следовать за ними, что я без колебаний и сделал, ибо и помыслить не мог в чем-то им противоречить; тем более, я испытывал к ним искреннюю симпатию и почти не сомневался, что они не собираются сделать мне ничего дурного.

Примерно через четверть часа мы пришли в маленькую деревушку, выстроенную на склоне холма, с одной узкой улочкой и сгрудившимися в кучку домами. Крыши у домов были высокие, с нависающими краями. В стенах поблескивали застекленные окошки, впрочем, весьма немногочисленные. В целом деревня чрезвычайно напоминала те, в какие попадаешь, перейдя через Альпы по не самым известным перевалам и спускаясь с гор в Ломбардию. Предпочту обойти вниманием возбуждение, которое вызвало в деревне мое прибытие. Хотя в проявлениях любопытства недостатка не было, но грубости или хотя бы невежливости я не встретил. Меня привели в самый большой дом, принадлежавший, судя по всему, людям, меня задержавшим. Здесь меня радушно приняли; для меня был накрыт ужин, состоявший из молока, козьего мяса и овсяных лепешек, каковым яствам я и воздал должное. Однако всё время, пока насыщался, я не мог удержаться и нет-нет да поглядывал на двух красивых девушек, которых я первыми встретил и которые, похоже, смотрели на меня как на свою законную добычу — и с полным на то правом, ибо ради любой из них я бы пошел в огонь и в воду.

Когда после ужина я закурил, это, как и следовало ожидать, вызвало всеобщее удивление; когда присутствующие увидели, как я чиркнул спичкой, поднялся возбужденный ропот, который, что меня поразило, не лишен был оттенка неодобрения — почему это так, я не мог догадаться. Женщины удалились, и я остался наедине с мужчинами, которые пытались со мной объясниться, изыскивая для этого всяческие способы; но к пониманию мы прийти так и не смогли — до них дошло лишь, что я совершенно один и явился сюда, проделав долгий путь через горы. Через какое-то время и они притомились, и я начал клевать носом. Я жестом показал, что собираюсь улечься на полу, завернувшись в одеяла, но они предложили мне лечь на одну из коек, обильно устланную сухим папоротником и сеном; не успев на нее завалиться, я уснул крепким сном и не просыпался до следующего утра. Очнувшись, когда на дворе давно уж был белый день, я обнаружил, что в доме со мной находятся двое мужчин, очевидно, поставленных меня сторожить, и старуха, занятая приготовлением пищи. Мужчины, похоже, обрадовались, увидев, что я проснулся, и приветливо со мной заговорили, должно быть, желая мне доброго утра.

Я вышел из дома, чтобы умыться в ручье, пробегавшем в нескольких ярдах от дома. Мои хозяева, как и прежде, были всецело поглощены наблюдением за мной; они буквально не спускали с меня глаз, следя за каждым предпринятым мною действием, даже самым пустячным, и все время переглядывались, интересуясь мнением товарища касательно любых моих движений, куда бы я ни повернулся и чего бы ни коснулся. Они проявили большой интерес к совершенному мной омовению, ибо, похоже, сомневались, действительно ли я во всех отношениях такой же человек, как они сами. Они даже ощупали и тщательно осмотрели мои руки — и выразили одобрение, увидев, какие они сильные и мускулистые. Вслед за этим они обследовали мои ноги, в особенности стопы. Покончив с осмотром, они одобрительно кивнули друг другу; когда же я расчесал и пригладил волосы, и в целом, насколько позволяли обстоятельства, привел себя в порядок, стало очевидно, что их уважение ко мне значительно возросло и что у них возникло сомнение, не заслуживает ли моя персона большего почтения, чем то, которое у них ко мне выказывают, — вопрос, относительно которого вынести компетентное решение я не могу. Я знаю лишь, что относились ко мне очень хорошо, за что я был им от души благодарен — ведь дело запросто могло обернуться для меня совсем иначе.

Со своей стороны, я им симпатизировал и даже ими восхищался, их скромность, самообладание и полная достоинства простота приятно поразили меня еще при первой встрече. Ни разу не дали они мне почувствовать, что личность моя им чем-либо не по вкусу — единственно, не скрывали, что я для них — нечто совершенно новое, доселе невиданное и оттого непонятное. Наружностью они больше, чем представителей любой другой нации, напоминали наиболее крепких и рослых из итальянцев; манера поведения у них также походила на манеру итальянцев, с характерной для них крайней непосредственностью. Я немало попутешествовал по Италии и поражался тому, что манера здешних жителей жестикулировать или пожимать плечами постоянно напоминает мне манеру жителей этой страны. Интуиция подсказывала, что самым мудрым решением будет продолжать в том же духе и просто быть самим собой — к счастью ли, к несчастью, но таким, какой уж я есть, — и ловить удачу, коли подвернется.

Я размышлял об этих предметах и у ручья, пока соглядатаи мои ожидали, когда я закончу плескаться, и на обратном пути в дом. Мне подали завтрак — свежеиспеченный хлеб, молоко и жареное мясо, напоминающее то ли баранину, то ли оленину. И готовили они, и принимали пищу на европейский манер, хотя в роли вилки у них выступал вертелок, а для резки мяса служил здоровенный нож наподобие мясницкого тесака. Чем больше я смотрел на всё в доме, тем больше поражался его европейскому характеру, и будь на стенах прилеплены вырезки из «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» и из «Панча», я бы вполне мог вообразить, что сижу в пастушеской хижине на пастбище, принадлежащем хозяину. И все-таки всё было немножко другое. Если сравнивать с Англией, птицы и цветы были здесь как бы те же самые. По прибытии в колонию я с удовольствием отметил, что почти все растения и птицы очень походили на тех, что распространены в Англии: тут водились дрозды, жаворонки, крапивники, а из цветов — маргаритки и одуванчики, не то чтобы совсем те же, что в Англии, но очень похожие — достаточно, чтобы зваться тем же именем. Жизненный уклад этих двух мужчин и вещи, имевшиеся у них в доме, были очень близки к укладу и вещам, обычным для Европы. Всё это ни в коей мере не походило на Китай или Японию, где всё, на что ни упадет взгляд, кажется чуждым и странным. Меня, конечно, сразу поразил допотопный характер домашней утвари — казалось, в этом отношении они отстали от Европы с ее изобретениями на 6, а то и на 7 сотен лет; но ведь то же самое видишь и во многих итальянских деревнях.

Поглощая завтрак, я все время пытался сообразить, к какой же человеческой расе или семье народов могут принадлежать здешние обитатели; и вскоре в голову закралась идея, которая, стоило чуть над ней поразмыслить, так меня взбудоражила, что краска бросилась мне в лицо. Не могло ли так случиться, что эти люди суть потомки десяти колен Израилевых[9], о которых, как я собственными ушами слышал, и дед мой, и отец говорили как о доныне проживающих в неведомой стране и ожидающих возвращения в Палестину? А что, если я избран Провидением в качестве орудия для их возвращения на путь истинный — к истинному Богу и на истинную родину? О, какая это была мысль! Я отложил в сторону вертелок и испытующим взором наскоро окинул моих стражей. В их внешности не было ничего от иудейского типа: носы у них были прямо греческие, а губы, хоть и полные, но совсем не еврейские.

Я не знал ни греческого, ни древнееврейского, и если б я даже научился понимать язык, на котором здесь говорят, все равно был бы неспособен понять, уходит ли он корнями в один из этих двух языков. Я слишком мало пробыл среди них, чтобы узнать их обычаи, но они не произвели на меня впечатления религиозных людей. Это как раз вполне естественно: десять колен всегда относились к религии с прискорбным равнодушием. Но не смогу ли я заставить их перемениться? Возвратить потерянные десять колен Израилевых в лоно единственной истинной религии: вот это действительно значило бы заслужить венец бессмертной славы! Мое сердце бешено колотилось, пока я упивался этой мыслью. Какое славное положение будет мне обеспечено на том свете, а возможно, даже и на этом! Каким безумием было бы отвергнуть такой шанс! Я займу место в ряду сразу вслед за апостолами, если даже не вровень с ними — и уж точно выше малых пророков, а возможно, выше любого из авторов Ветхого завета за исключением Моисея и Исайи. За такое будущее я бы без малейших колебаний пожертвовал всем, что имею, если б только мог найти разумное подтверждение его реальной возможности. Я всегда и от всего сердца одобрял деятельность миссионеров и время от времени вносил скромную лепту в поддержку и распространение их усилий, но до сей поры меня ни разу не посещало чувство, что встать в ряды миссионеров — мое призвание; я ими восхищался, завидовал им, уважал их гораздо сильнее, чем, скажем прямо, их любил. Но ежели эти люди и правда суть десять колен Израилевых, тогда совсем другое дело: возможности открывались столь умопомрачительные, что пренебречь ими было немыслимо. И я решил: если обнаружатся признаки, подтверждающие верность моего впечатления, если я действительно забрел в страну потерянных колен, то я займусь их обращением.

Могу здесь отметить, что именно об этом открытии я упоминал на начальных страницах. Время лишь усилило впечатление, которое создалось у меня вначале; и хотя в течение нескольких месяцев я еще продолжал сомневаться, ныне никакого чувства неопределенности у меня нет.

Когда с завтраком было покончено, хозяева мои подошли ближе и стали указывать на долину, ведущую вглубь их страны, как бы желая сказать, что мне надо идти с ними; затем они ухватили меня за руки с таким видом, будто хотели понудить к уходу, в то же время давая понять, что не собираются тащить меня силком. Я засмеялся и провел ребром ладони по горлу, также указав на долину, изображая, будто боюсь, что меня убьют, стоит мне там оказаться. Они сразу разгадали смысл моих жестов и решительно замотали головами, показывая, что опасности нет. Поведение их полностью меня успокоило; в течение примерно получаса я упаковал поклажу и горел желанием пуститься в дальнейший путь. Я чувствовал, что набрался сил и отлично отдохнул, вдоволь наевшись и отоспавшись, тогда как надежды мои и любопытство были возбуждены до крайности, ибо я осознал, в каком небывалом положении очутился.

Но постепенно возбуждение мое стало остывать, и я начал подумывать, что люди эти, может быть, вовсе не пресловутые десять колен; в таком случае я не мог не сожалеть о том, что надежды разжиться деньгами, из-за которых претерпел я столько тревог и опасностей, почти бесследно развеяны тем фактом, что страна-то оказалась набита под завязку людьми, вероятно, уже разведавшими и обратившими себе на пользу самые доступные из ее ресурсов. Сверх того, как же я выберусь отсюда? Ибо что-то в поведении моих гостеприимных хозяев подсказывало, что, несмотря на всё добродушие, они меня держат за пленника и намерены держать за пленника и впредь.

На протяжении примерно 4 миль мы шли по горной тропе, то на несколько сотен футов выше гремучего потока, берущего начало среди ледников, то вдоль него, по берегу. Утро было холодное и довольно туманное, осень уже шла широкими шагами к зиме. Время от времени мы проходили через сосновый бор, а может быть, то были тисы; и еще я помню, что мы то и дело проходили мимо маленьких придорожных храмов, и перед каждым стояла очень красивая статуя, представляющая собой человеческую фигуру, мужскую или женскую, либо в самом расцвете юности, силы и красоты, либо в возрасте величавой зрелости, а то и в преклонных годах. Минуя эти храмы, гостеприимны мои непременно низко кланялись, и я всякий раз приходил в замешательство, видя, что статуям, воздвигнутым с целью запечатлеть чьи-то незаурядные личные качества или выдающуюся красоту, поклоняются столь истово. Однако я не выказывал никаких признаков удивления или неодобрения, ибо помнил, что «быть всем для всех»[10] есть одна из заповедей Христианского Апостола, которую мне должно соблюдать с особым тщанием. Миновав в очередной раз одну из этих часовен, мы через малое время очутились в селении, выступившем перед нами из тумана, и я забеспокоился, как бы не стать объектом назойливого любопытства, а то и неприязни. Но ничего такого не случилось. Мои проводники мимоходом успевали переговорить со многими из местных, и те, с кем они переговорили, выказывали в ответ изумление. Спутники мои были здесь хорошо известны, и врожденная вежливость, свойственная здешнему народу, не позволяла сельчанам доставлять мне какое бы то ни было беспокойство. Однако не глазеть на меня они не могли, равно как и я на них. Могу сразу сказать о том, в чем убедил меня последующий опыт: при всех присущих им недостатках и чудовищной ошибочности их воззрений на многие предметы, физически все они являли собой замечательные образцы человеческой породы, лучшие из всех, с кем мне приходилось сталкиваться.

Селение в точности походило на покинутое нами, разве что было гораздо больше. Улицы были узкие и немощеные, но отменно чистые. Рядом со многими из домов рос виноград, и на некоторых строениях красовались вывески с намалеванными бутылью и бокалом, так что я ощутил себя почти как дома. Даже на этой далекой окраине человеческого общества существовала чахлая поросль лавчонок, пускавших корни и худо-бедно прозябавших, пусть и в климате, для коммерции весьма неблагоприятном. Всё было, в общем, как в Европе, разница была заметна лишь в мелочах. В одном окошке я с удовольствием увидал несколько бутылей с леденцами и цукатами для детей, только леденцы были в виде пластин, а не витых палочек, и цвет у них был синий. В домах побогаче стеклянная посуда имелась в изобилии.

В заключение должен сказать, что физическая красота здешнего народа меня просто поражала. Никогда и нигде не видал я ничего, хоть немного с нею сравнимого. Женщины все были сильные, энергичные, с поистине царственной походкой; у каждой голова сидела на плечах с грацией прямо-таки невыразимой. Каждая черта в их наружности отличалась законченностью; веки, ресницы, форма ушей едва ли не у всех могли считаться пределом совершенства. Цвет кожи был таким же, какой можно видеть на прекраснейших итальянских картинах: чистейший оливковый, подсвеченный румянцем, свидетельствующим об отменном здоровье. Выражение лиц у них у всех было просто божественное; и когда они взглядывали на меня, робко, явно в большом смущении, но с чуть приоткрытыми губами, из головы у меня разом улетучивались все мысли об их обращении, уступая место чувствам куда более земным. Ослепленный, я переводил взор с одной на другую, и чувствовал лишь, что, на какую ни посмотрю, именно она — прекраснейшая из всех, кого я видел доселе. Даже женщины в возрасте все еще оставались привлекательными, облик же старых, седовласых женщин, стоявших в дверях домов, дышал чувством собственного достоинства, если не сказать царственностью.

Мужчины тоже были все статные красавцы. Я всегда наслаждался зрелищем красоты и благоговел перед нею; но я просто терялся при виде таких великолепных образчиков человеческой породы: этот тип соединял в себе все лучшее, что было в египтянах, греках и итальянцах. Детей было бесчисленное множество, и все чрезвычайно задорные и веселые; вряд ли нужно говорить, что и им в полной мере была присуща характерная для этого народа красота. Я попытался знаками выразить моим проводникам восхищение и радость, и они, поняв, также были очень довольны. Все здесь казались вполне удовлетворенными своей наружностью, и даже самые бедные (а особо богатых тут и не замечалось) выглядели весьма ухоженными и опрятными. Я мог бы посвятить многие страницы описанию их одежд и украшений, равно как сотен деталей, поразивших меня со всей силой новизны, но мне, пожалуй, не стоит слишком на этом останавливаться.

Когда мы миновали эту деревню, туман рассеялся, и стала видна величественная панорама заснеженных гор и примыкающих к ним предгорий, тогда как впереди нет-нет да и открывались взору в отдельных промельках великие равнины, которые я обозревал накануне вечером. Местность была хорошо возделана, на каждом пригодном клочке земли были посажены каштаны, ореховые деревья и яблони, с которых как раз сейчас собирали яблоки. Козы паслись кругом в изобилии, а также и малорослые черные коровы, бродившие на пойменных лугах близ реки, которая с каждой милей становилась всё шире и бежала меж куда более просторных равнинных участков, холмы же отступали всё дальше. Я заметил нескольких овец с округлыми мордами и необыкновенно длинными хвостами. Собаки здесь тоже носились во множестве, и очень похожие на английских; кошек я не видел: видимо, здесь эти Божьи твари не были известны, и отсутствие их возмещали собаки, наподобие мелких терьеров.

Потратив на дорогу, считая с выхода, примерно 4 часа и миновав по пути еще два или три селения, мы пришли в довольно крупный город, и тут мои проводники сделали ряд попыток что-то мне втолковать, однако я даже в намеке не уловил, о чем идет речь, за исключением того, что мне не надо беспокоиться за свою безопасность. Избавлю читателя от описания города, могу лишь посоветовать ему мысленно представить себе Домодоссолу или Файдо[11]. Меня привели к главному магистрату, и по его указанию я был помещен в комнату, где уже находились двое других людей — они, первые из до сих пор мною виденных, не были ни здоровяками, ни красавцами. И действительно, один из них явно был далеко не здоров: его донимали приступы страшного кашля, несмотря на отчаянные усилия, которые он прилагал, чтобы их подавить. Второй выглядел бледным и больным, но держался с удивительным самообладанием, и понять, что с ним такое, было невозможно. Они не могли скрыть изумления при виде человека, очевидно, бывшего чужеземцем, но оба были слишком больны, чтобы попытаться завязать со мной общение и сделать в отношении меня какие-либо выводы. Их обоих вызвали первыми, а примерно через четверть часа мне было предложено последовать за ними, что я и сделал, не сказать чтобы совсем без боязни, но, прежде всего, сгорая от любопытства.

Главный магистрат имел весьма почтенную внешность: у него были белоснежные волосы и такая же борода, а на лице написаны здравомыслие и проницательность. Минут пять он внимательно меня разглядывал, скользя взором от макушки к подошвам и обратно; однако по завершении осмотра ясности в голове его стало ничуть не больше, чем перед его началом. Наконец он задал мне единственный краткий вопрос, означавший, предполагаю, что-то вроде «Кто вы такой?» Я отвечал по-английски, рассудительным тоном, как если бы он мог меня понять, и старался держаться как можно естественней. Он казался все более и более озадаченным, потом вышел и вернулся с двумя другими, во всем на него похожими. После чего меня провели в другую комнату, в глубине здания, и двое вновь пришедших принялись меня раздевать, в то время как их шеф наблюдал за этой процедурой. Они пощупали мой пульс, заставили показать язык, прослушали грудную клетку, пощупали мускулы и после каждой из операций смотрели на шефа, кивали головами и говорили что-то удовлетворенным тоном, видимо, подтверждая, что со мной всё в порядке. Они даже оттянули мне веки, должно быть, желая убедиться, нет ли у меня какого воспаления, но ничего не обнаружили. Наконец они оставили меня в покое; полагаю, все были довольны тем, что я нахожусь в добром здравии и вдобавок на славу физически развит. Затем старый магистрат обратился ко мне с речью, которая продолжалась, должно быть, минут пять и остальными двумя, судя по их виду, была сочтена весьма подходящей к случаю, но из которой я не понял ничего. По ее завершении они взялись за изучение моей поклажи и содержимого карманов. Это нимало меня не обеспокоило, при мне не было ни денег, ни чего-либо еще, что могло бы хоть сколько-то их заинтересовать или об утрате чего я стал бы переживать. По крайней мере, так мне казалось, но скоро я понял свою ошибку.

Поначалу их всё вполне устраивало, хотя при виде трубки они пришли в сильное недоумение и настояли, чтобы я показал им, как я ей пользуюсь. Когда же я продемонстрировал, для чего она служит, они изумились, но отвращения не выказали, и запах табачного дыма им, кажется, даже понравился. Но вскоре они добрались до часов, которые я спрятал в глубине самого укромного из внутренних карманов и о которых совсем забыл к тому моменту, когда они приступили к обыску. Как только они извлекли часы на свет, лица их стали озабоченными и напряженными. Они заставили меня открыть часы и показать, как они работают; когда же я исполнил требуемое, озабоченность на их физиономиях сменилась выражением сильного неудовольствия, тем больше меня обеспокоившего, что я не мог постигнуть, чем часы могли их так рассердить.

Помнится, когда часы оказались у них в руках, я подумал о Пейли — он говорит, что дикарь при виде часов сразу заключает, что эта штука создана с каким-то злым умыслом[12]. Правда, люди эти не были дикарями, но у меня тем не менее сразу возникла уверенность, что именно к такому заключению они и придут. До чего же мудрый человек был архиепископ Пейли, думал я, пораженный выражением ужаса и смятения на лице магистрата — выражением, создавшим у меня впечатление, что он смотрит на мои часы не как на вещь, сотворенную ради дьявольской цели, но как на самого дьявола, злоумышляющего против него и против всей вселенной, или, во всяком случае, как на одну из главных причин мирового зла.

Потом в голову мне пришло, что такое выражение лица — всего лишь гримаса удивления, которая, скорее всего, появилась бы у любого представителя любого из народов, не знакомых с европейской цивилизацией, и я слегка подосадовал на Пейли за то, что тот сбил меня с толку; однако скоро я понял, что неправильно истолковал выражение магистратского лица, ибо на нем была написана не паника, но ненависть. Он вновь заговорил со мной, и вещал что-то торжественным и суровым тоном в течение двух или трех минут. Затем, сообразив, что в речах этих нет никакого смысла, отдал распоряжение, во исполнение которого я, препровождаемый из одного коридора в другой, был доставлен в большую залу, где, как я позднее выяснил, располагался городской музей, и где глазам моим предстало зрелище, изумившее меня более всего, что мне довелось видеть до того.

В зале было полным-полно витрин и ящиков, содержащих диковинки всех сортов — скелеты, чучела птиц и зверей, высеченные из камня фигуры (среди которых я заметил несколько очень похожих на те, что я видел на горной седловине, только гораздо меньших размеров), но большую часть помещения занимали сломанные механизмы всех родов и видов. Образцы покрупнее размещались каждый в особой витрине и были снабжены табличками с надписями, которые были сделаны неизвестными мне письменами. Здесь были фрагменты паровых двигателей, все разбитые и заржавленные; среди них я различил цилиндр и поршень, искореженное маховое колесо, а также часть кривошипа, лежавшую рядом с ними на полу. Кроме того, там был древний вагон, чьи колеса — об этом я с уверенностью мог судить, несмотря на покрывавшую их ржавчину и общую их ветхость, — явно предназначались для движения по чугунным рельсам. Более того, там находились фрагменты огромного числа наших наиболее передовых изобретений, но у всех у них был такой вид, будто им по нескольку сотен лет и будто они размещены здесь не для разъяснения принципов их работы, а просто как любопытные старинные диковины. И, как я уже отметил ранее, все они были испорчены и поломаны.

Мы прошли мимо многих витрин и наконец оказались перед одной, где были представлены несколько образцов настенных часов и два или три образчика старых карманных. Магистрат остановился и, открыв витрину, начал сравнивать мои часы с часами-экспонатами. Модели отличались, но вещь сама по себе, вполне очевидно, была та же самая. Он повернулся ко мне и произнес целую речь тоном строгим и даже как бы оскорбленным, раз за разом указывая то на часы в витрине, то на мои; он никак не мог утихомириться, пока я жестом не дал ему понять, дескать, пусть он заберет мои часы и положит их в витрину вместе с остальными. Это возымело действие, и он слегка успокоился. Я сказал по-английски (надеясь тоном и жестами донести до него смысл высказывания), что чрезвычайно сожалею, если среди имущества моего было обнаружено нечто, имеющее статус контрабанды; что у меня и близко не было желания уклониться от оплаты установленных пошлин; и что я с радостью пожертвую часами, если отказом от них смогу искупить это непреднамеренное нарушение закона. Он вскоре смягчился и заговорил со мной в более любезном тоне. Думаю, он понял, что если я и совершил нарушение, то лишь по незнанию; но я уверен, что прежде всего перемена его отношения была вызвана тем, что я, хотя и держался весьма уважительно, не подавал вида, что хоть сколько-то его боюсь; к тому же на него, судя по всему, с самого начала произвели впечатление мои светлые волосы и светлая кожа — впрочем, как и на всех, с кем я имел тут дело.

Впоследствии я пришел к выводу, что обладание белокурыми волосами считалось здесь большим достоинством; блондины встречались тут в порядке редчайшего исключения, и ими безмерно восхищались и им завидовали. Как бы то ни было, часы у меня забрали — мир был восстановлен, и меня вновь привели в ту же комнату, где ранее подвергали досмотру. Магистрат обратился ко мне еще с одной речью, после чего меня отвели в соседнее здание, которое, как я скоро уяснил, было городской тюрьмой, но где мне была отведена комната, отдельная от остальных заключенных. В комнате находились кровать, стол, стулья, а также камин и умывальник. Там была еще одна дверь, открывавшаяся на балкон, откуда по лесенке можно было спуститься в обнесенный стенами небольшой сад. Человек, проводивший меня в комнату, жестами показал, что я волен сойти в сад и прогуливаться по нему в любое время, когда мне того захочется, а еще дал понять, что скоро мне принесут поесть. Мне позволили оставить одеяла и несколько других вещей, которые я хранил в них завернутыми, но было ясно, что мне следовало смотреть на себя как на узника — и сколько мое заключение продлится, судить я никоим образом не мог. Затем он оставил меня одного.

И вот тут-то я впервые совершенно пал духом. Без гроша за душой, я оказался узником в чужой стране, не имея здесь ни единого друга, не зная местных обычаев и языка. Я находился во власти людей, с которыми имел мало общего. И все же, хоть и поглощенный мыслями о моем сложном и сомнительном положении, я не мог не испытывать глубокого интереса к людям, в чье окружение попал. Что должна была означать зала, забитая старыми механизмами, и что значило отвращение, с каким магистрат отнесся к моим часам? У здешних жителей механизмы, если и были, то очень мало. Я не уставал поражаться этому факту, а ведь я пробыл в этой стране не более суток. Технический прогресс достиг тут уровня Европы XII или XIII столетия, не более. Однако, получается, они одно время обладали исчерпывающими знаниями касательно наших самоновейших изобретений. Как же вышло, что, продвинувшись некогда так далеко, они так от нас отстали? И ведь очевидно, что случилось это отнюдь не из-за их неведения. Поглядев на мои часы, они распознали в них именно часы; и забота, с которой сломанные машины были сохранены и снабжены пояснительными табличками, доказывала, что памяти о прошлом своей цивилизации они не утратили. Чем больше я об этом думал, тем меньше понимал, но наконец пришел к заключению, что, вероятно, шахты, где добывали уголь и железную руду, истощились, и в них либо вовсе ничего не осталось, либо осталось так мало, что право пользования металлами было предоставлено лишь высшей знати. Таков был единственный вывод, пришедший мне в голову; и хотя впоследствии мне суждено было убедиться в его полнейшей ошибочности, в тот момент я был совершенно уверен, что он единственно правильный.

Не прошло и четырех-пяти минут, как я утвердился в этом мнении, как дверь отворилась и показалась молодая женщина; в руках она держала поднос, от которого исходил очень аппетитный запах. Я с восхищением смотрел на нее, пока она застилала стол скатертью и ставила на нее блюдо с весьма привлекательного вида кушаньем. Я глядел на нее, и у меня возникало чувство, что положение мое уже вовсе не такое скверное, ибо самый ее вид доставлял великое наслаждение. Ей было не больше 20 лет, роста она была значительно выше среднего, сильная и энергичная, но с необыкновенно тонкими чертами; губы у нее были полные и свежие, глаза темно-карие, окаймленные длинными трепещущими ресницами, аккуратно заплетенные волосы оставляли лоб открытым, нежность и цвет кожи были просто исключительные, фигура стройная, воплощавшая идеал прекрасной женственности, но без тени излишней полноты; и руки ее, и ноги могли бы служить моделью для скульптора. Поставив жаркое на стол, она удалилась, бросив на меня жалостливый взгляд; заметив это (и памятуя о том, какое чувство находится в прямом родстве с жалостью), я решил, что было б славно, если б она пожалела меня еще сильнее. Вернувшись с бутылкой и стаканом, она нашла меня сидящим на койке, с лицом, закрытым руками — живая картина безысходного страданья, и, как все подобные картины, довольно-таки лживая. Наблюдая сквозь пальцы за тем, как она покидает комнату, я мог убедиться, что ей меня очень-очень жаль. Едва она повернулась спиной, я принялся за дело и в два счета расправился с обедом, который оказался просто превосходным.

Она возвратилась примерно через час, чтобы забрать обеденные принадлежности; вместе с ней пришел человек с большой связкой ключей на поясе; поведение его не оставляло сомнений, что это не кто иной, как тюремщик. Позже я выяснил, что он приходится отцом прелестному созданью, принесшему мне обед. Я не больший лицемер, чем остальные, и без конца разыгрывать несчастного не собирался. К той минуте я уже оправился от приступа уныния и встретил тюремщика и его дочь, будучи во вполне веселом настроении. Я поблагодарил обоих за проявленное внимание, и хотя понять меня они не могли, но посмотрели друг на друга, рассмеялись и о чем-то меж собой затараторили; потом старик произнес что-то эдакое, должно быть, шутку, ибо дочка расхохоталась и убежала, предоставив папаше уносить обеденные приборы. Затем меня навестил еще один посетитель, далеко не столь к себе располагающий; мне показалось, о себе он был весьма высокого мнения, обо мне же — не очень. С собой он принес книгу, ручки и бумагу — всё выглядело очень по-английски; и всё же ни бумага, ни печатный текст в книге, ни книжный переплет, ни ручки, ни чернила не были такими, как наши.

Он дал понять, что перед ним поставлена задача научить меня их языку и приступить к обучению нам надлежит немедленно. Это немало меня обрадовало, во-первых, потому, что я бы чувствовал себя гораздо свободней и уверенней, если б смог понимать и быть понятым, а во-вторых, я подумал, что вряд ли местные власти станут учить меня языку, если питают по отношению ко мне какие-либо кровожадные намерения. Мы сходу и начали, и я выучил названия всего, что находилось в комнате, а также числительные и личные местоимения. Мне стало ясно, что, к сожалению, сходство здешних вещей с европейскими, которое до сего времени так часто бросалось мне в глаза, отнюдь не распространяется на сферу языка, ибо я не мог уловить никаких аналогий между здешним языком и любыми другими, о которых имел хотя бы малейшее представление, — и это заставило меня предположить, что, возможно, я изучаю древнееврейский.

Не буду вдаваться в подробности; с этого времени дни мои текли с монотонностью, которая была бы довольно нудной, если б не общество Ирэм, дочери тюремщика, которая очень ко мне привязалась и относилась ко мне с величайшей добротой. Тот же человек каждый день приходил учить меня языку, но настоящим словарем и подлинной грамматикой была для меня Ирэм — именно к этим пособиям обращался я с таким усердием, что быстро добился чрезвычайных успехов и к концу месяца уже мог понимать большую часть подслушанных мною разговоров между Ирэм и ее отцом. Мой учитель не скрывал, что весьма доволен учеником, и пообещал представить обо мне властям благоприятный отчет. В ответ я спросил его, как, вероятней всего, со мною поступят. Он рассказал, что мое прибытие вызвало большое волнение во всей стране и что предписано держать меня в одиночном заключении, пока от Правительства не будут получены особые распоряжения. То, что при мне нашли часы, было единственным моментом, меня дискредитирующим. В ответ же и в вопрос, почему это так, он пустился в долгие рассуждения, из которых я, с моим несовершенным знанием языка, ничего не понял, за исключением того, что иметь при себе часы — значило совершить одно из гнуснейших преступлений, почти такое же гнусное (по крайней мере, так я его понял), как заболеть сыпным тифом. Но он сказал, что, по его мнению, мои светлые волосы меня выручат.

Мне было разрешено гулять в саду; его окружала высокая стена, так что я пристрастился играть там в «пятерки»[13], что помогало мне развеяться и не поддаваться неизбежным в заключении приступам тоски, хотя играть в мяч в одиночку — занятие довольно дурацкое. Со временем жители города и окрестностей начали донимать тюремщика, чтобы он позволил им повидаться со мной, и за приличную мзду он соглашался. Визитеры старались быть мне приятными; пожалуй, даже слишком, ибо имели наклонность смотреть на меня как на заезжую знаменитость, что страшно меня раздражало; по крайней мере, этим отличались женщины. Впрочем, им приходилось опасаться Ирэм, дамы довольно ревнивого нрава, которая острым взором неустанно следила как за мной, так и за посетительницами. Однако я так по-доброму был к ней расположен, не говоря о полной моей зависимости от нее во всем, благодаря чему жизнь моя здесь становилась не просто сносной, но приятной, что изо всех сил старался ее не сердить, и мы с ней всегда оставались лучшими друзьями. Мужчины были куда менее любопытны и, уверен, не стали бы докучать мне по собственной воле, но женщины вынуждали их являться вместе с ними. Мне нравились их любезные манеры и неизменная доброжелательность.

Пищей меня кормили простой, но разнообразной и полезной, а красное вино было просто восхитительно. В саду росла трава, наподобие ясменника, я собирал ее, складывал в кучки и, дав ей пожухнуть, высушивал, получая заменитель табака. Так что время мое, занятое общением с Ирэм, уроками языка, приемом гостей, игрой в «пятерки» в саду, курением и сном, текло куда быстрее, и проводил я его с большей приятностью, чем можно было ожидать. Еще я смастерил маленькую флейту и, будучи сносным музыкантом, временами развлекался, исполняя отрывки из опер и мелодии вроде «Куда же, куда мой горец ушел» и «Дом, милый дом». Это сильно поднимало меня в глазах местной публики, ибо здешний народ понятия не имел о диатонической гамме и просто ушам не верил, слушая самые общеизвестные наши мелодии. Еще меня частенько просили спеть, и я в любой момент мог растрогать Ирэм до слез, распевая такие песенки, как «Уилкинс и Дайна», «Билли Тейлор», «Дочь крысолова» и прочее в том же роде, что мог припомнить.

Пару раз я имел с местными объяснения из-за того, что отказывался петь по воскресеньям (о наступлении которых я знал, потому что вел календарь в записной книжке), делая исключение лишь для молитвенных и гимнических песнопений; о последних же должен с сожалением сказать, что слова их я позабыл и мог напеть только мелодию. Здешние жители, судя по всему, имели мало или же вовсе не имели религиозного чувства и слыхом не слыхивали о таком божественном установлении, как Суббота, так что приписывали мое стремление к ее соблюдению припадкам угрюмства, одолевавшим меня, как было ими отмечено, каждый седьмой день. Но к этим моим странностям они относились с большой терпимостью, а одна из дам как-то по доброте душевной сказала, что ей самой хорошо известно, как иногда бывает просто невозможно сладить с дурным настроением, когда оно вдруг накатит, вот только она думает, что мне бы надо к кому-то обратиться, ежели приступы приобретут более серьезный характер, — совет, причины которого я тогда не смог уразуметь, хотя и сделал вид, что воспринимаю сказанное ею как нечто само собой разумеющееся.

Один только раз Ирэм обошлась со мной без обычной доброты — и по совершенно непонятной причине — по крайней мере, мне тогда так показалось. Я играл в саду в «пятерки» и сильно разогрелся. Хотя день стоял прохладный, ибо осень была в разгаре, а Холодная Пристань (так в переводе звучит название города, где находилась моя тюрьма) располагалась на высоте добрых 3000 футов на уровнем моря, я тем не менее играл без куртки и без жилетки и, оставаясь слишком долго на воздухе без должной защиты, нахватался ледяного воздуха. На другой день у меня обнаружилась сильная простуда, и я всерьез разболелся. До сих пор даже самые легкие хвори обходили меня стороной, и, решив, что Ирэм станет меня, больного, обласкивать и баловать пуще прежнего, я и не подумал прикидываться, будто чувствую себя лучше, чем на самом деле. Напротив, я, помнится, забрал себе в голову худшую из возможных вещей: устроить так, чтобы меня внесли в официальный список больных. Когда Ирэм принесла мне завтрак, я с самым унылым видом пожаловался ей на недомогание, рассчитывая встретить такое же сочувствие и готовность всячески мне потакать, какие встречал дома от матери и сестер. Ничего подобного. Она сразу вспыхнула и спросила, чего ради я завел об этом речь, и вообще, как я взял на себя смелость заговорить о подобных вещах, тем более зная, в каком месте нахожусь. Ей было бы лучше всего рассказать об этом отцу, да только она боится, что меня тогда ждут самые серьезные последствия. Она говорила таким оскорбленным и решительным тоном, и гнев ее выглядел настолько искренним, что я тут же, забыв о простуде, стал ее упрашивать, чтобы она, если таково ее желание, непременно рассказала обо всем отцу, и прибавил, что у меня и в мыслях не было, чтобы она меня прикрывала от чего бы то ни было. Вдоволь наговорив резкостей, я взял тоном ниже и спросил, что я такого плохого сделал, пообещав исправиться, как только пойму, в чем состоит моя провинность. Она поняла, что я и правда нахожусь в полном неведении и не имел намерения ее обидеть; тут-то и выяснилось, что болезнь любого рода рассматривается в стране Едгин как нечто в высшей степени безнравственное и преступное, и что меня надлежало, даже если я всего лишь подхватил простуду, привлечь к суду магистратов и подвергнуть заключению на длительный срок — заявление, услышав которое, я онемел от изумления.

Я постарался завершить разговор, сгладив острые углы, насколько позволяло мое несовершенное владение языком. Ее позицию в отношении всяческого нездоровья я уловил, но, так сказать, лишь в слабом проблеске: даже по окончании беседы полного ее понимания у меня не было, не говоря о том, что я не имел понятия о других чудовищных извращениях, присущих образу мыслей едгинцев, — извращениях, с которыми мне предстояло вскоре близко познакомиться. Полагаю, больше нет ничего достойного упоминания в связи с этой нашей размолвкой, кроме разве того, что мы разошлись миром, что она перед сном тайком принесла мне стакан горячего спиртного с водой, а также целую стопку одеял, и что наутро я уже чувствовал себя вполне терпимо. Не припомню, чтобы я когда-нибудь так быстро избавлялся от простуды.

Этот маленький инцидент открыл мне глаза на многое, что до тех пор ставило меня в тупик. Похоже, те двое, чье дело рассматривалось у магистратов в день моего прибытия, были привлечены к суду вследствие нездоровья, и оба были приговорены к долгосрочному тюремному заключению, сопряженному с каторжными работами; они искупали вину в этой же самой тюрьме, и поле, где они трудились, отстояло на какой-нибудь ярд от сада, где я прогуливался, отделенное от него стеной, в которую я бросал мяч. Этим объяснялись звуки кашля и стоны, которые часто доносились из-за стены; стена была высокая, и я не осмеливался взбираться на нее, боясь, что тюремщик застигнет меня и решит, что я хочу сбежать; однако я часто ломал голову, что за люди могут находиться с той стороны, и решил спросить у тюремщика, но его я видел редко, что же касается Ирэм, у нас с ней для разговоров всегда находились другие темы.

Пролетел еще месяц, в течение которого я сделал такие успехи в изучении языка, что мог понимать всё, что мне говорили, и сам объясняться с вполне приличной беглостью. Преподаватель мой признавался, что изумлен достигнутым мною прогрессом; я постарался приписать эти достижения усилиям, какие он затратил на мое обучение, и превосходной методе, какую он применял, растолковывая мне языковые трудности; в результате мы с ним стали лучшими друзьями.

Посетители являлись ко мне все чаще. Среди них были как мужчины, так и женщины, которые совершенно пленяли меня простотой, непосредственностью, дружеским обращением и — последнее по счету, но не по важности — необычайной красотой; приходили и другие, не такие породистые наружно, но милые и приятные в общении; однако бывали и снобы.

На исходе третьего месяца тюремщик явился ко мне с визитом на пару с учителем; мне было сказано, что получены правительственные распоряжения, гласящие. что если поведение мое все это время было достойным и я зарекомендовал себя как личность в целом разумная, если нет подозрений касательно моего телесного здоровья и физического состояния и если волосы у меня действительно светлые, глаза голубые, а цвет лица розовый, то надлежит немедля отослать меня в столицу, дабы король и королева могли меня видеть и со мной беседовать; когда же я прибуду в столицу, надлежит предоставить мне свободу и назначить мне денежное содержание. Учитель также сообщил, что один из ведущих негоциантов прислал мне приглашение, чтобы я расположился у него в доме и считал себя его гостем столь долгое время, сколь мне заблагорассудится.

— Он приятнейший человек, — продолжал лингвист, — но ужасно пострадал от… — тут он употребил длинное слово, которого я не разобрал, могу лишь сказать, что оно было гораздо длиннее, чем клептомания, — и лишь недавно восстановился после растраты большой суммы при весьма печальных обстоятельствах; но сейчас он вполне оправился, и распрямители говорят, что восстановление его — поистине чудесное дело; вам он наверняка понравится.

С этими словами достойный муж покинул комнату прежде, чем я успел выразить изумление по поводу столь необычайных речей, прозвучавших из уст человека, принадлежащего, казалось бы, к числу уважаемых членов общества. «Растрата большой суммы денег при весьма печальных обстоятельствах! — повторил я про себя. — И он зовет меня к себе! Да ни за что. Чтобы я с самого начала скомпрометировал себя в глазах всех порядочных людей и нанес тем самым смертельный удар своим надеждам либо обратить их на путь истинный, если они суть потерянные колена Израилевы, либо нажиться на них, если это не так! Нет. Всё что угодно, только не это». И встретившись с учителем, я сказал ему, что мне совершенно не по душе всё, что было мне предложено, и что я не намерен иметь ничего общего с подобным субъектом. Воспитание и пример родителей, равно как, полагаю, врожденный инстинкт, не позволяют мне испытывать ничего, кроме неподдельного отвращения по отношению к любой нечистоплотности в денежных делах, хотя никто не относится к деньгам с большим уважением, чем я, если они нажиты честным путем.

Лингвист был немало удивлен моей реакцией и сказал, что я поступлю очень глупо, если буду настаивать на отказе.

— Господин Носнибор, — продолжал он, — человек стоимостью самое меньшее в 500 000 лошадиных сил (ибо они оценивают и классифицируют людей по той работе, измеряемой в фут-фунтах, какую деньги, им принадлежащие, позволяют совершить, или, более приближенно, в лошадиных силах), он отменный хлебосол, а кроме того, две его дочери принадлежат к числу первых красавиц Едгин.

Должен сознаться, услышав это, я сильно заколебался и поинтересовался, благосклонно ли к нему относятся в лучшем обществе.

— Разумеется, никто во всей стране не стоит так высоко в общественном мнении.

Он продолжал в том духе, что, судя по занятой мной позиции, можно подумать, что мой предполагаемый хозяин-хлебосол болен желтухой или плевритом, или же нищеброд-неудачник, и что я боюсь подхватить от него заразу.

— Не боюсь я никакой инфекции, — в раздражении парировал я, — но я забочусь о своей репутации, и если мне становится известно, что некто растратил принадлежащие другим деньги, будьте уверены, я такого буду обходить за милю. Если же он болен или беден…

— Болен или беден! — прервал меня лингвист, и страшное смятение отразилось на его лице. — Так вот каково ваше представление о благопристойности! Вы готовы стакнуться с отпетыми уголовниками, а заурядную растрату считаете препятствием для дружеских взаимоотношений. Я не в состоянии вас понять.

— Но я ведь и сам беден, — воскликнул я.

— И вы за это подлежали суровой каре — и на совещании, где обсуждался ваш вопрос, этот факт едва не подвел вас под наказание — я лично считаю, более чем заслуженное, — он был разгневан, впрочем, как и я, — но королеву одолело любопытство, и она так хотела вас увидеть, что умолила короля даровать вам прощение и назначить пенсион ввиду вашей внешности, которая была сочтена достойной поощрения. Ваше счастье, что король не слышал всего, что вы тут наговорили, иначе он отозвал бы решение о помиловании.

Когда я услыхал эти слова, сердце мое упало. Я осознал, в каком безмерно трудном положении нахожусь и какие гибельные последствия меня ждут, если я попытаюсь пойти против установленного порядка. Несколько минут я оставался безмолвным, а затем сказал, что буду счастлив принять приглашение растратчика — тут мой педагог просиял и объявил, что я разумный парень. Но чувствовал я себя неуютно. Когда он удалился, я попытался заново осмыслить разговор, но ничего не смог из него вынести, за исключением того, что он свидетельствовал о куда более серьезных извращениях, свойственных здешнему мировоззрению, чем я подозревал. Это привело меня в отчаяние, ибо мне невыносимо тяжко иметь дело с людьми, чей образ мыслей отличен от моего. Мысли мои блуждали, в голову взбредало то одно, то другое. Я думал о домике хозяина, о месте на склоне горы, где я, бывало, сиживал, и где меня впервые посетила безумная идея затеять разведывательную экспедицию. Казалось, уже годы и годы прошли с тех пор, как я отправился в путешествие!

Я вспоминал о приключениях в ущелье, о том, как я попал сюда, и о Чаубоке. Интересно, что Чаубок рассказал остальным, когда вернулся, — если, будем надеяться, ничего плохого не случилось с ним на обратном пути. Он был не красавец — напротив, он был на редкость уродлив; так-то оно так, а ведь и туго же ему, должно быть, пришлось. Спустились сумерки, дождь забарабанил по окнам. Ни разу еще не чувствовал я себя таким несчастным, за исключением разве что трех первых дней после отплытия из Англии, в течение которых я маялся морской болезнью. Я сидел, погруженный в печальные раздумья, пока не явилась Ирэм и не принесла зажженную лампу и ужин. Бедная девочка, она тоже была глубоко несчастна, ибо уже прослышала, что мне велено их покинуть. Она-то сочла, что мне предстоит навсегда остаться у них в городе, даже после того, как заключение мое закончится, и, полагаю, решила, что выйдет за меня замуж, хотя я никогда даже не намекал ей на такую возможность. Удручающе странный разговор с учителем, чувство безысходного одиночества и меланхолия, охватившая Ирэм, — все это вместевзятое вогнало меня в такую тоску, что не описать словами, и в ней я пребывал, пока не лег в постель и не уснул.

На другое утро, пробудившись, я почувствовал себя гораздо лучше. Было решено, что я должен отправиться в путь в экипаже, который примерно в 11 часов будет ожидать меня у входа в тюрьму, и предвкушение перемен привело меня в хорошее расположение духа, коего даже залитое слезами лицо Ирэм не могло полностью разрушить. Я целовал ее вновь и вновь, заверяя, что в будущем мы непременно встретимся, и что до той поры я буду неустанно вспоминать о ее доброте. Я вручил ей на память пару пуговиц от куртки и прядь волос, получив в качестве ответного дара роскошный локон с ее прекрасной головки. Наконец, сотню раз сказавши «до свиданья» и сам порядочно раскиснув при виде ее великой прелести и великой печали, я расстался с нею и сошел по лестнице к ожидавшей меня легкой коляске. Я возблагодарил небо, когда всё это кончилось, экипаж унес меня прочь, и я исчез у нее из вида. Знать бы еще, что я исчез также у нее из сердца и из головы! Молю Господа в надежде, что хотя бы сейчас это уже произошло, что она счастливо нашла мужа среди своего народа и позабыла обо мне!

Началось долгое и утомительное путешествие, описанием которого я по мере возможности постараюсь не обременять читателя. Впрочем, большую часть пути я провел с повязкой на глазах. Повязку надевали мне на глаза каждое утро и снимали только ввечеру по приезде в гостиницу, где нам предстояло провести ночь. Ехали мы медленно, хотя дороги были в хорошем состоянии. Везла нас всего одна лошадь, усилиями которой мы и одолевали назначенный на день, с утра и до вечера, отрезок пути; в дороге мы ежедневно находились около 6 часов, не считая двухчасового отдыха в середине дня. Полагаю, в среднем мы делали не больше 30–35 миль в сутки. Каждый день у нас была свежая лошадь. Как уже сказано, я совсем не мог видеть местности, по которой мы проезжали. Я знаю лишь, что местность эта была ровная и что несколько раз нам пришлось переправляться на пароме через широкие реки. Гостиницы были чистые и удобные. Одна или две, в больших городах, были, можно сказать, даже роскошными, и кушанья там подавали изысканные и на славу приготовленные. Народ повсюду был по преимуществу всё такой же отменно здоровый, красивый и обходительный.

Прибытие мое повсюду возбуждало большой интерес; и это несмотря на то, что, как сообщил возница, ему было велено держать наш маршрут в тайне и по временам заезжать в места, лежащие в стороне от основного пути, чтобы избежать толчеи, которая иначе наверняка бы нас ожидала. Каждый вечер я оказывался в центре светского приема, и мне уже порядком надоело повторять одно и то же в ответ на все те же вопросы, хотя сердиться на людей с такими приятными манерами было невозможно. Никто ни разу не спросил меня ни о моем здоровье, ни даже о том, не утомило ли меня путешествие; первым делом каждый раз, почти без исключения, меня спрашивали о моем настроении; наивность вопроса изумляла меня, пока я к нему не привык. Однажды, усталый и замерзший, а к тому же потеряв терпение, я несколько грубо ответил одному из вопрошающих, что страшно раздражен и вряд ли когда-либо чувствовал такое нерасположение к людям, включая и самого себя, как в данный момент. К моему удивлению, эти слова были встречены изъявлениями глубочайшего сочувствия, и слышно было, как в комнате стали перешептываться, что я в дурном настроении; с этой минуты люди принялись задаривать меня всякой всячиной, усладительной для вкуса и обоняния, каковые деликатесы, похоже, служили у них действенным средством для поднятия настроения, ибо я скоро ощутил, что становлюсь весел и доволен, и меня тут же бросились поздравлять с тем, что мне стало лучше. На другое утро двое или трое из лиц, бывших у меня накануне, прислали в отель слуг — передать мне сладости и узнать, в достаточной ли степени я оправился после вчерашнего приступа дурного настроения. Получив такие чудесные подношения, я уж начал было подумывать, не стоит ли мне и впредь взять привычку каждый вечер кукситься; но мне глубоко противны все эти расспросы и сочувственные речи, так что я счел за лучшее пребывать в естественном настроении, а оно у меня обычно ровное.

Среди приходивших с визитом было несколько таких, кто получил гуманитарное образование в Колледжах неразумия и удостоился высших ученых степеней в области построения гипотез, каковые и являлись главным предметом их исследований. Эти джентльмены подвизались в различных областях деятельности, характерных для этой страны, исполняя функции распрямителей, управляющих и кассиров в Музыкальных банках, священнослужителей — да чем только они не занимались, и, принося с собою свое образование, распространяли в стране закваску культуры. Естественно, я задавал им вопросы по поводу многих вещей, которые приводили меня в замешательство. Я спрашивал, для какой цели установлены и что призваны символизировать статуи, виденные мною на плоскогорье. Мне было сказано, что они относятся к очень отдаленному периоду времени, и что в стране есть еще несколько подобных групп, но не таких замечательных. Они имеют религиозное происхождение и создавались ради того, чтобы умилостивить богов уродства и болезни. В давние времена было в обычае совершать вылазки на ту сторону горного хребта и брать в плен самых уродливых, каких только могли найти, из предков Чаубока, чтобы приносить их в жертву пред лицом этих божеств и таким путем отвращать уродства и болезни от едгинцев. Ходили слухи (впрочем, мой информатор заверял, что они ни на чем не основаны), якобы несколько столетий тому назад в жертву приносили даже кое-кого из их народа — уродливых либо хворых — в качестве, так сказать, наглядных примеров того, от чего желали избавиться. Однако эти омерзительные обычаи давно в прошлом, равно как забыты и обряды поклонения статуям.

Я полюбопытствовал, как поступят с людьми из племени Чаубока, если кто-то из них, перевалив через горы, появится в стране Едгин. Мне сказали, что это никому не известно, ничего подобного не случалось уже много веков. Они слишком уродливы, чтобы позволить им свободно разгуливать, но все же не настолько, чтобы подвергнуть уголовному преследованию. Если они сюда явятся, то с их стороны это будет скорее нарушением моральных норм, чем криминальным деянием; но надеяться на искусство распрямителей тут не приходится — оно в данном случае бессильно. Возможно, их передадут в Госпиталь для неизлечимых зануд и заставят каждый день по многу часов служить в качестве жертв занудства пациентов-едгинцев, которые терпеть не могут занудства себе подобных, но скоро погибают, если рядом нет никого, кому сами они могли бы невозбранно надоедать, — фактически, пришельцев из-за гор будут использовать в роли, если можно так выразиться, профессиональных терпеливцев. Когда я все это услышал, мне пришло в голову, что слухи такого рода, возможно, издавна имеют хождение среди соплеменников Чаубока, ибо памятный мне дикий ужас последнего был слишком велик, чтобы его могла вызвать столь заурядная перспектива, как быть сожженным заживо перед статуями.

Я также задавал вопросы о музее старых машин и о причинах очевидного регресса в искусствах, науках и в сфере технических изобретений. И узнал, что около 400 лет тому назад их познания в области механики далеко опережали наши нынешние, и техническая мысль шла вперед семимильными шагами до тех пор, пока один из профессоров, наиболее сведущих в построении гипотез, не написал необыкновенную книгу (из которой я предполагаю позднее привести выдержки), доказывающую, что машинам суждено вытеснить род человеческий и преисполниться жизненной силы, столь же отличной от жизненной силы животных и столь же ее превосходящей, сколь жизненная сила животных отлична от таковой у растений и превосходит последнюю. И так убедительны были его концептуальные построения — неважно, считать ли их рациональными или иррациональными, — что вся страна пошла у него на поводу, и все машины и механизмы, если только история их применения не насчитывала самое малое 271 год (каковой период был определен в качестве компромиссного после ряда обсуждений) пошли на слом, а заодно все дальнейшие усовершенствования и изобретения были строго-настрого воспрещены, и в глазах закона такого рода поползновения были приравнены к заболеванию сыпным тифом, каковое считается одним из тягчайших преступлений.

Это единственный случай, когда они ставят на одну доску расстройства умственные и физические, но и здесь подобное смешение понятий допускается лишь в порядке общепризнанной юридической фикции. Я встревожился, вспомнив об истории с часами, но меня успокоили, заверив, что правонарушение такого рода — дело по нынешним временам настолько неслыханное, что блюстители закона могут позволить себе снисходительность по отношению к невежде-иностранцу, особенно к обладателю столь весомых личных достоинств (они разумели мои физические качества) и такой прекрасной белокурой шевелюры. Тем более что часы мои — настоящая диковинка и станут желанным дополнением столичного собрания редкостей; поэтому они считали, что мне незачем всерьез из-за них беспокоиться. Впрочем, я напишу об этом более подробно, когда дойдет очередь до рассказа о Колледжах неразумия и о Книге машин.

Примерно через месяц после начала путешествия мне было сказано, что оно близится к концу. Теперь обходились уже без повязки на глазах, ибо казалось невозможным, чтобы я сумел отыскать обратную дорогу и меня бы при этом не поймали. Мы весело прокатились по улицам великолепного города и выехали на длинное, широкое и отменно ровное шоссе, обсаженное с обеих сторон тополями. Шоссе шло по насыпи, слегка приподнимавшейся над уровнем окружающей местности; ранее на его месте пролегала железная дорога. Поля по сторонам были возделаны с величайшей мыслимой тщательностью, но и жатва, и сбор винограда уже завершились. К тому времени холодать стало гораздо быстрее, чем можно было рассчитывать, исходя из обычной скорости сезонных изменений, из чего я сделал вывод, что мы, вероятно, все время удалялись в сторону от солнца и находились на несколько градусов дальше от экватора, чем в начале пути. Но даже и в этих местах, судя по растительности, климат оставался жарким; несмотря на это, народ тут щуплым не был — напротив, здешняя порода, судя по виду, отличалась особой крепостью и выносливостью. Мне в сотый раз подумалось, что, если взять народ в целом, я никогда не видал ничего им равного в части телосложения, к тому же наряду с телесной крепостью все они, казалось, обладали и прекрасными душевными качествами. Цветы по большей части уже отцвели, но их отсутствие возмещалось изобилием вкуснейших фруктов, сильно напоминающих фиги, персики и груши, каковы они в Италии и во Франции. Диких животных я не приметил, но птиц тут было великое множество, и очень похожих на европейских, но не таких непуганых, как их собратья по ту сторону гор. По ним стреляли из луков и арбалетов; порох здесь был неизвестен или, во всяком случае, не использовался.

Мы подъезжали к столице, и уже завиднелись высокие башни, мощные укрепления и величественные здания, похожие на дворцы. Я начал нервничать, думая о том, как меня примут, но до сих пор всё сходило как нельзя лучше, и я решил продолжать следовать тому же плану, что и ранее, а именно — вести себя так же, как если бы я находился в Англии, пока не увижу, что совершаю промах, а тогда прикусить язык и помалкивать, пока не выясню, что к чему. Мы подъезжали все ближе и ближе. Весть о моем прибытии распространилась, и по обеим сторонам дороги собирались толпы; все меня приветствовали, выказывая любопытство, но весьма уважительно: с обеих сторон мне непрестанно кланялись, как бы благодаря за приезд.

Когда до столицы оставалось около мили, нас встретил мэр в сопровождении нескольких членов городского совета, среди которых был человек зрелых лет и почтенного вида, которого мэр (ибо, полагаю, именно так следует его называть) представил мне как того самого джентльмена, что пригласил меня погостить. Я низко поклонился и сказал, какую благодарность я к нему чувствую и с какой радостью воспользуюсь его гостеприимством. Он не дал мне продолжать и, указав на свой экипаж, жестом предложил занять в нем место. Я вновь глубоко поклонился мэру и советникам и отбыл вместе с моим гостеприимным хозяином, чье имя было Сножд Носнибор. Проехав с полмили, экипаж свернул с большой дороги, и далее мы двигались вдоль городской стены, пока не достигли палаццо, стоявшего в столичном предместье на невысоком холме. Это был дом Сножда Носнибора, и ничего прелестней этой усадьбы нельзя и вообразить. Дом был воздвигнут близ величественных, овеянных духом седой старины руин бывшей железнодорожной станции, придававших неповторимый облик окружавшему здание парку. Парк, общей площадью от 10 до 12 акров, занимал несколько террас, расположенных одна над другой и соединенных широкими каменными лестницами, спускавшимися и поднимавшимися по склону холма. На лестницах были установлены статуи, изваянные с исключительным мастерством. Кроме статуй там стояли еще и вазоны, где рос кустарник различных пород, новых для меня, а по обе стороны лестничных пролетов высились посаженные рядами старые кипарисы и кедры; меж рядами дерев пролегали поросшие травой аллеи. Далее размещались ухоженные виноградники и фруктовые сады с деревьями, чьи кроны поражали обилием плодов.

Чтобы попасть ко входу в палаццо, нужно было пройти через внутренний двор; вокруг него шла галерея, куда открывались двери комнат, как это устроено в Помпеях. В центре двора располагался бассейн с фонтаном. Миновав двор, мы подошли к двухэтажному главному корпусу. Помещения в нем были просторными, с высокими потолками; поначалу, возможно, казалось даже, что в них маловато мебели, но в странах с жарким климатом люди, как правило, оставляют в комнатах гораздо больше незанятого пространства, чем там, где климат холоднее. Также не заметил я нигде ни рояля, ни другого инструмента; ничего для музицирования не было ни в одной комнате, за исключением гостиной, где находилось с полдюжины бронзовых гонгов внушительного размера — в случае надобности здешние леди ударяли по ним как попало, без претензий на благозвучие. Слушать их звон удовольствия не доставляло, но раз уж на то пошло, мне приходилось слышать немало довольно неприятной музыки как до того, так и после.

Чередой обширных залов г-н Носнибор провел меня в будуар, где находились его жена и дочери, о которых я слышал от лингвиста. Г-же Носнибор было лет 40, она все еще прекрасно выглядела, но с возрастом сильно располнела; дочери ее были в расцвете юности и обе очень красивы. Я почти сразу отдал предпочтение младшей, по имени Аровена, ибо старшая держалась надменно, у младшей же манеры были самые обаятельные. Г-жа Носнибор приняла меня с изысканной вежливостью, я бы совсем засмущался и разнервничался, если бы меня с самого начала не заверили, что меня здесь «любят и жалуют». Не успела церемония моего представления завершиться, как слуга доложил, что в соседней комнате «кушать подано». Я страшно проголодался, обед же был выше всяких похвал. Полагаю, читателю нетрудно будет представить, что вскоре у меня появилось ощущение, будто я вращаюсь в высших кругах. «И этот человек растратил чужие деньги? — говорил я про себя. — Не может быть».

Однако я заметил, что хозяин во время трапезы держался скованно и съел лишь хлебец, запив молоком. К концу обеда явился долговязый худощавый человек с черной бородой, к которому г-н Носнибор и семейство относились с подчеркнутым уважением; это был семейный распрямитель. С этим джентльменом г-н Носнибор удалился в соседнюю комнату, откуда вскоре донеслись звуки рыданий и стенаний. Я едва мог поверить своим ушам, но спустя несколько минут доподлинно убедился в том, что звуки эти издает не кто иной, как сам г-н Носнибор.

— Бедный папа, — сказала Аровена, недрогнувшей рукой беря щепотку соли, — как ужасно он страдает.

— Да, — ответила ее мать, — но я думаю, он теперь почти вне опасности.

Они принялись объяснять мне, каковы обстоятельства этого дела, какое лечение было предписано распрямителем и каким успешным оно оказалось — всё это я отложу до следующей главы и изложу там преимущественно в виде сжатой сводки мнений, принятых здесь относительно данных предметов, вместо того чтобы слово в слово повторять выражения, в которых факты были до меня доведены. Однако искренне прошу читателя поверить, что как в следующей главе, так и в дальнейших я приложил все усилия, дабы добросовестно соблюсти величайшую точность, и что я ничего намеренно не исказил, хотя и мог иногда не до конца понять все смысловые оттенки здешних обычаев и бытующих здесь мнений.

В этой стране человек, если здоровье его пошатнется, если он подхватит заразу или его, до достижения 70 лет, одолеет телесная немощь, должен предстать по месту жительства перед судом присяжных и, будучи осужден, подлежит общественному порицанию и приговаривается к наказанию, более или менее суровому в зависимости от конкретного случая. Заболевания подразделяются на две категории: уголовные преступления и менее тяжкие правонарушения, как и у нас в отношении деяний, наказуемых по закону, — за серьезную болезнь следует и наказание весьма строгое, тогда как в случае потери зрения или слуха кем-либо, чей возраст превысил 65 лет и чье здоровье до сих пор не оставляло желать лучшего, виновный отделывается штрафом, который может быть заменен тюремным заключением при отсутствии средств для выплаты последнего. Но если человек подделывает чек, либо поджигает свой дом ради получения страховки, либо грабит кого-то с применением насилия, либо совершает любое другое из деяний, которые у нас считаются уголовно наказуемыми, его либо помещают в госпиталь, где за ним тщательнейшим образом ухаживают за казенный счет, либо, ежели материальное положение его благополучно, он извещает друзей, что страдает от жестокого приступа аморальности, как мы делаем, когда заболеваем физически, и те, глубоко сочувствующие, являются к нему с визитами и с интересом расспрашивают, как это всё случилось, какие симптомы обнаружились первыми и т. д. и т. п. — и на все эти вопросы он отвечает с величайшей откровенностью; ибо дурное поведение, хоть и рассматривается как явление не менее прискорбное, чем у нас болезнь, и бесспорно свидетельствующее о том, что с индивидом происходит нечто весьма скверное, считается результатом внутриутробных либо послеродовых злосчастных отклонений в развитии.

Однако самым странным является то, что хотя они приписывают дефекты морального порядка влиянию изъянов, роковым образом заложенных в природе индивида, либо воздействию злополучных факторов окружающей среды, но и слышать не хотят жалоб на несчастное стечение обстоятельств в тех случаях, какие в Англии вызывают к пострадавшему лишь симпатию и сочувствие. Неудача любого рода или даже горе, причиненное пострадавшему чьей-либо злокозненностью, рассматриваются как преступления против общества, поскольку другим неприятно об этом слышать. Таким образом, фатальное невезение или утрата благодетеля, от которого некто всецело зависел, наказываются почти столь же сурово, как телесное нездоровье.

Хотя такие идеи совершенно чужды нашим, признаки в чем-то сходных представлений можно найти даже в Англии XIX столетия. Если у человека обнаружился гнойник, медик скажет, что он содержит «скверную» субстанцию, а в народе говорят «у меня рука стала плохая» или «палец плохой», или «что-то я стал совсем плохой», когда всего лишь имеют в виду «болит», «заболел». У иных наций едгинские мнения прослеживаются еще отчетливей. Магометане, к примеру, по сей день приговоренных к заключению женщин размещают в больницах, а новозеландские маори отвечают на приключившееся с кем-то несчастье насильственным вторжением в дом «правонарушителя», а вторгнувшись, ломают, разбивают и сжигают всё его имущество. Итальянцы одним и тем же словом обозначают «бесчестье» и «злосчастье». Однажды я слышал, как итальянская дама высказывалась о молодом приятеле, который, по ее словам, был в избытке наделен всеми добродетелями, какие только есть под небесами. «Ма, — так она восклицала, — povero disgraziato, ha ammazzato suo zio» (Несчастный убил дядю).

Когда я рассказал знакомому об этой фразе, услышанной мной, когда я еще мальчиком побывал в Италии вместе с отцом, тот нисколько не удивился. Он сказал, что в одном итальянском городе в течение двух или трех лет его возил один и тот же молодой извозчик-сицилиец, обладатель приятной внешности и располагающих манер, но затем он потерял возницу из вида. На его расспросы о том, куда парень вдруг делся, ему пояснили, что он сидит в тюрьме, ибо стрелял в отца — к счастью, без серьезных последствий. Несколько лет спустя тот же обаятельный молодой возница вновь тепло поприветствовал моего собеседника, встретив того на улице. «Ah, caro signore, — воскликнул он, — sono cinque anni che non lo vedo — tre anni di militare, e due anni di disgrazia etc.» (Дорогой мой сэр, вот уж пять лет, как я вас не видал — три года отбывал воинскую повинность, а потом еще два — из-за того несчастья, что со мной приключилось). Эти последние два года бедняга провел в тюрьме. Угрызений совести в нем не было заметно и следа. Они с отцом были в превосходных отношениях и, судя по всему, должны были в таковых оставаться и впредь — если только один из них, по несчастью, вновь не нанесет другому смертельного оскорбления.

В следующей главе я на нескольких примерах покажу, как едгинцы обходятся с тем, что мы называем несчастьем, жизненными тяготами или болезнью, но сейчас вернусь к тому, как они ведут себя по отношению к случаям, которые у нас считаются уголовными преступлениями. Как я уже говорил, эти последние, хотя в судебном порядке не наказуемы, рассматриваются как требующие исправления. Существует класс людей, специально обученных искусству воздействия на души человеческие; люди эти называются распрямителями. Они практикуют в точности как доктора в Англии, и за визит получают гонорар, вручаемый как бы тайком, под сурдинку. Люди ведут себя с ними (как и у нас пациенты с врачами) с полной откровенностью и с готовностью им подчиняются — иными словами, безоговорочно на них полагаются, ибо знают, что в их собственных интересах измениться в лучшую сторону как можно быстрее и что им не грозит попасть в число отверженных обществом, как это случилось бы, если б их одолел телесный недуг, пусть даже им придется пройти весьма болезненный курс исправительной терапии.

Говоря, что они не станут отверженными, я не имею в виду, что едгинец не будет страдать от социального дискомфорта вследствие совершенного мошенничества. Друзья отступятся от него, его общество уже не будет для них столь же приятным, как мы не имеем охоты водить компанию с теми, кто беден или вечно болен, или кого преследуют неудачи. Никто, кому знакомо чувство самоуважения, не станет вести себя на дружеской ноге с теми, кому меньше, чем ему, повезло с происхождением, житейским благополучием, деньгами, внешностью, талантами — да с чем угодно. В самом деле, эта доходящая до отвращения неприязнь, какую испытывает счастливец по отношению к несчастливцу либо ко всякому, кто стал жертвой несчастья, выходящего за рамки бытовых неурядиц, — такая неприязнь не только вполне естественна, но и желательна для любого общества, будь то человеческое или звериное.

Факт, что едгинцы не относят такие провинности к уголовным преступлениям (в отличие от телесного нездоровья), не мешает наиболее самолюбивым из них выказывать пренебрежение к приятелю, который, к примеру, ограбил банк, до тех пор, пока тот не «восстановится». С другой стороны, им даже в голову не приходит держаться с грабителем высокомерно или надменно — хотя именно такой тон является у них вполне резонным в отношении страдающего физическим недугом. Если телесное нездоровье они всячески стараются скрыть, прибегая к притворству и пускаясь на любые хитрости и уловки, какие только могут изобрести, то совершенно откровенны, когда дело идет даже о самых ужасающих случаях умственного расстройства, какие бывают в природе, — впрочем, надо отдать им справедливость, последние встречаются здесь нечасто. Есть среди них, однако, некоторое число, так сказать, духовных ипохондриков, которые делают из себя посмешище, из-за повышенной нервозности вообразив, что они суть свирепые чудовища, в то время как в действительности все время ведут себя как приличные люди. Это, конечно, исключения; в целом же едгинцы руководствуются той же мерой скрытности и откровенности в отношении душевного благополучия, как мы в отношении телесного здоровья.

Приветствия, принятые у нас, вроде фразы «как дела?» и подобных, рассматриваются у них как чудовищная бестактность; здесь среди людей благовоспитанных совершенно нетерпимы даже такие вполне дежурные лестные замечания, как «вы сегодня хорошо выглядите». Они приветствуют друг друга словами «надеюсь, нынче с утра вы в хорошем настроении» или «надеюсь, вы оправились от приступа раздражительности, который так вас мучил, когда мы виделись в последний раз»; и если приветствуемое лицо не в настроении или все еще склонно раздражаться по пустякам, оно тут же в этом признаётся, и ему соболезнуют. Распрямители так продвинулись в своем искусстве, что присвоили особые имена, сочиненные на основе «гипотетического языка» (которому учат в Колледжах неразумия), всем известным формам психических недомоганий и классифицировали их согласно системе, каковая, хоть я и не сумел в ней разобраться, хорошо работает на практике; ибо, выслушав человека, они всегда могут ему объяснить, что с ним происходит, а то, как легко они сыплют длинными терминами, убеждает пациента, что они до тонкостей вникли в его случай.

Законы, направленные против больных и болезней, публика частенько обходит с помощью нехитрых выдумок, которые никого не вводят в заблуждение, но если вы хоть намеком покажете, что поняли их лживость, это сочтут проявлением величайшей невоспитанности. Так, спустя день или два после моего прибытия к Носнибору, одна из дам, пришедших ко мне с визитом, извинилась за то, что ее муж не явился лично, а лишь прислал карточку, в качестве причины назвав то, что, проходя нынче утром по рыночной площади, он украл пару носков. Я уже был подготовлен, что ни в коем случае не должен выказывать удивления, так что лишь выразил сочувствие и добавил, что, хотя нахожусь в столице еще столь малое время, уже едва удержался, чтобы не стибрить платяную щетку, и хотя на этот раз поборол искушение, однако, как это ни печально, опасаюсь, что, увидев еще какой-нибудь предмет, представляющий для меня интерес и при этом не слишком горячий на ощупь и не слишком тяжелый, вынужден буду предать себя в руки распрямителя.

После того как дама удалилась, г-жа Носнибор, державшая ухо востро, пока я говорил, похвалила меня. С точки зрения едгинского этикета нельзя было выразиться учтивей. Она объяснила, что «украсть пару носков» или «заиметь носки» (выражаясь не вполне литературно) — общепринятый оборот, к которому прибегают, желая дать понять, что персона, о которой идет речь, недомогает.

Несмотря на всё сказанное, они испытывают острое чувство удовольствия, когда осознают, что и сами они, и окружающие пребывают «в порядке». Они высоко ценят психическое здоровье, любят его в других людях и прилагают всяческие усилия (сообразуясь и с иными обязанностями), чтобы сохранить здравость ума и души. Им глубоко претит связывать себя узами брака с семьями, которые пользуются репутацией «нездоровых». Стоит им замарать себя гнусным или позорным поступком, как они немедленно посылают за распрямителем — часто даже если только думают о том, что находятся на пороге его совершения; и хотя их терапевтические методы бывают чрезвычайно болезненными, включая строгое заточение, длящееся целые недели, а в иных случаях и жесточайшие физические муки, я не слышал, чтобы разумный едгинец отказался делать то, что велит распрямитель, так же как разумный англичанин не откажется подвергнуться даже самой опасной операции, если пользующие его врачи скажут, что она необходима.

Мы никогда не пытаемся скрыть от врача ничего, касающегося нашего состояния, из опасения, что, не имея полной картины, он пуще нам навредит. Мы позволяем ему производить над нами самые скверные манипуляции и терпим их, не пикнув, ибо не считаем, что навеки обречены болезни, а кроме того, знаем, что доктор сделает все возможное, чтобы нас вылечить, и что он может судить о нашем недуге лучше, чем мы. Но, окажись мы на месте едгинцев, нам пришлось бы скрывать симптомы болезни, как они и делают, почувствовав физическое недомогание; мы же поступаем подобным образом, когда дело идет о недугах нравственных и умственных — виртуозно притворяемся здравыми, пока нас не выведут на чистую воду, и боимся, как бы нас, пусть лишь раз, не подвергли такому наказанию, как порка, — боимся сильнее, чем ампутации руки или ноги. Эта хирургическая операция меньше нас пугает, ибо конечность отнимут вежливо, с уважением, руководствуясь желанием выручить нас в затруднении, а доктор будет полностью сознавать, что лишь по чистой случайности его телесная конституция такова, что сам он не находится сейчас в том же положении, что и пациент. Едгинцы же переносят еженедельную порку и сидят по два-три месяца на хлебе и воде, ежели распрямитель рекомендует такую методу.

Не думаю, что даже мой хозяин, мошенническим путем выудивший у доверчивой вдовы ее состояние, должен был реально подвергаться страданиям более тяжким, чем те, коим подвергается человек, с готовностью предающий себя в руки врача. И все же время для него настало отнюдь не легкое. Звуки, слышанные мной, неложно свидетельствовали, до чего ему было больно, но уклониться от наказания он не пытался. Он был совершенно уверен, что всё это для его же пользы; и я считаю, он был прав. Не могу представить, чтобы этот человек вновь рискнул растратить чужие деньги. Может, и растратит — но прежде чем он это сделает, должно пройти много-много времени.

За время пребывания в тюрьме и путешествия я успел открыть многое из описанного выше, но всё это до сих пор казалось столь странным, что я постоянно испытывал страх, как бы не допустить неделикатность из-за неспособности смотреть на вещи с той же точки зрения, что и окружающие; однако после нескольких недель у Носниборов я стал лучше понимать, что к чему, особенно наслушавшись рассказов о «недуге» хозяина, ибо он не уставал вновь и вновь во всех подробностях распространяться на эту тему.

По-видимому, он подвизался на городской фондовой бирже в течение многих лет и скопил огромное состояние на сделках по купле-продаже акций, не выходя за рамки общепризнанно законного или, во всяком случае, рискованного, но позволительного ведения дел. Однако в ряде случаев он испытал сильное искушение загрести денег, намеренно введя в заблуждение контрагента, и провернул операции с двумя или тремя суммами, которые не делали ему чести и самого его покоробили. К несчастью, он отнесся к укорам совести легкомысленно и не придавал значения симптомам начинавшегося недуга, пока не появилась возможность совершить мошенничество очень большого масштаба — он изложил мне суть обстоятельств, и действительно, махинация выглядела хуже некуда, но излагать здесь ее детали я не считаю нужным. В общем, он ухватился за эту возможность — и осознал, что с ним не все в порядке и что расстройство это весьма серьезное, когда было уже слишком поздно. Слишком долго он пренебрегал самим собой.

Он тут же поехал домой, а дома как можно осторожней, стараясь не слишком их напугать, сообщил новость жене и дочкам и послал за одним из самых знаменитых распрямителей королевства, дабы тот вместе с их семейным практикующим распрямителем провели консилиум, ибо случай явно был крайне серьезный. По прибытии светила он изложил ему историю, выразив опасение, что моральные устои его не иначе как пошатнулись, причем недуг сильно запущен.

Знаменитость, сказав несколько ободряющих слов, заверила, что не все потеряно, и приступила к постановке более точного диагноза. Распрямитель задал ряд вопросов о родителях г-на Носнибора: не страдали ли они моральными расстройствами? Ему было отвечено, что ничего серьезного у них не наблюдалось, но вот его дед со стороны матери, на которого он, как считается, похож внешностью и некоторыми чертами характера, был отъявленный негодяй и закончил дни свои в госпитале. А другой родственник, брат его отца, прожив в высшей степени безобразную жизнь, был, в конце концов, излечен философом новой школы (каковая, насколько я смог уяснить, относилась к старой школе примерно так же, как гомеопатия к аллопатии). Распрямитель на это покачал головой и, похохатывая, заметил, что излечение, вероятней всего, произошло естественным путем. Задав еще несколько вопросов, он выписал рецепт, после чего отбыл.

Я видел этот рецепт. Он предусматривал, во-первых, выплату штрафа в пользу государства в размере, вдвое превышающем растраченную сумму; во-вторых, диету, состоящую из хлеба и молока, сроком на 6 месяцев; и, в-третьих, ежемесячную суровую порку в течение 12 месяцев. Я был удивлен, заметив, что из суммы штрафа ни гроша не будет выплачено бедной женщине, чьи деньги были растрачены. Поинтересовавшись, почему так, я узнал, что ей грозило бы судебное преследование с разбирательством в Суде по делам неуместной доверчивости, если б она не избежала когтей правосудия, умерев вскорости после того, как узнала о разорении.

Что касается г-на Носнибора, он получил одиннадцатую порку в день моего прибытия. Я виделся с ним после полудня, и он все еще морщился от боли; но у него не было иного выхода, кроме как исполнять предписание распрямителя, ибо так называемое санитарное законодательство в Едгин весьма строгое, и если распрямитель не будет удовлетворен тем, как исполнены его распоряжения, пациент подлежит отправке в госпиталь (где будет обитать вместе с нищебродами), а там ему придется куда хуже. Так, по крайней мере, написано в законе, но это не значит, что написанное непременно исполняется.

Позднее мне выпал случай присутствовать на беседе г-на Носнибора с семейным распрямителем, на которого было возложено наблюдение за исполнением лечебных предписаний. Меня поразило, с каким искусством тот избегал вопросов, в которых содержался хотя бы намек на интерес к физическому самочувствию пациента, хотя у хозяина вокруг глаз были отчетливо видны желтые круги, свидетельствующие о разлитии желчи. Сделать замечание по этому поводу значило грубо нарушить профессиональный этикет. Мне говорили, впрочем, что иногда распрямитель считает нужным вскользь поинтересоваться, нет ли у пациента физического расстройства, если находит это важным для работы по основному диагнозу; но ответы, которые он получает, бывают, как правило, неискренними и уклончивыми, так что ему приходится, в меру способностей, делать собственные выводы. Люди здравомыслящие, насколько мне известно, утверждали, что распрямителю на условиях строгой конфиденциальности следует рассказывать обо всех физических недомоганиях, которые могли сыграть ту или иную роль в данном случае; однако пациенты, что вполне естественно, осторожничают, ибо не желают уронить себя в глазах распрямителей, к тому же последние крайне невежественны в вопросах медицинской науки. Мне рассказывали про даму, имевшую смелость признаться, что одолевавшие ее сумасбродные фантазии и припадки страшной тоски, по поводу которых она обратилась за советом к распрямителю, возможно имели причиной ее физическое недомогание. «Вам следует бороться с этими проявлениями, — сказал ей распрямитель тоном благожелательным, но вместе с тем строгим. — Для телесного состава пациентов мы сделать ничего не можем; эти материи — не наша епархия, и я бы желал, чтобы вы избавили меня от дальнейших подробностей». Дама ударилась в слезы и клятвенно пообещала, что никаких недомоганий у нее впредь не будет.

Но вернемся к г-ну Носнибору. Ввечеру к особняку зачастили экипажи: посетители желали справиться, как он перенес очередную порку. Экзекуция была очень болезненной, но сердечное участие со стороны стольких людей доставило ему великое удовольствие, и он даже стал уверять меня, что испытывает искушение вновь совершить скверный поступок ради заботы, какую друзья его проявили к нему в пору его восстановления (вряд ли нужно пояснять, что говорил он это не всерьез].

Всё время, пока я находился в стране, г-н Носнибор продолжал усердно заниматься бизнесом и существенно увеличил свое и без того огромное состояние; но я никогда и ни от кого не слышал даже намека на то, чтобы он вновь «занедужил» или заработал деньги иначе чем совершенно безупречным способом. Мне по секрету сообщили, что, по заслуживающим доверия сведениям, здоровье его нисколько не пострадало от лечения, прописанного распрямителем, но друзья его предпочли не проявлять излишнего любопытства, и по возвращении его к делам на этот факт с общего согласия закрыли глаза: не ставить же в вину такой мелочи человеку, который, что ни говори, а натерпелся. Ибо телесные недуги считаются у них простительными в тем большей степени, чем меньше их причины зависят от телесной конституции болящего. Так, если некая персона разрушает здоровье излишествами за столом либо пьянством, это относят на счет психического расстройства, каковое и привело к названным последствиям — соответственно, персона эта заслуживает снисхождения. Но они совершенно безжалостны к таким недугам, как лихорадки, катары или легочные заболевания, которые нам представляются не зависящими от воли индивидуума. Единственно, они с большей терпимостью относятся к болезням лиц юного возраста — таким, как корь, — которые они ставят в один ряд с иными прегрешениями молодости и смотрят на них как на проявление извинительной юношеской опрометчивости (если заболевания эти не слишком серьезные и если в дальнейшем «грех» искупается выздоровлением].

Вряд ли нужно пояснять, что должность распрямителя принадлежит к тем, что требуют долгой и сугубо специальной подготовки. Совершенно очевидно, что тот, кому предстоит излечивать моральные недуги, должен быть на практике знаком со всеми их проявлениями. Студент, готовящийся стать профессиональным распрямителем, должен посвятить определенный период времени практическим замятиям в области каждого из пороков, отдаваясь этим трудам с поистине религиозным роением. Эти периоды именуются «постами», и каждый длится до тех пор, пока студент не убедится, что может одержать верх над любым из наиболее распространенных пороков в собственной душе, а значит, может дать пациентам совет на основании собственного опыта.

Те, что намереваются стать не распрямителями широкого профиля, но узкими специалистами, посвящают себя углубленному изучению области, где будут по преимуществу практиковаться. Иные вынуждены продолжать исследования в течение всей жизни, и некоторые мужи науки, беззаветно ей преданные, находят поистине мученический конец, доводя себя до гибели пьянством, обжорством или посредством другого порока, избранного ими в качестве предмета научной специализации. Впрочем, преобладающее их большинство не наносит себе никакого вреда, совершая ученые вылазки в различные сферы порока, изучение коих вменено им в обязанность.

Сказать, что едгинцы сплошь и рядом являют собой образцы незапятнанной добродетели, было бы преувеличением. Мне не раз приходилось быть свидетелем того, что подлинные или предполагаемые добродетели предков сказываются в потомках лишь в третьем или даже четвертом поколении. По словам распрямителей, самое большее, что можно с уверенностью утверждать касательно добродетели, это что все-таки имеет место существенный перевес в ее пользу и что в целом намного лучше находиться на ее стороне, а не на противной; но они советуют не забывать, что весьма распространены добродетели кажущиеся, которые увлекают людей на ложный путь, а когда те спохватываются, бывает уже слишком поздно. Самые лучшие из людей, говорят они, не выделяются ни добродетельностью, ни порочностью. Я рассказал им об изображенной Хогартом в картинках притче о ленивом и прилежном подмастерьях[14], но, похоже, прилежный подмастерье не показался им привлекательной личностью.

В стране Едгин, как и в других странах, существует ряд судебных органов для разбора специфических дел. Разного рода несчастья, как я уже пояснял, рассматриваются как более или менее тяжкие уголовные преступления, но их подразделяют на категории, и для каждой учрежден особый суд, уполномоченный заниматься правонарушениями, под нее подпадающими. Недолгое время спустя после прибытия в столицу я от нечего делать забрел в Суд по делам тяжелых личных утрат и был столь же заинтересован, сколь и огорчен, оказавшись свидетелем процесса, где в роли ответчика выступал человек, обвиняемый в том, что он потерял жену, к которой был нежно привязан и которая оставила его вдовцом с тремя малыми детьми, из коих старшему было всего три года.

Аргумент защиты, на который напирал адвокат взятого под стражу, состоял в том, что последний в действительности никогда не любил жену; однако он рассыпался в прах, когда государственный обвинитель вызвал одного за другим свидетелей, подтвердивших под присягой, что супруги были сердечно преданы друг другу; узник же принимался рыдать всякий раз, как в доказательство они приводили случаи, напоминавшие ему, какая невосполнимая утрата его постигла. Присяжные вынесли вердикт «виновен» после весьма недолгого обсуждения, но рекомендовали проявить к узнику снисхождение на том основании, что он недавно застраховал жизнь жены на значительную сумму и может считаться счастливчиком, поскольку получил деньги без возражений со стороны страховой компании, хотя сделал в фонд страхования всего два взноса.

Когда судья зачитывал приговор, меня поразило, какую отповедь адвокат узника получил из уст председательствующего за то, что сослался на некий труд, где виновность, связанная с несчастьями вроде того, что постигло узника, низводилась до уровня незначительного прегрешения, каковое утверждение глубоко возмутило суд.

— Подобные незрелые и ниспровергательскме книги, — сказал судья, — будут появляться до тех пор, пока не будет признано моральной аксиомой, что успех есть единственный объект, достойный почитания. Насколько человек имеет право быть более удачливым и, следовательно, более почитаемым, чем его ближние, это вопрос, который всегда был и всегда будет решаться приближенно, таким же образом, как спорят и договариваются о цене на рынке, — а то и грубой силой. Как бы то ни было, голос разума недвусмысленно диктует, что никто не имеет права быть несчастным больше, чем в очень умеренной степени. — Обращаясь уже к узнику, судья продолжал: — Вы пострадали, понеся тяжкую утрату. Самой природой определено, что за подобными преступлениями должно следовать суровое наказание, а человеческому суду надлежит с особым тщанием исполнять веления природы. Однако согласно рекомендации присяжных, мне следовало назначить вам всего 6 месяцев принудительных работ. Но я еще больше смягчу приговор и дам вам 3 месяца, причем с правом замены заключения штрафом в размере 25 % от суммы, полученной вами от страховой компании.

Узник поблагодарил судью и сказал, что поскольку у него нет никого, кто мог бы присматривать за детьми, если его посадят в тюрьму, он воспользуется правом, милосердно предоставленным ему его светлостью, и выплатит сумму, им названную. После чего ему разрешили покинуть скамью подсудимых.

Следующим рассматривалось дело юноши, едва достигшего возраста возмужалости, которого обвиняли в том, что у него, еще в пору его несовершеннолетия, мошенническим путем отнял значительное состояние опекун, приходившийся ему одним из ближайших родственников. Отца его давно не было в живых, и совершенное им преступление подлежало рассмотрению в Суде по делам тяжелых личных утрат. Парнишка, не имевший защитника, ссылался на то, что был юн, неопытен, запуган опекуном и лишен возможности получить профессиональный совет от независимого юриста.

— Молодой человек, — строгим тоном возразил судья, — не порите чепухи. Люди не имеют права быть юны, неопытны, запуганы опекунами и лишены независимых профессиональных советов. И если они по опрометчивости допускают себя до такого, оскорбляя тем самым нравственное чувство друзей, то должны быть готовы соответственно и пострадать. — Вслед за тем он приказал узнику, во-первых, принести опекуну извинения, а во-вторых, получить 12 ударов плеткой-девятихвосткой.

Но, пожалуй, наилучшее понятие о полнейшей извращенности образа мыслей, что присущ этим необыкновенным людям, я дам, описав публичный процесс по делу человека, обвиненного в заболевании туберкулезом легких — преступлении, которое до совсем недавнего времени каралось смертной казнью. Процесс состоялся, когда я уже несколько месяцев прожил в стране, и я отклоняюсь от хронологического порядка, рассказывая о нем здесь, но, наверное, мне все-таки лучше сделать это именно сейчас, с тем чтобы исчерпать данную тему, прежде чем я перейду к другим. Тем более что я никогда не доберусь до конца, если стану придерживаться строго последовательной манеры изложения и входить во все подробности бесконечного абсурда, с проявлениями коего я сталкивался каждый день.

Узника усадили на скамью подсудимых, и членов жюри привели к присяге почти по той же процедуре, что и в Европе; почти все наши формальности были тут воспроизведены, вплоть до обращенного к обвиняемому вопроса, признаёт ли он себя виновным. Он заявил, что не признаёт, и процесс пошел своим чередом. Доказательства со стороны обвинения были очень веские, но я должен отдать суду справедливость, отметив, что он занял совершенно беспристрастную позицию. Адвокату узника было позволено приводить любые аргументы, какие могли быть высказаны в его защиту; линия, избранная защитником, заключалась в том, что узник симулировал туберкулез с целью обмануть страховую компанию, с которой задумал заключить контракт на получение ежегодной ренты; дескать, он надеялся таким образом добиться, чтобы контракт был заключен на более выгодных для него условиях. Если б удалось доказать, что дело обстояло именно так, он избежал бы уголовного преследования и был направлен в госпиталь как лицо, страдающее нравственным расстройством. Однако разумно обосновать такую теорию оказалось вряд ли возможно, несмотря на всю изобретательность и красноречие одного из знаменитейших адвокатов страны. Случай был — увы — слишком ясен, ибо узник находился едва ли не на пороге смерти, и оставалось лишь удивляться, почему его уже давным-давно не привлекли к ответственности и не осудили. Во всё время процесса он беспрестанно заходился кашлем, и всё, что могли сделать два приставленных к нему тюремщика, это помочь ему держаться на ногах, пока слушания не закончились.

Завершающее выступление судьи было восхитительно. Он подробно остановился на каждом пункте, который мог быть истолкован в пользу узника, но из продолжения его речи стало ясно, что доказательства обвинения слишком убедительны, чтобы в них усомниться, и что у суда заранее сложилось четкое мнение, какой вердикт будет оглашен, когда присяжные выйдут из совещательной комнаты. Они отсутствовали около десяти минут, и по их возвращении старшина присяжных объявил: виновен. Прошелестели слабенькие аплодисменты, но тут же было велено их прекратить. Судья приступил к зачитыванию приговора; последний был составлен в выражениях, которых я никогда не забуду и которые я на другой день переписал в записную книжку из отчета, опубликованного в ведущей местной газете. Я вынужден воспроизвести его здесь в сжатом виде, к тому же, как бы ни старался, я все равно смог бы дать лишь слабое представление о торжественной, если не сказать величественной, суровости, с которой он был произнесен. Приговор гласил:

«Подсудимый, вы были обвинены в страшном преступлении — в том, что страдаете туберкулезом легких, и после беспристрастного судебного разбирательства в присутствии присяжных заседателей, ваших земляков, вы были признаны виновным. Против справедливости сего вердикта я не могу ничего возразить: показания, свидетельствующие против вас, были убедительны, и мне остается лишь вынести приговор, какой полностью удовлетворяет требованиям закона. Приговор этот обязан быть весьма суровым. Мне больно видеть человека, еще далеко не старого, чьи жизненные перспективы могли в ином случае быть превосходными, который оказался в этих горестных обстоятельствах из-за телесной конституции, которую я не могу назвать иначе как глубоко порочной. Но случай ваш не дает повода для сочувствия: ведь это не первое ваше преступление — у вас за плечами целая преступная карьера; в ряде случаев вы использовали проявленную к вам снисходительность, чтобы совершать всё более серьезные преступления против законов и установлений отечества. В прошлом году вы были осуждены за бронхит с отягчающими обстоятельствами, и могу констатировать, что хотя вам сейчас всего 23 года, вас уже не менее 14 раз подвергали тюремному заключению за болезни более или менее злостного характера; не будет преувеличением сказать, что большую часть жизни вы провели за решеткой.

Вы можете сколько угодно говорить, что родились от нездоровых родителей и что в детстве с вами произошел тяжелый несчастный случай, который навсегда подорвал силы вашего организма; подобные оправдания — обычные отговорки уголовников; но ухо правосудия ни на мгновение не должно к ним прислушиваться. Я здесь не для того, чтобы углубляться в дебри метафизических вопросов о происхождении того и этого — вопросов, которым не будет конца, стоит только допустить их обсуждение, и которые приведут лишь к тому, что вся вина будет возложена единственно на клетки зародышевых тканей — хорошо, если не на газообразные элементы. Здесь не стоит вопрос, как вы пришли к тому, чтобы стать негодяем; вопрос лишь один — негодяй вы или нет? Решен он был утвердительно, и я, не колеблясь ни минуты, скажу, что решение справедливо. Вы — дурная и опасная личность, и стоите пред глазами соотечественников, отмеченный клеймом едва ли не самого гнусного из всех известных преступлений.

Не мое дело оправдывать веления закона: закон в иных случаях неизбежно бывает тягостен для исполнения, и я по временам могу испытывать чувство сожаления, что не имею возможности вынести менее суровый приговор, чем тот, что мне приходится оглашать. Но не в вашем случае; напротив, если б смертная казнь за чахотку не была отменена, я бы, не колеблясь, наложил именно это наказание.

Совершенно нетерпимо, чтобы образчику столь чудовищной гнусности было позволено безнаказанно разгуливать на свободе. Ваше присутствие в обществе приличных людей может создать у всех немощных и хилых впечатление, что ко всем видам заболеваний можно относиться без должной серьезности. В равной степени нельзя допускать, чтобы у вас был шанс собственной гнилью наделять нерожденные существа, которые впоследствии вас же станут проклинать. Нерожденным не должно быть позволено приближаться к вам, и это не столько ради их защиты (ибо они суть наши естественные враги), сколько ради нас самих; поскольку совершенно исключить их пребывание средь нас невозможно, стало быть, необходимо следить, чтобы рядом с ними находились те, от кого они с наименьшей вероятностью могут подхватить заразу.

Но независимо от этих соображений и физической виновности, которая неотделима от таких чудовищных преступлений, как ваше, существует еще одна причина, по которой мы не должны оказывать вам милосердие, даже если б имели такую склонность. Я имею в виду существование целого класса людей, скрытно пребывающих среди нас, — так называемых врачевателей. Если суровость закона или господствующее ныне в общественном мнении неприятие хоть насколько-то ослабнут, эти мерзкие отщепенцы, кои сегодня принуждены практиковать тайно и обращаться к коим за советом можно лишь с величайшим риском, станут частыми гостями в каждом доме; цеховая сплоченность и интимное знакомство со всеми семейными секретами дадут им власть, как общественную, так и политическую, которой ничто не сможет противостоять. Глава семьи попадет в подчинение семейному врачу; тот станет вмешиваться в отношения между мужем и женой, между хозяином и слугой — и властителями в стране окажутся доктора, и всё, что есть у нас ценного и любимого, будет отдано им на милость. Наступит время, когда тела наши перестанут нам принадлежать; поставщики медицинских услуг всех видов будут кишеть на улицах и размещать рекламу во всех газетах. Против этого есть одно средство. То самое, какое давно уже прописано в законах нашей страны и неуклонно проводится в жизнь, и состоит оно в жесточайших репрессиях против всех и всяческих болезней, каковые репрессии идут в ход всякий раз, как только любой из недугов заявит о себе, сделавшись видимым оку закона. Пусть же это око станет еще проницательней, чем сейчас.

Но не стану далее распространяться о предметах, которые столь очевидны. Вы можете возразить, что всё это не ваша вина. Ваш ответ напрашивается сам собой: если б родители ваши были людьми здоровыми и зажиточными, и если б о вас должным образом заботились, когда вы были ребенком, вы бы никогда не преступили законов отечества и не находились бы в нынешнем позорном положении. Если вы скажете, что были не вольны ни в происхождении, ни в полученном вами воспитании, и потому несправедливо вменять вам эти обстоятельства в вину, я отвечу, что независимо от того, по своей ли вине или не по своей заболели вы чахоткой, виновное деяние воплощено в вас, и мой долг — следить за тем, чтобы всеобщее благополучие было ограждено от таких деяний. Вы можете сказать, что стали преступником по несчастью; я отвечу, что ваше преступление и состоит в том, что вы несчастны.

В заключение считаю нужным отметить, что, даже если бы присяжные вас оправдали, — предположение это я, разумеется, делаю не всерьез — я бы все равно счел своим долгом вынести приговор не менее суровый, чем тот, что должен огласить; ибо чем менее виновным вас сочтут в преступлении, какое вам вменено ныне, тем более окажетесь вы виновны в другом, едва ли менее гнусном — я имею в виду преступление, состоящее в том, чтобы быть оклеветанным невинно.

А посему я без колебаний приговариваю вас к тюремному заключению с привлечением к тяжелым работам на весь остаток вашего жалкого существования. И обращаюсь к вам с настоятельной просьбой: в течение этого периода времени раскаяться во всем дурном, что вы уже совершили, и полностью перестроить вашу телесную конституцию. Я питаю лишь слабую надежду, что вы прислушаетесь к моему совету, ибо пали вы уже слишком низко. Будь это отдано на мое усмотрение, я бы не стал делать смягчающих добавлений к вынесенному приговору, но милосердный закон содержит положения, предусматривающие, чтобы даже самому закоренелому преступнику было дозволено принимать одно из трех официально разрешенных лекарственных снадобий, и этот пункт следует включать в текст приговора. Посему я предписываю, чтобы вы получали две столовые ложки касторового масла ежедневно до тех пор, пока суд не сочтет нужным выпустить иное распоряжение».

Когда чтение приговора было завершено, узник еле слышным голосом произнес несколько слов в подтверждение того, что он осужден по заслугам, и что судебное разбирательство было справедливым. После его отправили в тюрьму, откуда ему не суждено было выйти. Когда судья закончил, имела место вторая попытка зааплодировать, но, как и предыдущая, она была пресечена. И хотя все присутствующие явно были настроены резко против подсудимого, насильственных поползновений по отношению к нему не наблюдалось, разве что зрители слегка загудели, когда его повели в фургон для перевозки заключенных. Надо сказать, за все время пребывания в стране ничто не поражало меня сильнее, чем всеобщее уважение к законности и правопорядку.

Признаюсь, по возвращении домой я пребывал в весьма расстроенных чувствах и всё пытался осмыслить процесс, свидетелем которого оказался. По временам я не знал, что и думать о тех, среди кого ныне жил. У них явно не было и тени подозрения, что они могут поступать неправильно. Похоже, среди присутствовавших в суде не было никого, кто хоть на минуту усомнился бы, что все происходит так, как должно. Эта всеобщая не знающая сомнений убежденность поневоле передалась и мне, несмотря на весь мой навык не поддаваться мнениям, столь отличным от моих. Так ведь и у всех у нас: если мы видим, что люди, нас окружающие, считают нечто само собой разумеющимся, то и сами считаем так же. В конечном счете, поступать именно так — это наш долг, разве что для иного у нас есть веские причины.

Но, оставаясь в одиночестве и мысленно перебирая подробности процесса, я всякий раз поражался позиции суда — странной и несостоятельной. Если б судья сказал, что понимает, каково, по всей вероятности, положение дел, а именно, что подсудимый появился на свет от больных родителей, недоедал в детстве и стал жертвой ряда злосчастных происшествий, из-за чего у него развился туберкулез; и если б он сказал, что хотя ему всё это известно, и он горько сожалеет, что необходимость защищать общество обязывает его причинять дополнительные страдания тому, кто и так настрадался, а все же помочь тут ничем нельзя — я мог бы понять такую позицию, какой бы ошибочной она мне ни казалась. Судья был совершенно убежден, что причинение страданий слабому и хворому есть единственный способ, каким можно предупредить распространение слабости и хворости, и что очевидная жестокость, проявленная по отношению к обвиняемому, избавит остальных от вдесятеро больших страданий. Я, стало быть, прекрасно понимал его карательную логику, какую бы жестокость он ни счел необходимой ради того, чтобы предотвратить умножение подобных скверных случаев и снижение уровня народного благополучия в стране Едгии. Но мне показалось ребячеством вещать узнику, что тот мог бы пребывать в здравии, если б ему больше повезло с телесной конституцией и удалось претерпеть меньше невзгод в бытность его ребенком.

Я пишу всё это, будучи далеко не уверен в своей правоте, но мне кажется, нет несправедливости в том, что люди бывают наказаны за неудачливость или вознаграждены за исключительное везение: то, что так и должно быть, есть одно из условий нормальной человеческой жизни, и ни один разумный человек не станет жаловаться, что ему приходится подчиняться общему правилу. У нас нет выбора. Бесполезно ссылаться на то, что люди не ответственны за свое злосчастье. Что значит ответственность? Без сомнения, слова «быть ответственным» означают обязанность давать ответ, если таковой запросили, и все живущие обязаны отвечать за свою жизнь и поступки, буде общество устами уполномоченного представителя найдет нужным потребовать отчета.

В чем состоит преступление барашков, коли мы их разводим, обихаживаем, печемся об их безопасности, и всё ради ясной и конкретной цели — затем их убить? Да в том, что они имеют несчастье быть теми, кого общество желает скушать и кто не в силах себя защитить. Этого достаточно. Кто ограничит права общества кроме самого общества? И разве общество согласится вознаграждать отдельно взятую личность, если оно в целом не окажется в выигрыше? С чего бы некто получал щедрое вознаграждение лишь за то, что родился сыном миллионера, не будь ясных доводов в пользу того, что именно такой порядок наилучшим образом способствует общественному благосостоянию? Да, заслуга этого человека состоит единственно в том, что он сын богатого отца, но мы не можем всерьез принижать эту заслугу, не подвергая опасности наше собственное достояние, а ведь его мы отнюдь не желаем подвести под удар. Иначе мы ни единого часа не дали бы ему владеть деньгами, но тут же их присвоили бы. Да, собственность — воровство, но раз так, значит, все мы суть воры или претендуем на звание воров и считаем жизненно важным упорядочить воровскую практику, так же как сочли необходимым упорядочить похоть и жажду отмщения. Собственность, брак, закон; что для реки русло, то для инстинкта правила и традиции; и горе тому, кто выходит из берегов, когда беснуется половодье.

Но вернемся к процессу. Даже в Англии человек на борту корабля, где обнаружилась желтая лихорадка, сам несет ответственность за свое несчастье, и не имеет значения, чем для него может обернуться содержание в карантине. Он может подхватить лихорадку и умереть; мы не в силах помочь; он должен принять судьбу, как и все остальные; но было бы крайней жестокостью, если б мы стали в порядке самозащиты бесчестить его и позорить, — если, конечно, мы не убеждены, что его унижение есть одно из лучших средств самозащиты. Возьмем случай маньяков. Мы говорим, что они не отвечают за свои поступки, но принимаем строгие меры (или должны принимать), чтобы призвать их к ответу за безумие, и подвергаем заключению в т. н. приютах для душевнобольных (современных отшельнических скитах!), если их ответы нам не понравились. Если это отсутствие ответственности, то весьма странного рода. Нам бы следовало мириться с не слишком удовлетворительными ответами, полученными от помешанного, но не от человека в здравом уме, ибо помешательство не так заразно, как злодейство.

Мы убиваем змею, если считаем ее опасной, просто за то, что она — змея, оказавшаяся в таком-то месте; но мы не говорим, что змея должна сама себя винить за то, что не является безвредной тварью. Ее преступление состоит в том, что она такая, какая есть, и оно карается смертной казнью, так что мы правы, убивая ее и убирая прочь с дороги, если не сочтем, что связываться с ней куда опасней, чем дать ей скрыться; тем не менее нам жаль живое существо, даже если мы его убиваем.

Но в случае с человеком, чей судебный процесс я описал, невозможно представить, чтобы хоть один человек в зале не понимал, что лишь по случайности рождения и других обстоятельств ему самому, то есть, зрителю, удалось не заболеть чахоткой; и тем не менее ни у кого и мысли не возникло, что для них бесчестье и позор слушать, как судья сыплет грубейшими трюизмами в адрес несчастного. Судья производил впечатление человека незлого и вдумчивого. Внушительная внешность его дышала доброжелательством. Он, очевидно, обладал железной физической конституцией, а на лице его были написаны зрелая мудрость и жизненный опыт; и притом, как бы стар и умудрен он ни был, увидеть то, что, надо думать, было бы очевидно даже ребенку, он не мог. Не мог освободиться из плена идей (да что там, он даже не ощущал их оков), в царстве коих был рожден и воспитан.

То же относилось к присяжным и к зрителям и — самое удивительное — даже к подсудимому. На протяжении процесса он, казалось, полностью разделял представление, что с ним обходятся по справедливости. Он не видел ничего дикого и странного в словах судьи, больше напиравшего на то, что его следует покарать, чем на необходимость защиты общества (хотя и это не упускалось из вида), поскольку ему так не повезло с рождением и воспитанием. Но это позволяло надеяться, что страдал он меньше, чем если бы видел дело в том же свете, что и я. В конце концов, понятие справедливости относительно.

Уместно отметить, что всего за несколько лет до моего прибытия обращение со всеми осужденными инвалидами было куда более варварским, им не давали лекарств и в любую погоду отправляли на самые тяжелые работы, так что большинство из них вскоре погибало. Это считалось во всех отношениях выгодным, поскольку вводило государство в меньшие расходы на содержание преступной категории граждан; но рост всеобщего богатства привел к смягчению прежней суровости, и наступивший чувствительный век уже не хотел мириться с тем, что казалось чрезмерной строгостью даже по отношению к наиболее провинившимся; более того, выяснилось, что присяжные уже не имеют прежней охоты выносить осудительные вердикты, и правосудие часто попадало впросак, ибо не существовало иных вариантов, кроме как обречь человека на смерть либо отпустить на свободу. Кроме того, было учтено, что государство из-за излишней суровости несет дополнительные расходы в связи с необходимостью сажать в тюрьму рецидивистов, ибо те, кто попал туда даже за легкие недомогания, побывав в заключении, часто становились полными инвалидами; и человеку, единожды осужденному, редко удавалось в дальнейшем избегнуть лап государства.

Эти изъяны уже давно были всем очевидны и признаны, но люди слишком ленивы и равнодушны к чужим страданиям, так что никто и пальцем не шевельнул, чтобы положить им конец, пока не появился великодушный реформатор, всю жизнь посвятивший тому, чтобы были проведены необходимые изменения. Он разделил болезни на три класса — те, что воздействуют на голову, на туловище и на нижние конечности — и добился принятия закона, согласно которому все болезни головы полагалось пользовать настойкой опия, болезни туловища — касторкой, а болезни нижних конечностей — примочками из водного раствора серной кислоты.

Могут сказать, что классификация сделана наобум, а лекарства плохо подобраны, но начинать любую реформу — дело трудное, и надо вбивать клин потихоньку, чтобы общественное мнение сперва освоилось с нововведениями как таковыми. Нечего удивляться, что у такого практичного народа всё еще есть что усовершенствовать. Население в массе своей вполне довольно мерами, к которым государство прибегает на сегодняшний день, и люди верят, что существующий способ обращения с уголовниками не оставляет — или почти не оставляет — желать лучшего. Но есть энергичное меньшинство; принадлежащие к нему люди придерживаются мнений, которые считаются радикальными, и вовсе не намерены успокаиваться на достигнутом: им надо, чтобы принцип, не так давно завоевавший признание, получил развитие.

Я приложил немало усилий, чтобы познакомиться с мнениями этих людей и с тем, что ими движет. Преобладающая масса публики относится к ним враждебно; их считают ниспровергателями всех моральных устоев. Недовольные утверждают, что болезнь является неизбежным результатом действия определенных факторов, каковые в подавляющем большинстве случаев находятся вне контроля индивидуума, а это значит, что человек виновен в том, что болен чахоткой, в той же степени, в какой гнилой фрукт в том, что сгнил. Это правда, что фрукт надо выбросить как непригодный в пищу, а чахоточного подвергнуть заключению ради защиты сограждан от заразы; однако эти радикалы не считали нужным наказывать его строже, чем отняв у него свободу и установив за ним неусыпный надзор. А при условии, что больной лишен возможности нанести обществу вред, они готовы были позволить ему приносить пользу, удовлетворяя общественные нужды, какие ему по силам удовлетворить. Если ему удастся таким образом зарабатывать деньги, они готовы были предоставить ему право устроиться в изоляции со всеми возможными удобствами и не стали бы стеснять его свободу сильнее, чем необходимо, чтобы не дать ему сбежать или расхвораться в тюремных стенах. Они предлагали делать из его заработка вычеты в размере затрат на его стол, проживание, надзор за ним, а кроме того, для покрытия половины судебных расходов в связи с процессом, по которому он осужден. Если же он слишком болен, чтобы делать хоть что-то в оправдание затрат на свое содержание, ему не будет причитаться ничего, кроме хлеба и воды, да и то в малом количестве.

Они говорят, что общество поступает глупо, отказывая себе в праве получать пользу от человека лишь потому, что он до сего времени приносил ему вред, а запрет на производительный труд лиц, принадлежащих к категории заболевших, есть не что иное, как протекционизм. Это попытка вздуть естественную цену на товар, утверждая, что лица, способные и желающие его производить, не должны этого делать, из-за чего покупатель вынужден больше за него платить.

Кроме того, раз уж такого человека ныне не казнят, он остается нашим ближним, пусть и весьма неприятным. И то, что он таков, в значительной степени является результатом деяний остальных; иными словами, общество, его осуждающее, отчасти несет в отношении него ответственность. Они говорят, что при таких условиях нет риска распространения болезни, ибо лишение свободы, надзор, существенные и неукоснительные вычеты из заработка заключенного, обдуманное и экономное применение стимулов (из числа коих лишь немногие будут доступны всем и никакие — тем, кто их не заработал), вынужденное половое воздержание и потеря репутации — все эти факторы дают обществу столь же твердые гарантии от всеобщего небрежения здоровьем, как и те, к каким оно прибегает ныне. Больной должен продолжать заниматься профессией или вести коммерцию и в тюрьме, если возможно; если нет, пусть зарабатывает на жизнь первым попавшимся доступным способом; а ежели человек — джентльмен по происхождению и за ненадобностью не приобрел профессии, пусть щиплет паклю или сочиняет художественную критику для газет.

Далее эти люди говорят, что причиной распространения болезней по преимуществу является абсурдный подход к их излечению.

Они верят, что болезни телесные во многих случаях так же исцелимы, как и моральные недуги, лечение которых ежедневно практикуется у них на глазах, но понимают, что капитальная реформа невозможна, пока люди не усвоят верный взгляд на то, откуда берутся отклонения в физическом состоянии человека. Как только окружающим становится известно о том, что человек болен, последний превращается в отверженного и преследуемого — и пока такое отношение сохраняется, люди будут скрывать болезни. Причина утаивания именно в этом, а лекари ни при чем. Если же человек увидит, что новость о нездоровье воспринимается ближними как факт печальный, но такой, что является результатом очевидных, предшествующих ему во времени причин — как если б он вломился в ювелирный магазин и похитил бриллиантовое ожерелье — то есть, как событие, которое могло бы произойти с самими ближними, если б им не повезло родиться более здоровыми и вырасти в лучших условиях; и если б все поняли, что в тюрьме им не доставят больших неудобств, чем те, какие обусловлены необходимостью защитить общество от инфекции, а им самим обеспечить правильный режим лечения, — тогда люди, почувствовав, что заразились оспой, отдавались бы в руки полиции с той же готовностью, с какой ныне обращаются к распрямителю, ощутив, что находятся в шаге от того, чтобы подделать чье-то завещание либо сбежать с чьей-то женой.

Но главный аргумент, на который они полагаются, есть аргумент экономический, ибо они знают, что быстрее достигнут цели, апеллируя к карманам людей, где, как правило, находится то, что поистине принадлежит им, нежели к головам, которые содержат по большей части собственность незначительную, да и ту заимствованную либо украденную. А кроме того, они уверены, что именно тут к их услугам критерий наиболее доступный и наиболее показательный. Если им удастся наглядно показать, что благодаря такому ведению дел затраты государства снизятся — без постыдной для государственного достоинства мелочной экономии и без косвенным образом возрастающих затрат по иным статьям бюджета, — их противникам будет стоить больших трудов опровергнуть аргументы в пользу внедрения предлагаемых мер. Еще они думают (не мне судить, верно их суждение или ложно), что в конечном счете гуманное обращение с больными — и с опорой на меры преимущественно медицинские, за что они и ратуют, — будет обходиться государству много дешевле, чем нынешнее, с опорой на меры карательные. Впрочем, и эти реформаторы не против, чтобы самые агрессивные виды заболеваний карались плеткой, а то и казнью; ибо не видят иного столь же действенного способа для их обуздания. Они готовы и пороть, и вешать, но и к тому, и к другому станут прибегать с сожалением.

Пожалуй, я слишком подробно остановился на мнениях, которые не имеют ничего общего с нашими, хотя не пересказал и десятой доли того, о чем эти претенденты на роль реформаторов наговорили. Чувствую, однако, что уже достаточно злоупотребил вниманием читателя.

Едгинцы относятся к смерти с меньшим отвращением, чем к болезни. Если смерть и является нарушением порядка, то неподвластным закону, а посему последний хранит молчание об этом предмете. Однако они убеждены, что подавляющее число тех, кого принято называть умершими, еще и не рождались — по крайней мере, в том незримом мире, который один лишь и заслуживает того, чтобы о нем говорить. Я понял их так, что многие терпят неудачу в попытке родиться в том мире еще до того, как им удается родиться хотя бы в нашем, видимом, иным же не удается попасть в него и после жизни в мире зримом, и лишь немногие сразу рождаются в нем; большинство терпят неудачу, прежде чем достичь его. И они говорят, что это не имеет такого уж значения, хотя бы мы и думали, что имеет.

Что же касается события, которое мы называем смертью, они убеждены, что значение его сильно преувеличено. Знание, что наступит день, когда нам придется умереть, не делает нас несчастными; никто не думает, что ему или ей удастся этого избежать, ничьих надежд этот факт не обманывает. Мы не переживаем даже из-за того, что нам известно, как коротка жизнь; единственное, что могло бы всерьез нарушить наш покой — если б мы знали, в какой момент настигнет нас удар. По счастью, никто и никогда этого не знает, хотя многие упорствуют в жалком стремлении предугадать роковую дату и тем лишают себя радостей жизни. Кажется, существует внешняя сила, которая милосердно удерживает нас, не давая вставить жало в хвост смерти, — а ведь дай нам волю, мы бы вставили — и гарантирует нам, что хотя смерть не может не быть жупелом, она ни при каких мыслимых обстоятельствах не может быть больше, чем жупелом.

Даже если человек приговорен к смерти, и приговор должен быть приведен в исполнение через неделю, и приговоренный заключен в тюрьму, убежать из которой невозможно, у него всегда есть надежда, что приговор отменят до того, как неделя истечет. В тюрьме может случиться пожар, и он задохнется не в петле, а от дыма; или его может поразить молния во время прогулки по тюремному двору. Если же утро того дня, когда беднягу должны повесить, уже настало, он еще может задохнуться, подавившись завтраком, или погибнуть от разрыва сердца прежде, чем будет откинут люк у него под ногами; и даже если тот уже откинут, он не может быть вполне уверен, что ему предстоит умереть, ибо ему не дано этого знать до момента наступления смерти, а тогда будет уже слишком поздно для осознания, что ему было действительно суждено умереть именно в этот час. Едгинцы придерживаются точки зрения, что смерть, как и жизнь, нагоняет больше страха, чем приносит вреда.

Мертвецов они сжигают, а пепел развеивают по ветру над участком земли, который усопшим был избран. Никому не дозволено отказать покойному в этой услуге; а потому люди выбирают парк или сад, хорошо им известный и с юных лет любимый. Люди суеверные считают, что те, чей пепел развеян над тем или иным местом, становятся с той минуты его ревностными стражами; живущим же приятно сознавать, что память о них после смерти будет сопряжена с местом, где они при жизни были счастливы.

Они не ставят памятников умершим и не сочиняют эпитафий, хотя в прошлые века практика их в этом отношении мало отличалась от нашей; однако у них есть обычай, который сводится к тому же самому, ибо инстинкт, побуждающий сохранять имя человека живым после того, как тело его умрет, кажется общим для всего человечества. У них принято делать собственные статуи еще при жизни (естественно, у тех, кто может себе это позволить) и наносить на постаментах надписи, часто такие же лживые, как и наши эпитафии — но в ином отношении. Они не стесняются выставлять себя людьми, подверженными приступам дурного настроения, ревнивыми, жадными и т. п., но почти всегда притязают на исключительную внешнюю красоту, независимо от того, обладают они ею или нет, и часто — на то, что ими вложены крупные суммы в долгосрочный государственный заем. Если персона уродлива, она сама не позирует для статуи, хотя под изваянием и значится ее имя. На роль модели приглашается наиболее представительный из друзей персоны, и один из способов сделать кому-либо комплимент — это попросить его позировать. Женщины сами позируют из естественного нежелания признать, что подруга превосходит их красотою, но ожидают, что скульптором образ их будет идеализирован. По моим впечатлениям, едва ли не в каждой семье обилие этих статуй уже ощущалось как обуза, так что, похоже, обычаю этому суждено было вскоре угаснуть.

При том, что обычай сей был заведен ради удовлетворения амбиций всех и каждого, памятников общественным деятелям в столице насчитывалось от силы три. Когда я выразил удивление, мне объяснили, что лет этак за 500 до моего прибытия город буквально кишел этими каменными паразитами, так что от них проходу не было, и людей невыносимо раздражало, что на каждом шагу к их вниманию взывает изваяние, когда же внимание ему оказывали, выяснялось, что монумент не имеет к горожанам никакого отношения. Статуи по большей части представляли собой попытку сделать то, что чучельник с большим успехом делает для собаки, птицы или щуки. Их, как правило, навязывал публике комитет или кружок, членам которого хотелось в лице данного персонажа превознести и прославить себя, и нередко отправной точкой для затеи с памятником являлось всего лишь желание одного из членов кружка обеспечить работой молодого скульптора, обрученного с его дочкой. Статуи, увидевшие свет в результате, все как одна отличались крайним уродством — да и как иначе, если ремесло по их изготовлению получило столь широкое распространение.

Не знаю почему, но все благородные искусства, обретя совершенство, пребывают в этом состоянии лишь недолгий срок. Они быстро достигают вершины и вскоре начинают скатываться с нее, а коли начали скатываться, их, к сожалению, сколько ни подпихивай, обратно на вершину не загонишь. Искусство подобно живому организму — лучше мертвое, чем умирающее. Нет способа сделать состарившееся искусство молодым; оно должно заново родиться и пройти путь от младенчества до зрелых лет как нечто совершенно новое, тяжким трудом прокладывая путь к собственному спасению, от усилия к усилию, в страхе и трепете.

Пятьсот лет назад едгинцы этого не понимали — сомневаюсь, что даже сейчас до них это дошло. Им хотелось получить изделие, по возможности близкое к чучелу, только чтобы набивка не плесневела. Их бы больше всего устроило заведение наподобие музея мадам Тюссо, где фигуры одеты в настоящие костюмы и раскрашены в натуральные цвета. Такое заведение можно было бы сделать самоокупаемым, ежели взимать с посетителей плату. Они же отправляли несчастных героев и героинь, продрогших, чумазых и бесцветных, толпами шататься по площадям и перекресткам улиц, невзирая на погоду и без всяких попыток проводить художественную санацию — не существовало правил, согласно которым «омертвевшие» произведения искусства убирались бы с глаз долой — не предусматривалось никакого, если можно так выразиться, дренажа, посредством коего статуи, слившиеся с окружением и уже не способные производить даже слабое впечатление, можно было бы удалять. А посему скульптуры одну за другой с легким сердцем водружали там и сям под аккомпанемент болтовни кружковцев и комитетчиков, в результате чего горожане и их дети часто вынуждены были проживать по соседству с монументами, воздвигнутыми в честь многоречивых краснобаев, чья трусость стоила государству неисчислимых потерь — как крови, так и денег.

В конце концов, безобразие достигло таких размеров, что народ восстал и с неразборчивой яростью порушил всё разом — и хорошее, и дурное. Большая часть разрушенного была скверного качества, однако отдельные работы все же были хороши, и современные скульпторы ломают в отчаянии руки, глядя на иные из фрагментов, хранящиеся в музеях. В течение примерно пары сотен лет ни в одном конце королевства не было изваяно ни единой статуи, но инстинктивное желание обладать мужскими и женскими чучелами оказалось столь живучим и сильным, что люди снова стали их изготавливать. Не зная, как за это приняться, и не имея академий, которые сбивали бы их с толку, первые ваятели этого периода старались сами добраться до сути, и из рук их снова стали выходить по-настоящему интересные работы, так что три-четыре поколения спустя скульпторы достигли совершенства, создавая вещи, по качеству мало чем, а то и совсем не уступающие произведениям, созданным на несколько сот лет ранее.

Но тут возродились прежние пороки. Скульпторы стали заламывать высокие цены — искусство превратилось в коммерцию — возникли школы, которые взялись продавать за деньги святой дух искусства; ученики толпами стекались из ближних и дальних краев, дабы его купить, в надежде позднее самим заняться его продажей — и теряли остроту зрения в наказание за грехи пославших их. Неминуемо должна была подняться новая волна иконоборческого гнева, если бы в предвидении ее некий государственный муж с успехом не провел Акт, согласно коему ни одной статуе общественного деятеля не дозволялось оставаться в целости и сохранности свыше 50 лет, если только в конце этого периода жюри из 24 человек, случайным образом набранных с улицы, не выскажется в пользу того, чтобы ей было даровано еще 50 лет жизни. Каждые 50 лет судьбу ее следовало выносить на рассмотрение, и если большинство в количестве 18 из 24 членов жюри не высказывалось за сохранение статуи, ее надлежало разрушить.

Возможно, проще было бы запретить установку статуи любого общественного деятеля, пока со времени его смерти не пройдет по меньшей мере 100 лет, и даже после этого требовать пересмотра притязаний покойного и достоинств статуи каждые 50 лет — но работа уже принятого Акта приносила результаты, которые были вполне удовлетворительны. Ибо, во-первых, многие памятники, на которые при старой системе предполагалось выделить средства, попросту не были заказаны, когда стало понятно, что их почти наверняка разрушат через 50 лет, а во-вторых, скульпторы-монументалисты, сознавая, что работе их суждена участь однодневки, стали относиться к ней столь халтурно, что плоды их трудов оскорбляли взор даже самой некультурной публики. Посему через короткое время у жертвователей возник обычай платить скульптору за изваяние любезного им государственного мужа при условии, что никакого изваяния он в действительности делать не будет. Таким образом и дань уважения усопшим воздавалась, и скульпторы не лишались дохода, и публике не приходилось страдать от выставленной на обозрение дряни.

Мне, однако, говорили, что этот обычай все чаще стал давать повод для злоупотреблений, конкуренция за «заказ не делать статую» стала настолько острой, что скульпторы заранее понимали: существенную часть полученных денег придется вернуть жертвователям, каковая сумма оговаривалась сторонами заблаговременно. Разумеется, такие сделки всегда совершались нелегально. На мостовой, в месте, где намечалось установить памятник, помещали табличку с надписью, гласившей, что статуя для увековечения памяти некоего лица заказана, но скульптору пока не удалось завершить работу. При этом не существовало акта, который накладывал бы ограничения на статуи для личного потребления; однако, как я уже говорил, изготовление их выходит из моды.

Возвращаясь к обычаям едгинцев в отношении смерти, следует сказать, что среди них есть один, умолчать о котором нельзя. Когда кто-то умирает, друзья семьи не пишут писем с соболезнованиями, не участвуют в церемонии развеивания пепла и не носят траур, но присылают коробочки, где лежат искусственные слезы, а снаружи аккуратно написано имя отправителя. Количество слез варьируется от 2 до 15 или 16 в зависимости от степени близости с усопшим или характера взаимоотношений; иногда люди находят очень удобным этот пункт этикета, позволяющий в точности знать, сколько слез послать. Каким бы странным он ни казался, этот знак внимания высоко ценится, и если тот, от кого его ожидали, им манкировал, это становится поводом для острой обиды. В прошлом после кончины родственника те, кто понес утрату, приклеивали эти слезы к щекам и носили их на публике в течение нескольких месяцев; потом вместо лица их стали носить на шляпе или капоре, а ныне не носят вовсе.

Рождение ребенка рассматривается как болезненная тема, которой лучше не касаться: положение будущей матери тщательно скрывают до тех пор, пока необходимость готовиться к подписанию «формулы рождения» (о которой ниже) не сделает дальнейшую секретность невозможной, и в течение нескольких месяцев перед ожидаемым событием вся семья ведет замкнутый образ жизни, видясь лишь с узким кругом лиц. Когда сие преступное деяние уже совершено и осталось позади, с ним, как диктует элементарная логика, по необходимости мирятся; ибо сие милосердное предустановленно природы, гаситель всех и всяческих противоречий, камень преткновения, опрокидывающий все наши расчеты, но без коего существование наше стало бы невыносимым, венчающий сотворение человека славнейший нимб, который в один и тот же миг и ослепляет нас, и делает зрячими, благословенное нарушение привычного порядка есть то, что явлено и существует всегда и повсюду. И хотя самые жестоковыйные из здешних моралистов утверждают, что для женщины обзаведение детьми есть абсолютное зло, поскольку беременность — род болезни, а болезнь всегда преступна, благие эти события время от времени происходят, пусть даже общим правилом стало окружать их молчанием и делать вид, что ничего такого нет и не предвидится; исключение составляют известного рода вопиющие случаи, которые вынужденно становятся достоянием гласности. В отношении последних приговор общества неумолим, и если сложится мнение, что болезнь женщины была опасной и длительной, восстановить положение в обществе ей почти невозможно.

Описанные обычаи показались мне деспотичными и жестокими, но они кладут конец многим воображаемым недугам; ибо положение, которое никак нельзя назвать «интересным», имеет, согласно установившимся взглядам, более или менее отчетливый оттенок предосудительности, и дамы стараются скрыть его елико возможно дольше даже от мужей, опасаясь получить нагоняй, как только проступок их обнаружится. Также и ребенка держат подальше от родительских взоров, не считая дня подписания «формулы рождения», пока тот не начнет ходить и говорить. Если же дитя по несчастью умрет, коронерского расследования не избежать, но дабы не навлечь позора на семейство, которое до той поры могло пользоваться всеобщим уважением, почти во всех случаях следствие устанавливает, что ребенку было больше 75 лет от роду, и он скончался в результате естественного одряхления.

Я продолжал жительствовать у Носниборов. В считаные дни г-н Носнибор оправился от последствий порки и смотрел вперед, ликуя при мысли, что следующая экзекуция будет последней. Мне казалось, что и в ней-то уже нет нужды, но он сказал, что для пущей верности лучше исполнить предписанное и довести число порок до положенной дюжины. Он вновь занялся бизнесом и, насколько я понял, никогда еще так не преуспевал, несмотря на выплаченный крупный штраф. В течение дня он не мог уделять мне много времени, ибо принадлежал к людям, коим доход приносят не только каждый год, месяц, неделя или день, но каждая минута. Однако жена его и дочери много мною занимались и представили меня друзьям, которые косяками шли ко мне с визитами.

Одной из этих персон была дама по имени Махаина. Как только та вошла в комнату, Зулора (старшая из дочерей хозяина) подбежала к ней, заключила в объятия и с нежным участием принялась расспрашивать о ее «прискорбной дипсомании». Махаина отвечала, что страдает от нее по-прежнему, что она подлинная мученица, и лишь превосходное здоровье позволяет ей справляться с этим бедствием.

Тут к разговору присоединились и другие дамы, также с выражениями сочувствия и с безотказно действующими советами, которые у них всегда наготове для любого душевного недуга. Все они рекомендовали Махаине собственного распрямителя и порочили того, что ныне ее пользовал. У г-жи Носнибор имелось на этот случай излюбленное средство, но из рассказа о том, какова его природа, я уловил лишь фрагменты. Вот слова, дошедшие до моего слуха: «…полностью уверены, что желание выпить пропадет после повторного применения рецепта… убежденность — главное дело… нельзя недооценивать твердую решимость никогда больше не прикасаться к спиртному… слишком часто терпит неудачу… рецепт верного исцеления… предписанная форма… полная убежденность». Затем разговор стал более внятным и продолжался еще долго. Ум за разум зайдет и у меня, и у читателя, если я попытаюсь воссоздать прихотливую абракадабру сказанного; достаточно того, что через некоторое время визит подошел к концу, и Махаина отбыла восвояси, будучи на прощанье заключена всеми дамами в нежные объятия. Сам я после церемонии представления всё время оставался на заднем плане, ибо мне не понравилась внешность Махаины, да и разговор был мне неприятен. Впрочем, когда она покинула комнату, я несколько утешился, услыхав высказанные после ее ухода замечания.

Поначалу ее принялись восхвалять, причем совершенно всерьез, до тех пор пока я не почувствовал, что с каждым словом она становится мне все противней и противней, и не спросил, почему же распрямители не сумели ее излечить, как г-на Носнибора.

Когда я сказал это, на лице г-жи Носнибор промелькнуло выражение, означавшее, как мне показалось, будто она не считает, что в случае Махаины распрямитель мог бы помочь. И тут меня озарило, что, возможно, бедная женщина вовсе и не пьяница. Я сознавал, что не должен задавать подобных вопросов, но не смог удержаться и спросил напрямую, пьет она или нет.

— Никто из нас не может судить об обстоятельствах других, — ответила г-жа Носнибор самым что ни на есть доброжелательным тоном, бросив взгляд на Зулору.

— Ох, мама, — возразила Зулора, притворяясь слегка рассерженной, на самом же деле радуясь возможности высказать вслух то, на что давно кипела желанием хотя бы намекнуть, — я не верю ни единому слову. Если она чем-то и страдает, так разве что несварением. Прошлым летом я провела целый месяц в одном доме с ней и уверена, что за все это время она не взяла в рот ни капли вина, а тем более чего-нибудь покрепче. Махаина — девица очень хилая, и прикидывается, будто пьянствует, чтобы друзья отнеслись к ней со снисхождением, которого она не заслуживает. Она недостаточно крепкая для гимнастических упражнений и знает, что ее бы заставили ими заниматься, если бы свою неспособность она не оправдывала ссылкой на причины морального характера.

Младшая сестра, которая всегда была милой и доброй, заметила, что Махаина, как ей кажется, все-таки при случае выпивает. — А еще, — добавила она, — по-моему, она иногда принимает настойку опиума.

— Ну, тогда она, вероятно, специально выпивает у нас на глазах, — сказала Зулора, — чтобы мы все думали, будто вообще-то она делает это гораздо чаще — всё с той же целью скрыть хилость.

Так они продолжали с полчаса, если не больше, обсуждать, подлинной или притворной была невоздержанность их посетительницы в отношении спиртного. Время от времени, проявив добрую волю, они сближали позиции и сходились во мнении, что Махаина — особа, чье телесное здоровье было бы превосходным, если б не злосчастная неспособность отказаться от чрезмерного пристрастия к выпивке; но как только сей факт можно было счесть положительно установленным, вновь начинало сказываться обоюдное недовольство, все сделанные сторонами усилия шли прахом, и тяжкие обвинения предъявлялись уже ее хилой физической конституции. Наконец, видя, что дебаты приобрели характер циклона, сиречь кольцевой бури, и ходят по кругу, вплоть до того, что никто уже не в состоянии сказать ни с чего всё началось, ни чем закончилось, я извинился и удалился в свою комнату.

Я остался один, но в расстроенных чувствах. Судьба забросила меня в сообщество людей, которые, несмотря на высокую цивилизацию и многие превосходные качества, имели настолько извращенный взгляд на вещи — ибо ошибочные воззрения внушались им с раннего детства из поколения в поколение — что немыслимо было представить, как они смогут когда-нибудь от этих извращений очиститься. Неужто мне нечего им сказать, чтобы они поняли, что конституция человеческого тела — вещь, над которой он или она не имеют никакой власти, тогда как разум способен перенастраиваться — пересотворяться — и направление его может быть изменено для пользы и удовольствия обладателя? Неужели я не смогу до них донести, что если склад ума и характер полностью независимы от начальных интеллектуальных воздействий и раннего образования, то тело есть в такой степени продукт происхождения и внешних обстоятельств, что практика наказаний за плохое здоровье не может быть терпима за исключением той, что имеет целью защиту от инфекций — и что даже там, где режим ограничений неизбежен, ему должно сопутствовать сочувствие? Ясно же, что если б несчастная Махаина поняла, что может заявить о телесной слабости, не боясь, что ее будут презирать за немощь, и если б существовали квалифицированные медики, кому она могла бы откровенно изложить свои проблемы, она бы не колеблясь так и поступила, будь даже предложенное ей лечение сложным, а лекарства горькими. Возможно, болезнь ее неизлечима (ибо я слышал достаточно, чтобы убедиться, что дипсомания ее — сплошное притворство и что во всех привычках она была умеренна); в таком случае она может, уже вполне обоснованно, быть подвергнута ограничениям или даже изоляции; но кто может сказать, излечима она или нет, пока ей не дана возможность открыто рассказать о симптомах, вместо того чтобы их скрывать? С пылким усердием стараясь искоренить болезни как таковые, эти люди перешли всякие границы; ибо здешняя публика так понаторела в маскировке — гримируется с таким виртуозным мастерством — реставрирует разрушенное временем и замазывает следы случайных травм с таким изощренным искусством — что невозможно сказать, кто истинно здоров, а кто болен, пока не проживешь с человеком в тесном общении месяцы, а то и годы. Но и тогда даже самые проницательные могут ошибиться, и браки здесь часто заключаются с самыми плачевными результатами — именно благодаря искусству, с каким недуги брачующихся бывают сокрыты.

Я пришел к мысли, что первым шагом к излечению болезни должно служить извещение родственников и друзей о самом ее факте. Если у кого-то заболит голова, ему должно быть позволено сообщить об этом (в разумных пределах, т. е. кому необходимо), а затем удалиться в спальню и принять таблетку — и чтобы при этом никто не помрачнел, не спал с лица, не ударился в слезы и прочее. Здесь же, если в обществе даже шепотом скажут, что у кого-то из отсутствующих бывают головные боли, вся компания сделает вид, будто ни у кого из них в жизни не болела голова. Правда и то, что мигрени тут не так уж распространены, ибо люди отличаются отменным здоровьем и великолепно выглядят благодаря строгости, с которой преследуются болезни; и все же даже самые крепкие, бывает, маются иногда недомоганием, и лишь у очень немногих семей нет дома аптечки, спрятанной в глубине буфета.

По возвращении в гостиную я обнаружил, что тема Махаины иссякла. Дамы, отложив рукоделие, куда-то засобирались. Я спросил куда. Они ответили — и как мне показалось, чего-то недоговаривая, — что едут в банк снять денег.

Я уже пришел к выводу, что меркантильные дела у едгинцев ведутся по системе, полностью отличной от нашей; впрочем, до той поры я мало что толком уяснил, кроме того, что у них есть две коммерческих системы, из которых одна взывает к воображению клиента с куда большей энергией, чем всё, к чему мы привыкли в Европе, поскольку здания банков, следующих этой системе, декорированы с избыточной пышностью, а коммерческие операции сопровождаются музыкой, отчего и сами учреждения именуются Музыкальными банками, хотя для европейского уха музыка эта ужасна.

Что касается системы, я в ней и тогда не разобрался, и еще менее могу это сделать сейчас: в ней используют особый язык (или шифровальный код), который едгинцам понятен, но иностранцу усвоить его нечего и надеяться. Правила этого языка то согласуются друг с другом, то друг другу противоречат, как в самой запутанной грамматике — или как в китайском произношении, где, как мне говорили, малейшая перемена ударения или интонации полностью меняет смысл высказывания. Если описание мое кажется невнятным, прошу отнести это на счет того факта, что мне так и не удалось хоть сколько-нибудь постичь, что к чему.

Впрочем, по поводу кое-чего я все-таки сделал определенные выводы; я выяснил, что у них имеются две различные системы денежного обращения, каждой из которых управляют специальные банки, и для каждой существует собственный код. Одна из систем (к ней как раз относятся Музыкальные банки) считается наиболее четко выстроенной и обеспечивает выпуск валюты, в которой должны выполняться все денежные операции. Насколько я мог понять, все, кто претендует на респектабельность, держат большую или меньшую сумму на счетах в этих банках. С другой стороны, если я в чем-то действительно уверен, так это в том, что средства, там депонируемые, не имеют коммерческой ценности вне этой системы; управляющие и кассиры Музыкальных банков получают жалованье не в собственной валюте. Г-н Носнибор захаживал в эти банки, преимущественно в большой головной столичный банк — но не очень часто. Сам он был столпом одного из банков другого рода, хотя, как оказалось, и держал в кое-каких «музыкальных» по маленькой конторе. Дамы, как правило, ездили туда без него; так же было принято и в других семействах, за исключением разве что особо торжественных случаев.

Мне давно уже хотелось побольше узнать об этой странной системе, и я с охотой поехал бы вместе с хозяйкой и ее дочерьми. С тех пор как у них поселился, я едва ли не каждое утро видел, как они выезжают из дома, и заметил, что всякий раз в руках у них кошельки, которые дамы держат не то чтобы напоказ, но всё же так, чтобы встречным сразу было понятно, куда они направляются. Мне, однако, еще ни разу не предлагали поехать с ними.

Не так просто передать все особенности человеческого поведения, и вряд ли я смогу описать специфические чувства, которые отразились на лицах дам, когда я застал их на пороге перед поездкой в банк. Тут было что-то от сожаления, а в то же время они как будто были не прочь взять меня с собой, но сами предлагать мне этого не хотели, и еще как будто они полагали, что мне вряд ли пристало просить, чтоб меня взяли. Тем не менее я был твердо настроен добиться от хозяйки определенности касательно поездки, и после коротких переговоров и многажды заданного вопроса, совершенно ли я уверен в том, что мне хочется поехать, было решено, что я могу к ним присоединиться.

Мы проехали по нескольким улицам, застроенным внушительными домами, и, свернув за угол, оказались на широкой пьяцце, в дальнем конце которой стояло великолепное здание, имевшее странный, но благородный облик, и весьма старинное. Фасад прямо на площадь не выходил, будучи отделен стеной-ширмой с арочным проемом, ведущим на огороженную территорию. Проехав под аркой, мы оказались на зеленом газоне, вокруг которого шла сводчатая галерея, перед нами возвышались величественные башни банка и освященный веками фасад, поделенный на три глубокие ниши и украшенный всеми сортами мрамора и множеством скульптур. По обе стороны стояли прекрасные старые деревья, в чьих кронах гомонили сотни птиц, а также причудливого вида, но основательные дома, несмотря на необычную наружность, похоже, весьма комфортабельные; дома эти располагались в садово-парковом окружении, от них так и веяло покоем и достатком.

Я не ошибусь, сказав, что здание это принадлежало к тем, что красноречиво взывают к воображению; оно, подобно буре, подхватывало и увлекало и воображение, и самую способность суждения. Это был эпос в камне и мраморе, и таким мощным оказался эффект, им на меня произведенный, что я, очарованный, замер, растворившись в созерцании. Далекое прошлое будто вживе предстало передо мной. Кажется, всегда и так знаешь, что оно когда-то было, но знание это никогда не ощущается так живо, как в реальном присутствии материального свидетельства жизни минувших эпох. Я чувствовал, насколько краток период нашего существования в сравнении с жизнью человечества. Еще сильнее было впечатление личной моей малости, даже ничтожества, а пуще всего, стоя здесь, склонен я был поверить, что люди, чье чувство соразмерности вещей друг другу позволило им воздвигнуть сей рукотворный образ невозмутимого покоя, вряд ли могли прийти к неверным заключениям по поводу любого иного предмета. Отсюда я пришел к представлению, что валюта, выпускаемая этим банком, есть «та, что надо».

Мы пересекли газон и вошли в здание. Если наружность его была внушительна, то внутренность тем паче. Помещение было очень высокое и делилось на несколько частей стенами, покоившимися на массивных колоннах; оконные проемы были заполнены витражами, изображавшими коммерческие деяния банка за многие века. В дальнем конце пел хор, состоявший из мужчин и мальчиков; пение это было единственным, что вносило разлад в общую картину, ибо о гаммах здесь не имели представления, а стало быть, во всей стране не существовало музыки, хоть сколько-нибудь приятной для европейского уха. Певцы, похоже, вдохновлялись песнями птиц и воем ветра, пытаясь подражать последнему в меланхоличных каденциях, которые по временам вырождались то в стон, то в рев. На мой вкус, шум стоял чудовищный, но на моих спутниц он производил большое впечатление; они давали понять, что глубоко тронуты. Как только пение завершилось, дамы попросили меня остаться на месте, тогда как сами направились вглубь помещения.

Во время их отсутствия некоторые мысли поневоле пришли мне в голову.

В первую очередь, мне показалось странным, что в здании настолько пусто; я стоял чуть ли не в одиночестве, а двоих-троих находившихся здесь помимо меня привело сюда любопытство: они явно не имели намерения вести с банком дела. Впрочем, во внутренних помещениях людей могло быть больше. Я подкрался к большой завесе и рискнул отдернуть ее край. Нет, и тут был едва ли хоть один посетитель. Я увидел множество кассиров — они сидели за конторками, готовые выплачивать деньги по чекам — и еще пару человек, служивших, вероятно, в должности управляющих партнеров. Также увидел я мою хозяйку с дочерьми и двух или трех других дам, а кроме них, трех-четырех старушек и мальчишек из соседнего Колледжа неразумия; но больше никого не было. Непохоже, чтобы банк занимался активной финансовой деятельностью, а ведь мне все время говорили, что буквально каждый человек в городе ведет дела с этим учреждением.

Не могу описать всё, что происходило в ту минуту, ибо откуда-то выплыла зловещего вида персона в черной мантии и жестами выразила неудовольствие тем, что я подглядываю. В кармане у меня случайно завалялась монетка, отчеканенная Музыкальным банком и подаренная мне г-ном Носнибором, и я попытался, вручив монету служителю, его умаслить; но, увидев, что я ему сую, тот так рассвирепел, что я вынужден был дать ему монету иной чеканки, дабы его утихомирить. Как только я это сделал, он немедля сменил гнев на милость и удалился. Я попробовал еще раз заглянуть за занавесь и увидел Зулору, когда она отдавала листок бумаги, похожий на чек, кассиру. Даже не ознакомившись с ним, тот запустил руку в стоявший рядом старинный сундук, выгреб оттуда горсть металлических кружков, очевидно, первых попавшихся, и, не пересчитывая, передал ей. Зулора также не стала их пересчитывать, а положила в кошелек, после чего села на место, предварительно опустив несколько монет иной чеканки в ящик для сбора пожертвований сбоку от конторки кассира. Затем таким же образом поступили г-жа Носнибор и Аровена; однако несколько позже они отдали всё (насколько я мог углядеть), что получили от кассира, служителю, который, в чем я нисколько не сомневаюсь, ссыпал монеты в тот же сундук, откуда их извлекли. Вслед за тем дамы двинулись в сторону завесы; я отпустил приподнятый край и отошел на приличное расстояние.

Вскоре они присоединились ко мне. Несколько минут все мы хранили молчание, но, наконец, я рискнул сделать замечание, что банк сегодня не так загружен работой, как, вероятно, в другие дни. На это г-жа Носнибор сказала, дескать, да, поистине грустно видеть, как мало внимания уделяют люди самому ценному из всех здешних институтов. Вслух возразить мне было нечего, но про себя я всегда придерживался мнения, что человечество в преобладающей части более-менее понимает, где и от чего можно получить пользу, а где нет.

Г-жа Носнибор продолжала в том духе, что мне не следует думать, будто существует недостаток доверия к банку, раз я видел здесь так мало людей; страна всей душою привержена этим учреждениям, и если возникнет любой признак того, что они находятся в опасности, тут же явится поддержка с разных, совершенно неожиданных сторон. И лишь поскольку люди знают, что никакой опасности для этих банков нет, они в иных случаях (как, например, сокрушенно заметила она, в случае г-на Носнибора) считают, что в их поддержке нет необходимости. Кроме того, эти институты никогда не отступали от безопасных и подтвержденных опытом принципов банковского дела. Так, они никогда не позволяли себе начислять проценты по вкладу, что ныне часто делают кое-какие дутые компании, которые, занимаясь незаконной коммерцией, привлекают многих клиентов; и даже число акционеров теперь куда меньше, чем прежде, благодаря нововведениям этих бессовестных лиц, ибо Музыкальные банки выплачивают низкие дивиденды, а то и вовсе их не выплачивают, но делят свои прибыли, формируя бонусы, выплачиваемые держателям акций первого выпуска раз в 30 000 лет, а поскольку сейчас прошло всего лишь 2000 лет со времени предыдущего распределения бонусов, люди понимают, что им нечего надеяться на следующее в течение их жизни и предпочитают инвестировать туда, где получат более осязаемую отдачу от вложенных средств. Всё это, сказала она, наводит на очень грустные мысли.

Покончив с этими горестными признаниями, она вернулась к первоначальному утверждению, что все в государстве несомненно поддерживают эти банки. Что же до малочисленности посетителей и отсутствия среди них представителей трудоспособного населения, она указала мне, и довольно справедливо, что именно этого и следовало ожидать. Мужчины, лучше всех разбирающиеся в том, что касается устойчивости человеческих установлений, такие как юристы, люди науки, теологи, государственные служащие, живописцы и им подобные, как раз и принадлежат к тем, кто наиболее склонен впадать в заблуждение, будучи одурманен воображаемыми достижениями, равно как страдать чрезмерной подозрительностью, во-первых, из-за непристойного стремления как можно скорее получить как можно большую отдачу от вкладов, в каковом стремлении на девять десятых и состоят причины оппозиции, во-вторых, из-за тщеславия, побуждающего их демонстрировать превосходство над предрассудками несмысленной черни, и в-третьих, из-за угрызений совести, которая постоянно терзает их самым жестоким образом, напоминая им о состоянии их тел, ибо люди эти, как правило, больны.

А поскольку интеллект (продолжала она) никогда нельзя считать совершенно здравым, если тело не является абсолютно здоровым, физически больной индивидуум не способен вынести хоть сколько-нибудь ценного суждения о подобных предметах. Тело — это всё; и, возможно, отнюдь не обязательно, чтобы это было такое уж крепкое тело (она сказала так, ибо понимала, что я думаю о той старой и хилой на вид публике, какую видел в банке), зато оно должно пребывать в превосходном здравии; в таком случае, чем менее действенной физической силой оно обладает, тем вольнее будет работать интеллект и, следовательно, тем вернее будут его заключения. А это значит, что люди, которых я видел в банке, были теми самыми, чьи мнения имели наибольшую ценность; а ведь эти-то люди и утверждали, что достоинства банка бессчетны, и даже изображали дело так, будто получают текущую прибыль в гораздо большем размере, чем имеют на то право. Она продолжала вещать в том же духе и не останавливалась, пока мы не вернулись домой.

Она, конечно, могла говорить всё, что ей нравится, но манера, в которой она это излагала, была совершенно не убедительна, и позднее я не раз наблюдал безошибочные признаки всеобщего равнодушия к этим банкам. Их приверженцы часто отрицали, что такое равнодушие имеет место, но делали это в выражениях, звучавших скорее как дополнительное доказательство его существования. Во времена коммерческой паники и всеобщих бедствий людям, за редкими исключениями, даже в голову не приходит обращаться к этим банкам. Ничтожное меньшинство может так поступить, кто-то по привычке и благодаря внушенным еще в раннем возрасте представлениям, кто-то движимый инстинктом, который побуждает нас хвататься за любую соломинку, когда мы чувствуем, что тонем, но лишь считаные единицы — из искренней веры в то, что Музыкальный банк сможет спасти их от финансового краха, если они будут неспособны выполнить обязательства в валюте другого рода.

В разговоре с одним из управляющих Музыкального банка я решился намекнуть на такое положение дел настолько откровенно, насколько позволяла вежливость. Он сказал, что всё это было более или менее верно до недавнего времени, но теперь они во всех банках страны вставили новые витражи, отремонтировали здания и расширили регистры у органов; сверх того, президенты банков принялись ездить на омнибусах и выступать с завлекательными речами перед людьми на улицах, а к тому же, памятуя о возрасте их отпрысков, стали дарить ребятишкам разные разности, видя, что те капризничают или озорничают; так что впредь всё пойдет лучше некуда.

— Но сделали ли вы что-нибудь в части денежной политики? — робко поинтересовался я.

— В этом нет необходимости, — возразил он. — Ни малейшей, уверяю вас.

Однако всякому было ясно, что денежные знаки, выпускаемые этими банками, — вовсе не те деньги, на которые люди покупают хлеб, мясо и одежду. С первого взгляда могло показаться, что деньги настоящие, чеканка на аверсе и реверсе у них часто бывала очень красивая; и не то чтобы это были фальшивки, сделанные затем, чтобы в повседневном обороте их по ошибке приняли за подлинные деньги; они были чем-то вроде игрушечных монет или фишек для счета при игре в карты; ибо, несмотря на красоту рельефа, материал, на котором этот рельеф чеканился, почти ничего не стоил. Некоторые монеты имели станиолевое покрытие, но по большей части их делали из простого металла, а что это за металл, я так и не смог установить. На самом деле изготавливали их из целого ряда металлов или, точнее сказать, сплавов, иные были твердыми, другие легко гнулись и принимали едва ли не любую форму, какую их владельцу заблагорассудилось им придать.

Каждый знал, что ценность их нулевая, но все, кто претендовал на респектабельность, считали долгом владеть несколькими такими монетами и чтобы их видели у них в руках либо в кошельках. Мало того, они изображали дело так, будто монеты, находившиеся в реальном государственном обороте, это просто мусор в сравнении с монетами, отчеканенными Музыкальным банком. Страннее же всего было то, что эти же люди, бывало, потихоньку посмеивались над этой системой; вряд ли была хоть одна инсинуация, имеющая эту систему целью, к которой они не отнеслись бы терпимо и даже ей не поаплодировали бы, будь она опубликована анонимно в одной из ежедневных газет; но если бы то же самое сказали им прямо в лицо и без всякой двусмысленности — все существительные в нужных падежах, и все глаголы на местах, так что никакие сомнения, о чем именно идет речь, невозможны — они, без сомнения, сочли бы себя глубоко оскорбленными и обвинили такого говоруна в том, что он не на шутку болен.

Я никак не мог уразуметь (мне это и теперь не вполне ясно, хотя с тех пор я начал лучше понимать ход их мыслей), почему их не устраивало, чтобы в обороте была одна валюта; кажется, деловые операции сильно упростились бы; но стоило мне, набравшись духа, намекнуть об этом, как на лицах появлялась гримаса ужаса. Даже те, о ком я точно знал, что денег на вкладе в Музыкальном банке у них кот наплакал, имели привычку называть другие банки (где хранились их ценные бумаги) холодными, безжизненными, парализующими и т. п.

Я обратил внимание на еще одну вещь, которая сильно меня поразила. Меня взяли на церемонию открытия одного из банков в соседнем городе, и я увидал большое сборище кассиров и управляющих. Я сидел напротив и пристально вглядывался в их лица. Они мне не понравились; за малыми исключениями, они были лишены обычной для едгинцев открытости; если взять равное количество людей из любой другой категории едгинских граждан, они в целом выглядели бы и счастливее, и по-человечески достойнее. Встречаясь с этими служащими на улице, я замечал, что они кажутся не такими, как остальные: черты лица у них были будто сведены судорогой, и от этого меня охватывало мучительное, гнетущее чувство.

Впрочем, служащие из провинции были получше столичных; похоже, там они жили менее обособленной кастой и вели себя свободнее и выглядели здоровее. Но несмотря на то, что мне среди них встречалось не так уж мало тех, у кого на лице было написано мягкосердечие и благородство, я не мог не задаваться вопросом, относившимся к другой, большей части мною встреченных: станет ли Едгин лучшей страной, если такое выражение перенести на лица всех жителей? И сам себе отвечал: категорически нет. Вот пожелать, чтобы выражение, присущее лицам «высших идгранитов», появилось у всех и каждого — это другое дело, но только не гримаса кассиров.

Выражение лица человека есть его тайная тайных; это внешний, зримый знак его внутреннего, духовного благородства или низости; и когда я смотрел на лица большинства из этих людей, то не мог избавиться от ощущения, что в жизни их случилось что-то такое, что остановило их естественное развитие, и что для души их было бы благотворней, если б они избрали любую другую профессию. Я всегда их жалел, ибо в девяти случаях из десяти это были персоны вполне благонамеренные; платили большинству из них очень мало; телесная конституция их, как правило, была выше всяких подозрений; и в здешние анналы были вписаны бесчисленные случаи их самопожертвования и щедрости; однако им выпало несчастье, в силу предательского стечения обстоятельств, встать на эту ложную стезю в возрасте, когда у многих собственная способность суждения еще не обрела зрелости, и после прохождения курса обучения остаться в неведении о реальных проблемах системы. Но оттого положение их не стало менее ложным, и вредное воздействие его на них было очевидно.

Мало кто говорил в их присутствии открыто и свободно, и это я тоже счел дурным знаком. Если кто-то из них находился в комнате, всякий высказывался в том духе, что любую валюту, кроме той, что выпускает Музыкальный банк, следует упразднить; хотя всем было известно, что кассиры вряд ли используют деньги Музыкального банка чаще, чем остальные люди. Предполагалось, что они по определению так поступают, но это и всё. Те из них, кто не был склонен к размышлениям, несчастными не казались, но по многим было видно, что душу их что-то грызет, хотя, возможно, они не отдавали себе в этом отчета и уж во всяком случае не признавались. Кое-кто — очень немногие — сами были противниками данной системы, но над ними висела угроза лишиться работы, и это заставляло их вести себя осмотрительно, ибо тот, кто некогда служил кассиром в Музыкальном банке, не мог рассчитывать получить работу в другой сфере, да был к ней, как правило, и непригоден по причине курса обработки мозгов, который традиционно именовался их «образованием». Раз ступив на эту дорожку, сойти было невозможно; вступить же на нее молодых людей склоняли еще до того, как от них можно было реально ожидать (особенно имея в виду, чему их учили в школе), что они будут в силах составить о чем-то собственное мнение. Действительно, нередко их склоняли вступить на этот путь посредством «злоупотребления влиянием» (как это называется у нас), а также с помощью умолчаний и даже прямого обмана. Очень мало было тех, кто имел смелость настаивать, что желает иметь всесторонний взгляд на вопрос, прежде чем решиться совершить прыжок в темноту. Казалось бы, то, что в подобных случаях необходима взвешенность и осторожность — азбучная истина, и эту истину всякий достойный уважения человек должен в числе первых преподать своему сыну; но на практике дело обстояло иначе.

Мне известны даже случаи, когда родители покупали право на должность кассира, подразумевавшее гарантию, что один из сыновей (на тот момент, возможно, дитя) со временем ее займет. И парнишка подрастал — причем его уверяли, что его ждет судьба достойного и уважаемого человека — не имея никакого понятия о чугунных колодках, которые уготовили ему покровители. Кто мог открыть ему глаза на то, что вся эта затея выльется в ложь длиною в жизнь и что напрасно будет роптать на невозможность вырваться из цепей этой лжи? Должен признаться, мало что в стране Едгин возмущало меня больше.

А все же и мы, даже в Англии, делаем кое-что, не так уж сильно от этого отличающееся; а что касается двойственной коммерческой системы, так во всех странах имелись и имеются, с одной стороны, закон, которым все руководствуются, а с другой, еще один, который, хотя и считается более священным, но оказывает несравнимо меньшее влияние на повседневную жизнь и дела граждан. Похоже на то, что потребность иметь помимо «общеприменительного» закона еще некий второй, подчас даже конфликтующий с первым, имеет источником что-то лежащее в самой глубине человеческой натуры. Трудно представить, чтобы человек смог стать человеком иначе, чем путем постепенного осознания истины, что хотя очертания мира видятся нам грандиозными, пока мы в нем обретаемся, но куда как мал становится он, когда мы его покидаем.

Когда человек дорастает до осознания, что в вечном единстве природного Бытия и He-Бытия мир (и всё, что он в себе содержит, включая человека) сочетает в себе как видимое, так и невидимое, он начинает чувствовать потребность в двух жизненных уставах: одном для видимой и другом для невидимой стороны вещей. Дабы обрести законы, управляющие миром зримым, он обращается с требованием об их издании к зримым властям; что же касается законов мира невидимого (о коем человек не знает ничего, кроме того, что он существует и что он могуществен), он взывает к незримой власти (о коей, опять-таки, не знает ничего, кроме того, что она существует и что она могущественна), и этой незримой власти он даёт имя Бога.

Иные из бытующих в стране Едгин представлений об интеллекте нерожденных эмбрионов (к сожалению, я вынужден оставить читателя без описания этих представлений, ибо оно потребовало бы слишком много места) навели меня на мысль, что едгинские Музыкальные банки (равно как, возможно, и религиозные системы всех стран на свете) являются ныне, в той или иной степени, попыткой удержаться на стороне неизмеримой и неосознанной инстинктивной мудрости миллионов былых поколений в противовес мелким, осознанно-рассудочным и эфемерным заключениям, сделанным также исходя из мудрости поколений, но всего лишь последних тридцати-сорока.

Свойство, способствующее сохранению системы Музыкальных банков (и отличающее ее от идолопоклоннических воззрений, которые сосуществуют с нею и которых я коснусь позже), состоит в том, что хотя она свидетельствует о существовании царства не от мира сего, она не делает попыток проникнуть сквозь завесу, скрывающую это царство от глаз человеческих. Именно в этом состоит ошибка всех религий. Их священнослужители стараются нас уверить, что знают о невидимом мире больше, чем когда-либо смогут знать те, чьи взоры ослеплены миром видимым, — забывая, что ежели отрицать существование невидимого мира плохо, то претендовать на то, что нам известно о нем нечто большее, чем просто факт его существования, ничуть не лучше.

Глава эта и так получилась длиннее, чем мне хотелось, но я считаю нужным добавить, что, несмотря на спасительное свойство, о котором только что упомянул, я не могу отделаться от мысли, что едгинцы находятся на пороге неких капитальных перемен в области религиозных воззрений или, по крайней мере, перемен в той их части, что находит выражение в деятельности Музыкальных банков. Насколько я мог понять, не менее 90 % населения столицы смотрят на банки с чувством не столь уж далеким от презрения. А если так, любое потрясение, которое наверняка произойдет, может послужить ядром нового порядка вещей, находящегося в большей гармонии как с разумом людей, так и с их сердцем.

Читатель уже, наверное, уяснил вещь, о которой сам я начал подозревать, и суток не прожив в доме г-на Носнибора: хотя Носниборы оказывали мне всяческое внимание, я не в состоянии был сердечно к ним привязаться — ни к кому за исключением Аровены, которая во всём от остальных отличалась. Носниборы не принадлежали к лучшим образцам едгинцев. Я видел многие семьи, с которыми они обменивались визитами и чьи манеры очаровывали меня несказанно, но преодолеть изначальное предубеждение против г-на Носнибора, растратившего чужие деньги, я так и не смог. Г-жа Носнибор также была весьма практичной и даже суетной женщиной, однако послушав ее разговоры, можно было подумать, что возвышенней, чем она, нет существа на свете; Зулору я также на дух не переносил; но Аровена была само совершенство.

На ней лежали мелкие домашние заботы; она была на посылках и у матери, и у г-на Носнибора, и у Зулоры, и каждодневно давала тысячу доказательств добродушия и бескорыстия, какие в любой семье требуются от одного из ее членов. День-деньской только и слышно было: Аровена то, да Аровена это; но ей и в голову не приходило, что ее эксплуатируют, и с утра до вечера на ясном лице ее была написана всегдашняя готовность прийти на помощь. Зулора, чего уж, была девушка куда как видная, но из двух сестер Аровена была бесконечно более привлекательной, а что касается юной свежести и красоты, так просто ne plus ultra[15]. Я не стану и пытаться ее описывать, что бы я ни сказал, всё будет так слабо по сравнению с реальностью, что я лишь введу читателя в заблуждение. Пусть он представит самую прекрасную девушку, какую только сможет вообразить, и все равно образ будет бледнее истины. После всего сказанного вряд ли нужно добавлять, что я влюбился в нее по уши.

Она, должно быть, поняла, какие чувства я к ней питаю, но я изо всех сил старался ни малейшим знаком их не обнаруживать. Для того было много причин. Я понятия не имел, что скажут г-н и г-жа Носнибор, а ведь было ясно как день, что Аровена на меня и не взглянет (по крайней мере, до сих пор особенными взглядами она меня не дарила), если отец и мать отнесутся к моим искательствам неодобрительно, что было более чем вероятно, если вспомнить, что за душой я не имел ничего, кроме пенсиона в размере около фунта в день на наши деньги, который король мне пожаловал. Более серьезных препятствий я на тот момент не видел.

А между тем я был представлен ко двору, и мне говорили, что оказанный мне прием был сочтен при дворе на редкость милостивым; я имел несколько бесед как с королем, так и с королевой, и королева потихоньку вытянула у меня все мое земное достояние — и одежду, и всякие мелочи, за исключением, само собой, двух пуговиц, что я подарил Ирэм, утрата коих, похоже, изрядно огорчила королеву. Мне был пожалован придворный наряд, старое же моё платье ее величество надела на деревянный манекен, на котором оно, вероятно, и остается по сей день, если только его не сняли вследствие позднейшей моей опалы. Манеры его величества сделали бы честь самому утонченному английскому джентльмену. Он был очень доволен, услыхав, что образ правления у нас в стране монархический и что народ наш в массе твердо убежден в необходимости сохранять его неизменным; в конце концов, меня настолько воодушевило то очевидное удовольствие, с каким он меня выслушал, что я дерзнул процитировать ему прекрасные строки Шекспира:

Но я пожалел, что привел эту цитату, ибо мне показалось, что сии строки не настолько понравились его величеству, как я рассчитывал.

Пожалуй, нет смысла распространяться о моих придворных впечатлениях, но об одном из разговоров с королем стоит упомянуть, поскольку он был чреват весьма важными последствиями.

Он стал спрашивать о часах и поинтересовался, как же случилось, что к столь опасному изобретению терпимо относятся в стране, откуда я прибыл. Несколько смутившись, я признался, что часы у нас не редкость, но, видя, как помрачнело лицо его величества, осмелился добавить, что они быстро выходят из моды, и что иных механических устройств, которые он, скорей всего, не одобрил бы, у нас считай что и нет. Когда же он попросил меня назвать несколько наших наиболее передовых технических изобретений, я не отважился рассказать ему о паровых двигателях, железных дорогах и телеграфе и стал ломать голову, о чем бы ему поведать. И тут, из всего, что есть на свете, на ум мне пришли воздушные шары, и я сделал доклад о весьма замечательном полете, имевшем место несколько лет назад. Король был слишком деликатен, чтобы вслух усомниться в мною сказанном, но я почувствовал, что он мне не поверил, и с того дня, хотя он и продолжал оказывать мне внимание, коим я был обязан моему «гению» (ибо именно такова была оценка, данная моей внешности), но уже никогда не спрашивал о нравах и обычаях моей родины.

Вернемся, однако, к Аровене. Скоро выяснилось, что ни г-н, ни г-жа Носнибор не имеют ни малейших возражений против того, чтобы я, женившись, стал членом их семьи; физическое совершенство считается в стране Едгин преимуществом, перед которым меркнут почти все прочие недостатки, и моих светлых волос было вполне достаточно, чтобы смотреть на меня как на достойную партию. Но наряду с этим приятным фактом выяснился еще один, повергший меня в смятение: ожидали, что я женюсь на Зулоре, к которой я уже давно проникся глубоким отвращением. Поначалу я практически не замечал легких намеков и уловок, к которым прибегали с целью нас свести, но с течением времени они стали даже слишком откровенными. Зулора, неважно, любила она меня или нет, вознамерилась выйти за меня замуж, а из разговора с одним молодым джентльменом, с которым я свел знакомство, ибо он часто бывал в доме с визитами, и которого сильно невзлюбил, я узнал, что существует священное и нерушимое правило, согласно коему кто бы ни входил в семью путем заключения брака, должен жениться на старшей из дочерей, на тот момент незамужних. Юный джентльмен столь часто и столь настойчиво мне это повторял, что наконец до меня дошло: он сам влюблен в Аровену и только и мечтает о том, чтобы я убрал Зулору у него с дороги. Однако и другие тоже поведали мне ту же историю, дескать, есть у них в стране такой обычай, и я понял, что препятствие передо мной серьезное. Меня утешало лишь то, что Аровена с пренебрежением относилась к моему сопернику и не удостаивала его даже взглядом. Впрочем, она и на меня не глядела; тем не менее у ее равнодушия ко мне был другой оттенок по сравнению с равнодушием к нему; этим мне и приходилось довольствоваться.

Не то чтобы она избегала меня; мы много раз бывали с ней tete-a-tete, ибо матери ее и сестре очень хотелось, чтобы я часть своего пенсиона положил на депозит в Музыкальном банке, что согласовалось бы с велениями богини Идгран, ревностными приверженками культа которой были г-жа Носнибор и Зулора. Я не был уверен, остался ли мой секрет не разгадан Аровеной, но остальные ни в чем меня не подозревали, так что ей было поручено подвигнуть меня к тому, чтобы я открыл счет хотя бы pro forma; и вряд ли нужно добавлять, что она преуспела. Но сдался я не сразу; я наслаждался процессом уговоров и горячо с нею спорил, дабы не лишиться этого наслаждения, уступив слишком скоро; кроме того, некоторые колебания придавали самой уступке большую ценность. Именно в ходе разговоров об этом предмете я получил сведения о религиозных воззрениях едгинцев, которые сосуществуют с системой Музыкальных банков, не будучи официально признаны этими своеобычными учреждениями. Я по возможности кратко опишу эти воззрения в следующих главах, прежде чем вернуться к нашим с Аровеной приключениям.

Едгинцы оказались идолопоклонниками, хотя и просвещенного толка; и тут, как и в других случаях, можно было наблюдать расхождение между их официально исповедуемой верой и верой истинной, ибо вера подлинная, искренняя и сильная существовала у них, оставаясь непризнанной, наряду с почитанием идолов.

Боги, которым они поклоняются открыто, суть воплощения человеческих качеств, справедливости, силы, надежды, страха, любви и т. д. и т. п. Люди верят, что первообразы их существуют объективно и реально и обитают где-то за облаками, причем считается, как и в античности, что они похожи на мужчин и женщин, как телом, так и страстями, за исключением того, что они куда красивее и куда более могущественны; сверх того, они способны делаться невидимыми для взора. Их можно умилостивить, и тогда они приходят на помощь тем, кто просит. Они испытывают острый интерес к человеческим делам, и интерес этот благодетелен; но если они почувствуют к себе пренебрежение, гнев их не знает границ, и пасть он может скорее на первого, кто попадется им под руку, чем на того, кто их оскорбил; ярость их, стоит ей разгореться, слепа, но никогда не бывает беспричинной. И ничуть не менее сурово карают они тех, кто согрешил против них по неведению, пусть даже человек не имел возможности понять, что согрешает; извинений они не принимают и поступают так же, как английский закон, который считает, что по определению должен быть известен всем и каждому.

У них есть закон, согласно которому два материальных предмета не могут занимать одно и то же место в пространстве в один и тот же момент, и соблюдение его отслеживается и обеспечивается богами времени и пространства, и если летящий камень и человеческая голова попытаются оскорбить этих богов путем «присвоения права, коим не обладают» (так написано в одной из книг) и занять одновременно один и тот же участок пространства, суровое наказание, порою даже смерть, последует с неизбежностью, безотносительно к тому, знал ли камень, что человеческая голова находится там, равно как знала ли голова о намерении камня прилететь туда; таков их взгляд на обычные жизненные происшествия. Они считают, что божествам нет дела до мотивов. Согласно их воззрениям, совершённое деяние есть всё, а значение мотива стремится к нулю.

Так, человеку строго воспрещено обходиться без установленного количества воздуха в легких долее, чем несколько минут; и если по любому поводу он с головой погрузится в воду, бог воздуха крайне разгневается и терпеть такого не станет — неважно, погрузился ли человек в воду случайно или же намеренно, пытаясь ли спасти ребенка или желая, чисто из нахальства, выказать презрение к богу воздуха; бог воздуха убьет его, если только он не высунет голову из воды и тем не исполнит долг перед богом воздуха.

Это то, что касается божеств, управляющих делами физического мира. Кроме них есть боги, олицетворяющие надежду, страх, любовь и прочее в том же роде; им поклоняются в особых храмах, где им служат особые жрецы; их изображения высекают из камня, и считается не подлежащим сомнению, что изваяния эти дают точное представление о сих существах, имеющих не человеческую, но сверхчеловеческую природу. Если кто-то возьмется отрицать объективное бытие этих небесных созданий и утверждать, что нет в действительности такого существа, как прекрасная женщина по имени Справедливость с завязанными глазами и парой весов, которая живет реальной жизнью, скитаясь в отдаленных областях эфира, но что «справедливость» есть лишь олицетворение человеческих мыслей и действий — ему скажут, что, отрицая ее индивидуальность, он отрицает и существование справедливости как таковой, и что он не кто иной, как растленный ниспровергатель религиозных убеждений. Когда речь заходит о божествах, которым они официально поклоняются, для едгинцев нет ничего более ненавистного, чем любая попытка внушить им представления более высокого духовного порядка в сравнении с теми, каких они придерживаются. Мы с Аровеной на повышенных тонах поспорили на эту тему, и схватывались бы еще не раз, если бы я, благоразумно сыграв в поддавки, не позволил ей взять верх.

Уверен, в душе она сомневалась в непогрешимости собственной позиции, ибо не раз возвращалась к этому предмету.

— Разве вы не видите, — как-то воскликнул я, — что факт, что справедливость сама по себе восхитительна и превосходна, ничуть не пострадает от отсутствия веры в ее существование как личности? Неужели вы думаете, что чувство надежды будет у людей хоть на капельку слабее оттого, что они перестанут верить, что надежда — конкретное лицо?

В ответ она покачала головой и сказала, что с исчезновением у людей веры в индивидуальное бытие божеств исчезнут и все стимулы, побуждающие их благоговеть перед тем, что те собой олицетворяют; и с того часа люди уже не будут ни надеяться, ни вести себя по справедливости.

Я не смог ее переубедить, да всерьез этого и не желал. Она во многих случаях соглашалась с мной, но никогда не меняла взглядов, поставленных мною под сомнение; она и по сей день ни на йоту не отступила от религии своего детства, пусть в ответ на мои многократные мольбы и согласилась принять крещение в англиканскую веру. Впрочем, она все же сделала «заметку на полях» своей изначальной веры, гласящую, что я и дитя, ею рожденное, суть единственные человеческие существа, освобожденные богами от отмщения за неверие в их, богов, олицетворенное бытие. Что мы двое от него избавлены, это для нее очевидная истина. Иначе никакими доводами ее нельзя было бы в этом убедить. Как это вышло, она не знает, да и знать не хочет; есть вещи, которых лучше не знать, и эта — одна из них; но когда я говорю ей, что верю в ее богов ничуть не меньше, чем она — и что разница тут в словах, а не в сути, она не без демонстративности замолкает.

Должен признаться, однажды она почти одержала победу, спросив, какие у меня будут мысли, если она скажет, что мой Бог, чью природу и свойства я старался ей разъяснить, есть лишь выражение высочайших человеческих представлений о доброте, мудрости и могуществе; что с целью создать более живое представление о столь грандиозном и блистательном умозрительном построении человек олицетворил последнее и дал ему имя; что доктрина воплощения божества в личности ничего не стоит, поскольку избавление от случайностей человеческого бытия становится для него невозможным; что людям следует поклоняться Божественности, где бы и в чем бы они ее ни находили; что «Бог» есть лишь способ, которым люди выражают присущее им религиозное чувство; что поскольку справедливость, надежда, мудрость и т. п. в совокупности составляют добродетель, постольку и Бог есть выражение, охватывающее в целом всю добродетель и всё благое могущество; что людям не более грозит перестать любить Бога, если они прекратят верить в Его существование как личности, чем перестать любить справедливость, если они обнаружат, что как реальная персона она не существует; и что, более того, они никогда воистину не возлюбят Его, пока не составят о Нем именно такого представления.

Всё это она поведала мне в своей безыскусной манере и отнюдь не столь связно, как я тут излагаю; лицо ее зарделось от воодушевления, ибо она поверила, что убедила меня в моей неправоте и в том, что справедливость не может не быть живой личностью. Надо сказать, моя уверенность в собственных доводах и правда слегка пошатнулась, но я быстро оправился и указал ей, что у нас есть книги, в чьей подлинности невозможно сомневаться, ибо точно установленный возраст каждой их них насчитывает не менее 1800 лет, и что в них содержатся самые что ни на есть точные отчеты людей, с которыми непосредственно говорило Божество, и в том числе пророка, коему было дозволено созерцать сзади облик Божий из-под ладони, наложенной на его лицо[17].

Звучало это убедительно; и говорил я таким торжественным тоном, что она даже слегка напугалась и ответила лишь, что у них тоже есть книги, в которых сказано, что предки их видели богов. Тут я понял, что, сколько бы мы дальше ни спорили, никакие аргументы ее не убедят; и, боясь, что она перескажет матери всё, что я наговорил, и что я, не дай бог, могу утратить чувство нежной привязанности, которое, как мне подсказывала интуиция, она начинала ко мне питать, я решил предоставить ей идти собственным путем и убеждать меня, в чем ей хочется; и пока мы не поженились, свое сатанинское копыто я ей больше не показывал.

Тем не менее ее замечания засели у меня в голове, и с тех пор я встречался со многими весьма набожными людьми, понаторевшими в вопросах богопочитания, но напрочь лишенными истинно религиозного чувства; с другой стороны, мне приходилось видеть, как светятся лица тех, кто преклоняется перед божественным в природе или в искусстве — в картинах и статуях; в полях, в облаках и в море; в мужчине, женщине и ребенке — но в ком я никогда не замечал интереса к разговорам о природе и свойствах Бога. Поистине, стоит произнести лишь слово из лексикона теологов — и наше чувство божественного омрачается и гаснет.

Несмотря на шумиху, которую едгинцы поднимали вокруг идолов, на воздвигнутые в их честь храмы, на жрецов и жриц, сидящих у государства на содержании, я так и не смог прийти к убеждению, что официальная религия есть нечто большее, чем поверхностный ритуал. Однако у них была еще другая вера, и с ней они сообразовывались во всех действиях; и хотя ни один непосвященный даже не заподозрил бы, что нечто подобное вообще может иметь место, в действительности именно эта религия была их главным советчиком и водителем, их компасом в житейском море; и не было почти ни одного поступка, какой они совершили или отказались совершить без опоры на ее заповеди.

Я довольно скоро стал подозревать, что официальная вера в едгинцах не так уж крепка: во-первых, я частенько слышал, как жрецы ее сетуют на всеобщее равнодушие, а без причины они вряд ли стали бы жаловаться; во-вторых, судя по ряду признаков, богине Идгран, в которую едгинцы действительно верили, ни на что подобное жаловаться не приходилось; и в-третьих, хотя жрецы постоянно на чем свет бранили Идгран как злейшую врагиню официальных божеств, было хорошо известно, что во всей стране у нее нет более преданных приверженцев, чем сами эти ругатели, часто бывшие скорее служителями Идгран, чем собственных богов. В любом случае, считать таких жрецов образцовыми священнослужителями я не могу.

Идгран занимала положение совершенно ненормальное; ее считали вездесущей и всемогущей, но представления о ней были лишены возвышенности: иногда она поступала жестоко, иногда попросту нелепо. Даже самые ревностные приверженцы ее стыдились и служили ей больше душою и делами, чем воздавая изустную хвалу. Служение это было нелицемерным; даже истово ей поклоняясь, они нередко вслух от нее отрекались. Однако она была божеством благодетельным и полезным и не слишком заботилась о том, что ее бранят и отвергают — лишь бы на деле слушались и страшились; благодаря ей сотни тысяч людей следовали путем, который делал жизнь терпимой и даже счастливой — не будь ее, они бы никогда на него не вступили; ожидать же, что более высокий и более духовный идеал возымеет над ними власть, не приходилось.

Сомневаюсь, готовы ли едгинцы принять некую лучшую религию; и хотя (имея в виду мою постепенно укрепившуюся убежденность, что они суть представители потерянных колен Израилевых) я, невзирая на все препятствия, приступил бы таки к их обращению, если бы видел перспективу успеха, пусть и самую отдаленную; но вряд ли можно было рассчитывать, что смещение Идгран с позиции главного объекта поклонения не будет сопряжено с пугающими последствиями. Будь я философом, мне следовало бы признать, что постепенное распространение культа Идгран, ныне у них общепринятого, есть величайшее духовное благо, какое только могло быть им даровано, и преодолеть его влияние если и можно, то разве что подав им пример наглядный и назидательный. Мне бросалось в глаза, что, как правило, люди, громче всех заявлявшие, что Идгран — божество недостаточно возвышенное, сами вряд ли дотягивали до моральных критериев, этой богиней установленных, а с другой стороны, я часто встречался с людьми, принадлежавшими к категории, которую я про себя называл «высшими идгранитами»: что касается поведения и отношения к делам житейским, они, казалось мне, достигли высот, к каким человеку по природе своей и должно стремиться.

Они были джентльменами в полном смысле слова — а разве этим не всё сказано? Они редко заводили речь об Идгран и даже не намекали на нее, но никогда не шли вразрез с ее велениями, не имея на то серьезных оснований; и если поступали ей наперекор, то лишь будучи твердо уверены в себе и в собственной правоте — и богиня редко их наказывала, ибо они отважны, Идгран же трусовата. Большинство из них умело сносно изъясняться на «гипотетическом языке», а иные — правда, лишь немногие — знали его изрядно. Не думаю, чтобы язык этот сыграл большую роль в том, что они стали такими, какие есть; однако помимо факта, что почти все они владели его начатками, была еще одна важная причина, чтобы питать уважение к «гипотетическому языку».

С младых ногтей приученные к атлетическим играм и упражнениям и привыкшие без страха вести жизнь на виду у товарищей, среди коих утвердились высокие требования по части храбрости, щедрости, чести и прочих достойных мужских качеств — что удивительного в том, что эти люди должны были стать законом для самих себя, как и в том, что, проникаясь всё более высоким мнением о богине Идгран, они должны были постепенно утратить всякую веру в общепризнанных богов? Открытого пренебрежения к последним они не выказывают, ибо послушание господствующим догматам, доколе оно не становится нестерпимым, есть закон Идгран; однако у них нет истинной веры в объективное существование созданий, каковые столь явно выступают в роли олицетворенных абстракций и чья индивидуальность требует от воображения такого квази-материализма, на какой оно, сбитое с толку, оказывается попросту неспособным. Впрочем, мнения свои они в основном держат при себе, поскольку соотечественники их в большинстве щепетильно относятся к традиционному богопочитанию; они считают ненужным и вредным откровенничать на эту тему, разве что ради результата, куда более благотворного, чем тот, какого, казалось бы, можно ожидать от такого рода откровенности.

С другой стороны, не подлежит сомнению, что тем, кто имеет собственное ясное мнение о каком бы то ни было предмете (даже если сам предмет этот есть вещь не слишком достоверная), следует не обинуясь делиться этой ясностью с другими, то есть при всяком удобном случае откровенно рассказывать, что они думают и почему они думают так; ибо им самим следует понимать, что окончательной ясностью в данном вопросе они почти полностью будут обязаны тому, что остальные, благодаря им, придут к тому же мнению. Ведь они могут и ошибаться, а если так, то для их собственного и общего благополучия надо, чтобы ошибка их была как можно четче видна, тогда ее будет легче и опровергнуть. Признаю, что в этом пункте не одобрял сложившейся практики хотя бы и «высших идгранитов», и она мне тем более не нравилась, что я понимал: будущая моя задача станет гораздо проще, если «высшие идграииты» заранее проведут подкоп под верования, какие считаются ныне преобладающими.

Во всех остальных отношениях они больше походили на англичан, принадлежащих к лучшему слою нации, чем все, кого я видел в иных странах. Как бы я хотел убедить с полдюжииы из них побывать в Англии и предпринять серию публичных выступлений, ибо большинству из них присуще острое чувство юмора и вкус к публичности; они принесли бы немалую пользу. Показать людям, что такое образец истинного джентльмена (не сочтите мои слова за кощунство), это куда лучше любых евангельских чтений; такой человек, будучи выведен на сцену, окажет на публику мощное гуманизирующее влияние: подумайте только — идеал, который можно воочию лицезреть за шиллинг.

К людям этим я неизменно испытывал любовь и восхищение; и хотя волей-неволей горько сожалел о вечном проклятье, неизбежно их ожидающем (ибо о жизни загробной у них не было никакого понятия, и вся их религия сводилась к самоуважению и к участливости по отношению к другим), я ни разу не позволил себе попытки проповедовать им мои религиозные убеждения, несмотря на ясное понимание, что лишь таковые могут сделать их истинно добродетельными и счастливыми, как в сей жизни, так и в грядущей. Несколько раз порывался я приступить к проповеди, понуждаемый твердым сознанием долга и глубоким сожалением о том, что люди, столь достойные восхищения, обречены на столетиями длящиеся, если не на вечные, муки; но стоило мне раскрыть рот, как слова застревали в горле.

Были бы у профессионального миссионера шансы лучше, чем у меня, я судить не берусь; подобные персоны, без сомнения, более понаторели в науке ведения душеспасительных бесед; что до меня, я могу благодарить Господа уже за то, что стоял на верном пути и был вынужден дать попытать счастья и другим. Если план, согласно которому я собирался обратить едгинцев в истинную веру, постигнет неудача, я с радостью внесу скромную лепту в проект, имеющий целью отправить к ним двух-трех обученных миссионеров, известных успешной деятельностью по обращению иудеев и магометан; но подобные лица редко упиваются прижизненным триумфом, и стоит мне представить себе «высших идгранитов» и то, какой контраст будет, вероятней всего, представлять среди них фигура миссионера, как от оптимизма по поводу того, что из этого может выйти много толку, не остается и следа. Все же попытка не пытка, и худшая из угрожающих миссионерам опасностей — это что их пошлют в тот самый госпиталь, куда послали бы Чаубока, если б он вместе со мной явился в Едгин.

Если взять их религиозные воззрения в целом, следует признать, что едгинцы привержены суевериям; этот вывод я делаю как из-за взглядов, которых они придерживаются в отношении официальных богов, так и вследствие их совершенно аномального и непостижимого поклонения богине Идгран — поклонения, безусловно господствующего и вместе с тем лишенного всякой обрядовой формы, какового сочетания я никогда и нигде более не встречал; хотя на практике всё работает куда лучше, чем можно было ожидать, и противоречия между требованиями со стороны Идгран и прочих богов улаживаются с помощью неписаных мировых соглашений (большей частью в пользу Идгран), которые в 99 случаях из 100 всем понятны.

Я никак не мог уяснить, почему бы им открыто не признать «высокий идгранизм» и не отказаться от веры в объективное существование олицетворенных надежды, справедливости и проч.; но стоило мне только намекнуть на это, как я ощущал, что ступил на опасную почву. На это они никогда не пойдут; они постоянно возвращаются к утверждениям, что, во-первых, столетия назад божества часто являлись людям воочию, а во-вторых, дескать, в тот самый миг, как люди перестанут верить в их персональное существование, они тут же отрешатся даже от добродетелей, в коих, согласно совокупному опыту человечества, заключен величайший секрет счастья.

— Кто и когда слыхал, — спрашивали они с негодованием, — чтобы добрые уроки, хорошие примеры и просвещенная забота о собственном благополучии были способны наставить человека на правильный путь?

Второпях, позабыв обо всём, что мне надлежало помнить, я отвечал, что если кого-то такие вещи не в силах наставить на верный путь, его уже ничто на него не наставит, и если им не управляют чувства любви и страха по отношению к людям, коих он зрит воочию, тем менее будут им управлять те же чувства по отношению к богам, которых он не видал.

Впрочем, однажды мне случилось узнать о существовании маленькой, но растущей секты, члены которой верили в бессмертие души и воскрешение из мертвых; согласно их учению, те, что были рождены хилыми и болезненными и провели жизнь в борьбе с хворобами, в загробной жизни обречены терпеть вечные муки; те же, кто родился сильным, здоровым и красивым, получат в награду вечное блаженство. О моральных качествах и поведении речь не шла вовсе.

Хоть и скверный, это был шаг вперед, поскольку подразумевалась какая-никакая, но жизнь после смерти; однако я был потрясен, узнав, что сектанты встретились с неприятием — и преимущественно по той причине, что доктрина их была признана абсолютно безосновательной, а к тому же аморальной и неприемлемой для всякого мыслящего существа.

Когда я спросил, что же в ней аморального, мне ответили, что тут всё ясней некуда, ибо она внушает людям мысль о малоценности нынешней жизни, выставляя ее делом второстепенной важности; что она отвлекает умы от совершенствования всего и вся на этом свете и предлагает разрубить гордиев узел жизненных проблем, а в связи с этим кое-кто может доставить самому себе сиюминутное удовлетворение ценой бесконечного вреда, нанесенного остальным; что доктрина эта поощряет в бедняках расточительность и потворство хворям и прочим неприятностям, с которыми они запросто могут справиться; что обещанная награда иллюзорна и является результатом везения, чьему господству должна бы положить конец могила; что обещанные ужасы несправедливы и лишают людей сил, как физических, так и моральных; и что даже наиболее взысканные судьбой высокопоставленные лица, приняв эту доктрину, станут беспокоиться лишь о своем еще более благословенном смертном сне.

Я мог ответить лишь, что факт наличия загробной жизни засвидетельствован и что известно несколько подтвержденных случаев с людьми, умершими и вернувшимися к жизни — случаев, в которых ни один человек в здравом уме не усомнится.

— Если так, — сказал мой оппонент, — мы должны перенести это испытание как можно достойней.

Я как мог старательней перевел ему замечательный монолог Гамлета, где он говорит, что один лишь страх, как бы худшее зло не случилось с нами после смерти, удерживает нас от того, чтобы броситься в ее объятия[18].

— Вздор, — ответил он. — Ни одного человека не отвратили от намерения перерезать себе горло страхи, какие ваш поэт человеку приписывает — да и сам поэт, вероятней всего, прекрасно это понимал. Если человек чиркает бритвой по горлу, значит, он приперт к стенке и думает лишь о том, как бы исчезнуть, неважно куда, только бы выйти из тупика. Нет. Людей привязывает к жизни не страх, что, перестав за нее держаться, они попадут из огня в полымя, но надежда, что пока они за нее держатся, огонь поутихнет. «Причина долговечности страданья»[19] (цитирую вашего поэта) — в соображении, что хотя страданье может длиться долго, а всё ж таки страдалец может прожить еще дольше.

На этом, видя, что прийти к согласию нам не удастся, я предпочел прекратить спор, и вскоре мой оппонент удалился, выказав мне всё неодобрение, какое мог проявить, не доходя до откровенной грубости.

О нижеследующем я слышал не от Аровены, но от г-на Носнибора и джентльменов, бывавших в доме на обеде: они рассказали мне, что едгинцы верят в предсуществование; и не только в это, но, главное, будто приходят к рождению в этом мире исключительно в результате свободного волеизъявления и действий в мире предыдущем. Считается, что нерожденные беспрестанно донимают и мучают лиц обоего пола, состоящих в браке, непрерывно и незримо трепещут вокруг них и не дают покоя ни душе их, ни телу, пока те не согласятся принять их под покровительство. Если б это было не так (по крайней мере, именно в этом меня убеждали), это значило бы, что человеку дана неограниченная свобода творить с другим всё, что угодно, навязывать ему случайности и перемены, коим подвергнется он в этой не ведающей жалости жизни — без возможности выбора. Никто тогда не имел бы права вступать в брак, поскольку никто не может сказать, какие ужасные несчастья такой поступок навлечет на создание, которое не может выразить недовольства, ибо еще не существует — навлечет силою, без учета воли этого создания. Страх перед подобной ответственностью у них столь силен, что они твердо решили переложить ее груз на чужие плечи и сочинили целую мифологию, трактующую о мире, где обитают нерожденные люди, о том, что они там делают, об ухищрениях и махинациях, к каким они прибегают ради того, чтобы оказаться в нашем мире. Но об этом чуть позже, а сейчас я хотел бы остановиться на том, как едгинцы ведут себя по отношению к тем, кто уже находится на пути в этот мир.

У едгинцев есть особенность: как только им становится точно известно о чем-то, из чего, как сами они признают, следует сделать практические выводы, они редко сходу и до конца в это верят. Почуяв крысиный запах на входе в почтенное учреждение, они, если смогут, прикажут своему носу сей аромат игнорировать.

Именно так они ведут себя и в отношении нерожденных, ибо я не могу (да и не мог) поверить, будто они всерьез воспринимают мифы о предсуществовании; они и сами толком не знают, во что верят; им ясно одно: не верить в то, во что верить положено, — болезнь. Единственная вещь, в которой они нисколько не сомневаются, — это что именно докучная возня нерожденных служит причиной их появления на этом свете, и что их бы здесь не было, если б они оставили людей в покое.

Доказывать им ложность этих представлений — напрасный труд, и всё бы ничего, если бы они этим убеждением и удовлетворились. Но им этого мало; им надо перестраховаться; им требуется иметь от младенца, как только он родится на свет, письменное заверение, гарантирующее родителям освобождение от всякой ответственности, связанной с фактом рождения дитяти, и подтверждающее его предсуществование. Посему они изобрели документ, именуемый «формулой рождения», — текст его может варьироваться в зависимости от степени родительской предусмотрительности, однако он во всех случаях практически идентичен; едгинские юристы в течение многих веков занимались составлением этих бумаг и отточили свое мастерство, доведя шаблон до полного совершенства и включив в него все и всяческие непредвиденные обстоятельства.

Формулы эти для бедных печатаются на обычной бумаге по умеренной цене; но у богатых они пишутся на пергаменте и вставляются в красивую рамку, так что оформление «формулы рождения» служит критерием общественного положения. Текст начинается словами: «Принимая во внимание, что NN принадлежал к царству нерожденных, где был во всех отношениях хорошо обеспечен и не имел причин для недовольства etc. etc., он по собственной греховности и неуемности возымел желание явиться в здешний мир; предприняв необходимые шаги, определенные законами царства нерожденных, он с заранее обдуманным злым умыслом принялся донимать и мучить двух несчастных людей, которые не причинили ему никакого зла и были довольны и счастливы, пока он не приступил к исполнению подлого умысла, имеющего целью нарушить их покой, за каковое зло он смиренно молит их о прощении.

Он понимает, что несет ответственность за все пороки и недостатки физического развития, вследствие коих, в соответствии с законом, может подпасть под уголовное преследование; что его родители не обязаны ничего предпринимать в связи с любыми его физическими изъянами; и что они вправе в любой момент убить его, ежели им заблагорассудится, хотя и умоляет их сохранить ему жизнь, выказав достойную восхищения доброту и снисходительность. Ежели они снизойдут до его молений, он обещает быть их покорнейшим и смиреннейшим детищем, как в ранние годы, так и в течение всей жизни, если только они сами по безмерному великодушию не освободят его от служения им». И в таком духе формула продолжается, иногда входя в самые мелкие детали, какие только способна изобрести фантазия семейных юристов, прилагающих все силы, дабы текст не показался неприлично кратким.

Когда документ подготовлен, на третий или четвертый день после рождения ребенка (или, как у них принято называть это событие, «финального домогательства») собираются друзья семьи и устраивается празднество, на котором все выглядят очень печальными — и, по моему впечатлению, печалятся вполне искренне — и делают отцу и матери ребенка подарки, дабы утешить в горе, какое причинил им нерожденный, став рожденным.

Затем ребенка передают няньке, и вся компания начинает хором его бранить, укоряя за наглость и вопрошая, как он предполагает загладить совершенный им гадкий поступок и как у него хватает совести требовать заботы и пищи у тех, кто уже, возможно, пострадал от бесчинства нерожденных 10–12 раз (ибо о людях с большими семьями принято говорить, что они стали жертвами ужасных бесчинств со стороны нерожденных), пока, наконец, когда все отвели душу, кто-то из присутствующих не предлагает зачитать формулу, каковую тут же предъявляют, и семейный распрямитель торжественно зачитывает ее ребенку. Этого джентльмена непременно приглашают в подобных случаях, ибо сам факт вторжения в мирное семейство свидетельствует о порочности ребенка, требующей профессионального вмешательства.

Громкое чтение пугает дитя, нянька нарочно его щиплет, и оно начинает плакать; это расценивается как добрый знак, свидетельствующий о том, что ребенок сознает вину. Ребенка спрашивают, согласен ли он с формулой, а поскольку он продолжает плакать и не может ничего ответить, один из друзей семьи выступает вперед и берется подписать документ от его имени, заявляя, что он совершенно уверен, что ребенок подписал бы, если б только знал, как это сделать, и, когда вырастет, освободит подписанта от взятых последним на себя обязательств. Затем друг семьи ставит в нижней части пергамента «подпись ребенка», которая имеет для ребенка такой же обязывающий характер, как если бы подписался он сам.

Но даже и это их не удовлетворяет, и до тех пор, пока ребенок не поставит на документе подпись, они продолжают ощущать беспокойство. Поэтому, когда ребенку исполняется 13 лет, эти добрые люди принимаются отчасти соблазнять его обещаниями, что дадут ему больше самостоятельности и подарят то да сё, отчасти запугивать, угрожая, что в их власти доставить ему столько неприятностей, что мало не покажется; так что, хотя внешне всё выглядит как результат его свободного выбора, на самом деле ничего подобного нет; кроме того, они привлекают преподавателей Колледжей неразумия, пока не мытьем, так катаньем не добиваются того, что он подписывает бумагу, где признает, что появился на свет по собственной воле и возлагает на свои плечи всю ответственность за это событие. И несмотря на то, что документа важней, чем этот, очевидно, никому за всю жизнь не приходится подписывать, они настаивают, чтобы ребенок сделал это в том возрасте, когда ни они, ни закон еще в течение многих лет не собираются разрешать кому бы то ни было иному связывать его наималейшими обязательствами, даже если кажется вполне правомерным возложить их на него; ибо считается, что он слишком юн, чтобы понимать, что делает, и что неразумно позволять ему давать обещания, которые в будущем могут ему повредить.

Признаюсь, всё это казалось мне непонятным и диким на фоне других существующих у них замечательных обычаев и учреждений. Однажды я рискнул поделиться мыслями на эту тему с одним из профессоров неразумия. Сделал я это очень мягко, но то, как он взялся обосновывать сию систему, было за пределами моего понимания. Я спросил, не считает ли он, что принципам отрока вредит, ибо ослабляет его понятия о святости взятого слова и истины в целом, когда его заставляют взять ответственность за торжественную декларацию, где провозглашается истинность вещей, о которых он может знать лишь то, что не знает о них ничего, — и что учителя, подталкивающие его к этому или утверждающие то, о чем у них твердых представлений нет и быть не может, зарабатывают себе на жизнь, губя само понятие истины в умах учеников (а ведь умы эти по большей части шатки и слабы) и извращая один из их священнейших инстинктов.

Профессор, личность совершенно очаровательная, был до глубины души поражен высказанными мною суждениями, но никакого влияния они на него не оказали. Никто и никогда, отвечал он, не ожидает, что мальчик знает или может знать всё, что, по словам самого мальчика, он знает; однако мир полон компромиссов, и вряд ли есть хоть одно торжественное заявление, которое было бы выполнимо, если его понимать буквально. Язык человеческий — слишком грубое средство для передачи мысли, а это значит, что мысль нельзя выразить словами абсолютно точно. Он добавил, что поскольку нельзя сделать перевод с одного языка на другой, при котором отчасти не оказался бы урезан или, напротив, расширен смысл высказывания, стало быть, нет языка, который способен воспроизвести мысль без того, чтобы где-то она не предстала размытой, а где-то чрезмерно резкой — и т. д.; всё свелось к тому, что таков обычай, и что едгинцы — народ консервативный; что мальчику все равно раньше или позже придется свыкнуться с разного рода компромиссами, и научить его этому — одна из задач гуманитарного образования. Возможно, достойно сожаления, что компромисс бывает столь необходим; однако необходимость есть необходимость, и чем скорее мальчик придет к пониманию этого факта, тем лучше для него. Но самому мальчику никто и никогда этого не говорит.

Из книги, посвященной мифам о нерожденных, я сделал ряд выдержек, из которых и составлена следующая глава.

Едгинцы говорят, что нас несет по жизни задом наперед; мы движемся вперед, в грядущее, будучи все время как бы на входе в темный коридор. Время идет бок о бок с нами и по мере нашего продвижения распахивает шторы у нас за спиной, но свет, хлынувший оттуда, слепит нас, и тьма впереди становится еще гуще. Мы мало что можем разглядеть, да и этому малому придаем куда меньше значения, чем собственным заранее составленным представлениям о том, что нам предстоит увидеть. Вечно стремясь пытливым взором сквозь слепящий блеск настоящего проникнуть во тьму грядущего, мы смутно провидим основные очертания того, что ждет нас впереди, да и то лишь благодаря слабому отраженному свечению, исходящему от тусклых зеркал где-то позади нас, и кое-как ковыляем дальше, пока под нами не откроется люк и мы в нем не исчезнем.

От них можно еще услышать, что будущее и прошлое суть панорама, намотанная на двух валиках, и то, что находится на валике будущего, перематывается на валик прошлого; мы не можем ни ускорить перемотку, ни остановить ее; нам остается лишь смотреть, что открывается перед нами, будь то хорошее или дурное; и увиденное однажды второй раз нам не увидать. Панорама безостановочно разматывается и сматывается; и по мере ее скольжения мы в каждый отдельный миг улавливаем изображенное на ней и называем его «настоящее»; наши взбудораженные чувства накапливают столько впечатлений, сколько могут, и мы строим догадки о том, что близится, на основе того, что успели увидеть. Вся картина написана одной рукой, виды и происшествия на ней меняются мало — всё те же реки, леса, равнины, горы, города и люди, любовь, горе и смерть; однако интерес зрителей не слабеет, и мы с надеждой ожидаем, не покажут ли нам улыбку судьбы, и со прахом — не появятся ли наши лица в толпе участников ужасного события. Когда сцена пропадает из виду, нам кажется, мы всё о ней знаем, хотя увидеть надо было много, а времени, чтобы это увидеть, — мало, так что наша претензия на всезнайство в отношении прошлого по большей части неосновательна; да нас это и не слишком заботит — за исключением того, что в прошлом может повлиять на будущее, на каковом по преимуществу и сосредоточен наш интерес.

Едгинцы утверждают, что лишь по случайности земля, звезды и небесные тела начали вращаться с востока на запад, а не с запада на восток, и подобным же образом говорят они, что по чистой случайности человек влечется по жизни с лицом, обращенным в прошлое, а не в будущее. Ибо между прошлым и будущим нет разницы — за исключением того, что будущего мы видеть не можем. Разве будущее не созревает в лоне прошлого, и не должно ли прошлое подготовить перемены, прежде чем они произойдут в будущем?

А еще они рассказывают, что появилось некогда на земле племя, людям которого будущее было известно лучше, чем прошлое, да только всё оно вымерло в течение года от бедствий, которые их знание на них навлекло; и если бы сейчас суждено было родиться человеку, наделенному даром предвидения, сей индивид был бы отбракован в ходе естественного отбора, прежде чем успел передать столь разрушительный для всеобщего мира талант потомкам.

Странная у человека судьба! Ему суждено погибнуть, если он возьмет над судьбою верх, и так же неизбежно должен он погибнуть, если не станет с ней бороться. Если человек не станет с ней бороться, он ничем не лучше животных, а если одолеет ее, участи его не позавидуют и черти в преисподней.

Наслушавшись этих и им подобных теорий и рассуждений, я выяснил и то, что они думают о нерожденных. Оказалось, что нерожденных они считают душами чистыми и простыми, не имеющими настоящих тел, но пребывающими в своего рода газообразном, хотя и антропоморфном состоянии, наподобие призраков; у них нет ни плоти, ни крови, ни телесной теплоты. Тем не менее в местах их обитания есть поселения и города, хотя и столь же невещественные, как их обитатели; думают даже, что они едят и пьют жидкую — или лучше сказать разреженную — благоуханную неземную пищу и способны делать всё, чем занимается человечество, только на свой фантастический призрачный манер, будто во сне. С другой стороны, доколе они остаются в том мире, они не умирают: единственная форма смерти в мире нерожденных — это уход из него в наш. Считается, что число их неимоверно велико — куда больше, чем численность человечества. Прибывают они с неизвестных планет, уже совершенно взрослые, большими группами; но покинуть мир нерожденных они могут только предприняв шаги, необходимые для прибытия сюда, — т. е., по сути, путем самоубийства.

Нерожденные — необыкновенно счастливый народ, им неведомы ни взлеты судьбы, ни ее падения; о браке и семье у них нет понятия, и живут они в состоянии, похожем на то, какое фантазия поэтов приписывает первобытному человечеству. Несмотря на это, они беспрерывно жалуются; они знают, что в нашем мире есть тела, да и всё прочее о нас им известно, ибо они крутятся среди нас, где пожелают, и могут читать наши мысли, и за всем, что мы делаем, шпионят в свое удовольствие. Казалось бы, чего ж им еще надо; и большинство из них осознает, какому отчаянному риску подвергнется, удовлетворив страстное желание оказаться в «чувствительном, живом и теплом теле»[20]; тем не менее иным из них тоска бесплотного существования кажется до того нестерпимой, что они готовы на всё, лишь бы добиться перемены участи, и решаются покинуть свой мир. Условия, которые они должны принять, настолько неопределенны, что лишь самые безрассудные на них соглашаются; благодаря им, и только им, ряды наши пополняются.

Когда они настроятся на уход из своего мира, им следует предстать перед магистратом ближайшего города и подписать клятвенное заверение о желании проститься с нынешним существованием. Как только они это сделают, магистрат зачитывает условия, которые они должны принять, и перечень их так велик, что я могу привести здесь лишь некоторые принципиальные пункты:

Во-первых, им надлежит выпить снадобье, которое убьет память и чувство связи с прежней личностью; они должны прийти в наш мир беспомощными и лишенными воли; перед уходом они должны тянуть жребий касательно будущего характера и склонностей и принять их как есть, неважно, хороши они или плохи — равно как не позволен им выбор в отношении тела, которое они так жаждут обрести; им выделяют по указке слепого случая — и без права обжалования — супружескую пару, и уже их дело отыскать этих людей и надоедать им, пока те не согласятся их принять. И какими будут эти люди, богатыми или бедными, добрыми или злыми, здоровыми или больными, никому не ведомо; фактически, они должны вверить себя на годы попечению тех, чья хорошая физическая конституция и чей здравый ум им не гарантированы.

Любопытно почитать поучения, которые тамошние мудрецы читают подумывающим о перемене участи. Они увещевают их в том же духе, как мы пытаемся увещевать мотов — и примерно с таким же успехом.

— Родиться, — говорят они, — значит совершить тяжкое уголовное преступление, что карается смертной казнью, и приговор может быть приведен в исполнение в любой момент. Вы можете прожить и 70, и 80 лет, но что это значит в сравнении с вечностью, которой вы наслаждаетесь? И даже если бы приговор был отменен и вам было позволено жить вечно, со временем вы так страшно устали бы от жизни, что казнь показалась бы вам величайшим благодеянием.

Возьмите в расчет и огромный риск родиться на свет от безнравственных родителей, погрязших в пороке! Или от слабоумных, предавшихся безумным фантазиям! Или от родителей, которые смотрят на вас, как на движимое имущество! Вдруг вам достанутся черствые родители, неспособные вас понять, и они станут из кожи вон лезть, чтобы во всем вам препятствовать (подобно курице, высидевшей утенка), а потом будут называть вас неблагодарным за то, что вы их не любите; или вы вытянете родителей, которые будут смотреть на вас как на существо, которое надо застращать до полной бессловесности, пока молодо, чтобы оно не доставляло им беспокойства своими чувствами и желаниями.

— В дальнейшей жизни, когда вы будете признаны полноценным членом общества, вам самим придется испытать домогательства нерожденных — и до чего же счастливая жизнь ждет вас в результате! Ибо приставать мы великие мастера, так что лишь немногие — хотя и о них доброго слова не скажешь — способны нас отвергнуть; а не отвергнуть — все равно, что организовать товарищество на паях с полудюжиной разных людей, о которых мы ничего не знаем — не знаем даже, вступаем ли мы в товарищество с людьми мужского или женского пола и сколько будет тех и других. Не вводите себя в заблуждение, думая, что будете мудрее, чем родители. Вы, конечно, будете на поколение впереди тех, кому надоедали, но — если только вы не один из истинно великих представителей человеческого рода — вы все равно окажетесь на поколение позади тех, кто станет надоедать вам.

Вокруг вас начнет виться нерожденный, чей темперамент и нрав будет полностью отличен от вашего; да не один, а с полдюжины, и ни один не будет любить вас, хотя бы вы находили тысячу способов, чтобы себя во всем урезать, лишь бы обеспечить им комфорт и благополучие; и все они позабудут о вашем самопожертвовании; и в отношении каждого не сможете вы быть уверены, не затаил ли он на вас злобу за ошибки в суждениях, в которые вы можете ненароком впасть, хотя бы вы и надеялись, что таковые давно уже вами искуплены. Подобная неблагодарность — вещь не редкая, а вообразите, каково ее переносить! Плохо приходится утенку, которого высидела курица, но разве не тяжко и курице, высидевшей утенка?

Обдумайте всё это, умоляем вас, не ради нашего спокойствия, но ради себя самого. Характер и дарования вы вытянете по жребию; но каковы бы они ни были, их развитие может быть достигнуто лишь в результате долгой тренировки; помните, что над тренировкой контроля у вас не будет. Возможно и даже вероятно, что, каких бы успехов ни достигли вы в последующей жизни и какой бы поистине приятной и удобной эта жизнь ни стала, всё это достанется вам вопреки, а не благодаря тем, к кому вы собираетесь приставать, и что вы завоюете свободу только после многих лет тяжелой борьбы, и трудно сказать, вам ли в ходе ее будет нанесен наибольший урон или вы его нанесете.

Помните и о том, что, когда вы выйдете в большой мир, вашим непременным атрибутом будет свободная воля; вы обязаны обладать ею; избежать этого нельзя; вы будете прикованы к ней всю жизнь, и в каждом случае, в любой момент должны будете делать то, что в общем и целом покажется вам наилучшим для вас, и тут уж не играет роли, правилен ваш выбор или ложен. Разум ваш станет весами для принятия решений, и поступки ваши будут зависеть от того, какая чаша весов окажется тяжелее. А это будет зависеть от того, что за весы достанутся вам при рождении, от погрешности, которая набежит по мере их использования, и собственно от веса рассматриваемой проблемы. Если весы изначально добротно сделаны, и если во время детства вашего не будут они испорчены, то ли по злому умыслу, то ли от неумелого обращения, и если положения, в которые вы будете попадать, окажутся более-менее заурядными, вы сможете выйти из этих положений вполне успешно; но, как видите, тут вмешалось слишком много «если», и в случае неудачи по любому пункту нужда и злосчастье гарантированы. Поразмыслите над этим и помните: за всё скверное, что с вами произойдет, вам надо будет благодарить самого себя, ибо решение родиться — ваш выбор, и никто вас к этому не принуждал.

Не то чтобы мы отрицали, что и у человечества есть радости; людям знакомы различные стадии довольства, которое может доходить даже до счастья; но заметьте, как неравномерно распределены эти стадии по периодам человеческой жизни: почти все наиболее острые ощущения присущи ранней поре и лишь считаные — поздней. Разве есть хоть одно удовольствие, на которое тянет потратиться, когда вас одолевают невзгоды дряхлого возраста? Если вы здоровы, сильны, красивы и вам 20 лет, на судьбу грех жаловаться, но много ли от этого остается в 60? Жить надо на свой капитал, а новых вложений в ваши жизненные силы нет и не предвидится, так что от жизни вам причитается из года в год лишь мизерная рента: приходится кроха за крохой проедать основной капитал и страдать, видя, как он непрерывно становится все меньше, даже если вам удается уберечь его от прямого грабежа, то бишь от преступных посягательств и случайных увечий.

Не бывало еще человека, дожившего до 40 лет, который не хотел бы возвратиться в мир нерожденных, если б мог сделать это благопристойно и с честью. Попав в мир людей, он, как правило, будет оставаться в нем, пока ход вещей не выдворит его оттуда; но верите ли вы, что он согласился бы вторично родиться и заново прожить жизнь, если б ему сделали такое предложение? Не думаем. Будь у него возможность изменить прошлое, с тем чтобы никогда не появляться на свет, не считаете ли вы, что он с радостью так и поступил бы?

Будь это не так, что же имел в виду один из их поэтов, когда призывал погибель на день, в который был рожден[21], и ночь, в которую сказано: зачался человек? «Теперь бы лежал я и почивал; спал бы, и мне было бы покойно с царями и советниками земли, которые застраивали для себя пустыни, или с князьями, у которых было золото и которые наполняли домы свои серебром; или, как выкидыш сокрытый, я не существовал бы, как младенцы, не увидевшие света. Там беззаконные перестают наводить страх, и там отдыхают истощившиеся в силах». Будьте уверены, вина, заключающаяся в собственном рождении, насылает по временам такую кару на всех людей; но как могут они просить о жалости или сетовать на любое бедствие, с ними случившееся, если они сами, с открытыми глазами, влезли в эту западню?

Если хоть одно слабое воспоминание, вроде сонного видения, промелькнет в минуту душевной смуты в вашем мозгу, и вы почувствуете, что забвенное питьё, которое надлежит вам вскоре испить, не до конца выполнило работу и память о существовании, которое вы ныне покидаете, тщится, хоть и понапрасну, к вам вернуться, — знайте, это мы обращаемся к вам, когда вы цепляетесь за сон, но он ускользает, и вы не можете его ухватить и все же мысленным взором пытаетесь удержать его, как Орфей пытался удержать Эвридику, ускользающую назад, в царство теней[22]: летите, летите — если только сможете вспомнить наш совет — на небо, куда зовет вас настоящий и прямой ваш долг и где найдете вы постоянное убежище в работе, которая и ныне у вас под рукой. Это самое большее, что вам, возможно, удастся вспомнить; и это, если будет глубоко запечатлено во всем существе вашем, вернее всего перенесет вас — и безопасно, и достойно — домой, сквозь череду испытаний, вам предстоящих.

Таким манером пытаются они разубедить тех, кто намерен их покинуть, но почти всегда без толку, ибо никто, кроме самых неугомонных и неразумных, и не думает о том, чтобы родиться, а те, что достаточно глупы, чтобы об этом подумать, как правило, достаточно глупы и для того, чтобы так поступить. Поняв, что больше сделать они ничего не в силах, мудрые друзья, оплакивая уходящего, идут за ним в здание суда, где заседает главный магистрат, и там тот, кто желает родиться, торжественно и во всеуслышание заявляет, что принимает условия, сопутствующие его решению. Ему дают испить забвенного снадобья, которое мгновенно истребляет его память и сознание личности и рассеивает разреженную газообразную субстанцию, из которой состояла форма, служившая ему обиталищем; он становится голым жизненным принципом, не воспринимаемым человеческими чувствами и не вступающим ни в какие химические реакции. Отныне он лишь инстинкт, который в таковом качестве должен следовать в место, где отыщет двоих, коим будет докучать, пока те не согласятся взять его к себе; но должен ли он найти этих двоих среди соплеменников Чаубока или среди едгинцев — выбирать не ему.

Вышеописанные мифы изложены мною довольно пространно, но это лишь малая часть того, что содержит их мифология об этом предмете. По прочтении всего мною процитированного я подумал, что такое нагромождение прихотливых вымыслов по поводу прихода нерожденного в наш мир оправдывается желанием уйти от несносной жизненной прозы. Мифология представляет жизнь и ее явления в искаженном и преувеличенном виде, и создатели ее, в зависимости от того, что взбредет им в голову, могут легко намалевать картину, столь же ложную в светлой ее части, какова она в темной. Ни один из едгинцев не верит, что мир настолько мрачен, как он здесь изображен, но одна из их странных особенностей в том и состоит, что есть много такого, что у них принято считать бесспорным, но во что они на самом деле не верят и чего не берут в расчет.

В данном случае их официальные взгляды на нерожденных проистекают из желания доказать, что людям, перед тем как они сюда приходят, бывает представлена самая мрачная из возможных картина их перспектив; иначе как бы они могли говорить тому, кого собираются наказать за порок сердца или болезнь мозга, что всё это его рук дело. На практике теория эта используется в смягченном виде, и они если и ссылаются на «формулу рождения», то лишь в крайних случаях; ибо сила привычки и т. п. внушает многим доброжелательный интерес даже к тем созданиям, которые им навредили как нерожденные; и хотя мужчины, как правило, питают отвращение к незваным маленьким пришельцам в течение первого года, они с течением времени склонны смягчаться (в зависимости от душевного настроя) и иногда испытывают даже чрезмерную привязанность к существам, которых с удовольствием называют детьми.

Разумеется, исходя из традиционных едгинских предпосылок, было бы логично, если б людей преследовали и наказывали за нравственные и умственные извращения так же, как за телесные болезни, и я по сей день не могу понять, что заставило их остановиться на пол пути. И ровно так же не могу я понять, почему при таком подходе имел место — а в том нет никакого сомнения — столь большой интерес к моей персоне. Какое мне, в сущности, было дело до того, сколькими и какими нелепостями изобилуют едгинские воззрения? Тем не менее мне страстно хотелось склонить их к моему образу мыслей, ибо стремление как можно шире распространить мнения, какие мы считаем способствующими благополучию, так глубоко укоренено в английском характере, что лишь немногие из нас могут не поддаться его влиянию.

Несмотря на то, что теория столь отвратительная на практике применяется в сильно смягченном виде, отношения между детьми и родителями складываются не так счастливо, как в Европе. Изредка мне встречались примеры искренней и сильной привязанности между стариками и молодежью. Видя это в некоторых семьях, я убеждался, что дети там даже в возрасте 20 лет любят родителей сильнее, чем кого-либо, и что по склонности, будучи свободны в выборе, с кем водить компанию, часто выбирают общество отца и матери. У входа в такие дома экипаж распрямителя показывается редко. За всё время я видел два или три таких случая и не могу выразить, какое удовольствие доставляло мне это зрелище, свидетельствующее о том, как щедро вознаграждаются проявленные к детям доброта, мудрость и снисходительность. Впрочем, я уверен, что то же было бы в 9 семьях из 10, если бы родители помнили, что они чувствовали, когда были юными, и вели себя с детьми так, как хотели когда-то, чтоб их родители вели себя с ними. Но пусть это и выглядит столь простым и очевидным, однако вряд ли хоть один человек из ста тысяч на практике следует такому подходу. Лишь самые великие духом и добродетелью питают истинно живую веру в простейшие аксиомы; и лишь считаные праведники поднимаются до такой святости, чтобы сознавать, что воистину 2 и 2 в сумме дают 4.

Доведись этому повествованию попасть в руки едгинцев, они наверняка скажут, что мое утверждение, будто хорошие отношения между родителями и детьми у них редкость, есть бессовестное извращение фактов и что мало кто из молодых людей не чувствует себя счастливее в обществе ближайших родственников[23], чем во всяком другом. Г-н Носнибор наверняка именно так и скажет. И все же не могу удержаться, чтобы не заявить, что он был бы немало сконфужен и раздосадован, если б его покойные родители оказались в живых и вознамерились нанести ему визит продолжительностью этак с полгода. Вряд ли на свете есть много такого, что огорчило бы его сильнее. Они скончались в весьма пожилом возрасте лет за 20 до того, как я с ним познакомился, так что предположение мое чисто фантастическое; однако если б их обращение с ним было таким, какое он в юности считал доброжелательным, лицо его наверняка светлело бы, когда он вспоминал о них на склоне жизни.

Касательно тех двух-трех случаев семейной любви, которые мне встретились, уверен, что молодые люди, искренне любившие отцов и матерей в 18 лет, и в 60 были бы счастливы, окажись у них шанс увидеть их у себя в гостях. Ничто не порадовало бы их больше, разве что, возможно, зрелище того, как счастливы их собственные дети и внуки.

Так оно и должно быть. И это вовсе не недостижимый идеал; это то, что существует в отдельных случаях, а может существовать почти везде и всегда, если только чуть больше терпения и снисходительности будет проявлено со стороны родителей; но в настоящее время это редкость — у едгинцев даже есть пословица, которую я могу перевести лишь приблизительно, но смысл в том, что у некоторых людей величайшей радостью было бы увидать, как на том свете огорчатся их родители, оказавшись вновь и уже навеки в компании бабушек и дедушек; а кроме того, слово, которым обозначается в их языке глубочайшая степень страдания, буквально переводится как «любовь из-под палки».

Слово «родитель» — вовсе не талисман, порождающий таинство сердечной привязанности, и я легко поверю, что мой ребенок сочтет меньшей бедой, если потеряет и меня, и Аровену в возрасте 6 лет, чем если вновь нас обретет, когда ему стукнет 60 — суждение, коего я не стал бы вверять бумаге, когда б не чувствовал, что оказываюсь у него как бы в заложниках или, по крайней мере, вкладываю в его руки оружие против меня, ежели самомнение мое выйдет за пределы разумного.

Деньги — главный вопрос этих отношений. Если родители будут нацеливать детей на приобретение профессиональных знаний раньше, чем они обычно это делают, дети вскоре начнут сами зарабатывать на жизнь и станут независимыми. А при существующей системе молодые люди становятся достаточно взрослыми, чтобы обзавестись всяческого рода законными потребностями (тем более если окружение этому способствует), прежде чем научаются способам зарабатывания денег, чтобы их оплачивать; а это значит, что они либо должны обходиться без них, либо вытягивать из родителей больше, чем те могут им уделить. Виновны в таком прежде всего Колледжи неразумия, где мальчику преподают «гипотетические принципы»; проводя там год за годом, он остается неспособным трудиться ни на том, ни на другом, ни на третьем поприще (и вряд ли имеет о них понятие), тогда как всё это время ему следовало бы заниматься конкретным делом, начиная с нижних ступеней, вникая на опыте в практику и наращивая навыки в соответствии с приложенными усилиями.

Школы неразумия приводили меня в немалое удивление. Конечно, легко впасть в псевдоутилитаризм, и я охотно поверю, что система эта хороша для отпрысков богатых родителей или для тех, кто выказал талант к приобретению «гипотетических знаний»; но беда в том, что культ Идгран требует, чтобы все, кто претендует на респектабельность, посылали детей в одну из этих школ, вследствие чего из родителей годами выкачиваются немалые деньги. С изумлением смотрел я, на какие жертвы должны идти родители ради того, чтобы дети их стали настолько ни к чему не приспособленными, насколько это вообще возможно; и трудно было сказать, какое поколение больше страдает — старшее, которое несет затраты, или молодое, которое в громадном большинстве случаев умышленно ввели в заблуждение там, где дело идет об одном из важнейших жизненных вопросов, и которому либо указали ложный путь, либо предоставили плыть по течению.

Думаю, я не ошибся, придя к выводу, что нарастающая тенденция ограничивать размер семей путем убийства новорожденных — зло, тревожащее всю страну — имело почти единственной причиной, что во всех концах страны Едгин образование превратилось в фетиш. Даже если признать, что необходимо создать условия, дабы каждый ребенок был обучен чтению, письму и арифметике, обязательное государственное образование должно на этом заканчиваться, и ребенку следует приступить (при условии, что взяты все необходимые меры, чтобы уберечь его от переутомления) к овладению начатками ремесла, каким он будет зарабатывать на жизнь.

Приобрести их в заведениях, которые у нас называются школами технического образования, он не сможет; в этих школах монастырские порядки, и к реальной жизни с ее синяками и шишками они ученика не готовят, а кроме того, практически не готовят к труду на открытом воздухе. Ремесло можно изучить лишь в мастерской у тех, кто зарабатывает этим ремеслом на хлеб.

Мальчики, как правило, ненавидят всё искусственное, им подавай реальность, вещественность; дайте им шанс зарабатывать, и они скоро начнут получать деньги за труд. Когда родители поймут, что их дети, вместо того чтобы перегружать себя умозрениями, с младых ногтей начнут вносить вклад в благополучие семьи, они скоро прекратят убивать их и будут стремиться иметь такое изобилие отпрысков, какого сейчас им не надо. При нынешнем же положении вещей государство возлагает на плечи родителей непосильный груз, а потом ломает руки в ужасе от преступлений, в которых оно само и виновато.

Зло это не столь распространено среди менее «нарядных» классов населения; у них принято, чтобы ребенок в возрасте примерно 10 лет начал делать что-нибудь полезное: если у него есть ярко выраженные способности, он встает на путь, где ему предстоит добиться успеха, если же нет, то, по крайней мере, не делается еще более ни к чему не пригодным под влиянием того, что друзьям его угодно называть «образованием». Люди, как правило, находят место в жизни, и хотя иногда терпят неудачу, всё же в большинстве случаев те, кто обладает ценными талантами, отдают себе в этом отчет и умеют с выгодой продать их на рынке труда. Думаю, едгинцы начинают всё это осознавать, ибо при мне шло много разговоров, что надо бы заставить платить налог родителей, чьи дети, судя по полученным аттестатам, не приобретают должной профессиональной квалификации к 20 гадам. Уверен, что если им хватит духа довести это дело до конца, они никогда о том не пожалеют, ибо родители станут печься о том, чтобы дети с ранних лет начали зарабатывать деньги («приносить пользу обществу»), тогда как дети рано станут независимыми, и ни они не будут давить на родителей, ни родители на них, а потому и любить друг друга они будут больше, чем сейчас.

В этом и состоит истинная филантропия. Тот, кто сделал колоссальное состояние на торговле чулками и носками и благодаря собственной энергии сумел снизить цену шерстяного товара в размере одной тысячной доли пенни на фунт, — этот человек стоит 10 профессиональных филантропов. Подобные достижения так сильно впечатляют едгинцев, что человека, который за год нажил состояние свыше 20 000 фунтов, освобождают от налогов и смотрят на него, как на произведение искусства, слишком драгоценное, чтобы к нему прикасаться. Они говорят:

— Как бесконечно много должен был он сделать для общества, прежде чем ему удалось убедить общество дать ему так много денег.

Столь благоговейный страх внушает им такая деловая хватка; они смотрят на нее, как на дар, ниспосланный небом.

— Деньги, — говорят они, — это символ уважения, знак того, что для человечества сделано нечто такое, чего человечество жаждет. Может быть, человечество и не очень хороший судья, но лучшего все равно нет.

Поначалу я поражался подобным суждениям, памятуя слова высшего авторитета, что трудно богатому войти в царство небесное[24]; но под влиянием едгинцев я поневоле начал видеть вещи в новом свете и не мог не подумать о том, что тем, кто не нажил богатств, войти туда будет еще труднее.

Люди противопоставляют деньги культуре, подразумевая, что ежели человек потратил время на заколачивание денег, он не может быть культурным и утонченным, — заблуждение из заблуждений! Как будто можно найти лучшего помощника культуре, чем человек, честным путем добившийся материальной независимости, и как будто изобилие культуры будет что-то значить для человека без гроша за душой — разве что заставит его еще глубже ощутить свое положение. Юноша, которому Иисус сказал «продай имение твое и раздай нищим»[25], был, без сомнения, личностью совершенно исключительной, ежели мудрый совет не пропал втуне — как для него, так и для нищих. Насколько чаще видим мы, что человек обладает всеми замечательными качествами, кроме денег, и чувствуем, что истинный его долг состоит в том, чтобы потратить каждые полпенса, какими он располагает, чтобы убедить остальных платить ему за его услуги, и так добиться богатства. Сказано, что страсть к деньгам — корень всех зол[26]. С тем же успехом это можно сказать и про нехватку денег.

Вышесказанное звучит, может быть, дерзко, но мысли эти проникнуты духом совершенного почтения к вещам, которые единственно его и заслуживают — а именно, к вещам как они есть, каковы бы они ни были; к тем, что нас формируют и изменяют; к тем, что обладают властью наказывать нас — и накажут, если мы отнесемся к ним пренебрежительно; к тем, что над нами господствуют.

Есть у них еще один проект, вокруг которого поднимают много суеты и шума, как кое-кто поднимает шум вокруг прав женщин в Англии. Партия крайних радикалов встала в позу: они не могут прийти к решению, за кем следует признать превосходство — за молодыми или за пожилыми. Сейчас все исходят из предположения: желательно, чтобы молодые постарели как можно быстрее. Иные, напротив, считают, что задача образования — чтобы старые оставались молодыми как можно дольше. Предлагают, чтобы каждому возрасту было дано право верховодить по очереди, одну неделю главенство за старыми, другую — за молодыми, и чтобы разделительной чертой считался возраст 35 лет; однако настаивают, что молодым должно быть разрешено приговаривать старых к телесным наказаниям, без чего старые будут совершенно неисправимы. В любой европейской стране ничего подобного не стали бы даже обсуждать; но здесь другое дело, ибо распрямители сплошь и рядом назначают людям наказание поркой, так что подобные мнения едгинцев ничуть не изумляют. Не думаю, что идеи эта будет проведена в жизнь; но одного того, что подобный вопрос ставит на обсуждение, довольно, чтобы продемонстрировать крайнюю извращенность едгинского образа мыслей.

Я гостил у Носниборов уже добрых пять, если не шесть месяцев, и хотя часто говорил о том, что пора мне съехать от нихи снять квартиру, но они об этом и слышать не хотели. Полагаю, они думали, что я с большей вероятностью закручу роман с Зулорой, если останусь, но на деле меня удерживало у них чувство к Аровене.

В течение этого времени мы с Аровеной предавались грезам и шаг за шагом подвигались к тому, чтобы признаться во взаимной привязанности, но не осмеливались взглянуть в лицо трудностям положения. Однако мало-помалу, независимо от нас, ситуация дошла до критической точки, и нам пришлось увидеть, каково истинное положение дел, даже слишком ясно.

Однажды вечером мы сидели в саду, и я пытался, прибегая к дурацким околичностям, добиться от нее признания, что ей, по крайней мере, было бы жаль мужчину, полюбившего женщину, которая не может выйти за него замуж, будь она этой женщиной. Я заикался, заливался краской, вел себя глупее некуда и, полагаю, немало ее измучил, столь недвусмысленным образом напрашиваясь на жалость и ни слова не обронив о том, что она сама в ней нуждается. Как бы то ни было, она повернулась ко мне и с грустной улыбкой сказала:

— Пожалеть? Мне жаль себя; мне жаль вас; мне всех на свете жаль.

Не успели уста ее произнести эти слова, как она опустила голову, взглянула на меня, как бы призывая ничего не говорить в ответ, и оставила меня одного.

Слова были кратки и просты, но сказаны тоном непередаваемым: пелена спала с глаз моих, и я понял, что не имею права мучить ее и склонять к тому, чтобы она пренебрегла одним из самых нерушимых обычаев — а именно это ей придется сделать, если она выйдет за меня. Я долго сидел, погрузившись в размышления, и когда представил, с каким чувством собственной греховности будет сопряжен, какой позор и страдания повлечет неправедный брак — ибо именно таким будет он считаться в стране Едгин, — мне стало страшно стыдно, что я так долго предавался самоослеплению. Сейчас я пишу об этом хладнокровно, но тогда страдал безмерно и, вероятно, сохранил бы куда более живые воспоминания о своих переживаниях, если бы всё не завершилось столь счастливо.

Однако отказаться от мысли о женитьбе на Аровене мне даже в голову не приходило. О том, чтобы ждать, пока другой не женится на Зулоре, не стоило и думать. Жениться на Аровене без лишних размышлений, оставаясь при этом в стране Едгин — вариант заведомо негодный. Оставалась единственная альтернатива — бежать, забрать ее в Европу, где не будет препятствий для нашего союза за исключением моей отчаянной бедности — на эту проблему я в тот момент махнул рукой.

Против этого очевидного и простого плана можно было выдвинуть только два возражения, заслуживающих упоминания: первое, что Аровена, может быть, и не согласится на побег, и второе, что мне и одному бежать было практически невозможно, ибо король самолично объявил, что я должен смотреть на себя как на узника, отпущенного под честное слово, и что первый же признак того, что я собираюсь бежать, послужит причиной для отправки меня в госпиталь для неизлечимых. Кроме того, я понятия не имел о географии страны, и даже если чудом найду дорогу, меня поймают задолго до того, как я достигну прохода, по которому сюда проник. Где уж было надеяться, что я смогу взять с собой Аровену? День за днем вертел я в голове эти преграды и додумался до самого безумного решения, какое только может прийти в голову человеку, доведенному до крайности. Решение было призвано преодолеть вторую из преград: первая казалась менее непреодолимой, ибо, когда мы с Аровеной встретились после разговора в саду, мне стало ясно, что ее страдания были не менее острыми, чем мои.

Я решил, что мне нужно объясниться с нею — дабы никаких сомнений не оставалось, и я мог, оставив ее в покое, сосредоточиться на том, чтобы как можно скорее довести план до зрелости. Как только нам выдался случай остаться наедине, я, как говорится, отпустил поводья и поведал ей, как страстно и преданно я ее люблю. Она мало что сказала в ответ, но ее слез (в ответ на которые я не смог сдержать своих) и тех немногих слов, какие она проронила, было вполне достаточно, чтобы я убедился: с ее стороны препятствия мне не грозят. Я спросил, согласна ли она пойти со мною на ужасный риск ради того, чтобы, в случае успеха, я смог отвезти ее в страну моего народа, в дом матери и сестер, которые будут счастливы ее принять. Я указал, что шансы на провал гораздо больше шансов на успех, и есть вероятность, что даже если я сумею привести замысел в исполнение, дело закончится гибелью нас обоих.

Я в ней не ошибся; она сказала, что верит тому, что я люблю ее так же сильно, как она любит меня; что у нее хватит храбрости на что угодно, если только я заверю ее, что предложенная мною затея не будет сочтена в Англии бесчестной; что она жить без меня не может и лучше погибнет со мною, чем останется одна; что смерть, возможно, будет наилучшим выходом для нас обоих; что я должен составить план и, когда настанет час, мне стоит лишь кликнуть ее, и пусть я не сомневаюсь, она меня не оставит; и расстались мы с нею лишь после многих объятий и слез.

Вскоре я съехал от Носниборов, снял жилье в городе и вволю предался меланхолии. Мы с Аровеной продолжали иногда видеться, ибо я завел обыкновение регулярно наведываться в Музыкальные банки, однако г-жа Носнибор и Зулора при общении со мной выказывали заметную холодность. Я был уверен, что они меня в чем-то подозревают. Аровена выглядела несчастной, и я обратил внимание, что кошелек ее был теперь всегда набит деньгами Музыкального банка куда полнее, чем прежде. У меня возникла ужасная мысль, не пошатнулось ли всерьез ее здоровье, и не подвергается ли она уголовному преследованию. Как же я ненавидел Едгин в то время!

Меня принимали при дворе, но вид мой, дотоле цветущий, оставлял желать лучшего, а я вовсе не был экспертом по части сокрытия следов страданий, как едгинцы. Я заметил, что приятели стали посматривать на меня с озабоченностью, и был вынужден, взяв пример с Махаины, притвориться, будто пристрастился к выпивке. Я даже обратился к распрямителю и пережил в связи с этим немало неприятных минут. Дела на время пошли получше, но было очевидно, что приятели уже не имеют высокого мнения о моей телесной конституции, с тех пор как заметили, что я начал сохнуть и чахнуть.

До меня довели, что беднейшие слои выступили с протестом по поводу назначенного мне пенсиона, и я прочел в антиправительственной газете язвительную статью, в которой автор дошел до того, что заявил: светлые волосы делают мне мало чести, поскольку, как известно из моих рассказов, это самая заурядная вещь в стране, из которой я прибыл. У меня были основания полагать, что статья инспирирована г-ном Носнибором. Вскоре до меня дошли слухи, что король вновь начал муссировать вопрос о часах, владельцем коих я являлся, и поговаривать, что ко мне надо бы применить меры медицинского воздействия за ту явную ложь, что я наплел ему про воздушные шары. Я видел, что мне со всех сторон начинают угрожать неприятности, и понимал, что понадобятся все мои умственные способности, да и тех вряд ли хватит, чтобы довести нашу с Аровеной затею до благополучного завершения.

Впрочем, были и такие, кто продолжал выказывать ко мне доброе отношение, и, самое странное, чаще всего те, от кого я меньше всего мог этого ожидать — я имею в виду кассиров Музыкальных банков. Я свел знакомство с некоторыми из этих персон, и теперь, когда я к ним зачастил, они и сами проявили склонность к приветливости и общению. Один, обратив внимание, что со здоровьем у меня явно не всё в порядке (хотя он старался не подавать виду, что заметил), предложил мне сменить обстановку и на пару с ним посетить один из крупных городов, в двух-трех днях пути от столицы, известный как средоточие Колледжей неразумия; он заверил, что я получу удовольствие от увиденного и мне окажут наилучший прием. Я решил принять приглашение.

Мы выехали спустя два или три дня и, проведя ночь в дороге, прибыли в пункт назначения на другой день ближе к вечеру. Весна была в разгаре; прошло не больше 10 месяцев с тех пор, как мы с Чаубоком отправились в экспедицию, но мне они показались самое малое 10 годами. Деревья стояли в свежей зеленой красе, и в воздухе веяло теплом, но до гнетущей жары было еще далеко. После того, как я прожил столько месяцев безвыездно в столице, вид сельской местности и деревень, через которые мы проезжали, был подлинным отдохновением для взора, но заботы меня не отпускали. Последние пять миль были самой красивой частью путешествия, ибо местность стала более холмистой и лес стоял густой стеной, но красивее всего мне с первого взгляда показался сам город колледжей. Не могу представить, чтобы в целом мире нашлось что-нибудь более прекрасное, я поделился восторгами со спутником и поблагодарил за то, что он привез меня сюда.

Мы подъехали к гостинице в центре города, а затем, поскольку было еще светло, мой приятель кассир, которого звали Тимс, предложил прогуляться по улицам и заглянуть во внутренние дворы главных колледжей. Всё было чрезвычайно красиво, всё вызывало любопытство; на что ни глянешь — невозможно взор оторвать; и я подумал, что, наверное, только поистине неблагодарный субъект с гнилым нутром может, отучившись в одном из этих колледжей, не сохранить на всю оставшуюся жизнь благоговейного к нему отношения. Все мои дурные предчувствия улетучились, как только глазам предстал прекрасный, освященный веками облик чарующего чудо-города. На полчаса я забыл и о себе, и об Аровене.

После ужина г-н Тимс немало поведал мне о системе обучения, здесь практикуемой. Часть услышанного я уже знал, но многое было новым, и я получил гораздо лучшее представление об едгинском образовании, чем имел до сих пор; тем не менее остались разделы в его устройстве, назначения которых я так и не смог постигнуть, хотя с готовностью допускаю, что неспособность моя явилась, по всей вероятности, результатом того, что я обучался по совершенной иной системе, а к тому же был не в своей тарелке.

Главной чертой их системы является первостепенное значение, какое они придают изучению дисциплины, для перевода названия которой я не могу подобрать иного слова, кроме как «гипотетика». Аргументируют же они сей приоритет следующим образом: учить отрока лишь тому, какова природа вещей, существующих в окружающем мире, т. е. тех, с коими он должен хорошо познакомиться на опыте в течение жизни, значит преподавать лишь узкую и поверхностную концепцию универсума, каковой — не подлежит сомнению — может содержать разнообразнейшие предметы и явления, на данный момент в нем еще не обнаруженные. Открыть учащемуся глаза на эти вероятности и подготовить его ко всем и всяческим непредвиденностям есть задача системы, центральным элементом коей является «гипотетика». Вообразить всю совокупность чрезвычайно странных и невозможных случаев и обстоятельств и потребовать у юных, чтобы те дали осмысленные ответы на возникающие при этом вопросы, — вот что считается наилучшим мыслимым методом для подготовки их к дальнейшей жизни.

Потому юноши тратят многие, причем лучшие годы на изучение т. н. «гипотетического языка» — языка, изначально сложившегося, когда цивилизация в стране находилась в другом состоянии, давно исчезнувшем и замещенном иными формами. Много ценных максим и благородных мыслей, этим языком рожденных и в нем до времени сокрытых, ныне имеют хождение в их новейшей литературе, будучи неоднократно переведены на язык современной речи. И казалось бы, вполне достаточно, чтобы изучением изначального языка занимался ограниченный круг лиц, чья природная интуиция влечет их к такого рода исследованиям.

Но едгинцы думают иначе: «гипотетическому языку» они придают значение неимоверное; они готовы предоставить пожизненное государственное обеспечение любому, кто достигнет значительных высот в его изучении; они готовы потратить годы на ученые занятия, имеющие целью перевод избранных поэтических произведений, созданных на языке современном, на язык гипотетический — и если у кого-то получается складный и плавный стих, это считают отличительным признаком истинного ученого и джентльмена. Боже упаси, чтобы меня упрекнули в дерзости и легкомыслии, но мне кажется зряшной тратой драгоценной человеческой энергии, когда люди проводят год за годом, совершенствуясь в столь бесплодных упражнениях, в то время как собственная их цивилизация сотнями рождает проблемы, которые громко вопиют, требуя решения, и готова щедро платить тому, кто их решит. Что ж, люди лучше разбираются в собственных делах. Если бы молодежь сама выбирала себе это занятие, я бы меньше изумлялся; но ведь они его не выбирают; им его навязывают, сами же они не питают к нему склонности. Могу лишь сказать, что всего, слышанного мной в защиту этой системы, было недостаточно, чтобы внушить мнение об ее преимуществах.

Аргументы в пользу обдуманного развития «неразумных способностей» гораздо более убедительны. Но здесь едгинцы отступают от принципов, служащих обоснованием необходимости изучения «гипотетики»; важность, приписываемую гипотетике, они объясняют тем, что с ее помощью учащихся готовят к встрече с необычайным, тогда как занятия «неразумием» направлены на развитие способностей, которые требуются для повседневного ведения дел. В программу введены курсы «Противоречия» и «Уклонения» — по обеим дисциплинам учащихся экзаменуют, прежде чем допустить к курсу, по окончании которого им будет присвоена степень по гипотетике. Серьезные и добросовестные студенты стремятся преуспеть в изучении этих предметов, что весьма удивительно; ведь вряд ли им встретятся противоречия настолько кричащие, чтобы они не научились их разрешать, равно как запреты столь недвусмысленные, чтобы им не удалось найти способ их обойти.

Жизнь, настаивают едгинцы, была бы невыносима, если бы люди должны были во всем руководствоваться только разумом. Разум отдает человека во власть жестких схем и подгоняет его жизнь под определения, данные языком; язык же подобен солнцу, которое сперва живит, а потом иссушает. Логичны лишь крайности, но они всегда абсурдны; всё, что в середине, нелогично, но нелогичная середина лучше, чем абсурд крайностей. Нет нелепостей и нелогичностей, каких разум не смог бы неопровержимо доказать, и вряд ли есть ошибки, каких с легкостью не совершит человек, если будет полагаться только на разум.

Разум, возможно, упразднил бы хождение двух валют; он мог бы даже атаковать олицетворенную Надежду и Справедливость. Кроме того, люди от природы так склонны во всем на него полагаться, что будут сами искать его велений и поступать в соответствии с ними даже тогда, когда это принесет скорее вред, чем пользу; поощрять в людях разумность нет надобности. А вот с неразумием дело обстоит иначе. Неразумие есть естественное дополнение к разуму, и если б оно не существовало, то не существовал бы и разум.

Если б не существовало разума, разве б существовала тогда и такая вещь, как неразумие, а если это так, то не следует ли сделать вывод: чем больше неразумия, тем больше должно быть и разума? Следовательно, развивать неразумие необходимо хотя бы в интересах разума. Профессора, преподающие неразумие, отрицают, что они недооценивают разум: они больше прочих убеждены в том, что если хождение двойной валюты не может быть обосновано посредством логических построений разума, то двойная валюта должна быть немедленно отменена; но они говорят, что такой вывод должен быть сделан на основе не одного лишь узкого взгляда разума, ибо разум лишает прав замечательные способности, каковые суть половина его существования. Неразумие есть часть разума; ему должно быть позволено на равных правах участвовать в определении начальных условий чего бы то ни было.

Гениальности они не придают никакого значения, ибо говорят, что каждый в той или иной степени гений. Никто не является настолько физически здоровым, чтобы хоть что-то у него чуть-чуть не болело, и никто не болен настолько, чтобы хоть что-то у него не осталось здоровым — и так же никто не является настолько здоровым умственно и нравственно, чтобы не быть отчасти безумцем и злодеем, и никто не безумен и не порочен настолько, чтобы отчасти не сохранить разумение и чувство чести. И нет гения, который не был бы и дураком, и нет дурака, который не был бы гением.

Когда я заговорил об оригинальности и гении с джентльменами, которых встретил на ужине, устроенном г-ном Тимсом в мою честь, и сказал, что оригинальность мышления следует поощрять, мне пришлось пожалеть о сказанном. Мнение их сводилось к тому, что гениальность сродни преступлению: надобно ей прийти в мир, но горе человеку, через которого она приходит[27]. Человек должен думать обо всем так, как ближние, и да поможет ему Небо, если станет он думать хорошо о том, что они считают плохим. Трудно сказать, чем эта теория отличается от нашей, ибо слово «идиот» изначально означает человека, у которого обо всем есть собственное мнение.

Почтенный профессор дисциплины, именуемой «Житейская мудрость», господин под 80, но еще крепкий, весьма серьезным тоном заговорил со мной об этом после того, как я опрометчиво позволил себе обронить несколько слов в защиту гения. Он был одним из тех, кто имел наибольший вес в университете, — а также репутацию человека, сделавшего больше любого из живущих для искоренения оригинальности в любом ее виде.

— Наша задача не в том, чтобы учить студентов думать самостоятельно. Это, безусловно, последнее, что должен в них поощрять тот, кто желает им добра. Наш долг — добиться того, чтобы они думали как и мы, или, по крайней мере, думали то, что мы находим целесообразным доводить до них из того, что сами думаем.

Однако считалось, что в некоторых отношениях профессор придерживается довольно-таки радикальных мнений, ибо он числился президентом «Общества по искоренению бесполезных знаний и полному уничтожению памяти о прошлом».

Что касается экзаменов, табелей с оценками у них нет, равно как не одобряется какое бы то ни было соревнование среди студентов; считается, что тем самым поощряется эгоизм и нетоварищеское отношение к соученикам. Экзамены проводятся в письменном виде: кандидат на степень пишет ряд работ на утвержденные темы, из которых одни известны ему заранее, тогда как другие имеют целью оценить его savoir faire[28] и багаж знаний.

Мой приятель, профессор «житейской мудрости», слыл грозой для множества студентов; и, насколько я мог судить, такую репутацию имел не зря, ибо к профессорскому званию относился куда серьезней, чем иные. Я слышал, он завалил одного беднягу на экзамене за отсутствие «достаточной неопределенности» в работе, посвященной исключающим оговоркам в юридических документах. Другого выгнал за то, что в статье на научную тему тот в недостаточном количестве использовал такие слова, как «тщательно», «терпеливо» и «серьезно». Одному студенту было отказано в присвоении степени за то, что он слишком часто и в слишком серьезных вопросах оказывался прав, тогда как за несколько дней до моего прибытия профессор завалил целую группу за недостаточное недоверие к публикациям в печати.

По этому поводу разгорелись изрядные волнения, ибо профессор, похоже, поместил в ведущем университетском журнале статью, которая, как всем было известно, принадлежала его перу и изобиловала грубыми, но имевшими правдоподобный вид ошибками. Он позаботился распространить сие издание, дабы дать экзаменуемым возможность повторить в своих работах эти ошибки — что они, уверенные, что статья написана их экзаменатором, и сделали. Профессор завалил всех до единого, но такой поступок был сочтен весьма неблагородным.

Я процитировал новым знакомцам возвышенную гомеровскую строку, где говорится о том, что человек должен всегда бороться за первенство и стремиться во всем превзойти сверстников[29]; но мне ответили, дескать, нет ничего удивительного, что страны, где восхищаются такой отвратительной максимой, вечно вцепляются друг другу в горло.

— Почему, — спросил один из профессоров, — человек должен желать быть лучше ближних? Пусть будет благодарен за то, что он не хуже их.

Я рискнул, хотя и без запальчивости, возразить, что не вижу, как можно достичь прогресса в любой отрасли искусства или науки, да и в какой угодно области, без стремления человека к большему или меньшему самоутверждению, а следственно, и без соперничества.

— Конечно, нельзя, — сказал профессор, — поэтому мы против прогресса.

После этого не о чем было уже и говорить. Однако позже молодой профессор отвел меня в сторону и сказал, что ему кажется, я не совсем понял, каковы их взгляды на прогресс.

— Мы любим прогресс, но надо, чтобы он привлек на свою сторону народное мнение. Если кто-то знает о чем-то больше, чем ближние, ему следует держать знание при себе, пока, озвучив кое-что на пробу, он не убедится, что ближние с ним согласны или не прочь согласиться.

Еще он сказал, что в равной степени безнравственно как слишком обгонять свой век, так и слишком отставать от него. Если человек действительно может повести ближних за собой, пусть говорит, что хочет, но если нет, что может быть оскорбительней, чем навязчивое стремление говорить людям то, чего они не желают знать? Всякий должен помнить, что интеллектуальная распущенность есть одна из самых злокозненных и позорных форм, в какие облекается человеческая невоздержанность. Понятно, что каждый может иногда выйти за рамки, поскольку даже безупречно здравый ум способен довести человека до безумия в тот самый момент, когда достигнет пределов здравомыслия, но…

Чем дальше, тем больше он распалялся, и я уже начинал подумывать, как бы мне от него отделаться, но тут ужин завершился, и хотя я пообещал связаться с ним до того, как уеду из города, обстоятельства, к сожалению, не позволили мне этого сделать.

Думаю, я сказал уже достаточно, чтобы дать читателю некоторое представление о странных взглядах, которых придерживаются едгинцы касательно неразумия, гипотетики и образования в целом. Обо многих вещах они мыслят вполне здраво, но проникнуться значимостью гипотетики я не смог, особенно это касается перевода лучших поэтических произведений на гипотетический язык. Я встретился с молодым человеком, который рассказал, что в течение 14 лет гипотетический язык был едва ли не единственным предметом, который он изучал, хотя никогда не выказывал (и, мне кажется, к его чести) ни малейшей наклонности к этому предмету — и при этом был одарен незаурядными способностями к овладению другими отраслями знания. Он заверил, что, как только получит степень, никогда не откроет ни одной гипотетической книги, но займется тем, к чему его зовут природные наклонности. Всё это хорошо, но кто же вернет ему те 14 лет?

Я изумлялся, как получилось, что причиненный молодежи вред не так уж заметен и что юноши и девушки вырастают умными и красивыми, несмотря на упорные попытки замедлить их рост и направить его в ложную сторону. Некоторым, без сомнения, был причинен ущерб, от которого им придется страдать до конца дней; однако на многих эти вредные влияния сказывались мало или совсем никак, а кое-кто, претерпев их, становился даже лучше. Причина, похоже, состояла в том, что юношеский инстинкт в большинстве случаев так стойко сопротивлялся всему, навязанному школой, что, как бы учителя ни изощрялись, они не могли заставить юных всерьез отнестись к их требованиям. Ребята лишь теряли время, да и этого зря потраченного времени оказывалось не так много, как можно было ожидать, ибо в часы досуга они всей душой отдавались гимнастике и спорту, развивались физически и в любом случае становились сильными и здоровыми.

И, разумеется, в душах тех, кто имел особые таланты, невозможно было погасить стремление их развивать: они все равно учились тому, чему хотели учиться, невзирая на обстоятельства, которые их скорее подстегивали, чем обескураживали; тогда как для тех, кто особых дарований не имел, потеря времени значила мало. Однако, несмотря на эти моменты, несколько смягчающие наносимый вред, я уверен, что система, практикуемая в едгинском обществе в качестве образовательной, причиняла большой ущерб детям из среднего класса. Дети из беднейших семей страдали меньше остальных — если разрушение и смерть говорят: ушами нашими слышали мы слух о мудрости, то ушам бедности глас, о ней вещающий, также более-менее внятен[30].

И все же в конечном счете для страны даже лучше, что храмы науки делают больше для подавления умственного развития, чем для поощрения. Если б не педантизм, который эти заведения вливают в умы и души огромного количества выпускников, привычка к настоящей работе, а не к ее имитации, распространилась бы настолько, что стала бы опасной. Важный момент: ясно как день, что преобладающая часть всего, что в мире делается и говорится, настолько эфемерна, что быстро уходит в небытие; в течение суток, от силы двух, она еще сохраняет интерес и ценность, но ни того, ни другого не хватает, чтобы через неделю внимание людей не обратилось к чему-то еще. Нет сомнения, что как поразительное развитие журналистики в Англии, так и факт, что наши храмы науки нацелены на воспитание и поощрение посредственности, имеют причиной подсознательное одобрение воззрений, согласно коим необходимо скорее ограничивать бурление умственной деятельности, чем ему потворствовать. И нельзя сомневаться, что именно этим наши академические учреждения и занимаются, и занимаются тем эффективней, что делают это совершенно бессознательно. Они считают, что содействуют лучшему усвоению и перевариванию интеллектуальной пищи, тогда как в действительности роль их немногим лучше, чем роль раковой опухоли в желудке.

Вернемся, однако к едгинцам. Больше всего удивлялся я, видя, как по временам вспышки здравомыслия озаряют ту или иную из отраслей науки, тогда как ни единому лучу не дано упасть во мрак множества других. Это в особенности поразило меня при посещении университетской Школы искусств. Выяснилось, что курс там разделен на две части — практическую и коммерческую — и ни одному студенту не было позволено продолжать занятия по практическому овладению приемами мастерства в избранном виде художественной деятельности, если он в равной степени не преуспевал в изучении его коммерческой истории.

Студентов, изучающих живопись, регулярно, через краткие промежутки времени, экзаменовали на знание цен, по которым продавались знаменитые картины последних 50–100 лет, и, в частности, тех колебаний цен, каковые часто случаются, когда картины продаются и перепродаются по три-четыре раза. Художники, заявляют преподаватели, суть торговцы картинами, и им важно знать, как привести товар в соответствие с требованиями рынка и представлять, какой доход принесут картины того или иного рода — а дальше уж их дело, способны ли и умеют ли они эти картины писать. Это, полагаю, и есть то самое, что имеют в виду французы, когда так напирают на понятие «ценности».

Что касается города, то чем больше я видел, тем в большее приходил восхищение. Не буду даже пытаться описывать изысканную красоту зданий, принадлежащих колледжам, равно как променадов и парков. Поистине, уже одна эта красота должна оказывать на человека возвышающее и облагораживающее влияние, какое составляет половину образования, и сколько бы ошибок ни было допущено во второй его половине, пересилить это влияние они не смогут. Меня представили многим профессорам, и от всех я видел радушие и доброжелательность; тем не менее я не мог отделаться от впечатления, что иные из этих новых знакомцев так давно по уши погрязли в гипотетических штудиях, что превратились в полную антитезу афинян, какими те были в дни св. Павла[31]: если афиняне стремились в жизни исключительно к тому, чтобы видеть и слышать что-то новое, то здесь многие положили все силы на то, чтобы не соприкоснуться с любым мнением, хоть чуточку для них непривычным, и к собственному уму относились как к святилищу: если некое мнение однажды нашло там убежище, никакое иное не имело права на него нападать.

Должен, однако, предупредить читателя: я редко мог понять, что на уме у людей, с которыми я встречался, гостя там вместе с г-ном Тимсом; ни о какой откровенности не могло быть и речи, если у них возникало малейшее подозрение, что они рискуют — как они сами это называют — «ненароком проговориться». А поскольку вряд ли существовала тема, в связи с которой такие подозрения не могли возникнуть, трудно было вытянуть из этой публики определенное мнение о чем угодно, кроме разве таких предметов, как погода, еда, напитки, воскресные экскурсии или игры вроде настольных.

Если у них не получалось увильнуть (то бишь не высказывать никакого мнения), они пересказывали мысли автора, который уже писал о данном предмете, а в заключение добавляли: допускаем, что в словах этого автора есть элемент истины, но по многим пунктам согласиться с ним не можем. Что это за пункты, я так и не смог уяснить; верхом образованности и благовоспитанности считалось среди них не иметь — и уж тем более не высказывать — такого мнения о любом предмете, которое впоследствии могло оказаться ошибочным и быть опровергнуто. Искусство грациозно сидеть на заборе, не теряя равновесия, полагаю, нигде и никогда не достигало такого совершенства, как в едгинских Колледжах неразумия.

Даже когда извернуться при всем мастерстве им не удавалось, и, припертые к стенке, они были вынуждены выразить по какому-то поводу мнение, чаще всего высказывались они в поддержку того, что, как сами отлично знали, было неправдой. Даже в лучших журналах я неоднократно встречал обзоры и статьи, где между строк без труда прочитывался смысл, прямо противоположный тому, какой по видимости продвигался. По аналогии легко понять, что надо быть новичком в искусстве обхождения, типичном для едгинского изысканного общества, чтобы интуитивно не заподозрить скрытое «да» в каждом услышанном «нет». В сущности, всё сводится к одному и тому же, ибо неважно, произносится ли «да» как «да» или как «нет», ежели понимается оно так, как следует. Однако наша более прямая манера называть лопату лопатой, а не граблями, ради того, чтобы всякий мог понять, что речь идет именно о лопате, кажется все-таки более удовлетворительной. С другой стороны, едгинская система лучше приспособлена для борьбы с прямотой и недвусмысленностью, на недопущение коих, кажется, откровенно нацелена вся едгинская философия.

Как бы то ни было, болезнь под названием «как бы не проговориться» смертельна для интеллекта тех, кто ею поражен, и в Колледжах неразумия едва ли не каждый подцепил эту заразу и находится на той или иной стадии заболевания. Через несколько лет после заражения с неизбежностью атрофируется собственное мнение как таковое, и у пациентов отмирает способность воспринимать что бы то ни было, кроме внешней стороны тех материальных объектов, с которыми они по преимуществу вступают в контакт. Выражение лица у этих людей отталкивающее; хотя несчастными они не выглядят, никому из них ни на минуту не приходит в голову, что они скорее мертвы, чем живы. Никакого лекарства от этой гнусной болезни до сих пор не найдено.

Во время посещения города колледжей — города, чье едгинское название до того неблагозвучно, что я воздержусь от его передачи, — я получил более подробные сведения о революции, которая завершилась разрушением и гибелью многих технических изобретений, в прошлом имевших широкое применение.

Г-н Тимс привел меня на квартиру к джентльмену, обладавшему репутацией, с одной стороны, выдающегося ученого, но с другой, по словам г-на Тимса, довольно опасного человека, поскольку он некогда предпринял попытку ввести в гипотетический язык наречие. Этот ученый слышал про мои часы и жаждал со мною увидеться, ибо считался самым знающим антикваром по части механических древностей во всей стране Едгин. Мы с ним побеседовали, и на прощанье он подарил мне репринтный экземпляр сочинения, которое и дало толчок революции.

Восстание имело место примерно за 500 лет до моего прибытия; люди давно свыклись с происшедшими переменами, хотя в ходе перемен страна погрузилась в нищету, и последовавшая реакция едва не оказалась успешной. Гражданская война бушевала много лет, и население сократилось наполовину. Одну партию именовали «машинистами», другую «антимашинистами», и в конце концов последние одержали победу, расправившись с противниками с такой беспримерной жестокостью, что от оппозиции и духа не осталось.

Удивительно, что в королевстве вообще остались хоть какие-то механические приспособления, и, думаю, революционеры вряд ли бы на это согласились, если б профессора противоречий и уклонений не воспротивились тому, чтобы новые принципы были доведены до логического завершения. Более того, профессора настояли на том, что в ходе борьбы антимашинисты должны использовать все новшества, имеющиеся в военной области, и, пока шла война, некоторые виды вооружений, как наступательных, так и оборонительных, были даже вновь изобретены. Меня поражало, как много, судя по виденному мною в музеях, сохранилось образчиков механического оборудования; поражался я и студентам, заново открывающим их былое применение и досконально восстанавливающим устройство; ибо во времена революции победители разрушили все сложные машины и сожгли все труды по механике, а также уничтожили все инженерные бюро и механические мастерские — дабы, как им думалось, полностью искоренить эту пагубу, хотя бы и страшной ценой пролитой крови и несметных материальных потерь.

На это они труда не пожалели, но подобную работу довести до полного завершения никому и никогда еще не удавалось, и примерно за 200 лет до моего прибытия, когда вышеописанные страсти улеглись и никто, кроме откровенных безумцев, уже не стал бы мечтать о восстановлении запретных изобретений в их прежних правах, эта тема перешла в разряд тех, коими интересуются любители антикварных курьезов, к каковым у нас относятся некоторые давно забытые культовые предметы и обряды. Затем настало время для скрупулезного академического изучения всех вновь отысканных фрагментов, а также машин, спрятанных в тайниках и потому уцелевших, и были написаны бесчисленные труды, где описывались функции, которые исполняла каждая из вновь открытых машин — всё это без единой мысли о том, чтобы опять использовать все эти механизмы, но с теми же чувствами, какие испытывают английские антиквары по отношению к друидским монументам и кремневым наконечникам стрел.

По возвращении в столицу, в течение оставшихся недель или, скорее, дней моего пребывания в стране Едгин я сделал по-английски резюме труда, который послужил причиной вышеупомянутой революции. Из-за незнания технических терминов я, без сомнения, наделал немало ошибок, и временами, там, где я нашел перевод невозможным, мне пришлось использовать вместо английских названий и понятий оригинальные едгинские; однако в целом читатель может положиться на точность изложения. Я счел за лучшее поместить ниже этот перевод.

«Некогда Земля была лишена как животной, так и растительной жизни и, согласно мнению лучших философов, являла собой горячий шар с постепенно остывающей корой. Если бы род человеческий уже существовал и его представителю удалось посетить Землю как чужую планету и если бы человек этот не имел никаких знаний о физических и прочих закономерностях неживой природы, разве не пришел бы он к выводу, что в стынущей лаве не могут зародиться и развиться существа, обладающие чем-то похожим на сознание? Разве не стал бы он с жаром отрицать, что в ней содержится потенциальная возможность для возникновения сознания? И все же с течением времени сознание на Земле возникло. Так не может ли случиться, что появятся новые пути, которыми придет в мир сознание, хотя ныне никаких признаков сего мы не замечаем?

Сознание (в принятом ныне значении), некогда бывшее совершенно новым явлением, которое обязано возникновением в равной мере деятельности отдельных особей и общему для них устройству репродуктивной системы (например, у растений, хотя о сознании в прямом смысле слова здесь говорить не приходится), — не может ли сознание возникнуть вновь как новая фаза разумности, которая будет настолько же отличной от всех ныне известных ее фаз, как разум животных отличен от такового у растений?

Нелепо даже пытаться предугадывать, что это будет за форма интеллекта (можно назвать это и как-нибудь иначе), это должно быть нечто, столь чуждое человеку, что опыт не поможет ему постигнуть природу сего явления; однако нет сомнения, что, зная о многообразных фазах жизни и сознания, уже явившихся в ходе эволюционного развития, опрометчиво было бы делать вывод, что далее не смогут явиться другие и что животная жизнь есть фаза конечная. Было время, когда в роли венца всего сущего выступал огонь, и были времена, когда ту же роль играли лёд и вода».

Посвятив вышеприведенным рассуждениям несколько страниц, писатель переходит к следующим вопросам, нельзя ли в настоящем выявить признаки приближения новой фазы жизни; нельзя ли уяснить, какова территория, на которой готовится ее пришествие и которая в будущем перейдет в ее владение, нельзя ли зачаточную ячейку этой формы жизни обнаружить на Земле уже сейчас. В ходе дальнейших рассуждений он отвечает на эти вопросы утвердительно и указывает при этом на машины высокого уровня сложности.

«Нельзя считать, что в будущем нам не угрожает развитие машинного сознания, полагаясь на факт, что ныне машины обладают сознанием лишь в ничтожно малой степени. У моллюска сознание было тоже на невысоком уровне. Подумайте, какой необыкновенный прогресс совершили машины втечение последних столетий, и заметьте для сравнения, как медленно прогрессируют царство животных и царство растений. Более высокоорганизованные машины — совсем не те создания, что были еще вчера, пять минут тому назад, если смотреть в масштабе исторических эпох. Допустим, в порядке дискуссии, что создания, в той или иной степени обладающие сознанием, существуют 20 миллионов лет — и посмотрите, как шагнули вперед машины за последнее тысячелетие! Почему бы миру не просуществовать еще 20 миллионов лет? А если так, то чего они не смогут достигнуть к концу этого периода? Не безопасней ли будет подавить исходящую от них угрозу в зародыше и пресечь их прогресс?

И кто может сказать, не обладает ли паровой двигатель своего рода сознанием? Где сознание начинается и где кончается? Кто проведет границу? Да и возможно ли ее провести? Разве всё на свете не переплетено между собой? Разве машины не связаны с животной жизнью бесконечно разнообразными нитями? Скорлупа куриного яйца сделана из тончайшего керамического материала и представляет собой машину в той же мере, что и подставка для яйца: скорлупа есть механическое приспособление для сохранения яйца, так же как подставка — скорлупы: и то и другое суть различные стадии исполнения одной и той же функции. Курица создает скорлупу внутри тела, но ведь скорлупа — это в чистом виде гончарное изделие. Ради удобства она устраивает гнездо, на этот раз вне тела, но ведь гнездо — такая же машина, как и яичная скорлупа. Ибо „машина“ есть всего лишь „приспособление“».

Возвращаясь к сознанию и пытаясь обнаружить его самые ранние проявления, писатель продолжает: «Есть растения, которые едят органическую пищу, и для ее поглощения им служат цветки: когда муха садится на цветок, лепестки смыкаются и крепко держат, пока насекомое не будет усвоено растением; но смыкаются они лишь вокруг съедобного: на дождевую каплю или на кусок ветки они не обратят внимания. Вроде бы лишенное сознания существо — а как зорко блюдет оно свои интересы! И ежели это бессознательные действия — где же мы имеем дело с сознательными?

Следует ли говорить, что растение не отдает себе отчета в том, что делает, просто потому, что у него нет глаз, ушей и мозга? Если мы говорим, что оно действует механически, не будем ли мы вынуждены допустить, что другие действия, по видимости умышленные, также совершаются механически? Если нам кажется, что растение убивает и съедает муху механически, не может ли растению казаться, что человек убивает и съедает барана механически?

Могут сказать, что растение лишено разума, потому что рост растения — процесс непроизвольный. Имея в наличии землю, воздух и нужный температурный режим, растение будет расти; оно подобно часам: однажды заведенные, они будут идти, пока не кончится завод или их не остановят — или парусному судну: оно будет плыть, пока в паруса дует ветер. Но разве не будет здоровый ребенок расти, если в наличии хорошая еда, питье и добротная одежда? И разве что угодно, будучи раз заведено, не будет идти, насколько хватит завода — и не остановится, когда энергия завода иссякнет? Разве не тот же процесс запуска в работу видим мы повсюду?

Даже клубень картофеля[32] в темном подвале до некоторой степени осознает, кто он и что с ним, и это малое знание отлично ему служит. Он превосходно знает, чего хочет и как получить желаемое. Он видит свет, проникающий через подвальное окошко, и выпускает ростки, которые ползут к источнику света: они ползут по полу подвала, по стене и выползают в окошко; если по пути им попадается кучка земли, картофель распознает ее и использует. Какие мыслительные процессы протекают в нем, когда он пускает корни, будучи посажен в землю, нам неизвестно, но можно вообразить, как он говорит: — У меня будет клубень здесь и еще клубень там, и, насколько смогу, я высосу из окружающей почвы всё для них полезное. Вот этого соседа я накрою своей тенью, а вот под этого подкопаюсь, и предел тому, что я совершу, поставит лишь ограниченность моих сил. Тот, кто сильнее, и кому досталось лучшее, чем мне, место для посадки, потеснит меня, а того, кто слабее, я сам потесню.

Клубень высказывает всё это посредством не слов, но действий, каковые суть лучший из языков. И если это не сознание, тогда что же такое сознание? Нам трудно сочувствовать клубню — и столь же трудно сочувствовать устрице. Ни тот, ни другая не издают ни звука, когда одного мы варим в кипятке, а другую вскрываем ножом, а звук взывает к нашим чувствам сильнее, чем что-либо, ибо мы сами привыкли поднимать столько шума вокруг собственных страданий. И поскольку они не досаждают нам криками боли, мы называем их бесчувственными; таковы они с точки зрения человечества; но ведь человечество не единственное, что есть на свете.

Если на это возразят, что поведение клубня есть совокупность сугубо химических и механических процессов и что причина этого поведения в химическом и механическом воздействии света и тепла, следует задать вопрос: разве не всякое чувство проявляется в химических реакциях и механических действиях? И не является ли всё, что мы относим к сфере духовности, не чем иным, как совокупностью нарушений равновесия у бесконечного ряда рычагов, начиная с настолько малых, что их не разглядишь и в микроскоп, и вплоть до человеческой руки и приспособлений, коими рука пользуется? Не работает ли мысль на молекулярном уровне, а если так, не должна ли на этой основе быть создана динамическая теория страстей? Мы спрашиваем, какой у человека темперамент, но не следует ли вместо этого спрашивать, работа какого рода рычагов человека создала и им управляет? Как они уравновешены? Сколько чего нужно взять, чтобы создать на том или ином рычаге нагрузку, благодаря которой человеку придется делать то-то и то-то?»

Автор продолжал в том духе, что он предвидит: настанет время, когда, изучив с помощью мощного микроскопа чей-то волос, исследователь поймет, можно ли, скажем, безнаказанно обидеть его обладателя. Далее слог его начал становиться всё туманней, так что пришлось отказаться от всяких попыток перевода — я попросту оказался не способен следовать за ходом его аргументации. Дойдя до следующей части сочинения, где вновь можно было свести концы с концами, я обнаружил, что рассуждения его построены теперь на других основаниях.

«Либо следует допустить, что множество действий, которые традиционно называют механическими и бессознательными, содержат больше элементов сознательности, чем считалось до сих пор (и в этом случае зачатки сознательности будут найдены во многих действиях машин высокого уровня сложности), либо (если признать верной теорию эволюции, но отказать в сознательности действиям растений и процессам кристаллизации) человеческий род ведет происхождение от объектов, у которых сознание отсутствовало полностью. В таком случае нет ничего заведомо невероятного в том, чтобы сознательные (и более чем сознательные — разумные) машины произошли от тех, что существуют ныне, если оставить в стороне общепризнанный факт, что у представителей машинного царства, по-видимому, нет ничего похожего на репродуктивную систему. Однако отсутствие признаков таковой именно что видимое, то есть мнимое.

Не поймите меня превратно, я вовсе не живу в постоянном страхе перед ныне существующими машинами; любую из известных машин можно счесть не более чем отдаленным прообразом будущей механической жизни. Сегодняшние машины по отношению к будущим суть то же, что древнейшие ископаемые ящеры по отношению к человеку. Самым громоздким из них предстоит, по всей вероятности, сильно уменьшиться в размерах. Иные из низших позвоночных имели куда более грандиозную массу и габариты, чем те, что передались по наследству их более высокоорганизованным, ныне живущим потомкам, и подобным же образом развитию и прогрессу машин часто сопутствует уменьшение их размеров.

Возьмем, к примеру, часы; рассмотрим их дивное устройство; понаблюдаем за хитроумной игрой миниатюрных деталей — а ведь это маленькое создание есть лишь продукт развития громоздких часовых механизмов, им предшествовавших, и в сравнении с предшественниками работают они ничуть не хуже. Придет день, когда те часы, что и в наше время остаются, как и прежде, громоздкими, — напольные и настенные — выйдут из употребления, вытесненные получившими широкое распространение маленькими часами — карманными и наручными; о больших часах можно будет сказать, что они вымерли, как ихтиозавры, тогда как часы, чьи размеры в течение ряда лет имеют тенденцию к неуклонному уменьшению, останутся единственным существующим видом вымершей расы.

Ни одной из существующих машин я не боюсь; боюсь я необычайной быстроты, с какой они становятся чем-то, совершенно отличным от того, чем были только что. Ни один класс существ в прошлые времена не совершал такого стремительного рывка в развитии. Не надо ли бдительно следить за этим невиданным прогрессом и воспрепятствовать ему, пока мы еще в силах? А если так, не следует ли из числа машин, применяемых в настоящее время, выбрать и разрушить те, что дальше всех продвинулись по пути прогресса, хотя бы мы и допускали, что сами по себе они безвредны?

Сегодня машины воспринимают впечатления через посредство человеческих органов чувств: одна едущая машина окликает другую, подавая пронзительный сигнал тревоги, и та немедленно дает ей дорогу; но только благодаря ушам водителя голос одной воздействует на другую. Не будь водителя, окликаемая осталась бы глуха. Было время, когда должно было казаться совершенно невероятным, что машины научатся звуком сообщать о своих нуждах, хотя бы и прибегая к посредничеству человеческих ушей; так нельзя ли представить, что настанет день, когда потребность в этих ушах отпадет, и восприятие звука будет обеспечено чувствительными элементами конструкции самой машины? И когда язык машин пройдет путь развития от крика, подобного крикам животных, до речи, такой же сложной, как наша?

Возможно, к тому времени дети научатся дифференцировать и интегрировать — как сейчас учатся говорить у матерей и нянек — или, не успев родиться, уже смогут разговаривать на гипотетическом языке и применять правило трех сумм; но всё это совершенно невероятно; мы не можем рассчитывать на столь значительный прогресс в развитии человеческих интеллектуальных и физических способностей, чтобы его можно было на равных противопоставить грандиозному прогрессу, какой судьба, скорей всего, готовит машинам. Кое-кто скажет, что человеческого морального влияния будет довольно, чтобы управлять ими; однако не думаю, что, всецело полагаясь на моральное чувство машины, можно считать себя в безопасности.

Вдруг величие машин в том и заключается, что они обходятся без этого хваленого дара — без языка? „Молчание, — сказано у одного писателя, — та из наших добродетелей, благодаря которой ближние согласны нас терпеть“.

Но возникают и другие вопросы. Что такое человеческий глаз, если не машина, которая служит твари, сидящей у человека в мозгу, для того, чтобы тварь могла выглядывать наружу? Мертвый глаз сохраняет почти все качества живого в течение некоторого времени после того, как человек уже умер. Дело не в том, что глаз уже не может видеть, а в том, что исчез неустанный наблюдатель, смотревший сквозь него. Глазу ли человеческому или большой видящей машине обязаны мы открытием множества миров? Что позволило человеку ознакомиться с лунным ландшафтом, с пятнами на Солнце и с географией планет? Всё это стало возможным благодаря мощи видящей машины, сам же он останется бессильным, если не присоединит ее мощь к личным качествам, не сделает эту машину неотъемлемой частью самого себя. Опять-таки, благодаря чему — глазу или видящей машине — узнали мы о существовании бесконечно малых организмов, неведомо для нас роящихся вокруг?

Прикинем, какова хваленая человеческая способность производить вычисления. Разве нет у нас машин, которые решают любые арифметические задачи быстрее и точнее? Кто из снискавших лавры на стезе гипотетики в любом из Колледжей неразумия может сравниться с иными из машин в указанной области? Всякий раз, когда требуется точность, человек устремляется к машине, заведомо предпочитая ее себе. Арифмометры никогда не пропускают цифру, ткацкие станки никогда не спускают петлю; машина всегда проворна и активна, тогда как человек быстро утомляется; она всегда собранна и мыслит четко, тогда как человек рассеян и в голове у него туман; ей не нужен сон, тогда как человеку необходимо спать, иначе он свалится от усталости; машина всегда на посту, всегда готова к работе, темп ее никогда не слабеет, терпение не истощается; мощь ее превышает объединенную мощь сотен людей, а движения ее быстрее птичьего полета; она может зарываться под землю и переправляться через величайшие реки, не боясь утонуть. И если таковы дела с зеленеющим деревом, то с сухим что будет?[33]

Кто скажет, вправду ли человек — существо, самостоятельно видящее и слышащее? В нем кишит и роится столько паразитов, что сомневаешься, не принадлежит ли его тело больше им, чем ему, и не являет ли он собою всего лишь разновидность муравьиной кучи? И не может ли сам человек стать чем-то вроде паразита, приживалом при машине? Влюбленной тлёй, ласково щекочущей машинную шкуру?

Кровь состоит из громадного количества живых частиц, снующих по магистралям и окольным дорожкам тела подобно тому, как люди снуют по улицам. Когда мы глядим с высокой точки на заполненные толпами оживленные улицы, разве не приходит нам в голову мысль о кровяных тельцах, бегущих по жилам и питающих сердце города? Не говоря уже о канализационных стоках, о скрытых нервах, служащих для передачи ощущений от одной части городского тела к другой, об отверстых в зевоте челюстях железнодорожных станций, с помощью коих кровоток доводится до сердца, вбирающего содержимое венозных линий и изрыгающего то, что наполняет артериальные, — и всё это в процессе непрекращающейся, свойственной человеческому телу пульсации? Когда город засыпает, до чего это похоже на жизнь тела с его меняющимся ритмом кровообращения!»

Здесь текст вновь стал настолько безнадежно мутным, что я был вынужден пропустить несколько страниц.

«Могут ответить, что как бы хорошо машины ни слышали и как бы разумно ни говорили, они всегда будут делать то и другое в наших интересах, а не в собственных; что человек всегда будет воплощать господствующий дух, а машина останется слугой; как только машина окажется негодной для исполнения службы, какой человек от нее ждет, она обречена на вымирание; что машины по отношению к человеку занимают ту же позицию, что и низшие животные, и, к примеру, тот же паровой двигатель — это всего лишь более экономичная разновидность лошади; так что машины — вовсе не те существа, коим предстоит дать начало новой форме жизни, более высокой, чем человеческая; напротив, только способности служить человеческим интересам они обязаны существованием и прогрессом и должны и теперь, и впредь быть у человека в подчинении.

Всё это хорошо. Но слуга неприметно, шаг за шагом, превращается в хозяина; и мы уже находимся в положении, когда человек вынужден будет ужасно страдать, ежели перестанет угождать машинам. Если бы все механические приспособления в одночасье обратились в ничто, так что ни ножа, ни рычага, ни лоскутка от одежды, т. е. вообще ничего у человека не осталось, кроме тела, такого же голого, как в момент рождения, и если б человек разом лишился всех знаний о законах механики, так что не смог бы уже соорудить никаких механизмов, и если бы вся произведенная с помощью механизмов и инструментов пища оказалась уничтоженной, так что род человеческий остался бы нагим на пустынном острове, то мы бы все вымерли в течение шести недель. Несколько злосчастных человеческих особей, возможно, и задержались бы на этом свете, но и те через год-два стали бы хуже обезьян. Самой душой человек обязан машинам; душа — машинный продукт: человек думает так, как думает, и чувствует так, как чувствует, благодаря работе, какую машины провели над ним, и их существование — точно такое же sine qua non[34] для его существования, как и наоборот. Этот факт мешает нам выдвинуть предложение о полном уничтожении всех механических приспособлений, но он настоятельно указывает на то, что мы должны разрушить по крайней мере те, без которых сможем обойтись, дабы они не смогли установить над нами тиранию.

С вульгарно-материалистической точки зрения может показаться, что больше всех преуспевают именно те, кто использует машины повсюду, где это приносит прибыль; но в том-то и хитроумие машин: они служат, чтобы стать господами. Они не строят козней против человека за то, что он постепенно истребляет их племя, — по той причине, что вместо истребляемых орудий он создает новые, еще лучшие; напротив, они щедро вознаграждают человека за то, что тот ускоряет их развитие, делает их всё совершенней. А вот пренебрегая машинами, человек навлекает на себя их гнев — они гневаются на то, что он использует слишком примитивные машины, на то, что не прилагает достаточных усилий, чтобы изобрести новые, на то, что, сломав, не заменяет их на исправные; но как раз всё то, на что они гневаются, мы и должны делать, и как можно быстрее; ибо хотя наше восстание против их зачаточной мощи принесет нам неисчислимые страдания, чего только нам не придется претерпеть, если мы станем медлить!

Они паразитируют на низменном предпочтении, которое человек оказывает материальным интересам в противовес духовным, и прельщают его тем, что дают ему оружие для борьбы и войн, без которых никакой вид живых существ не может двигаться вперед. Низшие животные прогрессируют благодаря тому, что сражаются друг с другом: слабый погибает, сильный дает потомство и наделяет его своей силой. Машины, будучи сами по себе не способны сражаться, предоставляют человеку вести борьбу вместо них и ради них; и доколе он исполняет эту функцию, всё у него идет хорошо — по крайней мере, он так думает; но как только человек перестанет отдавать все силы прогрессу машин, перестанет внедрять новое и лучшее и разрушать плохое и отжившее, он тут же окажется позади в гонке за первенство, а это значит, что ему придется многим поступиться и многое претерпеть, и может быть, погибнуть.

Так что даже сейчас машины согласны служить нам только в том случае, если мы будем служить им — причем то и другое сугубо на их условиях; стоит человеку эти условия не соблюсти, как машины тотчас останавливаются и либо с шумом ломаются, поражая обломками всех близстоящих, либо угрюмо замирают, отказываясь работать. Сколько людей живет в рабстве у машин? Сколько тех, кто всю жизнь, от колыбели до могилы, проводит, днем и ночью им прислуживая? Стоит лишь вспомнить о всё возрастающем числе тех, кто рабски к ним прикован, и тех, кто всю душу вкладывает в расширение и возвышение механического царства, как сразу становится ясно, что машины, используя нас, укрепляют свое господство.

Паровой двигатель требует пищи и поглощает ее, сжигая в топке, так же, как поглощает пищу человек; он поддерживает ее сгорание, нагнетая воздух, как поддерживает аналогичный процесс человек; ритмическое биение и циркуляция присущи ему, как и человеческому организму. Можно согласиться с тем, что человеческое тело — более разностороннее и изменчивое устройство, но ведь оно и гораздо древнее; дайте паровому двигателю хотя бы половину того времени, какое было в распоряжении человека, обеспечьте, чтобы в течение этого срока мы сохранили одержимость, с какой продолжаем его совершенствовать, — и чего только он не достигнет!

Есть, впрочем, у парового двигателя ряд функций и узлов, которые, вероятней всего, останутся неизменными даже много лет спустя и которые переживут использование пара, каковой может уступить место чему-нибудь иному. Пара цилиндр-поршень, шатун, маховое колесо и некоторые другие части машины, по-видимому, не подлежат отмене, как у человека и многих низших животных сохраняются неизменными сходные органы и принципы работы организма, позволяющие им есть, пить и спать; так, у животных есть сердце, вены и артерии, глаза, уши и носы; животные, как и мы, вздыхают (даже во сне), плачут и зевают; они волнуются за детенышей; им знакомы чувства удовольствия, боли, надежды, страха, гнева, стыда; они обладают памятью и способностью предвидения; они знают, в каком случае им грозит гибель, и боятся смерти так же, как и мы; они обмениваются мыслями, а иные действуют сообща, заранее обдумав общие намерения. Сравнивать сходства можно до бесконечности; я делаю это единственно потому, что кто-то может сказать: раз непохоже, что будут улучшены основные элементы конструкции парового двигателя, вряд ли он и в целом претерпит существенные изменения. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой: он наверняка будет преображен и приспособлен для достижения бесконечно разнообразных целей, как преобразился человек, дабы превзойти животных в навыках и умениях.

Между тем, очевидно, что кочегар — такой же повар для двигателя, как наши повара для нас. А углекопы, работающие в шахтах и карьерах, а углеторговцы, а поезда с углем и люди, ими управляющие, а суда-углевозы — ведь это же целая армия, которую машины заставляют на себя работать! Разве так уж невероятно предположение, что ныне число людей, занятых обслуживанием машин, куда больше числа тех, что служат непосредственно людям? Разве машины не едят, как люди? Разве мы своими руками не создаем преемников, к которым перейдет наше верховенство на Земле, — создаем, день за днем сообщая их устройству все больше красоты и тонкости, день за днем одаривая их всё новыми умениями и всё в большей мере наделяя саморегулируемой и самодействующей силой, которая со временем будет им служить лучше любого интеллекта?

А ведь способность кормиться — свойство для машины совершенно новое! Плуг, лопата, телега получают питание посредством человеческого желудка; топливо, которое пускает их в ход, должно сгореть в топке, находящейся внутри человека или лошади. Человек должен съесть сколько-то хлеба и мяса, иначе не сможет копать; хлеб и мясо суть топливо, приводящее в движение лопату. Если плуг влекут по пашне лошади, энергия берется из травы, бобов или овса, каковые, будучи сожжены в брюхе у животного, дают ему силу, необходимую для работы; без этого топлива работа прекратится, так же как остановится двигатель, если пламя в топке погаснет.

Один ученый заявил: „Ни одно животное не обладает способностью производить механическую энергию, но вся работа, выполненная животным в течение жизни, и всё тепло, выделенное его телом, равно как тепло, какое может быть получено при сжигании сгораемых веществ, извергнутых его телом в течение жизни, и при сжигании останков животного, взятые вместе, составляют точный эквивалент теплу, какое может быть получено при сжигании пищи, которую животное потребило за жизнь, и того количества топлива, какое может сгенерировать столько же тепла, сколько и труп животного, сожженный немедленно после смерти последнего“. Если это так, как можно выдвигать против грядущей жизнеспособности машин возражение, что они, в нынешнем „детском“ состоянии, находятся, так сказать, на посылках у существ, которые сами не способны производить механическую энергию?

Однако главный пункт, служащий причиной для тревоги, таков: если в прошлом желудком для машин служили животные, то сейчас появилось много машин, имеющих желудки и поглощающих пищу самостоятельно. Это огромный шаг если не к одушевленности, то к чему-то столь ей близкому, чтобы от нашей жизни их уже не отделяло расстояние, большее, чем то, что отделяет животных от растений. И хотя человек должен остаться, в некоторых отношениях, существом высшего порядка, разве всё это не соответствует обычной практике природы, которая кое в чем отдает первенство животным, пусть в целом человек далеко их превзошел? Разве не позволила она муравью и пчеле сохранить превосходство над человеком в том, что касается организации жизни сообществ и распределения социальных ролей, птице — в отношении перелетов по воздуху, рыбе — плавания, лошади — силы и скорости, собаке — способности к самопожертвованию?

Кое-кто из тех, с кем я беседовал на эту тему, говорил, что машины никогда не смогут достичь состояния одушевленности или квазиодушевленности, поскольку у них нет репродуктивной системы, и непохоже, чтобы она у них когда-нибудь появилась. Если имеется в виду, что машины не могут вступать в брак и что мы, наверняка, сколько б о том ни мечтали, не увидим способный к деторождению союз двух паровых двигателей, равно как и юных отпрысков пары, играющих у входа в цех, — готов согласиться. Но это не слишком глубокое возражение. Никто не ожидает, что все черты ныне существующих форм будут повторены совершенно новым классом живых созданий. Репродуктивная система животных радикально отличается от таковой у растений, но и та, и другая равноценны. Так неужели природа исчерпала все свои творческие возможности в этой области?

Разумеется, если машина способна к систематической репродукции (воспроизводству) других машин, мы можем сказать, что у нее имеется репродуктивная система. И много ли существует машин, которые не были бы произведены другими машинами (причем в процессе не разового, но систематического производства)? Скажут: это человек заставляет их изготавливать другие машины. Но разве не насекомые дают возможность многим растениям репродуцироваться и разве не вымерли бы целые семейства растений, если бы их размножение не обеспечивалось классом посредников, совершенно для них чужеродных? Неужели кто-то станет утверждать, что у красного клевера нет репродуктивной системы, на том основании, что шмель (причем именно и только шмель) должен оказать ему посреднические услуги, прежде чем размножение станет для него возможным? Шмель есть часть репродуктивной системы клевера. Каждый из нас ведет происхождение от мельчайших существ, которые во всех отношениях были отличны от нас и действовали на свой лад, без тени мысли, что мы об этом подумаем. Эти микроскопические создания являются частью нашей репродуктивной системы; так почему бы нам не быть частью этой системы у машин?

Это правда, что машины, производящие различные механизмы, не производят машины своего вида. Наперсток может быть изготовлен с помощью нескольких разных машин, но он не изготовлен наперстком и сам не способен изготовить наперсток. И опять, обратившись к природе, мы в изобилии найдем примеры, которые убедят нас, что репродуктивная система может функционировать без того, чтобы потомство было непременно того же вида, что и родители. Очень немногие создания дают потомство в точности такое же, как они сами; они производят на свет не свою копию, но нечто, имеющее потенциал стать таким же, как родители. Бабочка откладывает яйцо, которое становится гусеницей, гусеница становится хризалидой, а уже хризалида становится бабочкой. И хотя глупо отрицать, что нынешние машины содержат лишь зачатки подлинной репродуктивной системы, разве мы не видели, что они лишь недавно обзавелись зачатками рта и желудка? И разве так уж невозможен прорыв, который приблизит возникновение репродуктивной системы, столь же эпохальный, как тот, что недавно приблизил появление подлинной системы поглощения и усвоения пищи?

Возможно, репродуктивная система будет во многих отношениях построена на принципе делегирования функций. Лишь некоторые классы машин будут способны к „деторождению“, остальные займутся исполнением других функций в механическом сообществе, как большинство муравьев и пчел не имеет отношения к размножению, но, будучи занято добыванием и хранением пищи, и не думает о продолжении рода. Не стоит ожидать, что в случае машин осуществится полная или даже близкая параллель — ее нет сейчас, а вполне вероятно, не будет и никогда; но разве недостаточно аналогии, правомерной уже сегодня, чтобы заставить нас всерьез тревожиться о будущем и счесть долгом истребить зло в зародыше, пока мы еще в силах? Машины могут, в пределах своих возможностей, производить на свет машины любого типа, независимо от того, насколько те отличны от них самих. В будущем каждому типу машин, вероятно, будет соответствовать группа машин-производителей, и наиболее сложные машины будут обязаны существованием не двум родителям, а их множеству.

Мы заблуждаемся, считая сложно устроенную машину единой сущностью; это целый город или сообщество, каждый житель или член которого принадлежит к отдельному виду, принесенному, яко плод, по роду своему[35]. Мы смотрим на машину как на единое целое, мы называем ее особым именем и индивидуализируем ее; мы смотрим на собственные конечности и знаем, что сочетание частей формирует индивидуальность и что формирование это происходит в едином и обособленном центре репродуктивного действия; поэтому мы предполагаем, что репродуктивное действие, осуществляемое вне единого центра, невозможно; но предположение это ненаучно, и факта, что ни один паровой двигатель никогда не был полностью изготовлен другим паровым двигателем или парой двигателей того же типа, недостаточно, чтобы мы имели право утверждать, будто у паровых двигателей нет репродуктивной системы. Истина в том, что у любой детали двигателя есть собственный производитель, чья функция — производить на свет такие и только такие детали, тогда как сборка деталей в целое — задача другого отдела механической репродуктивной системы, которая ныне чрезвычайно сложна и труднообозрима во всей полноте.

Сейчас она сложна, но разве не может она стать более простой и четко организованной через сотню тысяч лет? Или через двадцать тысяч? Ибо человек ныне верит, что интересы его лежат именно в этом направлении; он тратит неисчислимое количество труда, времени, умственной энергии, стремясь поднять разведение машин на новый, все более высокий уровень; он уже немало преуспел во внедрении того, что во время оно считалось невозможным, и, кажется, нет пределов тому, что может быть достигнуто в результате накопления улучшений, если они и дальше будут передаваться от поколения к поколению, беспрерывно изменяя конструкцию машин. Всегда следует помнить, что человеческое тело стало таким, какое оно есть, потому что нынешнюю форму ему придали случайности и разного рода перемены, происходившие в течение многих миллионов лет, но никогда его устройство не прогрессировало со скоростью, хоть сколько-нибудь сравнимой со скоростью прогресса машин. Во всей истории с машинами это самый тревожный момент, и потому следует мне простить, что я так часто и настойчиво о нем напоминаю».

Далее следовало длинное и необычайно трудное для перевода отступление, посвященное различным расам и семействам существовавших тогда машин. Писатель пытался подтвердить свою теорию, указывая на ряд сходных элементов во многих машинах различного характера, что служило для обоснования тезиса об их происхождении от общего предка. Он делил машины на роды, подроды, типы, виды, подвиды и т. д. Он доказывал наличие связующих звеньев между машинами, имеющими мало общего, и отмечал, что некогда таких связей существовало гораздо больше, но они отмерли. Он указывал на атавистические наклонности машин и на присутствие во многих из них рудиментарных органов, слаборазвитых и ныне совершенно бесполезных, но свидетельствующих о происхождении от предка, которому функция, ими исполняемая, была полезна.

Я отложил до лучших времен перевод этой части трактата, которая была гораздо длиннее, чем всё приведенное выше. К сожалению, я покинул Едгин прежде, чем смог вернуться к работе, и хотя среди жизненных треволнений сберег перевод и ряд других бумаг, оригиналом трактата мне пришлось пожертвовать. Кошки скребли у меня на сердце, но благодаря этой жертве я выиграл десять минут бесценного времени, и если бы не это, и Аровена, и я неминуемо погибли бы.

Вспоминаю эпизод, связанный с этой частью трактата. Джентльмен, подаривший его мне, попросил показать мою трубку; он внимательно ее изучил, и когда обнаружил маленькую выпуклость на внешней стороне донышка чашки, судя по всему, сильно обрадовался и заявил, что это рудиментарное образование. Я поинтересовался, что он имеет в виду.

— Сэр, — ответил он, — этот орган идентичен ободку на донышке чашки для жидкостей; форма у него иная, а функция та же. Он служил, скорей всего, для того, чтобы от жара внутри трубки не портилась поверхность стола, на который трубку клали. Если вам случится заглянуть в историю курительных трубок, вы увидите, что у ранних образчиков эта выпуклость имела другую форму. Она была шириной во всё донышко и плоской, так что, когда трубку курили, трубку можно было опускать на стол, и следов не оставалось. То ли это нужно, то ли не очень — так и не решили, и функция выродилась в рудимент. Я бы не удивился, если бы с течением времени этот бугорок претерпел дальнейшие изменения и принял форму декоративного листка или спирали, или даже бабочки, а в каких-то случаях он, вероятно, попросту отомрет.

Вернувшись в Англию, я навел справки, и оказалось, что мой едгинский приятель был прав. Возвратимся, однако, к трактату; перевод мой возобновляется со следующего места:

«Давайте вообразим, что в отдаленную геологическую эпоху ранняя форма растительной жизни, наделенная способностью мыслить, размышляет о первых шагах зародившейся одновременно с нею жизни животной и, в упоении от собственной проницательности, предвкушает, как в один прекрасный день животные перестанут быть животными и превратятся в такие же, как она, „настоящие“ растения. Разве такое предположение более ошибочно, чем наше, когда мы воображаем: раз жизнь машин столь отлична от нашей, никакая более высокая, чем наша, фаза жизненного развития невозможна; или: поскольку механическая жизнь ничего общего с нашей не имеет, это вовсе и не жизнь?

Однако я слышал, как говорят: — Допустим, насчет жизни вы правы, и паровой двигатель обладает собственной мощью, но ведь никто не скажет, что он обладает волей? — Увы! Если мы вдумаемся, то увидим, что этот аргумент не опровергает гипотезы, согласно которой паровой двигатель есть одна из зачаточных форм новой фазы жизни. Кто во всем этом мире, как и в иных мирах за его пределами, обладает собственной волей? Только Тот, кто Неведом и Неисповедим!

Человек есть равнодействующая всех сил, оказывавших на него влияние, как до рождения, так и после. Все эти силы нашли в нем отражение. Его деятельность в любой момент зависит исключительно от его физической конституции и от интенсивности и направления воздействий, которым он подвергался и подвергается. Некоторые из этих сил уравновешивают друг друга; но каков он по природе, каковы прежние и нынешние внешние воздействия, на него влияющие, таковы будут и его поступки — и совершать их он будет с той же неизменностью и регулярностью, как если бы был машиной.

Полного понимания этого у нас нет, нам недоступно доскональное знание ни натуры человека, ни совокупности сил, на него действующих. Мы владеем лишь частичным знанием и неспособны составить общее суждение о человеческом поведении, разве что приблизительное; мы категорически отрицаем, что оно подчиняется непреложным законам, и объясняем его по большей части характером человека и влиянием случая, удачи, фатума; но всё это только слова, посредством коих мы избегаем признания в неведении; стоит поразмыслить, и мы поймем, что даже самые дерзкие фантазии и изощренные умозаключения принесут нам именно те и только те плоды, какие и должны были принести — не могли не принести, и в момент их обретения поймем, что это такая же неизбежность, как неизбежно падение сухих листьев, отряхиваемых ветром с дерев.

Будущее зависит от настоящего, а настоящее (чье существование есть всего лишь один из компромиссов, которыми полна человеческая жизнь — ибо „настоящее“ живет лишь с молчаливого согласия прошлого и будущего) зависит от прошлого, тогда как прошлое неизменно. Единственная причина, по которой мы не можем видеть будущее так же ясно, как прошлое, в том, что мы знаем слишком мало о реальном прошлом и реальном настоящем; и то и другое слишком громадно для нас, иначе будущее, в мельчайших деталях, предстало бы нашему взору, и мы утратили бы чувство настоящего времени из-за ясности, с какой видим прошлое и будущее; возможно, мы даже утратили бы способность отличать одно время от другого; однако это уже не относится к делу. Нам известно только, что чем больше мы знаем о прошлом и настоящем, тем легче нам предсказать будущее; и что человеку и в голову не придет сомневаться в точности своего видения будущего, если он полностью осведомлен о прошлом и настоящем и знаком с последствиями подобного прошлого и подобного настоящего по примерам из предшествующей жизни. Он знает, что должно произойти, и делает на это ставку.

И в этом заключено великое благодеяние, ибо на этом основании воздвигнуты здания морали и науки. Уверенность в том, что будущее отнюдь не случайная и изменчивая вещь и что за аналогичным настоящим будет с неизбежностью следовать аналогичное будущее, есть фундамент, на котором мы строим все планы; все сознательные поступки совершаются имея в основе эту веру. Не будь этого, мы остались бы в жизни без всякого руководства; мы лишились бы убежденности в правильности любых поступков, а значит, никогда бы их не совершали, ибо у нас отсутствовало бы понимание, что результаты, ожидаемые ныне, будут такими же, как в аналогичных предыдущих случаях.

Кто станет пахать и сеять, если не верит в надежность будущего? Кто станет заливать водой горящий дом, если нет уверенности, как вода подействует на пламя? Люди только тогда делают максимум возможного, когда чувствуют уверенность: будущее обернется против них, если этот максимум не будет сделан. Чувство такой уверенности — необходимое слагаемое суммы сил, на них воздействующих, и сильнее всего оно влияет на самых лучших и самых высоконравственных. Те, кто наиболее твердо убежден, что будущее крепко связано с настоящим и работой, какую они в настоящем выполняют, будут больше всех заботиться об урожае, который принесет настоящее, и станут возделывать настоящее с величайшим тщанием. Будущее выглядит как лотерея в глазах тех, кто думает, что одна и та же комбинация иногда может дать одни результаты, а иногда другие. Если таково их искреннее убеждение, они станут заниматься не работой, а спекуляциями; это люди безнравственные. Другие же, если вера их поистине живая, имеют сильнейший стимул к труду и к нравственному поведению.

Какое отношение всё это имеет к машинам, становится очевидным не сразу, но станет в недолгом времени. Пока же мне следует поглубже обсудить эту тему с друзьями, которые говорят, что хотя будущее обладает жесткой определенностью в случае неорганической материи, а в некоторых отношениях и в случае человека, во многих других случаях рассматривать его как нечто непреложное нельзя. К примеру, ежели поднести огонь к сухой стружке да дунуть кислородом, неизбежно разгорится пламя, но ежели трусливый человек столкнется с чем-либо ужасным, то в результате не обязательно кинется бежать. Положим, что так; однако если два труса, во всех отношениях сходные, столкнутся при одинаковых обстоятельствах с двумя ужасающими объектами, также друг на друга похожими, вряд ли кто-то усомнится, что и тот, и другой одинаковым образом дадут деру, пусть даже между первой из этих двух комбинаций и ее повторением протечет тысяча лет.

Очевидно, что результаты химических комбинаций повторяются несравненно чаще по сравнению с результатами комбинаций человеческих — это объясняется нашей неспособностью выявить тончайшие отличия в человеческих комбинациях, которые никогда не повторяются идентичным образом. Огонь есть огонь, и стружки есть стружки, но никакие два человека никогда не были и не будут совершенно одинаковыми; малейшее различие может полностью изменить условия задачи. Нужно накопить бесконечное количество зарегистрированных результатов, прежде чем мы сможем делать полноценные прогнозы по поводу будущих комбинаций; при этом достойно удивления, насколько уверенно мы уже сейчас можем судить о человеческом поведении — и несомненно, что чем старше мы становимся, тем уверенней судим, как персона будет себя вести в конкретных обстоятельствах; но ничего подобного не было бы, если б человеческое поведение не подчинялось определенным законам — а с тем, как они работают, мы всё лучше знакомимся на собственном опыте.

Если вышесказанное верно, методичность и повторяемость, которые присущи работе машин, не являются доказательством отсутствия в них жизненного начала или, по крайней мере, зачатков, из которых может развиться новая фаза жизни. На первый взгляд, паровой двигатель, даже будучи полностью исправен, поставлен на рельсы и запущен в работу, сам по себе не способен начать двигаться по железнодорожной колее; тогда как машинист, управляющий паровозом, может привести его в движение когда угодно; то есть у первого в действиях нет спонтанности и отсутствует свободная воля, у второго же то и другое в наличии.

До известной степени так и есть; машинист может заглушить двигатель, стоит ему захотеть, но в реальности ему этого хочется только в определенных пунктах, указанных ему другими, или в случае, если на пути обнаружится неожиданное препятствие и вынудит его. Хотение его не спонтанно; его со всех сторон обступает невидимый хор влияний, который оставляет ему только одну возможность — действовать так, а не иначе. Заранее известно, какой силой должны быть наделены эти влияния, как заранее известно, сколько угля и воды необходимо для двигателя; и любопытно отметить, что факторы, призванные оказать влияние на машиниста, имеют тот же характер, что и призванные повлиять на двигатель — это пища и тепло. Машинист подчиняется начальству, ибо получает от него пищу и тепло, и если его перестанут обеспечивать тем и другим или обеспечат в недостаточном количестве, он прекратит управлять паровозом; подобным же образом двигатель перестанет работать, если питание его будет недостаточным. Единственное отличие в том, что человек осознаёт свои нужды, а двигатель (если еще не отказался работать), судя по всему, нет; но это до поры до времени, о чем уже говорилось выше.

Соответственно, поскольку стимулы, побуждающие машиниста к работе, обладают необходимой мощью, не бывало случая (или случай этот маловероятен), чтобы работа вверенного человеку двигателя прекратилась из-за его, человека, разгильдяйства. Однако в принципе такое может случиться; может даже случиться, что двигатель выйдет из строя; но если поезд останавливается по тривиальной причине, за этим всегда стоит факт, что либо сила необходимых воздействий была неверно рассчитана, либо свойства человека были не до конца учтены — т. е. мы имеем дело со случаем, подобным поломке двигателя из-за скрытого технического дефекта. Но даже и тогда о спонтанности не может быть и речи; к такого рода происшествию приводят конкретные факторы; спонтанность же — всего лишь слово, означающее, что человеку неведома воля богов.

Не логично ли сделать вывод, что спонтанности нет и у тех, кто стимулирует работу машиниста?»

Здесь следует довольно мутное рассуждение; я счел за лучшее его опустить. Автор продолжает:

«Всё сводится к тому, что различие между жизнью человека и машины имеет более количественный, нежели качественный характер, хотя и в качественных различиях нет недостатка. У животного интуиция в отношении непредвиденных обстоятельств развита куда лучше, чем у машины. Машина обладает куда меньшей гибкостью и изменчивостью; круг совершаемых ею действий ограничен; ее сила и точность в ее сфере деятельности — сверхчеловеческие, но если перед ней встает дилемма, она пасует; когда в ее работе возникают помехи, она, бывает, теряет голову и идет в разнос, подобно буйнопомешанному в припадке ярости; но нужно опять вспомнить, что машины находятся на стадии младенчества; они всего лишь скелеты, еще не обросшие мускулами и плотью.

Велико ли число неожиданностей, к встрече с которыми подготовлена устрица? Их ровно столько, сколько есть ситуаций, в каких она, вероятней всего, может оказаться, — и не более. То же верно и для машин — да и для человека. Перечень несчастных случаев, ежедневно происходящих с человеком из-за недостаточной подготовленности, более-менее совпадает с аналогичным списком для машин; и опыт каждого дня позволяет им чуть лучше подготовиться к встрече с непредвиденным. Подумайте о чудесных приспособлениях для саморегуляции и самонастройки, которые ныне включены в состав парового двигателя, посмотрите, как он сам себе подает масло, как сообщает тем, кто его обслуживает, о своих потребностях, как посредством клапанов регулирует применение силы, как накапливает энергию и создает инерционный момент с помощью махового колеса, посмотрите на вагонные буфера, посмотрите, как все эти усовершенствования одно к одному подобраны, чтобы обеспечить бессрочную защиту от всех неожиданностей, грозящих машине бедой, — а потом подумайте о грядущей сотне тысяч лет и о совокупном результате, который принесут эти годы неуклонного прогресса, если только человек не очнется, не осознает свое положение и не поймет, что своими руками готовит себе гибель[36].

Ужасно, что человек так долго оставался слеп. Поставив себя в зависимость от энергии пара, он предался преумножению и распространению машин, ее использующих. Разом отказаться от ее применения не значит просто вернуться в то состояние, в каком мы находились до того, как начали ее использовать; нас ждет всеобщая катастрофа и период анархии, подобного которым мы не знали — все равно как если бы население вдруг удвоилось, а дополнительных источников питания не появилось. Воздух, которым мы дышим, не более необходим для нашей чисто животной жизни, чем машины, на чью мощь мы полагались, наращивая численность народонаселения, необходимы для цивилизации; машины потрудились над человеком, они и сделали человека человеком, как человек трудился, создавая орудие за орудием, и создал машинное царство; но теперь мы стоим перед альтернативой и должны сделать выбор: либо нынче же претерпеть тяжкие страдания, либо стать свидетелями того, как нас постепенно вытесняют наши создания, и в конечном счете занять по сравнению с ними положение не выше того, какое звери полевые[37] занимают по отношению к нам.

В этом и состоит главная опасность. Многие, похоже, склонны без возражений принять столь позорное будущее. Они говорят: хотя человеку суждено стать для машин тем же, чем лошадь и собака являются для нас, он продолжит существовать, и ему, возможно, будет даже приятней жить в качестве прирученной скотины под благодетельной властью машин, чем в нынешнем диком состоянии. К домашним животным мы относимся с большой добротой. Мы обеспечиваем их всем, что считаем для них наилучшим, и не может быть сомнения: то, что мы употребляем в пищу их мясо, не уменьшает, а увеличивает их довольство жизнью. Подобным образом есть основания надеяться, что машины станут обходиться с нами по-доброму, ибо их существование будет в огромной степени зависеть от нашего; они будут править нами железной рукой, но употреблять нас в пищу не будут; наш труд потребуется им не только для производства новых машин и для воспитания их молодежи, но и для повседневного их обслуживания; мы будем готовить им пищу и кормить их, возвращать им здоровье, если они заболеют, и либо хоронить их мертвецов, либо перерабатывать ушедших из жизни членов их сообщества, дабы их механическое существование обрело новые формы.

Сама природа движущей силы, чья работа обеспечивает прогресс машин, исключает возможность пренебрежительного отношения к человеческой жизни, равно как порабощения людей. Кстати, рабы вполне довольны жизнью, если имеют хороших хозяев, да и революция машин в наше время не случится; вряд ли случится она и через 10 000 лет, и даже спустя десятикратно больший срок. Разумно ли тревожиться из-за маловероятного события, столь отдаленного во времени? Человек — животное не слишком сентиментальное, когда затрагиваются его материальные интересы, и хотя найдутся пылкие души, которые, окинув себя горестным взором, проклянут судьбу за то, что не родились паровыми двигателями, а все же человечество в массе своей без лишних разговоров согласится на любую сделку, которая обеспечит его лучшей пищей и одеждой за меньшую цену, и не пойдет на поводу у беспочвенных подозрений только из-за того, что для него якобы возможен иной удел, более славный, чем тот, что стал привычным.

Сила привычки огромна, изменения же будут происходить столь постепенно, что понятия человека о том, какое положение надлежит ему занимать, никогда не будут грубо потрясены; рабство подкрадется бесшумно, незаметно; желания человека и машин никогда не вступят в такое противоречие, чтобы привести к столкновению. Среди машин война будет идти вечно, но им и здесь нужен человек как посредник, чьими руками борьба преимущественно и будет вестись. В сущности, нет оснований беспокоиться о будущем счастье человека, доколе он приносит машинам пользу; люди могут стать низшей расой, но жизнь их будет куда благополучней нынешней. А коли так, разве не глупо и не абсурдно завидовать благодетелям? И не справедливо ли будет обвинить нас в крайней недальновидности, если мы откажемся от преимуществ, какие иным путем получить не сможем, лишь из-за того, что они будут сопряжены с еще большей выгодой не для нас, а для других?

С теми, кто прибегает к подобным аргументам, у меня нет ничего общего. Я с равным ужасом отшатываюсь как от представления о том, что человеческий род когда-нибудь будет вытеснен и превзойден иной расой, так и от веры в то, что предками моими — пусть и в отдаленнейший период времени — были не человеческие, а иные создания. Если б я поверил, что тысячу тысяч лет назад хоть один из моих предков принадлежал к иному виду, чем я, я бы потерял самоуважение, и жизнь утратила бы для меня интерес и прелесть. То же самое чувство испытываю я и к потомкам и верю, что чувство это однажды станет всеобщим и страна решится раз и навсегда остановить любой механический прогресс и уничтожить всё, что было достигнуто за последние 300 лет. На большем я не настаиваю. Можно не сомневаться, что мы вполне обойдемся оставшимся, и хотя я бы предпочел, чтобы разрушению подверглось также созданное в течение предыдущих 200 лет, однако сознаю необходимость компромисса и настолько пожертвую личными убеждениями, что соглашусь на 300 лет. Меньшего будет недостаточно».

Так завершалась теоретическая атака, которая привела к разрушению машин в стране Едгин. Была только одна серьезная попытка на нее ответить. Автор ее утверждал, что машины следует считать частью физической природы человека и что они не что иное, как его экстракорпоральные конечности. Человек, говорил он, это «механизированное млекопитающее». Низшие животные держат конечности, так сказать, дома, они принадлежат исключительно их телам, но у человека много таких, что не привязаны к телу и расположены обособленно, в различных частях мира — иные под рукой, для повседневного пользования, другие за сотни миль. Машина есть дополнительная конечность — в этом суть, начало и конец механизации. Собственными конечностями мы пользуемся так же, как машинами; нога — тот же деревянный протез, но настолько совершенный, что такой никакому мастеру изготовить не под силу.

Понаблюдайте за землекопом с лопатой; правое предплечье искусственно удлинено, а кисть играет роль сустава. Круглая головка на конце черенка лопаты похожа на нарост в конце плечевой кости, сам черенок — дополнительная кость, а железное полотно — форма кисти, позволяющая ее обладателю вскапывать землю методом, какой его кисти недоступен. Совершенствуясь таким путем (на что животные неспособны), иначе говоря, «позаботившись о том, чтобы прибавить себе росту хоть на локоть»[38] — в условиях, над которыми у нее нет даже видимости контроля, — цивилизация озарила род человеческий: с течением времени возникли общественные учреждения, традиции дружества и товарищества, наука «неразумия» и склад ума и образ мыслей, которые так высоко поднимают человека над животными.

Развитие цивилизации и механический прогресс шли рука об руку, поддерживая друг друга; начало всему было положено, когда человек научился пользоваться палкой, а поиск удобств и выгод обеспечил непрерывность движения вперед. Фактически, внедрение машин есть тип развития, с помощью которого человеческий организм активно прогрессирует, и каждое новое изобретение служит прибавкой к ресурсам тела. Пользование «набором конечностей» возможно для всех, у кого хватает денег на покупку железнодорожного билета, ибо поезд — это семимильные сапоги, которые одновременно могут надеть 500 человек.

Единственная серьезная опасность, которую предвидел писатель, состояла в том, что машины настолько нивелируют разницу в физических и умственных способностях людей и настолько ослабят конкуренцию, что многие физически ущербные лица окажутся скрытыми в массе и передадут ущербность потомкам. Он боялся, что избавление человека от нынешних нагрузок может вызвать вырождение человеческого племени и в конце концов тело станет чистым рудиментом, а человек превратится в душу и приложенный к ней набор механизмов, в высокоумный, но бесстрастный источник и элемент механического действия.

«Много ли в жизни ситуаций, когда мы можем обходиться без вынесенных за пределы тела конечностей! Наше физическое состояние меняется в зависимости от времени года, возраста, улучшения или ухудшения материального благополучия. Если на улице ненастье, мы вооружаемся органом, который принято именовать зонтиком и который предназначен для защиты одежды или кожных покровов от вредного воздействия дождя. Сегодня у человека есть много экстракорпоральных членов, которые для него куда важнее, чем наличие густой шевелюры, и уж во всяком случае важнее бакенбард. Память его обращается к записной книжке. С возрастом он становится все более сложносоставным, на носу появляются приспособления для улучшения зрения, многие обзаводятся искусственными зубами и волосами; а если человек относится к состоятельным, то имеет в распоряжении большой ящик на колесах, пару лошадей и кучера».

Этот писатель ввел в обиход оценку людей в лошадиных силах и придумал классифицировать их по родам, типам, видам и подвидам, присвоив категориям названия, заимствованные из гипотетического языка и включающие указание на количество конечностей, которыми они могут управлять в любой момент времени. Он показал, что чем ближе люди к абсолютному богатству, тем более высоко и тонко они организованы, и никто, кроме миллионеров, не обладает полным набором конечностей, объединяющих человечество в единое целое.

«Эти мощные организмы, ведущие банкиры и коммерсанты, в течение одной секунды устанавливают связь с особями, принадлежащими к тому же роду, на всем земном пространстве; для их могучих и тонко устроенных душ не существует материальных препятствий, тогда как души бедняков засорены и стеснены в движениях материальным, налипшим на них, как патока облипает мушиные крылья или как зыбучий песок засасывает человека: их глухим ушам нужны дни и недели, чтобы расслышать то, что издалека сообщает им собрат, в то время как у более высокоорганизованных классов на это уходит секунда. Кто станет отрицать, что тот, чья идентичность определяется тем, что в его распоряжении находится литерный поезд, и кто может поехать, когда ему заблагорассудится, туда, куда пожелает, есть личность более высокоорганизованная, чем тот, кому пожелать подобного могущества — все равно что пожелать обзавестись птичьими крыльями (и с теми же шансами получить желаемое), и у кого ноги — единственное средство передвижения? Этот старый враг философов, материя, субстанция, губительная в основе и по существу, петлей сжимает шею бедняка и душит его, но для богатого материя нематериальна: тщательно продуманная организация экстракорпоральной системы освобождает душу.

В этом секрет очевидного пиетета, который бедные испытывают к тем, кто богаче; было бы величайшей ошибкой считать, что это почтение имеет причиной мотивы, которых следует стыдиться: это естественное уважение, какое все живые существа питают к тем, кого признают стоящими выше их на лестнице животной жизни; оно аналогично благоговению, какое собака чувствует к человеку. У диких племен необыкновенным почетом бывает окружен обладатель огнестрельного оружия, и на протяжении всех памятных человечеству веков людям было свойственно чувство, что те, кто больше всего стоит, и есть самые достойные».

В этом духе он продолжал еще долго, пытаясь показать, какие перемены в распространении животной и растительной жизни на территории королевства были вызваны тем или иным изобретением и как каждое было связано с моральным и интеллектуальным развитием человеческих особей; он особо описал вклад иных из них в создание и преобразование человеческого тела, равно как и вклад, который внесут они в будущем в разрушение последнего. Однако проповедь первого писателя имела куда больший успех, и ему удалось подстрекнуть народ к уничтожению всего, что было изобретено за предшествующий период длительностью в 271 год, каковой промежуток был согласован всеми партиями после нескольких лет споров, следует или не следует пощадить некую разновидность катка для глаженья белья, особо популярную у прачек. Наконец победило мнение, что каток представляет опасность, и он оказался под запретом, подпав под 271-летнее ограничение. Засим последовала реакция и ряд гражданских войн, едва не превративших страну в руины, но всё это находится уже за рамками моего повествования.

Из предыдущих глав видно, что едгинцы — народ кроткий и многострадальный; их легко провести за нос; они готовы принести в жертву здравый смысл, возложив его на алтарь в храме логики; надо только, чтоб явился средь них философ, создал небывалое учение и, завоевав репутацию пророка, сбил их с пути или убедил, что их учреждения не основаны на строжайших принципах нравственности.

Ряд пертурбаций, которых я сейчас коснусь, демонстрируют это даже яснее, чем более поздняя смута, в ходе которой они резали друг другу глотки из-за машин; ибо если бы второй из двух реформаторов, о ком я собираюсь рассказать, увлек их на стезю, которую считал — или делал вид, что считает — единственно верной, всё их племя вымерло бы от голода в течение года. К счастью, здравый смысл, хотя по природе он — кротчайшее из живущих созданий, способен, ощутив нож у горла, найти в себе неожиданные силы и волю к сопротивлению и обращает доктринеров в бегство, даже когда тем кажется, что они связали его по рукам и ногам и он полностью в их власти. А случилось, насколько я смог выведать у знатоков, следующее.

Примерно две с половиной тысячи лет назад едгинцы были нецивилизованными и жили за счет охоты, рыбалки, примитивного земледелия и ограбления других племен, еще не полностью ими покоренных. У них не было ни школ, ни философских систем, но, ведомые чутьем наподобие собачьего, они всё делали правильно — со своей точки зрения и с точки зрения соседей; здравый смысл народа еще не подвергся извращениям, и на преступления и болезни смотрели так же, как и в других странах.

Но по мере поступательного движения цивилизации и роста материального благосостояния люди начали задаваться вопросами по поводу вещей, которые до того воспринимались ими как нечто само собой разумеющееся; и вот, пожилой джентльмен, имевший большое влияние по причине святости жизни и предполагаемой вдохновленности незримой силой, чье существование к тому времени начали ощущать, вбил им в голову, что пора им обеспокоиться правами животных — вопрос, который до тех пор никого не волновал.

Пророки, кто больше, кто меньше, склонны к суетливости, и этот джентльмен, похоже, был одним из самых нервных. Живя за общественный счет, он располагал неограниченным досугом и, не желая замыкаться на правах животных, пожелал сформулировать правила, определяющие, что хорошо и что плохо, а также рассмотреть, что лежит в основе понятий «долг», «добро» и «зло» — иначе говоря, подвести логический базис под всё, что люди, живущие по принципу «время — деньги», принимают как есть, без всякого базиса.

И ясное дело, базис, на котором, по его мнению, должно было покоиться понятие долга, не оставлял места для множества устоявшихся обычаев. Традиции эти, уверял он, все скверные, а если кто-то брал на себя риск с ним не согласиться, он тут же передавал дело на рассмотрение незримой силе, с которой он один и находился в непосредственном общении, и незримая сила неизменно заверяла, что его точка зрения верна. Что касается прав животных, он проповедовал следующее.

«Убивать друг друга — дело дурное. Во времена оны праотцы ничуть не стеснялись не только убивать ближних, но и поедать их тела. Никто не собирается воскрешать столь омерзительные обычаи, ибо не подлежит сомнению, что мы зажили куда счастливей, с тех пор как от них отказались. Из того, насколько возросло благодаря этому благоденствие, мы можем с уверенностью вывести правило, что убивать и поедать ближних нельзя. Я обратился за советом к высшей силе, которая меня вдохновляет, и она заверила, что вывод сей неопровержим.

Невозможно отрицать, что овцы, коровы, олени, птицы и рыбы суть наши ближние. Они отличаются от нас в некоторых отношениях, но отличия эти немногочисленны и второстепенны, тогда как черты, для нас и для них общие, многочисленны и существенны. Если скверно было убивать и поедать ближних людей, то не менее скверно убивать и съедать рыбу, птицу и мясной скот. Птицы, животные и рыбы имеют такое же право жить, доколе смогут, непотревоженные человеком, как человек имеет право жить, не боясь посягательств со стороны ближних. Эти слова, позвольте еще раз заверить вас, принадлежат не мне, но высшей силе, меня вдохновляющей.

Признаю, что животные злоумышляют друг против друга, а иные из них заходят так далеко, что покушаются и на человека; однако надо понять, надо ли нам брать пример с животных. Нам следует, скорее, стремиться их наставлять и вразумлять, дабы внушить им лучшие понятия о должном. К примеру, убить тигра, который живет, питаясь плотью убитых им мужчин и женщин, значит низвести себя до уровня тигра, а это недостойно человека, желающего, чтобы высшие принципы руководили им и в мыслях, и в делах.

Незримая сила, чьи откровения дарованы меж вас мне единственному, повелела сказать, что пора оставить в прошлом варварские обыкновения предков. Ежели знания ваши о мире лучше, чем у них, значит, и деяния ваши должны быть лучше их деяний. Высшая сила повелевает, дабы вы воздерживались от убийства любых живых существ с целью их съедения. Единственная животная пища, которую дозволено есть, это мясо птиц, зверей или рыб, которые умерли естественной смертью, и чьи тела были вами найдены, или тех, что были рождены преждевременно, или же столь изуродованных в результате несчастного случая, что было бы актом милосердия избавить их от страданий; допустимо также есть мясо животных, которые совершили самоубийство. Что касается растений, можете употреблять в пищу все те из них, что позволят вам есть их безнаказанно».

Столь мудро и красноречиво вещал пророк, и так ужасны были кары, коими грозил он тем, кто ослушается, что он привлек на свою сторону наиболее образованную часть населения, а вскоре ее примеру последовали — или сделали вид, что следуют, — и беднейшие слои. Узрев торжество своих принципов, он отошел к праотцам и, без сомнения, сразу и без остатка слился с незримой силой, чьим благоволением он в столь исключительном порядке наслаждался ранее.

Однако не успел он помереть, как некоторые из наиболее пылких его учеников сочли обязанностью дополнить и улучшить его предписания. Пророк разрешал употреблять в пищу яйца и молоко, но ученики его решили, что съесть свежее яйцо — значит погубить будущего цыпленка, а это почти то же, что убить цыпленка живущего. Несвежие яйца, пролежавшие так долго, что из них почти наверняка никто уже не мог вылупиться, есть разрешалось, хотя и скрепя сердце; но яйца, выставляемые на продажу, следовало предъявлять инспектору, который, убедившись, что яйца протухли, снабжал их меткой «пролежало не менее 3 месяцев» — и с какой даты. Вряд ли нужно пояснять, что эти яйца использовались лишь для готовки чего-нибудь из потрохов, да еще в медицинских целях, когда срочно требовалось рвотное средство. Молоко же запрещалось полностью, поскольку его нельзя было получить, не лишив при этом некоего теленка пищи и тем самым не подвергнув опасности его жизнь.

Понятно, поначалу было много таких, кто наружно соблюдал правила, но пользовался каждой возможностью побаловать себя, втайне предавшись привычным наслаждениям. Вдруг обнаружилось, что животные стали регулярно умирать естественной смертью при подозрительных обстоятельствах. Опять же, суицидальная мания, до того свойственная исключительно ослам, обратилась в опасное поветрие, распространившееся среди таких обладающих высоким уровнем самоуважения созданий, как овцы и коровы. Поразительно, как иным из этих несчастных удавалось пронюхать, что где-то — бывало, за милю от них — имеется мясницкий нож, они стремглав неслись в то место и напарывались на острие, ежели, конечно, мясник не успевал вовремя убрать нож у них с дороги.

Собаки, всегда столь законопослушные в отношении домашней птицы, ручных кроликов и молочных поросят, не говоря об овцах и ягнятах, внезапно то там, то здесь, вырвавшись из-под контроля, принимались убивать всех, кого им было строго-настрого велено не трогать. Считалось, что любое животное, которое загрызла собака, умерло естественной смертью, ибо тяга к убийству заложена в песьей натуре, и если собака до сих пор воздерживалась от того, чтобы вредить обитателям скотного двора, так лишь потому, что натура эта была обуздана дрессировкой К несчастью, чем чаще стали проявляться эти буйные наклонности, тем, казалось, с большей охотой широкие массы населения занялись разведением именно тех животных, какие, попавшись собаке на пути, сильнее всего вводили ее в искушение. Разумеется, почти не приходится сомневаться, что едгинцы намеренно обходили закон, но всё, становившееся жертвой псов, благополучно продавалось или съедалось.

Обойти закон было значительно труднее, когда речь шла о более крупных животных, ибо магистраты не могли смотреть сквозь пальцы на мнимые самоубийства свиней, баранов и коров, каковые случаи представляли им для разбирательства. Иногда им приходилось выносить обвинительные приговоры, и когда набралось несколько таких, это послужило к немалому устрашению публики — тогда как в случае, если животное загрызла собака, следы песьих зубов всегда были видны, и оказывалось практически невозможным доказать злой умысел со стороны владельца собаки.

Другая волна нарушений закона была спровоцирована решением одного из судей, которое вызвало бурный протест наиболее пламенных учеников пророка. Судья счел, что убийство любого животного из соображений самозащиты законно и такой поступок является настолько естественным со стороны человека, подвергшегося нападению, что напавшее животное следует считать умершим естественной смертью. Сторонники строгого вегетарианства были вправе возмутиться, ибо не успело решение стать широко известным, как множество животных, дотоле безвредных, принялись атаковать владельцев с такой ожесточенностью, что у тех не оставалось иного выхода, кроме как предать их естественной смерти. Повсеместно можно было видеть выставленную на продажу тушу теленка, ягненка или козленка, снабженную биркой, выданной инспектором и удостоверявшей, что животное убито в порядке самозащиты. Бывало даже, что туша ягненка или теленка выставлялась с биркой, подтверждающей «мертворожденность» животного, хотя, судя по всем видимым признакам, оно успело насладиться по крайней мере месяцем жизни.

Что касается мяса животных, которые bona fide[39] умерли естественной смертью, разрешение употреблять его в пищу пропало втуне, ибо прежде чем труп оказывался в руках у человека, им, как правило, успевали полакомиться другие животные, а если этого не случалось, значит, мясо было уже протухшим, так что на практике люди были вынуждены либо обходить закон одним из вышеописанных способов, либо становиться вегетарианцами. Последняя альтернатива была, на вкус едгинцев, столь несерьезной, что законы против убийства животных постепенно стали применяться всё реже и, скорее всего, были бы отменены, если бы не разразилась эпидемия, причиной какового бедствия жрецы и пророки назвали беззаконное поведение людей, а именно поедание запрещенного мяса. Последовала реакция: законы стали еще суровее; было запрещено есть мясо любого рода и происхождения; из продуктов питания в лавках и на рынках разрешалось торговать лишь зерном, фруктами и овощами. Эти законы были приняты примерно через 200 лет после смерти пророка, который внес сумятицу в людские умы теорией о правах животных; однако не успели их принять, как народ начал их нарушать.

Мне говорили, что самым болезненным последствием этой ахинеи явился даже не тот факт, что законопослушные граждане вынуждены были обходиться без животной пищи — ведь многие народы без нее обходятся и чувствуют себя ничуть не хуже, и даже в странах-мясоедах, в Италии, Испании и Греции, беднякам редко доводится в течение года видеть на столе мясо. Вред заключался в смуте, какую неправый запрет внес в умы всех и каждого — кроме тех немногих, кто был способен понять: хотя разум — это, как правило, источник блага, он также может быть источником пагубы. Воспламененный разум индивида часто толкает его на поспешные поступки, которых ему лучше не совершать, но разум нации, воспламененный почтенным джентльменом, у которого в рукаве про запас еще и незримая сила, способен устроить такой ад, что мало не покажется.

Молодежи внушали, какой великий грех — делать то, что предки делали столетиями, оставаясь целыми и невредимыми; проповедники, убеждавшие молодых в чудовищности мясоедения, были все как один непривлекательными учеными педантами, и хотя они держали в благоговейном повиновении всю молодежь, кроме самых отчаянных вольнодумцев, мало было таких, кто в глубине души не питал бы к ним неприязни. Как ни ограждай юнца от крамолы, до него скоро доходит, что мужчины и женщины, с которыми он встречается в миру (часто куда более приятные люди, чем проповедники воздержания), в презрительном тоне отзываются о законах новоявленных доктринеров и убеждены, что законы эти надо потихоньку пускать побоку — пусть и не осмеливаются делать это открыто. А потому нет ничего удивительного, что заповеди власть предержащих, как то: «не прикасайся», «не пробуй на вкус», «не имей дела» — пробуждали у наиболее человечных из числа студентов рой вопросов по поводу того, что в противном случае они бы приняли без колебаний.

В едгинских анналах сохранилась печальная история о многообещающем молодом человеке приятного нрава, у которого с совестью дела обстояли лучше, чем с мозгами. Врач сказал ему (болезнь еще не считалась уголовным преступлением), что ему необходимо есть мясо, законно это или не законно. Молодой человек был страшно шокирован и какое-то время отказывался выполнять рекомендацию врача, которую счел нечестивой: однако чувствуя, что становится всё слабее, он тайком, под покровом ночной тьмы, пробрался в один из притонов, где нелегально торговали мясом, и приобрел фунт бифштекса. Он принес мясо домой, приготовил в спальне, пока все в доме мирно спали, и съел его, и хотя в ту ночь он почти не сомкнул глаз, терзаемый стыдом и раскаянием, наутро ему стало настолько лучше, что он сам себя едва узнавал.

Три или четыре дня спустя ноги сами принесли его в притон. Он опять купил фунт бифштекса, опять приготовил его и съел, и опять, несмотря на тяжкие душевные муки, на следующее утро почувствовал себя другим человеком. Короче говоря, хотя он никогда не выходил за рамки умеренности, тем не менее страшно томился от сознания, что его следует относить к разряду закоренелых нарушителей закона (каковым он на самом деле и был).

Здоровье его неуклонно шло на поправку, и хотя он был совершенно уверен, что обязан этим бифштексам, но чем лучше чувствовал он себя физически, тем больше не давала ему покоя совесть; два голоса беспрерывно звенели у него в ушах. Один говорил: — я есмь Здравый Смысл и Природа; слушайся меня, и будешь вознагражден, как до тебя вознаграждал я твоих предков. Но другой вещал: не дай этому якобы благодетельному духу соблазнить тебя и низвергнуть во прах. Я есмь Долг; слушайся меня, и я вознагражу тебя, как вознаграждал твоих предков.

Иногда ему даже мерещились лики говорящих. Здравый смысл выглядел таким снисходительным, доброжелательным и спокойным, таким искренним и бесстрашным, что он не мог ему не верить; но как только юноша решался безоговорочно за ним последовать, его останавливала суровая физиономия Долга, такая мрачная и все же такая дружелюбная, и душу его пронзала мысль, что снова и снова будет вспоминаться ему, как Долг с сожалением от него отворачивается, ежели он последует за его соперником.

Бедный мальчик постоянно держал в уме лучших из числа товарищей-студентов, и старался брать за образец их поведение. Чтобы они, говорил он себе, да ели бифштекс? ни за что на свете. На самом деле, большинство из них то и дело баловалось бифштексами, разве что вместо бифштекса их соблазняла баранья отбивная. И они смотрели на него как на образец, точно так же, как он на них. Он, говорили они, и чтобы ел баранью отбивную? да никогда. Однажды ночью за ним увязался один из представителей власти, который вечно околачивался то там, то сям, выслеживая нарушителей закона, и юноша был схвачен с поличным на выходе из притона с половиной бараньей лопатки, спрятанной за пазухой. Ясно было, что даже если его и не посадят в тюрьму, то точно выгонят из колледжа с треском, так что все виды на будущее можно было считать безвозвратно погибшими; дело кончилось тем, что он, как только пришел домой, сунул голову в петлю.

Неважно, сколько было выпущено законов, ужесточающих наказания, налагаемые на тех, кто тайно поедал мясо, — не успевали их ввести в действие, а люди уже находили способы их обойти. По временам законы эти казались окончательно устаревшими, и их почти переставали применять, но в тот самый момент, когда дело доходило до отмены, всеобщее бедствие или проповедь очередного фанатика вновь разжигали народные страсти, и людей тысячами сажали в тюрьму за незаконную продажу и покупку животной пищи.

Однако спустя 600 или 700 лет после смерти пророка появился философ, который, хотя и не претендовал на связь с незримой силой, принялся провозглашать новые законы с таким апломбом, как будто эта сила вдохновляла и его. Многие считают, что этот философ сам не верил в собственное учение, но, будучи втайне завзятым мясоедом, не имел в виду иной цели, кроме как довести запрет на употребление животной пищи до абсурда, который был бы непереносим даже для самых твердокаменных пуритан.

Те, кто придерживаются этой точки зрения, считают, что он понимал, насколько немыслимо заставить нацию принять законы, которые та сочтет греховными; он понимал, насколько безнадежными будут попытки убедить людей, что нет ничего дурного в том, чтобы убивать овец и есть их мясо, если он не сможет доказать, что у них есть только один выбор: либо взять на себя грех, либо погибнуть. Потому-то он, считается, и сделал те чудовищные предложения, о которых я сейчас расскажу.

Начал он с того, что воздал дань глубочайшего уважения пророку, чья защита прав животных сыграла (с чем он соглашался) большую роль в смягчении народных нравов, а затем расширил сферу приложения его теории, провозгласив святость жизни вообще. Он настаивал, что времена изменились; урок, в котором страна нуждалась, давно и хорошо усвоен, тогда как в отношении растений стало известно много такого, о чем прежде и не подозревали, и что ежели нация по-прежнему намерена соблюдать строгую приверженность высочайшим моральным принципам, в коей до сей поры заключался секрет ее процветания, это диктует ей необходимость радикально изменить отношение к растениям.

И в самом деле, к тому времени стало известно многое, о чем прежде не подозревали, ибо народ, не имея за рубежами врагов и будучи сообразителен и пытлив в отношении тайн природы, добился необычайного прогресса во множестве отраслей искусства и науки. В главном музее мне показали микроскоп большой мощности, чье изготовление знатоки датировали как раз временем, когда жил философ, о котором я веду речь, а некоторые даже полагали, что этот инструмент служил ему в работе.

Этот философ был профессором ботаники в главном образовательном учреждении страны Едгин, и с помощью то ли сохранившегося микроскопа, то ли другого пришел к выводу, ныне повсеместно разделяемому и у нас, что все существа, как животные, так и растения, имели общего предка, и, следовательно, вторые должны считаться столь же живыми, как и первые. Он утверждал, что животные и растения суть дальняя родня, и так бы на них с самого начала и смотрели, если бы люди произвольно и необоснованно не провели разделительную линию между теми, кому они дали имя «животного царства», и теми, кого именуют «растительным царством».

Он провозгласил и продемонстрировал, к удовлетворению всех, кто был способен составить мнение о предмете, что не существует различий, определимых зрительно или иным методом, между семенем, исходной зародышевой клеткой, которая разовьется в дуб, виноградное дерево или розу, и тем, что (в соответствующей среде) станет мышью, слоном или человеком.

Он утверждал, что ход развития любого семени продиктован свойствами семян, от которых оно произошло и часть родовой идентичности которых изначально составляет. Если семя обнаруживает, что помещено в те же условия, в какие были помещаемы семена, чьим потомком по прямой линии оно является, оно будет делать то же, что делали его предки, и разовьется в организм того же вида, что и они. Если оно находит, что условия отличаются от привычных для его предков незначительно, то постарается соответственно изменить (успешно или безуспешно) ход развития; если же условия изменились сильно, оно погибнет, причем, вероятно, без попытки к ним приспособиться. И это свойственно в равной мере семенам как растений, так и животных.

Вследствие сказанного, он связывал развитие всех живых существ с интеллектом, ныне либо уже истощившимся и перешедшим в бессознательное состояние, либо неизрасходованным и самосознающим; и в поддержку своих взглядов в части растительной жизни указывал на то, как все растения приспосабливаются к условиям обитания. Признавая, что разум растений, на первый взгляд, значительно отличается от разума животных, он все-таки утверждал, что первый подобен второму ввиду того, что хотя растительный разум активно занимается вещами, первостепенно важными для благополучия организма, им обладающего, он не выказывает ни малейшей склонности к занятиям чем-либо еще. А именно это и есть главное доказательство разумности, какое только может предъявить живое существо.

«Растения не проявляют интереса к человеческим делам. Сколько ни старайся, роза не поймет, что пятью семь равно 35, и с дубом бесполезно разговаривать о колебаниях цен на государственные облигации. Из-за этого мы и считаем дуб и розу лишенными разума и, убедившись, что они ничего не понимают в наших делах, заключаем, что они ничего не понимают и в собственных. Но что может существо, рассуждающее таким образом, знать о разуме? У кого больше признаков интеллекта? У него или у розы с дубом?

И если мы называем растения тупицами за то, что они ничего не смыслят в наших делах, то насколько мы способны осмыслить их занятия? Есть ли у нас хотя бы слабое представление, как розовый куст преобразует землю, воздух, тепло и воду в распустившийся цветок? Откуда у бутона берется тот или иной цвет? Из земли, воздуха или еще откуда-то? Предположим, из земли — но как он получается именно таким? Как получаются лепестки, неописуемая ткань, нежностью оттенка превосходящая щеки ребенка? А аромат? Возьмите землю, воздух, воду — всё это грубые материалы, которые роза берет в работу; и разве выказывает она признаки отсутствия интеллекта, когда с мастерством алхимика превращает грязь в лепестки? Какой химик способен сотворить подобное? Почему ни один даже не пытается? Да потому, что всякий знает: никакой человеческий разум не справится с этой задачей. Мы заранее сдаемся. Такие дела — в исключительном ведении розы; вот пусть она ими и занимается — и пусть считается хоть дважды безмозглой, это неважно, ибо она ставит нас в тупик творимыми ею чудесами и тем чисто деловым безразличием к окружающему, какой свойствен ей в ходе их сотворения.

А какие усилия прилагают растения, чтобы защититься от врагов! Они режут, царапают, жалят, испускают мерзкую вонь, вырабатывают страшные яды (одним небесам ведомо, как у них это выходит), покрывают драгоценные семена ежовыми колючками, пугают насекомых с их нежной нервной системой, принимая странные угрожающие формы, прячутся, растут в недоступных местах и лгут столь мастерски, что обводят вокруг пальца даже самых хитроумных противников.

Они ловят насекомых, устраивая им западню, намазанную подобием птичьего клея; они заманивают насекомых в „ловчие кувшинчики“, которые сооружают из листьев и наполняют водой, где насекомые и тонут; другие являют собой живые мышеловки, которые захлопываются, стоит насекомому на них присесть; есть такие, у кого цветок имеет форму мухи, принадлежащей к виду, особенно охочему до меда, так что настоящая муха того же вида, прилетев, видит, что цветки уже все заняты ее товарками, и несолоно хлебавши летит в другое место. Иные же умны настолько, что сами себя перемудрят — как, к примеру, хрен, чьи корни люди выдергивают из земли и употребляют в пищу ради именно той едкости, которая защищает его от подземных врагов. Если же они сочтут, что некое насекомое может сослужить им службу, какими милыми и привлекательными они становятся!

Что значит „быть разумным“, ежели не знать, как сделать то, что хочешь сделать, и знать, как делать это постоянно? Некоторые говорят, что семя розы „не хочет“ прорастать и становиться розовым кустом. Почему же тогда, во имя всего, что разумно, семя прорастает и куст вырастает? Вполне вероятно, оно не осознает желания, какое побуждает его к действию. Точно так же у нас нет оснований полагать, что человеческий эмбрион сознает, что у него есть желание превратиться в младенца, а младенец — что у него есть желание стать взрослым человеком. Ничто не говорит о том, что он знает, что такое желание и что такое действие, ибо врожденные убеждения касательно того, чего он хочет и как этого добиться, сочетаются в нем с врожденной неспособностью подвергать их сомнению. Чем менее у живых существ заметны признаки понимания, что они делают — при условии, что они совершают-таки действие и успешно повторяют его раз за разом, — тем вернее доказывают они, что знают, как это действие выполняется, и что выполняли его в прошлом бесчисленное множество раз.

Кое кто может спросить: Что вы имеете в виду, говоря о „бесчисленном множестве предыдущих случаев“? Когда это из данного конкретного семени розы вырастал в прошлом розовый куст?

Я отвечу на это встречным вопросом: а разве семя розы не было некогда частью идентичности розового куста, на котором созрело? Разве куст не был связан всеми связями, которые, как все мы считаем, формируют личную идентичность, с семенем, из коего вырос?

Поскольку семя розы № 2 есть продолжение личности родительского розового куста, и поскольку сам этот куст есть продолжение личности семени, из которого возник, семя розы № 2 также должно быть сочтено продолжением личности предыдущего семени. А то семя должно быть продолжением личности еще более раннего — и так далее ad infinitum[40]. Следовательно, невозможно отрицать наличие непрерывной личностной связи между любым существующим семенем розы и самыми отдаленными во времени семенами, какие в принципе могут быть названы семенами розы.

Семя розы делает то же самое, что делало ранее в лице предков — с которыми связано, как если б способно было помнить, что эти предки делали, будучи посажены в землю, как посажено оно. Каждая стадия развития руководствуется памятью, как и что делалось на предшествующей, и стадии эти повторяются столь часто, что все сомнения по поводу образа действий — а вместе с сомнениями и сознательность действий — отпадают.

Оппонент может сказать: допустим, связь между сменяющими друг друга поколениями столь тесна и неразрывна, что можно предположить, будто каждое способно помнить, что делало в лице предков, — но как вы докажете, что оно действительно это помнит?

Доказательством служит то, как каждое поколение действует — а действия любого из них вновь воспроизводят феномены, которые мы ассоциируем с работой памяти; которые можно объяснить, только исходя из предположения, что они подсказаны памятью; и которые никогда и никем не были объяснены, и непохоже, чтобы впредь могли быть объяснены любой другой теорией, кроме той, что предполагает существование неизменной памяти, объединяющей цепочку поколений.

Может ли кто-нибудь привести в пример некое живое существо (чьи действия доступны нашему пониманию), которое раз за разом с неизменным успехом выполняет одно и то же невыразимо трудное и сложное действие, но не имеет понятия, как и что нужно делать, и никогда прежде не делало ничего подобного? Покажите мне такой пример, и я больше не скажу ни слова, но пока мне ничего такого не показали, я буду считать, что действия, наблюдать за которыми мне не довелось, подчиняются тем же законам, что и действия, нам известные. Действия эти станут бессознательными, как только навыки, обеспечивающие их выполнение, будут отточены до совершенства. Не следует ожидать, что семя розы или эмбрион каким-то образом продемонстрируют, что отдают себе отчет, что знают то, что знают, — а если б они, паче чаяния, это продемонстрировали, сам факт знания ими того, чего они хотят и как этого добиться, надо было бы с полным на то основанием поставить под сомнение».

Некоторые из пассажей, приведенных мною в главе XXIII, очевидно, были вдохновлены тем, что я только что процитировал. И когда я читал репринт, с которым меня ознакомил профессор, готовивший к переизданию многое из старой литературы на данную тему, я не мог не вспомнить место из Писания, где Господь предлагает ученикам «посмотреть на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них»[41].

«Не трудятся, не прядут?» Так ли это? «Не трудятся?» Может быть, и нет: теперь, когда технология изготовления ткани хорошо известна, какие могут быть вопросы — однако не похоже, чтобы лилии сделались такими красивыми, не приложив никаких усилий. «Не прядут?» Нет, если речь о работе на прялке; но нет ли своего рода текстильной фабрики внутри лепестка?

Что сказали бы полевые лилии, если б услышали, как кто-то из нас утверждает, что они «не трудятся, не прядут»? Полагаю, они бы сказали примерно то же самое, что сказали бы мы сами, если б нам довелось услышать, как лилии, в «лилейной» проповеди о смирении, составленной на текст о Соломоне, произносят: посмотрите на этих Соломонов во всей их славе — они ни трудятся, ни прядут. Мы сказали бы, что лилии толкуют о вещах, в которых ничего не смыслят, и что хотя Соломоны не трудятся и не прядут, не было недостатка ни в труде, ни в прядении, прежде чем Соломоны смогли так пышно вырядиться.

Вернемся к профессору. Я в достаточной мере отразил общее направление аргументов, к которым он прибегал, желая доказать, что овощи суть те же животные, только под другим именем; впрочем, он так и не изложил теорию на письме с той же стройностью и полнотой, какой отличались его выступления на публике. Вывод, к которому он клонил (или делал вид, что клонит) заключался в том, что если грешно убивать и есть животных, то не менее грешно делать то же самое с растениями или семенами. Ничего такого употреблять в пищу не должно, за исключением того, что скончалось естественной смертью, к примеру фруктов, валяющихся на земле и уже подгнивших, или капустных листьев, к концу осени уже пожелтевших. Он утверждал, что именно такую и тому подобную дрянь только и можно есть с чистой совестью. Но даже тогда едок обязан сажать в землю зернышки яблок и груш, им съеденных, равно как сливовые и вишневые косточки и т. п., иначе как бы ему не оказаться виновным в грехе детоубийства. Зерна злаков также были неприкосновенны, ибо каждое имело живую душу, как у человека, а значит, имело такое же право владеть сей душою в мире и покое.

Острием логического штыка он загнал соотечественников в угол, из которого, как они с ужасом поняли, выхода не было, и предложил, чтобы роковой вопрос передали для разрешения оракулу, к приговорам которого вся страна питала величайшее доверие и к которому всегда обращались за помощью во времена всеобщей растерянности. Шушукались, что близкой родственницей философа была горничная жрицы, чьими устами вещал оракул, и пуританская партия заявляла, что до странности недвусмысленный ответ оракула был получен благодаря закулисному влиянию; так это или не так, ответ (насколько близко я сумел его перевести) звучал следующим образом:

Было ясно, что такой ответ, как ни толкуй, разрешает губить растительную жизнь, если растения нужны человеку в качестве пищи; и философ столь убедительно доказал, что действия, грубо нарушающие права растений, являются таковыми же в отношении животных, что, несмотря на яростные протесты пуританской партии, акты, запрещавшие употребление мяса, были отменены подавляющим большинством голосов. Проблуждав несколько сотен лет в дебрях философии, страна дострадалась до заключения, к которому давным-давно пришел здравый смысл. Даже пуритане, еще пытавшиеся в течение какого-то времени пробавляться чем-то вроде варенья из гнилых яблок и завядших капустных листьев, поняли тщету этих попыток, смирились с неизбежным и покорились диете из ростбифа и баранины — со всеми гарнирами и приправами, обычными для современного стола.

Казалось бы, танец, в котором заставил их кружиться пророк, а затем еще более безумная пляска, в которую — как бы серьезно, но, я убежден, что на самом деле с хитрым умыслом — намеревался их вовлечь профессор ботаники, должны были надолго привить едгинцам подозрительность по отношению к любым пророкам, независимо о того, претендуют ли они на связь с незримыми силами или обходятся собственными и, следовательно, могут избавить их от тяжкой обязанности думать своим умом, что недолгое время спустя личности, претендующие на звание философов, а то и откровенно свихнувшиеся фантазеры приобрели еще большую власть, чем прежде, и постепенно убедили соотечественников принять все те абсурдные взгляды на жизнь, обзор которых я попытался сделать в предыдущих главах. Я бы не стал питать никаких надежд в отношении едгинцев, пока они не поймут, что разум без поправки на инстинкт так же плох, как инстинкт без поправки на разум.

Несмотря на усердные занятия переводом отрывков, представленных в предыдущих главах, я приступил к подготовке нашего с Аровеной бегства. И правда, было самое время, ибо один из кассиров Музыкального банка по секрету мне сообщил, что меня собираются привлечь к суду якобы по подозрению в заболевании краснухой, а на самом деле за часы, владение которыми расценили как попытку возродить в стране Едгин применение механизмов.

Я спросил, почему мне вменяют именно краснуху, и услышал, что есть опасение, как бы не нашлись смягчающие обстоятельства, которые помешают присяжным осудить меня, если я буду обвинен в заболевании тифом или оспой, но нужный вердикт наверняка будет вынесен при обвинении в краснухе, болезни, за которую лицо моего возраста, как правило, серьезно наказывают. Мне дали понять, что если настроение его величества внезапно не переменится, следует ожидать, что удар будет нанесен в ближайшие дни.

План был таков: мы с Аровеной должны бежать на воздушном шаре. Боюсь, читатель с недоверием отнесется к этой части истории, и все же именно в ней я стремился придерживаться фактов с наибольшей добросовестностью и ныне могу лишь положиться на его милость.

Мне уже удалось склонить на свою сторону королеву; я настолько разжег ее любопытство, что она обещала добиться разрешения изготовить и накачать газом воздушный шар; я указал ей, что сложных механизмов для этого не потребуется — в сущности ничего, кроме большого количества промасленного шелка, материалов для гондолы, веревок и т. д. и т. п., а также легкого газа, — антиквары, знакомые с теми способами, какие применялись древними для производства легких газов, могли бы без труда объяснить королевским мастерам, как его добыть. Пылкое желание полюбоваться столь необычным зрелищем, как вознесение человеческого существа в небесную высь, одержало верх над угрызениями совести, вполне естественными в подобной ситуации, и она снарядила антикваров, чтобы те показали ее мастерам, как получать газ, и поручила служанкам купить и промаслить огромное количество шелка (ибо я решил, что шар должен быть немалых размеров) еще даже до того, как приступила к королю с просьбой дать на всё это позволение; этим она решила заняться безотлагательно, ибо я известил ее, что со дня на день могу оказаться на скамье подсудимых.

Что касается меня, вряд ли нужно пояснять, что я ничего не знал о воздушных шарах; не мог я и сообразить, как устроить, чтобы Аровена пробралась в гондолу; тем не менее я понимал, что другого шанса удрать из страны Едгин не будет, и, черпая вдохновение в крайности ситуации, сделал модель, глядя на которую королевские мастера могли успешно работать. Подчиненные королеве каретники занялись изготовлением корзины, и тут выяснилось, что самые большие трудности связаны с ее присоединением к шару; я уж и не чаял, что мне удастся эти трудности разрешить, но выручила незаурядная сообразительность бригадира, который всю душу вложил в это дело, часто предвидел те потребности, которые неизбежно должны были возникнуть, но мне в голову не пришли, и придумывал, как их удовлетворить.

Едгин в то время томила засуха, и когда она затянулась, в храмах, посвященных богу воздуха, стали устраивать молебны — однако тщетно. В первый раз заговорив с королевой о моем желании построить шар, я сказал, что намерен подняться в небо и в личной беседе упросить бога воздуха, чтобы засуха прекратилась. Понимаю, предложение граничило с идолопоклонством, но я уже давно в нем покаялся, и вряд ли мне когда-нибудь доведется еще раз совершить подобный проступок. Тем более что эта ложь, как бы возмутительна она ни была, вполне вероятно, может привести к обращению целой страны на путь истинный.

Когда королева рассказала его величеству о моем предложении, он поначалу не только посмеялся над ним, но был склонен наложить на него вето. Однако будучи любящим мужем, согласился — как и всегда соглашался со всем, что королева забирала в голову. Он пошел на уступку с тем большей готовностью, что не верил в возможность полета на шаре; он был убежден, что даже если шар и поднимется в воздух на несколько футов, то немедленно рухнет наземь, а я сверну себе шею, благодаря чему он от меня избавится. Он заявил об этом королеве с такой убежденностью, что та встревожилась и принялась отговаривать меня от затеи, но, видя, что желание мое закончить работу над шаром твердо, обнародовала приказ за подписью короля, гласивший, что все средства, какие могут мне понадобиться, должны быть предоставлены в мое распоряжение.

Ее величество сообщила мне, что в зависимости от результатов полета может быть выпущен особый приказ о привлечении меня к ответственности — а именно, если я не сумею уговорить бога воздуха, чтобы тот прекратил засуху. Ни у короля, ни у королевы не было и мысли о том, что я собираюсь удрать, как только смогу поймать ветер, равно как не было у короля представления о том, что на высоте существует устойчивое воздушное течение, всегда направленное в одну сторону, о чем можно судить по форме высоко плывущих облаков, тянущихся неизменно с юго-востока на северо-запад. Сам я давно обратил внимание на эту климатическую особенность и приписал ее (уверен, что справедливо) тому, что на высоте нескольких тысяч футов над землей постоянно дует пассат, хотя на более низких высотах движение воздуха подвержено разного рода местным возмущениям.

Следующим по очереди делом было раскрыть план Аровене и придумать способ, чтобы она попала в гондолу. Я был уверен, что она полетит со мной, и все же у меня не выходило из головы, что ежели отвага ей изменит, вся затея окажется ни к чему. Мы с Аровеной поддерживали связь через ее горничную, но я счел за лучшее не рассказывать ей всех деталей плана, пока всё не будет подготовлено. Теперь пришло время, и я уговорился с горничной, чтобы на следующий вечер, как только засмеркается, та впустила меня через дальнюю калитку в носниборовский парк.

Я пришел в назначенное время; девушка впустила меня и предложила подождать в уединенной аллее. Стояло раннее лето, и листва на деревьях была такой густой, что даже если бы кто-то еще вошел в парк, я бы без труда спрятался. Вечер был на редкость чудный; солнце давно село, но небо над руинами железнодорожной станции все еще отсвечивало розовым; ниже, у моих ног, лежал город, там уже поблескивали огни, а за его пределами на много лиг простирались равнины, в дальней дали сливавшиеся с небом. Всё это я заметил, но механически; сосредоточиться на этой картине я был не в состоянии. Да и ни на чем не мог, пока, вглядываясь в темноту аллеи, не различил белую фигуру, быстро скользившую ко мне. Я кинулся ей навстречу и, прежде чем мысль моя могла либо подстегнуть меня, либо остановить, прижал Аровену к сердцу и покрыл поцелуями ее лицо, которого она не отстранила.

Счастье так нас переполняло, что поначалу мы не могли заговорить; не знаю, когда бы мы пришли в чувство и к нам вернулась речь, если бы горничная, от страха уже чуть не бившаяся в истерике, не напомнила о необходимости сохранять самообладание; затем, кратко и ясно, я раскрыл Аровене план; я показал ей самую мрачную сторону всей затеи, ибо чувствовал: чем мрачнее перспектива, тем вернее она пойдет за мной. Я сказал, что мой план, вполне вероятно, приведет нас к гибели и что я не смею принуждать ее — достаточно одного ее слова, чтобы всё отменить; и всё же это единственная возможность бежать отсюда в другую часть мира, где не будет препятствий для женитьбы, и что я не вижу, на что еще мы могли бы надеяться.

Она ни в чем не возражала, не сделала ни знака, ни намека, которые говорили бы о ее сомнениях или колебаниях. Она сделает всё, что я скажу, и придет в любую минуту, как только у меня всё будет готово; в ответ я предложил ей каждый вечер посылать горничную для встречи со мной, а самой сделать вид, будто она всем довольна, — и чтобы на лице у нее всегда было самое сияющее и радостное выражение, какое она сможет изобразить: пусть отец, мать и Зулора думают, что она меня забыла, — и при этом быть готовой сразу по получении весточки прийти в мастерские королевы и спрятаться среди балласта, под пледами в корзине воздушного шара; на этом мы расстались.

Я спешил с приготовлениями, как мог, ибо боялся, что пойдет дождь, а также как бы король ненароком не передумал; но на дворе по-прежнему стояла сушь, и на следующей неделе королевские мастера закончили сооружать шар и гондолу, а вместе с тем и газ можно было пустить внутрь шара в любой момент. Настал день, когда всё для полета было готово, и мне предстояло на следующее утро совершить подъем. В качестве особого условия я оговорил, чтобы мне было позволено взять с собой множество пледов и одеял для защиты от холода в верхних слоях атмосферы, а также 10–12 мешков с балластом.

Я располагал деньгами в размере квартального пенсиона; часть я вручил горничной Аровены, а часть отдал в порядке подкупа бригадиру мастеров королевы — хотя тот, думаю, оказал бы мне содействие и без взятки. Он помог мне спрятать провиант и вино в мешках для балласта, а в утро полета позаботился услать других мастеров подальше, пока я усаживал Аровену в корзину. Она пришла на рассвете, закутанная с головой, одетая в платье, взятое у горничной. Дома считали, что она отправилась на ранний концерт в один из Музыкальных банков; она сказала, что до завтрака ее не хватятся, но затем ее исчезновение будет обнаружено. Я расположил балласт вокруг нее, так чтобы, если она уляжется на дне корзины, он полностью ее скрывал, и укрыл ее одеялами. Хотя оставалось еще несколько часов до времени, назначенного для подъема, я не мог позволить себе отлучиться из корзины ни на минуту, а потому в ней засел и наблюдал, как шар наполняется газом. Багажа у меня не было, если не считать провизии, спрятанной в мешках с балластом, книг по мифологии и трактата о машинах, да моих рукописей — дневников и переводов.

Я сидел спокойно, дожидаясь назначенного для отправления часа — впрочем, спокоен я был лишь наружно, душу мою терзал смертельный страх, как бы отсутствие Аровены не обнаружили прежде, чем прибудут король и королева, пожелавшие быть свидетелями полета. До их прибытия оставалось еще два часа, а за это время могло сто раз случиться что-нибудь, отчего вся затея пойдет прахом.

Шар наконец был полон; трубку для подачи газа убрали, предварительно исключив всякую возможность утечки. Запуску шара не препятствовало ничто, кроме рук и веса тех, кто удерживал его веревками. Я напрягал глаза, высматривая, не едут ли король с королевой, но никаких признаков их приближения видно не было. Я поглядывал и в сторону имения г-на Носнибора — судя по всему, там еще не забеспокоились; правда, время завтрака еще не настало. Начала собираться толпа; в народе знали, что я в немилости у двора, однако ничего говорящего об утрате мною популярности среди публики я не заметил. Напротив, мне всячески выказывали приязнь, подбадривали меня, желали удачи и благополучного возвращения.

Я беседовал с оказавшимся в толпе знакомым джентльменом и рассказывал, что собираюсь сделать, представ перед богом воздуха (он же считал, что с моей стороны строить такие предположения — напрасный труд, поскольку — ничуть не сомневаюсь — он не верил ни в объективное существование бога воздуха как личности, ни в то, что я в это верю), когда заметил кучку людей, которая со всех ног неслась со стороны дома г-на Носнибора к королевским мастерским. Сердце замерло у меня в груди, и, понимая, что настал час, когда должно либо действовать, либо погибнуть, я диким голосом воззвал к тем, кто держал веревки (а их было порядка 30 человек), дабы они немедля выпустили их из рук, и стал жестами изображать, будто всем нам грозит опасность, и несчастье непременно случится, если они этого не сделают. Многие послушались; у остальных не хватило силы, чтобы удерживать веревки, и они поневоле тоже их выпустили. Шар резко пошел вверх, но чувство было такое, будто это земля полетела вниз и стремительно тонет в пространстве, вдруг разверзшемся у меня под ногами.

Это произошло в тот самый момент, когда внимание толпы разделилось: одну ее половину привлекла отчаянная жестикуляция людей, бегущих со стороны носниборовского дома, другую — мои вопли. Еще минута, и Аровену несомненно обнаружили бы, но не успела эта минута истечь, как я уже был на такой высоте над городом, что повредить мне ничто не могло, и с каждой секундой и город, и толпа становились все меньше, превращаясь в смутные пятна. Через невероятно короткое время я уже мало что мог различить в деталях и, куда ни погляди, видел лишь встающую передо мною громадную стену синих равнин.

Поначалу шар поднимался вертикально, но пять минут спустя, когда мы достигли уже очень большой высоты, мне показалось, что ландшафт равнины начал уплывать в сторону. Я не ощущал ни малейшего дуновения ветра, и мне и в голову не приходило, что это движется не земля, а шар. Я ломал голову, что может означать странное движение заведомо неподвижных объектов, как вдруг меня озарило, что люди на воздушном шаре не ощущают ветра, поскольку движутся вместе с ним и не оказывают ему сопротивления. Я обрадовался, думая, что, должно быть, достиг теперь верхних слоев воздуха, где дует неизменный пассат, который, весьма возможно, унесет меня на сотни, а то и на тысячи миль прочь от страны Едгин и едгинцев.

Я откинул одеяла и выпустил Аровену на волю, но вскоре снова укрыл, ибо на высоте стоял страшный холод, а из-за необычайности нашего положения на нее напал легкий столбняк.

А потом началось время — то ли сон, то ли бред, — о котором четких воспоминаний у меня не осталось, и сомневаюсь, что они когда-нибудь всплывут со дна памяти. Кое-что я все-таки помню: как вскоре нас окутало облако пара, морозной пылью осевшего на моих усах и бакенбардах; помнится еще, как мы час за часом сидели в густом тумане, где мы не слышали ни звука, кроме дыхания — моего и Аровены (ибо мы тогда, похоже, и не разговаривали), и ничего не видели, кроме днища гондолы, ее стенок и шара, темнеющего наверху.

После того, как земля скрылась из глаз, неприятней всего было ощущение, что шар неподвижен, в то время как единственная наша надежда заключалась в том, чтобы двигаться вперед с максимальной скоростью. Время от времени мне удавалось бросить взгляд на землю в просвет меж облаков, и я с радостью осознавал, что мы летим вперед быстрее, чем скорый поезд; но стоило облакам затянуть просвет, как прежнее впечатление, что мы не трогаемся с места, возвращалось с новой силой, и никакая логика развеять его не могла. Было еще одно ощущение, почти такое же скверное: как ребенок, пробираясь на ощупь в длинном туннеле без фонаря, боится, что ослеп навеки, так и я, надолго потеряв землю из виду, начинал чуть ли не всерьез бояться, не расстались ли мы с твердой почвой полностью и навсегда. Я ел и передавал пищу Аровене, лишь интуитивно определяя, сколько времени прошло с прошлой трапезы. Потом наступила тьма, страшное, тоскливое время; нас бы порадовала луна, но даже ее не было видно.

С рассветом картина переменилась: облака рассеялись, засияли утренние звезды; восход ослепительного солнца впечатлил меня не меньше, чем самые великолепные из восходов, виденных ранее; внизу тянулась рельефная цепь гор, покрытых свежим снегом, но мы летели куда выше их вершин; дышать стало трудно, но я не мог позволить шару опуститься ни на дюйм, ибо не имел понятия, скоро ли наступит время, когда нам уже не понадобится вся та летучесть, на какую способен наш шар и какой мы в силах управлять; я был рад, что после почти 24 часов полета мы все еще оставались так высоко над землей.

За пару часов мы пересекли горную цепь, которая, вероятно, достигала в ширину не менее 150 миль, и я вновь увидел гладкий равнинный простор, тянущийся до горизонта. Я не знал, где мы находимся, и не осмеливался снизиться, боясь, что шар утратит подъемную силу, но если и не имел полной уверенности, то все же надеялся, что мы летим над страной, которую я покинул, отправляясь в экспедицию. Я усердно вглядывался в ландшафт в поисках чего-нибудь, благодаря чему мог бы судить, что это за местность, но ничего такого не замечал и боялся, не летим ли мы над отдаленной частью страны Едгин или над страной, населенной дикарями. Пока я маялся сомнениями, шар снова окутали облака, и мы опять погрузились в зону пустого пространства и догадок.

Томительно тянулось время. Как же я жалел, что нет со мною моих несчастных часов! Казалось, время остановилось, таким безнадежно немым, точно околдованным, было окружающее пространство. Иногда я щупал себе пульс и по полчаса кряду считал его удары — хоть что-то, с помощью чего можно было отмечать течение времени и убеждаться, что оно по-прежнему существует, что мы все еще находимся в благословенных пределах, где действуют его законы, а не попали, сбившись с пути, в безвременье вечности.

Я уже занимался этим не то в двенадцатый, не то в тринадцатый раз и впал в легкую дремоту; мне приснилось, будто я еду на скором поезде и прибываю на станцию, где воздух полнится мерзким и жутким шипением, какое издают паровозы, спуская пар; я очнулся, напуганный и встревоженный, но шипение и треск преследовали меня и по пробуждении; волей-неволей я осознал, что звуки эти реальны. В чем их причина, я не понимал, но они становились всё слабее и через некоторое время стихли. Через несколько часов облака рассеялись, и от того, что я увидел внизу, кровь застыла у меня в жилах. А увидел я море и ничего, кроме моря; оно было по преимуществу черное, но пестрело белыми гребешками бурно плещущих, штормовых волн.

Аровена спала мирным сном на дне гондолы, и, глядя на ее прелестный облик, на чистую ее красоту, я застонал и проклял себя за то, что навлек на нее такое страшное бедствие; но уже ничего нельзя было поделать.

Я сел и стал ждать самого худшего, а вскоре увидел признаки того, что ждать его долго не придется, шар начал снижаться. При виде моря у меня с самого начала возникло впечатление, что мы падаем, но сейчас ошибки быть не могло, мы снижались, и довольно быстро. Я выбросил один из мешков с балластом, и на какое-то время мы поднялись повыше, но в течение нескольких часов снижение возобновилось, и я выбросил второй мешок.

Сражение разгорелось не на шутку. Оно продолжалось всю вторую половину дня, всю ночь и весь следующий день до вечера. Я ни разу не заметил даже намека на парус, хотя уже наполовину ослеп, вперяя пристальный взор во всех направлениях; мы повыкидывали из корзины всё, кроме одежды, что была на нас; запас провизии и воды отправился за борт, всё было брошено на поживу реявшим вокруг нас альбатросам, дабы отдалить миг падения в море еще на несколько часов или даже минут. Я не выбрасывал книг, пока до поверхности воды не осталось всего несколько футов, и решил, что рукописями пожертвую в последнюю очередь. Надеяться, казалось, было уже не на что — и все же, как ни странно, мы оба надежды не теряли, и даже когда беда, нам грозившая, взяла нас за горло, и всё, чего мы больше всего боялись, с нами случилось, мы сидели в гондоле, где воды уже было по пояс, улыбаясь друг другу с оптимизмом смертников.

Кому доводилось совершать переход через Сен-Готард, помнит, что ниже Андерматта[42] расположено одно из альпийских ущелий, которые поражают сочетанием крайних степеней возвышенного и ужасного. С каждым шагом окружающее всё с большей силой воздействует на чувства путешественника, пока наконец голые нависающие стены двух обрывов почти не сомкнутся у него над головой, и он, перейдя через мост, подвешенный в пустоте над ревущим водопадом, не вступит во мрак пробитого в скале туннеля.

Что может ждать его на выходе? Наверняка что-то еще более дикое и безжизненное, чем то, что он уже видел; однако воображение его парализовано; фантазия не способна создать ничего, превосходящего реальность, свидетелем которой он только что был. Затаив дыхание, он с благоговением движется вперед, и внезапно — смотрите! — яркий свет послеполуденного солнца приветствует его; он покидает туннель и видит смеющуюся долину — журчащий ручей, деревню с высокими звонницами, луга с блистающей зеленью — всё это ему радо, и путник улыбается себе в бороду: пережитого ужаса как не бывало, а в следующий миг не остается и памяти о нем.

То же произошло и с нами. Мы пробыли в воде два или три часа; наступила ночь. Сто раз попрощались мы друг с другом и приготовились встретить конец; я боролся с приступом дремоты, от которой, вероятней всего, мне уже не суждено было очнуться; как вдруг Аровена прикоснулась к моему плечу и указала на свет и на темную массу, надвигавшуюся прямо на нас. Вопль, молящий о помощи — громкий, ясный, пронзительный — разом вырвался у нас обоих; и в следующие пять минут добрые, заботливые руки подняли нас на палубу итальянского судна.

Судно называлось «Принципе Умберто» и направлялось из Кальяо[43] в Геную; сначала оно доставило эмигрантов в Рио, оттуда проследовало в Кальяо, там взяло на борт груз гуано и возвращалось домой. Капитаном был некий Джованни Джанни, уроженец Сестри[44]; он любезно разрешил мне ссылаться на него в случае, если правдивость моей истории станут оспаривать; с огорчением должен признаться, что в отношении некоторых важных деталей я оставил его в заблуждении. Следует добавить, что подобрали нас на расстоянии тысячи миль от суши.

Не успели мы подняться на борт, как капитан принялся расспрашивать нас об осаде Парижа — несмотря на громадное расстояние от Европы, он почему-то решил, что мы именно оттуда. Ясное дело, я ни сном ни духом не ведал о войне между Францией и Германией[45] и настолько вымотался, что был способен лишь кое-как озвучивать то, что он сам вкладывал мне в рот. Мое знание итальянского далеко от совершенства, и речь его я понимал с пятого на десятое, но был рад возможности не раскрывать, из какого пункта мы отправились в путешествие, и решил подхватывать всякий намек, исходивший из его уст.

Сама собой сложилась версия, согласно которой на шаре изначально, кроме нас, летело еще 10–12 человек, что я — английский милорд, а Аровена — русская графиня; что остальные утонули, и дипломатические донесения, которые мы везли с собой, погибли вместе с ними. Позднее мне стало ясно, что эта история с самого начала вызвала бы недоверие, не будь капитан в море уже несколько недель, ибо я узнал, что когда нас подобрали, немцы уже давно хозяйничали в Париже. Фактически получилось, что капитан за меня сочинил всю историю, а я не без удовольствия с ней согласился.

Через несколько дней в поле зрения у нас оказалось английское судно, направлявшееся из Мельбурна в Лондон с грузом шерсти. По моей горячей просьбе, несмотря на штормовую погоду, из-за которой перевозить нас на шлюпке с одного судна на другое было опасно, капитан согласился просигналить английскому судну, и нас взяли там на борт, но переправляли с такими сложностями, что никаких сведений о том, что с нами было и как нас подобрали, сообщено при этом не было. Я, правда, слышал, как итальянский помощник капитана, бывший на шлюпке за старшего, кричал что-то по-французски насчет того, что подобрали нас с тонущего воздушного шара, но ветер выл так громко, а английский капитан так плохо понимал французский, что не уловил ничего об истинных обстоятельствах нашего спасения и счел нас лицами, которым удалось спастись при кораблекрушении. Когда капитан спросил меня, какое именно судно потерпело крушение, я сказал, что нашу прогулочную яхту унесло в открытое море течением, и что только нам с Аровеной (которую я аттестовал как перуанскую даму) удалось спастись, когда яхта затонула.

На судне было несколько пассажиров, за чью доброту нам вовеки не расплатиться. Я с горечью думаю, как разочарованы они будут, узнав, что мы не во всем им открылись; но если бы мы рассказали им все как есть, они бы нам не поверили, а кроме того, я твердо решил, что никто не должен ни услышать о стране Едгин, ни тем более получить шанс проникнуть туда, прежде чем я сам вновь туда соберусь, — по крайней мере, я, как смогу, постараюсь это предотвратить. Сознание того, сколько лжи я тогда волей-неволей нагородил, сделало бы мою жизнь поистине жалкой, если б я не находил утешения в религии. Среди пассажиров был достойный всяческого уважения священник, который обвенчал нас с Аровеной через несколько дней.

Около двух месяцев провели мы в море, и после во всех отношениях благополучного плавания глазам нашим предстал Лендс-Энд[46], а на следующей неделе мы высадились в Лондоне. На борту в нашу пользу была проведена подписка, давшая щедрые результаты, так что сразу по высадке крайней нужды в деньгах мы не испытывали. Я сразу повез Аровену в Сомерсетшир[47], где жили мать и сестры, когда я в последний раз имел возможность получить от них весточку. К величайшему моему прискорбию, оказалось, что мать скончалась, и кончина ее была ускорена известием о том, что я погиб; весть эту принес на ферму моего нанимателя возвратившийся Чаубок. Он, должно быть, прождал несколько дней, не вернусь ли я, а потом решил, что надежней всего будет принять на веру, что этого никогда не произойдет, и счел за лучшее сочинить легенду, будто в ущелье, на обратном пути домой, я свалился в бурную реку, и меня затянуло в водоворот. Попытались отыскать мое тело, но негодяй выбрал такое место, чтобы меня утопить, где не было ни единого шанса, что оно когда-нибудь всплывет.

Сестры вышли замуж, но мужья у обеих были небогаты. Казалось, никто особенно не рад моему возвращению, и скоро стало ясно, что родственников человека, однажды справивших по нему траур как по мертвому, редко прельщает перспектива справлять по нему траур вторично.

Мы с женой вернулись в Лондон, и, благодаря содействию одного из старых друзей, я стал зарабатывать на жизнь писанием рассказов для журналов и благочестивых текстов для общества по распространению религиозных брошюр. Платили хорошо; уверен, что с моей стороны не будет излишней самонадеянностью, если я скажу, что иные из наиболее популярных брошюр, какие распространяют на улицах и какие можно найти в залах ожидания на железнодорожных станциях, вышли из-под моего пера. Когда оставалось время, я приводил в порядок свои заметки и дневники — до тех пор, пока они не приняли нынешний окончательный вид. Мне мало что остается добавить — в сущности, только раскрыть предлагаемый мною план обращения страны Едгин.

План этот созрел у меня сравнительно недавно, и мне кажется, что именно он с наибольшей вероятностью приведет к успеху.

Не нужно долгих размышлений, чтобы понять: будет чистым безумием, если я в компании 10–12 подчиненных мне миссионеров двинусь по тому же пути, что привел меня к открытию страны Едгин. Меня упекут в тюрьму, обвинив в заболевании тифом, а к тому же отдадут в руки распрямителей за бегство и за то, что умыкнул Аровену, не говоря о куда более мрачной судьбе, уготованной моим преданным сотрудникам. Отсюда следует вывод, что нужно найти иной способ попасть к едгинцам, и я рад сообщить, что способ такой имеется. Известно, что одна из рек, берущих начало в Снежных горах и протекающих по стране Едгин, судоходна на протяжении нескольких сотен миль от устья. Верхнее ее течение до сих пор остается неисследованным, но я почти не сомневаюсь, что найдется возможность снарядить легко вооруженную канонерку (ибо надо позаботиться о безопасности) и отправить ее к побережью, соседствующему со страной Едгин.

Я бы предложил в качестве возможного варианта, чтобы коммерческая ассоциация, которая займется организацией экспедиции, была учреждена на принципах пропорциональности риска, который приходится на долю каждого из членов ассоциации, размеру его доли в предприятии. Первым делом надо составить проспект. Я считаю, не следует упоминать, что едгинцы суть потомки потерянных колен Израилевых. Это открытие для меня самого представляет захватывающий интерес, но ценность его скорее сентиментального, чем коммерческого характера, а бизнес есть бизнес. Необходим капитал в размере как минимум 50 000 фунтов, и следует выпустить акции ценой либо 5, либо 10 фунтов за штуку (какой именно, будет решено позже). На расходы для первой, пробной экспедиции этого вполне должно хватить.

Когда деньги будут собраны, следует зафрахтовать пароход водоизмещением от 1200 до 1400 тонн, оборудованный под перевозку пассажиров третьим классом. На нем надо установить два-три артиллерийских орудия на случай нападения дикарей, живущих в устье реки. Необходимы также немалых размеров шлюпки, и было бы желательно, чтобы на них также стояли пушки для стрельбы шестифунтовыми снарядами. Корабль должен пройти вверх по реке настолько далеко, насколько будет сочтено безопасным, после чего отборный отряд надо рассадить по шлюпкам. На этом этапе будет необходимо мое с Аровеной присутствие, поскольку наше знание языка рассеет подозрения и поспособствует проведению переговоров.

Мы должны расписать едгинцам преимущества, которые дает поселенцам работа в колонии Квинсленд[48], сделав особый упор на то, что, эмигрировав туда, каждый из них в отдельности и все они вместе взятые смогут скопить огромное состояние — факт, легко доказуемый с помощью статистики. Нет никаких сомнений, что многих мы сразу склоним отправиться с нами, и за три-четыре ходки сможем заполнить пароход эмигрантами.

Если же нас атакуют, задача даже упростится, ибо у едгинцев нет пороха, и эффект, произведенный пушками, настолько их поразит, что нам сходу удастся взять в плен стольких, скольких мы пожелаем; мы наверняка сможем рекрутировать их на выгодных для нас условиях, ибо они будут считаться военнопленными. Но даже если нас встретят мирно, я не сомневаюсь, что от 700 до 800 едгинцев, стоит им оказаться на борту парохода, мы без труда склоним к подписанию соглашения, в равной мере выгодного и для нас, и для них.

Далее мы отправимся в Квинсленд и переложим исполнение наших обязательств перед едгинцами на плечи плантаторов, занимающихся разведением сахарного тростника в колонии и испытывающих огромную нужду в рабочей силе; не подлежит сомнению, что вырученные в результате деньги позволят нам объявить о выплате крупных дивидендов, а на оставшиеся средства мы сможем повторить наши операции и привезти туда же, одну за другой, новые партии едгинцев, каждый раз получая новую прибыль. Фактически, мы могли бы ездить до тех пор, пока сохраняется спрос на рабочую силу в Квинсленде, да и в любой другой христианской колонии, ибо возможности поставки едгинцев, по сути, не ограничены — их можно размещать на пароходе поплотнее и обеспечивать питанием по весьма разумной цене.

На мне и на Аровене будет лежать обязанность надзирать за тем, чтобы эмигранты получали жилье и стол в хозяйствах богобоязненных плантаторов; эти лица будут давать им те благие наставления, в коих они так сильно нуждаются. Каждый день, как только они закончат работу на плантации, их будут собирать для вознесения хвалы Господу и знакомить с основами христианского вероучения, а по воскресеньям весь их день будет посвящен пению псалмов и посещению церкви.

На этом надо особо настаивать, как с целью не допустить беспокойства, которое может возникнуть и в Квинсленде, и в метрополии, по поводу методов, посредством коих едгинцев залучили на плантации, так и для того, чтобы держатели акций получали удовлетворение от мысли, что они в один и тот же миг спасают души и набивают карманы. К тому времени, когда эмигранты состарятся настолько, что станут непригодны для работы, религиозные принципы уже войдут в их плоть и кровь; их можно будет отправить назад в Едгин, и они привезут туда семена благочестия.

Я не предвижу ни препятствий, ни трудностей в связи с осуществлением этого плана и верю, что данная книга в достаточной мере послужит для привлечения внимания публики и обеспечит сбор средств по подписке для создания необходимого начального капитала; как только капитал этот окажется в моем распоряжении, я гарантирую, что превращу едгинцев не только в добрых христиан, но также в источник немалого дохода для акционеров.

Считаю нужным добавить, что не могу приписать себе заслугу изобретения вышеприведенного плана действий. Месяц за месяцем я маялся, не зная, что придумать, составляя один за другим планы евангелизации страны Едгин, пока благодаря одному из особых случаев вмешательства Провидения, кои должны служить достаточным ответом скептикам и даже самых убежденных рационалистов склонить к вере в иррациональное, взгляд мой не упал на статью, помещенную в «Таймс» в один из первых дней января 1872 года.

Аристотель. Политика (l:1252al, пер. С. Жебелева)

Сальватор Роза (1615–1673) — ит. художник, мастер барочной живописи, известен романтическими пейзажами с изображением гор, ущелий, лесных дебрей. Никола Пуссен (1594–1665) — франц, художник-классицист, автор цикла эпических пейзажей 1648–1651 гг.

Цитата из поэмы Вергилия «Георгики» (2:458–459; пер. С. Шервинского).

Черная Дыра (также Кухня Дьявола) — горное ущелье на северо-западе Уэльса.

Фингалова пещера на о-ве Стаффа у западного побережья Шотландии (архипелаг Внутренние Гебридские острова) названием обязана герою кельтских мифов Фингалу, чей образ стал особенно популярен благодаря «Поэмам Оссиана, сына Фингала» шотландца Джеймса Макферсона (1736–1796), выдавшего собственные сочинения за переводы с гэльского.

ср. Иак 5:19–20.

Аделаида Заксен-Майнинг (1792–1849), британская королева, супруга Вильгельма IV (после его смерти в 1837 г. — вдовствующая королева; все ее дети умерли в младенчестве, трон наследовала племянница королевской четы Виктория Кентская).

См. Сочинения Генделя для клавесина в издании Литольфа, стр. 78.

Анри Литольф (1818–1891) — пианист-виртуоз. композитор, основатель музыкального изд-ва «Collection Litolff»

Речь о т. н. потерянных коленах — потомках десяти из колен Израиля, населявших Северное Израильское царство, после его завоевания ассирийским царем Саргоном II попавших в плен и расселенных завоевателями (первая еврейская диаспора). Недостаточность сведений о судьбе «потерянных колен» спровоцировала появление множества теорий, отождествляющих с их потомством самые разные народы, проживающие на различных континентах.

Отсылка к Первому посланию апостола Павла Коринфянам, ср. 1 Кор 9:18–22.

Домодоссола — город на севере Италии, в Пьемонте, у подножия Итальянских Альп. Файдо — коммуна, центр округа Левентина в италоязычном кантоне Тичино на юге Швейцарии.

Уильям Пейли (1743–1805) — англ. церковный деятель, философ, христианский апологет; ниже рассказчик называет его архиепископом, однако этого титула Пейли не имел.

Английская игра с мячом, в которую играют руками или битой на корте с двумя, тремя или четырьмя стенами.

Имеется в виду цикл из 12 назидательных гравюр «Прилежание и леность» (1747–1748) Уильяма Хогарта (1697–1764), повествующий о судьбе двух ткацких подмастерьев. Прилежный подмастерье женится на дочери хозяина, богатеет и становится лорд-мэром Лондона. Путь ленивого — азартные игры, воровство, убийство и смерть на виселице.

Принятая в англ. языке форма латинского выражения «non plus ultra», (не дальше пределов; дальше некуда) — эти слова по легенде были начертаны на Геркулесовых столбах в качестве предостережения мореплавателям, достигшим «границы мира»; в переносном смысле — высшая, предельная степень чего-либо.

Протагонист гротескным образом соединяет строки из разных мест «Гамлета». Первая строка — слова короля (акт 4 сцена 5; пер. А. Радловой), вторая — слова Гамлета (акт 5, сцена 2; пер. наш).

Отсылка к рассказу о лицезрении Господа Моисеем на горе Синай, ср. Исх. 33:18–23.

Имеются в виду строки из 1 сцены акта 3.

Слова из того же монолога Гамлета в пер. К. Р.

Слова Клавдио из пьесы Шекспира «Мера за меру» (акт 3, сцена 1); пер. наш.

ср. Иов 3:1–3; 3:13–17.

Вышеупомянутый миф похож на существующий в стране Едгин — с другими именами и значительными различиями в сюжете. Здесь я позволил себе сослаться на историю, хорошо у нас известную.

Какое осторожное слово «родственник»; как мало в нем определенности! И все же оно куда определенней, чем словцо «сородич».

Мф 19:23.

Мф 19:21.

1 Тим 6:10.

ср. Мф 18:7.

Savoir faire (фр.) — находчивость, умение отыскивать выход из сложной ситуации.

Батлер цитирует собственный прозаический перевод «Илиады» (Песнь 6, ст. 207–210).

ср. Иов 28:20–22.

ср. Деян 17:15–21.

Корнеплод, о котором здесь идет речь, — не тот картофель, что растет в наших огородах, но растение, столь к нему близкое, что я решился перевести его название таким образом. Что касается его разумности, то если бы сей писатель был знаком с Батлером*, он, вероятно, процитировал бы:

* Имеется в виду полный тезка автора «Едгина» поэт Сэмюэл Батлер (1612–1680); приведена цитата из его знаменитой ирои-комической поэмы «Гудибрас» (1663–1678) (часть 1, песнь 1, пер. О. Румера).

Лк 23:28–31.

Sine qua non (лат.) — непременное условие.

ср. Быт 1:11.

По возвращении в Англию я узнал, что в словаре тех, кто хорошо разбирается в машинах, есть много терминов, по которым видно, что эти специалисты признают наличие жизненного начала у своих подопечных; мне говорили, что если собрать воедино выражения, что в ходу у лиц, обслуживающих паровые двигатели, получится лексикон столь же поразительный, сколь и поучительный. Мне также стало известно, что почти у каждой машины есть свои особые хитрости и антипатии, что они различают тех, кто ими управляет или их обслуживает, а с чужаком могут позволить себе закапризничать или отколоть какую-нибудь шуточку. У меня есть намерение в будущем, при случае, составить коллекцию, во-первых, выражений, общеупотребительных среди машинистов и механиков, а во-вторых, примеров незаурядной машинной смышлености и эксцентричности, о каких я смогу разузнать, — не потому, чтоб я верил в теорию едгинского профессора, но из интереса к предмету как таковому.

Выражение, встречающееся во многих книгах Ветхого Завета.

ср. Мф 6:27.

Bona fide (лат.) — добросовестно.

Ad infinitum (лат.) — до бесконечности.

Мф 6:28–29.

Сен-Готард — важнейший горный перевал Швейцарских Альп. Андерматт — деревня в кантоне Ури.

Кальяо — крупнейший порт Перу.

Сестри-Леванте — город в Италии, в провинции Генуя, на побережье Лигурийского моря.

Имеется в виду франко-прусская война 1870–1871 гг.

Лендс-Энд — скалистый мыс на крайнем юго-западе Корнуолла, самая западная точка побережья Англии.

Сомерсетшир — графство на юго-западе Англии.

Британская колония на северо-востоке Австралии, ставшая самостоятельной административной единицей в 1859 г.

Джордж Август Константин Фиппс, 2-й маркиз Норманби (1819–1890) — англ. либеральный политик; крупный колониальный администратор; губернатор Квинсленда в 1871–1874 гг.

Стрэнд — центральная улица Лондона, идущая от Трафальгарской площади в восточном направлении параллельно Темзе; соединяет районы Вестминстер и Сити; вокзал Чаринг-Кросс находится на Стрэнде. Темпл-Бар — точка, где заканчивается Вестминстер (и Стрэнд) и начинается Сити. Эксетер-Холл — общественное здание на Стрэнде, существовавшее в 1831–1907 гг.; место проведения разного рода собраний, а также концертов.

Мэншн-Хауз — резиденция лорд-мэра Лондона.