Хотя историки до сих пор спорят о точном происхождении шахмат, большинство сходится во мнении, что они появились в Индии не позднее VI века. На санскрите игра называлась «чатуранга», что означает «четыре участника», и относится к четырем частям индийской армии: колесницам, слонам, кавалерии и пехоте. Такое четырехстороннее деление плюс король и его военачальник отражали основные фигуры в игре, сначала в Индии, а затем и во всем мире.

Первое точное литературное упоминание шахмат пришло не из Индии, а из Персии. В древнем романе под названием «Карнамак», написанном около 600 года на пехлеви (письменность Персии до прихода ислама), шахматы уже описываются как игра, завоевавшая большое уважение, которое сохранялось на протяжении веков[3]. Персы переняли у индийцев основы игры – шесть различных фигур, доска с 64 квадратами, – но переименовали фигуры, заменив индийские названия на персидские. Такое изменение номенклатуры оказало большое влияние и распространилось далеко за пределами Востока, а персидское слово «шах», означающее «король», в конечном счете стало названием игры в нескольких европейских языках, образовавшись от латинского scaccus: scacchi на итальянском, Schach в Германии, échecs на французском и chess на английском.

В персидском эпосе «Книга царей» («Шахнаме»), написанном великим поэтом Фирдоуси (ок. 935–1020), приводится забавный рассказ о том, как шахматы попали из Индии в Персию. По легенде, в VI веке индийский раджа прислал шаху набор из слоновой кости и тикового дерева. Раджа сказал лишь, что эта игра является «символом военного искусства», и попросил его мудрецов разгадать ходы отдельных фигур. Конечно, к чести персов (история все-таки персидская), один из них смог выполнить, казалось бы, невыполнимое задание, после чего шах превзошел раджу изобретением нард, игры, которую он отправил обратно в Индию с тем же посланием. Хитросплетения нард, несмотря на свою простоту по сравнению с шахматами, завели подданных раджи в тупик, и такие интеллектуальные игры обошлись ему очень дорого:

Другая история из «Шахнаме» рассказывает непосредственно о том, как были изобретены шахматы: индийскую королеву огорчала вражда между двумя ее сыновьями, Талхандом и Гавом, сводными братьями, претендовавшими на трон. Когда она услышала, что Талханд погиб на войне, то обвинила в убийстве Гава. Легенда гласит, что мудрецы королевства создали шахматную доску, чтобы воссоздать битву и ясно показать королеве, что Талханд погиб в бою, а не от рук своего брата. Персидский термин shāh māt, использованный в этом эпизоде, в конечном счете дошел до нас как «шах и мат», что буквально означает «король поражен» или «истощен», хотя его часто переводят как «король умер».

На странице «Книги царей» авторства Фирдоуси (ок. 935–1020) изображены индусский посланник и персидский аристократ, играющие в шахматы при дворе Хусроу I. Персидский язык, нач. XIV в.

Версия «Шахнаме» о появлении шахмат соперничала с другой популярной легендой, согласно которой человек по имени Сисса ибн Дахир изобрел эту игру для индийского правителя, который был настолько восхищен ею, что приказал расставить шахматные доски во всех индуистских храмах. Желая вознаградить Сиссу, царь велел ему просить все, что он пожелает, и получил следующий ответ: «Пусть на первую клетку шахматной доски положат одно пшеничное зернышко, два – на вторую, и до самой последней клетки количество зерна удваивать, пока не будет достигнут конец доски: каким бы ни было количество зерна, я желаю получить его». Правитель понял, что всей пшеницы в мире не хватит, чтобы удовлетворить такую просьбу, и похвалил Сиссу, назвав его слова даже более мудрыми, чем созданные им шахматы[6].

Хотя от этого раннего периода не сохранилось ни одной индийской или персидской шахматной фигуры, более поздние изображения индийских и персидских мужчин, играющих в шахматы, дают представление о том, как должен был выглядеть их поединок. Обычно шахматная доска представляет собой белое полотно, разделенное вертикальными и горизонтальными линиями. На приведенной здесь иллюстрации, найденной в рукописи «Шахнаме» XIV века, изображен персидский аристократ, играющий с посланником индийского раджи.

Шахматы и мусульманская теология

В 638 году, через шесть лет после смерти пророка Мухаммеда, арабские завоеватели под предводительством халифа Омари вторглись в Персию, чтобы распространять исламскую веру. (Халиф является верховным правителем мусульманской общины как в религиозных, так и в светских вопросах.) По мере своего продвижения они приносили шахматы, распространяя игру на такие отдаленные страны, как Испания (завоевана в 711 г.) и Северная Индия (1026 г.). Арабский язык стал основным языком на большинстве завоеванных территорий, и некоторые шахматные фигуры получили арабские названия (аль-филь – слон; байдак – пешка; фирзан, фирц или ферз – полководец или визирь), в то время как другие сохранили свои персидские названия (shah – король, rukh – ладья, asp – конь).

Хотя игра явно занимала умы мусульман, шахматные наборы с фигурами, напоминающими людей и животных, вызывали сомнения, вероятно, из-за отрывка из Корана, который гласит: «Верующие! Вино, азартные игры, идолы и гадальные стрелы являются скверной из деяний дьявола. Сторонитесь же ее – быть может, вы преуспеете»[7]. Суннитские богословы ввели запрет на «идолов» и распространили его на все изображения людей и животных в таких разнообразных формах, как живопись, скульптура и шахматные фигуры. Мусульмане-шииты, напротив, истолковали это наставление более узко, ограничив его религиозными идолами.

Суннитская интерпретация взяла верх, и реалистично выглядящие индийские и персидские шахматные фигуры заменили абстракцией. Любопытно, что запрет на реалистичное изображение никогда не применялся повсеместно. Придворная культура часто игнорировала этот запрет, как и многочисленные персидские произведения искусства, хотя на шахматной доске символически изображенные фигуры стали нормой.

Мусульмане считали, что играть в шахматы допустимо до тех пор, пока используются нереалистичные фигуры, а сама игра не мешает выполнению религиозных обязанностей, не становится азартной и не заканчивается ссорами с нецензурной бранью. Малик, влиятельный юрист VIII века и глава мусульманской теологической школы, придерживался более жесткой точки зрения. Сообщается, что он сказал, что «в шахматах нет ничего хорошего», и объявил их харамом – это означало, что шахматы под запретом, а игроки должны быть наказаны[8]. В последующие столетия шахматы время от времени становились предметом критики и подвергались полному запрету, в результате чего появлялись приказы уничтожать любые комплекты шахматных фигур[9].

Предполагаемые абстрактные исламские шахматные фигуры, которые были найдены в Нишапуре. Король и визирь («предок» королевы) изображены в виде двух одинаковых тронов, расположенных в центре заднего ряда. Единственное различие между ними заключается в том, что фигура, изображающая визиря, меньше. Персия, XII в.

Такая позиция проявилась и в последние десятилетия XX века при аятолле Хомейни в Иране, где шахматы были запрещены с 1979 по 1988 год, и при талибах[10] в Афганистане, которые объединили шахматы с кино, телевидением, алкоголем, лаком для ногтей, воздушными змеями, бильярдом, фейерверками и светской музыкой. Те же афганцы, которые наслаждались этими «грязными вещами», подвергались порке и тюремному заключению. Неудивительно, что, когда Афганистан был освобожден от талибов, первыми предметами, изъятыми из тайников, оказались радиоприемники, музыкальные инструменты и шахматные наборы.

Шахматы и халифат

Несмотря на такие ультраортодоксальные запреты игры на протяжении всей ее напряженной истории, шахматы выжили и процветали в мусульманских кругах. За популяризацию этой игры нужно благодарить знаменитого халифа Харуна аль-Рашида, правившего в Багдаде с 786 года по 809-й. Наряду с нардами, поло, стрельбой из лука и играми с ракетками шахматы стали обычным занятием при дворе. Если вы хотели выделиться в присутствии Харуна, умение играть в шахматы было верным способом привлечь к себе внимание. Необычное мастерство, например умение играть с завязанными глазами, могло открыть дверь в высшее общество и дать доступ к огромным богатствам даже тем, кто имел скромное происхождение. Аналогия с пешкой, возведенной в ранг визиря после пересечения доски (становление пешки ферзем, или «сильное превращение»), была уместна для того, кто поднялся с низов и достиг мирского успеха.

Ходили легенды о щедрых дарах Харуна для тех, кто завоевал его расположение. Сотни золотых монет, рабынь, шелковые одежды и даже чистокровных лошадей получали удачливые придворные от Харуна или от его любимой жены Зубайды. Поэт, сочиняющий стихи, которые тронули сердце Харуна, или шахматист, разыгрывающий замечательную комбинацию, мог стать обладателем сказочных богатств. В одной из историй «Тысячи и одной ночи» рассказывается, как Харун заплатил 10 000 динаров за девушку-рабыню, которая, как известно, была прекрасной шахматисткой. Проиграв три раза подряд, он вознаградил ее, смягчив приговор некоему Ахмаду ибн аль-Амину, предположительно ее любовнику[11].

Интерес Харуна к шахматам – это исторический факт, вне зависимости от того, правдива история или нет. В 802 году, когда император Никифор взошел на византийский трон после императрицы Ирины, в его приветствии Харуну использовалась шахматная метафора, чтобы описать его недовольство их нынешними отношениями: «…императрица, которой я наследовал, оценивала тебя как ладью, а себя – как пешку и платила такую дань, которую по праву заслуживает от вас. Однако тому виной женская слабость и безрассудство»[12]. Новый император счел, что бывшая императрица недооценила себя по отношению к халифу, и потребовал, чтобы Харун вернул дань. В конечном счете конфликт закончился сражением. Никифор, чьи войска потерпели сокрушительное поражение, был вынужден дальше выплачивать дань, которую Ирина платила без кровопролитий. Возможно, она была не слабой и безрассудной жертвой, а благоразумным приверженцем реальной политики[13].

Арабские женщины играют в шахматы

То, что императрица Ирина говорила на языке шахмат, не было чем-то необычным, поскольку высокопоставленные женщины Византии и мусульманки из разных социальных слоев играли в шахматы с тех пор, как эта игра появилась на их родине. Например, считается, что Али ибн Хусейн, правнук пророка Мухаммеда, играл со своей женой. Халиф Мамун, брат багдадского халифа Амина (правил в 809–813 годах), предположительно купил рабыню за высокую цену в 2000 динаров, в немалой степени из-за ее выдающегося мастерства в шахматах. Истории об умных женщинах были широко распространены в арабском мире, особенно – истории о хорошо образованных рабынях, которых учили читать стихи, исполнять музыку на лютне и виртуозно играть в шахматы. Иногда они даже предлагали помощь знатному мужчине, чтобы он мог победить своего соперника, как и произошло в матче между двумя известными учеными, Сули и Маварди, в первом десятилетии X века[14].

В дополнение к этим полумифическим рассказам, в средневековой исламской литературе появилось множество историй с участием женщин и шахмат. Эти истории часто повествовали о состязании между полами: вероятность того, что победителем может оказаться женщина, усиливала ажиотаж. В одном из таких рассказов прекрасная девушка Зайнал-Масвасиф приглашает Масура, влюбленного жениха, сыграть в шахматы, используя набор из черного дерева и слоновой кости, инкрустированный жемчугом и рубинами. Они начинают играть, но Масур настолько увлечен кончиками ее пальцев, что не может сосредоточиться на игре и терпит поражение.

В похожей истории из «Тысячи и одной ночи» мусульманский принц Шаркан противостоит христианской принцессе Абризе. Принцесса возглавляет группу красивых молодых девушек, которые увлекаются таким неженственным занятием, как борьба. Тайком принц наблюдает, как Абриза побеждает нескольких соперниц, после чего выходит из укрытия и вызывает ее на рукопашный бой. Хотя физически они равны, прикосновение ее тела настолько ошеломляет Шаркана, что он проигрывает, причем по меньшей мере трижды! После боя принцесса оказывает ему гостеприимство и в одну из следующих ночей вызывает его на шахматную партию. Принц снова отвлекается, на этот раз глядя на ее прекрасное лицо во время игры. Он опять терпит поражение. Как и следовало ожидать, эти двое влюбляются друг в друга, Абриза принимает ислам, и они отправляются ко двору отца Шаркана[15].

В последующих главах мы увидим, как европейские авторы подхватывают тему шахматных матчей между полами, но трактуют ее по-разному. В этих историях, полных предвзятости, обычно именно экзотическая арабская принцесса очаровывается красотой европейского мужчины, и именно она переходит из ислама в христианство.

Подобные вымышленные истории, как и сама игра, пришли в Испанию вместе с арабскими завоевателями. Шахматы появились при дворе Кордовы, столицы испанского ислама, в 822 году благодаря влиятельному музыканту из Багдада по имени Зириаб[16]. С собой он привез новые формы арабской поэзии и песен, которые были распространены в Багдаде и быстро прижились на новой земле. К X веку Кордова стала городом, равным Багдаду по богатству, великолепию и культурным достижениям. Могущественный халиф Кордовы Абд ар-Рахман III (правил в 913–961 гг.) создал роскошный и утонченный двор, которым восхищались послы как с Востока, так и с Запада. Шахматы занимали видное место в этой космополитической среде: мусульмане, христиане и иудеи, женщины и мужчины – все вместе играли в эту игру. Следует отметить, что христиане и иудеи были юридически защищены от преследований в исламской Испании до тех пор, пока не занимались прозелитизмом и публично не демонстрировали свою веру. Период правления халифов династии Омейядов (756–1013) стал известен как золотой век для мусульман и иудеев.

Тода, королева Наварры

Халиф Абд ар-Рахман III был племянником легендарной христианской королевы Тоды Наваррской. Как и другие гости его двора, она познакомилась там с шахматами и вместе с этими знаниями вернулась в свое королевство. История королевы Тоды так много говорит об отношениях между исламской и христианской Испанией, а также о статусе королевы в ту эпоху, что я остановлюсь на ней подробнее. Королева Наварры Тода Аснарес была главной политической фигурой Испании X века и затмила всех остальных соверенов христианской Испании, как мужчин, так и женщин. Они правили небольшими княжествами на Севере – Галисией, Астурией, Леоном, Кастилией, Наваррой, Арагоном, Каталонией, – и каждый боролся за власть, помня о соседствующей с ними могущественной мусульманской державе, которая занимала оставшуюся часть Пиренейского полуострова.

Успех или неудача христианских королевств во многом определялись характером их правителей. Успешный король должен быть свирепым воином, и королева тоже не могла бояться вида крови. От нее часто ожидали, что она будет сопровождать мужа во главе армии или, при необходимости, сама поведет войска в бой. И короли, и королевы должны быть искусными политиками, заключать союзы с влиятельными представителями знати и духовенства и управлять своими королевствами с неустанной бдительностью.

В Испании, как и повсюду в Европе, дочери знатных или королевских семей становились королевами, выходя замуж за наследников престолов. Так было с королевой Тодой, когда она вышла замуж за Санчо Гарсеса, короля Памплоны, приблизительно в 912 году. Она быстро обрела известность как мудрая соправительница, но после смерти мужа в 925 году превратилась во внушающего благоговейный трепет регента. На многие годы она сосредоточила в своих руках невероятную мощь, поддерживая на троне своего сына Гарсию Санчеса, которому было всего шесть лет, когда умер его отец. Как из христианских, так и из арабских документов явствует, что в мусульманском мире она считалась истинной правительницей королевства, обладательницей решающего голоса в политике, дипломатии и воинском деле[17]. Даже после того, как Гарсия Санчес женился в 943 году, имя королевы Тоды появлялось в королевских документах чаще, чем имя новоявленной королевы, жены его сына. Иногда в рукописях было написано: «Я, Гарсия Санчес, король милостью Божьей, вместе с моей матерью королевой Тодой…», а иногда: «…вместе с моей женой королевой Терезой». Есть веские основания полагать, что могущественные вдовствующие королевы, такие как Тода, пользовались особым статусом, превосходившим статус жен их сыновей.

Дети Тоды, четыре дочери и сын, отчасти стали ключом к ее успеху. Она удачно выдала замуж и женила каждого из них и тем самым создала сеть влияния по всему Пиренейскому полуострову. Пока Тода находилась в Памплоне, на границе с Францией, паутина ее власти простиралась на восток до Леона и Кастилии, на запад до Арагона и даже на юг до Кордовы, блистательной мусульманской столицы, превосходившей все остальные города полуострова по размерам и богатству.

Однако в правлении и господстве Тоды есть некоторые нюансы. Ее зять, граф Фернан Гонсалес из Кастилии, был не менее амбициозен. Смелый воин и проницательный политик, он пробился из безвестности и стал крупнейшим землевладельцем Кастилии и доминирующим игроком в соседствующем с ним Леоне благодаря браку своей дочери с правящим монархом. Однако после ранней смерти его зятя королева Тода воспользовалась шансом посадить на леонский трон собственного внука Санчо. Поскольку Фернан Гонсалес был не из тех, кто сдается без боя, война оказалась неизбежна. Королева Тода и король Санчо сформировали военную коалицию, в которую вошел и племянник Тоды, халиф Кордовы Абд ар-Рахман III. В конечном счете Гонсалес потерпел поражение и был вынужден признать Санчо королем Леона.

Сомнительность права Санчо на трон усугублялась серьезным физическим недостатком. Он отличался такой тучностью, что не мог сесть на лошадь – это было обязательно для короля. Отчаянно желая улучшить имидж внука, Тода спросила Абд ар-Рахмана, согласится ли его личный врач, всемирно известный еврейский лекарь и государственный деятель Хасдай ибн Шапрут, лечить Санчо. Когда Хасдай навестил Тоду и Санчо в Памплоне, он настоял на том, чтобы пациент приехал на лечение в Кордову в сопровождении своей бабушки. Тода и Санчо, соответственно, отправились в Кордову, где он долго сидел на диете, а она с удовлетворением наблюдала, как в 959 году ее похудевший внук вновь восседает на троне Леона. (К сожалению, несмотря на все свои усилия, Санчо вошел в историю как «Санчо Толстый».)

Королева Тода относилась к королевской политике как к делу семейному. Дочери, сыновья и их супруги, внуки, племянницы и племянники – все находились под ее властью. Роль Тоды не сводилась к ее полу: она находила хитрые способы обращать обстоятельства в свою пользу. Хотя она и получила королевский титул благодаря замужеству, а власть и могущество – благодаря вдовству, королева Тода установила модель жесткого матриархального правления, которой в последующие столетия будут пользоваться многие правительницы.

Абстрактные шахматные фигуры в Испании

В Испании X века, разворачивалось ли действие на мусульманских или христианских территориях, в шахматы играли абстрактными фигурами, представлявшими короля, визиря (предшественника королевы), слона (предшественника епископа), коня (предшественника рыцаря), ладью и пешки. Даже после того, как фигуры обрели сколько-нибудь реалистичный облик, абстрактные шахматные наборы продолжали доминировать на испанской сцене. И хотя шахматная королева была известна в других странах Европы уже к 1000 году, ее присутствие в Испании можно проследить только с XII века. Удивительно, но шахматная королева впервые появилась на публике не к югу от Пиренеев, а в тени Альп. Читайте дальше.

Ни один свидетель не оставил после себя сообщений о возникновении шахматной королевы. Первое упоминание о ней содержится на заплесневелых листах латинского манускрипта, хранящегося в аббатстве Айнзидельн в Швейцарии более 1000 лет. В конце 990-х годов один немецкоговорящий монах написал латинское стихотворение из 98 строк под названием «Стихи о шахматах» (Versus de scachis), в котором содержится как первое европейское описание шахмат, так и первое свидетельство о появлении шахматной королевы[18].

Попробуем представить себе атмосферу, царившую в монастыре, когда безымянный монах писал то, что мы сейчас называем Айнзидельнской поэмой. Будучи бенедиктинцем, он проводил часы за чтением Библии и трудов Отцов Церкви, а также за соблюдением ежедневных ритуалов своего ордена. И все же он нашел время сочинить нерелигиозное стихотворение об игре, которая вызвала споры и даже была запрещена различными церковными деятелями. Что он имел в виду, когда с явным энтузиазмом и во всех подробностях излагал правила игры?

Стихотворение начиналось с восхваления шахмат как уникальной игры, для которой не нужны ни кости, ни ставки. Это была очевидная попытка противостоять религиозному неприятию игр, в которых успех в значительной степени зависел от удачи, особенно тех, которые связаны с азартом и ставками. Далее в стихотворении описывалось все, что нужно знать, чтобы играть в шахматы. Как видно из приведенного краткого изложения стихотворения, правила несколько отличались от сегодняшних, но, несмотря на эти различия, благодаря представленной информации было вполне возможно создать шахматный набор и начать играть.

Страница рукописи из Айзиндельнской поэмы (ок. 997), которая более 1000 лет хранилась в монастыре Айнзидельн в Швейцарии, содержит первое письменное упоминание о шахматной королеве (regina)

На доске должно быть 64 квадрата двух цветов, чтобы было легче следить за ходом игры (это контрастировало с арабской доской, которая была одноцветной и разделялась только вертикальными и горизонтальными линиями). Тридцать две шахматные фигуры, по 16 с каждой стороны, должны быть окрашены в белый и красный цвета. Фигуры называются: rex (король), regina (королева), comes или curvus (граф или старейшина, сегодняшний слон или епископ), eques (рыцарь), rochus (ладья) и pedes (пешка).

Игра начинается с перемещения пешки на поле вперед. Пешки захватывают другую фигуру, перемещая ее по диагонали на соседнее поле того же цвета. Король может переместиться на любую соседнюю клетку, а королева ходит только на соседнюю клетку по диагонали, всегда одного цвета (что сделало ее самой слабой фигурой на доске после пешки). Пешка, достигшая восьмого ряда, может впоследствии передвигаться как королева, при условии, что на доске до этого не было еще одной королевы. Граф, или старейшина, перемещается по диагонали на третью клетку своего первоначального цвета. Рыцарь перемещается на третью клетку другого цвета – два шага вперед по прямой, один шаг по диагонали. Ладья перемещается по прямой так далеко, как пожелает игрок. Рыцари и ладьи – основная боевая сила, их следует тщательно охранять. Король никогда не может быть взят, но, когда на него нападают и окружают так, что он больше не может двигаться, игра подходит к концу[19].

Стоит отметить, что монах отнесся к шахматной королеве на доске как к чему-то не более примечательному, чем любая другая фигура. Превращение визиря в королеву уже свершилось, по крайней мере, в сознании одного монаха из Айнзидельна. Но превращение из слона в епископа было пройдено лишь наполовину: графы, или старейшины, были немецкими предками будущих епископов. В X, XI и XII веках епископы обладали огромной властью, распоряжаясь церковными деньгами, имуществом и даже собственными армиями. Их связь с королевскими особами в конечном счете была воспроизведена на шахматной доске, где они заняли свои места по бокам от короля и королевы.

Запрет на превращение пешки в королеву, пока оригинальная королева все еще находилась на доске, был попыткой сохранить уникальность жены короля – его единственной супруги в соответствии с христианской доктриной. В арабской версии игры такой проблемы не было, потому что мусульманский правитель теоретически мог иметь столько визирей, сколько хотел. Идея о нескольких ферзях на шахматной доске вызвала такое беспокойство у европейцев, что оставалась предметом споров на протяжении столетий.

Все фигуры, описанные в Айнзидельнской поэме, имели те же функции, что и в персидских и арабских шахматах. Существенное отличие от сегодняшней игры составляли движения графа/епископа (не более двух клеток за раз, в отличие от сегодняшнего неограниченного движения по диагонали) и королевы (одна диагональная клетка, в отличие от любого количества клеток по прямой или диагональной линии).

Кто вдохновил появление шахматной королевы?

Версия игры, представленная монахом, дает нам некоторое представление о месте шахмат в Европе в ту эпоху. Кантон Айнзидельн, как и остальная Швейцария на тот момент, был частью Священной Римской империи, а сам монастырь имел тесные связи с германскими императорами Оттонами. Из этого мы можем с уверенностью заключить, что на территориях Германии и Италии, находившихся под властью империи, в шахматы уже играли королевой[20].

Но как она попала на доску? Учитывая известные нам факты, мы можем порассуждать о правительницах тех времен, которые предположительно «послужили вдохновением» для миниатюрной королевы. Императрица Аделаида, жена Оттона I, и императрица Феофано, жена Оттона II, – наиболее вероятные кандидатки. Этот дуэт свекрови и невестки был чрезвычайно популярен в последние десятилетия X века – период, когда, вероятно, и была создана шахматная королева, поскольку в «Стихах о шахматах» (ок. 997) она появилась не как нечто новое, а как обычная фигура, существование которой никого бы не удивило.

Сначала рассмотрим историю Аделаиды Бургундской, самой знаменитой из романо-германских императриц. Она была обручена с сыном короля Италии Лотарем, когда ей было шесть лет, а ему едва ли больше. Они поженились десять лет спустя, в 947-м, и прожили вместе три несчастных года, вплоть до безвременной кончины Лотаря. Молодую вдову, знаменитую своим характером и красотой, похитил преемник Лотаря, маркграф Беренгар, но предназначена она была не для него, а для его сына. Когда она отказалась от предложения стать его женой, Беренгар заключил ее в тюрьму в Комо, где она оставалась в течение четырех месяцев. Ее дерзкий побег из тюрьмы под видом крестьянки, а также погоня Беренгара поразили воображение современников и привлекли внимание овдовевшего немецкого короля Оттона I. Зная о тяжелом положении Аделаиды и политической пользе брака с ней, открывающего путь к итальянскому трону, Оттон предложил ей стать его супругой, и она согласилась.

Аделаида и Оттон отпраздновали свое бракосочетание в Павии в 952 году. Это стало началом союза, который, подкрепленный вооруженными вторжениями Оттона, постепенно распространил германское влияние на Северную Италию. В 962 году папа Иоанн XII короновал Оттона и Аделаиду в Риме как императора и императрицу Священной Римской империи.

Говорят, что Оттон правил немецкими герцогствами, Швейцарией, Италией и даже папством, «как второй Карл Великий»[21]. С самого начала их брака Аделаида тоже играла важную роль в делах Германии и Италии. На политическом уровне она помогла подавить восстание Людольфа, сына Оттона от его первой жены. Как и большинство королев, она стремилась устранить соперниц из жизни собственных детей, притом из них только двое дожили до зрелого возраста – Матильда, будущая аббатиса Кведлинбурга, и Оттон II, преемник своего отца.

На уровне культурном она помогла превратить двор Оттона I в центр возрождения классического образования и распространения литературы и искусства. Благодаря своим связям с Бургундией и Ломбардией Аделаида возглавила династию Оттонов в новом культурном направлении, которое было менее саксонским и более европейским в широком понимании. Оттон и Аделаида также щедро поддерживали монастыри, налаживая связи, которые имели долгосрочные последствия, включая – среди тех, о которых не пишут в учебниках, – развитие шахмат как игры.

Утонченность двора при правлении Аделаиды распространялась на столовый этикет. К примеру, в то время существовал обычай, согласно которому гости прекращали есть, как только это делали король и королева. Однажды, когда у Аделаиды пропал аппетит, она грациозно держала нож в поднятой руке в течение длительного времени, делая вид, что хочет съесть еще, тем самым позволяя своим гостям продолжать трапезу[22].

Помимо всего прочего, королева Аделаида оказывала особое влияние на своего старшего сына, ставшего императором Оттоном II после смерти отца в 973 году. Несмотря на то что в 970 году Оттон II уже женился на византийской принцессе Феофано, Аделаида продолжала править при дворе сына, по крайней мере в течение первого года своего вдовства. Она сопровождала Оттона II во время его инаугурационной поездки по землям, и ее имя фигурировало в его грамотах. Между двумя выдающимися женщинами завязалась битва за власть, которую, возможно, лучше всего описал один мудрый историк: «В доме было место только для одной королевы; функции и власть, связанные с этим положением, могли принадлежать только одной женщине. Когда молодой король обзаводился женой и та становилась королевой, его матери пора было изящно откланяться»[23].

В этой борьбе Феофано в конце концов одержала верх, и Аделаиде пришлось отправиться в изгнание. Она впала в немилость, и ситуация оставалась таковой почти десять лет, пока незадолго до безвременной кончины Оттона II в 983 году мать и сын не помирились, а вражда между невесткой и свекровью не прекратилась. И вновь соглашение было в первую очередь политическим, рассчитанным на то, чтобы две женщины могли действовать сообща, защищая права Оттона III, сына Оттона II и внука Аделаиды соответственно. Многие родственники малолетнего короля принялись бороться за контроль над мальчиком, пока в конце концов он не был передан на попечение двух императриц. Обретя опеку над ним, Феофано вновь ополчилась на свекровь, сумела отстранить Аделаиду от власти и стала единственной регентшей при сыне.

Чтобы не судить ее слишком строго, давайте теперь взглянем на произошедшее с точки зрения молодой императрицы. Будучи племянницей правящего византийского императора Иоанна Цимисхия[24], женой Оттона II и матерью Оттона III, Феофано рассчитывала обладать в германских землях такой же огромной властью, какой обладали императрицы в Константинополе. Ее брак, заключенный, когда Оттону II было 16, а ей по меньшей мере 12 лет, был в высшей степени политическим актом, призванным объединить вершины власти Востока и Запада. Приданое, данное Оттонами, подтверждало ее высокий статус: договор, написанный золотыми чернилами на пурпурном пергаменте и сохранившийся до наших дней, даровал ей обширные владения как в Италии, так и в Германии[25]. Ее же приданое, состоявшее из предметов роскоши, таких как шахматные фигуры, флаконы духов, ткани и другие сокровища, на то время было весьма богатым и породило мнение, что она заслуживает больших почестей за распространение византийской культуры непосредственно в Саксонии[26]. Она наняла группу художников, скульпторов, поэтов и греческих ученых из Константинополя, работавших при западном императорском дворе, и ввела множество изысканных практик, таких как принятие ванн и ношение шелков.

По всей вероятности, именно она способствовала популяризации игры в шахматы, поскольку при византийском дворе в шахматы играли по крайней мере с начала IX века. Вспомните злополучное письмо 802 года императора Никифора Харуну аль-Рашиду, в котором он сообщал, что покойная императрица Ирина сравнила себя с пешкой, а халифа с ладьей, – письмо, которое привело к войне и окончательному поражению Никифора. На греческом языке, принятом при византийском дворе, шахматы назывались словом затрикион, а искусство игры в них высоко ценилось, и от принцессы ждали соответствующий уровень мастерства. Как королева Тода привезла шахматы из Кордовы в Наварру, так и Феофано, скорее всего, перенесла эту игру из Восточной империи на Запад. За 13 лет брака с Оттоном II у Феофано родилось пятеро детей – четыре дочери (одна из которых умерла в раннем возрасте) и один сын, будущий Оттон III. Она выполняла роль советника по государственным вопросам до такой степени тщательно, что Оттона II часто критиковали за то, что он поступал так, как говорила ему его жена-византийка, а не совет. Немецкая знать была вдвойне враждебна к Феофано, потому что она была женщиной и потому что была иностранкой незападного происхождения, «гречанкой», как ее бесцеремонно называли за глаза[27].

Когда в 983 году супруг умер, Феофано яростно отбивалась от вражеских герцогов и принцев, которые стремились занять императорский престол, обходя вниманием ее сына. Она крепко держалась за власть, выступая от имени своего сына во всех документах, как для иностранных правителей, так и для итальянской знати. В Италии она даже издавала хартии на свое имя, и по крайней мере в одной из них, в дипломе, выданном в Равенне в 990 году, она зашла так далеко, что назвала себя imperator augustus, используя маскулятив для слова «император» вместо более распространенного слова, используемого для обозначения императрицы, imperatrix augusta. Хронист Титмар Мерзебургский восхвалял ее за «мужественную бдительность»[28]. В конечном счете, завоевав уважение, обычно оказываемое только мужчинам, Феофано стала воплощением самой сильной власти, возможной для вдовствующей королевы.

Она правила Италией в качестве королевы-регента вплоть до своей ранней смерти в 991 году, и тогда ее наследником стала не кто иная, как свекровь Аделаида! Аделаида правила от имени своего внука Оттона III, пока он не достиг совершеннолетия в 994 году и не отстранил ее от двора на том основании, что она назло отказалась проводить поминальную службу по его матери. Таким образом, их вражда продолжилась даже после того, как Феофано была похоронена.

Однако посмертное оскорбление, нанесенное Аделаидой ее невестке, не уничтожило память Феофано. Ее слава продолжала жить, особенно в монастыре Святого Сальватора Маджоре в Риети, где на фреске, написанной в 975 году, они с мужем изображены с нимбами над головой[29]. Другие изображения Оттона и Феофано, помещенные в книгах, вырезанные на слоновой кости и отлитые в виде медальонов, подчеркивали их культовое значение как высшей царствующей четы своего времени[30].

И Аделаида, и Феофано в документах, изданных их мужьями, обозначались как супруги-регенты. Это означало, что они обладали институциональной властью, которую делили со своими мужьями, пока те были живы, а затем полной властью в качестве королев-регентов после их смерти и до достижения совершеннолетия очевидных наследников. Если супруге посчастливилось прожить долгую жизнь и произвести на свет наследника, она могла получить «бонус» в конце своей жизни в виде регентства, хотя не все сочли бы вдовство благословением. А некоторые, несомненно, не были готовы или склонны к тому, чтобы править. Только такие выдающиеся женщины, как Аделаида и Феофано, обладали достаточной уверенностью в себе, чтобы взять бразды правления в свои руки в отсутствие правителей-мужчин.

Табличка из слоновой кости с греческими и латинскими буквами, изображающая коронацию императора Священной Римской империи Оттона II и императрицы Феофаны в 982–983 гг.

Аделаида или Феофано?

Кто послужил вдохновением для образа шахматной королевы в Айнзидельнской поэме, Аделаида или Феофано? Косвенные доводы могут свидетельствовать в пользу обеих версий. Обе королевы были связаны с монастырем, о чем свидетельствуют бумаги, выданные на имена Оттона I и Оттона III и упоминающие Аделаиду трижды, а Феофано – единожды. В одном из документов, датированном 23 января 965 года, Оттон I вместе с «нашей дорогой женой Аделаидой» (dilecta coniunx nostra Adalheide) даровал Айнзидельну определенные владения, обменявшись ими с другим монастырем. Во втором документе, который также посвящен имущественным вопросам, Оттон I назвал Аделаиду одновременно «дорогой женой и августейшей императрицей». После того как Феофано умерла и Аделаида была восстановлена в качестве регентши, в грамоте, дарованной Оттоном III в 992 году, его бабушка обозначалась как «наша дорогая Аделаида»[31].

Единственное упоминание Феофано встречается 27 октября 984 года в тексте, который освобождал монастырь от уплаты пошлин городу Цюриху. Хотя документ был выпущен от имени ее маленького сына Оттона III, истинным дарителем была «наша дорогая мать Феофано и августейшая императрица».

Феофано, как и Аделаида до нее, продолжила традицию и оказывала активную поддержку монастырям и церквам. Мы знаем, что она сама часто посещала аббатство Гандерсхайм, где жила ученая монахиня-бенедиктинка Хротсвита. О связи между Хротсвитой и императорской семьей можно судить по ее произведениям, и особенно по длинной эпопее Gesta Ottonis[32], написанной в честь Оттона Великого[33].

Феофано и Оттон II отправили одну из своих дочерей, Софию, учиться в Гандерсхайм, пока была жива Хротсвита. И София, и ее сестра Аделаида (названная в честь бабушки) в конце концов приняли постриг и стали настоятельницами: София – в Гандерсхайме и Эссене, Аделаида – в Кведлинбурге, а затем в Гандерсхайме. Из трех дочерей Феофано только одна, Матильда, вышла замуж[34].

Брак Матильды с Эццо, графом Палатинским, связан с одним шахматным анекдотом, который слишком хорош, чтобы о нем умолчать, даже если его достоверность и вызывает сомнения. Анекдот гласит, что Матильда вышла замуж за Эццо, графа Палатинского, после того, как ее младший брат и опекун Оттон III проиграл пожилому графу в шахматы[35][36]. Невозможно определить, правдива ли эта история, но известно, что Оттон III был личностью непрактичной, поэтому решение выдать свою сестру замуж таким образом совсем не противоречит его характеру[37]. Мы не знаем ни дату женитьбы, ни даже возраст Матильды на момент замужества. Вероятно, это произошло после смерти Феофано, когда та больше не могла влиять на выбор мужа для своей единственной дочери, достигшей брачного возраста.

Жизни обеих женщин, и Феофано, и Аделаиды, вполне могли вдохновить на создание фигуры шахматной королевы. Обе были известны при жизни как супруги, делившие власть со своими мужьями, и как королевы-регентши, успешно защищавшие свою династию. Обе были весьма образованны в области искусства и литературы и неплохо владели латынью. Считается, что они обе стали вдохновительницами оттоновского возрождения при императорском дворе. Обе умерли в 990-х годах (Феофано в 991-м, Аделаида в 999-м), в десятилетие, когда была написана Айнзидельнская поэма. Что выразит уважение недавно скончавшейся императрице (или императрице при смерти) лучше, чем стихотворение о шахматной королеве?

Пожалуй, основной аргумент в пользу Феофано – это ее особое, из-за византийского происхождения, отношение к игре. Именно Византия и познакомила ее в раннем возрасте с шахматами. Если она привезла шахматы из Византии в Западную Европу, то могла и предложить играть королевой. В конце концов, женщина, которая без колебаний использовала мужской титул imperator augustus, не побоялась бы сменить пол еще раз, с мужского на женский, чтобы представлять сама себя на шахматной доске.

Если бы я только могла предоставить еще более убедительные доказательства в пользу одной, другой или обеих императриц! Изучая их жизни в попытке определить, кто больше достоин стать прообразом шахматной королевы, я чувствовала, будто они и с того света продолжают соперничать друг с другом.

В годы, непосредственно предшествовавшие написанию поэмы, было необычайно много королев-регентш. В течение короткого периода в 980-х годах правление женщины-регента было доминирующим в Западной Европе. Не только Аделаида и Феофано были регентшами; но и дочь Аделаиды Эмма правила от лица французского короля Людовика V; герцогиня Беатрис Лотарингская правила от имени своего несовершеннолетнего сына, а юный Этельред II находился под опекой своей матери в Англии[38]. Неудивительно, что при таком количестве королев, единолично занимавших престол, шахматная королева появилась именно в эту эпоху.

Новый виток истории

Появление шахматной королевы и графа / старейшины / будущего епископа примерно в 1000 году пришлось на новый период в европейской истории, отмеченный ростом могущества короля, королевы и церкви. В эту новую эпоху немецкие монархи, превратившиеся в императоров и императриц, стремились всячески продемонстрировать свою власть. Короны, троны, скипетры, державы, печати, знамена, процессии, публичные проявления щедрости и церемонии вассалитета – все это были признаки растущей силы правителя.

Феодальное общество поощряло внешнюю демонстрацию высокого положения. Посох и митра епископа, конь и меч рыцаря указывали на их соответствующее положение в социальной иерархии. Король и королева находились на самом верху, подобно краеугольным камням, которые удерживали все на своих местах.

На рисунках, картинах, гравюрах члены королевской семьи изображались крупнее других людей, что подчеркивало их превосходство. Точно так же и на шахматной доске: король всегда был самой высокой фигурой, королева – второй после него. Игра в шахматы, адаптированная к европейскому христианскому миру, идеально отражала социальный порядок, в котором каждый должен был точно знать свое место[39].

Латинская поэма «Руодлиб», написанная одним немецкоговорящим монахом около 1070 года, иллюстрирует это чувство порядка и рассказывает, как в шахматы играла знать при местных дворах. Поэма была написана в Тегернзее, монастыре, который, как и Айнзидельн, имел тесные связи с императорской семьей. Оттон II помог возродить древний монастырь, а его жена Феофано, вероятно, упрочила связи с Византией, которые развивались в X–XI веках. «Руодлиб» раскрывает существовавшие контакты с Восточной империей с помощью таких символов, как византийские золотые монеты и драгоценные предметы[40].

Основной интерес для нас здесь представляет эпизод, посвященный придворной шахматной игре. Когда героя Руодлиба допускают ко двору «младшего короля» и приглашают сыграть против него, он сначала отказывается – в конце концов, игра с королем требует соблюдения правил этикета, что было затруднительно для простого рыцаря. В конце концов его заставляют играть, и, хотя Руодлиб пытается поддаваться, он трижды обыгрывает короля, к удивлению дворян, наблюдающих за игрой.

В этот момент король великодушно заключает пари против Руодлиба, не позволяя ему самому сделать ставку. Дворяне тоже ставят на короля. Пока они обмениваются мнениями или комментируют игру, Руодлиб вновь трижды обыгрывает короля, после чего отказывается продолжать. Он пытается отказаться от денег, считая греховным обогащаться за счет ставок. «Я не привык выигрывать что-либо в игры», – говорит он дворянам, на что они отвечают: «Пока ты среди нас, ты живешь так же, как и мы! Когда ты вернешься домой, тогда сможешь жить так, как тебе нравится»[41]. Из этой сцены мы узнаем, что во второй половине XI века игра в шахматы была широко распространена и собирала множество зрителей, а ставки были чем-то вроде местной традиции.

Церковь против шахмат

Ставки в шахматах стали в XI веке предметом ожесточенных споров и одной из основных причин, почему церковь выступала против этой игры. Другая причина заключалась в том, что для определения того, какая фигура должна ходить следующей, часто использовались кости. Так, исход игры стал зависеть от шанса, а не от мастерства – это тоже не вызывало одобрение у церкви.

Например, если выпадала шестерка, делал ход король; если пятерка, наступала очередь королевы. Кости обрели популярность потому, что ускорили игру, печально известную своей неспешностью. В то время как императоры Священной Римской империи при своих немецких и итальянских дворах отдавали предпочтение шахматам, даже вместе со ставками и игральным костями, церковь начала объявлять игру вне закона, особенно для духовенства.

В 1061 году итальянский епископ Остии Петр Дамиани неодобрительно отозвался о шахматах в письме избранному папе Александру II. Дамиани краснел от стыда при виде священников, занимающихся «охотой, в том числе соколиной, и особенно безумной игрой в кости или шахматы». Он был особенно возмущен действиями епископа Флоренции, которого заметили за «нечестивым занятием». Когда флорентийский епископ попытался защититься, Дамиани начал настаивать на том, что закон, запрещающий игру в кости, должен включать и шахматы: «В указе не упоминаются scachus [шахматы], но упоминается класс любой из игр под названием alea [игры, зависящие от удачи]… и каждая игра объединена единым названием и предана осуждению»[42].

Эта история, как рассказывает Дамиани, закончилась обещанием епископа никогда больше не играть в шахматы и просьбой наложить на него епитимью. Его заставили трижды прочитать псалтырь и омыть ноги двенадцати беднякам, заплатив каждому по 12 монет.

Письмо Дамиани привело к появлению ряда новых церковных указов, запрещающих шахматы для духовенства и рыцарских орденов. Но эти запреты не ограничивали распространение игры среди мирян, да и многие представители духовенства попросту игнорировали их. К концу XI века, несмотря на противодействие церкви, шахматы прочно утвердились в Италии, а также в Южной Германии и Испании. В последующие годы они распространились севернее, западнее и восточнее этих земель. Шахматная королева рано или поздно являла себя в каждой стране, хотя соперничество с визирем порой задерживало ее появление на десятилетия и даже столетия. В следующих главах будет показано, как шахматная королева установила свое правление. Мы также рассмотрим, как сильно переплелась жизнь некоторых правительниц с походом шахматной королевы по Европе и ее окончательным превращением в самую сильную фигуру на доске.

Примечательно, что с XI века сохранились две шахматные королевы. Обе были созданы в Южной Италии, в мастерских по обработке слоновой кости в Салерно или Амальфи, между 1080 и 1100 годами. В обоих случаях фигуры сидят в беседках, а крошечные служанки придерживают занавески. Королевы очень похожи на идолов в нише – Деву Марию, окруженную ангелами, или дохристианских богинь, которых часто можно встретить на Сицилии и в других частях Средиземноморья. Одна королева держит в руках земной шар, другая обхватывает пряжку своего пояса. У обеих есть корона как знак королевской власти, но ни одна не выглядит полностью уверенной, что заслуживает эту власть. Это самые ранние фигурки с лицами, которые сохранились.

Две королевы принадлежат к шахматному набору итальянского производства, который хранится в отделе монет, медалей и антиквариата Национальной библиотеки Франции. Сопровождающие их короли носят бороды и короны, держат в руках скипетры и, подобно королевам, изображены в беседках со слугами по бокам.

Единственная уцелевшая пешка (настоящее чудо) сыграла решающую роль в датировке всех фигур. Основываясь на ее щите миндалевидной формы и шлеме с накладкой для носа, подобные которым носили нормандские пехотинцы примерно в 1075–1100 годах, историки искусства опровергли давно бытовавшую теорию о том, что коллекция изначально принадлежала Карлу Великому (742–814). Удивительной особенностью «шахматных фигур Карла Великого», как их продолжают называть, являются их большие размеры и большой вес. Ферзь имеет рост 13,5 см, а король – 15,8 см и весит почти 4,4 кг. Сегодня считается, что они не предназначались для игры, а выполняли скорее декоративную функцию. Помимо их громоздкости, эту мысль подтверждает еще и тот факт, что эти фигурки сотни лет хранились в сокровищнице аббатства Сен-Дени в Париже, несмотря на негативное отношение церкви к игре. Должно быть, проводилось различие между игрой в шахматы и владением шахматными фигурами из-за их символической ценности[43].

Эта шахматная королева – одна из двух самых ранних королев с детальными чертами лица, которые сохранились до наших дней. Южная Италия, 1080–1100 гг.

Как эта коллекция попала из итальянских портов Салерно или Амальфи в Париж, остается загадкой. Возможно, их привез один из крестоносцев после Первого крестового похода, начатого в 1095 году, либо после Второго, в 1146-м. Если они прибыли после Второго крестового похода, то их могли передать непосредственно аббату Сугерию из Сен-Дени, который к моменту своей смерти в 1151 году превратил сокровищницу аббатства в самое ценное религиозное хранилище во Франции. Для настоятеля такие драгоценные предметы были выражением божественного начала и позволяли людям увидеть величие рая. Он искренне верил, что «затуманенный разум человека устремляется к внешней истине через материальные предметы»[44]. Но все, что мы знаем наверняка, – это что «фигуры Карла Великого» попали в сокровищницу Сен-Дени где-то в Средние века и оставались там до тех пор, пока во время Французской революции церковь не была разграблена.

В конце XI века, когда создали эти шахматные фигуры, у людей еще было свежо в памяти вторжение норманнов на Сицилию, поэтому пешки выполнены в образе норманнских пехотинцев. В 1076 году упрямый завоеватель Роберт Гвискар захватил Салерно и затем превратил в свою главную резиденцию. Его приходу к власти способствовала женитьба на принцессе Сишельгаите, дочери принца Салерно. Роберт без колебаний расстался со своей первой женой, женился на Сишельгаите и прибрал к рукам Салерно, город, уже известный своей медицинской школой, торговлей и мастерскими по работе со слоновой костью.

Шахматный король со скипетром в руках, заключенный в павильон-беседку, как и королевы. Южная Италия, 1080–1100 гг.

Сишельгаита известна в истории за счет того, что эффективно отстаивала интересы своего мужа Роберта и их сына Рожера. В 1070-х годах она отстаивала интересы мужа в родном Салерно, затем, после смерти Роберта в 1085-м, стала закулисным переговорщиком от имени своего сына Рожера, защищая его притязания на власть над южным королевством. Успешно поставив Рожера впереди старшего сына Роберта от первого брака, Сишельгаита обрела власть не столько благодаря собственному положению, сколько благодаря браку и материнству, которые, как мы видим, были характерной чертой женского правления в раннем и среднем Средневековье[45].

Благодаря миндалевидному щиту и характерному шлему эта пешка сыграла решающую роль в том, что «шахматные фигуры Карла Великого» начали датировать концом XI в. Южная Италия

Матильда Тосканская

В Северной Тоскане, в одно время с правлением Сишельгаиты в Салерно, при поддержке папства в борьбе против Священной Римской империи, приобретала известность династия матери и дочери. Мать, Беатриче, была женой маркиза Бонифация II Тосканского. После его убийства в 1052 году она снова вышла замуж и правила Тосканой вместе со вторым мужем, Готфридом IV Бородатым из Лотарингии, а после его смерти в 1069 году продолжила править самостоятельно.

Дочь, Матильда Тосканская, вышла замуж за Готфрида V Горбуна из Лотарингии. Когда в 1076 году он был убит, а вскоре после этого умерла ее мать, Матильда взяла бразды правления в свои руки и продолжила дело матери, которая защищала папу римского от императора. Она возглавила войско и стала символом папского сопротивления, была посредницей в примирении между императором Генрихом IV и папой Григорием VII и в конце концов потеряла Тоскану из-за вторжения армий Генриха в 1081 году. Однако несмотря на это, в течение следующих 15 лет, будучи чужачкой в Тоскане, Матильда продолжала участвовать в папской политике.

В 1089 году, когда Матильде было 43 года, она вышла замуж за 17-летнего Вельфа V Баварского. Это был политический союз, заключенный по воле нового папы Урбана II, который продолжал вести антиимперскую политику. Хотя не было ничего необычного в том, что женщина-правительница выходила замуж за мужчину младше и ниже себя по положению, разница в 26 лет оказалась больше, чем мог выдержать любой брак. Матильда и Вельф развелись в 1095 году, и он вернулся в Германию. После этого, с помощью папы римского и недавно коронованного короля Италии, она снова стала маркизой Тосканской еще на 20 лет.

В одном из документов, написанном итальянским священнослужителем Доницо, Матильда изображена в довольно восторженных тонах, гораздо более лестных, чем слова ее немецких соотечественников. При прочтении обоих источников перед глазами возникает политически подкованная женщина, безусловно благочестивая, но в то же время не лишенная житейской мудрости. Она обладала неординарными способностями: свободно владела тремя языками (французским, немецким и итальянским) и воинским искусством, внушая страх врагам. В целом Матильда была выдающейся общественной фигурой в то время, когда большинство женщин (и даже многие правительницы) были склонны держаться в тени.

Шахматная королева, вырезанная из слоновой кости в Италии в начале XII века, напоминает мне Матильду. Эта внушительная фигура открыто восседает на массивном троне с арочной спинкой, на котором еще сохранились следы первоначальной красной краски. На ушах у нее огромные диски, а на голове – корона-обруч. Ее правая рука с вытянутым вверх указательным пальцем поднята к груди, а левая опущена на колени. Когда мне посчастливилось попасть на частную аудиенцию к этой королеве в Берлине, я в очередной раз осознала колоссальную разницу между фотографией произведения искусства и оригиналом этого же произведения. Во плоти эта удивительная фигура излучает царственную уверенность в себе, почти такую же осязаемую, как трон, на котором она восседает.

Эта величественная шахматная королева была изготовлена в XII веке, и, хотя в некоторых регионах королевы уже прочно вошли в игру, их место еще не было полностью закреплено. Те же южноитальянские мастерские, которые изготовили ее, все еще создавали визирей в других шахматных наборах, хотя, вероятно, в меньшем количестве. Интересно сравнить эту королеву с визирем примерно того же периода, который сейчас находится в той же комнате, что и шахматные фигуры Карла Великого. Несмотря на то что он сидит в беседке, а слуги придерживают занавески, как и в случае с королями и королевами из вышеупомянутого набора, вероятно, этот визирь появился на свет 10 или 20 годами позже. Что связывает его с более поздней итальянской королевой, так это идентичные жесты. Правая рука указывает влево, левая опущена. Двумя столетиями ранее табличка из слоновой кости, посвященная совместному правлению Оттона и Феофано, уже изображала королеву в подобной позе, с той лишь разницей, что ее рука, лежащая на сердце, была повернута тыльной стороной. Этот ритуальный жест выполнялся как мужем, так и женой во время церемонии коронации. Каким бы ни было их особое иконографическое значение, эти жесты говорят о непререкаемом авторитете.

В общем и целом я обнаружила несколько фигурок шахматной королевы с лицами, которые датируются до 1200 года: три из Италии, одна из Испании и восемь скандинавских королев из коллекции Льюиса (о них речь пойдет в главе 9). Среди них нет ни одной из Германии, Франции, Англии или России. Тем не менее, учитывая растущий спрос на шахматы среди элиты, мы можем предположить, что в этот период в Европе было произведено много других наборов. Богатый шахматный набор считался прекрасным свадебным подарком. Например, в 1083 году богемская принцесса, вышедшая замуж за немецкого графа Випрехта фон Гройча из Тюрингии, получила в качестве свадебного подарка шахматный набор из слоновой кости и горного хрусталя. Либо она уже умела играть, либо ей пришлось за короткий срок научиться этой игре[46]. Такие подарки, возможно, были полезны многим юным принцессам, которые выходили замуж по политическим причинам и отправлялись в чужие владения, где не говорили на родном языке. Там, по крайней мере, они могли развлекаться без слов, играя в шахматы.

Величественная шахматная королева, сменившая визиря. Южная Италия, нач. XII в.

На кого указывает этот визирь, неужели на короля, который когда-то стоял рядом с ним? Южная Италия, нач. XII в.

Констанция Отвильская

Столетие спустя сицилийская принцесса Констанция Отвильская была отослана к своему мужу, немецкому королю Генриху Гогенштауфену, с великолепным приданым. Чтобы перевезти все золото, серебро, меха, шелка и предметы из слоновой кости, требовалось 150 мулов. Через девять лет, уже будучи императором и императрицей Священной Римской империи, супруги проделали тот же путь в противоположном направлении, намереваясь завоевать Южную Италию и королевство Сицилию, на которое Констанция претендовала как сицилийская наследница. В этот раз для личных вещей императрицы потребовалось гораздо меньше мулов: им довелось перевозить шелковые одежды, шерстяные туники, зеркала, молитвенники, распятия, «а также шкатулки из слоновой кости, гребни и шахматные фигуры из мастерских Амальфи и Палермо, которые она привезла с собой девять лет назад»[47].

Мэри Тейлор-Симети в своей очаровательной книге «Путешествуя со средневековой королевой» (Travels with a Medieval Queen) рассказывает об обратном путешествии Генриха и Констанции на Сицилию в 1194 году, когда она была беременна своим первым и единственным ребенком. В то время как ее свирепый муж завоевывал Южную Италию и плыл к Сицилии, она продвигалась по полуострову гораздо медленнее: в возрасте 41 года Констанция с опаской ожидала рождения наследника, который должен был закрепить ее положение королевы-консорта – в противном случае муж мог отказаться от нее ради второй жены. Несмотря на то что она сама была законной наследницей сицилийского трона, мужу требовалось завоевать сицилийскую корону от ее имени и по праву его императорских притязаний. На следующий день после Рождества 1194 года в городке Йези в регионе Анкона Констанция родила будущего императора Фридриха II. Изображенная в иллюстрированном кодексе, который хранится в библиотеке Ватикана, Констанция показывает младенца горожанкам-свидетельницам. Но она не оставила бы дитя надолго в их руках, поскольку, вопреки общепринятой практике поручать королевских младенцев кормилицам, сама ухаживала за младенцем. В течение 40-дневного восстановления после родов Констанция, вероятно, наслаждалась игрой в шахматы и шашки, лежа в постели. Эта практика – часть материнства, распространенная среди элиты: в конечном счете она способствовала созданию игровых досок, предназначенных специально для молодых матерей. Одну из таких досок, особенно красивую, можно увидеть в музее Фогга при Гарвардском университете – итальянский поднос с игровой доской на одной стороне и изображением женщины, лежащей на кровати после родов, на обратной стороне[48].

Констанция, вероятно, продолжала кормить сына грудью по дороге в Тоскану, несколько месяцев спустя, когда ее муж разбил тосканские войска и был коронован как король Сицилии. В Пасхальное воскресенье 1195 года ее короновали как королеву Сицилии в итальянском городе Бари. К тому времени, когда Генрих присоединился к ней, он опустошил сицилийский королевский дворец и сокровищницу и отправил много ценных вещей обратно в Германию. Вся радость Констанции по поводу возвращения домой, должно быть, сильно омрачилась, когда она приехала в Палермо и увидела, что дом ее детства полностью разграблен человеком, за которого она вышла замуж. В конце концов, она была нормандской сицилийкой по происхождению и, должно быть, испытывала двойственные чувства по отношению к родовому наследию Отвилей и наследию Гогенштауфенов, которое приобрела в результате брака. В прошлом королевы часто оказывались в таком положении: их отправляли из родных мест в дальние страны, где они навсегда оставались чужестранками. В отличие от большинства других женщин у Констанции была возможность вернуться на родину. Письмо, написанное папе несколько месяцев спустя, указывает на то, что она считала свое право править Сицилией основанным на paterna successione et imperialis adquisitione – праве наследования по отцовской линии, упомянутом перед правом приобретения империи[49].

Правление Генриха на Сицилии было жестоким, и результатом стал мятеж, который, однако, оказался безжалостно подавлен, а его участники – жестоко наказаны. К счастью для сицилийцев, Генрих простудился и умер в сентябре 1197 года, сделав Констанцию регентшей своего сына. Она правила всего год, но этого времени ей хватило, чтобы добиться значительных перемен в лучшую сторону, а также увидеть коронацию трехлетнего сына: на великолепной церемонии в день Святой Троицы в мае 1198 года он стал правителем Сицилии. В ноябре, измученная поздними родами, супружескими распрями, длительными путешествиями и политическими потрясениями, она умерла в возрасте 44 лет и была похоронена в кафедральном соборе Палермо рядом с мужем и отцом. Ее сын Фридрих стал не только королем Сицилии, но и императором Священной Римской империи, королем Иерусалима, врагом папства (которое дважды отлучало его от церкви), эффективным правителем, принимавшим новые законы, итальянским поэтом в традициях трубадуров, автором латинского трактата о соколиной охоте, покровителем искусств и наук и выдающимся игроком в шахматы.

Очевидно, любовь Фридриха к шахматам оказалась заразна. К концу его правления, в 1250 году, игроки из Италии, особенно из Ломбардии, стали известны по всей Европе. Как мы увидим в следующей главе, единственной европейской страной, известной игроками подобного уровня, была Испания.

У жителей Пиренейского полуострова особое отношение к шахматам, поскольку там в эту игру играют дольше, чем где-либо еще в Западной Европе: в шахматы играли испанские мусульмане с начала VIII века, играли и испанские христиане, и евреи, по крайней мере с начала IX века. По мере того как в XI веке шахматы распространялись в христианских районах Испании, появлялось все больше преданных делу игроков, которые вырабатывали особый стиль. В XII и XIII веках была также создана богатая дидактическая литература, кульминацией которой стала знаменитая книга короля Альфонсо X о шахматах (Libro de Axedrez), о которой мы поговорим далее. Испанский мир, который мы собираемся исследовать, – это наследие халифа Кордовы Абд аль-Рахмана III и королевы Наварры Тоды, позволившее мусульманам, христианам и евреям сосуществовать, несмотря на противоречия и спорадические войны. Все три религии внесли свой вклад в средневековую культуру и торговлю, и все три сыграли роль в необычайном успехе шахмат в Испании.

В начале XI века каталонский граф Урхеля Эрменгол I владел одним ценным шахматным набором. Эрменгол настолько высоко ценил его, что приказал своим душеприказчикам передать его шахматные фигуры французскому монастырю Святого Эгидия «для служения церкви»[50]. Многое из того, что мы знаем о каталонских шахматах, почерпнуто из схожих источников – из завещаний, в которых указано расположение комплектов, и благодаря экспонатам, которые хранились до наших дней в церквах.

Например, в 1033 году король Наварры Санчо II пожертвовал святилищу Сан-Мильян-де-ла-Коголья три шахматные фигуры (две пешки и коня), чтобы они были включены в реликварий святого – покровителя этого монастыря. В 1045 году священник из Урхеля, известный как Сиофредо, завещал свой набор монастырю Сан-Хулиан-де-Бар. В том же году каталонский еврей Рамон Левита оставил своей семье набор костяных шахмат. Эти фигуры, завещанные людьми из разных социальных слоев – королем, священнослужителем и простым евреем, – говорят о популярности шахмат на северо-востоке Испании и особенно в Каталонии. Покойный историк шахмат Рикардо Кальво назвал христианский город Урхель в Каталонии и мусульманский город Кордова в Аль-Андалусе (исламская Испания) ведущими испанскими шахматными центрами XI века[51].

Особый интерес представляет одно завещание, связанное с шахматами, поскольку дарительницей была знатная женщина – графиня Эрмезинда, невестка графа Эрменгола и вдова его старшего брата Рамона Борреля. При его жизни Рамон и Эрмезинда правили Каталонией как могущественная пара; бок о бок они принимали своих вассалов, поощряли торговлю и возглавляли войска[52]. Когда Рамон умер в 1017 году, он завещал свое имущество и власть жене, а не их сыну, который был еще несовершеннолетним. Эрмезинда держала бразды правления в своих руках в течение следующих 41 года и управляла не только своими делами, но и делами своего сына и внука.

В своем завещании от 1058 года Эрмезинда последовала примеру своего шурина и передала свои шахматные фигурки из горного хрусталя церкви Святого Жиля, получившей в дар набор Эрменгола 55 лет назад. Так началась традиция дарить церквам шахматные наборы, которые либо продавались в пользу церкви, либо поступали в церковную сокровищницу на постоянное хранение. Подобные шахматные фигуры из горного хрусталя ценились не только за их стоимость и эстетическую красоту, но и за предполагаемые целебные свойства. Несколько иронично, учитывая периодические запреты церкви на игру в шахматы, что к этим предметам относились с околорелигиозным почтением и использовали их для украшения церковных алтарей, крестов, чаш и реликвариев.

Зачем графине Эрмезинде дарить свои шахматные фигуры церкви? Как и многие политические деятели той эпохи, она делала значительные пожертвования церкви и, в свою очередь, получала ее поддержку. Эти пожертвования служили важным показателем значимости средневековой женщины и инструментом, с помощью которого многие королевы, императрицы, герцогини и графини подчеркивали свою связь с народом.

У нас нет уверенности, что графиня была заядлой шахматисткой. Но мы можем представить, как выглядел бы ее набор, благодаря коллекции фигурок из горного хрусталя этого периода, найденной в приходской церкви Ажера, деревни недалеко от Урхеля в Каталонии. Долгое время считалось, что эти «ажерские шахматы» были подарены церкви одним из членов семьи Эрмезинды, но более поздние исследования предполагают, что они могли принадлежать легендарному каталонскому дворянину Арнау Мир де Тосту, известному своим яростным отстаиванием границы между христианской и исламской Испанией. В описи имущества жены Арнау, Арсенды, от 1068 года и в его собственной описи от 1071-го упоминается несколько шахматных наборов из горного хрусталя, слоновой кости и серебра.

Испано-арабские шахматные фигуры, найденные в церкви Сан-Пер-де-Ажер близ Урхеля, в Каталонии. Король напоминает трон, а визирь – обелиск. Горный хрусталь, кон. IX – нач. XI в.

В «ажерских шахматах» осталось 19 фигур, и все они сейчас являются гордостью небольшого епархиального музея в Лериде (Lerida). Принадлежали ли эти предметы семье графини Эрмезинды или клану Мир де Тост, коллекция дает нам интересные новые сведения и в то же время оставляет тревожащие разум вопросы. Прежде всего, этот набор принадлежал христианской семье, но почти наверняка был изготовлен в арабо-испанских мастерских. И хотя к 1000 году шахматная королева начала появляться в других странах христианской Европы, на Пиренейском полуострове, даже на христианском Севере, ее в это время не было. Из-за сохраняющегося влияния мавров визирь, а не королева, продолжал поддерживать короля.

Почти во всех арабских и персидских наборах этого периода визирь изображался на троне, который был лишь немного меньше королевского. В течение многих лет считалось, что то же самое относится и к ажерской коллекции. Однако после тщательных исследований кураторы из Лериды убедились, что единственная фигура в форме обелиска – это визирь. Если эта абстрактная фигура, напоминающая фаллическую фигуру «генерала» из некоторых индийских наборов, действительно визирь, то это своего рода аномалия среди исламских шахматных фигур.

За исключением королевских тронов, ажерские шахматные фигуры не делали никаких уступок реализму. Совершенно абстрактные формы могли использоваться как мусульманами, так и христианами. В действительности абстрактные шахматные наборы мусульманского типа продолжили доминировать на испанской сцене даже после появления реалистичных фигур.

Леон и Кастилия

Шахматы завоевывали популярность в других частях христианской Испании. Альфонсо VI, который правил объединенным королевством Кастилия и Леон с 1072 по 1109 год, был известным любителем шахмат. При своем дворе он приветствовал других поклонников игры, вне зависимости от их вероисповедания – мусульман, иудеев и христиан.

Однако король Альфонсо VI наиболее известен, по крайней мере среди литературоведов, благодаря эпосу «Песнь о моем Сиде», величайшему эпическому произведению Испании. Именно Альфонсо VI изгнал Родриго Диаса де Бивара – Сида – и отправил его в легендарное путешествие. Одна из самых ярких фигур в ранних летописях испанской королевской семьи, Альфонсо сочетал в себе силу непревзойденного воина и таланты хитрого государя, которые объединил для победоносного завоевания Толедо в 1085 году. Не менее легендарны и его любовные похождения: у Альфонсо было не менее пяти законных жен и двух любовниц. От его союза с мусульманкой Заидой родился его единственный сын, незаконнорожденный ребенок, не имеющий права наследования, а также незаконнорожденная дочь Тереза. В конечном счете именно старшая дочь Альфонсо, Уррака, стала его преемницей и одной из самых могущественных королев в истории Испании, ведь в Кастилии, как и в Англии и в отличие от Франции, никогда не было законов, запрещавших дочери короля наследовать корону.

Донья Уррака

Рождение госпожи Урраки около 1080 года совпало с юностью шахматной королевы, и многие сражения, в которых она участвовала в качестве правительницы, отразились на шахматной доске. Она стала королевой в нежном 14-летнем возрасте, когда отец выдал ее замуж за Раймунда Бургундского и посадил молодую чету на трон Галисии в северо-западной части Испании.

Около 1095 года в браке с Раймундом Уррака родила первого ребенка, инфанту Санчу. Самой Урраке было 15 лет. Десять лет спустя, 1 марта 1105 года, она родила инфанта Альфонсо – будущего Альфонсо VII, короля Леона и Кастилии. За прошедшее десятилетие, по-видимому, у Урраки было множество других беременностей, которые заканчивались выкидышами и гибелью детей при родах или в младенчестве[53].

Сперва Уррака играла второстепенную роль в государственных делах. Ее имя время от времени упоминается в дарственных грамотах и документах, и ее, несомненно, призывали ходатайствовать перед Раймундом за различных просителей, однако по большей части она оставалась просто наблюдателем. Сменив своего покойного мужа и став единоличной правительницей Галисии в 1107 году, а после получив в наследство от отца королевство Леона и Кастилии, Уррака стала править самостоятельно.

Несмотря на всю свою власть, она не смогла избежать второго брака, который был заключен по настоянию отца незадолго до его смерти. Новым мужем Урраки стал Альфонсо I, король Арагона и Наварры, по прозвищу Воитель. Жениху, еще никогда не вступавшему в брак, было около 36, невесте – 29 лет. В брачном соглашении он пошел на значительные уступки своей будущей жене в знак признания ее превосходства. Прежде всего в том, что, если у них не будет сына, ее ребенок от первого брака, молодой Альфонсо Раймундес, унаследует престол обеих сторон.

К несчастью для Урраки, эти первоначальные уступки и доброта составили исключение в их отношениях. Как оказалось, Альфонсо I не зря заслужил свое прозвище: свирепый воин на поле боя, он был столь же жесток и в личной жизни. Опасения Урраки оказаться связанной небесными узами с «жестоким, фанатичным тираном Арагона» быстро оправдались. Его обращение со своей супругой, когда она не соглашалась с ним, было вопиющим: оскорбления, унижение и физическое насилие. Вероятно, он был не более жесток, чем многие мужья-воины той эпохи, и многим женам приходилось мириться с грубостью своих мужей. Но не Урраке, которая самостоятельно правила Галисией и не нуждалась в супруге-тиране. Однако расторгнуть этот брак, который был должным образом устроен ее уважаемым отцом и одобрен влиятельными епископами и лордами, было непросто. Для этого Уррака обратилась в Рим. Она потребовала расторжения брака на том основании, что у нее и Альфонсо есть общий предок, и, таким образом, их брак нарушал законы о кровном родстве, установленные церковью (неважно, что у нее и ее первого, более приятного мужа тоже был общий предок!). Церковь встала на сторону Урраки и в 1110 году осудила брак.

В битве, с которой не сравнится ни один современный бракоразводный процесс, Уррака и Альфонсо начали открытую войну друг с другом, командуя войсками и предъявляя права на имущество, которое считали своим. Для Урраки это был момент истины. Сможет ли она самостоятельно управлять королевством своего отца? Сможет ли отражать постоянные набеги Альфонсо? Сможет ли удержать территории, которыми владеет ее семилетний сын Альфонсо Раймундес, и подготовить его к возможному правлению их объединенными королевствами?

Испания – огромный полуостров, и гипотетические владения Урраки простирались на сотни километров. Всегда в седле, она вела военные кампании против Альфонсо, управляла государственными делами в Леоне и организовывала переговоры с различными священнослужителями и лордами, которые помогали разрабатывать план, как перехитрить бывшего мужа. К концу 1115 года она смогла отпраздновать Рождество при дворе в Леоне, а в начале 1116-го сделала пожертвования нескольким монастырям в знак демонстрации своего обретенного могущества. Уррака также была достаточно уверена в своей безопасности, чтобы провезти 11-летнего сына по некоторым из отвоеванных территорий и провозгласить его своим соправителем и наследником. Отвоевав у Альфонсо большую часть Кастилии, Уррака заключила с ним перемирие в 1117 году.

Однако ей все еще приходилось иметь дело с беспорядками на португальской границе. Ее шурин, граф Португалии Энрике, воспользовался распрями между Альфонсо и Урракой, чтобы захватить земли. Даже после своей смерти на поле боя в 1112 году Энрике долгие годы оставался занозой в боку Урраки. Она вернулась в Галисию в 1117 году и встретилась с могущественным епископом Гельмиресом, однако столкнулась с толпой взбунтовавшихся горожан. Урраке и епископу пришлось укрыться в башне собора, а затем бунтовщики начали стрелять в нее. В этот момент – один из самых унизительных за все правление – Урраку выкурили из башни, раздели догола и побили камнями, прежде чем неравнодушные горожане более спокойных нравов пришли ей на помощь. Сбежав из города и присоединившись к своим войскам, она вернулась в Галисию, чтобы сурово наказать обидчиков: мятежники были изгнаны, их имущество конфисковано, а с горожан взыскана контрибуция.

То, что этот унизительный инцидент не сломил и не ослабил Урраку, свидетельствует о силе ее характера. Несмотря на неудачи, она продолжала, как и прежде, разъезжать по стране, укрепляя свою власть, подавляя время от времени восстания, противостоя заговорам своей овдовевшей сводной сестры Терезы Португальской и ее бывшего мужа Альфонсо, противостоя церкви в ее попытках ограничить королеву. На ум быстро приходит образ шахматной королевы в самом центре поля брани.

Во время одного из переломных моментов, когда Тереза вторглась в Южную Галисию и заявила права на ряд территорий для португальской короны, Уррака отправилась туда. Готовая к войне, она с помощью дипломатии сумела предотвратить кровопролитие. В это время Тереза была на пике своей славы. На ее стороне были второй муж, граф Фернандо Перес, сын Альфонсо Энрикес и достаточно сторонников среди знати и духовенства, чтобы противостоять гордой сводной сестре. Но королева Уррака вряд ли завидовала удаче и богатству Терезы. У нее тоже был любимый, граф Педро Гонсалес, хотя она так и не вышла за него замуж. От этого союза даже родились двое детей, дочь (инфанта Эльвира) и сын. Признаком ее необычайной силы является и то, что она смогла публично признать этого сына, Fernandus Petri minor filius[54], в ноябре 1123 года – точно так же, как монархи мужского пола признавали своих незаконнорожденных детей. Это, по сути, единственный пример того, как могущественная правящая королева официально признала своего незаконнорожденного отпрыска.

В следующем году епископ Гельмирес короновал старшего сына Урраки, 19-летнего Альфонсо Раймундеса, в Сантьяго-де-Компостела. На церемонии наследник был в облачении христианского воина. Когда в 1126 году Уррака умерла в возрасте 46 лет, он унаследовал королевства Леон-Кастилия и Галисия.

Альфонсо Воитель и шахматы

Альфонсо I Арагонский, с которым Уррака развелась, возможно, и не добился успеха в Кастилии, но все равно оставил после себя интересное шахматное наследие. Под патронажем Альфонсо его придворный врач Мозес Коэн (также известный как Мозес Сефарди) принял христианство и был крещен как Петрус Альфонсо в 1106 году[55]. В то время такие обращения были обычным делом в Испании, поскольку, как и в Германии и Австро-Венгерской империи в XIX веке, евреям часто приходилось принимать христианскую веру, если они хотели продвинуться по службе.

Под авторством новообращенного христианина Педро Альфонсо вышла «Учительная книга клирика» (Disciplina Clericalis), которая, по сути, представляла собой сборник арабских сказок, переведенных на латынь. Эти сказки привнесли в христианский мир стиль восточного повествования и литературы мудрости, которая впоследствии станет чрезвычайно популярной. В главе под названием «Мул и лиса», посвященной истинной природе благородства, Альфонсо перечислил семь достоинств, ожидаемых от рыцаря. «Необходимо овладеть следующими навыками: верховая езда, плавание, стрельба из лука, бокс, соколиная охота, шахматы и сочинение стихов»[56]. Таким образом, к началу XII века шахматы стали обязательным навыком для элитных воинов Испании.

Шахматная королева в Испании: свидетельства в иврите

В XII веке шахматная королева впервые появилась в Испании. Прием, оказанный ей на шахматной доске, во многом определялся местными обычаями и религиозными верованиями. Мусульманский мир был неприветлив: шахматные фигуры по-прежнему изображались абстрактно, а визирь никак не уступал место королеве. Европейское христианство, напротив, допускало и активно поощряло изображения людей, животных и божественного начала, в том числе легко узнаваемых королев. Евреи оказались где-то посередине. Им тоже было запрещено создавать «идолов», но они были менее строги в этом вопросе, чем мусульмане. И хотя королева так и не появилась в мусульманских шахматах, она оказалась в руках еврейских игроков, о чем свидетельствуют три текста испанского происхождения на иврите.

Первый – это стихотворение, написанное испанским раввином Авраамом ибн Эзрой (1092–1167), которое представляет игру в арабской традиции, без королевы. Ибн Эзра был известным математиком, астрономом, толкователем священных писаний и поэтом, которого очень уважали евреи, мусульмане и христиане. В его стихотворении «Игра в шахматы» с любовью описано, как ходит каждая из фигур.

Колесница (ладья) перемещается прямо, по всей длине и ширине доски. Конь (рыцарь) перемещается на три клетки по «кривой дорожке» – две клетки по прямой и одна под прямым углом. Слон (епископ) перемещается по диагонали на три клетки за раз. Визирь, которого на иврите называют paraz (арабский эквивалент firz у Эзры), перемещается по диагонали на одну клетку за раз. Король ходит на любую соседнюю с ним клетку. Пехотинец (пешка) двигается по прямой, но фигуру соперника съедает по диагонали. Если пешка дойдет до восьмого ряда, то сможет двигаться в любом направлении (так же, как сегодня пешка становится королевой)[57].

Если сравнить пехотинца с его современным аналогом, можно увидеть, что за прошедшие столетия почти ничего не изменилось. Король, ладья и конь ходят так же, как ходили когда-то давно. Но предок епископа, слон, мог передвигаться не более чем на три клетки за раз, а не по всей длине доски, как это делается в современных шахматах. Визирь тоже мало похож на современного ферзя или королеву, поскольку он мог передвигаться только на соседнюю клетку по диагонали, за исключением своего первоначального хода на три клетки с учетом исходного расположения.

Вторая еврейская поэма о шахматах, которая, возможно, также была написана Авраамом ибн Эзрой после того, как он покинул родной Толедо, свидетельствует о существовании шахматной королевы. В ней рядом с королем находится Шегаль (что на иврите означает «королева») вместо визиря или генерала. Все другие фигуры остались без изменений.

А ферзь – он может вкось ходить по полю,           четыре клетки ход его, не боле.Слон бьет в бою то близко, то далёко,            как из засады, нападает сбоку.Как ферзь он, но немного уступает ему,                зане на три шага ступает.А конь в сраженье очень легконогий,          он скачет по извилистой дороге,Изгибами нетоптаными мчится,          и три ячейки – вот его граница.Ладья идет дорогою прямою и вдоль,                 и поперек по полю боя.Она кривой дороги не попросит,          и никогда стези своей не скоситА царь на клетку лишь одну шагает          вокруг себя, и слугам помогает[58][59].

Раввин ибн Эзра на протяжении всей своей жизни, в путешествиях, которые приводили его во многие уголки Испании, Западной Европы и Ближнего Востока, вплоть до Персии, предположительно играл как мусульманскими, так и европейскими фигурами. Что он подумал, когда впервые увидел шахматную королеву? Мне нравится представлять, что, оправившись от первоначального удивления, он охотно ввел ее в игру. Несмотря на женоненавистничество, которым был пропитан средневековый иудаизм, в Ветхом Завете было достаточно влиятельных женщин, включая судью и военачальницу Дебору, чтобы заслужить уважение раввина: «Что? Женщина на шахматной доске? Почему бы и нет!»

В третьем испано-еврейском тексте, приписываемом Бонсениору ибн Йехии и созданном в XII веке, а возможно, и позже, шахматные фигуры выстраиваются в линию в виде могучих армий с «королем во славе» и «королевой [Shegal] по правую руку от него»:

Она восседает над целым городом. Она мятежна и решительна. Она препоясывает свои чресла, она не стоит на месте. Она движется во всех направлениях и заглядывает во все углы. Ее взросление удивительно, ее дух неутомим. Как красивы ее шаги, когда она движется по диагонали, шаг за шагом, от квадрата к квадрату!

Король же, одетый в черные одежды, стоит на четвертой, белой клетке. Его королева стоит на соседней клетке, которая черная. Он приближается в кромешной тьме; его взор прикован к ней, ибо он взял эфиопку [в жены]. Их никак не различишь, если они подойдут близко. Они движутся к вам по одному пути, с одной скоростью. Падет один, падет и другой[60].

Этот отрывок, напоминающий о 31-й главе книги Притчей и библейской Песни песней, – удивительная дань уважения шахматной королеве и женщинам в целом, объединяющая достоинства еврейской жены – красоту и энергичность – с силой воина. И в нем король и королева представлены как равные по любви люди, которые не могут жить друг без друга.

Романская шахматная королева

Труды Авраама ибн Эзры доказывают, что шахматная королева была известна некоторым испанцам XII века тогда, когда она еще не была широко распространена на Пиренейском полуострове. Еще одно свидетельство ее пребывания в Испании в то время мы находим во вполне осязаемом источнике – это очаровательная фигурка из слоновой кости, принадлежащая художественной галерее Уолтерса в Балтиморе. Насколько мне известно, это единственная бесспорная средневековая королева, хранящаяся в Соединенных Штатах, и самая ранняя испанская королева «с лицом», которая сохранилась до наших дней. Она сидит, полностью заключенная в овальное сооружение, напоминающее трон, из-под которого видна только ее голова. Как если бы она медленно росла в заточении и теперь выглянула наружу, чтобы посмотреть, не пришло ли еще ее время. Как ни странно, иногда я думаю о ней как о чертике из табакерки, чей серьезный вид противоречит тем трюкам, которые у нее припасены для доски. На ней головной убор в стиле испанских королев и придворных дам того времени – плотный капюшон, закрывающий лицо и удерживаемый на голове повязкой.

Недавно в музее Уолтерса, где эта королева правит в уединенном великолепии, куратор-медиевист рассказал мне, что посещающим музей школьникам кажется, что она сидит в вагончике для американских гонок[61]. Глядя на королеву сейчас, я понимаю, почему это произведение искусства напоминает современному ребенку о поездке в парк развлечений. Древнему римлянину (или даже современному итальянцу) она, возможно, напомнила бы о Колизее, а испанскому юноше XII века – о романских арках его местной церкви. Но какие бы ассоциации ни вызывало ее окружение, эта королева неподвластна времени. Она олицетворяет ограниченную власть женщины, ее наивысший статус на шахматной доске, где, как и в жизни, все равно властвовали мужчины. Шахматной королеве, как и другим дамам ее ранга, надлежит постоянно следить за своими врагами и, в зависимости от их ходов, быть готовой отступить в защищенное место.

Самая ранняя испанская фигура королевы с лицом и единственная средневековая королева, хранящаяся в Соединенных Штатах. XII в.

Такой образ был редкостью в средневековой Испании, где абстрактных шахматных фигур мусульманского типа было больше, чем изображений людей, даже среди христиан. Ее большой размер и тонкая резьба не позволяли владеть ею никому, кроме членов королевской семьи или самых богатых представителей знати. Но это могли быть как женщины, так и мужчины. Одна из причин популярности шахмат среди женщин крылась в том, что в них можно было играть в помещении. Даже вынужденные оставаться в четырех стенах по причине родов или болезни, женщины могли играть в шахматы даже в постели[62].

Альфонсо X о шахматах, костях и нардах

Знаменитая рукопись, написанная по заказу короля Леона и Кастилии Альфонсо X под названием «Книга игр» (Libro de los Juegos de Axedrez, Dados, y Tablas) и датированная 1283 годом, рассказывает нам о том, как играли в эту игру и как на нее смотрели в то время, а также о связанных с ней гендерных ролях. В трактате прямо говорилось, что настольные игры особенно подходят женщинам: «женщины, которые не ездят верхом и остаются в доме, могут наслаждаться ими» наравне с пожилыми и ослабшими мужчинами, заключенными, рабами и моряками[63]. Эти игры, в которые играли сидя, отличались от тех, которые требовали больше движения (бег, прыжки, борьба, метание мячей и копий) и были прерогативой здоровых мужчин.

«Книга игр» Альфонсо – это и важная веха в истории шахмат, и настоящий художественный шедевр. Оригинальная рукопись со 150 изысканными иллюстрациями бережно хранится в библиотеке монастыря Эскориал под Мадридом. Первые пять страниц занимает введение, якобы исходящее из уст короля Альфонсо, известного как Альфонсо Мудрый (правил в 1252–1284 годах). Читатель знакомится с философией и правилами игры, а также с ходами, фигурами и относительной ценностью каждой единицы. Суть книги заключается в 103 шахматных задачах, которые были созданы в основном по арабским образцам. Каждая задача сопровождается потрясающей миниатюрой, на которой доска изображена так, как будто на нее смотрят сверху, а игроки сидят по сторонам. Фигуры легко узнаваемы по их стилизованным арабским формам, за исключением, пожалуй, пешки, которая стала ферзем с дополнительным набалдашником сверху. Если вы попробуете представить себе поистине бесценную книгу для журнального столика, содержащую все, что вы хотите знать о средневековых испанских шахматах, то это окажется именно она.

На 60 из 150 иллюстраций за шахматными досками сидят самые разные мужчины и женщины: короли, королевы, придворные, иностранные гости, христиане, мусульмане, евреи. Их часто сопровождают друзья или слуги, кто-то дает советы, кто-то играет на музыкальных инструментах. Женщины-шахматистки присутствуют на протяжении всей рукописи, они представлены на 20 шахматных миниатюрах из 60.

На нескольких миниатюрах изображены элегантные европейские женщины в чрезвычайно высоких шляпах, что свидетельствует об их высоком статусе. На другой миниатюре, посвященной исключительно дамам, изображена группа испанских красавиц – белокурые, незамужние, они укрываются под готическими арками. Дамы в коронах, прозрачных вуалях, монашеских платках и всевозможных головных уборах смотрят друг на друга, располагаясь по разные стороны огромных досок. Королевы учат своих детей играть. Пожилая монахиня наставляет молодую послушницу. Мавританские женщины также играют друг против друга, в одном случае в сопровождении гитаристки. Иной раз они носят тюрбаны и закрывают рот, из-за чего почти не видно их лиц, за исключением глаз и верхней половины носа. На других миниатюрах изображены поединки мужчин и женщин: темноволосая босоногая мавританка с расписанными хной пальцами играет против светловолосого юноши, или христианка в прозрачной вуали, держащая в руках фигурку, которую она только что отобрала у своего противника-мужчины. Разнообразие головных уборов, которые носили женщины, и элегантность их одежд в «Книге игр» – это непрерывный показ мод. Женщины явно заботились о своем наряде, даже когда были сосредоточены на предстоящей игре!

Одна из задач особенно интересна из-за отношений между людьми, которые изображены на миниатюре: сам король Альфонсо сидит на красной подушке и ведет игру против женщины без явных признаков ее высокого положения или богатства. На нем головной убор с королевским гербом и просторная туника, в то время как она сидит по-мавритански, в простом головном уборе, завязанном под подбородком и полностью скрывающем ее шею.

Недавно было установлено, что на одной из миниатюр Эдуард I Английский (1239–1307) играет в шахматы со своей невестой Элеонорой Кастильской, сводной сестрой Альфонсо. На Эдуарде корона, а у нее царственная прическа. Двое внимательных шахматистов, Рикардо Кальво и Майк Пеннелл, установили его личность по птозу верхнего века – опущенному веку с левой стороны[64]. Король Эдуард был заядлым шахматистом, и легенда о его страсти включает в себя историю о том, как он чудом избежал смерти во время игры, когда с крыши рухнул огромный камень. Он также был хорошим воителем, которому приписывают постоянные попытки распространить английское владычество на всю Британию, в первую очередь на Уэльс и Шотландию. Когда Элеонора стала его женой, она руководила созданием французской версии «Искусства войны» Веги – книга должна была стать подарком ее мужу. Позже он подарил ей шахматный набор – в высшей степени подходящий подарок для сестры Альфонсо Мудрого[65].

Книга Альфонсо об играх иногда содержит вставки, восхваляющие монархию и другие вещи, дорогие сердцу короля, но основной текст посвящен шахматам, костям и нардам и предлагает четкое описание того, как в каждую игру играли при его дворе. Нам сообщают, что для игры в шахматы требуется доска 8 × 8, и игры с такой доской были лучше, чем с доской 10 × 10 (слишком долгие и утомительные) или 6 × 6 (слишком короткие). Половина из 64 квадратов на доске должна была быть окрашена в один цвет, а другая половина – в другой, в соответствии с европейским, а не арабским стилем.

Таким образом, 32 шахматные фигуры должны быть разделены на 16 фигур одного цвета и 16 – другого. Из 16 фигур на одной стороне доски восемь были названы «подчиненными», представляющими «простых людей», а 8 – «главенствующими». Король – «главнокомандующий», как и подобает, стоял в одном из двух средних квадратов первого ряда, а его альфферза – рядом с ним. К счастью для нас, автор подробно объяснил, что такое альфферза. Производное от арабского «аль-фирзан», или визирь, фигура «альфферза» была задумана как знаменосец, но слово мужского рода, обозначающее знаменосца, alfferez, было преобразовано в женское alfferza. Автор неохотно признает эту гендерную путаницу: «Некоторые люди, не зная верного названия, называют его альфферза». Сегодня мы можем предположить, что это слово приобрело женский род, потому что к 1283 году, когда была написана эта книга, фигура королевы присутствовала на некоторых западных шахматных досках уже около 300 лет и вытеснила визиря в большинстве европейских стран. В Испании, где арабское искусство веками сосуществовало с европейским, путаница в отношении пола альфферзы была неизбежна. Королева была бы узнаваема на подобных фигурках, как на картине Уолтерса, но, судя по фигурам на миниатюрах, при дворе Альфонсо все еще преобладала арабская абстрактная модель.

Что касается правил игры, то они были похожи на изложенные раввином ибн Эзрой столетием ранее. В течение следующих 200 лет, вплоть до кардинальных изменений в правилах, произошедших во время правления королевы Изабеллы, сборник Альфонсо оставался последним испанским словом в мире шахмат.

Другие работы, заказанные Альфонсо X

Среди множества работ, заказанных Альфонсо, одна имела особое значение для женщин: «Семь партид» (Siete Partidas), энциклопедический юридический труд, призванный стать образцом эффективного управления. Согласно этой книге, король был не кем иным, как наместником Бога на земле, а королева, на вторых ролях после него, занимала священное место рядом с ним. При идеальном раскладе она должна была иметь знатное происхождение и обладать хорошими манерами, красотой и богатством. А поскольку королю, как и любому другому христианину, разрешена только одна жена и он не должен разлучаться с ней до самой смерти, королеве следует быть его ближайшей спутницей, разделяющей его радости, печали и заботы. Их самая насущная забота – обеспечение своего потомства.

Но даже в такой серьезной работе, как «Семь партид», оставалось место для отдыха. Следуя библейскому наставлению о том, что для каждого времени года есть свое время, Альфонсо рекомендовал слушать песни и инструментальную музыку, играть в шахматы и подобные игры, а также читать исторические книги и романы, чтобы отвлечься от забот и получить удовольствие.

Жена Альфонсо, Виоланта Арагонская, похоже, вполне соответствовала высоким стандартам, установленным «Семью партидами» для королев. Происходя из королевской семьи и имея богатое приданое, она прожила с Альфонсо долгую жизнь и родила ему десятерых детей. Как мать будущих монархов она была незаменима. Однако на самом деле она почти упустила свой шанс остаться королевой до конца жизни, потому что в течение первых трех лет брака не могла забеременеть, и это побудило Альфонсо отправиться в Норвегию за другой невестой. К счастью, ко времени ее прибытия ко двору Виоланта оказалась беременна, и скандинавскую принцессу удачно выдали замуж за брата Альфонсо[66].

Виоланта была заметной участницей кастильской политики и международных отношений. Будучи королевой-консортом, она подписывала документы, играла ведущую роль в дипломатии, выступала в качестве заместителя своего мужа и ходатайствовала перед королем от имени городов и отдельных лиц в таких вопросах, как налогообложение. Иногда она даже выступала против своего мужа в государственных вопросах. Одним из примеров, особенно важных для нее лично, был момент, когда она отстаивала права своих младших сыновей на наследование престола, хотя Альфонсо предпочел передать трон детям их умершего старшего сына. Это обсуждение было не просто ссорой из-за любимого отпрыска, оно стало ключом к будущему Виоланты. Если бы ее младшие сыновья стали королями, она получила бы власть после смерти Альфонсо. В противном случае ей пришлось бы передать трон своей невестке французского происхождения, матери внука Альфонсо и Виоланты[67].

Правление Альфонсо X Кастильского и Виоланты Арагонской оставило свой след в европейской цивилизации благодаря многочисленным переводам древних текстов с арабских источников, которые они заказывали. Благодаря мусульманскому миру многие дохристианские произведения древности были сохранены, и благодаря Альфонсо и Виоланте эти произведения стали доступны Западу, переведенные на испанский и на латынь – задача, которую часто выполняли еврейские ученые. Хотя с христианской точки зрения евреи теоретически были в союзе с дьяволом (поскольку они отказывались признать Христа своим спасителем), Альфонсо и его непосредственные предшественники и преемники не подвергали их особым преследованиям. Вместо этого Альфонсо и Виоланта использовали все три религиозные общины для создания единой интеллектуальной культуры. Их пропаганда наук и искусств – от астрономии и ботаники до философии и литературы – сделала королевский двор желанным местом для ученых, математиков, писателей, переводчиков и ремесленников. В этой чрезвычайно космополитичной среде шахматы занимали почетное место в качестве любимого времяпрепровождения королей и придворных. Они считались единственной подходящей настольной игрой для членов королевской семьи, знати и духовенства, тогда как игра в кости оставалась развлечением для солдат и слуг.

Вклад Альфонсо в историю шахмат заключается, прежде всего, в уникальной рукописи, которую он оставил после себя – возможно, самой прекрасной работе по шахматам, когда-либо созданной человеком. Однако его книга, какой бы прекрасной она ни была, не стала самым влиятельным руководством по игре в шахматы, написанным в его эпоху. Итальянцы и немцы одновременно писали стихи и трактаты об игре, один из которых в конечном счете мог бы соперничать по популярности даже с Библией.

В Италии и Германии история средневековых шахмат воспринимается как игра с моралью. Сначала императоры Священной Римской империи и Римско-католическая церковь выступили друг против друга, утверждая, что шахматы, с одной стороны, – это полезное развлечение, а с другой – путь к погибели. Затем, когда церковь смягчила свою позицию в отношении шахмат, некоторые священнослужители стали использовать эту игру как символическую модель общественного устройства. Труд Якобуса де Цессолеса под названием «Книга шахмат», созданный в Италии в конце XIII века на основе этой модели, стал одним из самых известных в свое время. Взятый в качестве дополнения к рукописи Альфонсо X 1283 года, он дает нам общее представление о европейских шахматах в эпоху высокого Средневековья.

Якобус де Цессолес был доминиканским монахом, который использовал шахматы в качестве основы для серии проповедей, произнесенных где-то между 1275 и 1300 годами. В его эпоху шахматы уже не были исключительно военной игрой. К королю, коням, ладьям и пешкам присоединились невоенные фигуры, а именно королева и епископ, что позволяло рассматривать шахматы как аллегорию общества. Представьте себе церковную паству, которая напряженно и внимательно слушает, как Цессолес при помощи миниатюрных фигурок на шахматной доске воссоздает идеальное государство. Его фундаментально консервативная проповедь поддерживала статус-кво: король находился на вершине социальной пирамиды, а крестьяне – внизу. Низшие сословия ни в коем случае не рассматривались как сплошная масса. Цессолес четко указал на то, что пешки представляли множество различных профессий, от фермеров и ремесленников до врачей и аптекарей. Для любого прихожанина было бы честью услышать, как о его ремесле говорят в таком святом месте и с таким уважением. На воскресной мессе они могли с удовлетворением оглядываться по сторонам, узнавая таких же, как они сами, людей, занимающих определенное место в обществе.

В книге «Об обычаях людей простых и знатных» (Liber de moribus hominum et officiis nobilium) или «Книге шахмат» (De ludo scachorum; дословно – «Об игре в шахматы»), написанных на основе этих проповедей, Цессолес описал каждый аспект жизни с ее особыми формами, манерами и обязанностями, начиная с королевской четы. «Король должен восседать на золотом троне, корона находится на его челе, в правой руке – скипетр, а в левой – держава. Он должен быть одет в пурпурную накидку и все иное, что подобает королю… Королева должна восседать на золотом троне и носить цветную накидку и все остальное, что подобает королеве»[68].

Добродетели, присущие королю и королеве, были, конечно, окрашены католическим взглядом на мораль, подчеркивающим контроль над их сексуальностью. Таким образом, королю «следовало соблюдать абсолютное воздержание. Оно заключалось в единственной королеве». На примере шахматного короля церковь пыталась навязать моногамию. Неудивительно, что сексуальность королевы подвергалась еще более пристальному надзору: «Королева должна быть целомудренной, послушной, происходить из хорошей семьи и внимательно относиться к воспитанию своих сыновей». Слова «целомудренный» и «непорочность» повторялись несколько раз, чтобы напомнить зрителям, в чем заключается величайшая добродетель женщины. Сексуальная верность была особенно важна для королевы, чтобы гарантировать, что ее отпрыск точно является потомком короля. Цессолес игнорировал политическое значение правящих женщин и представлял их исключительно как жен и матерей. Эта попытка подорвать политическое значение королевы, возможно, была вызвана опасениями по поводу женской власти в целом и авторитета правящих королев в частности[69].

В проповедях Цессолеса шахматные фигуры, стоящие по бокам от королевской четы, сравнивались с судьями. К их добродетелям относятся твердость, неподкупность, ум и мудрость. Здесь, как и везде, европейцы не совсем понимали, что делать с фигурой, созданной и названной в честь индийского слона, животного, которого они никогда не видели. Прозванный al-fil на арабском и испанском, aufin на французском и английском и alfiere на итальянском, слон со временем стал епископом в Северной Европе и Англии, шутом во Франции и знаменосцем в Италии.

Рыцарь описывался как сидящий на коне и «облаченный в рыцарские доспехи, включая перчатки и поножи, шлем и щит». Рыцарям предписывалось быть храбрыми, сострадательными, щедрыми и мудрыми.

Ладья, превращенная из башни в человека, должна носить меховую шубу и шапку, подбитую мехом. «В правой руке он должен был держать посох, чтобы показать, что он вещает от лица короля». Ладьи были «наместниками или посланцами короля» и должны демонстрировать «справедливость, благочестие, смирение, терпение, добровольную бедность и щедрость».

Одной из причин успеха Цессолеса как проповедника и писателя было то, что он уделял большое внимание простым людям в период, когда шахматы начинали распространяться не только при дворе и духовенстве, но и среди широких слоев населения. Весь третий раздел его книги посвящен пешкам, изображающим вполне узнаваемых людей, а не простой набор символов. «Первой пешкой должен быть крестьянин и виноградарь, с мотыгой в правой руке и хлыстом в левой и садовым ножом за поясом». «Вторая пешка должна быть кузнецом, плотником и каменщиком. В правой руке она держит молоток, в левой – топор, а на поясе у нее мастерок». Третья пешка представляет нотариуса и ткача, которые держат «ножницы в правой руке и нож в левой. На поясе у нее должны висеть инструменты для письма, а за правым ухом – перо». Четвертая пешка представляет торговцев и менял. В ее «правой руке весы, а в левой – локоть. На поясе у него кошелек, полный монет». О врачах и аптекарях Цессолес говорил следующее: «Пятой пешке надо выглядеть как врач. Она должна сидеть на стуле, держа в правой руке книгу, а в левой – баночку с лекарством». Для трактирщиков и хозяев гостиниц существовала шестая пешка: «Шестая должна быть подобна хозяину гостиницы. В правой руке она держит кувшин, а левой делает приглашающий жест». Городская стража и сборщики подати были седьмыми по счету: «У седьмой пешки в правой руке должен быть большой ключ, в левой – локоть, а на поясе – открытый кошель». Даже разбойники, бродяги и азартные игроки занимают свое место в этом списке званий. «Восьмой пешкой будет кудрявый юноша, держащий в правой руке несколько пенни, а в левой – три игральные кости». По всей вероятности, пристальное внимание Цессолеса к простым людям стало результатом, а в будущем и сильнее поспособствовало популяризации игры как в королевских кругах, так и среди простых людей.

Портрет доминиканского монаха Якобуса де Цессолеса, чья книга о шахматах стала бестселлером позднего Средневековья. Италия, нач. XIV в.

Один из менее достойных похвалы аспектов «Книги шахмат» – ее запутанное описание ходов, разрешенных каждой фигуре. Но даже при этом можно заметить несколько отличий от рукописи Альфонсо, наиболее заметные из которых касаются короля. Ему разрешалось передвигаться на две, три или четыре клетки первым ходом, по прямой, по диагонали либо в комбинации этих двух действий. Интересно, что он мог взять королеву с собой в свой первый и единственный ход на три клетки. Это была лишь одна из многих символических попыток напомнить ей, что она принадлежит королю и находится под его юрисдикцией. Именно король должен был определить их «супружеский» первый ход.

Популярность и влияние «Книги шахмат» поражают воображение; она стала бестселлером позднего Средневековья. Ее перевели на французский, итальянский, немецкий, каталанский, голландский, шведский и чешский языки, а затем, с появлением печатного станка в 1456 году, книга получила еще большее распространение. Великий английский печатник Кэкстон опубликовал ее сразу после того, как напечатал Библию. В конце XV века в каждой княжеской библиотеке имелся один или несколько ее экземпляров, и даже сегодня сохранилось около 200 рукописей, не говоря уже о множестве печатных изданий. Из всех рукописей и книг, опубликованных около 1500 года, только Библии было больше.

Другое важное, хотя и значительно менее известное произведение иллюстрирует состояние шахматной игры в Италии конца XIII века. «Добрый товарищ» (Bonus Socius) содержит более сотни шахматных задач с сопроводительными рисунками. Хотя фигуры передвигались примерно так же, как в Айнзидельнской поэме, эта работа привносит несколько заметных изменений. В начале игры королева могла переместиться на две клетки, перепрыгнув через первую, если та была занята. Епископ также мог перепрыгнуть через фигуру своим первым ходом. Пешка, которой удалось добраться до дальнего конца доски и стать королевой, имела право перепрыгнуть через первую клетку на обратном пути. Эта увлекательная рукопись, хранящаяся в настоящее время в Национальной библиотеке Флоренции, на момент обнаружения вызвала недоумение даже у специалистов, поскольку была написана на сокращенной латыни, мало чем отличающейся от стенографии[70].

По всей Европе продолжали появляться другие письменные работы о шахматах, многие из которых в той или иной степени основывались на книге Цессолеса. Очень популярная книга XIV века «Римские деяния» (Gesta Romanorum) содержала несколько разделов о шахматах, некоторые из которых были заимствованы непосредственно из трудов Цессолеса. В одном отрывке шахматная королева, которую сравнивают с душой, приобретает христианские черты. Здесь, как и в более ранних и поздних религиозных аллегориях, она была облачена в добродетели, считавшиеся подходящими для женщин: ненасилие, пассивность и отсутствие любопытства.

Королева – это душа, которая никогда не научится вести войну извне, но стремится творить добрые дела изнутри тела. Ибо наша душа, то есть разум, должна направлять наше тело, как всадник своего коня, к добродетели и учить тело не выходить за рамки церковного учения, оставаясь и переходя от одной добродетели к другой. Точно так же и королеве должно двигаться вперед по шахматной доске в течение длительного периода времени и не перепрыгивать, а оставаться в установленных для него пределах. Дина, дочь Иакова, сохраняла свою честь до тех пор, пока тихо жила в доме своего брата, но как только она, движимая любопытством, уехала в чужие края, то была обесчещена[71].

С самого первого появления шахматная королева сильно беспокоила некоторых мужчин, так что они сочли необходимым напомнить ей, что, несмотря на ее царственный статус, она оставалась всего лишь женщиной. Как мы увидим в последующих главах, для некоторых авторов мягких намеков на «надлежащее женское поведение» было недостаточно. Они стали относиться к шахматной королеве откровенно враждебно и убрали бы ее с доски, если бы это было возможно. Всякий раз, когда мужчина решал использовать шахматы как аллегорическое зеркало общества, он сталкивался с реальностью женской власти – горькой пилюлей, которую многие проглатывали. К сожалению, это дало некоторым мужчинам возможность наказать всех женщин за то, что те немногие осмелились действовать независимо, показывать агрессию или лгать. В таких аллегориях, охватывающих весь спектр человеческого общества, авторы могли выразить свои половые и классовые предрассудки, что многие и делали.

Германия

В Германии, как мы уже видели, шахматы довольно рано приобрели популярность. Оттуда игра быстро попала и ко двору различных княжеств, где никто – ни одна уважающая себя леди или джентльмен – не появился бы, не умея играть. Знаменитый Манесский манускрипт (ок. 1320), содержащий как рисунки, так и стихи, изображает маркграфа Бранденбурга Оттона IV играющим в шахматы с прекрасной дамой. Он держит в руке фигурку рыцаря, она – епископа или шута, которые только что взяли с доски. Под ними миниатюрные музыканты играют на волынках, барабанах и трубах, создавая праздничную атмосферу при дворе.

Однако не все разделяли энтузиазм при дворе в отношении шахмат. Около 1200 года знаменитый немецкий поэт Вальтер фон дер Фогельвейде сетовал:

Гости и неприятности редко приходят с миром, так избавь меня от гостей, чтобы Господь избавил тебя от шахмат.

Около 1300 года поэт Гуго фон Тримберг жаловался в одной из своих эпиграмм:

Есть еще одна любимая мужчинами игра, из-за которой легко совершается много греха и позора; я имею в виду шахматы.

А спустя сто лет другой поэт напрямую будет предостерегать своих читателей: «Остерегайтесь шахмат!»[72]

Несмотря на эти редкие вспышки ненависти, шахматам в Германии не потребовалось много времени, чтобы распространиться за пределы кругов придворных и клириков. Бюргеры, студенты и даже крестьяне в некоторых местах увлеклись этой игрой. Сборник анонимных латинских и немецких песен начала XIII века включал описания игры в нарды и шахматы, сопровождаемые восхитительными иллюстрациями. Некоторые стихи в этом разнообразном сборнике явно были студенческими застольными песнями, некоторые – любовными поэмами, в то время как другие оказались дидактическими текстами с сильным нравоучительным оттенком. Многие из них сопровождались нотной грамотой. Эти песни – знаменитая «Кармина Бурана» (Carmina Burana), наиболее известная в наше время по музыкальной версии, сочиненной Карлом Орфом.

Свод шахматных правил из этого произведения, написанный на латыни в стихотворной форме, заключается примерно в следующем:

Если кто-то хочет узнать больше о знаменитой игре в шахматы, пусть обратит внимание на это стихотворение. На первую клетку помещается ладья (rochus), на вторую – рыцарь (eques), на третью – епископ (alficus), на четвертую – король (rex), на пятую – королева (femina)… Пехотинец (pedes) продвигается вперед и ходит направо или налево. Достигнув предела доски, он начинает ходить как королева (regina), и смена пола дарует ему королевскую власть.

Ладья перемещается по всей длине доски… Рыцарь бежит быстро… Епископа с его рогатой шапкой следует опасаться, поскольку он вводит противника в заблуждение. Пехотинец сталкивается с вражеским пехотинцем, оба погибают в ближнем бою. Но король не захвачен. Когда он теряет свою жену (conjunx), никто больше не охраняет его с левой стороны. И, когда король побежден, все вокруг кричат: мат! мат! мат![73]

Конечно, было бы трудно играть в шахматы, если бы все сведения об этой игре мы почерпнули из этого запутанного руководства! Но оно содержит несколько очень интересных наблюдений, которые важны для нашего исследования и которые больше касаются социальных установок, чем шахмат как таковых. И рыцарь, и епископ считаются «обманщиками», а королева наделена необычайной силой. Хотя ее ходы не описаны, это, очевидно, самая важная фигура, ведь когда ее убирают с доски, там больше «не остается ничего ценного». Как же интерпретировать это утверждение? Следует ли предположить, что королева уже ходила так, как начала официально ходить в конце XV века? Возможно. Более вероятно, что это привилегированное положение королевы отражает ее престиж в обществе, а не силы на доске.

Игра в нарды из произведения «Кармина Бурана». Германия, нач. XIII в.

Игроки в шахматы, изображенные в «Кармина Бурана», Германия, нач. XIII в.

Более того, они с королем очень привязаны друг к другу. В первом воплощении ее называют femina (женщина), затем regina (королева), когда пешка становится ферзем, и, наконец, conjunx, женой, когда на доске возникает вопрос о ее смерти. Потеря шахматной королевы, возможно, и не была фатальна для игры, но предполагалось, что это причиняло ее супругу такое горе, что он не мог продолжать игру. Очевидно, автор этого стихотворения испытывал более положительные чувства к шахматной королеве и женщинам в целом, чем те, кто высказывался о них в других средневековых произведениях о шахматах.

Вся деревня играет в шахматы

Община Шахдорф-Штрёбек в горах Гарц, Центральная Германия, утверждает, что ее крестьяне играют в шахматы с 1011 года. История гласит, что король Германии Генрих II заточил вендского графа Гунгелина в одиночной камере в городской башне, где тот проводил одинокие часы, играя в шахматы на полу подземелья. В свое время крестьяне из Штрёбека, которые по очереди охраняли его камеру, научились играть в эту игру и научили ей своих детей.

Более правдоподобная версия происхождения игры в Штрёбеке восходит только к концу XV века, когда туда был сослан священник из Хальберштадта. Жители деревни оказали ему такое гостеприимство, что после освобождения и возведения в сан епископа он основал школу в Штрёбеке с условием, что учителя будут обучать местных детей его любимой игре. На протяжении веков Штрёбек продолжал это наследие.

Х. Ф. Массман, один из первых серьезных историков шахмат, отметил в 1839 году, что все жители Штрёбека в той или иной степени играли в шахматы и что это было обязательной частью школьного обучения. Учащиеся, как девочки, так и мальчики, были разделены на пары, чтобы играть друг против друга, и самым успешным игрокам были вручены три приза ежегодно[74].

Спустя столетие после наблюдений Массмана в выпуске журнала National Geographic за 1931 год было опубликовано сообщение о продолжении шахматной программы в школе Штрёбека. Дети осваивали эту игру в течение последних трех месяцев учебного года – января, февраля и марта – и наверстывали упущенное из-за обычной учебной программы время, посещая школу летом с семи утра до полудня. Как видно из фотографий, сопровождающих статью, никаких различий между мальчиками и девочками не проводилось[75]. Даже сегодня дети в Штрёбеке изучают шахматы в школе, а Германия, с ее значительным контингентом игроков и ученых, остается верной своему многовековому шахматному наследию.

До сих пор мы обсуждали Испанию, Италию и Германию – страны, где шахматы завоевали своих первых поклонников в Европе и где обнаружены первые следы присутствия шахматной королевы. Теперь обратимся к Франции и Англии, где королева была гораздо менее заметна. Если в средневековой Италии и Испании во главе угла стоят могущественные правительницы, в Англии и Франции таких женщин практически нет. Вместо персон в нашем распоряжении есть богатая литература по шахматам на латыни, провансальском и старофранцузском языках, а также истории двух замечательных исторических королев: Алиеноры Аквитанской и Бланки Кастильской.

Шахматы пришли во Францию из Испании в начале второго тысячелетия. О их раннем появлении на французской земле можно судить не только по каталонскому завещанию графа Эрменго от 1008 года, в котором он передавал свой шахматный набор церкви Святого Жиля в Ниме, но и по латинскому повествованию о жизни святой Веры. Святая Вера была одной из самых почитаемых женщин-мучениц во французском христианском мире, и Книга чудес святой Веры (Liber miraculorum sancte Fidis) была написана для того, чтобы распространить ее славу среди верующих. В одном из эпизодов рассказывалось о благородном юноше, который был чудесным образом освобожден из тюрьмы и в знак благодарности отнес шахматную доску к отдаленному горному святилищу в Конке, где и почиталась святая. Раннесредневековые шахматные доски, часто довольно большие и изготовленные из драгоценных материалов, таких как слоновая кость и черное дерево, считались достойным подношением для церкви, где хранились мощи святой Веры[76].

Религиозный пыл Западной Европы, отличавшийся особой враждебностью по отношению к нехристианам, в XI веке усилился. Испанские христиане яростно отвоевывали земли у мавров, а французские христиане предприняли первый из нескольких Крестовых походов, направленных на завоевание Святой земли. Неизвестный французский поэт передал настроение того времени в эпическом произведении «Песнь о Роланде» (La Chanson de Roland), написанном около 1100 года. Хотя это выдающееся произведение французской литературы якобы было создано во время похода Карла Великого в Испанию в 778 году, истинной причиной его создания стал Первый крестовый поход (1095–1099). Наряду с рассказами о героизме и кровопролитии в поэме нашли отражение и менее весомые реалии, такие как недавно вошедшая в моду игра в шахматы. Пока некоторые рыцари из «Песни» проводили досуг playing tables (слово, употребляемое для обозначения различных игр с использованием костей, таких как нарды), а другие упражнялись в фехтовании, «мудрейшие и старейшие» играли в шахматы. Как здесь, так и в других местах умение играть в шахматы считалось признаком мудрости[77].

Однако в руках молодых и глупых шахматы могут быть очень опасны. Существует множество историй о жестоких насильственных действиях, к которым приводили игры, например французская сказка «Ожье Датчанин» (Ogier le Danois). В этой сказке, проиграв в упорном поединке, сын Карла Великого жестоко убивает сына Ожье, используя в качестве орудия убийства шахматную доску.

Хотя эта конкретная история не имеет под собой абсолютно никакой исторической основы, во французском и других языках было достаточно похожих доказательств, чтобы предположить, что средневековые шахматы иногда могли быть столь же опасными, как рыцарские турниры[78]. Шахматные поединки стали распространенным явлением в средневековой литературе. Иногда описываемые ставки были запредельными: королевство, поставленное на кон Карлом Великим в «Жестах Гарена де Монглана», или сарацинская принцесса в «Гуоне Бордоском», – и то и другое ставилось против жизни героя.

Шахматные партии часто фигурируют во французских и кельтских сказках, связанных с мифическим королем Артуром. Порой в этих сказках фигурируют женские персонажи, которые не только напоминают о могущественных дохристианских божествах, но и отражают новое значение женщины в средневековом обществе[79]. В романе Кретьена де Труа «Персеваль» (1180–1190) рассказывается о том, как племянник Артура Гавейн, осажденный в башне, защищал себя и отзывчивую молодую леди, используя шахматную доску в качестве щита, а фигуры – в качестве метательных снарядов. «Вырезанные из слоновой кости, они оказались в десять раз тяжелее и тверже обычных»[80].

В одной из валлийских версий легенды об Артуре, повествующей о поисках Святого Грааля, Персеваль играл в шахматы с невидимым противником и, расстроенный поражением, бросил доску в озеро. В этот момент появилась молодая девушка и упрекнула его в том, что он проиграл партию. В другой версии Персеваль преследовал легендарного белого оленя и после многих приключений подарил голову оленя героине по имени Леди из Шахматного замка, чтобы загладить свое предыдущее поражение.

Легенды о Роланде, Ожье, Персевале и многих других подтверждают то особое место, которое шахматы – военная игра между миниатюрными армиями – занимали во французском и английском феодальном обществе. Войны того или иного рода были обычным явлением в средневековой жизни, хотя и носили сезонный характер. Осень считалась лучшим временем для сражений, после сбора урожая и до наступления зимы. Долгими зимними ночами, уединившись в своих замках, рыцари и их дамы с удовольствием проводили время за стратегической игрой, в которой военная героика обходилась без кровопролития. «Игра королей и король игр» укрепляла их привилегированное самоощущение, поскольку делала видимыми три основных слоя общества. На вершине стояли представители знати, которые правили в силу своего происхождения и вооруженные мечом. За ними следовали священнослужители, которые молились, а затем огромная масса крестьян, крепостных, ремесленников, купцов и всех тех, кто зарабатывал на жизнь трудом.

Эпические сказания, прославляющие войну, пришли с севера Франции, где говорили на старофранцузском языке. Но юг Франции, где преобладал провансальский, породил совсем другой вид литературы: лирическую поэму о любви. Вместо сражений и кровопролития герцог Аквитанский Гийом IX восхвалял домну, или любимую женщину. Отвернувшись от маскулинного прославления войны, он сосредоточился на любви между полами и особенно на страсти, которую красивая женщина может пробудить в чувственном, красноречивом и музыкально одаренном мужчине, таком как он сам. Гийом IX был первым известным трубадуром и дедом Алиеноры Аквитанской (1122–1204).

Алиенора Аквитанская – одно ее имя заставляет подумать о замках и коронах, Крестовых походах и монастырях, браках и разводах, а также о политических интригах по обе стороны Ла-Манша. Алиенора, герцогиня Аквитанская, графиня Пуату, герцогиня Гасконская, королева Франции, королева Англии – вот лишь некоторые из титулов, которые она носила так же легко, как и богатые наряды. Два могущественных короля – Людовик VII Французский и Генрих II Английский – высоко ценили ее по трем причинам. Во-первых, она владела территорией от Луары до Пиренеев – землями более обширными и богатыми, чем те, что были под властью короля Франции. Во-вторых, от нее ожидали рождения королевских наследников, что в конечном счете и случилось и превзошло все ожидания: двое детей от Людовика, не менее восьми от Генриха. В-третьих (хотя и первой причины было достаточно), Алиенора Аквитанская была, по общему мнению, исключительно хороша собой.

История Алиеноры на многих уровнях тесно связана с распространением шахмат во Франции и Англии, а также с расширением империи шахматной королевы. При жизни Алиеноры шахматная королева продолжала заменять визиря, так что к концу ее правления на европейской доске почти не было видно визиря, за исключением Испании, где арабские шахматные фигуры сосуществовали с европейскими вплоть до позднего Средневековья. Заманчиво предположить, что престиж Алиеноры сыграл какую-то роль в популярности ее миниатюрной копии. По крайней мере, она олицетворяла атрибуты королевской власти, которые вошли в символическую систему шахматной доски.

Будучи юной принцессой при дворе своего отца, Гийома X Аквитанского, Алиенора, вероятно, научилась играть в шахматы, нарды и другие игры с костями. Приезжие трубадуры были частыми гостями в Аквитании и принесли с собой культуру музыки, поэзии и игр, незнакомую большинству европейских дворов той эпохи. Как шахматные наборы, так и музыкальные инструменты (например, переносная арфа) были неотъемлемой частью их походного снаряжения. Поскольку трубадуры часто составляли компанию по играм для детей из знатных семей, Алиенора познакомилась с шахматами в раннем возрасте, не говоря уже о новой романтической поэзии, вошедшей в моду благодаря ее деду и младшему поколению трубадуров. Она была очарована их похвалами в адрес возлюбленных дам – красивых, загадочных и, как правило, замужних – и нежными вздохами мужчин, преображенных опытом любви. (Подробнее о поэзии трубадуров и шахматах читайте в главе 8.)

В 1137 году юная изящная принцесса вышла замуж за Людовика VII, когда им было 15 и 16 лет соответственно. Она покинула солнечный аквитанский двор ради мрачного неба Парижа. Там ее живой ум, взращенный лирической поэзией, соприкоснулся с более глубокими теологическими дискуссиями, которые вел ее набожный муж. Нет сомнений в том, что Людовик, горячо влюбленный в свою необыкновенную молодую жену, поначалу находился под ее влиянием в большей степени, чем сам был способен на нее влиять. Она сделала все возможное, чтобы воссоздать в Париже ту блестящую придворную жизнь, которая процветала в Аквитании, изобилующую трубадурами, сказителями, жонглерами и всевозможными развлечениями, включая азартные игры и шахматы[81]. В течение первых восьми лет брака у Алиеноры и Людовика не было детей. Отсутствие наследника угрожало стабильности королевства, и, поскольку жена всегда считалась ответственной за то, что не забеременела, у Алиеноры были основания опасаться за свое будущее. К счастью, в 1145 году она родила своего первого ребенка, Марию. На следующий год, когда церковь призвала ко Второму крестовому походу на Святую землю, Людовик и Алиенора вместе решили принять в нем участие. Их снарядили в путь с благословения аббата Сугерия после трогательной церемонии в базилике Сен-Дени. Свою маленькую дочь и Французское королевство они оставили в надежных руках аббата. Им предстояло отсутствовать почти два с половиной года.

Вскоре после Крестового похода 1147–1149 годов неизвестный поэт написал «Паломничество Карла Великого» – пародийно-героическое повествование, в котором высмеивались Людовик и Алиенора, надежно замаскированные под Карла Великого и его жену. В стихотворении также содержалась фантазия об императорском великолепии константинопольского двора, который королевская чета посетила по пути в Иерусалим. Там крестоносцы застали 20 000 рыцарей, «одетых в шелка и белого горностая, с накидками из куницы, играющих в шахматы и нарды»[82]. Хотя это описание, возможно, слегка преувеличено, придворная жизнь в Константинополе была известна своим показным богатством и разнообразными развлечениями, включая шахматы. Тон задавал византийский император Алексей Комнин, страстный шахматист, о чем повествуется в биографическом труде, написанном его дочерью, принцессой Анной Комниной (1083–1148). В 12-й книге своей «Алексиады» она рассказывает, что император имел привычку играть в шахматы со своими родственниками, когда просыпался рано утром: «это смягчало горечь его многочисленных забот»[83]. Конечно, у этого увлечения была причина, поскольку император унаследовал шахматную традицию, восходящую как минимум к византийской императрице Ирине, жившей примерно в 800 году.

Во время своего путешествия в Византию Алиенора и ее кортеж знатных дам, скорее всего, привезли с собой шахматные наборы, а также одежду, меха, домашнюю посуду, кубки, украшения, мыло, продукты питания и бесчисленное множество других вещиц. Путешествуя, они не страдали в спартанских условиях, а скорее расслаблялись в длинном караване из карет, многие из которых пришлось бросить по дороге.

В то время как Алиенору критиковали за легкомыслие и роскошь, которую она везла с собой, ее же одновременно и хвалили за мужество и настойчивость. Путешествие из Парижа в Константинополь, а оттуда в Антиохию и Иерусалим было изнурительным и опасным, но Алиенора доказала, что это испытание ей под силу. Независимо от того, принимали Алиенора и ее фрейлины участие в боевых действиях или нет, вскоре после окончания Крестового похода начала распространяться легенда о свирепой королеве, ведущей амазонок в бой. Можем ли мы усмотреть связь между этой легендой и шахматной королевой, которая недавно утвердилась на европейских досках? По крайней мере, политический авторитет и личная храбрость Алиеноры укрепили культурный образ королевы, стоящей рядом со своим мужем в бою и встречающей врага лицом к лицу.

Однако союзу Алиеноры и Людовика не суждено было продлиться долго. Во время их краткого пребывания в Антиохии, где Алиенора воссоединилась со своим дядей Раймундом де Пуатье, начальником восточного форпоста, она объявила Людовику, что хочет расторгнуть брак. Основанием, как почти всегда у членов королевской семьи, было кровное родство – родственная связь, которую церковь считала слишком тесной. Хоть Людовик и не хотел исполнять желание своей жены, даже после рождения второй дочери, зачатой во время их обратного путешествия из Иерусалима, в конце концов он согласился. Отчасти потому, что ему нужен был наследник мужского пола. До сих пор Алиенора рожала «всего лишь» девочек. Истинные причины разрыва остаются предметом бесконечных спекуляций на протяжении более 800 лет. Еще при жизни Алиенору обвиняли в том, что она изменяла мужу с несколькими любовниками, включая своего дядю Раймунда.

Достоверно известно лишь то, что в 1152 году, всего через восемь недель после развода с Людовиком, Алиенора снова вышла замуж, на этот раз за Генриха, герцога Нормандского. Благодаря этому браку Генрих присоединил Аквитанию и Пуату к своим владениям, а два года спустя стал королем Англии. На момент их свадьбы Алиеноре было почти 30, а Генриху – всего 18 лет. Она оставила при французском дворе двух своих дочерей, Марию и Алису, в возрасте 7 лет и 18 месяцев. Однако вскоре она произвела на свет наследников герцогства Нормандского и английской короны: в 1153 году родился первый сын по имени Гийом (Уильям). За ним вскоре последовали еще четверо сыновей и три дочери.

От солнечного Пуату до холодной Нормандии, а затем и до мрачной Англии, когда Генрих был коронован под сводами Вестминстерского аббатства, Алиенора оставалась рядом. Хотя они часто переезжали с места на место, пересекая Ла-Манш и разъезжая по Франции из Нормандии в Бордо и обратно, Алиенора пользовалась привилегиями правящей королевы. По-видимому, она не располагала существенной поддержкой своего мужа, который со временем забудет о ней ради более молодой женщины, как и поддержкой ближайшего советника короля, Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского, а позднее канцлера Англии, который видел в ней соперницу в борьбе за королевское внимание. Тем не менее всякий раз, когда Генриху приходилось уезжать из Англии на континент, он передавал полномочия своей жене.

В одном отношении Элеонора властвовала безраздельно: она по-прежнему возглавляла двор в Англии и Пуатье, где поощряли музыку, поэзию, сказительство, игры, загадки и множество других форм развлечений. После ужина на случай праздника англо-нормандские дамы и господа танцевали, пели рождественские гимны, наслаждались «вином, яблоками, имбирем; некоторые играли в нарды и шахматы, другие ставили силки на соколов», согласно описанию Кастеляна из Куси (Roman du Castellan de Couci)[84].

Возможно, шахматы пришли в Англию из Нормандии вместе с Вильгельмом Завоевателем в 1066 году, но никаких упоминаний об игре в Англии того периода не сохранилось. В ранней латинской поэме XII века английского автора, хранящейся в Бодлианской библиотеке в Оксфорде, (Винчестерская поэма), шахматные фигуры и их ходы описаны в 36 строках. Как и в более ранней Айнзидельнской поэме, король, королева, конь, ладья и пешки назывались rex, regina, eques, rochus и pedes, но епископа называли calvus, что означает «лысый», а не comes или curvus («граф» или «старейшина»). Возможно, имелось в виду духовенство с тонзурой, то есть те, кто брил голову. В таком случае произведение представляет собой шаг навстречу будущему епископу. Здесь и в других местах к предку епископа относились с презрением: «он затаился в засаде, как вор». Королевы были «приставлены к королям в качестве охраны», что соответствовало общему мнению, что королева, как в шахматах, так и в жизни, должна держаться поближе к своему мужу. Превращенную пешку называли ferzia вместо regina, что было способом отличить настоящую королеву от королевы-самозванки. Судя по поэме, шахматная королева уже присутствовала на доске, когда игра пришла в Англию, и, похоже, между французской и английской игрой было мало различий, если они вообще были[85].

Помимо шахмат и других развлечений, которыми наслаждались при англо-нормандском дворе, существовали также легендарные «суды любви», на которых обсуждались соответствующие вопросы и устанавливались правила романтического поведения. Как должен вести себя влюбленный в присутствии своей возлюбленной? Может ли молодой человек, известный своей красотой и отвагой, быть лучшим любовником, чем пожилой, добродетельный мужчина? Как леди должна вознаграждать верного возлюбленного? В конце концов, Элеонора была внучкой первого трубадура Гийома IX, так что, возможно, это было у нее в крови. Традиция судов любви была продолжена и усовершенствована дочерью Элеоноры Марией де Шампань, которая перенесла творчество трубадуров к собственному двору в Труа.

Мария была покровительницей блестящего писателя Кретьена де Труа, чьи произведения многое рассказывают об аристократической жизни Франции и Англии. Его романы об Артуре, вдохновленные британской литературой, повествуют о приключениях доблестных рыцарей, таких как Ланселот и Персеваль, и их сражениях с презренными злодеями, коварными карликами и устрашающими великанами. Повсюду изображены стройные леди и элегантные королевы, которых нужно спасать, за которыми нужно ухаживать и которых нужно завоевать.

В своем первом известном произведении «Эрек и Энида», написанном, вероятно, около 1170 года, Кретьен демонстрирует значительные знания о придворной жизни Генриха II и Алиеноры Аквитанской. В обличье короля Артура и королевы Гвиневры они выезжают на охоту, присутствуют на роскошных банкетах и раздают почести в соответствии с рыцарскими кодексами XII века. Кстати, эта история – неофициальное свидетельство популярности шахмат: когда главный герой Эрек входит во двор соседнего замка, он видит, как девушки кормят своих соколов и перепелятников, «в то время как другие жители города играют в кости и другие азартные игры; одни в шахматы, другие в нарды»[86]. Как и сегодняшние игроки на Вашингтон-сквер в Нью-Йорке и в Люксембургском саду в Париже, любители средневековых шахмат выходили поиграть на улицу, когда позволяла погода.

Другой ранний роман, «Клижес», вероятно написанный Кретьеном около 1176 года, содержит дополнительную информацию об Англии времен Алиеноры и Генриха II, включая сцены, происходящие в Виндзорском замке, замаскированном под двор Артура и Гвиневеры. В этой сказке Александр, старший сын константинопольского императора, отправляется ко двору короля Артура, чтобы быть посвященным в рыцари, и влюбляется в гордую и прекрасную Сордамор. С помощью Гвиневры ему удается завоевать сердце и руку Сордамор. На их свадебном торжестве проводится аналогия с шахматами, поскольку новую супругу Александра сравнивают с «королевой на доске, где он был королем» («S’amie fu fierce / De l’eschaquier don il fu rois»), – жест, восхваляющий невесту Александра.

Однако практически в тот же исторический момент, в романе Готье д’Арраса «Ираклий», аналогия с шахматной королевой имеет явно негативный оттенок. Когда королева в этом произведении совершает прелюбодеяние, король описывается как получивший мат от собственной жены (Li rois ert mates par se fierge). Эти отрывки из произведений Кретьена де Труа и Готье д’Арраса наводят на мысль о неоднозначности образа королевы, примером которого в реальной жизни была Алиенора. В своей роли супруги она могла бы стать политическим активом для своего мужа, его правой рукой, «шахматной королевой-защитницей». Или, если бы она завела любовника и поставила под угрозу линию престолонаследия из-за незаконнорожденных наследников, она могла стать его злейшим врагом. Ко времени правления Алиеноры в Англии шахматная королева прочно вошла в литературный обиход как метафора самого безупречного поведения жены. К лучшему или к худшему, но эти двоякие представления о поведении королев отражают средневековое отношение к женщинам в целом[87].

Еще одно представление о придворной жизни при Генрихе II и Алиеноре Аквитанской можно подчерпнуть из поэзии Марии Французской, загадочной женщины, жившей в Англии в правление вышеупомянутой королевской четы. Создавая произведения на старофранцузском языке – языке английского двора со времен Вильгельма Завоевателя, – она описывала недавнее возвышение женщин как литературных героинь и как активных участниц нового общества, созданного дворянами.

В ее рассказе «Филомена» описывалась идеальная аристократка, которая была «столь же мудра, сколь и прекрасна»: с азартом участвовала в соколиной охоте, умела вышивать на шелке и парче, писала стихи и прозу, виртуозно играла на гуслях и лире и умела выражать свои мысли без подсказок из книги. И конечно, «она знала все виды развлекательных игр и спорта… Умела играть как в шахматы, так и в нарды»[88].

В другой истории, под названием «Элидюк», Мария приводит нас прямо в спальню юной принцессы, где разворачивалась игра в шахматы. «После обеда король, сидя в покоях [дочери], играл с иностранным рыцарем, и хотел, чтобы тот научил ее шахматам»[89].

Скорее всего, это происходило в покоях молодой женщины, чтобы она могла наблюдать за ходом поединка и извлечь пользу из игры иностранного рыцаря, которого привезли в замок для ее обучения. Мальчики, как мы знаем из эпической поэмы «Ги из Нантейля» (1198), начинали учиться играть в шахматы уже в возрасте шести лет; в то же время они отправлялись на свои первые уроки верховой езды. Они также играли в кости, в шарики и настольные игры (нарды), но родители и педагоги считали шахматы чем-то бо́льшим, чем просто детская игра, поскольку они рано знакомили мальчиков с военной стратегией.

Молодых людей, готовящихся к посвящению в рыцари, часто в очень раннем возрасте отправляли на обучение к другому двору. Там мальчики, еще до того, как становились достаточно взрослыми для занятий с мечом, выполняли всевозможные полезные работы. Они были посыльными, прислуживали за столом, помогали на соколиной охоте и составляли компанию в игре в шахматы. Благородных девушек обычно не отсылали из дома, но они тоже проходили обучение полезным занятиям, таким как шитье и ведение домашнего хозяйства, а также уроки пения, танцев и игры в шахматы. Как ни странно, несмотря на бесчисленные мизогинные различия между полами, которые существовали еще у греков и в Библии, шахматы были одной из сфер, где тема «естественной неполноценности» женщин никогда не поднималась. К концу XII века в Англии и во Франции умение играть в эту игру стало таким же показателем хорошего воспитания для девушки благородного происхождения, как и умение играть на пианино в XIX веке.

Как мы уже видели, в латинских рукописях этого периода шахматная королева обозначалась словом regina. В итальянский язык regina вошло как eina, в испанский – как reyna, а во французский – как reine, и все эти слова переводятся как «королева». Иным словом, обычно используемым для обозначения шахматной королевы, было fers (ферзь) – термин, заимствованный из арабских firz и firzan (королевский советник), напоминающий о визире, которого сменила королева. В испанском fers превратился в alfferza или alferza; в каталанском – в alfersa; в итальянском – в farzia или fercia; во французском – в fierce и fierge. Все эти слова явно были феминитивами и обозначали превращение образа из мужского в женский, но, когда слово fers использовалось без изменений, возникала путаница относительно гендера этой фигуры[90].

Каким словом Алиенора называла свою коллегу с шахматной доски? Вероятно, она использовала термин арабского происхождения, fers, или его старофранцузские адаптации fierce и fierge. Последнее встречалось во Франции до конца XIV века, в Англии – вплоть до XV века. Чосер упоминал его в своей «Книге о королеве» (Book of the Duchess), написанной в 1369 году: рыцарь, оплакивающий свою умершую жену, сравнил свою супружескую потерю с потерей шахматной королевы в игре против Фортуны:

Потеря королевы (fers) сулит однозначный проигрыш.

В течение XIV века слово «reine» (в то время оно писалось как roine или royne) постепенно вытеснило во французском обиходе слова fers, fierce и fierge, а в течение XV века и вовсе начало преобладать слово «dame». Эти лингвистические изменения возвестили о значительных достижениях шахматной королевы к концу XV века, которые мы рассмотрим позже.

При жизни Алиеноры названия шахматных фигур менялись не только на разных языках, но и на латыни. Например, англичанин Александр Неккам, автор книги «О природе вещей» (De Naturis Rerum, ок. 1180), в которой есть небольшая глава о шахматах, использовал слово senex (старик) для обозначения епископа, а не comes, curvus или calvus[93]. Кстати, Неккам был лично связан с британской королевой через свою мать, Годиерну, которая в 1157 году была кормилицей любимого сына Алиеноры, Ричарда I. Поскольку Неккам родился в том же году, что и будущий король, французы называют их «молочными братьями». Но, возвращаясь к шахматному епископу, следует отметить, что он, как правило, не пользовался большим уважением. Неккам назвал его «соглядатаем», а Винчестерская поэма – «вором». Само слово aufin, обычно используемое во французском и английском языках для обозначения этой фигуры, стало выражением презрения или упрека в обоих языках[94].

В целом Неккам, похоже, был невысокого мнения о шахматах. Как и его итальянский предшественник, епископ Петр Дамиани, он считал эту игру пустой тратой времени и, что еще хуже, тем, что часто приводило к ожесточенным дракам. Это предвзятое отношение повлияло на его описание самих шахматных фигур. Например, в его описании «смена пола» пешкой во время ее превращения в ферзя представлялась чем-то крайне непристойным. С другой стороны, высокое уважение Неккама к королевской власти побудило его рассказать показательную историю о французском короле Людовике VI: в 1110 году, когда Людовик чуть не попал в плен в схватке, а английский рыцарь крикнул, что король взят в плен, он, как говорят, сказал: «Сгинь! Невежественный и наглый рыцарь, даже в шахматах нельзя захватить короля»[95].

Средневековый игрок, по-видимому, оценивал фигуры не только по их истинной силе на доске, но и по положению, которое занимали в обществе их прототипы. Таким образом, рыцарь считался равным ладье, хотя та была единственной фигурой, способной пройти всю доску за один ход, посему, казалось, должна цениться больше. Несколько текстов свидетельствуют о преувеличенном мнении о ценности королевы. Даже если она была, с точки зрения ее движений, одной из самых слабых фигур. Возможно, слава Алиеноры еще больше повысила ценность фигуры.

Но дни славы Алиеноры прервались на 15 лет. В 1173 году ее сыновья подняли восстание против своего отца, Генриха II. Приняв их сторону, а не сторону мужа, Алиенора оказала им значительную военную поддержку, но Генрих одержал победу, и в наказание за помощь мятежникам Алиенора была заключена в замке Шинон в 1174 году. Оттуда ее переправили обратно в Англию, где она в своем заключении оказалась в нескольких удручающих местах, и все это под присмотром бдительных тюремщиков. В течение более девяти лет к ней редко допускались посетители, и ей приходилось пользоваться навыками, приобретенными в детстве: читать, вышивать, играть на музыкальных инструментах и в шахматы. Прецедент предоставления партнера по шахматам заключенному королевской крови был создан в начале века Генрихом I, младшим сыном Вильгельма Завоевателя, и королевой Матильдой во время длительного заключения старшего брата Генриха, Роберта, герцога Нормандского. Роберт, уступивший Нормандию Генриху в битве, остался пленником в Англии на всю оставшуюся жизнь, но не без удобств, которые считались подобающими его рангу.

Игра в шахматы, по-видимому, была обычным делом для узников королевских кровей в Англии на протяжении всего Средневековья. Неудивительно, что набор шахмат вошел в число многочисленных трат короля Франции Жана II во время его четырехлетнего тюремного заключения, после того как он попал в плен к англичанам в битве при Пуатье (1356). В ожидании выкупа Жан не остался без игр, музыкальных инструментов, модной одежды, собак и даже заграничной оленины и китового мяса (если он мог за них заплатить).

Условия содержания Алиеноры в тюрьме были значительно более спартанскими, по крайней мере, в течение первого десятилетия. В следующие пять лет она была узницей лишь наполовину. Когда в 1189 году умер Генрих II, она не только вернула себе полную свободу, но и взяла бразды правления Англией в свои руки. Новый король, ее любимый сын Ричард Львиное Сердце, хотел присоединиться к Третьему крестовому походу и оставил государственные дела на свою мать. (Как известно, и Ричард, и его брат, будущий король Иоанн, прославившийся Великой хартией вольностей, были заядлыми шахматистами.) В возрасте 67 лет Алиенора приняла на себя руководство Англией, Нормандией и Аквитанией. Политический опыт, широкая сеть родственных связей и неизменная жизненная сила сослужили хорошую службу ей и ее владениям.

Одним из последних событий в жизни Алиеноры стал выбор среди своих многочисленных потомков жены для будущего короля Франции. Она попросила дочь, также названную Алиенорой и бывшую тогда королевой Кастилии, предложить одну из своих дочерей для такого многообещающего союза. Таким образом, в 1200 году, будучи королевой-матерью Англии, Алиенора отправилась через Пиренеи в Кастилию, чтобы забрать свою внучку Бланку и привезти во Францию, где она станет влиятельной женой Людовика VIII и матерью Людовика IX, более известного сегодня как Людовик Святой. Оценивая это событие с точки зрения XX века, одна из ведущих французских исследовательниц начала свою биографию Бланки Кастильской с фразы: «На рубеже XIII века, в 1200 году, историю творили женщины»[96]. В этом есть доля правды. Алиенора Аквитанская и Бланка Кастильская за свою долгую жизнь стали равными своим мужьям и сыновьям, живыми образцами женской силы и величия, символически воплощенными в шахматной королеве.

К сожалению, ни французская, ни английская шахматные королевы этого периода не дошли до наших дней, хотя ряд других фигур мы все еще можем увидеть и изучить. Французский король XII века восседает на троне, держа в руках большой крест (Флоренция, Национальный музей). На французской ладье XII века с одной стороны сражаются два рыцаря, а с другой изображены Адам и Ева (Париж, Лувр). Английский рыцарь XIII века, облаченный в кольчугу и прямоугольный шлем, восседает верхом на прекрасном коне (Оксфорд, Ашмол). Король с крестом крестоносца, конные рыцари, размахивающие мечами, – и то и другое было уместными символами королевского мира, из которого Алиенора мирно ушла в 1204 году в возрасте 82 лет.

Внучка Алиеноры, Бланка Кастильская, составила еще одну впечатляющую главу в истории женского правления. Будучи помолвлена с будущим королем Людовиком VIII в 12-летнем возрасте, она провела свои юношеские годы вместе с женихом в Париже и его окрестностях, прежде чем пять лет спустя вступила в брак. За это время между ними, похоже, установилась крепкая дружба, которой суждено было продлиться до конца их союза. Они вместе изучали Священное Писание, латинский и французский языки, увлекались танцами и охотой. Предположительно, они также играли в шахматы: это подтверждает запись о шахматном наборе, подаренном Бланкой Людовику[97]. Хотя у нас нет дополнительной информации о нем или о другом наборе, который она подарила некоему неназванному получателю, он, вероятно, был изысканным произведением искусства, украшенным серебром или деревом, как те, что упоминаются в нескольких средневековых описях[98].

Большая часть их брака прошла еще при жизни отца Людовика, Филиппа Августа, и молодой паре не приходилось выполнять все королевские обязанности. Бланка была поглощена рождением детей – всего 12, 8 из которых выжили. Но в 1223 году, после смерти Филиппа Августа, Людовик VIII и Бланка были коронованы в кафедральном соборе Реймса, когда обоим было по 35 лет. Во время поездки по королевству, последовавшей за коронацией, супругов осыпали выражениями верности и привязанности.

Бланка была на вершине счастья. Любимая своими подданными, мужем и детьми, она излучала изящество, благочестие и великодушие. Но ее счастье длилось недолго: через три года после коронации Людовик не выдержал длительной военной осады на юге и умер на обратном пути в Париж. Франция потеряла замечательного короля, а Бланка – образцового мужа. В отличие от своего отца и большинства французских королей Людовик всегда был верен своей жене. Учитывая традиционные прерогативы королей, удивительно, что у него никогда не было другой сексуальной партнерши, кроме Бланки. В завещании Людовик приказал, чтобы в случае его смерти королевством правила его жена, пока их сын, также Людовик, не достигнет совершеннолетия. Бланка, охваченная отчаянием, должна была найти в себе силы не только продолжать жить безутешной вдовой, но и гарантировать сохранность королевства для своего 12-летнего сына. Показатель ее решимости и влияния – коронация сына в Реймсском соборе ровно через три недели после смерти его отца, несмотря на противодействие баронов, которые считали, что женщине не подобает «управлять таким великим государством, как королевство Франция»[99].

Роль Бланки как королевы-матери дала ей больше могущества, чем когда-либо прежде, и она оставалась у власти до конца жизни. Людовик, склонный к благочестивым поступкам, которые позже будут признаны отличительными чертами святого, редко принимал какое-либо решение, не посоветовавшись сначала со своей матерью. Бланка, со своей стороны, безмерно любила сына и видела, как он вырос в молодого человека, оправдавшего ее самые большие надежды. Это был союз матери и сына, созданный на небесах.

Даже когда Людовик женился на Маргарите Прованской, – ему было 20, а ей всего 13 лет, – уважение к матери часто стояло выше его супружеских обязанностей. Этот треугольник неизбежно создавал проблемы для молодой пары, которая была влюблена друг в друга и осталась влюбленной до конца своих дней.

Бланка принимала участие во всем, от заключения королевских браков до управления королевством, от политических союзов до стратегий ведения войны и мира, от подарков бедным до строительства церквей. В последнем отношении ее сын не только был на ее стороне, но и часто брал на себя инициативу – например, при строительстве церкви Сент-Шапель, предназначенной для хранения реликвий, «креста животворящего» и тернового венца. С 1243 по 1248 год Париж пережил настоящий архитектурный ренессанс, включая масштабное строительство собора Парижской Богоматери.

Охваченная страстью к Деве Марии, Бланка совершила паломничество в Рокамадур, где находится старейшее святилище во Франции, посвященное Пресвятой Деве. Вместе со своими четырьмя сыновьями, их женами и многочисленной свитой Бланка отдала дань уважения Царице Небесной, а также выразила благодарность за недавнее рождение сына Маргариты, Людовика. После двух дочерей у Маргариты наконец-то появился наследник престола (в общей сложности Маргарита родила 11 детей).

Однако этого паломничества по Франции Людовику IX было недостаточно. Вопреки советам и мольбам своей матери, он был полон решимости взять крест и отправиться на Святую землю. В 1247 году, спустя 100 лет после Крестового похода, возглавляемого его прадедом Людовиком VII и Алиенорой Аквитанской, Людовик отправился по морю со своей женой, тремя из четырех братьев и многочисленным собранием знати и священнослужителей. Он оставил троих детей на попечение их бабушки и, что еще более важно, доверил ей управление королевством. Как сильна ни была бы ее печаль, королеве Бланке снова пришлось править самостоятельно.

В то время как Людовик и Маргарита переживали в своем путешествии в Иерусалим и обратно разнообразные приключения и опасности, включавшие в себя сражения, тюремное заключение, выкуп, болезни, смерть, рождение троих детей, потерю близких, жестокость иностранных правителей и их неожиданную доброту, Бланка осталась во Франции и продолжала жить дальше. Многие из ее последних поступков перед смертью свидетельствовали о великодушии и благочестии, например освобождение ее крепостных в 1252 году. Но заветное желание Бланки – увидеть возвращение любимого сына с Ближнего Востока – так и не осуществилось. В возрасте 64 лет, в ноябре 1252 года, она слегла и умерла в своей постели. Ее тело было перевезено в аббатство Сен-Дени, место упокоения королей и королев Франции. К тому времени «шахматные фигуры Карла Великого», вероятно, уже составили богатую сокровищницу Сен-Дени, значит, первые шахматные королевы и самая влиятельная королева средневековой Франции покоились в одном святилище вплоть до Великой Французской революции (1789–1793).

Сын Бланки Людовик не был большим любителем шахмат. В отличие от других монархов XIII века – императора Фридриха II Палермского, Альфонсо X Кастильского и Эдуарда I Английского, считавшихся заядлыми игроками, – Людовик питал отвращение ко всем играм, особенно к играм с костями и ставками. По словам его летописца Жана де Жуанвиля, когда Людовик увидел, как один из его братьев играет в шахматы во время Крестового похода, он выбросил доску и все фигуры за борт[100]. Позже, во время кампании в Акре, ему, вероятно, пришлось попридержать язык и принять подарок «Горного старца», мусульманского вождя[101], роскошный шахматный набор из хрусталя, янтаря и золота. Но по возвращении во Францию Людовик сделал все возможное, чтобы полностью отказаться от азартных игр. Его королевские указы от 1254 и 1256 годов запрещали игру в шахматы и кости и привели к закрытию игорных домов[102].

Во многих кругах шахматы пользовались дурной репутацией из-за насилия, которое они провоцировали. В лондонских юридических документах за период с 1251 по 1276 год упоминаются два убийства, связанные с игрой в шахматы. В первом случае, когда между двумя джентльменами из Эссекса возникла ссора из-за шахматной партии, один из них ударил другого «ножом в живот, так что тот умер». Во втором случае «Дэвид де Бристолл и Джулиана, жена Ричарда ле Кордванера, вместе играли в шахматы в доме Ричарда… Между ними возникла ссора, Дэвид ударил Джулиану мечом в бедро, от чего она немедленно скончалась. Он сразу же скрылся»[103]. В данном случае жертвой игры в шахматы стала женщина, но обычно и убийцы, и их жертвы были мужчинами, и убийство чаще происходило в таверне, чем в доме джентльмена.

Попытки англичан запретить шахматы в основном касались духовенства. В 1274 году в Абингдоне был издан указ, запрещавший монахам играть в шахматы где бы то ни было в пределах монастыря. В 1291 году архиепископ Пэкхем осудил настоятеля и каноников Коксфордского монастыря в Норфолке за то, что они «были сбиты с пути злым человеком… который на самом деле научил их играть в шахматы, а этот отвратительный порок должен был быть искоренен, даже если для этого пришлось бы провести три дня и ночи на хлебе и воде»[104]. Эти суровые запреты оказались тщетными, и шахматы процветали как в английских монастырях, так и среди священнослужителей на материке.

Христианство – не единственная религия, которая пыталась избавиться от шахмат. Еврейские теологи расходились в своих суждениях, но один из величайших раввинов, а также врач и философ, известный как Маймонид (1135–1204), выразил недвусмысленное неодобрение игры, когда в нее играли на деньги, и даже заявил, что профессиональным шахматистам нельзя доверять в судах. По всей Европе раввины издавали запреты на всевозможные игры в трудные времена, чтобы умилостивить Божий гнев. Обычно шахматы обходили стороной. Если во время игры не заключалось никаких ставок, в них можно было играть даже в субботу[105].

Ранние арабские теологи, как мы уже видели, относились к этой игре с недоверием. Они подчеркивали пренебрежение к молитве и частый обмен деньгами, которые могли происходить во время игры. Несмотря на то что шахматы не упоминались в Коране, ультраортодоксальные мусульмане периодически запрещали эту игру вплоть до XXI века. Недавний запрет талибами[106] шахмат в Афганистане является тому примером, но и он в конечном счете оказался не более успешным, чем запреты Людовика Святого в XIII веке.

Возможно, из-за того, что шахматы – игра сложная, к ним всегда относились серьезно. На самом деле они давали пищу для размышлений о самых загадочных аспектах человеческого существования – войне, любви, обществе, религии и даже смерти. Персидский поэт Омар Хайям (ум. 1123) провел часто повторяемую аналогию между шахматной доской и ходом человеческой жизни:

Более чем через столетие после смерти Хайяма Иоанн Уэльский, английский монах-францисканец, который учился и преподавал в Оксфорде, а затем в Париже, сформулировал эту аналогию с помощью христианских терминов. Когда он писал «Весь мир – шахматная доска» где-то между 1250 и 1260 годами, то добавил отрезвляющее религиозное измерение, сделав шахматную доску не только символом жизни и смерти, но и метафорическим пространством для греха и искупления. Он напомнил своим слушателям, что, каково бы ни было их положение в жизни, все члены общества, включая короля, будут брошены в один мешок, как только игра закончится. Смерть – великий уравнитель, король может упасть на дно мешка и попасть в ад, в то время как даже бедный крестьянин может вознестись на небеса.

Как и другие люди до и после него, Иоанн Уэльский навязывал шахматным фигурам собственные предрассудки. Он также презирал епископов (aufins) и обвинял их в алчности, возможно, потому что орден францисканцев, к которому он принадлежал, ценил бедность и смирение выше мирских качеств, тех, которые часто демонстрировали епископы. Он также был явным женоненавистником, обвинял королев в жадности, как и всех женщин, и в том, что они, как известно, терпят насилие и несправедливость. Он придавал большое значение тому факту, что и епископ, и королева двигались по диагонали (нечестный ход), в то время как король и ладья двигались по правильным, прямым линиям. (Здесь Иоанн очень удобно забыл, что король тоже может двигаться по диагонали.) У рыцаря есть обе способности: его прямые ходы связаны с его законными полномочиями по сбору дани, а диагональные – с вымогательством и правонарушениями. Пешки тоже обладают этими двойственными свойствами: как правило, они ходят прямо, но, съедая фигуру, идут вбок. Иоанн видит в продвижении пешки вперед и последующих диагональных ходах яркий пример того, как трудно бедному человеку, поступающему вне своего социального статуса, действовать справедливо. Пожалуй, больше, чем что-либо другое, аналогии Иоанна Уэльского показывают нам, насколько универсальна шахматная доска как метафора социальной жизни[109].

Повсеместному успеху шахматной королевы способствовала слава настоящих королев, таких как Алиенора Аквитанская и Бланка Кастильская. Их блистательное правление совпало с распространением шахмат во Франции и Англии и повысило престиж королевы на шахматной доске.

Алиенора, ассоциировавшаяся с поэзией трубадуров и романтическим представлением о правящих женщинах, ввела шахматы при своем дворе, где они стали неотъемлемой частью придворной любви. У ее внучки Бланки Кастильской были другие интересы: она способствовала распространению реликвий своего времени и особому почитанию Девы Марии. Культурные течения, благодаря которым запомнились эти две королевы, – культ Девы Марии, пропагандируемый Бланкой, и культ любви, пропагандируемый Алиенорой, – имели удивительные последствия для шахмат, как будет показано в следующих двух главах.

Эта книга появилась благодаря статуэтке Девы Марии из слоновой кости высотой всего три с четвертью дюйма. Эта маленькая Богородица, хранящаяся в музее Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне, вызвала у меня интерес к шахматной королеве и в конечном счете привела к открытию скрытой связи между мариолатрией (чрезмерное поклонение Деве Марии) и игрой в шахматы.

Созданная в XIV веке в Скандинавии, она восседает на троне; на ее голове корона, украшенная цветами, а под ней – вуаль, и взгляд ее искусно сделанных глаз безмятежно устремлен вдаль. Ее одеяние с длинными рукавами, подпоясанное на талии, ниспадает пышными складками к остроносым туфлям. Как и подобает Святой Матери, она держит на руках Иисуса, который обнимает ее, а его ноги лежат у нее на коленях. Его худые руки тянутся к ее груди, которая, следуя моде того времени, существует как будто бы отдельно от ее тела.

Впервые я увидела ее на экскурсии по музею Гарднер после того, как опубликовала «Историю груди»[110]. Моей целью было найти что-нибудь из коллекции музея, связанное с моей книгой, что послужило бы материалом для следующей лекции. В какой-то момент куратор, который проводил экскурсию, сказал, что хочет, чтобы я взглянула на «шахматную королеву», после чего открыл шкаф и достал оттуда эту замечательную Богоматерь с Младенцем. Хотя я видела много других мадонн-кормилиц, ничего подобного ранее не встречала и была готова поверить, что это шахматная фигура. В моей руке она и казалась таковой; на эту мысль наталкивала и изящная деталь, вырезанная на спинке трона, характерная черта многих шахматных фигурок[111].

Вскоре я приступила к полноценным поискам Марии на шахматной доске. Хотя я и нашла несколько средневековых скандинавских фигур, которые явно были шахматными королевами (см. главу 9), ни одна из них не имела ничего общего с Девой Марией. В конце концов я пришла к выводу, что Мадонна – да еще и кормящая – не могла быть шахматной фигурой. Я спрашивала себя: как бы тогда выглядели остальные фигуры? Бог Отец? Иисус? Святые и ангелы? Однако, увлекшись темой шахматной королевы, я продолжила исследования, забыв о какой-либо возможной связи между королевой на доске и Царицей Небесной. Так продолжалось до тех пор, пока однажды я не наткнулась на доказательства того, что такая связь могла существовать. И она действительно существовала.

В Бодлианской библиотеке в Оксфорде хранится короткое стихотворение, которое ответило на мой вопрос о том, как могли выглядеть другие фигурки. В 48 строфах, написанных на англо-нормандском языке, анонимный автор XIII века представил следующий сценарий: мир сравнивается с шахматной доской, с королями, aufins, ладьями и рыцарями. Черные фигуры принадлежат дьяволу, белые – Богу. Наш прародитель по имени Адам был подобен великому королю на доске, он играл против дьявола, который победил его в три хода. Когда Бог увидел, что Адаму поставлен мат, он начал игру сначала, на этот раз с Иисусом в роли белого короля и Девой Марией на его стороне вместо королевы. Ладьи были апостолами, посланными проповедовать группами по четыре человека. Aufins – «исповедниками» (епископами), а мы, люди, – пешками. Эта притча о грехопадении человека и искуплении через распятие Иисуса изложена в шахматном стиле, следовательно, по крайней мере в воображении этого автора, существовал набор шахматных фигур, который включал Деву Марию, Иисуса и апостолов. Это стихотворение указывало и на поэтическую связь между шахматной королевой и Святой Матерью.

К сожалению, в рукописи не прослеживается развитие фигур после того, как рукой Божьей они были расставлены по местам. Вместо этого повествование следует духу других нравоучений того периода: мужчины наказываются за то, что ведут себя как дети и отказываются от вечного счастья ради тривиальных удовольствий. Рукопись резко обрывается на предостережении с сексуальным подтекстом: «Они [мужчины] любят сеять, но ненавидят собирать урожай»[112].

Держа в уме это произведение, я начала усердно искать похожие аналогии и вскоре нашла подобное повествование в «Римских деяниях» (Gesta Romanorum), сборнике анекдотов, притч и сказок на латыни, которые были чрезвычайно популярны в позднем Средневековье. В главе, посвященной шахматам, эта игра описывается как игра с христианской моралью. Верховный король отождествляется с Иисусом Христом, а королева – с Девой Марией, как показано в следующем отрывке:

Эта шахматная королева, явно отсылающая к культу Девы Марии, рассматривается в первую очередь как милостивая заступница перед Богом, а не как участница сражения. «Римские деяния» и различные версии «Книги шахмат» Якобуса де Цессолеса распространили эту связь между шахматами и религией по всему христианскому миру.

Однако ни один из этих текстов не был посвящен в первую очередь Деве Марии. Только наткнувшись на «Чудеса Богоматери» (Les Miracles de Nostre Dame) Готье де Куанси, я нашла то, что искала: длинный сюжет, где Мария играет главную роль в драме, развернувшейся на шахматной доске. Жизнь Готье (около 1177–1236) совпала с расцветом культа Пресвятой Девы, а его зрелые годы совпали с правлением Бланки Кастильской, великой поборницы Марии во Франции.

В трех отдельных отрывках «Чудес» Дева Мария предстает в образе шахматной королевы[114]. В длинном прологе к книге I борьба за обладание душой человека принимает форму поединка между Богом и дьяволом, где Мария выступает в роли шахматной королевы на стороне Бога. Мария и дьявол сражаются друг с другом в решающей битве, исход которой определит, суждено ли человеку провести вечность на небесах или в аду.

Хотя у Марии есть преимущество перед дьяволом, его не следует недооценивать. Вспомните, что он сделал с Адамом и Евой! Чтобы спасти нас от их участи, «Бог создал такую Королеву-девственницу, что он [дьявол] был связан браком и уничтожен». С одной стороны, поэма предлагает традиционное теологическое прочтение Марии как «Новой Евы», которая помогла искупить человечество от первородного греха. С другой стороны, это стихотворение посвящено игре в шахматы, вмешательству Бога в конкретный поединок и использованию Им Девы Марии в качестве замены шахматной королевы.

В последнем стихе слова roine (reine, «королева» в переводе с современного французского) и fierce («ожесточенный») различают «королеву» («царицу») в целом и «шахматную королеву» в частности. Fierce или fierge были общепринятыми французскими терминами для обозначения шахматной королевы при жизни Готье де Куанси. Они были настолько близки по написанию и звучанию к слову vierge («девственница»), что для Готье и любого другого человека, чувствительного к омонимам, они могли бы стать иным обозначением Пресвятой Девы.

Что примечательно в отрывке, так это необычайная сила, дарованная шахматной королеве в то время, когда она все еще была самой слабой фигурой на доске. Разумеется, все это – миракли, сказки о чудесах, созданные в честь Святой Матери, поэтому мы не должны удивляться ее сверхъестественным ходам. Готье наделил королеву-девственницу способностью быстро передвигаться во всех направлениях и на большие расстояния.

Шахматная королева официально обрела такие силы только в конце XV века, то есть через 205 лет после смерти Готье. Следует ли нам рассматривать это как интуицию или пророчество с его стороны? Более вероятно, что почитание Царицы Небесной распространилось на всех королев и даже на символ королевской власти на шахматной доске. По всей вероятности, культ Девы Марии создавал контекст, который не только придавал ценность шахматной королеве, но и в конечном счете помог возвысить ее над всеми остальными фигурами.

Прежде чем закончить рассказ о чудесном мате Пресвятой Девы, Готье разразился поэтической песней в честь своей Избранницы:

Это произведение заслуживает не меньшего внимания, чем стихи, которые трубадуры поют своим возлюбленным и в которых восхваляют их. Однако вместо того, чтобы сравнивать Мадонну с Венерой или Флорой (крайне неуместные сравнения для Матери-Девственницы), Готье восхваляет ее, сравнивая с шахматной королевой. Обе женщины пользовались привилегией «королевы улья», то есть были единственными женщинами на поле брани.

Во втором отрывке из «Чудес» Готье, песне «Матерь Божья, мудрая Дева», прослеживается аналогия с шахматной королевой. Проситель умоляет Марию спасти его от того, чтобы дьявол заманил его в ловушку в углу шахматной доски. Быть зажатым в угол равносильно падению в «преисподнюю». Только благодаря заступничеству Марии игрок может спастись от мата и вечного проклятия. Таким образом, он отдает себя на ее милость и признает:

Здесь Мария названа «Божьей шахматной королевой» (Fierce Dieu) и признана необходимой для победы над Сатаной. Только благодаря ее покровительству мы, пешки на этой земле, можем надеяться на единение с великим Королем. Песня заканчивается вознесением с шахматной доски в Небесное Царство, где обитают Иисус и Мария.

Наконец, вступление к «Рассказу священника» Готье напоминает слушателю, что «тот, кем бы он ни был, мужчиной или женщиной, / Кто искренне не любит Богоматерь, / Не сможет выиграть игру». Господь скажет: «Шах! Шах! И скорый мат!» – всем тем, кто не служил «великой небесной шахматной королеве».

Готье писал эти миракли в первой четверти XIII века, в то время, когда французская монархия достигла уровня глубокой преданности Деве Марии. Бланка Кастильская, как мы уже видели, отождествляла себя с культом Девы Марии и распространила его по всему своему королевству. Отождествление шахматной королевы, а за ней и французской королевы с Девственницей имело смысл для читателей и слушателей-аристократов, которым в первую очередь и предназначались работы Готье.

Культ Девы Марии существовал повсюду в христианском мире. Статуи Матери и Младенца, вырезанные из дерева или вытесанные камня, приглашали к молчаливому поклонению внутри церкви, в то время как снаружи, на фасаде, она величественно восседала рядом с Иисусом и святыми – например, на портале Святой Анны собора Парижской Богоматери. Ее благосклонный образ сиял с витражей, сверкающих мозаик, расписных фресок или с иллюстраций в рукописях.

Образ Марии радовал глаз, а песни и молитвы в ее честь радовали слух. Как латинские, так и народные молитвы часто начинались с обращения к Пресвятой Деве: «Мария, святая Матерь Иисуса, я вверяю свою душу, свое тело и свой дух в Твои руки и в руки Твоего благословенного Сына сегодня и во веки веков». Одна из наиболее пламенных молитв XI века включала в себя следующее: «Дева Мария, святая и непорочная Богородица, самая добрая, милосердная и пресвятая, славная Матерь моего Господа, прославленная выше звезд… приди на помощь несчастному грешнику».

Гимны прославляли Деву Марию как Матерь Божью, Невесту Христа, Повелительницу ангелов. Скорбный Salve Regina[115], впервые прозвучавший около 1100 года, стал самым популярным католическим гимном всех времен. Четыреста песен о Святой Марии (Cántigas de María), написанных или собранных не кем иным, как Альфонсо X Кастильским, воспевают ее славу и прославляют ее чудеса в Испании.

Деву Марию обожали бедные и богатые, жители замков и хлипких лачуг, монахини и матери, жены и вдовы. Беременные молили ее о защите во время родов, а молодые матери – об обильном молоке. Некоторые оставляли изображения своей груди или других частей тела рядом с ее изображением в церкви, чтобы отблагодарить за крепкое здоровье или попросить о чудесном исцелении. Пресвятая Дева может сделать все, что угодно, если услышит молитвы, и она была особенно восприимчива к голосам женщин, которые составляли значительную часть ее почитателей.

Христианство официально утвердило термин «Богородица» (Theotokos) на Эфесском соборе в 431 году и укрепило ее репутацию, провозгласив, что она зачала без полового акта, то есть не совершая первородного греха. На самых ранних изображениях Мария почти всегда изображалась в роли матери с Младенцем Иисусом. Несколько позже к образу Марии-матери добавился образ Марии-царицы (Maria Regina). В VI и VII веках Царица появилась на нескольких итальянских церковных фресках в образе византийской императрицы, вероятно, по образцу знаменитой императрицы VI века Феодоры[116].

В XII веке тема коронования Богоматери появилась в западной иконографии. Сначала мы обнаруживаем ее на мозаике апсиды в церкви Святой Марии в Трастевере (Рим). Затем – на фасадах многочисленных французских соборов, посвященных Богородице[117]. Мотив коронации, в котором Богородица представлена в виде консорта, восседающего в раю рядом с Иисусом, был создан по образцу совместных коронаций ныне живущих королей и королев. В мистическом смысле Мария считалась невестой Христа, а также его матерью. Вскоре изображение Девы Марии достигло своего апофеоза под кистями итальянских мастеров – Чимабуэ, Джотто, Дуччо, Симоне Мартини и Фра Анджелико, – которые изображали ее восседающей на троне на небесах в окружении обожающих ее святых и ангелов.

В Италии Пресвятая Дева не только воспринималась как королева, но и стала «заменой монарха» в гражданской жизни. Такие города, как Сиена, Пиза, Парма, Сполето, Орвието и Кремона, признали ее своей покровительницей и порой помещали ее портрет на официальных печатях. Четыре главных праздника Пресвятой Богородицы (Успение, Благовещение, Рождество Христово и Очищение) стали государственными праздниками с шествиями, финансируемыми городом. Сознавая авторитет Пресвятой Девы в вопросах правосудия, люди создавали в ее честь братства и коллективно молились, чтобы она «заступилась за нас со своим Сыном и способствовала славному состоянию нашего города». Снова и снова они умоляли «милостивую королеву», «суверенную королеву», «королеву милосердия», «блистательную королеву превыше ангелов», «великую королеву, которая правит каждым королевством», «самую могущественную королеву, превознесенную выше небес» прийти на помощь. В небесном суде Мария использовала свою заступническую силу перед высшим словом мужчины, своего сына и мистического мужа точно так же, как настоящие королевы обращались к королям за помощью от имени умоляющих подданных[118].

Представление о Марии как о царице мироздания, первоначально созданное по образу светских королев, в конечном счете изменило свое направление и превратилось в заслугу настоящих монархов. Если Святая Дева могла править небесами, почему бы королевам не править на земле? Если Святой Матери можно доверить души мужчин, разве женщинам-правительницам нельзя доверить защиту их подданных? Это была аналогия, которую женщины использовали для укрепления своей власти.

Все, кто почитал Богородицу, почитали и своих королев. Королевы стали покровительницами церквей, посвященных Богоматери. Они жертвовали средства женским монастырям, уделяя особое внимание благополучию целомудренных и послушных монахинь, решивших подражать Пресвятой Деве. Они заказывали часословы с названиями «Малая служба Пресвятой Девы Марии» (или просто «Часы Пресвятой Девы»), которые читали в разное время дня.

Некоторые королевы даже наносили макияж, делавший их похожими на Деву Марию. Еще в начале XI века портрет королевы Эммы (вышедшей замуж за саксонского короля Этельреда в 1002 году и за датского короля Кнуда в 1017-м) создан по канонам богородичных икон. Она неподвижно восседает на троне с экстравагантной короной на голове и двумя сыновьями, которые стоят рядом с ней, словно просители. Один из этих сыновей впоследствии станет английским королем Эдуардом Исповедником[119].

В следующем столетии была написана роскошная картина, изображающая Бланку Кастильскую и ее сына, будущего Людовика Святого. Она создана по образцу сцен небесной коронации, которые уже можно было увидеть на порталах собора. Любой, увидев такую картину, заметил бы связь между королевой Франции и Девой Марией.

Одержимость Святой Девой неуклонно росла с начала XI века и до своего наивысшего расцвета в XV веке. Так же развивались и история шахматной королевы, и культ романтической любви. Прекрасная Богородица, шахматная королева и возлюбленная дева росли вместе и укрепляли друг друга. Все вместе и по отдельности они показывали женщин в позитивном свете, в отличие от более традиционных мизогинных представлений. Со временем эти три культурных феномена способствовали большей значимости женского начала, особенно в отношении женщин самого высокого социального статуса. Сама Мария была не только женщиной, но и придворной «дамой» – Богоматерью, Nostra Domina, Notre Dame.

И именно здесь произошло интересное пересечение между Девственницей, дамой и шахматной королевой. В XIV веке французское слово reine, означающее «королева», постепенно вытеснило fierce и fierge, обозначающие шахматную королеву; а в течение XV века стало появляться французское слово dame, означающее «даму», «госпожу». И reine, и dame традиционно ассоциировались с Девой Марией, как, например, Reine du Ciel (Царица Небесная) и Notre Dame, которые и сегодня во французском языке используются для обозначения шахматной королевы. На самом деле, во многих европейских языках слово «дама», вызывающее сильные ассоциации с Богородицей, используется как синоним шахматной королевы или полностью заменяет ее название – например, dama в испанском, чешском, болгарском и сербском языках.

Портрет королевы Дании и Англии Эммы и ее сыновей. Англия, нач. XI в.

Когда в конце XV века была проведена великая шахматная реформа, католические страны продолжали использовать вульгарные эквиваленты слова domina: dama в Испании, donna в Италии и dame во Франции, и все они ассоциировались с Our Lady, Пресвятой Девой. Но Германия и Англия, преобразованные протестантской Реформацией, отказались от производных от domina, которые могли бы указывать на какую-либо связь с подозрительным культом Пресвятой Девы. Вместо этого они использовали светские термины Königin и queen.

По мнению немецкого историка шахмат Иоахима Петцольда, это различие в терминологии между католическими и протестантскими странами – одна из причин, по которой шахматную королеву следует понимать как символ Святой Матери. Он утверждает, что шахматная королева родилась в католическом мире, что ее авторитет возрастал вместе с преданностью Деве Марии и что в конечном счете она стала единственной женщиной, перед которой должен преклоняться даже король[120]. Это хороший аргумент, даже если он и не раскрывает всей сути дела.

Учитывая эти связи между Девой Марией и шахматной королевой, могла ли я окончательно отказаться от мысли, что статуэтка Гарднера была шахматной фигурой? Возможно, не на все 100 %. Существует небольшая вероятность того, что эта статуэтка сидела за шахматной доской в окружении других библейских персонажей, фигурки которых были утеряны. Более вероятно, что какому-то скандинавскому мастеру по шахматам XIV века было поручено изготовить статуэтку в виде кормящей Мадонны. Он создал ее как шахматную фигуру, потому что именно это и умел делать. Она восседает на украшенном орнаментом троне с навершиями на спинке, похожими на те, что он использовал для шахматных королей и ферзей. Эту фигурку можно рассматривать как изображение Марии на общем троне, который разделяют земная и небесная королевы. То, что она приняла размеры и форму шахматной королевы, не обесчестило Марию, но, вероятно, оказало честь маленькой шахматной фигурке, на которую она была похожа.

Как шахматы стали ассоциироваться с любовью в Средние века? Как военная игра превратилась в ритуал ухаживания? Сегодня, когда мы думаем о шахматах, мы представляем напряженные матчи между соперниками, как правило мужчинами, которые редко пристально следят за внешним видом. Вежливость, галантность, нежные слова влюбленных – последнее, что приходит на ум. И все же на протяжении 400–500 лет эта игра в войну была излюбленной метафорой этикета влюбленных. Вскоре после того, как шахматная королева привнесла в игру женское начало, шахматы стали рассматриваться как поле для романтических завоеваний в той же степени, что и для военных. Рассматривая это странное сочетание противоположностей, мы должны выглянуть за узкие рамки шахматной доски на те социальные и художественные движения, которые позволили шахматам приобрести романтический оттенок. На рубеже XI–XII веков зарождающийся культ любви стал решающим культурным феноменом.

Созданная сначала трубадурами на юге, а несколько позже труверами на Севере Франции и миннезингерами в Германии, куртуазная любовь привнесла в западный мир нечто совершенно новое. Она изменила традиционные мужские и женские роли, предоставив женщине власть над мужчиной. Женщина стала средоточием его устремлений, источником «радости». По словам трубадура Бернарта де Вентадорна (1147–1170), который воспевал Алиенору Аквитанскую и сопровождал ее в Англию, «радость – это я сам. Радость, моя госпожа, превыше всего»[121].

Правила предписывали, чтобы он служил ей и доказывал свою преданность, справляясь с любыми испытаниями. Открытый рыцарский турнир, изнурительное путешествие, голод, увечья, разлука, унижение – для рыцаря, надеющегося завоевать улыбку своей дамы и первый поцелуй, не существует слишком сложных вызовов. В некоторых проявлениях куртуазной любви первый поцелуй становился также и последним, поскольку дама обычно была замужем, а ее муж терпел супружескую измену лишь до тех пор, пока она оставалась чисто символической.

В других версиях супружеская измена продолжалась в спальне и не имела границ. Трубадур Жофре Рюдель (1125–1148) очень выразительно излагал свои предпочтения: «Что касается меня, я предпочитаю любить ту и трепетать перед той, кто не отказывается от своей награды»[122]. Но каков бы ни был конечный результат, вершителем «радости» должна стать женщина.

Несомненно, в этом представлении о женской власти больше лирики, чем реальности. Поскольку женщины из высших слоев общества выходили замуж по социальным, экономическим и политическим причинам, а не по любви, они часто оказывались «под каблуком» (если не под сапогом) безразличных и даже жестоких мужей. В силу закона и обычаев муж главенствовал в семье, независимо от статуса жены. Неудивительно, что замужние женщины были не против обожания сладкоречивого трубадура, которое вносило новизну в их повседневную жизнь. Хотя трубадур не обязательно бывал богат или знатен, бедным и необразованным он тоже ни в коем случае не был. Преуспевающий исполнитель должен быть утонченным, остроумным, искусным поэтом, певцом, музыкантом, и – не будем забывать! – должен уметь играть в шахматы.

Неудивительно, что часть шахматной лексики вошла в стихи трубадуров. Бернарт де Вентадорн, жалуясь на равнодушие возлюбленной, сравнил себя с проигравшим в шахматы. Конон де Бетюн признавал, что он вполне способен научить других правилам игры, но не способен защитить себя от мата, потому что любовная игра заставляла его терять голову[123]. Две эти «игры» шли параллельно друг другу, в них нельзя было играть без женщины в главной роли, и им суждено закончиться матом – по-арабски māt означает «мертвый». Выражаясь придворным языком, мужчине подобало быть мужественным – страдать, подчиняться, словно умирать под ошеломляющим влиянием своей дамы.

Примечательно, что трубадурами иногда становились и сами женщины! Из примерно 800 трубадуров, чьи имена дошли до нас в период между 1110 и 1300 годами, несколько были известны как trobairitz, женщины-трубадуры. Они тоже посвящали страстные стихи своим любимым. Графиня де Дйо, писавшая между 1150 и 1160 годами, откровенно говорила о взаимопонимании, которого она ожидала от того, кому оказывала свои услуги.

Независимо от пола выступающего, традиция предписывала, что высшей инстанцией, вершителем судеб, хозяйкой любовной игры, как в постели, так и при дворе, должна быть женщина.

При дворе Марии Шампанской (первой дочери Элеоноры Аквитанской от Людовика VII) Андрей Капеллан написал «Искусство куртуазной любви». Его правила бесконечно цитировались как руководство для почитания, которое распространилось по Европе начиная с XII века. Легко можно представить себе мужчину с печальным выражением лица, напоминающего своей даме о правиле номер 12: «Истинно влюбленный не желает обнимать никого, кроме своей любви». Она могла бы ответить правилом номер 31: «Ничто не запрещает одной женщине быть любимой двумя мужчинами или одному мужчине – двумя женщинами». И оба, возможно, с тоской согласились бы с правилом номер 19: «Если любовь ослабевает, она быстро угасает и редко возрождается»[125].

Шахматная королева и культ любви развивались вместе и сформировали симбиотические отношения, подпитывая друг друга. Как только появилась королева, она узаконила присутствие женщин на игровом поле, где ранее играли только мужчины, и еще больше поощряла участие женщин в игре. Девушки из хороших семей могли рассчитывать на игры с противоположным полом, учитывая все романтические возможности, которые открывали такие встречи. Шахматы давали влюбленным повод встречаться в уединении садов и будуаров, где они могли поделиться своими чувствами так же, как и своим мастерством. И в отличие от игральных костей, которые ассоциировались с распущенностью и беспорядком, в шахматы нужно было играть с осторожностью и церемонностью. Это идеальная метафора любви среди представителей высших сословий, видевших в шахматах символ собственной иерархической ценности.

Свидетельства того, что шахматы и любовь в Средние века пересекались, чрезвычайно многочисленны и разнообразны. Что касается литературы, мы находим аллюзии в стихах трубадуров, отдельные эпизоды в поэзии и рыцарских романах и целые трактаты, в которых исследуется аналогия между этими двумя «играми». Изобразительные искусства также представляли шахматы как любовный ритуал, начиная с иллюстраций к рукописям и заканчивая резьбой по слоновой кости, витражами, гобеленами и скульптурами.

Сначала рассмотрим литературные примеры. Когда в стихах трубадуров проводилась аналогия между шахматами и любовью, она доносила две устойчивые идеи: что любовь – это битва между двумя благородными противниками и что это также ритуал, проводимый в соответствии со строгими, сложными правилами[126]. Первоначально простое использование одного слова «мат» (по-провансальски matz) обозначало отношения между поэтом/любовником и шахматистом. Позже аналогия стала более сложной. Бернар д’Ориак, трубадур XIII века, настаивал на том, что он готов уступить партию в шахматы своей партнерше-женщине, чтобы стать «побежденным и сверженным матом», если это доставит ей удовольствие.

Метафора шахматного поединка работает как состязание не только между поэтом и его дамой, но и между поэтом и соперничающим любовником. Так, Пьер Бремон Рикас Новал утверждал, что он лучший игрок, чем любой другой трубадур, потому что знал, как защитить свою королеву. Как превосходный игрок и кавалер, он стойко претерпевал любые препятствия и внимательно относился к кодексу любви. Его соперник, лишенный ума и утонченности, позволил невезению, безразличию и сплетникам разлучить его с избранницей. Примечательно, что непоколебимая преданность хорошего любовника своей даме переплеталась с его защитой шахматной королевы.

Если поэзия трубадуров положила начало концепции эротизации шахмат, то рыцарские романы популяризировали их. Идеальные французские рыцари, такие как герои «Ги де Нантейль», «Ложа теней», «Рауля из Камбре» и «Галерана из Бретани», должны быть выдающимися шахматистами, а также грозными воинами, умелыми охотниками и обходительными любовниками. Приведем лишь один из самых ранних примеров, относящийся приблизительно к 1100 году: Александр Македонский был изображен как человек, научившийся «вежливо говорить с дамами о любви» наряду с обучением игре в шахматы и другие настольные игры[127]. И дамы, которые хотели, чтобы за ними ухаживали подобным образом, тоже должны быть «искусны в шахматах», как и в пении, игре на арфе и вышивании[128]. Мастерство в игре в шахматы добавляло индивидуальности к личным качествам мужчины или женщины в зрелом возрасте.

В некоторых из самых известных средневековых романов легендарные любовники оказывались по разные стороны шахматной доски. В легенде о Тристане король Марк отправил героя в Ирландию за невестой Марка, Изольдой. На обратном пути Тристан и Изольда случайно выпили любовное снадобье, предназначенное для Изольды и Марка, что привело к катастрофическим последствиям. В некоторых версиях этой истории Тристан и Изольда играют в шахматы во время путешествия – подходящее дополнение к их любовному пробуждению. Художники с удовольствием изображали Тристана и Изольду, играющих в шахматы, как метафору их любовной связи.

Влюбленная пара на панно из слоновой кости, рассказывающем историю Тристана и Изольды. Франция, XIV в.

Примерно в 1300 году в немецкой версии «Тристана» Генриха фон Фрейберга стали романтизироваться и сами шахматные фигуры, особенно «король и королева, которые из великой любви восседают рядом друг с другом»[129].

Как единственная фигура женского пола на шахматной доске, королева вызывала эротические ассоциации. Хотя иногда ее отождествляли с Девой Марией, в то же время она воспринималась как Богиня любви. Одна латинская поэма XIII века, состоящая примерно из 6000 строк и впоследствии переведенная на французский язык, делает ее образ крайне откровенным.

Королева, которую мы называем fierge,Похожа на Венеру, которая не девственница [vierge].Она привлекательна и любвеобильна [amoureuse],Приветлива и едва ли горда [orgueilleuse][130].

Анонимный автор (на латыни она называется Vetula, на французском – La Vieille, «старушка») попытался присвоить авторство поэмы Овидию, и это позволило ему разнообразить произведение любовными подвигами. Из всех шахматных фигур сексуализировалась только королева: король сравнивался с солнцем, ладья – с луной, конь – с Марсом, слон – с Юпитером, а пешка – с Сатурном. Должно быть, королева излучала вибрации, которые были ответственны за сексуализацию игрового поля.

Ланселот и Гвиневра

Другая легендарная пара, Гвиневра и Ланселот, также была связана с шахматной доской. В одном из эпизодов «Романа о Ланселоте Озерном» Ланселот играл на волшебной шахматной доске, на которой фигуры двигались по собственной воле. Он выиграл партию, получил доску и отправил ее в подарок королеве Гвиневре.

Королева, будь то Изольда или Гвиневра, была незаменимой героиней средневековых романов. Она занимала центральное положение в вершине треугольника, который делили ее муж и ее любовник. Уже в устных версиях этих сказаний, которые предшествовали самым ранним текстам, мифические королевы отражали растущую власть царственных женщин. Даже если они не были идеальными женами и матерями, они вызывали уважение, и даже если у королевы был любовник, муж не всегда мог избавиться от нее. Любовник сам по себе мог обладать политической силой, особенно если он знатного происхождения и обладал влиянием среди знати. Каким бы подозрительным или мстительным ни был король вроде Марка или Артура, жена всегда возвращалась. В конце концов, она была королевой. Это представление о жене короля было далеко не таким, как в «Тысяче и одной ночи» (впервые записанной в Средние века), где арабские короли и другие могущественные люди обычно убивали своих жен, если уличали в супружеской измене.

Женщины-победительницы арабского мира в европейской литературе

Однако арабские женщины ни в коем случае не были бессильны или не имели отношения к истории шахмат. Как упоминалось ранее, они начали играть в шахматы раньше своих европейских коллег, и, в отличие от западных шахматистов, которые происходили исключительно из высших слоев общества, среди арабских игроков были богатые и бедные, образованные и необразованные, молодые и старые. В нескольких европейских сказках запечатлена загадочность арабской женщины, побеждающей в шахматах. Ее неизменно изображали искусной в игре, но уязвимой в любви, особенно если мужчина был иностранным рыцарем. Могали, героиня малоизвестной французской поэмы конца XII века под названием «Флоовант», вероятно, – наиболее ранний пример такого персонажа в западной литературе.

Самым известным произведением, повествующим о сенсационном шахматном поединке между рыцарем и мусульманской принцессой, был «Гуон Бордоский», написанный на французском языке около 1230 года. В нем рассказывается история молодого рыцаря Гуона, отправленного на невыполнимое задание в качестве наказания за непреднамеренное убийство одного из сыновей Карла Великого. Ему приказывают отправиться ко двору вавилонского эмира Годисса, убить первого встречного сарацина и вырвать у эмира усы и четыре коренных зуба. Учитывая этот дикий сюжет, начинания Гуона часто выглядят фантастическими. В его руках оказываются не только усы и коренные зубы, но и сердце дочери эмира, с которой он переспал, которую покрестил и на которой женился. Все это, должна добавить, не без помощи короля фей Оберона, предка шекспировского Оберона из «Сна в летнюю ночь».

Но прежде, чем многочисленные приключения Гуона подходят к концу, он переодевается слугой бродячего менестреля при дворе другого эмира, по имени Иворин. И именно здесь происходит необыкновенный шахматный поединок между Гуоном и дочерью Иворина. Условия поединка представлены следующим образом:

– Сеньор… мои способности весьма разнообразны. Я знаю, как освежевать ястреба-перепелятника, как вести охоту на оленя и дикого кабана… Я прекрасно подаю блюда во время трапезы, и я так хорошо играю в шашки и шахматы, что равных мне еще не было.

– Достаточно, – ответил эмир. – Я собираюсь испытать тебя в игре в шахматы… У меня есть дочь, которая не только мила собой, но и очень искусна в шахматах. До сих пор никому не удавалось победить ее. Ты встретишься с ней лицом к лицу при следующих условиях: если она победит тебя, тебе немедленно отрубят голову, но если ты победишь ее, я распоряжусь, чтобы в моей комнате поставили кровать, ты проведешь с моей дочерью целую ночь напролет, и юная дева будет полностью принадлежать тебе.

Когда дочери эмира рассказывают об игре в присутствии ее отца и Гуона, она думает, что проигрыш – не такой плохой исход, ведь тогда она будет принадлежать такому благородному рыцарю. Итак, они вдвоем садятся играть золотыми фигурками на серебряной шахматной доске.

Гуон спрашивает: «Как вы хотите играть? Передвигая фигуры самостоятельно или с помощью костей?» Она отвечает: «Только сама». Предпочитая азартной игре игру на ловкость, принцесса отказывается от использования костей для определения хода – средневекового варианта, на который опытные игроки посматривали свысока.

Вначале молодой человек теряет несколько своих фигур, и девушка начинает беспокоиться о его судьбе. «Она не перестает смотреть на Гуона, ужаленная Любовью, обожженная ее пламенем; она настолько очарована великой красотой героя, что невнимательность стоит ей победы».

Эмир приходит в ярость. «Дочь моя, встань. Будь проклят тот час, когда я породил тебя!» Гуон, однако, отказывается от первоначальных условий и предлагает дочери эмира просто вернуться на женскую половину замка. Эмир охотно соглашается, выплачивая Гуону крупную сумму денег. Недовольна лишь дочь. Она уходит, говоря себе: «Если бы я догадалась о твоих намерениях, я бы одолела тебя!»[131]

Эта безумная фантазия создает увлекательную историю. Да, арабские женщины действительно играли в шахматы, но, конечно, не при таких обстоятельствах. Ситуация, в которой эмир выдал свою дочь за французского рыцаря и она немедленно влюбилась в него, могла произойти лишь в необузданном воображении западного мужчины. В исламской литературе, как отмечалось ранее, женщина-игрок поражает мужчину своей красотой, но если она христианка, то в конечном счете принимает религию своего противника-мусульманина. Победившая или потерпевшая поражение – ожидается, что именно женщина сменит религию, и это кое-что говорит о гендерных реалиях как в исламе, так и в христианстве.

Тема эротического шахматного поединка между сарацинкой и европейским рыцарем вошла в немецкую литературу благодаря персонажу Вильгельма Оранского. Вильгельм Оранский, также известный как Вильгельм Тулузский и Вильгельм Аквитанский, – историческая личность. Он сражался бок о бок с Карлом Великим, защищая Южную Францию от мавров, посвятил жизнь духовным исканиям и почитался как святой с самого момента смерти (в 812 или 813 году), хотя официально его причислили к лику святых только в 1066 году. Легенда о Вильгельме Оранском была записана на латинском и французском языках, а в начале XIII века оказалась в Германии. Великий немецкий поэт Вольфрам фон Эшенбах сделал из истории Вильгельма сюжет для своего цикла «Виллехальм».

Как гласит история, языческий король Тибальт схватил Виллехальма и перевез в свой дворец, где несколько лет держал в плену. Когда Тибальт отправился в военную кампанию, он поручил Виллехальма заботам своей жены, королевы Арабаль. В отсутствие короля Арабаль научила Виллехальма играть в шахматы, а Виллехальм познакомил ее со своей религией. В конце концов он убедил ее бежать с ним во Францию. Они поженились после того, как она, как и ожидалось, приняла христианство.

В ранней рукописи, содержащей эту историю и выполненной по заказу Генриха II, ландграфа Гессенского, есть три изящные миниатюры с изображением Виллехальма и Арабаль. Они стоят лицом друг к другу за шахматной доской. На одной из них он наставляет ее в христианстве. На другой она учит его играть в шахматы. Рукопись, написанная в 1334 году, должна была отразить роскошь двора Генриха II, где шахматы были в почете[132].

Шахматы, секс и инцест

К началу XIV века метафора шахмат как таинства любви стала общепринятой. В изобразительном искусстве сцена игры в шахматы между мужчиной и женщиной символизировала романтику. Представьте, если бы сегодня такую сцену изображали на валентинке вместо сердечек или купидонов! Образы разнополых пар встречаются на панелях шкатулок из слоновой кости или на обратной стороне зеркал, предназначенных для личного пользования дам знатного происхождения.

Иногда любовная аналогия обнаруживается и в графических деталях. На изящном зеркальце из слоновой кости в Лувре изображены мужчина и женщина, играющие в шахматы в беседке. В образах двух свидетелей игры мы обнаруживаем признаки, которые не оставляют сомнений в сексуальном подтексте. Свидетель, изображенный на стороне мужчины, держит в руках птицу с длинными ногами и длинной шеей. Свидетель на женской стороне держит кольцо, достаточно большое, чтобы птица могла просунуть в него голову. Аналогичные экспонаты из слоновой кости (в Музее искусств Кливленда, музее Уолтерса в Балтиморе, Музее Виктории и Альберта в Лондоне и Художественно-историческом музее в Вене) повторяют эту сцену без свидетелей, но складки на платье женщины образуют такое же углубление на коленях, намекая на ее гениталии.

Забавная пародия на влюбленных игроков из высшего общества обнаруживается на шкатулке из слоновой кости, изображающей сказку о блудном сыне. На одной из панелей герой играет в шахматы с проституткой. Играет, очевидно, со ставками, поскольку он раздет до нижнего белья. В то время как на большинстве изображений с эротическими шахматами игроки облачаются в экстравагантные наряды, этот образ деконструирует традиционный сценарий так, чтобы обнажить похотливое мужское тело[133].

Шкатулка из слоновой кости с изображением пары, играющей в шахматы. Франция, вторая четверть XIV в.

На этой шкатулке из слоновой кости блудный сын изображен раздетым до нижнего белья во время шахматной партии с проституткой. Франция, XIV в.

Игра в шахматы, как и ритуал ухаживания, какими бы утонченными ни были символы или язык эвфемизмов, скорее всего, завершалась плотскими утехами. Предупреждали ли матери своих дочерей о необходимости беречь добродетель, прежде чем те садились играть в шахматы с мужчиной? Поскольку шахматная доска расценивалась как территория сексуализированных намеков, считалось, что для женщин она представляла особую опасность.

Одна из самых леденящих душу историй в этом отношении – «Роман о графе Анжуйском», написанный в 1316 году. У овдовевшего графа была очень красивая дочь, которая знала все «правила, приемы и хитрости» шахмат. Ее отец никогда не мог поставить ей мат, если только она не поддавалась ему[134].

Однажды он позвал свою дочь сыграть. «Он велел принести шахматную доску, которая была вся инкрустирована гагатом и слоновой костью. Все фигуры… были искусно выполнены, каждая представляла маленькую скульптуру». Дочь села напротив него, и они начали играть. К сожалению, отец потерял бо́льшую часть фигур, и вскоре у него остались только замок (ладья) и шут (епископ). У девушки оставались рыцарь, шут, замок, королева и две пешки. Когда она собиралась взять его замок, он взглянул ей в лицо, и исключительная красота девушки поразила его в самое сердце.

И тогда ему в голову пришла ужасная мысль!.. В глубине души он испытывал непреодолимое желание вовлечь ее в порок… Он не смог противиться такому предосудительному искушению и вскоре потерял интерес к игре. Увы! Для него было бы лучше, окажись он закованным в кандалы или распятым на кресте, чем вынужденный играть в шахматы.

Отец стал жертвой извращенной навязчивой идеи: он возжелал свою дочь. Не колеблясь, он сообщил ей об этом желании изысканным языком, свойственным сословию, которому они принадлежали:

Ваша красота поразила меня с такой силой, что я отдаюсь вам, полностью покоренный, связанный по рукам и ногам… Я должен заручиться вашим согласием, чтобы удовлетворить все мои желания… Дочь, которая может хоть немного облегчить муки, терзающие ее отца, не должна обрекать его на долгие страдания.

Невинная дочь не была уверена в значении сказанных им слов, поэтому он вновь выразил свою мысль в менее двусмысленном ключе: «Дочь моя… Я поражен страданием столь жестоким, что оно съедает меня заживо… до такой степени, что мне придется возлечь с тобой и испытать то естественное чувственное наслаждение, которое влюбленные называют изысканной Радостью».

Поняв намерение отца, дочь начала сопротивляться изо всех сил:

Сжалься надо мной! Ты омрачил мое сердце и наполнил его печалью и гневом, когда в безумной манере попросил меня совершить столь постыдный и презренный поступок… Несомненно, это дьявол повелевает тобой! Мой дорогой, нежный отец, во имя святого Дионисия, подумай о том, о чем ты просишь меня, и как только ты осознаешь уродство и подлость того, чего ты требуешь, ты откажешься от своих слов. Пойди на исповедь и покайся, потому что тобой владеет грех.

Несмотря на яростное сопротивление дочери, отец не отрекся от своей идеи фикс. Он упрекал ее в недостатке послушания и настаивал на том, что ей придется супротив воли выполнить то, о чем он просил ее из любви. Редко когда тема кровосмешения отца и дочери раскрывалась так откровенно, и все из-за шахматной партии! Конечно, дочери удалось сбежать от отца и его замыслов, и начался период скитаний, бедности и страданий, который продолжался на протяжении бо́льшей части рассказа.

Хотя эта история, несомненно, – плод воображения, она указывает на определенные реалии, в том числе на часто скрываемую проблему сексуального насилия над дочерями. Нам важен тот факт, что она отражает связь между шахматами и желанием, которая прочно укоренилась во французском менталитете к началу XIV века. Даже священная связь отца и дочери может быть разрушена эротизмом этой игры.

Негативная связь между шахматами и сексом возникает в самых неожиданных произведениях, например на итальянской картине на стене супружеской спальни. Фреска основана на сюжете повести «Кастелянша из Вержи» (La Chastelaine de Vergy), в которой жена герцога пытается соблазнить благородного рыцаря. На одной половине фрески изображены герцогиня и рыцарь, играющие в шахматы (хотя в оригинальном французском сюжете такой сцены нет). На другой половине мы видим женщину, которая пытается поцеловать рыцаря, а он поднимает руку в знак отказа. Поскольку картина была заказана по случаю бракосочетания Томмазо Давицци и Катерины дельи Альберти в 1395 году, можно предположить, что она задумывалась как поучительная история. Эту потрясающую фреску до сих пор можно увидеть в палаццо Даванцати во Флоренции или в книге Кьяры Фругони Books, Banks, and Buttons[135], которая стоит прочтения[136].

Поучительная книга об эротических шахматах

Наиболее примечательное проявление взаимосвязи между шахматами и любовью можно найти в трактате с интригующим названием «Нравоучительная книга о шахматах любви» (Le Livre des Echecs Amoureux Moralisés). Есть несколько вещей, которые необходимо знать, прежде чем браться за это необыкновенное произведение. Оно было написано около 1400 года Эвраром де Конти, врачом, работавшим в Парижском университете и при дворе французского короля Карла VI. Сам Конти не изобретал волнующее сочетание слов Echecs Amoureux. Оно принадлежало более раннему автору, который сочинил аллегорическую поэму с таким названием около 1370 года. Хотя сам поэт не приобрел достаточной известности, чтобы его имя дошло до наших дней, прозаический комментарий Эврара де Конти к поэме сразу же приобрел успех и сохранился в нескольких рукописях.

Сначала необходимо взглянуть на более раннюю работу, чтобы понять вторую. Нижеследующий краткий обзор написан по дрезденской рукописи, которая была трагически уничтожена во время бомбардировок в конце Второй мировой войны[137]. В нем рассказывается о том, как Венера посылает одного молодого человека в приключение, чтобы он нашел даму, достойную его любви. Даму можно найти в саду сына Венеры, Дедуи, – саду, уже известном по французской аллегорической поэме позднего Средневековья «Роман о Розе».

Когда герой-рассказчик нашел даму, они сыграли в шахматы, используя фигурки с символами, указывающими на стадии развития любви: например, горлицы, ягнята и кольца или, наоборот, пантеры и змеи. Фигурки, которыми играла дама, были выполнены из драгоценных камней, таких как бриллианты, изумруды и сапфиры, а королева (fierge) – из рубина. Шахматные фигурки героя были золотыми. Одним словом, он был настолько очарован своей соперницей, что проиграл партию. Впоследствии его утешила Богиня Любви, которая похвалила героя за мужество и дала ему наставления касаемо его будущих действий. Остальная часть этого очень длинного стихотворения – одновременно руководство для влюбленных и свод знаний обо всем, от вопросов здоровья и образования до политики, религии, рыцарства, музыки, брака, кормления грудью и жизни в Париже. Поэма представляет собой ценное хранилище народной мудрости конца XIV века.

Конти взялся за Les Echecs Amoureux с намерением изложить их яснее в прозе, но пошел гораздо дальше своей первоначальной цели, добавив дополнения, которые сделали его «комментарий» самостоятельным и впечатляющим аллегорическим произведением. Его энтузиазм по поводу произведения очевиден с самого начала, когда он говорит, что шахматы – это «самая красивая, самая изумительная игра, которая больше всего напоминает любовь»[138].

В шестой части этой объемной работы, посвященной исключительно «Шахматной доске и шахматной партии», Конти утверждает, что шахматы можно сравнить с любовью, потому что и то и другое основано на серии сражений. Сражения, как недавно заметил один проницательный критик, происходят не только между влюбленным юношей и девушкой, но и между различными сторонами души; его попытка примирить романтические порывы с разумом лежит в основе всего приключения[139].

В соответствии с аллегорической традицией, почти все здесь имеет символическое значение. Например: «Квадратная форма шахматной доски символизирует равенство, справедливость и верность, которые должны быть присущи любви… Два человека, которые любят друг друга, должны быть едины, то есть у них должно быть только одно сердце и одна воля, и они должны быть равны в любви, не подчиняя и не подчиняясь». Такое кредо, безусловно, понравилось бы современным парам.

Средневековые шахматисты, читавшие «Нравоучительную книгу», следили за поединком между рассказчиком и дамой, понимая, что каждый ход на доске может стать решающим в любовной игре. Сегодня это кажется затруднительным, поскольку расположение фигур было весьма причудливым даже для Средневековья: пешки располагались в третьем ряду, замки и рыцари – во втором, а король и шуты – в первом. Где же место королевы? Она делила поле с одной из пешек! Королева по-прежнему могла передвигаться только на одну клетку за раз, по диагонали, хотя это ограничение исчезнет менее чем через 100 лет. Но даже не зная точно, как передвигались фигуры на доске, можно наслаждаться следующим описанием партии как виртуозной вариацией на тему любви.

Сперва юная леди, начавшая игру по приказу Божества Любви, пошла пешкой, у которой на щите была роза, символ Красоты… Среди всех эротических чар, которыми может обладать женщина, одна красота наиболее склонна тронуть сердца и открыть их любви, и именно она обычно первой привлекает чей-то взгляд и внимание. Чтобы защититься от молодой леди, герой поставил вперед свою пешку со знаком ключа, то есть Взглядом, который он противопоставил поразившей его великой красоте…

Повествование продолжается ход за ходом. Дама пошла пешкой с символом ягненка, означающим простоту, а герой – пешкой с символом тигра, означающим нежные мысли. Несколько ходов спустя дама сделала ход конем со знаком единорога, означающим стыд, и съела пешку, угрожавшую ее королеве. «Влюбленный, который был погружен в созерцание пешки, забыл бы об игре, если бы Любовь не напомнила о ней. Когда он пришел в себя, то пошел пешкой-лебедем, то есть Привлекательностью».

Затем дама сделала решающий ход и захватила шута своим конем, объявив: «Шах королю!» Затем она своим конем взяла левый замок рыцарем, а герой переместил своего короля, чтобы избежать мата. Но дама все равно не пощадила его и на седьмой ход она взяла его замок. Чтобы усилить свой второй замок, герой сделал ход конем с символом льва, смелостью. На восьмом ходу юная леди взяла второй замок своего противника. Как только это произошло, он забрал ее рыцаря (стыд) своим рыцарем (смелость). Затем она сделала свой девятый ход конем, символизирующим зайца, и он ответил пешкой-леопардом.

Когда герой увидел, что его вот-вот одолеют, он ощутил дрожь. Его тело и сердце были так потрясены, что он потерял дар речи и чувства. Это правда, что влюбленные иногда, по своей наивности, настолько захвачены любовью, что не понимают, что с ними происходит…

Когда был объявлен мат, Божество Любви, наблюдавшее за поединком, дало о себе знать, и молодой влюбленный посвятил себя, телом и душой, Любви.

Это «любовное сражение» – удивительный пример того, как пересекались шахматы и любовь в позднем Средневековье. Предыдущая литература, будь то поэзия или романтические романы, довольствовалась краткими аналогиями. Здесь же тщательно продуманная аллегория указывала на соответствие между ходами игры и обрядами ухаживания. Европейские дамы и господа – французы, англичане, итальянцы, немцы – приветствовали эту пространную игру слов, передающую две вещи одновременно: как играть в шахматы и как вести себя в сердечных делах.

Как руководство по соблазнению, «Нравоучительная книга о шахматах любви» позволяла женщинам играть активную роль наравне с мужчинами. Действительно, именно женщина делала первый ход, и не только потому, что она играла белыми фигурами, но и, вероятно, потому, что она положила начало развитию любви с помощью своего самого мощного стратегического оружия – красоты. Мужчину с самого начала изображали защищающимся, и в конечном счете он терпел поражение из-за большего мастерства своего партнера в шахматах и эмоциональной зрелости. В конце партии ему еще многому предстоит научиться.

«Шахматы – любовь» во Франции XV века

Иногда, даже если в тексте не было упоминания о шахматах, книга включала изображение поединка между представителями разных полов, чтобы подчеркнуть любовный характер. Так, на первом листе сборника стихов Алена Шартье, написанного во Франции примерно в 1460–1470-х годах, можно найти миниатюру, изображающую шахматную игру. Хотя на следующих страницах нет ни одного упоминания какой-либо настольной игры, изображения шахматной партии было сочтено достаточным, чтобы дать понять потенциальным читателям, что произведение будет посвящено любви[140].

В XV веке шахматы по-прежнему занимали привилегированное место среди знати. Шахматы были обязательным предметом при обучении благородных леди и джентльменов: этот навык свидетельствовал о воспитании, интеллекте и характере человека. Не кто иной, как Людовик Орлеанский, брат французского короля Карла VI, известен своими шахматными способностями. На самом деле шахматы были страстью всей семьи Людовика, включая его жену Валентину Висконти, его сына, поэта Карла Орлеанского (1394–1465), и жену Карла, Марию Клевскую.

«Большой Сад любви с шахматистами». На этой немецкой гравюре изображены три пары в саду, центральное место отведено для шахматного матча между дамой и джентльменом. Мейстер Э. С., 1440–1446 гг.

Карл, в частности, считается самым известным французским шахматистом своего времени, поскольку в его стихах множество раз упоминается эта игра. Одна юношеская баллада Карла – это аллегория шахмат и любви. Трижды повторенный припев песни – «Если я не найду [не заполучу] другую даму» (Se je ne fais une dame nouvelle) – выражал как его потребность заменить потерянную шахматную королеву пешкой, так и его желание обрести новую возлюбленную в своей жизни[141].

После появления книгопечатания эротический шахматный поединок переместился со страниц рукописей в книги, получившие широкое распространение. Шахматы также перебрались от шкатулок из слоновой кости и зеркал на большие поверхности гобеленов, стен и окон. Подобно сегодняшним купидонам, влюбленные шахматисты дарили зрителям благословение любви.

Поединок двух великолепных влюбленных был украшен витражом во французской резиденции, известной как Отель Дар Вильфранш-сюр-Мер. Богато одетые мужчина и женщина, увенчанные экстравагантными головными уборами, были пойманы в решающий момент игры. Мужчина держит в руке белую королеву, что указывает на преимущество, которое он теперь имеет над противником. Женщина поднимает правую руку в защитном жесте, а левой одновременно поглаживает его руку. Двойной смысл этой сцены был бы очевиден любому современному зрителю. Очевидная победа мужчины говорит о его романтических намерениях, а взвешенные жесты женщины свидетельствуют о ее согласии. Хотя он и выигрывает в шахматы, она контролирует ход любовной игры – сценарий, который соответствует условностям, принятым для обоих полов[142].

Примерно в то же время в роскошной резиденции Жака Кёра[143] в Бурже над камином был установлен барельеф, изображающий мужчину и женщину, играющих в шахматы. Эта богатая буржуазная пара (возможно, Жак Кёр и его жена), значительно более сдержанная, чем причудливые гобелены и фигуры из витражного стекла, являла собой приятную картину супружеской жизни. По бокам от шахматистов изображены две другие пары, счастливо поедающие фрукты. В течение следующего столетия сцены домашних шахматных матчей, подобные этой, постепенно вытеснили эротические сюжеты.

Шахматы, можно сказать, повзрослели. Они подходили не только для влюбленных, лишь начинающих испытывать влечение, но и для супругов, обретших семейное счастье. К концу XV века, когда верховные полномочия шахматной королевы были официально закреплены, сама игра достигла пика популярности и приобрела особое значение для семейных пар. Они могли рассматривать шахматы как привилегированное пространство для обмена интеллектуальными идеями, чувствами и сексуальным желанием. Как до, так и после вступления в брак шахматы представляли собой игровое поле, на котором мужчины и женщины могли противостоять друг другу на равных.

Остров Льюис на внешних Гебридских островах у берегов Шотландии – неочевидное место для вершения шахматной истории, однако именно здесь была обнаружена уникальная сокровищница средневековых шахматных фигур. В 1831 году рабочий, копавший на песчаной отмели, случайно наткнулся на ранее скрытое подземное сооружение, напоминающее печь. Представьте себе его изумление, когда он проник внутрь и обнаружил собрание миниатюрных фигурок – королей, королев, епископов, мужчин верхом на лошадях или стоящих со щитами. Возможно, он подумал, что это эльфы или феи из кельтского фольклора, но в конце концов принес их местному коллекционеру, который и признал в них то, чем они являлись на самом деле. Самую удивительную коллекцию древних шахматных фигур из существующих[145].

Шахматы с острова Льюис, вероятно, были изготовлены в Норвегии около 1200 года, когда остров находился под властью норвежцев. Первоначально, должно быть, существовали четыре разных набора, в которых насчитывалось 128 фигур. На сегодняшний день их осталось 93: из этого числа 82 хранятся в Британском музее в Лондоне и 11 – в Национальных музеях Шотландии в Эдинбурге. Они составляют крупнейшую из известных коллекций западных средневековых шахматных фигур и позволяют по-новому взглянуть на скандинавское общество.

^[1]

Большинство фигур были сделаны из моржового бивня, несколько – из китовой кости. Все короли отрастили себе бороду и надели корону, они восседают на тронах и держат на коленях наполовину обнаженный меч. Королевы тоже носят корону и восседают на троне, но у них есть отличительная черта – они прижимают руку к щеке, как будто размышляют о чем-то или волнуются. Это королевы, которые думают и чувствуют, интеллектуально-эмоциональная половинка царствующей пары. Подобно визирям, которые были до них, они выступают советниками королей, только более тесно связанными. И короли, и королевы носят длинные одежды, из-под которых выглядывают кончики ног, и плащи, закрывающие грудь.

Епископы, как сидящие, так и стоящие, держат в руках посох и носят двухконечную митру, которая вошла в моду в Европе примерно в середине XII века. Конные рыцари носят конические шлемы-ушанки, щитки для носа и короткие кольчуги, а также копья и щиты. Ладьи антропоморфные – как вооруженные стражники, у каждого есть шлем, щит и меч. Пешки же стали неодушевленными предметами, напоминающими милевые столбы.

Подобно шахматным фигурам Карла Великого, которые датированы периодом между 1075 и 1100 годами на основании анализа головных уборов и щитов пешек, шахматные фигуры с острова Льюис, как полагают, были изготовлены где-то после 1150 года на основе митр епископов. Более того, замысловатые узоры на спинках тронов королей и королев напоминают другие образцы скандинавских орнаментов этого периода, в частности каменную скульптуру из церквей в Тронхейме, Норвегия. Тронхейм, процветающий средневековый город с давними традициями профессиональных резчиков по дереву и кости, вероятно, был домом для той самой мастерской, в которой были изготовлены шахматные фигуры Льюиса[146]. Множество моржовых бивней, использованных для изготовления шахматных фигур, привозили в Тронхейм из Гренландии. Все эти уникальные изделия – чудеса романского искусства, представляющие во всей красе средневековую иерархию с редким сочетанием культовых и реалистичных деталей.

Шахматные фигурки с острова Льюис. Норвегия, после 1150 г.

Скандинавская шахматная королева, ок. 1200 г.

Другая скандинавская королева, которая датируется примерно 1200 годом и находится сейчас в Кельне (Германия), может быть родственницей тех, что найдены на Льюисе. На эту связь указывает аналогичное украшение в виде плетеных корзин на спинке трона. Она закутана в плащ с декоративной каймой, который придерживает одной рукой, и носит корону, из-под которой на спину и плечи ниспадает платок. Короны в виде головных уборов с платками под ними характерны для скандинавских королев, как на доске, так и вне нее. В отличие от других европейских корон, эти, возможно, должны были защищать от холода в северном климате.

Шахматы, вероятно, попали в северные страны через Англию и Францию около 1050 года, но также могли попасть туда из Германии или даже из России. Самое раннее упоминание о шахматах в Скандинавии относится к набору из моржовых клыков, присланному из Гренландии норвежскому королю Харальду Суровому (1040–1067)[147]. Игра упоминается в исландских сагах XIII века, повествование в которых охватывает период с конца IX века, когда норвежские колонисты-язычники впервые заселили Исландию, до 1262 года, когда Исландия приняла правление христианизированной Норвегии. Учитывая разрыв в 100 лет или более между временем, когда предположительно происходили события, и временем написания саг, следует относиться к ним с осторожностью.

Шахматы в древнескандинавских сагах

В одном из сборников скандинавских саг, Morkinskinna, написанном между 1200 и 1220 годами, описывается шахматный матч, который якобы состоялся около 1130 года. Это история о легендарном норвежце Сигурде Слембире, чьи путешествия привели его в Исландию, Рим и Иерусалим. Вот шахматная история, рассказанная в этой саге.

Во время зимнего пребывания в Исландии Сигурд наблюдал, как некий норвежец играл в шахматы с работником фермы их хозяина. Когда норвежец, поняв, что проигрывает, попросил у Сигурда совета, тот придумал способ, как помочь соотечественнику.

У человека, который играл с норвежцем, была больная нога: большой палец распух, и из него что-то сочилось. Сигурд сел на скамейку и провел соломинкой по полу, где бегали котята. Он продолжал играть с соломинкой, пока та не оказалась у ноги мужчины. Тогда котята подбежали и схватили его за ногу. Мужчина с криком вскочил, и доска перевернулась. Они принялись ссориться из-за того, кто победил[148].

Подобные шахматные ссоры, иногда даже приводившие к убийствам, регулярно возникают в древнескандинавских сагах. Великий автор саг Снорри Стурлусон (ок. 1179–1241) рассказал историю пылкого спора между Кнудом, королем Дании и Англии, и ярлом Ульфом, которая закончилась смертью последнего. В тексте говорится: «Когда король Кнуд и Ульф ярл играли в шахматы, король сделал неудачный ход, и ярл забрал его коня. Король вернулся на ход назад и сказал, что должен сделать еще один. Ярл разозлился и отшвырнул прочь шахматную доску». Обычно, когда игрок просит взять назад поспешный ход, истинный джентльмен позволяет ему это сделать. Но ярл Ульф, похоже, был джентльменом только на словах.

Король и ярл обменялись оскорблениями, после чего король решил отомстить. Сначала он послал одного из своих слуг убить ярла, но тот скрылся в церкви, и слуга вернулся, ничего не предприняв. Затем Кнуд послал в церковь своего телохранителя, «и там он пронзил ярла мечом, в результате чего Ульф Ярл встретил свою погибель»[149].

Это кровавое деяние произошло предположительно в 1028 году, хотя в то время шахматы, вероятно, не были известны ни в Дании, ни в Англии – стране, которую Кнуд завоевал и которой затем правил совместно с королевой Эммой, вдовой побежденного саксонского короля Этельреда II. Если легендарная ссора действительно имела место, то речь может идти о настольной игре «Хнефатафл», в которую играли в Скандинавии за сотни лет до появления шахмат. Но ко времени Снорри Стурлусона шахматы стали общеевропейской королевской игрой, более подходящей для короля, чем ее древняя разновидность. Точно так же французские и английские средневековые романы анахронично приписывали игру в шахматы таким легендарным монархам, как Карл Великий, Артур и Александр Македонский. Гораздо раньше персидский роман «Карнамак» стремился прославить Ардашира, основателя монархии Сасанидов в III веке, перечислив шахматы как одно из его достижений.

Шахматные фигуры, датируемые 1200 годом и позже, были найдены по всему Северному региону – от Дании, Швеции и Норвегии до Исландии и Гренландии. Многие из них были обнаружены в замках и монастырях, что свидетельствует о преобладании шахматистов среди знати и духовенства, как и повсюду в Европе. В скандинавских землях, в отличие от большей части Европы, церковь, по-видимому, не проявляла враждебности к игре, однако иногда возникали стандартные возражения. В норвежском трактате «Королевское зерцало» (Speculum Regale), написанном в 1250-х годах, шахматы ассоциировались с «величайшими бедствиями». В диалоге, призванном стать руководством по вежливому поведению, отец говорит своему сыну: «Есть определенные вещи, которых ты должен остерегаться, как самого дьявола: это пьянство, шахматы, блудницы, ссоры и метание костей»[150]. Эта связь шахмат с грехом воссоздает атмосферу неуправляемой таверны, далекой от величественных дворов, великолепных домов и тихих монастырей, где изначально распространилась эта игра.

Больше о скандинавских шахматных королевах

В шахматных наборах, появившихся в Скандинавии, уже была королева. Она оставила значительные свидетельства своего раннего присутствия. Прежде всего, это восемь королев из шахматных наборов с острова Льюис XII века и их родственница, которая сейчас находится в Кельне. Затем, от периода с 1200 по 1400 год до наших дней дошли по меньшей мере пять других шахматных королев: одна из Швеции, одна из Норвегии и три из Дании. В целом средневековых шахматных королев в Скандинавии сохранилось больше, чем во всех других европейских странах, вместе взятых. Возникает вопрос: это просто случайность или свидетельство положительного отношения к настоящим королевам Скандинавии?

Шведская королева-одиночка (XIII в.), ныне хранящаяся в Историческом музее Стокгольма, восседает верхом на лошади, украшенной по бокам похожими на колеса завитками. У нее на голове – тоже платок и корона. Эта королева сильно отличается от более ранних итальянских и испанских фигурок и даже от королев с острова Льюис, которые все заключены в павильоны или восседают на тронах. Здесь мы видим человека на природе, возможно женщину-воительницу, представляющую одну из исторических королев, которые, как известно, сопровождали свои войска в битве.

Три датских экспоната, хранящиеся в Национальном музее в Копенгагене, дополняют образ королевы. Самый ранний из них (XIII в.) восседает на троне с высокой спинкой, поверх платка надета корона с углублениями, а на одежду накинут просторный плащ, который ниспадает глубокими складками. Ее руки спокойно сложены на коленях.

Две другие датские королевы изображены верхом на лошадях. Первая (XIII в.) держит в одной руке поводья, а в другой – небесный шар. Ее сопровождают миниатюрные пехотинцы в шлемах и с копьями. Вторая королева (XIV в.) окружена арбалетчиками, которые стоят по бокам от ее лошади, придерживая поводья, пока королева спускается. Обе королевы – крепкие, решительные фигуры, обладающие всеми атрибутами власти, включая подвижность, которая стала отличительной чертой шахматной королевы в позднем Средневековье.

Шведская шахматная королева верхом на лошади. XIII в.

В то время как все скандинавские королевы, о которых мы говорили до сих пор, были сделаны из моржовой кости или китового зуба, норвежская королева XIV века сделана из дерева. Она и рыцарь-конь были найдены во влажных слоях земли в Бергене (Брюгген), который когда-то служил важным портом для европейской торговли и административным центром как монархии, так и церкви. Эта королева сидит на стуле или троне, ее руки крепко держат подлокотники. На голове у нее или внушительный головной убор, или корона. Когда ее впервые извлекли из-под земли, она излучала такое величественное спокойствие, что ее окрестили «Брюггенской мадонной». К сожалению, после пребывания на воздухе она усохла и теперь выглядит не так впечатляюще, как когда-то. В этом можно убедиться, сравнив черно-белую фотографию, сделанную вскоре после того, как ее нашли, с более поздней цветной фотографией.

Скандинавские женщины и общество

Какое общество создало эти великолепные артефакты? Может ли какой-либо из них быть связан с реально существовавшей королевой? Что они сообщают нам об институте скандинавской монархии и о скандинавских женщинах в целом?

Самые ранние саги, написанные на древнескандинавском языке, посвящены Исландии и дают представление об этом форпосте до того, как он перешел под власть норвежской короны (в 1262 году). В тот период Исландия была свободным государством без централизованной власти; управление находилось в руках соперничающих вождей, которые постоянно воевали друг с другом. Хотя в Исландии не было королей и королев, вожди и их жены находились на вершине иерархии в своих общинах. Предполагалось, что женщины будут следить за домашним хозяйством, заботиться о нуждах мужчин: обеспечивать их одеждой, едой, питьем и медицинской помощью, но они также вместе с мужчинами участвовали в традиционных празднествах за длинными деревянными столами в большом зале. Первоначально эти праздники были исключительно мужским занятием, но постепенно превратились в мероприятие для представителей обоих полов, где, по словам Снорри Стурлусона, мужчины и женщины пили вместе, причем каждая пара пила из одного рога. На таких празднествах играли в настольные игры, включая шахматы, притом играли как женщины, так и мужчины знатного происхождения.

В исландских сагах самые яркие женщины, как правило, сильные, независимые и агрессивные. Они играют заметную роль в своих кланах, в основном подстрекая мужей и сыновей отомстить за свою семейную честь, а иногда и беря дело в свои руки. Но есть и другие героини, зависимые и бессильные – именно это, скорее всего, было нормой для большинства женщин. Особенно это справедливо по отношению к дочерям, которые, как правило, находились во власти мужчин в своих семьях.

В «Саге о Битве на пустоши» (Heidarviga Saga) мы видим такое бессильное существо в образе Асдис, дочери свирепого вождя Стира, а заодно и эпизод с мужчиной и женщиной, играющими в шахматы. Молодой воин Лейкнир ухаживает за Асдис, «разговаривая или играя в шахматы». Ко времени написания этой саги, приблизительно в 1200 году, в Скандинавии, как и по всей Европе, шахматы уже ассоциировались с романтикой. Однако в Исландии около 1000 года, когда разворачиваются события саги, об этой игре, скорее всего, не знали. В этой леденящей кровь истории рассказывается о непосильном труде, который Лейкнир выполнял для своего будущего тестя, чтобы жениться на Асдис. Но все оказалось напрасным, поскольку Стир приказал убить жениха в день свадьбы, а позже отдал Асдис в жены более состоятельному мужчине[151].

Сигрид Гордая

За пределами Исландии, в Норвегии, Швеции и Дании, где королевская власть прочно утвердилась к концу XII века, прослеживается история сильных королев, восходящая к дохристианскому периоду. Сигрид Гордая, например, оставила после себя легенду о королевских браках и сверхжесткой мести. Как овдовевшая мать шведского короля Олафа, она владела многими огромными поместьями в Швеции и была целью сватовства для нескольких правителей. Одному из них, Харальду Гренландцу, «маленькому королю» из Норвегии, предстояло узнать, что преследование гордой дамы может быть смертельно опасным. Вот о чем рассказывает красочное (хотя и не всегда заслуживающее доверия) повествование Снорри Стурлусона:

Харальд конунг был сильно расстроен. Он снарядился в поездку внутрь страны и хотел еще раз встретиться с Сигрид. Многие из его людей отговаривали его, но он все-таки отправился с большой дружиной и приехал в усадьбу, где Сигрид проживала. В тот же вечер туда приехал другой конунг… Он тоже приехал свататься к ней. Конунгов поместили вместе с их дружинами в доме, хотя и большом, но старом. В соответствии с этим было и все убранство дома. Вечером не было недостатка в напитке, настолько хмельном, что все были мертвецки пьяны, и стражи как внутри, так и снаружи дома заснули. И вот Сигрид велела расправиться со всеми ними огнем и мечом. Дом и все, кто в нем был, сгорели, а те, кому удалось из него выбраться, были убиты. Сигрид сказала, что так она хочет отучить мелких конунгов от того, чтобы приезжать из других стран свататься к ней. С тех пор ее стали звать Сигрид Гордая[152][153].

Горе тем недостойным мужчинам, кто положил глаз на эту бессердечную женщину!

Затем попросил руки Сигрид бывший вождь викингов Олаф Трюггвасон, ставший в 995 году королем Норвегии. Он уже был женат на двух менее знатных владычицах и к тому моменту овдовел. Первая жена, Гейра, дочь короля Вендланда, после свадьбы разделила власть над своими землями с Олафом. Вторая, Гюда, ирландка по происхождению, правила землями своего покойного мужа, могущественного графа Англии. Овдовев, эта смелая женщина перебрала всех возможных женихов и выбрала Олафа Трюггвасона, потому что он казался ей самым мужественным из всех. Теперь она тоже сошла в могилу, и Олаф вознамерился жениться на могущественной Сигрид.

Он прислал ей большое золотое кольцо, которое показалось Сигрид очень дорогим. Но кузнецы, осмотревшие его, «сказали, что в нем таится какой-то обман», разбили его и обнаружили внутри медь. «Тогда королева разгневалась и сказала, что Олаф может предать ее доверие и в других отношениях». Кольца имели особое символическое значение в средневековом обществе. Они демонстрировали, что будущий муж обеспечит невесте тот уровень жизни, который она знала в отеческом доме, поэтому настороженность Сигрид можно легко понять.

Когда Олаф лично прибыл для женитьбы, он поставил условие: она должна стать христианкой. Сигрид ответила: «Я не намерена отказываться от веры, которая была у меня прежде и у моих родичей до меня». Олаф поспешно ответил: «“Зачем же мне жениться на суке-язычнице?” – И ударил ее по лицу перчаткой, которую держал в руке». Едва ли это можно назвать христианским поступком! Последние слова Сигрид на встрече полны дурных предчувствий: «Это вполне может привести к твоей смерти!» Вместо Олафа она решила выйти замуж за датского короля Свейна.

Отвергнутый король Олаф Трюггвасон женился на сестре короля Свейна, королеве Тири, которую ранее против ее воли выдали замуж за короля Вендланда. Ей удалось бежать, и она отдалась на милость короля Олафа, который «увидел, как она прекрасна… и спросил ее, согласна ли она выйти за него замуж». Она с радостью согласилась, однако уже через год пожаловалась, что «у нее были такие огромные владения в Вендланде, а в этой стране нет имущества, подобающего королеве». Она побудила Олафа собрать армию и завоевать территорию Вендланда, даже если для этого пришлось бы столкнуться с ее враждебно настроенным братом Свейном.

Олаф принял вызов. Он тоже был заинтересован в завоеваниях, в частности ради того, чтобы обратить в христианство покоренных подданных. Сам он был крещен раньше, вероятно в Англии, и с тех пор с неистовым рвением занимался христианизацией Норвегии.

Тем временем датского короля Свейна подстрекала его жена Сигрид Гордая, которая не забыла унижений, перенесенных ею от Олафа Трюггвасона. «Сигрид была злейшим врагом короля Олафа Трюггвасона, потому что король Олаф нарушил свои обязательства по отношению к ней и ударил ее по лицу». Она также напомнила Свейну, что Олаф женился на сестре короля без его на то согласия – предки Свейна никогда бы не потерпели подобного.

Ранней весной конунг Свейн объединился со своим родственником, шведским королем Олафом, и ярлом Эриком для войны против Олафа Трюггвасона. В конечном счете коалиция, сформированная датским и шведским королями и ярлом Эриком, нанесла поражение норвежскому королю и его союзнику, королю Польши. Олаф Трюггвасон погиб в битве в 1000 году. Датский король Свейн, шведский король Олаф и ярл Эрик поделили Норвегию между собой. Если верить саге, у Сигрид Гордой были причины радоваться.

Королевы, простолюдинки и господство мужчин

В то время как некоторые королевы раннего Средневековья, такие как Сигрид, могли свирепствовать наравне с мужчинами, другие оставались всего лишь жертвами мужского превосходства, воплощенного в их отцах, мужьях или братьях. Инцидент, связанный с сестрой короля Олафа Трюггвасона, Астрид, служит пугающим напоминанием о том, что большинство женщин, даже голубых кровей, находились под контролем мужчин. Олаф послал Астрид ее охотничьего ястреба, полностью ощипанного, как предупреждение: с ней случится то же, если она не согласится на запланированный для нее брак.

Было обычной практикой выдавать девушек замуж без их ведома, особенно если предложение исходило от мужчины высокого статуса. Принцессы, вынужденные служить политическим целям, часто оказывались замужем без любви или еще хуже. Одним из самых неудачных союзов был брак Ингеборги Датской с Филиппом Августом Французским. В 1193 году, спустя день после свадебной церемонии, он отрекся от своей жены, но вместо того, чтобы вернуть ей приданое в размере 10 000 серебряных марок и отправить домой, запер ее на 20 лет и продолжал открыто жить со своей фавориткой Агнессой[154]. Только после смерти Агнессы он отпустил Ингеборгу и признал их брак.

Постепенно скандинавские королевы стали приобретать все бо́льшую самостоятельность. Около 1200 года их юридическое положение упрочнилось в соответствии с эволюцией феодального общества и развитием более сильных и богатых монархий. Одним из способов наделения королев собственностью и властью было использование древнегерманского «утреннего подарка», который преподносился невесте после первой брачной ночи. В Дании, например, Вальдемар II преподнес своей королеве Беренгарии «утренний подарок», состоящий из такого количества земель, что ему пришлось просить папу римского утвердить его. Не только королевы, но и представительницы знатного сословия в целом получали от своих мужей приданое в виде денег и/или имущества, равное тому, что приносили невесты на свадьбу. Приданое сохранялось за женщиной в случае развода или вдовства.

Еще одним признаком того, что королевы все более сравнивались с королями, стала их публичная коронация. Маргарита Самбирсдоттер Померанская была коронована одновременно со своим мужем, датским королем Кристофером I, в 1252 году. Так же произошло и с королевой Ингеборгой, когда она в 1261 году вышла замуж за норвежского короля Магнуса.

Регентство стало еще одним свидетельством того, что скандинавские королевы обрели власть в полном масштабе. Маргарита Померанская была назначена регентшей при сыне, короле Дании Эрике V, пока тот оставался несовершеннолетним, а затем еще раз, когда он умер в 1286 году. Его жена, королева Агния, была назначена регентшей при их малолетнем сыне, короле Эрике VI. Однако с 1302 года для управления страной был назначен совет дворян, часто возникавший, как и везде в Европе, ввиду конфликтов касаемо власти и ее пределов между дворянами и вдовой короля. Иногда побеждала знать, а иногда решительная королева добивалась своего.

Начиная с XIII века среди скандинавских монархов под влиянием французских, английских и немецких образцов сформировалась более утонченная придворная культура. Это создало для скандинавских дворян, мужчин и женщин, благоприятные условия для демонстрации различных достижений, в том числе и в мастерстве игры в шахматы. В рассказах, сочиненных писателями, приближенными к норвежскому двору, часто фигурировали описания игр между двумя полами. Сага о Карламагнусе (Karlamagnus Saga), основанная на французском цикле о Карле Великом и переведенная на древнескандинавский язык в XIII веке по приказу норвежского короля Хакона IV, описывала все атрибуты европейской шахматной культуры как символ интересов высших сословий Северной Европы. В одном из эпизодов было показано, как знаменитый чемпион Оддгейр (Ожье Датчанин) играет в шахматы с Глориант, дочерью короля Аммираля[155].

Положение скандинавских женщин предположительно несколько улучшилось в эпоху высокого Средневековья. В Норвегии ландслов (свод законов) 1274 года предоставлял права наследования как сыновьям, так и дочерям, хотя первые и получали в два раза больше, чем вторые. Выходя замуж, женщина официально передавала контроль над своим имуществом мужу, но все чаще совместное владение, или félag, становилось обычным делом. В городах женщины могли проявлять больше независимости, чем в сельской местности: Устав 1276 года предоставил всем женщинам, проживающим в городах, право самостоятельно заключать юридические соглашения. Городские женщины из среднего и высшего класса иногда владели собственными домами и даже предприятиями, такими как таверны и бани[156].

Ингеборга Норвежская

В начале XIV века вся власть в Норвегии и Швеции оказалась в руках очень юной королевы. Ингеборга Норвежская (1301–1361) была дочерью норвежского короля Хакона V и в возрасте 11 лет вышла замуж за честолюбивого герцога Эрика, брата шведского короля. В 1318 году Эрик был убит, и Ингеборга осталась с дочерью и двухлетним сыном Магнусом, который в 1319 году стал королем Норвегии и Швеции.

Обе страны согласились, что пока Магнус не достигнет совершеннолетия, каждое королевство должно управляться советом. Мать короля не должна была вмешиваться в деятельность этих временных правительств; ее власть ограничивалась лишь семейными и финансовыми вопросами. Но с помощью фаворита Кнута Порсе и группы амбициозных дворян Ингеборга использовала свой статус вдовы покойного короля и опекунши Магнуса, чтобы получить власть. Когда в 1321 году шведский канцлер был отправлен в отставку, она силой взяла государственную печать и в возрасте 20 лет начала править самостоятельно.

Она проводила экспансионистскую политику, направленную на завоевание богатой датской провинции Сконе. С этой целью она подписала соглашение о помолвке между своей четырехлетней дочерью Евфимией и трехлетним Альбрехтом Мекленбургским. По сути, это привело к созданию оборонительного союза Норвегии, Швеции и Мекленбурга против Дании.

Но шведская и норвежская знать все больше возмущалась своевольным правлением Ингеборги. В конце концов она захватила власть силой и опиралась на поддержку советников, которые даже не входили во временные правительства. Незадолго до того, как в 1322 году должно было начаться нападение на Сконе, шведская знать собралась и решила, что Ингеборга больше не будет иметь никакого влияния в правительственных делах. В следующем году собрание норвежской знати в Осло приняло аналогичный указ, осуждающий агрессивную внешнюю политику Ингеборги, которая привела к финансовому банкротству.

Ингеборга была официально лишена политической власти, хотя и продолжала оказывать влияние на своего сына до тех пор, пока в 1332 году он не достиг совершеннолетия и не стал королем двух королевств. В конечном счете Магнуса уничтожила возобновившаяся борьба со знатью, которая привела к расторжению союза между Норвегией и Швецией.

Маргарита Датская

Маргарита (Маргрете) Датская выделяется среди всех остальных средневековых королев. Дочь могущественного датского короля Вальдемара IV, в 9-летнем возрасте она вышла замуж за 23-летнего норвежского короля Хакона VI. Как и во многих случаях ранних королевских браков, пара ждала несколько лет, прежде чем начать жить вместе как муж и жена. На это время Маргарита была отправлена в Швецию на обучение к одной из дочерей святой Биргитты, основательницы биргиттинских монастырей. В 1370 году, в возрасте 17 лет, она родила своего единственного сына, Олафа.

После смерти отца Маргариты в 1375 году государственный совет избрал ее сына Олафа королем Дании, а ее назначил регентшей на время его несовершеннолетия. С тех пор все документы, касавшиеся датского престола, выдавались на оба имени – на имя Олафа, короля Дании, и на имя Маргариты, королевы Норвегии. Маргарита Valdemarsdatter («дочь Вальдемара»), как любили называть ее датские подданные, быстро поняла, что агрессивные методы ее отца не подходят женщине-монарху. Она решила выбрать для себя более спокойный, утонченный образ, не теряя при этом власти, воплощенной в короне. Остаток жизни – 37 лет – она успешно правила благодаря сочетанию непоколебимых амбиций, неослабевающей энергии и благодаря блестящему политическому маневрированию.

В 1380 году, когда умер ее муж, король Норвегии Хакон, и десятилетний Олаф унаследовал престол своего отца, Маргарита фактически стала правительницей Норвегии, а также Дании. Хотя между двумя странами не было заключено официального союза, Маргарита просто осуществляла власть в обоих королевствах, надеясь передать династию сыну. Смерть Олафа в 1387 году в нежном возрасте 17 лет стала для нее трагическим и неожиданным ударом[157].

Это, однако, не положило конец политическому влиянию Маргариты. Хотя у нее не было законных прав на трон, всего через неделю после смерти Олафа она была провозглашена канцлером Дании, обладающим всей полнотой королевской власти. Эта королева была слишком популярна, чтобы ее можно было заменить. В грамотах о выборах ясно говорилось, что она выбрана, «потому что она дочь Вальдемара и мать Олафа; потому что мы удовлетворены умеренностью ее правления»[158]. Предполагалось, что она и совет в конечном счете выберут нового короля. Несколько месяцев спустя она отправилась в Норвегию, где ее избрали пожизненным канцлером, и было решено, что королевская власть должна исходить от нее. Замечательный исход событий, учитывая древние законы Норвегии, которые прямо запрещали женщине занимать трон.

Усыновив своего пятилетнего внучатого племянника Эрика Померанского (внука своей старшей сестры), она добилась того, что его признали наследником двух тронов, и продолжила править в качестве регента под именем Эрика в Норвегии и под собственным именем в Дании. Теперь у нее была хорошая возможность осуществить мечту многих скандинавских монархов: объединить не только два, но и все три скандинавских королевства под одной короной.

Сначала необходимо было устранить непопулярного короля Швеции Альбрехта Мекленбургского. Швеция так стремилась избавиться от него, что согласилась передать Маргарите все свои главные за́мки. В конце концов Альбрехт был захвачен, заключен в тюрьму и выкуплен за сумму в 60 000 марок. После нескольких лет войны Маргарита установила контроль практически над всей Швецией, где ее в целом приняли благосклонно, учитывая контраст между ее хорошо управляемыми королевствами и ранее неорганизованным положением дел в Швеции[159].

В 1396 году, когда ее приемный сын Эрик достиг совершеннолетия, Маргарита созвала знатных людей из всех трех стран на встречу в Швеции, где он был торжественно коронован. После этого был составлен документ, предусматривающий постоянный союз Дании, Норвегии и Швеции. Мирный договор, подписанный в замке Кальмар на юге Швеции в 1397 году, закрепил союз трех стран. Хотя каждая страна сохраняла свое название, законы, совет и обычаи, все они находились под властью одного монарха. В свою очередь, монарх не вводил никаких новых законов без общего согласия подданных, а доходы каждой страны тратил только на нужды каждой страны. Монарху было поручено ежегодно посещать три королевства и проводить в каждом из них одинаковое количество времени.

До своей смерти в 1412 году Маргарита оставалась главной силой за спиной короля Эрика. Письмо, написанное ему во время его поездки в Норвегию в 1406 году, свидетельствует о том, что Маргарита руководила политикой издалека. В письме говорилось, каким людям он может доверять и к чьим советам ему следует прислушиваться. Но прежде всего, он не должен принимать никаких решений, не посоветовавшись с ней, «потому что мы знаем о возникающих проблемах больше, чем вы сами»[160]. Нет никаких свидетельств того, что Эрика возмущало такое положение дел.

Заботясь о будущей стабильности своих королевств, Маргарита договорилась о браке Эрика с принцессой Филиппой, дочерью английского короля Генриха IV. Праздник в честь свадьбы был устроен по доверенности в Вестминстере в 1405 году, а затем и в Скандинавии, где Филиппу провозгласили королевой Норвегии, Швеции и Дании. Маленькой принцессе было всего 12 лет. Окончательное бракосочетание, а также коронация Филиппы состоялись в октябре 1406 года в кафедральном соборе Лунда.

Однако именно Маргарита продолжала править. Одним из ее самых заметных достижений было уменьшение власти враждующих лордов Дании и возвращение королевскому налогообложению земель, которые принадлежали представителям знати и даже церкви и были незаконно отобраны у короны. Это значительно пополнило казну. В то же время ей удалось наладить очень хорошие отношения с папством при посредничестве сговорчивого кардинала в Риме, который помог ей наградить своих сторонников епископским званием и даже правом есть мясо в постные дни[161]. В знак уважения к ее уникальному положению и мастерству немцы называли ее Frau König («госпожа король»).

Статуя Маргариты, королевы Дании. Копия Х. П. Педерсен-Дана со статуи Германа Вильгельма Биссена, 1856 г. © Wikimedia Commons / Ole Ryhl Olsson

После смерти в 1412 году она была похоронена в цистерцианском монастыре города Сорё рядом со своим сыном Олафом. Но на следующий год Эрик распорядился перенести ее останки в главный алтарь большого собора Роскилле, где было установлено мраморное изваяние в натуральную величину. Под ним выгравирована следующая надпись: «Этот памятник воздвигнут Эриком, преемником Маргариты, в память об этой принцессе, которую потомки не смогут почтить без учета ее заслуг»[162].

Возможно, некоторые шахматные королевы XIV века были вдохновлены Маргаритой Датской. Вместе они демонстрируют разные аспекты ее незыблемой власти: сдержанная государыня, величественно восседающая на троне, и подвижная всадница со свитой наготове. Правление королевы Маргариты и правление шахматной королевы совпали в конце XIV века, в счастливый период в истории скандинавских королевских семей. Достижения Маргариты еще больше выделяются на фоне достижений ее преемницы, чьи прогрессивные политические неудачи в конечном счете привели к распаду Скандинавского союза.

Русские играют в шахматы гораздо дольше, чем скандинавы и другие коренные европейцы. Игра, вероятно, пришла в Россию непосредственно из индийских, персидских и арабских источников не позднее VIII или IX веков. Самые ранние фигурки в арабском стиле, найденные в России, датируются X веком, а самые ранние шахматные фигуры «с маленькими лицами», как называли реалистические фигуры в Древней Руси, датируются XII веком.

Необычные способности русских игроков были замечены уже несколько сотен лет назад. Один англичанин, посетивший Москву в 1568 году, заметил: «Самая распространенная игра – шахматы, почти каждый простак даст и шах, и мат; мастерство приходит с практикой». В венецианском отчете за 1656 год говорилось, что посол из Москвы и его люди по праздникам не ходили на службу, а оставались дома, чтобы поиграть в шахматы, в которые они играли «до достижения совершенства». Французская хроника 1685 года, сравнивая французов с русскими дипломатами, игравшими в шахматы при дворе Людовика XIV, признавала: «Наши лучшие игроки по сравнению с ними – просто школяры»[163]. Как и в Западной Европе, в эту игру первоначально играли в основном представители знати, но она довольно рано попала и к простому народу и широко распространилась почти по всей территории России как важный элемент общественной жизни.

У русских шахматных фигур есть несколько особенностей, отличающих их от фигур других стран. Начнем с того, что все оригинальные названия фигур используются и по сей день, за исключением короля. Первоначально короля называли царем, но с XVII или XVIII века его название изменилось. Как и у короля, у большинства других фигур сохранились названия славянского происхождения: ладья, слон (епископ), конь (рыцарь), пешка. Только имя королевы имеет иностранное происхождение. Ее зовут ферзь – слово, происходящее от арабского firz или firzān и означающее «полководец» или «визирь». Когда Алиенора Аквитанская использовала fers во Франции XII века, а Чосер восхвалял ее в стихах в Англии XIV века, русские игроки использовали практически то же самое слово для обозначения фигуры, стоявшей рядом с королем. Но у русского ферзя не было того же пола, что у французской и английской королевы. Он был мужчиной, как и его индийские/персидские/арабские предки. Ферзь XII века, найденный при раскопках в Лукомле, имеет форму сидящего человека со скрещенными на груди руками и в маленькой шапочке. Он похож на высокопоставленного чиновника или советника короля наподобие арабского визиря[164].

Русский ферзь оставался мужского рода до самого XVIII века. Шахматные фигурки из Холмогор[165] XVII–XVIII веков, изготовленные из моржовой кости и хранящиеся сейчас в Государственном историческом музее в Москве, изображают царя на троне и ферзя – генерала с копьем или мечом в руке. Стоящий генерал был предположительно создан по образу и подобию индийских фигурок[166].

Однако с конца XVII века русские слова «королева» и «царица», а также «баба» стали соперничать с термином «ферзь», что наводит на мысль о смене пола этой шахматной фигуры. В 1694 году Томас Хайд, английский переводчик восточных языков при Карле II, в своей «Книге о восточных играх» (De ludis orientalis), которая стала первым по-настоящему научным исследованием, перечислил слова koroleva, krala (regina) и tsaritsa (imperatrix) как русские термины, обозначающие визиря/королеву в истории шахмат. Он также упомянул krôlwa (regina) как аналогичный польский термин[167]. Женщине потребовалось больше времени, чтобы появиться рядом с королем на шахматной доске в России, чем в любой другой немусульманской стране, включая Китай.

Две другие особенности русских шахматных фигурок касаются слона и ладьи, представленных соответственно слоном и лодкой. Слон и ладья напоминают об истоках игры, поскольку обе фигурки появились на индийских шахматных досках. Но если слон никакого особо значения для русских не имел и был своеобразным атавизмом, то лодка, безусловно, много значила для народа, сильно зависящего от своих водных путей.

В дополнение к подобным шахматным фигурам, абстрактные наборы мусульманского типа имеют в России еще более давнюю историю. Хотя доминирующей религией в стране было (и остается) православие, было (и есть) и мусульманское население, вынужденное играть абстрактными шахматными фигурами. Более того, даже если бы Коран прямо не осуждал шахматы, приложение к Корану, известное как хадисы, было непреклонно в своем неприятии этой игры, и правоверные мусульмане, которые следовали хадисам так же строго, как и Корану, вообще не играли бы в шахматы.

Восточная православная церковь в Византии, от которой произошла Русская православная церковь, с самого начала стала ревностно осуждать шахматы. Первое подобное упоминание появилось в Номоканоне патриарха Фотия IX века и было связано с игрой в кости[168]. В начале XII века, несмотря на энтузиазм византийского императора Алексея Комнина к игре, шахматы были категорически запрещены в комментариях, написанных монахом-аскетом Иоанном Зонарой, который когда-то служил командиром личной охраны Комнина и не мог смириться со страстью императора к игре. Его комментарии, переведенные и переработанные в русском сборнике канонического права, известном как «Кормчая», привели к запрету игры как для священнослужителей, так и для мирян.

Русская «Проповедь святителя новопосвященному священнику» XIII века призывала священников не читать запрещенных книг, не использовать заговоры, магию или знаки, не смотреть скачки и не играть в шахматы или кости. В начале XV века русские священники были предупреждены: если кто-либо из духовенства, будь то монах, священник или дьякон, будет играть в шахматы или кости, его уволят с поста[169]. В XVI веке, согласно церковным правилам, любой священник, уличенный в ловле зверей или птиц, содержащий ястребов или играющий в шахматы, «будет извержен»[170]. Что касается мирян, их обычно спрашивали на исповеди, грешили ли они, играя в шахматы.

В 1649 году управитель Московии дал указание городскому комиссару запретить людям играть в кости, карты и шахматы, а также разговаривать в церкви, напиваться, слушать бродячих артистов, вызывать ведьм и колдунов, пользоваться услугами гадалок, петь дьявольские песни, танцевать, хлопать в ладоши, качаться на качелях и несколько других предосудительных действий[171]. Любителей согрешить подобным образом следовало наказывать розгами. По крайней мере, до XVIII века шахматы по-прежнему считались неприемлемыми для добропорядочных православных россиян. Но ничто не могло убить любовь русского народа к игре, и в конце концов церкви пришлось отказаться от борьбы в России, как и в Западной Европе.

Русские женщины, вероятно, играли в шахматы столько же времени, сколько и мужчины. Они фигурируют в качестве шахматисток в русских героических эпосах (былинах), которые дают представление о далеком прошлом, начиная с XI века, даже если эти истории были записаны гораздо позже. В описаниях «шахматных поединков», происходивших в средневековом Киеве или Новгороде (где были найдены многие из самых ранних русских шахматных фигур), иногда говорилось о противостоянии женщины и мужчины.

В одной из таких историй гость из Чернигова был приглашен на пир в Киев к славному князю Владимиру. Гость по имени Ставр Годинович начал хвастаться своей молодой женой, которая была красива, умна и неплохо играла в шахматы. Из-за того что его хвастовство разозлило князя Владимира, Ставра бросили в темницу. Когда жена Ставра, Катерина Ивановна[172], услышала о несчастье, приключившемся с мужем, она собрала небольшую армию и отправилась ему на помощь. Прибыв ко двору Владимира и выдав себя за зарубежного посла, она сумела вовлечь князя в шахматную партию:

В этом и других вариантах шахматного состязания между женой Ставра и князем Владимиром ее победа принесла свободу ее мужу.

В другом народном эпосе Катерина Микулишна, жена купца, за игрой в шахматы влюбилась в молодого человека по имени Чурило. После того как он трижды обыграл ее и выиграл у нее 300 рублей, она заплакала от горя:

В обоих этих случаях умение женщины играть в шахматы переплетается с ее романтическим интересом к мужчине, мужу или потенциальному любовнику. Авторы, предположительно мужчины, поместили шахматное мастерство женщины в рамки рассказов о супружеской верности или любовной измене, почти как оправдание ее мастерства. С нашей точки зрения, это лишь доказывает, что в прошлом российские женщины играли в шахматы и считались достаточно хорошими игроками, чтобы сражаться с мужчинами.

Другие примеры поединков между мужчиной и женщиной можно найти в народных песнях XVI и XVII веков. Традиционная тема этих песен – шахматный поединок между «красной девицей» и «удалым добрым молодцем», в котором девушка обычно одерживает победу. Действие одной из этих песен происходит в Архангельской губернии, где занимались своим ремеслом знаменитые холмогорские резчики по шахматам:

В другой песне под названием «Худа жена, жена умная» рассказывается о паре, играющей в шахматы в ранние годы их жизни. Муж с нежностью вспоминает:

В этих текстах шахматы изображаются как гармоничное домашнее развлечение, популярное среди простого народа.

История шахмат в России во многом является замедленной версией истории шахмат в Западной Европе. Наиболее примечательно, что превращение мужской фигуры визиря или полководца в женскую произошло спустя 600 или 700 лет после того, как шахматная королева появилась между 1000 и 1200 годами в Германии, Италии, Испании, Франции, Англии и Скандинавии. Эта запоздалая трансформация, несомненно, была связана с господством в России арабского влияния, которое продолжалось до тех пор, пока Петр I (1672–1725) не открыл дверь европейским веяниям. Затем шахматы западного образца стали популярны среди знати, хотя среди низших и средних слоев и сохранились восточные правила игры.

Связано ли отсутствие шахматной королевы также с медленным процессом эмансипации женщин в России? Это сложный вопрос. С одной стороны, трудно отрицать явно мизогинный характер средневекового русского общества. С XII по XVI век священнослужители византийской церкви, принесшие христианство на Русь, монголы, вторгшиеся с Востока, и московская экспансионистская политика объединились, чтобы держать женщин «на своем месте», то есть в подчиненном положении по отношению к мужчинам. Церковь провозглашала: «Как князь отвечает перед Богом, так и мужчина отвечает перед своим князем, а женщина – перед своим мужем»[177]. В соответствии с христианским учением о супружеских отношениях киевский князь Владимир Мономах в начале XII века наставлял своих сыновей: «Жен своих любите, но не давайте им власти над собою»[178]. Народная мудрость гласит, что мужчина, над которым властвует его жена, – не мужчина. Женщин часто упрекали в злоязычии и похотливости, в то время как предполагалось, что они должны быть покорными, целомудренными, смиренными и молчаливыми. Чтобы удержать жену в подчинении, муж имел право избивать ее, не доводя до убийства. (Это было в значительной степени характерно и для Западной Европы.) Судебные источники часто подчеркивали интеллектуальную и физическую слабость женщин и их потребность в контроле, наказании и защите со стороны мужчин.

Тем не менее разрыв между теорией и практикой существовал всегда, и многие женщины, особенно если они принадлежали к высшим слоям общества, не соответствовали этому шаблону. Согласно различным летописям, существовали княжеские семьи, в которых жена «помыкала мужем», и другие, где муж и жена жили во взаимной гармонии. Более того, средневековые законы предоставляли русским женщинам определенную экономическую самостоятельность. Приданое, которое семья давала дочери перед замужеством, будь то деньги, домашний скот, мебель или собственность, совместно распределялось между мужем и женой[179]. В Новгороде (где обнаружены многие наиболее древние шахматные фигуры) женщина могла оформить собственность на свое имя, независимо от того, была она замужем или нет[180]. Овдовевшая мать могла унаследовать имущество умершего мужа и управлять им даже после того, как ее дети стали взрослыми; по закону она имела право быть главой семьи до своей смерти. Высокопоставленная женщина, в частности вдова, с возрастом, скорее всего, становилась обладательницей значительных земель и богатств[181].

Известно, что боярыни распоряжались большими суммами денег. Об этом свидетельствуют их завещания и крупные пожертвования, которые они еще при жизни делали церкви. Подобно византийским, испанским, французским, немецким, английским, фламандским, польским, венгерским и итальянским дворянкам, русские княгини и другие знатные женщины основывали монастыри, строили церкви и занимали далеко не последнее место в списке церковных жертвователей. С тех пор как княгиня Ольга приняла христианство в X веке (позже она была причислена к лику святых как первая русская святая), у русских женщин сложились особые отношения с православной церковью. В то время как богатые женщины могли позволить себе завещать значительные земельные участки или деньги, другие, занимавшие иное положение в обществе, становились монахинями в монастырях, а третьи, в огромном количестве, наполняли церкви своими горячими молитвами.

Что еще более примечательно, так это то, что некоторые из них играли важную роль в политической жизни. Будучи регентшей при сыне, княгиня Ольга умело управляла Киевским княжеством в течение почти двух десятилетий, с 945 по 964 год[182]. Позже, с XIII по XVI век, русскими княжествами часто управляли женщины, обладавшие той светской властью, которая традиционно предоставлялась только мужчинам[183].

Одна необычная боярыня XV века, Марфа Борецкая, стала посадницей (главой города) в Новгороде. Вместе с родственниками она боролась за сохранение независимости Новгорода от Москвы и Литвы. Различные историки в соответствии с политической повесткой своего времени расценивали ее либо как важную историческую фигуру, либо как «злую женщину», которая препятствовала объединению с Московией. Как бы то ни было, в конечном счете в 1471 году она потерпела поражение от великого князя Московского Ивана III и была изгнана из своего любимого Новгорода[184].

На пике общественного развития женщины из монарших семей, как известно, оказывали косвенное влияние на социум через своих мужей. Многие из этих женщин были привезены в качестве невест из Западной Европы. Например, киевские великие князья женились на дочерях королей Швеции, Польши, Норвегии, Франции, Венгрии, Англии, Богемии, Моравии, Византии, Грузии и Литвы. Но в эпоху позднего Средневековья этой практикой все чаще пренебрегали, и русские князья предпочитали выбирать себе жен из числа своих соотечественниц, принадлежащих той же религии. По большей части московские цари, начиная с первого из них, занявшего престол в 1547 году[185], избегали дипломатических союзов с иностранными невестами и сознательно проводили политику изоляции от Европы, которая в конечном счете нанесла ущерб России. Один историк почти с тоской заметил, что «присутствие при русском дворе образованных женщин из стран, интеллектуальная, технологическая и экономическая жизнь которых в те века была намного богаче, чем в Московском государстве, могло бы обеспечить небольшой, но регулярный и неопасный приток западных идей и международного взаимопонимания, но эта возможность была упущена»[186]. Шахматная королева оказалась в числе тех западных идей, которыми русские пренебрегли в эпоху до Нового времени.

Примечательно, что шахматная королева – царица, боярыня или баба – окончательно вытеснила визиря только во времена Екатерины II Великой, которая правила с 1762 по 1796 год. В то время шахматы были, вероятно, самой популярной игрой во всей России, как заметил в 1772 году один приезжий из Англии:

Сама Екатерина II очень любила шахматы, хотя играла в них реже, чем в вист, который был обычным послеобеденным времяпрепровождением при ее дворе.

Екатерина II относится к числу самых влиятельных правителей всех времен, как мужчин, так и женщин. И все же этой выдающейся женщине, дочери безвестного немецкого принца, служившего в прусской армии, и несколько менее безвестной принцессы из Гольштейн-Готторпа, едва ли было суждено при рождении править чем-то бо́льшим, чем какой-нибудь знатный лютеранский дом. Даже ее честолюбивая мать не могла себе представить, что ее дочь однажды станет императрицей «всея Руси». Но типичные для Российской империи события, вкупе с большим умом, амбициями и политической проницательностью Екатерины привели к ее браку с великим князем, который в 1761 году стал Петром III, и к перевороту 1762 года, стоившему жизни Петру и возведшему Екатерину на престол единолично. В России существовала уникальная система императорского престолонаследия: после смерти Петра I в 1725 году бразды правления переходили не к старшему мужчине в семье, а к лицу, выбранному императором (или императрицей) в качестве наследника[188].

В отличие от большинства других европейских стран Россия в XVIII веке начинала привыкать к правлению женщин, выбранных таким образом. Единокровная сестра Петра I Софья была регентшей с 1682 по 1689 год. Его вдова Екатерина I правила с 1725-го по 1727-й; дочь брата Анна – с 1730-го по 1740-й, а дочь Елизавета, снискавшая любовь подданных, – с 1742-го по 1761-й[189].

Непосредственная предшественница Екатерины II, своенравная и всемогущая императрица Елизавета Петровна, послужила примером для девушки. Именно Елизавета провозгласила своего племянника-немца, будущего Петра III, наследником и выбрала Екатерину в невесты. Как и Елизавета, Екатерина полностью обрусела: она выучила русский язык, сменила религию и приняла русский народ.

Но в отличие от Елизаветы и своего незадачливого мужа эта женщина немецкого происхождения, получившая французское образование, стремилась стать просвещенным монархом, который привнесет в Россию дух Монтескье, Дидро, д’Аламбера, Гримма, Вольтера и других философов своего времени. (История личных отношений Екатерины с Дидро и Вольтером заслуживает отдельного упоминания.) Хотя ей скорее не удалось превратить обширные разнородные территории России в либеральную монархию (хотя бы потому, что она сохранила институт крепостного права, который в Западной Европе был давно отменен), ее достижения неоспоримы. Она систематизировала хаотичные законы России в соответствии с Наказом, который написала сама. Она установила систему абсолютного централизованного бюрократического правления, которая, по ее мнению, подходила России. Она как сдерживала, так и поддерживала Русскую православную церковь. Она улучшила финансовое положение и торговлю и расширила границы своей империи. Она занималась общественным здравоохранением, подавила эпидемию чумы и сделала себе и своему сыну первые в России прививки от оспы. Высоко ценя литературу и искусство (но не музыку, к которой у нее не было интереса), Екатерина щедро поддерживала энциклопедию Дидро, привезла бесчисленные произведения искусства в Эрмитаж в Санкт-Петербурге и покровительствовала художнице Элизабет Виже-Лебрен при своем дворе (одной из самых блистательных художниц в Европе)[190].

Ее личная жизнь интересовала потомков не меньше, чем ее публичный образ: нет сомнений в том, что после нескольких лет целомудренного брака с великим князем Петром у нее было много любовников. Почти наверняка известно, что двое ее детей были рождены не от мужа. Став императрицей, она пожаловала своим любовникам звание генерал-адъютанта, что было эвфемизмом для официального фаворита, и оставалась чрезвычайно щедра к ним после их увольнения. Большинство из них ушли на пенсию с десятками тысяч рублей и тысячами крепостных, а иногда и с дополнительным собственным дворцом. Только Григорий Орлов, который и привел ее к власти вместе со своими братьями, и Потемкин, позже ставший ее любовником, продержались целых десять лет.

В России она стала превосходной наездницей, следуя своей страсти к конному спорту, которая зародилась еще в детстве, когда Екатерина ночью забиралась на подушку и скакала до изнеможения. Ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем проводить часы верхом на резвом жеребце, сидя предпочтительно «по-мужски», а не в дамском седле. Если бы она заняла место на шахматной доске, было бы уместно изобразить ее верхом на лошади, как скандинавских шахматных королев.

Трудно точно определить, когда именно королева победила визиря на русских шахматных досках. На шахматных фигурках XVIII века, вырезанных из моржовой или окаменевшей слоновой кости (холмогорская резьба), все еще изображены визирь или полководец. Мастера, как правило, противопоставляли на доске русских и выходцев с Востока и иногда изображали пешек в виде римских солдат. Возможно, это было отражением образа личной охраны Екатерины Великой, которая одевалась подобным образом[191].

Тем не менее к концу XVIII и на протяжении всего XIX века королева стала привычной заменой визиря. Был ли монументальный образ Екатерины тем самым толчком, который возвысил шахматную королеву? Конечно, ни одна женщина-правительница, даже княгиня Ольга, не пользовалась таким почитанием, как Екатерина Великая, – почитание, которое, возможно, привело к запоздалому признанию шахматной королевы. После Екатерины ничто уже не было прежним. Ее влияние распространилось почти на все в империи, даже на миниатюрное шахматное общество. Как могли русские отказать шахматной королеве в ее символической власти, когда правление Екатерины знаменито больше, чем правление любого другого монарха до нее?

В России шахматам потребовалось больше времени, чтобы освободиться от церковных запретов. В то время как Римско-католическая церковь фактически отменила свой запрет на эту игру в XIV веке, восточная православная церковь продолжала запрещать шахматы вплоть до XVIII века. Но ни восточной, ни западной церкви не удалось искоренить эту игру, даже среди духовенства. В России, как среди аристократов, так и среди простолюдинов, она прочно укоренилась и сохраняет свои позиции по сей день. Доминирование России в шахматах в XX веке – установленный факт, но сперва мы должны вернуться в XV век, где произошел решающий поворотный момент в истории шахмат.

Пришло время ответить на второй важный вопрос этой книги. Как шахматная королева обрела ту силу, которой она обладает сегодня? При каких обстоятельствах она превратилась в страшную «безумную королеву», грозу всех остальных фигур на доске? Можем ли мы установить связь между ее могуществом и усилением женской власти в определенное время и в определенном месте?

Мы наблюдали, как шахматная королева появилась на доске примерно в 1000 году в качестве европейской замены арабского визиря, переняв его медленную диагональную походку, шаг за шагом. Несмотря на небольшие региональные различия, именно такой темп она сохраняла на протяжении всего Средневековья. Тем не менее начиная с XII века королева, по-видимому, приобрела особую ценность, которая выходила далеко за рамки ее ограниченной подвижности на доске. Как отмечалось ранее, в найденном в Испании тексте на иврите говорится, что между шахматными королем и королевой «нет разницы», хотя на самом деле король был вдвое могущественнее королевы. (Теоретически у него был выбор: переместиться на одну из восьми соседних клеток, в то время как она могла переместиться только на одну из четырех.) В стихотворении XIII века из рукописи Кармина Бурана, посвященном шахматам, категорически утверждалось, что, когда король теряет свою королеву, на доске не остается ничего ценного. Точно так же рыцарь в «Книге о королеве» Чосера (1369) воскликнул в отчаянии: «…и, в нарушенье правил, / Ферзя бы возвратить заставил, / Поскольку, друг мой, верь – не верь, / А горших я не знал потерь!»[192] (Помните, что ферзь был синонимичен шахматной королеве.) Очевидно, авторы этих отрывков думали о шахматной королеве как о метафоре, о высшей женской фигуре в феодальной иерархии, а не рассуждали о ее ценности в игре. Возросший авторитет, коим в Средние века наделялась королева, распространился на шахматную доску и проложил ей путь к тому, чтобы стать самой могущественной фигурой в игре. В то время как настоящие королевы, как и короли, переживали взлеты и падения, связанные с престолонаследием, королевская власть в самых разных формах (королева-консорт, королева-регентша и королева-правительница) упрочилась и стала устойчива к нападкам даже самых ненавистнических противников женской власти.

Нас не должно удивлять, что официальное превращение шахматной королевы в сильнейшую фигуру на доске совпало с правлением Изабеллы Кастильской (1451–1504). Совместное правление Изабеллы и ее мужа Фердинанда стало вершиной испанской монархии, во многом сравнимой с правлением Елизаветы I Английской столетием позже.

Первое свидетельство превосходства шахматной королевы можно найти в каталонском стихотворении под названием «Шахматы любви» (Scachs d’amor), написанном где-то между 1470 и 1480 годами. В нем описана реальная игра, сыгранная по новым правилам. Мы даже знаем имена двух игроков и наблюдателя – Кастельви, Виньоле и Феноллар. Все трое были членами шахматного кружка в Валенсии, городе в Арагоне времен короля Фердинанда, который был домом для оживленной группы гуманистов, литераторов, издателей и книготорговцев. Многие из них были conversos (евреи, принявшие христианство) или их потомками. Другие, особенно издатели и книготорговцы, были немецкого происхождения[193].

«Шахматы любви» содержали 64 строфы, напоминающие 64 клетки шахматной доски, и, как и более ранние шахматные аллегории, отсылали к романтической теме – в данном случае ухаживание Марса за Венерой в присутствии Меркурия. Марс, представляющий Кастельви, который играл красными (сегодня белыми) фигурами, пытался заручиться благосклонностью Венеры, представляющей Виньоле, которая играла зелеными (сегодня черными), в то время как Меркурий, представляющий Феноллара, наблюдал за их игрой.

В ходе стихотворения Феноллар рассказывает о шахматной королеве, которая, вероятно, отражала то высокое уважение, которым пользовалась королева Изабелла. Например, текст официально проговаривает, что у игрока не может быть более одного ферзя на доске одновременно – то есть ни одна пешка не может становиться королевой до тех пор, пока не будет взята оригинальная фигура. Эта попытка сохранить уникальность «единственной настоящей королевы» имела свои прецеденты, начиная с первого упоминания regina в Айнзидельнской поэме, датируемой примерно 1000 годом, и тем самым отличалась от более ранней арабской версии игры. Возможно, этот запрет вновь вышел на первый план при Изабелле из-за гражданской войны, которая столкнула ее с королевой Португалии Хуаной, незаконнорожденной дочерью сводного брата Изабеллы Энрике IV. Изабелла, как мы увидим далее, устранила Хуану как претендентку на трон Кастилии и отправила ее в монастырь. Для теоретиков шахмат это был подходящий момент, чтобы подтвердить принцип наличия одной королевы на доске. Однако в игре, в которую мы играем сегодня, это ограничение не сохранилось. Пешка, достигшая восьмого ряда, может стать второй (или третьей) королевой, даже при наличии оригинальной фигуры.

Более того, Феноллар утверждал, что потерять свою королеву – значит проиграть игру. То же самое мнение, высказанное на 100 лет раньше Чосером, повторит граф Суррей (см. главу 12). Несмотря на общее чувство отчаяния из-за потери самой ценной фигуры, выиграть партию без королевы все же возможно, это подтвердит вам любой опытный игрок. На самом деле великих партий, выигранных в таких условиях, очень много.

Примечательно, что в этом стихотворении шахматная королева названа не alferza (alfersa по-каталански) – именем, под которым она ранее была известна в Испании, – а ее новым именем dama. В Испании конца XV века это слово имело по меньшей мере три значения: «леди» как обозначение высшего социального статуса, «леди» в религиозном смысле и обозначение Богоматери, и «леди» как обозначение испанской королевы Изабеллы Кастильской. Dama также использовалась как испанское название игры в шашки, которая, вероятно, была изобретена в период между 1492 и 1495 годами и, как и шахматы, была связана с престижем королевы Изабеллы[194].

В дополнение к рукописи «Шахматы любви» в конце XV века в Испании также появились две печатные книги с описанием новых ходов шахматной королевы. Первая из них, «100 шахматных позиций, приведенных в порядок и сочиненных мной, Францеском Висентом» (Libre dels jochs partits dels schacs en nombre de 100), была опубликована в Валенсии в 1495 году под авторством некоего Францеска Висента. Вторая книга, «Повторение любви и искусство игры в шахматы» Луиса Рамиреса Лусены (Repetición de amores e arte de axedres con CL iuegos de Partido), была опубликована в 1496 или 1497 году в Саламанке. Хотя книга, написанная на каталанском, была утеряна, испанский текст Лусены сохранился в нескольких редких экземплярах, которые рассказывают о том, как шахматы видоизменились и приобрели свой современный вид.

Согласно новым правилам, королева могла продвигаться не только по диагонали, но и по прямой, причем так далеко, как ей хотелось, при условии, что ее путь был свободен. Изменения были настолько значительными, что Лусена назвал новую игру «дамскими шахматами» или «королевскими шахматами» (de la dama), в отличие от «старых шахмат» (del viejo), в которые играли по прежним правилам. То, что часто называли «игрой королей», отныне в той же степени было и «игрой королев».

Другое примечательное изменение в новых шахматах коснулось alfil (слона или епископа). Теперь он тоже мог передвигаться на любую клетку, если путь был свободен, но только по диагонали. Королеве и епископу потребовалось около 500 лет, чтобы достичь нового могущества. Эти две фигуры (первоначально визирь и слон в оригинальной индийской / персидско-арабской игре) появились около 1000 года как представители европейских феодальных институтов, которые продолжали расширяться на протяжении всего Средневековья. Предоставление королеве и епископу большей тактической силы на шахматной доске было способом признания их внушительных позиций в реальной жизни.

Лусена закрепил за пешками способность, упомянутую двумя столетиями ранее в рукописях Альфонсо и Цессолеса: отныне пешки могли продвигаться на две клетки вперед своим первым ходом. Он также заметил, что превращение пешки в королеву, как только она достигала дальнего края доски, повышало ее ценность, поскольку теперь королева, а следовательно, и королева-пешка, были значительно сильнее, чем раньше. Автор с уверенностью утверждал, что его новые правила были лучше, чем правила «старых шахмат», которые все еще использовались в других местах[195].

Ходы ферзя, слона, пешки, коня и ладьи, описанные Лусеной, такие же, как сегодня. Ходы короля тоже совпадают, за исключением одной особенности: своим первым ходом король может пройти на третью клетку вперед, при условии, что ему не поставлен шах. В последующие годы после Лусены эта способность короля исчезла и в конечном счете развилась в «рокировку». В свой первый ход король может переместиться на две клетки, либо вправо, либо влево, а ладья перемещается на другую сторону от короля, при условии, конечно, что никто не преграждает ей путь.

Книга Лусены была посвящена 150 шахматным задачам, которые поровну поделены между шахматами старыми и новыми. Бо́льшая часть, вероятно, взята из вышедшей раньше книги Францеска Висента. К его задачам добавили еще 50, чтобы составить «четки» из 150 «бусин»[196]. Старые шахматные задачи следовали медленному ритму арабской версии игры. Те, кто следовал новым правилам, играли гораздо быстрее, поскольку новые королева и епископ-слон могли оказывать бо́льшее давление на противников, а иногда даже ставить мат за первые несколько ходов.

Что мы знаем об авторе этого труда? Он называл себя сыном ученого врача, посла и нотариуса, который состоял в королевском совете[197]. Его отец, Хуан де Лусена, действительно был высокопоставленным чиновником, близким к королю Фердинанду и королеве Изабелле. В одном из писем он отметил, что королева подает хороший пример своему народу, изучая латынь: «Когда королева учится, мы тоже становимся студентами». В письме содержалась и скрытая критика короля: «Когда король играет в азартные игры, мы тоже становимся игроками»[198].

Лусена-младший рассказывает нам, что он учился в университете Саламанки и путешествовал по Риму и всей Италии, Франции и Испании, где записал лучшие шахматные партии, которые ему довелось увидеть. Покойный испанский историк шахмат Рикардо Кальво потратил много лет на изучение Лусены и обстоятельств, при которых он писал свою книгу. Он пришел к выводу, что в 1497 году Лусена, вероятно в возрасте 20–25 лет, был студентом престижного университета Саламанки. Как сын выдающегося служащего короны, он наверняка пользовался определенными привилегиями. Но, так как все знали, что он из семьи converso, Лусена мог подвергаться и социальному остракизму, с которым converso сталкивались со стороны давних христиан. Среди многочисленных собеседников Лусены в университете был драматург Фернандо де Рохас, чей шедевр La Celestina был опубликован в 1499 году. Кальво нашел много общего между двумя авторами и их произведениями[199].

Хотя на титульном листе книги Лусены нет даты, ее можно установить: 1496 или 1497 год, судя по лестному посвящению, которое он сделал принцу Хуану, единственному сыну Изабеллы и Фердинанда. Хуану должно было исполниться 19 лет, он либо был помолвлен, либо недавно женился на Маргарите Австрийской, дочери императора Максимилиана. Церемония бракосочетания состоялась в апреле 1497 года, и все предвещало счастье для молодой пары. Но осенью, когда принц с Маргаритой отправились в Саламанку, чтобы этот университетский город составил часть приданого, Хуан заболел загадочной болезнью и скоропостижно скончался 4 октября. Лусена, студент Саламанкского университета и сын придворного сановника, несомненно, надеялся, что его книга будет замечена наследным принцем. С тех пор как двумя десятилетиями ранее, в 1478 году, в Испании появился печатный станок, печатные книги все еще считались новинкой, чтобы привлечь к себе внимание. Книга Лусены о шахматах, возможно, понравилась не только принцу Хуану, но и его матери и отцу, которые, как известно, были страстными игроками. Вероятно, такое внимание помогло бы отвлечь пристальное внимание инквизиции, которая следила за непочтительными conversos. Даже отец Лусены, занимавший видное положение, был привлечен к ответственности в 1493 году и в 1503-м вновь предстанет перед судом. Но книга осталась без внимания: в 1497 году, после смерти любимого сына, Изабелла была безутешна.

Изабелла I Кастильская и по сей день остается противоречивой фигурой. Безусловно, ею можно восхищаться за политические стратегии, которые привели ее к трону и помогли сохранять власть до конца жизни. Вместе с мужем она была ответственна за объединение всей Испании, включая последний мавританский оплот в Гранаде. Также она финансировала экспедиции Колумба в Новый Свет. При этом она же несла ответственность за учреждение испанской инквизиции и изгнание евреев в 1492 году и мавров в 1502-м. Наследие ее неоднозначно.

Как и другие европейские королевы почти во все времена и в любом месте, Изабелла не была очевидной наследницей трона. Она росла в тени своего единокровного брата Энрике IV, который в возрасте 30 лет унаследовал трон отца – ей тогда было всего три года. Она была последней в очереди на наследование после всех законных детей, рожденных у Энрике, и после своего младшего брата Альфонсо.

Корону на ее голову возложила череда неожиданных смертей. В возрасте 17 лет, через две недели после того, как ее младший брат скончался от естественных причин, и пока Энрике был еще жив, она объявила себя «законной наследницей королевств Кастилия и Леон», следующей в очереди после Энрике. Это был смелый шаг для 17-летней незамужней инфанты[200].

Замужество стало для нее следующим жизненно важным шагом, который укрепил бы ее позиции как будущей правительницы. Хотя стареющий Энрике упорно добивался ее брака с королем Португалии, она склонялась к браку с кузеном Фердинандом Арагонским, которого ни разу не видела, но который слыл красивым и галантным. Она написала Энрике, что тайно навела справки о личности португальского короля и обнаружила, что он недостаточно хорош собой, «но всецело восхваляла и одобряла брак с принцем Арагонским, королем Сицилии»[201].

Зная, что Энрике сопротивляется этому союзу, Изабелла и Фердинанд впервые тайно встретились в октябре 1469 года. Их сразу же потянуло друг к другу, и через две недели они поженились в Вальядолиде в присутствии 2000 человек. После целого дня празднования жених и невеста удалились в свою спальню. Свидетели, стоявшие у дверей, вошли в назначенный момент, чтобы вынести простыни и публично продемонстрировать соответствующие пятна, свидетельствующие о том, что брак был консумирован.

Этот брак положил начало союзу, которому суждено стать весьма успешным как на личном, так и на политическом уровнях. Нет сомнений в том, что Изабеллу и Фердинанда объединяла огромная любовь друг к другу, а также удивительное чувство доверия и общности целей, которые они снова и снова демонстрировали на протяжении своего долгого союза. Через год после свадьбы Изабелла родила девочку, которую они назвали Изабеллой. Спустя пять лет Энрике умер, и Изабелла была провозглашена королевой Кастилии и Леона.

Церемония, которая состоялась в Сеговии, была величественным триумфом, организованным самой молодой королевой. В великолепных одеждах и драгоценностях она стояла на возвышении в портале церкви Сан-Мигель, где ее приветствовали как королеву Кастилии и Леона. Затем представители духовенства, знати и городского совета преклонили колени и поклялись в верности королеве Изабелле и ее мужу, королю Фердинанду, хотя он и отсутствовал на церемонии.

Процессия, выходившая из церкви, представляла собой великолепное зрелище. Изабелла ехала верхом, в то время как знать и сановники, окружавшие ее, шли позади. Во главе процессии острием вниз всадник вёз обнаженный меч, напоминающий крест. Изабелла решила возродить этот древний символ воинствующей веры и справедливости, хотя традиционным символом монарха в Кастилии и был скипетр. Меч напоминал не только о королях-завоевателях, отвоевавших Испанию у мавров, но и о подвигах девы-воительницы Жанны д’Арк, совершенных ею в начале века. Как проницательно заметил один из недавних биографов Изабеллы, меч олицетворял власть на многих уровнях и ясно давал понять всем, «что именно королева, а не ее супруг… была настоящей наследницей кастильских героев Реконкисты»[202].

Какую же роль все-таки играл Фердинанд? Оставленный в Сарагосе по арагонским делам, он был ошеломлен, узнав, что Изабелла отправилась в путь без него. Его шокировал символ обнаженного меча, который, по его мнению, был «привилегией мужчины», узурпированной королевой. Неужели он должен был стать не кем иным, как королем-консортом, а не равноправным правящим монархом?[203]

Это разногласие Изабелла уладила дипломатично, но решительно, с помощью совета экспертов-юристов. На этом совете, созванном в Сеговии в январе 1475 года, перед лицом многих аристократов был подтвержден принцип наследования по женской линии в Кастилии: в случае, если у Фердинанда и Изабеллы не будет отпрысков мужского пола, корона перейдет к их старшей дочери. Как писал другой биограф Изабеллы, это «одно из самых необычных испытаний для права женщин на наследование в дофеминистской Европе»[204].

Со временем Изабелле удалось успокоить уязвленную гордость своего мужа. Новый герб с королевскими символами Кастилии и Леона, Арагона и Сицилии символизировал их совместное правление. Их новый девиз Tanto Monta, Monta Tanto, Fernando como Isabel, Isabel como Fernando («Все едино, Изабелла – то же, что и Фердинанд») говорил о союзе равных, хотя по закону она была старшим партнером во владениях Кастилия и Леон.

Первые годы их правления стали серьезным испытанием для их решимости. После восшествия на престол король Португалии объявил им войну, заявив о правах на Кастилию через свою испанскую невесту Хуану, незаконнорожденную дочь Энрике IV. Это была ожесточенная война, вызвавшая раскол в королевстве. Отдельные бароны и отдельные города заняли разные стороны в конфликте, и молодым монархам приходилось их обхаживать, а иногда и подчинять. Фердинанд не только сражался за Кастилию и Леон, но и сам участвовал в битвах на службе королевства Арагон, которым правил его отец.

Изабелла играла активную роль на каждом этапе смуты: она поддерживала мужа и его солдат, лично появлялась перед их союзниками, лично проходила по улицам, празднуя славную победу, руководила процессом капитуляции и наказывала или миловала мятежников. Она договаривалась о займах, даже с церковью, и инициировала финансовую реформу по всему королевству.

Одной из целей этой реформы было ущемление прав нехристиан: ограничивался размер процентов, которые могли взимать еврейские ростовщики, а евреям и маврам было запрещено носить такие внешние атрибуты роскоши, как золото и серебро. Эти ограничения, наложенные на нехристианское население, в ближайшие годы станут еще более суровыми. Изабелла и Фердинанд, «католические короли», как их стали называть, установили строгую уголовную и административную систему, которая навела порядок в своем королевстве после бурных военных лет.

Самым важным было то, что Изабелла произвела на свет наследника мужского пола – принца Хуана, родившегося 30 июня 1478 года. Через шесть недель после его рождения она появилась верхом перед жителями Севильи, «скача на белой лошади в богато украшенном позолотой седле и сбруе из золота и серебра». Нянька везла ее сына верхом на муле, «одетом в бархатное седло и покрытом разноцветной парчой», в окружении высокопоставленных аристократов. Изабелла и Фердинанд не только принесли стабильность в свои земли; они верили, что обеспечили будущее своей династии[205].

На следующий год Изабелла родила еще одного ребенка, дочь по имени Хуана. Во взрослом возрасте ей суждено стать несчастной Хуаной ла Лока (Хуаной Безумной), но в раннем детстве она вместе со своими братьями и сестрами наслаждалась всеми привилегиями королевской семьи, которой правила заботливая мать. Поскольку Фердинанд часто уезжал по официальным делам в Арагон – зачастую на несколько месяцев, – Изабелла должна была управлять их кастильским домом.

В Кастилии XV века «домом» считалось то место, где находился странствующий двор. Переезды с места на место с огромной свитой слуг и всем необходимым для королевской резиденции багажом всегда были серьезным делом. Каждый раз в новой обстановке Изабелла и Фердинанд встречались со своими советниками с шести до десяти часов утра весной-летом и с девяти до полудня осенью-зимой, за исключением воскресений. У них была дисциплинированная жизнь, и они ожидали, что их советники будут такими же.

Однако, несмотря ни на что, придворная жизнь была наполнена разнообразными удовольствиями, в том числе картами, шахматами и другими настольными играми. Мы знаем, что Изабелла и Фердинанд были заядлыми шахматистами. Фернандо дель Пульгар, летописец их правления, отмечал, что Фердинанд уделял чрезмерное внимание «пелоте, шахматам и нардам… и таким образом проводил времени больше, чем следовало»[206]. Как бы ни тревожился на этот счет Пульгар, оба монарха сохраняли верность шахматам. Тем не менее Изабелла не одобряла азартные игры и запретила их при своем дворе, наряду с другими проявлениями распутства, такими как чрезмерное декольте или пьянство[207].

До нас дошла история о том, как шахматная партия спасла жизни Фердинанда и Изабеллы. Во время осады Малаги в 1487 году некий мусульманин по имени Ибрагим аль-Герви пытался убить королевскую чету в их шатре. К счастью для монархов, он принял подругу королевы Беатрис де Бобадилью и Альваро Португальского за короля и королеву, поскольку они (Беатрис и Альваро) находились в соседней палатке и играли в шахматы[208]. Несмотря на тяжелые ранения, они были спасены несколькими испанцами, услышавшими их крики.

Настольные игры составляли неотъемлемую часть придворной жизни по всей Европе. В XV веке шахматы, кости и нарды по-прежнему пользовались большим успехом, хотя у них появился новый соперник – карты. Карты, появившиеся в последней четверти XIV века, быстро набирали популярность, равнозначную шахматам, хотя представители знати по-прежнему отдавали предпочтение шахматной доске. Современницы Изабеллы во Франции, Шарлотта Савойская, жена Людовика XI и мать Карла VIII, и ее дочь, королева-регентша Анна де Боже, были страстными шахматистками. Сам Карл предпочитал нарды и кости, но «никогда не играл в шахматы, в которых его сестра Анна проявляла слишком большое мастерство»[209].

Будь Изабелла менее амбициозной, менее убежденной в своем божественном праве носить корону и в своих заслугах в объединении полуострова, она, возможно, предпочла бы скорее играть в игры и почивать на лаврах. В конце концов, по состоянию на 1481 год она была не только королевой Кастилии и Леона и матерью троих живых детей, включая наследного принца Хуана, но и соправительницей Арагона вместе с Фердинандом, который наследовал своему отцу. Хотя арагонский закон запрещал женщинам наследовать корону, муж называл Изабеллу otro yo («другая я»)[210]. Но Изабеллу не устраивало самодовольное сидение на своем троне, тем более что она была уверена: пришло время завершить отвоевание Испании.

В 1482 году она развязала войну против королевства Гранада, самой южной области Испании и единственной территории, все еще находившейся под властью мусульман. Так подытожил те события один анонимный источник: «Заботами этой королевы была начата и благодаря ее усердию продолжена война против мавров, пока все королевство Гранада не было завоевано»[211]. Войну выиграли ценой жизней испанских рыцарей и пехотинцев и большими финансовыми тратами со стороны населения и короны. Изабелла лично заботилась о состоянии своих войск на время войны, от числа рыцарей, необходимых для каждого города и деревни, и до конкретного количества хлеба, вина, соли и животных, которые должны быть доставлены в лагеря. В то время как Фердинанд рисковал своей жизнью на поле боя, ничто, даже тяжело протекающая беременность, не могло помешать его жене направить усилия в любое полезное русло. Она все еще сидела за столом совета, когда у нее начались схватки, и родила девочек-близнецов, одна из которых оказалась мертвой.

Несмотря на первоначальные трудности и поражения, ход войны обернулся в их пользу, и непосредственное участие Изабеллы вновь снискало ей уважение подданных. Как отмечал Пульгар, «королеву очень боялись, и никто не осмеливался противоречить ее приказам»[212]. Королевская чета вела свой народ в серии упорных сражений и осад, которые завершились победой над маврами. Что могли чувствовать мусульманские жители Кордовы, когда их мечети были превращены в церкви, а детей насильно крестили? Как и все религиозные фанатики, король и королева были уверены, что Бог на их стороне. Словно в подтверждение недавних побед, 15 декабря 1485 года Изабелла родила еще одного ребенка, дочь по имени Каталина. Потребовалось еще шесть лет кампаний против мавров, прежде чем Гранада сдалась в январе 1492 года, и Реконкиста была завершена.

1492 год. Эта дата запечатлелась в памяти каждого американского школьника как год, когда Колумб при поддержке Фердинанда и Изабеллы отправился в плавание к Новому Свету. Гораздо меньше известно изгнание из Испании евреев, произошедшее в том же году. Обоим этим начинаниям потребовалось огромное количество времени, чтобы достичь своего апогея.

Еще в 1478 году король и королева получили разрешение от папы римского назначить инквизиторов, которым было поручено искоренять ересь. В первую очередь они занимались обращенными евреями и мусульманами, подозреваемыми в отступничестве от христианства. Инквизиция в Испании изначально не была направлена против некрещеных евреев, многие из которых оказывали важные финансовые услуги короне, но со временем инквизиция зажила своей собственной жизнью, и, подобно многим орудиям фанатичной веры, ею двигала безграничная ненависть к тем, кого считали «другими» или «непохожими». Тайные доносы, жестокие пытки, ужасные казни и сожжение на костре – такова судьба тысяч conversos, признанных еретиками.

К 1492 году Изабелла была убеждена, что Испанию необходимо очистить от всех нехристиан, как евреев, так и мусульман. Указ об изгнании, подписанный Фердинандом и Изабеллой и обнародованный в апреле 1492 года, гласил: «хорошо известно», что христианам нанесли ущерб «в результате их участия, разговоров и общения с евреями». Следовательно, евреям, отказавшимся от крещения, было дано три месяца на то, чтобы покинуть королевство и «никогда не возвращаться»[213].

Избавившись таким жестоким образом от евреев, Изабелла и Фердинанд обратили свое внимание на другие проблемы, в том числе на экспедицию, предложенную Колумбом. Впервые он обратился за покровительством к испанским монархам в 1485 или 1486 году, а затем еще раз в 1489-м. Оба раза его просьбу отклонили, как и в декабре 1491-го. Но после того, как он покинул королевский двор и отправился искать финансирование в другом месте, Изабелла изменила свое мнение. Их с Фердинандом образ как великодушных меценатов великого исследования, которое может принести славу и богатство Испании и будущим христианам, крещенным благодаря им, оказался слишком ярким, чтобы она могла сопротивляться.

История о том, как шахматы сыграли роль в решении спонсировать Колумба, дошла до нас благодаря письмам, написанным предположительно воином Фернандо дель Пульгаром (не летописцем) в начале 1492 года его другу при дворе Фердинанда и Изабеллы. Я пишу «предположительно», потому что единственный мой источник – французский перевод тех писем, найденный в номере Le Palamède от 15 октября 1845 года, первого европейского журнала, посвященного шахматам. Если верить этим письмам, Колумб не получил бы поддержки Испании, если бы не шахматная партия, которая настроила короля Фердинанда на благосклонный лад. В переводе с французского эти письма частично читаются следующим образом:

Последовавшая дискуссия гласит, что Колумб настаивал на присвоении ему титулов адмирала и наместника – титулов, которые леди Беатрис и другие считали экстравагантными для начинающего моряка с сомнительными взглядами на форму земли. Королева, однако, придерживалась другой точки зрения.

Оказавшись на грани потери своей королевы, король был очень раздражен, а Фонсека открыто радовался, считая игру уже выигранной. Но они не учли стратегию, которую автор письма Пульгар изложил королеве Изабелле: «Если белые не совершат ни одной ошибки, Фонсека умрет через четыре хода»:

Письмо Пульгара заканчивается вполне правдоподобным комментарием: «Если Кристобаль Колон откроет для себя новый мир, что, я надеюсь, произойдет, то это будет результатом брошенной в нужный момент пешки»[215].

30 апреля 1492 года Фердинанд и Изабелла приказали снарядить корабли для путешествия Колумба, и 3 августа он отправился в плавание с 90 людьми на трех кораблях, ставших знаменитыми: «Нинья», «Пинта» и «Санта-Мария». Спустя годы после того знаменитого первого путешествия, в результате которого было открыто то, что мы сегодня называем Вест-Индией, Колумб приписывал Изабелле свой успех: «Моя вера в Бога и Ее Величество Изабеллу позволила мне проявить настойчивость… Я предпринял новое путешествие к новым небесам и земле, которые до тех пор оставались сокрытыми»[216]. Хотя Колумб не достиг своего первоначального предназначения в Ост-Индии и не обнаружил легендарного золота и специй, на которые он надеялся, его путешествия к островам на западной стороне Атлантики установили его как величайшего исследователя своего времени. Они также укрепили репутацию его испанских покровителей, особенно Изабеллы, которую Колумб считал своей главной опорой вплоть до ее смерти в 1504 году.

Когда королева умерла, по всей Испании был объявлен масштабный траур. Фердинанд, который пережил ее на 12 лет и женился во второй раз, торжественно объявил: «В этот день Господь наш лишил жизни ее светлость королеву Изабеллу, мою дорогую и возлюбленную супругу… она умерла святой католичкой, такой, какой прожила свою жизнь»[217]. Архиепископ Толедский был не менее велеречив: «Исчезла королева, равной которой не было на земле»[218]. Королева, не имеющая себе равных, и образцовая католичка – эти эпитеты олицетворяли высоту, к которой Изабелла искренне стремилась во время ее правления. В ее представлении религия и политика всегда были неразрывно связаны.

Гораздо раньше, когда она родила принца Хуана, ее неявно сравнивали с Девой Марией: наравне с божественной предшественницей Изабеллу почитали как чудесную женщину, которая положит начало золотому веку веры и стабильности. Если бы эту новую эру нужно было завершить с помощью меча, она приняла бы облик Девы сражений (La Virgen de las Batallas)[219]. Между двумя изображениями благочестивой матери и воинственной победительницы не было видимого противоречия. Действительно, в начале века Жанна д’Арк являла собой удивительный образец благочестия и воинственности, которому Изабелла следовала бо́льшую часть своего правления.

Сначала была война с португальцами, затем война с мусульманами в Гранаде. На протяжении более чем двух десятилетий, с 1469 по 1492 год, Изабелла и Фердинанд время от времени сражались со своими врагами. Именно в этот период появились «новые шахматы» с грозной королевой. В Кастилии появилась воинственная королева, более могущественная, чем ее муж; почему бы ей не появиться и на шахматной доске?

Возможно, именно так рассуждали те игроки из Валенсии, которые наделили шахматную королеву увеличенным диапазоном ходов. Возможно, они даже надеялись завоевать расположение настоящей королевы, дополнив способности шахматной королевы. Однако столь же вероятно, что валенсийские игроки неосознанно переделали королеву по образцу всемогущей Изабеллы. Как бы то ни было, новая шахматная королева возведена в ранг живой королевы, и отныне пересмотренная игра будет называться «игра королевы» – эпитет, который воздает честь королеве Изабелле, а также ее символическому эквиваленту на доске.

«Игра королевы» распространилась из Испании в другие части континента, и не везде ее встречали с тем же энтузиазмом. В последние годы XV и в первые десятилетия XVI века реакция на возросшее могущество шахматной королевы варьировалась от принятия до откровенной враждебности. Один из самых ранних текстов, обнаруженный в изданной в 1493 году итальянской версии «Книги шахмат» Якобуса де Цессолеса, открыто ставит под сомнение пригодность королевы для сражений. Переводчик этого труда признал, что она приобрела качества как слона, так и ладьи, но безосновательно добавил, что ей было отказано в ходах коня, «потому что женщинам несвойственно носить оружие из-за их хрупкости»[220]. Таким образом, женщинам продолжали напоминать об их слабости даже после того, как в игре допустили столь возросшую силу шахматной королевы.

За пределами Испании новый вид шахмат получил название «шахматы королевы» и «шахматы безумной королевы». В итальянском – scacchi de la donna, во французском – eschés de la dame или de la dame enragée. Оскорбительные выражения создавали образ дикого, разъяренного, обезумевшего человека, склонного к насильственным действиям, а также подпитывали страх, который испытываешь в присутствии подобного существа.

Французскому автору одной аллегории конца XV века, озаглавленной «Совестливая игра в шахматы королевы» (Le Jeu des Eschés de la Dame, Moralisé), показалось странным, что переработанная игра называется «шахматы безумной королевы». Он был явно обескуражен «весьма широкими привилегиями», предоставленными королевам и шутам (слонам), в то время как ладьи и кони, которых он охарактеризовал как «мудрых», «благоразумных» и «сдержанных», считались практически бесполезными. Консервативный настрой этого писателя в отношении шахмат, вероятно, связан с опасениями по поводу смены власти в обществе, которые он, похоже, принимал очень близко к сердцу.

Существует рукопись, написанная на латинском языке около 1500 года, испанского или французского авторства, которая посвящена исключительно новой игре. В Гёттингенской рукописи (поскольку она хранится в библиотеке Гёттингена в Германии) особое внимание уделено стратегиям для обновленных королевы и слона. Хотя для обозначения шахматных фигур использовались латинские термины, на изображениях, сопровождающих текст, мы видим инициалы, основанные на французских названиях: R означает roy (король), Da – dame (королева), r – roc (ладья), ch – chevalier (рыцарь), a – aufin или f – fou (шут, епископ), и p для pion (пешка). Гёттингенская рукопись с ее эклектичной терминологией – это, по-видимому, сознательная попытка распространить новые шахматы за пределы Испании среди французского населения.

Германия отстала от романских стран в принятии пересмотренной игры и не называла ее «шахматами королевы» или «игрой безумной королевы». По крайней мере с 1536 года она называлась welsches Schachspiel (иностранные, итальянские шахматы), что указывает на то, что игра попала в Германию через Италию.

К середине века новые правила дошли и до Англии. Стихотворение Генри Говарда, графа Суррея, озаглавленное «Даме, отвергшей возлюбленного» (To the Lady That Scorned Her Lover), основано на шахматной партии, сыгранной по новым правилам. Автор четко обозначает уникальную ценность королевы в следующих строках: «Коль королевы нет, жди самых страшных бед» (And when your ferse is had / All all youre warre is donne). Поскольку она теперь имела решающее значение для победы, игрок был обязан объявить «шах» не только королю, но и королеве – практика, которая сохранялась в Англии, Франции, Германии и Исландии вплоть до XIX века и все еще встречалась в Европе в XX веке[221].

Как получилось, что «шахматы королевы» настолько быстро распространились по всему христианскому миру? Одним из факторов, несомненно, стало изобретение печатного станка. Книги, подобные книге Лусены, можно было печатать в больших количествах и легко распространять от города к городу, от страны к стране. Это совершенно отличалось от длительного и дорогостоящего процесса изготовления рукописных текстов, которые оставались единственным средством массовой информации до второй половины XV века.

Другим фактором, возможно, было изгнание примерно 200 000 евреев из Испании в 1492 году и их расселение по всей Европе, Турции и Ближнему Востоку[222]. Испанские евреи часто оказывались на первом месте в плане шахматных новшеств, о чем свидетельствуют тексты на иврите, рассмотренные ранее, книга Лусены и круг людей в Валенсии, в который входили многочисленные conversos или члены их семей. Их друзья-евреи, не обратившиеся в христианство, могли забрать новую версию шахмат с собой, когда покидали Испанию под угрозой смерти. Каким бы ни был путь, новые шахматы прочно утвердились в Европе в первой половине XVI века, и виртуозная шахматная королева стала постоянной фигурой на доске.

У итальянцев были основания гордиться своими шахматными традициями. Вслед за испанцами и, скорее всего, до немцев они были первыми в Европе, кто начал играть в эту игру. Итальянскими мастерами были созданы многие первые шахматные фигуры с лицами, такие как «шахматы Карла Великого» с двумя наиболее древними из сохранившихся королев. Книга о шахматах Якобуса Цессолеса стала самым известным шахматным трактатом в христианском мире, а итальянские шахматисты соперничали с испанцами как лучшие в Европе. Хотя итальянцы не изобретали новых правил для «шахмат королевы», они были одними из первых, кто начал играть в эту версию за пределами Испании.

Итальянский перевод работы Якобуса де Цессолеса, опубликованный в 1493 году, указывает на то, что некоторые итальянцы осваивали новую игру еще до публикации книги Лусены в 1497-м. До того как Лусена отправился в Университет Саламанки, он много путешествовал по Италии и Франции и записал лучшие поединки из тех, что увидел. Есть все основания полагать, что в некоторых из них уже применялись новые правила. Затем, в XVI веке, итальянцы опубликовали ряд работ, предназначенных для обучения «шахматам королевы» или «шахматам безумной королевы». Сосредоточив все внимание на королеве, они явно не знали, что делать с этой новой силой в игре, одновременно всемогущей и женственной.

Стихотворение на латыни «Об игре в шахматы» (De ludo scachorum) за авторством Франсиско Бернардино Калоньо содержало советы для игроков, в том числе такой: «Не начинайте играть королевой слишком рано»[223]. Это наставление оставалось полезным на протяжении веков, и учителя до сих пор его повторяют, поскольку, если шахматная королева преждевременно бросается в бой, противник может сосредоточиться на атаке на королеву, одновременно перемещая свои фигуры на более удачные стратегические позиции.

Марк Иероним Вида, епископ Альбы итальянского происхождения, назвал шахматную королеву воинственной мегерой и бесстрашной вираго в своей поэме на латинском языке «Игра в шахматы» (Scacchia, Ludus). Опубликованная в 1527 году и переведенная на многие языки, она изображала двух шахматных королев, сражающихся друг с другом насмерть:

До конца столетия слово «амазонка» служило альтернативным термином для обозначения шахматной королевы в различных европейских языках, что указывало на то, каким благоговейным уважением она пользовалась[225].

Пьетро Каррера, священник и писатель из Сицилии, который записал многие из начальных ходов и тактик, созданных итальянскими мастерами XVI века, признал королеву «самой достойной и отважной» из всех фигур. Однако он предупредил ее, чтобы она была осторожна в своих действиях, опасалась засады и «всегда рассчитывала, будет ли ей закрыт путь назад». Тем не менее «ради безопасности своего короля она должна подвергнуть себя опасности и даже смерти… при условии, что она принесет смерть вражескому королю или будет определенная уверенность в абсолютной победе в игре»[226].

Мы видим определенную двойственность, сквозящую между строк Карреры. Он явно обескуражен «дерзостью» этой фигуры, опасаясь, что она будет недостаточно осмотрительна в своих действиях, и желал, чтобы она рисковала лишь тогда, когда речь идет о жизни или смерти короля. В описании Карреры чувствуется беспокойство по поводу не только шахматной королевы, но и женственности в целом.

Почти всякий раз, когда женщины обретали явную власть, это вызывало негативную реакцию. Это справедливо даже для шахматной королевы. Во Франции и Италии негативная реакция выразилась в названии «шахматы безумной королевы». Женщина, которая стремительно перемещалась повсюду, уничтожая рыцарей, епископов и даже короля, вселяла ужас в сердца мужчин, некоторые из которых не только назвали королеву «безумной» в ответ, но и осудили весь женский пол.

Худший пример шахматного женоненавистничества эпохи Возрождения можно найти в произведении французского поэта Гратьена Дюпона, опубликованном в 1534 году. Оскорбления в адрес женщин в его полемике о мужском и женском поле достигли небывалого уровня даже по французским мизогинным стандартам[227]. Гратьену пришла в голову злая идея написать на шахматной доске непристойные слова для женщин, по одному на каждой клетке. Все слова в черных квадратах оканчиваются на esse и рифмуются друг с другом, в то время как слова в белых квадратах оканчиваются на ante или ente и образуют параллельную рифму. В черных квадратах оскорбления варьируются от femme abuseresse (женщина, вводящая в заблуждение) до sans fin menteresse (бесконечная лгунья), miroir de paresse (зеркало лени) и так далее; на белых клетках женщина характеризуется как méchante (злая), puante (вонючая), mordante (кусачая) и проч. Шестьдесят четыре оскорбительных поля! Спустя столетия, когда шахматы приравнивались к романтике, в игру вступил мужчина, который с вопиющей силой ненавидел женщин.

Интересно сравнить порой такие злобные рассуждения XVI века о шахматной королеве с тем, что было в более ранние века. До того как она обрела свои беспрецедентные способности, критика в адрес шахматной королевы была мягкой: ей просто советовали держаться поближе к королю. Отождествляя шахматную фигуру с настоящими королевами, авторы ранних шахматных трактатов также время от времени напоминали ей о необходимости сохранять целомудрие и вести себя «по-женски», что, очевидно, не имело никакого отношения к ее ходам на доске. Но став всемогущей, она подверглась оскорблениям со стороны мужчин-женоненавистников, которые, подобно Гратьену Дюпону, воспользовались случаем, чтобы обрушить свою злобу на всех женщин.

Хотя мизогиния была нормой жизни большинства женщин, оно мешало далеко не всем; оно не помешало великому испанскому мистику, святой Терезе Авильской (1515–1582), следовать своему религиозному призванию, основать множество монастырей, провести церковную реформу, написать некоторые из величайших произведений католической литературы или играть в шахматы. В одной из своих работ «Путь к совершенству» она продемонстрировала свое знание игры несмотря на то, что монахини-кармелитки не одобряли шахматы. Она даже выбрала шахматную королеву в качестве образца смирения – странный выбор, конечно, но он основан на неизменной преданности королевы своему господину. Тереза провела аналогию между блестящим выступлением шахматной королевы в бою и «священной войной», которую должен вести каждый человек против сил зла. Поскольку она использовала игру в шахматы как метафору морального прогресса, в ноябре 1944 года святая Тереза была названа покровительницей испанских шахмат.

Женоненавистническая шахматная доска, созданная французским поэтом Гратьеном Дюпоном и напечатанная в книге «Противоречия мужского и женского полов» (Les controversies des sexes masculine féminine). Тулуза, 1534 г.

Екатерина Медичи

Современница святой Терезы, Екатерина Медичи (1519–1589), жена французского короля Генриха II, была известна как превосходная шахматистка. Вероятно, она научилась играть в своей родной Италии, где этой игрой увлекались как джентльмены, так и дамы, например маркиза Изабелла д’Эсте (1474–1539), у которой был «прелестный набор» шахматных фигур, изготовленный специально для нее миланским мастером Клеофасом Донати[228]. После прибытия во Францию Екатерина начала внедрять игру при своем дворе наряду с другими культурными мероприятиями, которые были модны в Италии. Она даже лелеяла мечту сыграть против знаменитого итальянского чемпиона, родившегося в Сиракузах, Паоло Боя, но, по словам Пьетро Карреры, «у нее не было такой возможности»[229].

Шахматы стали отголоском официальных танцев, которые Екатерина ввела во Франции. Оба развлечения представляли собой упорядоченные движения со сложными фигурами, требующими высокого мастерства. Танцы стали популярными в Париже после того, как в 1554 году из Милана был привезен учитель танцев Чезаре Негри. На одном пышном приеме, устроенном в честь польских послов, 16 придворных дам танцевали балет, сначала в масках, затем без них. В числе 16 можно было бы увидеть намек на 16 фигур на каждой стороне шахматной доски, а в повторении танца – намек на все 32 фигуры. Но есть и более простое объяснение: 16 дам представляли 16 провинций Франции[230]. В любом случае и шахматы, и танцы создавали определенное пространство, которое служило микрокосмом для современного общества. Каждый из них по-своему представлял собой зрелище, предназначенное для привлечения и развлечения придворных Екатерины.

Герцог Баварский Альбрехт V и его супруга Анна Австрийская играют в шахматы. Титульный лист нарисован Гансом Мюлихом для «Книги сокровищ герцогини Анны Баварской», 1552 г.

После того как в 1560 году Екатерина овдовела и была назначена регентшей, она стала могущественной политической силой, поддерживавшей трех ее сыновей – Франциска II, Карла IX и Генриха III. Ей больше не приходилось терпеть присутствие любовницы и признанной фаворитки своего покойного мужа, Дианы де Пуатье, которую она выгнала из великолепного замка Шенонсо. Как и многие другие европейские королевы, Екатерина смогла явить свое истинное лицо только после смерти своего супруга.

Другой увлеченной шахматисткой была Анна Австрийская, супруга герцога Баварского Альбрехта V. Она была такого высокого мнения об игре, что заказала свой портрет, изображающий их вместе с мужем за шахматной партией: портрет должны были поместить на титульный лист ее «Книги сокровищ». На миниатюрной картине изображена задумчивая пара, смотрящая друг на друга в окружении достойных зрителей, и две собаки, символизирующие верность. Пока люди сохраняют спокойствие, шахматные фигуры, лежащие на боку рядом с доской, указывают на потери в бою.

Новые шахматы в Англии

Во второй половине XVI века новые шахматы были не менее популярны в Англии, чем на континенте. Ими увлекались члены королевской семьи и простые люди, как женщины, так и мужчины, и игра оставалась позитивным символом супружеского взаимодействия. В пьесе Шекспира «Буря» юные влюбленные Миранда и Фердинанд играют в шахматы вскоре после своей чудесной свадьбы.

В довольно вычурном английском стихотворении Николаса Бретона «Игра в шахматы» (1593) шахматные фигуры описаны следующим образом. Король изображен полностью зависящим от других шахматных фигур: «Он подданных покой блюдет, / Меж них из раза в раз шагнет». Бедные пешки «на послушанье обречены». Для сильного рыцаря «прямые тропы – страшный сон, / лишь хитро скачет боком он». У епископа «острый ум»: «Отставших на своем пути, / Священник, вынь да и смести». Ладьи «взирают свысока / И ждут приказа вожака» (высматривают свои возможности). Только королева обладает такой огромной силой, что регулярно побеждает своих врагов.

Королева молчалива и хитра,Что позволяет ей ходить как вздумаетсяИ побеждать всех, кого она встретит на своем пути.И такова судьба всех, кто встанет у нее на пути:Быть побежденными[231].

Живая королева, известная тем, что победила своего самого могущественного противника в битве с испанской армадой, а также тем, что азартно играла в шахматы, тогда восседала на троне Англии.

Елизавета Английская

Елизавета I (1533–1603) играла в шахматы и шашки со своим учителем латыни Роджером Эшамом в начале правления и со многими другими на протяжении всей своей жизни. До нас дошли по крайней мере две истории, связанные с Елизаветой и шахматами. Одна из них касается подготовки Елизаветой брака английского лорда Генри Стюарта Дарнли с королевой Шотландии Марией. Кристофер Хибберт в своей биографии The Virgin Queen: The Personal History of Elizabeth I рассказывает:

Французский посол Поль де Фуа, прибывший ко двору на аудиенцию, присутствовал при ее игре в шахматы… «Эта игра, – заметил он, – отражает труды и деяния людей. Если мы теряем пешку, это кажется пустяком, но потеря часто влечет за собой потерю всей партии». – «Я понимаю вас, – ответила королева. – Дарнли – всего лишь пешка, но он может поставить мне мат, если войдет в королевский чин»[232].

Елизавета опасалась, что Мария Шотландская, взяв Дарнли в мужья, получит возможность сделать его регентом. Дарнли действительно стал королем Шотландии, а их с Марией единственный ребенок, Яков VI Шотландский, в конечном счете стал Яковом I Английским после смерти Елизаветы.

Другая история касается карьеры сэра Чарльза Блаунта, впоследствии лорда Маунтжоя. Она подарила ему «золотую шахматную королеву, богато украшенную эмалью», после того как он отличился на рыцарском турнире. Впоследствии он носил эту маленькую золотую шахматную королеву с малиновой лентой с собой в знак ее благосклонности[233]. Похожий подарок был преподнесен противником Елизаветы, Филиппом II Испанским. Он подарил великому испанскому шахматисту Рую Лопесу золотое ожерелье с кулоном в виде ладьи[234].

Как выглядела маленькая шахматная королева, подаренная королевой Елизаветой сэру Чарльзу Блаунту? Возможно, это была стилизованная фигурка с открытой короной, тогда как у короля была корона закрытого типа – это основное отличие между ними во многих шахматных наборах. Или же это могла быть натуралистично изображенная королева, сидящая прямо на троне и держащая в руке державу или скипетр. Или это могла быть даже королева верхом на лошади в дамском седле – практика верховой езды, привезенная в Англию в 1382 году Анной Богемской, женой Ричарда II, которая со временем стала обязательной для всех женщин с высоким статусом.

От Елизаветы не могло ускользнуть то, насколько подходящим символом ее политической власти была эта золоченая королева. Действительно, нет фигуры более подходящей для образа королевской власти, чем вновь обретенная шахматная королева, возродившаяся в начале Ренессанса и полная той же движущей силы, что побуждала исследователей, гуманистов, ученых, художников, религиозных революционеров, королей и королев отправляться в неизведанные края.

Одновременное возвеличивание титула королевы в жизни и на шахматной доске с конца XV века должно было означать и возрождение женщин-шахматисток в эпоху великого Ренессанса. В конце концов, женщины играли в шахматы с самого зарождения игры в Европе и странах арабского мира. Они были партнерами мужчин, когда шахматы превратились в романтическое развлечение, а затем и в домашний ритуал. Когда шахматы прочно вошли в семейную жизнь, когда такие выдающиеся королевы, как Изабелла и Елизавета, не говоря уже о Екатерине Медичи и Анне Австрийской, были известны своим мастерством игры в шахматы, а шахматная королева находилась на пике своей тактической мощи, женщинам имело смысл продолжать играть с еще бо́льшим энтузиазмом. Увы, это было не так.

В начале XVII века среди женщин из высшего общества игра в шахматы уже не была таким модным занятием. Рассказы о поединках и изображения таковых между представителями разных полов, столь многочисленных в Средние века, становились все более редкими. Голландцы и фламандцы дольше всего использовали в своих жанровых картинах сюжеты домашних шахмат, но со временем даже это сошло на нет. Шахматы стали основательно маскулинизироваться.

Можно утверждать, что шахматы всегда оставались по своей сути мужскими. Разве изначально это была не военная игра, в которой сражались противники-мужчины? Согласно такому подходу, королева и епископ – «аномалии»: их попытки взаимодействовать с военным сословием обречены на провал, учитывая фундаментальную военную природу игры. Еще в 1694 году англичанин Томас Хайд, автор первого систематического исследования шахмат, выразил сожаление по поводу присутствия королевы и епископа: «Они [европейцы] упускают из виду, что игра – это изображение битвы, по этой причине термины “Королева” и “Епископ” неуместны и должны быть заменены на “Верховный генерал” и “Слон” – как это принято у восточных народов, которые были создателями и хозяевами». Он сетовал на «абсурдность того, что простой солдат [пешка] в ходе игры может стать королевой – как будто из мужчины можно сделать женщину». Решение Хайда состояло в том, чтобы «немедленно вывести королеву и епископа из игры»[235]. Хотя его критика никак не повлияла на западную версию игру, женщины эпохи Постренессанса отказались от «игры королевы». Почему?

По иронии судьбы, возможно, именно повышение уровня силы шахматной королевы и епископа как-то связано с сокращением числа женщин-игроков. Теперь, когда эти две фигуры приобрели бо́льшую подвижность, для завершения партии в среднем требовалось меньше ходов. Новые шахматы больше не подходили для неторопливых встреч леди и джентльменов, которые могли длиться день или больше, с перерывами на еду, питье, танцы и пение, или, в более простой обстановке, для того чтобы размешать кашу и покормить ребенка. Новые шахматы были стремительными и жестокими. Партия могла закончиться за несколько часов или даже за несколько ходов, если вы не были предельно внимательны. Руки должны быть готовы ухватиться за фигуру на доске, а не за колено под столом. Шахматы больше не терпели никакого флирта.

Когда игра стала менее социальной и более соревновательной, на сцену вышел профессиональный шахматист. Забудьте о трубадуре – партнере по шахматам, о внимательном любовнике или даже о городском вундеркинде, которому после сбора урожая разрешалось отдохнуть, чтобы поиграть с местным лордом. Теперь в Европе появились настоящие чемпионы, зарабатывающие на жизнь организованными матчами в королевских домах. В XVI веке испанец Руй Лопес, автор знаменитого трактата о шахматах, и итальянец Пауло Бои стали мировыми знаменитостями, которых чествовали за победы над лучшими игроками своего времени. Женщинам не пристало выступать на публике таким образом. Это всего лишь еще один пример неравенства между мужчинами, имеющими право на общественную деятельность, и женщинами, занятыми в частной сфере, которое становилось все более заметным в период, который мы называем Ренессансом.

Покойный историк Джоан Келли-Гадоль около 25 лет назад задавалась вопросом, затронуло ли Возрождение женщин[236]. Это был революционный вопрос. Конечно, Возрождение затронуло женщин – разве не так было у всех, кто жил в те славные годы, от Изабеллы до Елизаветы? Однако со временем серьезные исследователи пришли к пониманию, что «все» не обязательно включают женщин. Эпоха Возрождения (подобно греческой демократии или зарождающимся американским штатам) была концепцией, которая применялась в основном к привилегированным мужчинам. По мере того как гуманизм XVI века, вдохновленный патриархальными текстами Древней Греции и Рима, постепенно вытеснял средневековую придворную культуру, а феодальное общество уступало место формирующемуся национальному государству, знатные женщины все больше отстранялись от общественной деятельности и ограничивались частной сферой. Здесь от них ожидали ведения домашнего хозяйства, заботы о потомстве и соответствия новым стандартам женственности.

Они были сформулированы в весьма авторитетной книге Бальдассаре Кастильоне «Придворный» (Libro del Cortegiano, 1518). Кастильоне призывал дам отказаться от некоторых неподобающих для них занятий, таких как езда верхом на лошадях и обращение с оружием. Если женщина из высшего общества продолжала ездить верхом, от нее ожидали, что она будет ездить в дамском седле, как те новомодные шахматные королевы, с изяществом восседавшие верхом на лошади, свесив ноги с одной стороны. Игра в шахматы сама по себе, по-видимому, стала еще одной жертвой в войне с «неженственным» поведением.

В течение следующих нескольких столетий шахматы переместились из королевских дворов и частных домов в более публичные сферы. Сначала были кофейные дома, которые возникли в Лондоне и Париже XVIII века, городах, которые в значительной степени вытеснили Испанию и Италию в качестве ведущих европейских шахматных центров. Затем, в начале XIX века, в городах Европы и Соединенных Штатов появились шахматные клубы. В то время как редкая женщина нет-нет, но могла зайти в кофейню, шахматные клубы были только для мужчин. У женщин не было собственных шахматных клубов до начала XX века[237].

До недавнего времени странная женщина, игравшая в шахматы, рисковала прослыть «синим чулком» – уничижительный ярлык, применяемый к интеллектуалкам, чьи интересы выходили за рамки пресловутых немецких трех букв К: Kinder, Kirche и Küche (дети, церковь и кухня). Небольшое количество женщин-шахматисток, запечатленных на фотографиях конца XIX века (например, Гюстав Эйфель, играющий со своей дочерью, или фотография тетушек Льюиса Кэрролла, играющих в шахматы), нашли отражение в графическом изображении именно потому, что они были исключениями.

Шахматные фигуры из книги «Шахматы, или королевская игра» (Das Schach oder König Spiel) Августа Младшего (герцога Брауншвейга). Лейпциг, 1616 г.

Амалия Полсен (1831–1869) бросила вызов условностям и стала конкурентоспособной шахматисткой в Соединенных Штатах, что редкость для Викторианской эпохи. Родившись в Германии, она переехала с мужем в Нью-Йорк и приняла участие в первом американском шахматном конгрессе в 1857 году. Не имея возможности официально участвовать в турнире, она провела две неофициальных игры с участниками-мужчинами, в одной из которых проиграла, а в другой одержала победу[238].

На рубеже XXI–XX веков в Соединенных Штатах и Европе начали появляться женские шахматные клубы, например Нью-Йоркский шахматный клуб, открывшийся в 1894 году. Первый Международный женский шахматный конгресс состоялся в Лондоне в 1897 году. В 1898-м голландская вдова Мюллер-Тийм опубликовала газетную статью, в которой призвала молодых леди приобщиться к игре. Среди своих аргументов она приводила пользу в том, что «ум остается свежим и ясным до глубокой старости». Она также вернулась к старому представлению о том, что шахматы открывают возможности для замужества женщинам «в активном поиске». Викарий, врач, нотариус или торговец, несомненно, получили бы удовольствие от компании жены, играющей в шахматы, «в домашнем кругу после его напряженной работы»[239]. Даже если сегодня это гендерное разделение профессий кажется древней историей, стремление женщин к шахматам ни в коем случае не устарело.

За последние 100 лет женщины добились значительных успехов в шахматах, как и в большинстве других начинаний. Девочки и женщины теперь играют в шахматы не только дома, но и в школах, в шахматных клубах и даже на публичных соревнованиях.

Международная шахматная федерация провела первый чемпионат мира по шахматам среди женщин в 1927 году. Его выиграла Вера Менчик из Чехии, которая удерживала этот титул до своей смерти в 1944 году. После Второй мировой войны Людмила Руденко, родом из СССР, оставалась чемпионкой среди женщин с 1950 по 1953 год, положив начало длительному периоду советского превосходства в женских шахматах. В 1960-е годы титул чемпионки завоевала грузинка Нона Гаприндашвили, а в 1978 году за ней последовала Майя Чибурданидзе, также представительница Грузии. В 1991 году китаянка Се Цзюнь одержала неожиданную победу и была чемпионкой, пока в 1996-м не потерпела поражение от Жужи Полгар, венгерской шахматистки. Действующей чемпионкой по шахматам среди женщин является Чжу Чен из Китая.

История трех сестер Полгар, с раннего детства обучавшихся шахматам, поднимает увлекательные вопросы о мастерстве женщин в этой игре. Две из трех сестер – Жужа и Юдит – стали международными гроссмейстерами, в то время как средняя сестра, Софья, «всего лишь» международный мастер. В книге, написанной их отцом Ласло Полгаром, он описал свой метод обучения и выразил убежденность в том, что каждый здоровый ребенок, будь то мальчик или девочка, может получить образование, позволяющее достичь гениального уровня в выбранной области[240]. Безусловно, это и произошло с его дочерями. Но, несмотря на весь его оптимизм и успехи сестер Полгар, шахматы по-прежнему остаются в значительной степени мужской игрой. По состоянию на 2000 год было подсчитано, что женщины составляют лишь 5 % от игроков во всем мире. В Соединенных Штатах эта цифра возрастает до 7 % – по-прежнему незначительный показатель. Только в Венгрии, Украине и Китае практически одинаковое количество мужчин и женщин, играющих в шахматы[241]. Женщинам-шахматисткам предстоит пройти очень долгий путь, если они хотят когда-нибудь достичь того уровня мастерства, которым обладали в Средние века.

Неприятные вопросы

Смогут ли шахматы когда-нибудь вернуть былую популярность среди женщин? Я предполагаю, что они проникнут в сферу женских интересов наряду с другими традиционно мужскими занятиями, такими как математика, естественные науки, авиация, космические путешествия, компьютеры, видеоигры и военное дело. Только тогда, когда от женщин будут ожидать выполнения тех же функций, что и от мужчин, шахматы, скорее всего, вернут себе женскую душу. Неудивительно, что женщины стали больше играть в шахматы в бывшем Советском Союзе и совсем недавно в Китае – странах, где социальные и политические революции были направлены в том числе на стирание различия между «женской» и «мужской» работой.

Смогут ли когда-нибудь лучшие шахматистки победить лучших шахматистов-мужчин? Этот вопрос продолжает волновать шахматные круги. Большинство шахматистов-мужчин наотрез отказываются от участия в соревнованиях среди женщин. Многочисленные публичные заявления гроссмейстеров носят откровенно женоненавистнический характер. Например, слова Уильяма Ломбарди из США: «Женщины играют хуже, потому что их больше интересуют мужчины, чем шахматы». Чемпион мира Бобби Фишер хвастался, что «может дать любой женщине в мире съесть фигуру и пойти первой» и все равно обыграть ее. Гроссмейстер Лайош Портиш из Венгрии, признавая великий талант сестер Полгар, утверждал, что женщина – чемпионка мира была бы «противоестественна»[242].

Пожалуй, три слова, произнесенные Се Цзюнь, наиболее уместны в этой дискуссии. Когда ее попросили объяснить более низкое положение женщин в шахматах, она ответила: «Женщины выходят замуж». Женщины действительно оставляют шахматы ради замужества, и даже если они остаются одинокими, то редко посвящают себя исключительно игре, в то время как знаменитые мужчины-шахматисты мало что делают, кроме как играют, практикуются, думают и мечтают о шахматах. Поскольку женщин, как правило, учат заботиться о семьях, общаться с друзьями и выполнять множество задач, которые поддерживают индивидуальную и коллективную жизнь, такая фанатичная приверженность игре обычно невозможна. Конечно, есть исключения – например, в таких видах спорта, как теннис и фигурное катание на коньках, – где несколько суперженщин проявляют такую же целеустремленность, как и мужчины. Но в целом женщин, у которых есть возможность или желание участвовать в соревновательных играх и которые готовы или способны пойти на личные жертвы, требующиеся для такой деятельности, очень мало. По словам Дженнифер Шахаде, чемпионки Америки по шахматам среди женщин 2002 года, в нашем обществе считается странным, что мальчик полностью увлечен шахматами, но для девочки «это не просто странно, это неприемлемо»[243].

Психологи и психиатры пытались понять причину относительно низких результатов женщин в шахматах. Некоторые объясняли это врожденными женскими недостатками, такими как низкие зрительно-пространственные способности, невысокий уровень агрессии или просто недостаточные способности мозга. Фрейдисты говорили, что у женщин отсутствует отцеубийственный импульс, необходимый для игры в шахматы, который, как считалось, мальчики испытывают в рамках своего эдипова комплекса. Хотя многие из этих теорий больше не считаются релевантными, некоторые из них заслуживают рассмотрения. Было доказано, что мужчины обладают более высоким уровнем зрительно-пространственных способностей, чем женщины, а также более высоким уровнем агрессии. Мальчикам действительно больше свойственно демонстрировать непосредственную конкуренцию, по сравнению с косвенной конкуренцией, очевидной среди девочек. Тем не менее даже самые лучшие исследования биологических различий между полами, которые могли бы быть применимы к шахматам, неубедительны, а исследования социальных сил, которые сохраняют доминирование мужчин в шахматах, находятся в зачаточном состоянии[244].

Почему для девочек и женщин так важно уметь играть в шахматы, и играть хорошо? Стандартные аргументы связаны с интеллектуальными преимуществами, получаемыми от игры: человек учится концентрироваться, думать наперед, осознавать последствия своих действий. Предполагается, что такая интеллектуальная гимнастика, как и изучение латинского языка, может быть использована в других образовательных целях. Я бы добавила, что шахматы – это нечто большее: это игровое поле для жизни в целом, где можно развить характер, спортивное мастерство и даже грацию. Люди, которые встречаются за шахматной доской, имеют возможность взаимодействовать на очень цивилизованном уровне. Они должны отбросить любые различия в религии, этнической принадлежности, национальности, языке и поле и соревноваться исключительно на основе мастерства. Немного найдется мест, где женщины могли бы в той же мере расширить свой интеллектуальный кругозор и уверенно взаимодействовать с мужчинами, как в шахматных кружках.