Ленку Лысенкову я встретила на выставке коллекционных кукол в Париже. Сначала я ее совершенно не узнала. Да и как ее было узнать? Ко мне бросилась холеная, дорого и модно одетая парижанка и на чистом русском языке заорала:

— Марьяшка, ты ли это?! Какими судьбами? — и кинулась меня целовать.

Я поначалу здорово растерялась. Кто бы это мог быть? Кто эта женщина, которая так энергично покрывает мое лицо своей дорогой помадой?

Дело в том, что эта экстравагантная дама целовала меня не так, как это нынче принято в светском обществе, — едва прикасаясь щекой к щеке и имитируя губами поцелуй, — а по-настоящему, по-русски, троекратно и с причмокиванием.

«Господи, боже мой, — пронеслось у меня в голове, — да кто же это?»

Я могла поклясться, что видела эту рыжеволосую красавицу впервые в жизни. Неужели у меня уже начался обширный склероз? А ведь мне еще всего только сорок. Или обширным бывает только инфаркт? Впрочем, что скрывать, первые звоночки-то уже были.

То бывало уйду из дома и забуду выключить плиту. И сын Степка, забегая с друзьями в перерывах между лекциями домой попить кофейку, а он учится в медицинском университете, который находится совсем рядом с нашим домом, частенько находил ее раскаленной докрасна. То забуду купить молока или хлеба. А то и того хуже: забуду, что все это уже купила и иду покупать по второму разу.

Но такого, чтобы я людей переставала узнавать, со мной пока еще не случалось. Впрочем, все приходит когда-нибудь. Пришло и это.

— Марьяшка! — дамочка отлепилась от моего лица и схватила за руки. — Ты меня совсем не узнаешь?

Я растерянно улыбнулась. Нет, я ее не узнавала.

— Я Лена Лысенкова. Мы с тобой до восьмого класса в одной школе учились. Ну, вспомнила?

Глупо улыбаясь, я продолжала пялиться на шикарную дамочку, никак не признавая в ней свою бывшую одноклассницу.

Ленку-то Лысенкову я, конечно же, помнила. Мы с ней действительно учились в одном классе, и она частенько давала мне списывать алгебру. В алгебре я была не очень сильна. Правда, потом она перешла в другую школу с медицинским уклоном и стала готовиться к поступлению в медицинский институт. С тех пор мы с ней больше не виделись.

Впрочем, нет, один раз я ее видела — она тогда заканчивала второй мед. Но ничего общего между той полной нескладной брюнеткой с неправильным прикусом и черными собольими бровями и этой изящной, ухоженной и потрясающе стильно одетой женщиной не было. Ну совершенно ничего общего.

Хотя нет, вру. Кое-что общее все же было — глаза. Прежними остались Ленкины глаза: карие, с густыми черными ресницами, такими густыми и такими черными, что казалось, будто Ленка подводит глаза черной тушью.

У нее еще в школе из-за этого были вечные неприятности с учителями. Они постоянно жаловались Ленкиным родителям, что их дочь приходит в школу с накрашенными глазами. При этом про брови они почему-то ничего не говорили.

А могли бы.

Потому что брови у Ленки были знатные: черные, густые и такие широкие, что к старости она обещала стать очень похожей на нашего незабвенного генсека Леонида Ильича Брежнева — обладателя самых мохнатых бровей в мире. Ну не во всем мире, конечно, а только среди глав государств. И именно из-за этого сходства с бывшим генсеком Ленку в школе звали не Ленкой, а Лёнькой.

Теперь же вместо тех смоляных полумесяцев на Ленкином лице красиво изгибались изящные тоненькие темно-каштановые бровки.

В общем единственно узнаваемым в Ленке остались только глаза, да и те под воздействием дорогой французской косметики приобрели такую глубину и выразительность, что если бы Ленка сама не представилась, я бы ее даже по глазам все равно не узнала бы.

— Ленка?! — вытаращив глаза, ахнула я. — Неужто это ты?

— Что, невозможно узнать? — усмехнулась она.

— В общем да.

Ленка хохотнула.

— Ну это не удивительно. Все-таки двадцать лет прошло. Много воды утекло. И естественно, все мы изменились. Впрочем, нет. Ты совершенно не изменилась. Как была тощей селедкой, так такой и осталась. Ничего тебя не берет. Господи, как же я тогда тебе завидовала, как мечтала иметь такую же, как у тебя, фигуру. Но увы. Ты ведь помнишь, какой я была?

— Да, — восторженно протянула я, — ты очень сильно изменилась. Ты стала просто красавицей.

Ленка зарделась от удовольствия и еще крепче сжала мои руки. Потому что, какой женщине не приятно услышать такие слова? Да никакой. В смысле каждой женщине приятно лишний раз услышать, какая она красавица, умница и вообще лучше всех.

— Ты не представляешь, Марьяшка, как я рада тебя видеть, — воскликнула Ленка. — Ну просто безумно рада. Кстати, а что ты здесь делаешь? В смысле, как ты сюда попала? Туристы редко посещают подобные мероприятия. Или ты стала коллекционером?

— Нет, я участник выставки, — ответила я. — Вон тех кукол видишь?

Я указала на стенд, где были расставлены мои работы, подготовленные как раз для этой выставки, — придворные дамы и кавалеры времен короля Людовика XIV. Их внешний вид — наряды, прически и все остальное — в точности отражали моду того времени.

— Это все мое, — не без гордости сообщила я. — А ты, наверно, коллекционер?

То, что Ленка может быть участником выставки, то есть сама делать кукол, я, конечно, не предполагала. Слишком уж у нее для этого был шикарный вид. Одни только солнечные очки от Гуччи, которые торчали у нее на голове, стоили столько же, сколько стоит одна какая-нибудь небольшая куколка, на изготовление которой у автора может уйти не один месяц.

А на Ленке были нацеплены не одни только эти очки, а много чего еще. Например, простенький с виду костюмчик (не иначе как от Шанель) и бледно-зеленые замшевые туфельки, и такого же цвета замшевая сумочка (уж и не знаю, от кого) наверняка стоили целое состояние, не говоря уже о бриллиантовых сережках и кольцах на наманикюренных руках.

Короче, чтобы выглядеть так, как Ленка, нужно не кукол делать, а, к примеру, нефтью торговать или, на худой конец, металлом.

Впрочем, за рубежом сейчас этим видом творчества, то есть изготовлением авторских кукол, часто занимаются как раз люди небедные.

Это у них хобби такое. Сначала делают кукол, а потом тусуются на всякого рода выставках и сравнивают, у кого лучше получилось. При этом не так уж важно, продадутся их работы или нет. Деньги для богатых не главное. Для них скорее важно признание.

Однако я ошиблась. Ленка была не коллекционером, а как раз наоборот — именно участником выставки. Правда, участвовала она не так, как я, со своими куклами, а по-другому — со своей, а точнее, с мужниной галереей. То есть у Ленкиного мужа Пьера Лакура была своя галерея, в которой, помимо всевозможного антиквариата, продавались еще и коллекционные куклы.

— Пьер покупает на выставках то, что ему приглянется, а потом продает это у себя в галерее уже значительно дороже, — слегка понизив голос, доверительно сообщила Ленка. — Впрочем, это обычный бизнес, такой же, как и любой другой. Все ведь чем-нибудь торгуют.

— Так ты теперь, наверно, уже не Лысенкова, а Лакур? — спросила я, с интересом разглядывая Ленкину прическу. Волосы у нее были выкрашены в два цвета: основной тон был темно-рыжим, а сверху золотились светлые пряди.

— Лакур, — с гордостью подтвердила Ленка. — Элен Лакур. А ты, наверно, уже тоже не Самсонова?

— Нет, я теперь Лаврушина.

— Лаврушина? — Ленка от удивления вытаращила на меня глаза. — Та самая Лаврушина? Ну надо же!

Я, признаться, не знала, что и сказать. Какая «та самая»? И почему моя фамилия произвела на нее такое сильное впечатление. А Ленка, ничего не объясняя, схватила меня за руку и потащила через весь зал к выходу и далее в ближайший бар, который располагался тут же на первом этаже отеля. Выставка кукол проходила в отеле «Амбассадор», в одном из залов, предназначенных для проведения различных мероприятий.

— Садись, — велела мне Ленка и, бросив сумочку и пачку буклетов на маленький круглый столик, плюхнулась на соседнее кресло. — Ты не представляешь, как я рада нашей встрече. Что ты будешь пить?

Время было три часа дня, и для выпивки, с моей точки зрения, было еще рановато. Но Ленка щедкнула пальцами, и в то же мгновение рядом с нашим столиком появился официант.

— Два коньяка и кофе, — бросила ему Ленка и даже не посмотрела в сторону почтительно изогнувшегося парня в черной бабочке и жилетке. Как будто его здесь и не было.

Впрочем, его уже действительно здесь не было. Только что был, и вот его уже нет. Обслуживающий персонал в «Амбассадоре» хорошо обучен.

— Я коньяк не буду, — запротестовала я. — До конца выставки еще целых два часа. Какой, к черту, коньяк?

— Да брось ты! — отмахнулась от меня Ленка.

Она вытащила из сумочки пачку сигарет и, чиркнув изящной золотой зажигалкой, закурила.

Через несколько секунд возле нашего стола снова появился официант. Он принес коньяк и кофе. Быстрыми, ловкими движениями он перегрузил содержимое подноса на наш столик и, постояв в ожидании дополнительных распоряжений еще несколько секунд и не получив оных, так же незаметно растворился в воздухе.

— Ох, до чего же вышколены здесь официанты, — не удержалась я от похвалы. — Просто нет слов.

— «Амбассадор» — престижный отель. Здесь растяп не держат. — Ленка одним глотком опустошила свою рюмку и, затушив недокуренную сигарету, тут же закурила новую. — Ты действительно не будешь свой коньяк?

— Нет, выставка еще не закончилась.

— Зря.

Ленка придвинула к себе вторую рюмку, обхватила ее двумя ладонями и, поднеся к носу, с наслаждением вдохнула коньячный аромат.

«О-о, — подумала я, — а девушка-то у нас, кажется, пьет».

Очевидно, эта мысль так отчетливо проступила на моем лице, что Ленка сразу же отрицательно замотала головой.

— Нет-нет, — сказала она, —- не подумай, что я алкоголичка. Ничего подобного. Просто у меня небольшие неприятности.

— Неприятности?

— Да, неприятности. Но это неважно. — Она улыбнулась и уже, кажется, в третий раз повторила: — Как я рада тебя видеть, ты не представляешь! И ты знаешь, у тебя здесь неплохая репутация, твои работы коллекционерам нравятся. Даже Пьер, который всегда очень осторожен в приобретениях такого рода изделий, то есть никогда ничего не покупает, если не уверен, что сможет перепродать это с большим барышом, и то собирается купить одну твою работу, ту, которая проходит в каталоге... кажется, под сорок третьим номером.

Под сорок третьим номером проходила парочка влюбленных — дамочка в кринолине и кавалер в шелковых чулках и бантах, — которая была оценена выставочным комитетом аж в восемь с половиной тысяч евро. От радости у меня в зобу дыхание сперло.

— Да ты что?! — выдохнула я. — Вот здорово! Я ж теперь своему Степке новый компьютер смогу купить.

И я тут же стала прикидывать, сколько полезных вещей я смогла бы купить на вырученные от продажи влюбленной парочки деньги. Ну, например, новую шубку, еще новые сапожки и туфли, еще...

Однако Ленка прервала мои мысли на самом интересном месте.

— Степке? — спросила она и, отставив в сторону коньячную рюмку, с интересом уставилась на меня. — А это кто?

— Сын. Великовозрастный и к тому же безработный. Студент медуниверситета.

Ленка, казалось, была удивлена.

— А у тебя, оказывается, есть сын?

Она поднесла рюмку к губам и, сделав один глоток, сказала:

— А у меня детей нет. — Она поставила рюмку на стол и после некоторой паузы добавила: — И никогда не было.

Ленка произнесла это таким тихим и грустным голосом, что мне ее стало жалко и я даже не знала, что и сказать. Сказать, что дети в жизни — не главное, значило сморозить глупость. А что же тогда главное? Соврать, что все у нее впереди — это в сорок-то лет! — еще большая глупость. И тут дело даже не в возрасте. Сейчас и в сорок пять рожают и позже. Но если Ленка до сорока лет при живом муже до сих пор не родила, значит, у нее были на то серьезные причины. И я решила дипломатично промолчать.

— Ну да ладно, — Ленка отбросила со лба прядь волос и мотнула головой, — поговорим лучше о твоей коллекции. — Ты знаешь, тебя очень расхваливал некий господин Паклен. Говорил, что твои работы просто-таки молниеносно распродаются в его галерее.

«Врет!» — хотелось мне сказать. Просто господин Паклен — друг маминого нового мужа Поля Ардана и лицо заинтересованное. Он чем-то сильно обязан Полю в жизни и, стараясь его как-то отблагодарить, выставляет мои работы у себя в галерее. И некоторые из них действительно продаются.

— Паклен в самом деле уже второй год продает мои куклы. Но я не могу сказать, что их у него рвут прямо из рук, — честно призналась я. — Ты ведь знаешь, что для этого нужно имя, а его у меня пока нет.

Ленка хохотнула и мотнула головой.

— Ну не скромничай, пожалуйста. Имя у тебя есть, и твои работы давно уже известны всем мало-мальски приличным коллекционерам. Кстати, я их тоже знала, да только не знала, что Лаврушина — это ты. — Ленка поставила локти на стол и оперлась подбородком о сцепленные пальцы. — Даже странно, — сказала она, — что до сих пор мы ни разу не встретились с тобой ни на одной выставочной тусовке.

Я пожала плечами.

— Может, и встречались, да не узнали друг друга. Ты ведь теперь совсем другая стала, очень красивая. Тебя и не узнать.

— Да, это верно, — согласилась Ленка. — Раньше я была ужасной уродиной.

Осознав, что сказала бестактность, я смутилась и попыталась исправить положение.

— Нет-нет... ну что ты... Ты совсем не была... — Я запнулась и замолчала, потому что слово «уродина» произнести никак не могла.

— Ах, оставь, Сазонова, — отмахнулась Ленка, — то есть, тьфу!.. Лаврушина. Я про себя все лучше других знаю. И не спорь.

Но я все же готова была поспорить. Да, раньше Ленка действительно имела кое-какие физические недостатки: например, чересчур объемистую фигуру и торчащие, как у кролика, передние зубы. Но это никому особенно не мешало, и все любили ее такой, какой она была.

— Нет, — сказала я, — тебя всегда все любили.

— Ага, особенно мужчины.

Тут Ленка действительно была права. С мужчинами у нее как-то не складывалось. Вернее, оно складывалось, но это были исключительно дружеские отношения, без всякой романтики.

Впрочем, о чем это я? Какие в восьмом классе могут быть мужчины? Смешно даже. А ведь после восьмого класса Ленка ушла от нас в другую школу, и о ее дальнейшей личной жизни я, в сущности, ничего не знала.

— И все же давай вернемся к нашим баранам, — сказала Ленка, — выставке. Поскольку выяснилось, что Лаврушина — это ты, то я постараюсь устроить дело таким образом, чтобы все твои работы были раскуплены. Понимаешь?

Я автоматически кивнула, но ничего не поняла. Как это Ленка устроит все таким образом, чтобы кто-то захотел выложить немалые деньги за работы нераскрученно-го художника?

Конечно, я понимала, что реклама — это двигатель торговли, и если Ленка возьмется меня рекламировать, то это, естественно, положительно скажется на моей творческой судьбе, но не до такой же степени. А Ленка продолжала:

— Пьера я уговорю купить не одну, а две твои работы. Кроме того, — Ленка оглянулась и понизила голос, — на эту выставку приехала одна богатая особа, миллионерша из Гамбурга. Она давно коллекционирует кукол и считается чуть ли не главным специалистом в этом деле. Более того, если она скажет про чью-нибудь работу, что это дерьмо, то пиши пропало. После ее оценки бедному художнику путь в большое искусство будет закрыт навсегда или по крайней мере надолго. А если, наоборот, похвалит кого-то, то у этого мастера отбоя от покупателей не будет. Все будут стремиться купить для своей коллекции куклу именно от Мышкина-Шишкина или там от Петрова-Иванова. Короче, если она купит какую-нибудь твою работу, то считай, что будущее твое и твоих детей обеспечено. После нее твоих кукол уже будут отрывать у тебя вместе с руками.

Такого подарка судьбы я не ожидала. Это было даже чересчур. Продать всю коллекцию разом на одной выставке! Такого, кажется, еще ни с кем не случалось за всю историю кукольного дизайна. Это же просто уму непостижимо!

На радостях я отобрала у Ленки рюмку, которую она держала в руках, и одним глотком прикончила остатки коньяка.

— А как же ты заставишь эту миллионершу купить какую-нибудь мою куклу? — поинтересовалась я. — Может быть, она не захочет?

— Захочет, — усмехнулась Ленка, — или не попадет на королевскую охоту, на которую ей очень хочется попасть.

— На королевскую охоту?! Какую еще королевскую охоту? — Все, что говорила Ленка, все больше и больше меня удивляло. Ну надо же, какая-то королевская охота! — А ты можешь ее туда не пустить?

Ленка самодовольно усмехнулась и, достав из сумочки пудреницу, с удовольствием уставилась на свое отражение в зеркале. Судя по всему, ей очень нравилось ее новое красивое лицо, и она не упускала случая лишний раз им полюбоваться.

— Я могу ее туда не пригласить, — самодовольно ответила она и, убедившись, что с лицом у нее все в порядке, захлопнула пудреницу и бросила ее обратно в сумочку.

Тут уж у меня вообще не было слов. Неужели Ленка вышла замуж за принца крови?

Сразу же припомнились охотничьи сцены, виденные мною во всевозможных экранизациях незабвенного романа Дюма-отца «Три мушкетера», с дамами в кринолинах и кавалерами в шляпах с перьями.

Вот бы и мне поскакать на лошадке по Булонскому лесу. Вот было бы здорово! Это было бы даже лучше, чем распродать всю коллекцию кукол. Мыслями я унеслась далеко в семнадцатый век и не сразу отреагировала на следующий Ленкин вопрос.

— А ты, кстати, не хочешь поучаствовать в этом мероприятии? — спросила она.

— Что? В каком мероприятии?

— Ну в маскарадной охоте. Ты ж понимаешь, что на самом деле это никакая не королевская охота. Откуда во Франции короли? Их нынче во Франции нет. Упразднены все за ненадобностью. А просто это такая маскарадная охота, когда все наряжаются в исторические костюмы — их можно взять напрокат — и тусуются в лесу кто как может. Единственное, правда, условие — надо уметь ездить верхом. Ты на лошади-то когда-нибудь сидела?

— Сидела! — не задумываясь, выпалила я, хотя это был один-единственный раз да и то в глубоком детстве.

Просто однажды папа повел меня в зоопарк и предложил прокатиться на пони. Пони — это, конечно же, ненастоящая лошадь и к тому же очень маленькая. Но и я сама тогда тоже была маленькая. Значит, можно считать, что на лошади я сидела.

— Ну тогда после выставки сразу же пойдем в бюро проката выбирать тебе костюмы, — сказала Ленка. — Ты какой век предпочитаешь, шестнадцатый или семнадцатый? А может, тебе больше нравится восемнадцатый?

У меня голова пошла крутом.

— Господи, Ленка, не могу поверить. Это же просто сбылась моя мечта. Я же всегда... с детства... мечтала... Я даже не знаю, как тебя и благодарить.

Чувство щенячьего восторга до такой степени распирало мою душу, что трудно даже стало дышать. Я готова была задушить Ленку в объятиях, но та только от меня отмахнулась.

— А ты меня уже отблагодарила, — сказала она и отпила глоток кофе из крошечной фарфоровой чашечки.

Я с непониманием уставилась на школьную подругу.

— Помнишь, новогодний бал в восьмом классе. Я пришла тогда на праздник в зеленом платье и старых голубых туфлях?

Про голубые туфли я ничего такого не помнила. И вообще, к чему все это Ленка клонит?

— Ты же помнишь, что у нас в семье всегда было с деньгами туго, а после ухода отца и того хуже стало. Где уж матери было купить мне новые туфли или платье? Денег едва хватало на еду. У меня ведь еще младший брат был. Ты помнишь моего брата?

Ленкиного брата я, честно говоря, не помнила. Да и вообще мы не были с ней близкими подругами. Просто дружили, как дружат все одноклассники: ходили в походы, играли за сборную школы в волейбол, готовили вместе стенгазету. А так чтобы поверять друг другу сердечные тайны или ходить друг к другу в гости, такого не было. Поэтому дома я у Ленки никогда не была и брата ее не видела.

— А что твой брат?

— Да ничего. И брат здесь ни при чем. Просто тогда на вечер ты пришла в новых туфлях — тебе их отец откуда-то из-за границы привез. А я была в старых. Ты увидела мои голубые баретки, которые не только не подходили к зеленому платью, а и вообще ни на что не были похожи, и заставила Пашку Шевелева сбегать к тебе домой и принести твои старые туфли, а мне отдала новые. Такие вещи, Марьяшка, не забываются.

Теперь-то я стала что-то припоминать, и какие-то голубые «баретки», как назвала их Ленка, действительно всплыли в моей памяти. Но вот про то, что я отдала Ленке свои новые туфли, а сама осталась в старых, этого я совершенно не помнила. И не потому, что я такая щедрая и не помню, кого в жизни облагодетельствовала, а просто потому, что у меня память плохая.

Ленка повернулась куда-то в темноту и махнула рукой, и в тот же момент возле нашего столика снова появился официант.

— Еще, пожалуйста, — не вдаваясь в подробности, сказала она и закурила очередную сигарету.

Судя по всему, ей требовалось, что называется, повторить, и официант понял ее с полуслова. Исчезнув на какое-то мгновение из нашего поля зрения, уже через минуту он вернулся с двумя новыми рюмками коньяка и кофейными чашками.

— А у тебя что, правда, большие неприятности? — спросила я, кивнув на рюмки. — Может, я могла бы тебе чем-нибудь помочь?

Ленка взяла в руки пузатую рюмку, отпила глоток коньяка и отрицательно помотала головой.

— Вряд ли. Мне если кто и может помочь, то разве что господь бог.

Она откинулась на спинку кресла и, чуть прикрыв глаза, тяжело вздохнула.

«Неужели заболела? — сразу же подумала я о самом плохом. — Неужели что-то страшное?» — хотя на тяжелобольную цветущая Ленка совсем не походила.

— Ты здорова? — испуганно спросила я. — Что говорят твои врачи?

— Да нет, — отмахнулась Ленка, — дело не в этом. Со здоровьем у меня все в порядке. Пока...

— Что значит «пока»?

— А то и значит. — Ленка оторвалась от спинки кресла и, склонившись над столиком и понизив голос так, чтобы, кроме меня, ее никто не услышал, тихо произнесла: — У меня такое ощущение, будто бы со мной что-то должно произойти. Что-то нехорошее. И ангел-хранитель при этом как-то странно себя ведет...

Я ахнула и невольно покосилась на рюмки с коньяком, «Ну все понятно, — подумала я, — Ленка просто спивается, и мания преследования — это одно из проявлений алкогольного синдрома».

— Да прекрати ты из меня алкоголичку делать! — перехватив мой взгляд, уже в полный голос возмутилась Ленка, хотя я еще ни слова не сказала про алкоголь. — Если бы твоей жизни по три раза на дню угрожала опасность, то посмотрела бы я на тебя, как ты после этого потягиваешь пепси-колу.

Опомнившись, что говорит слишком громко, Ленка опасливо покосилась по сторонам и снова перешла на театральный шепот.

— Ты не поверишь, но я уже вторую неделю на нервной почве почти не сплю. Мне все время кажется, что кто-то постоянно за мной следит, ходит по пятам, подстерегает в самых неожиданных местах. Просто ужас какой-то!!! Я за это время уже вся поседела, наверно. — Ленка поправила свои рыжие модно подстриженные волосы. — Хорошо, что хоть Эдька из Москвы в отпуск приехал. Мы ведь живем в загородном доме...

— Эдька? — не поняла я. — Какой еще Эдька?

— Ну брат мой, Эдька. Ты что, совсем, что ли, его не помнишь?

Я пожала плечами. Что-то я действительно совершенно не помнила Ленкиного брата.

— Так ты что, в собственном доме живешь?

— Угу. — Ленка снова полезла в свою сумочку и, достав оттуда крошечный мобильный телефон, принялась тыкать в него пальцами. — В нем, будь он неладен. В нем. Ты не представляешь, как я всю жизнь мечтала иметь свой собственный большой загородный дом, а теперь полжизни бы, кажется, отдала за комнату в коммунальной квартире.

Я с недоверием покосилась на школьную подругу.

«Ну уж, конечно, так я тебе и поверила, — усмехнулась я про себя. — Это из Парижа модно страдать по неустроенной России. А если тебя сейчас засунуть в коммуналку на пять семей да с тараканами, то быстро из головы вся романтика повыветрится».

— А кто тебе угрожает? — затаив дыхание, спросила я.

— Что?

— Ну ты сказала, что твоей жизни угрожает опасность. Так кто конкретно-то угрожает?

Ленка вытаращила на меня глаза и фыркнула.

— Ну откуда же я знаю? Если бы знала, то давно бы уже заявила в полицию. Но я ничего не знаю. И вообще никаких конкретных улик у меня нет, одни только ощущения.

Она приложила маленький серебристый телефон к уху и стала ждать, когда ей ответят. Но ей никто не ответил, и, с раздражением захлопнув крышку телефона, Ленка бросила его обратно в сумочку.

— Где он ходит? — недовольно пробормотала она.

— Ну хорошо, а с чего ты вообще взяла, что твоей жизни угрожает опасность? Какие у тебя есть основания?

Ленка на минуту задумалась.

— Ты понимаешь, — сказала она, — в общем-то никаких особых оснований у меня нет.

— Ну а с чего же тогда тебе пришла в голову такая мысль?

Ленка снова задумалась.

— Да ты понимаешь, дней десять назад приключилась со мной такая история. В тот день я договорилась встретиться с одной своей приятельницей, она, кстати, тоже родом из России, вернее из Белоруссии, и решила закрыть магазин пораньше. Пьера тогда в городе не было, он уезжал по делам в Марсель, и я оставалась в галерее одна. Так вот, когда я уже закрывала магазин и стояла у входной двери, из окна верхнего этажа — а наш магазин расположен на первом этаже жилого дома — на меня упал цветочный горшок. Вернее, упал он не на меня, а на асфальт. Но пролетел в нескольких сантиметрах от моей головы и только по счастливой случайности не попал мне в голову, и я осталась жива. Все это видела моя приятельница, которая как раз сидела и ждала меня в кафе напротив. На следующий день я даже попыталась выяснить, кто живет в этом доме над нашим магазином и почему из их окон падают цветочные горшки. Но консьержка сказала, что наверху живут очень почтенные люди и никакого хулиганства от них быть не могло. Правда, на крыше в тот день кто-то что-то ремонтировал, но это было утром, а не вечером. И потом откуда на крыше мог взяться цветочный горшок? Короче, поскольку ничего страшного тогда не произошло и никто, в смысле я, не пострадал, то я и думать тогда об этом забыла и не вспомнила бы, возможно, никогда, если бы через несколько дней после вечеринки в честь дня рождения Пьера я не обнаружила бы, что кто-то рылся в моих вещах, вернее, в ящике комода, где я держу лекарства. Обычно все таблетки лежат у меня строго по алфавиту. Это удобно и вообще... А тут я вдруг обнаружила, что аспирин лежит между колдрексом и донормилом и вообще все коробочки со своих мест переставлены. Ты представляешь? Когда я это обнаружила, то испугалась уже по-настоящему и на всякий случай все старые таблетки выбросила — вдруг они отравленные? — и купила новые.

Воспоминания о подмене таблеток настолько сильно возбудили Ленкину нервную систему, что она одним махом прикончила оставшийся в рюмке коньяк и закурила очередную сигарету.

А я, глядя на все это, подумала, что «подмененные лекарства» — это уже даже не алкогольный синдром, а гораздо хуже. Здесь уже скорее всего клиникой попахивает. И я с настороженностью взглянула на Ленку.

— Так, может, у кого-нибудь из гостей болела голова, и он позаимствовал у тебя таблетку аспирина, или ты сама сунула свои таблетки не в то место, а потом просто забыла про них, — предположила я. — И вообще, зачем хранить лекарства в алфавитном порядке? Даже странно как-то для врача. Обычно все нормальные люди (тьфу ты, вырвалось!) раскладывают лекарства по назначению, а не по алфавиту: средства от насморка — сюда, сердечные — туда, а снотворные — еще куда-нибудь. А ты зачем-то делаешь это по алфавиту.

Ленку мой вопрос почему-то обидел. То ли потому, что я не причислила ее к нормальным людям, то ли потому, что недостаточно глубоко прониклась всей серьезностью ситуации. А я действительно ничего такого криминального в рассказах Ленки пока не увидела и не понимала, из-за чего следовало так нервничать и накачиваться коньяком.

— Ничего странного, — огрызнулась она. — Просто мне так удобно. К тому же что касается лекарств, то я никогда не забыла бы, что засунула аспирин между колдрексом и еще чем-то, потому что я никогда бы этого не сделала. Ну сама подумай, как бы я, к примеру, могла срочно найти в аптечке нитроглицерин, если бы все лекарства в ней были перепутаны?

Я крепко задумалась над этой мыслью. Мне лично прежде никогда в голову такое не приходило, потому что я достаточно уверенно ориентировалась в своей аптечке. Правда, у меня и лекарств-то всех было анальгин да горчичники. Тут особенно не заплутаешь.

А Ленка между тем уже прикончила третью рюмку коньяка и взялась за четвертую.

«Ну надо же, — поразилась я, — пьет как лошадь и не пьянеет. Я бы от такого количества коньяка уже давно валялась бы без задних ног. А она еще ничего, держится».

Впрочем, Ленка уже тоже была довольно навеселе, вот только веселье ее было каким-то мрачным, если не сказать злобным.

Вспомнив, что с нервными людьми лучше вообще не спорить и во всем с ними соглашаться, я тоже решила Ленку особо не злить и постараться вникнуть в суть проблемы и проявить понимание.

— Так ты предполагаешь, что тебя хотели отравить? — Я сделала заинтересованное лицо и уставилась на подругу. — А ты носила таблетки на экспертизу, прежде чем их выбросить?

Ленка сначала уставилась на меня немигающим взглядом, а потом хлопнула себя в сердцах ладонью по лбу.

— Ты знаешь, мне это тогда даже в голову не пришло. Вот же балда! Действительно, все лекарства надо было отнести на экспертизу. Как же я не сообразила?..

Ленка сильно расстроилась из-за своей несообразительности, но я ее успокоила тем, что скорее всего ничего из этой затеи у нее все равно не получилось бы.

— Во-первых, — сказала я, — экспертиза такого количества препаратов обошлась бы тебе в кругленькую сумму. Во-вторых, на это ушло бы много времени. И в-третьих, знаешь, что я тебе скажу... — Я склонилась над столиком и ближе придвинулась к Ленке. — Не бери ты все это в голову и не порть себе нервную систему. Ну подумаешь, горшок из окна упал или лекарства оказались не на той полке, где надо. Ну и что? Что в этом такого страшного? Все это обыкновенное совпадение и ничего больше. Возможно, это все нервы, ты просто устала и тебе следует немного отдохнуть. Ты давно в отпуске-то была?

Ленка сидела насупившись, курила и некоторое время ничего не отвечала. Потом она затушила в пепельнице окурок, с силой раздавив его о стекло, и недовольно буркнула:

— Две недели назад.

— Что?

— Я была в отпуске две недели назад, — процедила она, — и с нервной системой, равно, как и с головой, у меня все в порядке. А если ты мне не веришь и не сочувствуешь, то и не надо...

Она схватилась за сумочку и вроде бы даже собралась уходить, но я ее удержала.

— Ну что ты, ей-богу?! — Я заставила Ленку сесть обратно в кресло. — Верю я тебе, верю и очень даже сочувствую, хотя, если честно, то с нервной системой у тебя точно не все в порядке. Ну чего ты так раскипятилась-то? Вот ты мне скажи, почему ты решила, что твоей жизни что-то угрожает? Какие у тебя на то основания? У тебя что, есть враги или ты кому-нибудь перешла дорогу? В чем дело-то?

— Вот! — Ленка ткнула пальцем в стол рядом с пепельницей и сделала страшные глаза. — Именно! Перешла дорогу! А вернее, переходила...

Ленка прикрыла глаза ладонью и, проведя по лицу длинными холеными пальцами, на которых нескромно сверкнули два довольно-таки крупных бриллианта, произнесла:

— Вчера днем, когда я переходила улицу Вожирар неподалеку от перекрестка с бульваром Пастера, меня чуть не сбила машина. Ты представляешь? Она как ненормальная пронеслась в полуметре от меня. Еще бы шаг и все!.. Хорошо, что я была не одна, и моя приятельница Жюли вовремя схватила меня за руку. Если бы не она... Кажется, это был темно-зеленый... или черный «Ситроен».

Ленка нахмурила брови и попыталась поточнее припомнить цвет автомобиля.

— Конечно, в любой другой ситуации я даже не обратила бы на это особого внимания. Ну мало ли сумасшедших по улицам носится. Но после цветочного горшка и особенно после истории с лекарствами я поняла, что все это далеко не случайность. Тем более что не может так много случайностей произойти с одним человеком всего за несколько дней. А этот автомобиль несся как ненормальный и прямехонько на меня. И если бы я не успела вовремя отскочить, он раздавил бы меня как муху.

От приведенного Ленкой сравнения меня всю аж передернуло. Я тут же представила себе большую зеленую муху, на которую наезжает колесо автомобиля и с неприятным чмоком расплющивает ее об асфальт. Брр!.. Гадость какая!

— А когда это было? — поинтересовалась я не столько потому, что на самом деле хотела узнать время несовершенного наезда, сколько для того, чтобы просто разговор поддержать.

В покушение на Ленкину жизнь посредством легкового автотранспорта я тоже не верила. Если бы хотели задавить, так не промахнулись бы. А раз все-таки не задавили, так, значит, и это тоже было совпадение.

Просто Ленка много пьет, а алкоголикам всегда что-то мерещится. А если она и дальше так будет продолжать, то есть будет продолжать хлестать коньяк без всякой меры, то очень скоро на нее не только горшки с машинами будут наезжать, а еще и черти на плечи повскакивают.

— В полдень, я же сказала — ответила Ленка. — Мы с Жюли как раз торопились на встречу с господином Сатеном, договорились позавтракать с ним в кафе напротив. Кстати, он очень известный коллекционер, и тебе обязательно следует с ним познакомиться.

— Хорошо, — кивнула я, — а больше с тобой ничего пока не случалось, кроме горшка, таблеток и «Ситроена»?

Ленка высоко вздернула свои выщипанные брови и взглянула на меня с возмущением.

— А тебе что, этого мало, что ли?

Я отрицательно помотала головой.

— Нет, вполне достаточно. Просто с таким набором улик ты вряд ли сможешь обратиться за помощью в полицию. А что, кстати, по этому поводу думает твой муж?

— Муж! — Ленка закатила глаза и фыркнула. — Ты не знаешь моего мужа!

И это была чистая правда. Ленкиного мужа я действительно не знала.

— А что?

— А то, что если бы я хоть полусловом обмолвилась Пьеру о своих подозрениях, то уже на следующий день в доме кишели бы полицейские, а все газеты стали бы трубить о том, что в доме Лакуров поселился маньяк-убийца и собирается вырезать всю семью. А потом, когда выяснилось бы, что, к примеру, никакого убийцы нет и не было, то все бы начали сплетничать, что просто у мадам Лакур немного съехала крыша. Ты ведь еще не знакома с моим мужем?

— Нет.

— Вот-вот! — Ленка сделала выразительную гримасу, давая понять, что только не знающий человек, мог задать такой глупый вопрос. — Пьер — жуткий паникер, и лучше его не волновать, иначе потом хлопот не оберешься. К тому же он не вполне здоровый человек, а я все равно пока ничего толком не знаю.

— Что значит нездоровый человек? Что-нибудь серьезное? — я с сочувствием взглянула на подругу.

— Да ничего особенного — просто небольшие проблемы с почками и сердцем. Мы, кстати, и познакомились с ним на этой почве у нас в больнице. Он тогда в Москву к одному известному коллекционеру приезжал, ну и загремел к нам в урологию с камнями в почках. Помню, приступ у него тогда был ужасающий. Камень шел большой, а протоки, как назло, узкие. Как он тогда от болевого шока не умер, просто ума не приложу. Но зато сознание он терял регулярно. А я ему регулярно ставила катетеры. Это у меня всегда хорошо получалось, в смысле безболезненно, лучше, чем у любой медсестры. Вот, видно, за это он меня тогда и полюбил, что даже женился. Прямо тог самый случай, когда «она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним». А за что меня тогда еще можно было полюбить, страшилку толстозадую?

Я сделала попытку возразить, что, дескать, Ленку всегда было за что полюбить, но она от меня только отмахнулась.

— Да-да. И даже не спорь. Кстати, сейчас я тебе его покажу.

Ленка открыла свою замшевую сумочку, достала оттуда изящное портмоне точно такого же цвета и качества, как и сама сумочка, и, раскрыв его посередине, протянула мне. Там рядом с дисконтными картами в пластиковом окошке для фотографий красовался усатый и бровастый толстяк с приятной улыбкой и добродушным коровьим взглядом. Нет, не потому с коровьим, что взгляд у Ленкиного мужа был какой-нибудь тупой. Не поэтому. А просто, глядя на эту фотографию, мне припомнилась одна красивая корова из мультика, у которой были такие же большие карие глаза и длинные загибающиеся ресницы.

— Славный дядька, — одобрила я физиономию Пьера Лакура и возвратила Ленке портмоне. — Но у меня такое странное ощущение, будто бы я где-то его уже видела. Очень знакомое лицо, только не могу вспомнить, откуда я его знаю. Что-то с каждым годом память у меня становится все хуже и хуже.

Ленка мельком глянула на фотографию мужа и хихикнула.

— А я тебе напомню, где ты видела это лицо, — сказала она. — Несколько лет назад, когда мы только с ним познакомились, нас принимали не просто за брата и сестру, а даже за двойняшек — так мы были похожи. Ты представляешь? Это уже потом, когда я смогла наконец заняться своей внешностью и кое в чем преуспела, нас перестали принимать за родственников.

Я еще раз посмотрела на фотографию Ленкиного мужа и даже присвистнула. Пьер Лакур действительно был здорово похож на Ленку в молодости. Такие же густые черные брови, пухлые щеки и губы и такие же выразительные коровьи глаза в загибающихся ресницах. Ну почти что одно лицо, честное слово. Вот только таких густых усов, как у Пьера, у Ленки никогда не было.

— Действительно, — протянула я, — определенное сходство есть, то есть было когда-то. Но теперь ты совершенно другая, настоящая парижанка и красавица. Просто «не можно глаз отвесть», — процитировала я незабвенные строки Пушкина. — Вот что значит жить в столице моды и любви. А может, и мне здесь немножко потусоваться для профилактики, может, мне тоже этот город пойдет на пользу?

Ленка только махнула рукой.

— Париж здесь по большому счету ни при чем. С деньгами где угодно можно из Квазимоды красавицу сделать.

— Красавца, — поправила я.

— Что?

— Я говорю, не красавицу, а красавца. Квазимодо был мужчиной.

Ленка на минутку задумалась, потом, осознав свою ошибку, хохотнула и снова махнула рукой.

— Да какая разница, кем он был, этот Квазимодо? Главное, были у него деньги или нет? А денег у него, как видно, не было.

От этих Ленкиных слов я почему-то тоже рассмеялась, хотя если припомнить душераздирающую историю безответной любви несчастного уродца Квазимодо к красавице Эсмеральде, то в общем-то ничего смешного в этом не было.

— А много нужно денег, чтобы стать такой красавицей, как ты? — поинтересовалась я.

— Целое состояние. И к тому же нужно еще одно состояние для того, чтобы эту красоту потом поддерживать. Иначе без постоянных дополнительных финансовых вливаний она очень скоро может увянуть.

Ленка снова достала мобильный телефон и сделала очередную попытку кому-то дозвониться. Она долго слушала длинные гудки, но и на этот раз ей не повезло — никто на ее звонок не ответил.

— Ну куда он запропастился? — возмутилась она. — Или опять где-нибудь мобильный телефон посеял?

— Кто, муж?

— Да нет, Эдька. Просила его пригласительные билеты на королевскую охоту сюда привезти, а его все нет и нет и на телефонные звонки не отвечает, паршивец.

Ленка взяла со стола чашку, поднесла ее к губам, хотела сделать глоток, но передумала и поставила ее на место.

— Так о чем ты спросила? Сколько нужно денег?

Я смущенно заерзала на стуле. Наверно, это было бестактно спрашивать Ленку про деньги. Тем более что меня больше интересовало, не сколько Ленка заплатила за свою красоту, а каким образом она все это проделала. Меня, как всякую женщину, интересовал рецепт средства Макропулоса. Что нужно сделать, чтобы навечно остаться молодой, а по возможности еще и красивой?

— А тебе-то это зачем? — поинтересовалась Ленка. — Ты и раньше у нас в классе первой красавицей была, да и теперь не сильно изменилась. — Тебе-то зачем в себе что-либо менять?

Услышав про первую красавицу, я от удовольствия зарделась, хотя, если вспомнить получше, то Ленка тут что-то перепутала. Первой красавицей у нас в классе была Анжелка Козлова. Вот уж действительно была красавица из красавиц. И рост, и фигура, и лицо — все, как говорится, было при ней. Вот только фамилия у нее несколько подкачала. Анжелика Козлова — звучало как-то сомнительно. И о чем только родители думают, когда дают своим детям такие поэтические имена при таких прозаических фамилиях?

Мне кажется, Анжелка и замуж-то самой первой из всех наших школьных девчонок выскочила только потому, что поскорее хотела избавиться от своей не очень благозвучной фамилии.

После замужества она стала Александровой и очень этим гордилась. Правда, потом через год Анжелка стала Медведевой, а еще через три... опять Козловой. Фамилия ее третьего мужа по иронии судьбы оказалась Козлов. Вот такая смешная история.

— Да я менять пока ничего не собираюсь, — ответила я. — Разве что только квартиру.

— Квартиру?

— Квартиру, — я рассмеялась. — Сыну моему, Степке, уже двадцать один год, так что пора уже подумать и об отдельном для него жилье. Но это я так, к слову. А вообще-то, если честно, то пора уже и мне подумать о своей внешности. Все-таки сорок лет — это вам не кот начхал. Если не принять меры вовремя, то потом уже, как говорится, будет поздно пить боржоми. Правильно я говорю?

Ленка согласно кивнула.

— Правильно. Только учти тот факт, что это как наркотик. Уж если начнешь заниматься своей красотой, то вряд ли после этого сможешь остановиться.

— Это как это?

— А так. Если ты, к примеру, проделала курс мезотерапии и за месяц или полтора помолодела на десять лет, то ты уже не захочешь, чтобы через год твоя физиономия опять стала старой.

— Старой? — испугалась я. — А почему старой? Это что, очень вредно? И вообще, что это такое мезотерапия и зачем она нужна, если после нее физиономия сначала становится молодой, а потом все равно старой?

Ленка посмотрела на меня как на пещерного человека. Ей, парижанке, да при богатом муже было непонятно, как это кто-то может не знать, что такое мезотерапия. Она, видно, уже забыла, что, когда жила в России, не знала не только о существовании какой-то там мезотерапии, а обычный детский крем в металлических тюбиках не всегда могла купить, потому что его просто не было в продаже, как не было в продаже, например, туалетной бумаги.

Это сейчас невозможно себе представить, как это может быть, чтобы в стране не продавалась туалетная бумага. А это было. Действительно не продавалась. А если где-нибудь когда-нибудь случайно и продавалась, то с такой грандиозной очередью, что не у всех хватало сил и выдержки ее отстоять.

Впрочем, зачем нужна туалетная бумага в стране, где и еды-то особенно не было?

— Мезотерапия — это подкожные инъекции витаминных коктейлей, — как первокласснице стала объяснять мне Ленка.

Она уже забыла про все свои страхи, связанные с мифическими покушениями на ее жизнь, и всеми мыслями и душой отдалась любимой теме женщин всех времен и народов — теме красоты и неувядающей молодости.

— Сделают тебе, к примеру, серию уколов по всему лицу, и кожа твоя сразу разгладится, посвежеет, и будешь ты выглядеть на десять лет моложе. Впрочем, тебе еще рано об этом думать, у тебя еще пока своя кожа хорошая. А вот где-нибудь ближе к сорока пяти уже, пожалуй, пора будет начинать серьезно заниматься своей физиономией, а то однажды проснешься, посмотришь на себя в зеркало и не узнаешь.

— А ты уже делала эту... мезотерапию? — спросила я. — И вообще что ты делала и с чего начинала?

Мне было ужасно интересно узнать не из рекламы, а от живого человека, от пользователя, так сказать, как это и с помощью каких процедур из дурнушки можно красавицу сделать. Что греха таить? Ленка ведь действительно в молодости была малопривлекательной особой. Ни фигуры не было, да и вообще ни кожи, ни рожи. А теперь вот поди ж ты — прямо Моника Белуччи получилась. Как же это все-таки делается?

Ленка откинулась на спинку кресла и ненатурально простонала.

— Мезотерапию!.. Ха!.. Да я, почитай, все, что можно, уже сделала. И талассотерапию, и вакуумный массаж, и ботокс, и диспорт, рестилайн, перлайн, электролиполиз, прессотерапию, лимфодренаж, миостимуляцию, липосакцию, гирудотерапию, пилинг, фотоэпиляцию... — Ленка хотела продолжить и дальше зачитывать список диковинных процедур, но, натолкнувшись на мой ошалелый взгляд, махнула рукой. — Всего и не перечислишь, — закончила она. — И мезотерапия по сравнению со всем остальным — просто семечки. Ее я делаю регулярно и по сей день.

От всего услышанного я совершенно обалдела. Если вдуматься, то для того, чтобы выучить все то, что сказала сейчас Ленка, и то время нужно. А уж для того, чтобы все это с собой проделать, да не по одному разу, пожалуй, не только жизни, но и никакого состояния не хватит. Поэтому я только присвистнула и ничего не сказала. Мне все это было явно не по зубам, а точнее, не по карману.

— Но начала я, разумеется, не с этого, — сказала Ленка. — Первое, что я тогда сделала, это постаралась похудеть. И, как ни странно, мне это удалось. За два года я похудела на двадцать восемь килограммов.

Я тут же согласно затрясла головой.

— Да-да-да, — подтвердила я, — я сама во Франции всегда почему-то худею, несмотря на то, что ем тут круассаны и много белого хлеба. Наверно, во Франции воздух какой-то особенный, способствующий снижению веса и обретению хорошей фигуры. Но ты продолжай, продолжай. Извини, что я тебя перебила.

Ленка, однако, замолчала и уставилась на меня с удивлением. Вероятно, мысль про какой-то особенный парижский воздух доселе не приходила ей в голову.

— Ты думаешь? — недоверчиво спросила она.

— Угу. И это не одна я такое заметила. Еще одна моя подруга тоже всегда худеет, когда приезжает в Париж, а вот в Германии и Штатах она всегда толстеет и поэтому ездить туда не любит.

— Фантастика! — выдохнула Ленка. — Так значит, если бы я волею судеб оказалась не во Франции, а где-нибудь в Америке, то растолстела бы еще больше? — Ленка совершенно серьезно отнеслась к моим словам и даже вспотела от этого на нервной почве.

— В принципе да, — засмеялась я. — Но возможно, это произошло бы отнюдь не из-за воздуха. Просто в Америке и Германии другая культура питания. У одних жирный-прежирный фаст-фуд с утра до вечера, а у других — бесконечные колбаски с пивом. От такой национальной кухни хочешь — не хочешь, а растолстеешь.

Ленка с облегчением вздохнула.

— Какое счастье, что я не оказалась в этих странах!

Она так серьезно это сказала, что можно было подумать, будто бы заморские женихи просто рвали ее на части, зазывая замуж в разные страны.

Однако мы совершенно ушли от темы, а мне хотелось поподробнее узнать, как все-таки происходило превращение Ленки в красавицу.

— Ну а когда ты в первый раз сделала свою мезотерапию, что с тобой тогда произошло? Ты сразу стала такой вот красавицей?

Ленка посмотрела на меня как на несмышленое дитя и заявила, что я тундра непрокарябанная и ей просто необходимо заняться моим образованием.

— От мезотерапии можно помолодеть, но нельзя ни с того ни с сего стать красавицей, — ответила она. — Для этого я сначала сделала три пластические операции: переделала нос, подбородок и верхние веки.

Я сразу же впилась глазами в указанные части лица. И точно, разрез глаз теперь у Ленки стал совсем другим — более европейским. Пластический хирург убрал с верхнего века лишнюю кожу, и от этого глаза приобрели большую глубину и выразительность.

Ну а что касается носа, так тут и говорить было нечего. Раньше-то у Ленки был довольно крупный рубильник, который придавал лицу излишнюю мужественность и суровость. А теперь на его месте красовался прехорошенький чуть вздернутый носик, и все лицо приобрело выражение мягкости и, я бы даже сказала, незащищенности.

— Здорово! — одобрила я работу пластического хирурга. — Всего-то какой-то нос и веки, а какой результат. Просто другое лицо.

Ленка хихикнула.

— Ну вообще-то нос в лице — самое главное, чтоб ты знала. От его формы и размеров зависит практически все.

— Серьезно?

Я скосила глаза на свой собственный нос, который у меня, кстати сказать, тоже был довольно выразительной формы, прямо как у Анны Ахматовой. Только та была известной поэтессой с незабываемым профилем, а я просто так — длинноносой или, точнее, горбоносой.

И в кого только у меня такой нос? Просто удивительно. Нет, вообще-то я знаю, в кого — в отца. Я ведь на него похожа. Но вот откуда у него такой нос? Непонятно. Вроде бы никаких лиц кавказской или еврейской национальности в нашем роду никогда не было, а вот, поди ж ты, у всех — у меня, у моего Степки и у отца глаза карие, кожа смуглая, а волосы черные и вьются.

У меня, правда, волосы не совсем черные, вернее, совсем не черные, а каштановые, но тоже вьются. Впрочем, при чем здесь волосы, когда мы говорим о носе?

— Так если мне переделать мой нос, то и у меня будет совсем другое лицо? — Я с надеждой посмотрела на Ленку. Мне тоже очень захотелось получить такой же красивый маленький носик, как у нее.

— Обязательно будет, — подтвердила Ленка, — и даже очень глупое.

Я с непониманием и обидой уставилась на школьную подругу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Марьяшка, прекрати говорить глупости. У тебя шикарный профиль, как у Анны Ахматовой. И если при твоей внешности у тебя вместо нормального носа будет торчать маленькая пуговка, то это будет выглядеть просто смешно. И вообще я жалею, что начала с тобой этот разговор. Я уже сказала, что это как наркотик. Единожды начав, ты никогда уже не сможешь остановиться. Так что держись, подруга, до последнего. Чем позже ты начнешь с собой что-нибудь делать, тем будет лучше, потому что прекращать это уже нельзя. Кожа, которая привыкла раз в месяц, а то и раз в неделю получать определенный допинг, сразу же отреагирует, если не получит положенную дозу витаминов в надлежащий срок. А если у тебя вдруг не окажется денег на наведение красоты, что ты тогда будешь делать?

— А ты?

— Я постараюсь, чтобы этого не случилось. Но у меня ведь просто не было другого выхода. Я в общей сложности похудела на тридцать два килограмма, а мне тогда было далеко не двадцать лет, а уже чуть-чуть за тридцать. И можешь себе представить, что случилось с моим лицом и телом?

— Не могу.

— Вся кожа повисла, как у шарпея.

Я напряглась, чтобы припомнить, как выглядят собаки этой породы, а когда припомнила, то не удержалась от смеха и хрюкнула.

Я представила себе Ленку всю в бархатных складочках с головы до пят, и эта картина показалась мне забавной. Хотя если вдуматься, то обвисшая кожа у сильно похудевшей женщины — это действительно очень большая проблема.

— На одних только массажах я чуть было не разорилась, — сказала Ленка. — А уж сколько пиявок приняли смерть на моем теле, и не сосчитать.

— Пиявок? — удивилась я. — А они-то здесь при чем?

— Гирудотерапия, — пояснила Ленка, как будто бы это красивое слово сразу же должно было мне все объяснить.

— Гирудотерапия? — Я сделала умное лицо и согласно кивнула: дескать, ясное дело, что гирудотерапия — это вещь.

Однако что это такое на самом деле, я не знала, и каким образом Ленкина нынешняя красота могла быть связана со смертью каких-то там пиявок, мне было не понятно. Но дабы не раздражать подругу лишними вопросами, на всякий случай я решила промолчать, а то она меня и так уже за тундру считает.

Впрочем, наверно, она права. Тундра я и есть. Ни разу за все свои сорок лет я не побывала ни в одном салоне красоты. И даже волосы мне подстригают либо сын Степка, либо подруга Лялька.

Нет чтобы прийти в красивый салон, просидеть там... три часа, оставить при этом кучу денег. И все только ради того, чтобы одним движением ножниц мне слегка укоротили бы волосы. У меня же в конце концов не какая-нибудь сложная стрижка, а просто длинные до плеч волосы.

И какая разница, кто мне их подрежет — Степка портновскими ножницами за пять минут или парикмахер-стилист за сто баксов и за два часа? Результат все равно будет один и тот же. Кудри они кудри и есть, как ты их не стриги.

— Кстати, вот гирудотерапию я тебе очень рекомендую, — сказала Ленка. — После первой же процедуры будешь порхать как бабочка, честное слово. А уж после целого курса у тебя не только повысится иммунитет и сил прибавится, а и весь организм омолодится, многие болячки пройдут, кожа станет упругой и эластичной и, кстати, похудеешь обязательно. Впрочем, тебе это ни к чему. Ты и так худая, как селедка.

Ленка почему-то все время называла меня селедкой. Я что, так плохо выгляжу? Или, может быть, желтый цвет мне не к лицу?

Я украдкой посмотрела на себя в ближайшее зеркало. На мне были надеты короткая черная юбка с маленьким разрезом сзади и желтая шелковая блузка с экстравагантным асимметричным воротником.

Все вроде бы выглядело нормально. К тому же этот прикид мне подарила мама, а у нее безупречный вкус. И все, что она когда-либо для меня покупала, всегда было самым модным и подходило мне идеально. Так почему же тогда Ленке не нравится?

Ленка заметила, что я пялюсь на себя в зеркало.

— Да хватит уже на себя любоваться, — хохотнула она. — Просто я тебе завидую, как, впрочем, завидовала всегда. Мне ведь для поддержания хорошей формы требуются немалые усилия, а тебе это ничего не стоит. Ты можешь есть все, что угодно, и при этом ничуть не толстеть. Я же должна постоянно себя контролировать и ограничивать в еде. Иначе какая-нибудь лишняя калория тут же осядет на моих боках, и придется снова бежать в салон и делать инъекции для расщепления жира.

«Ага, — подумала я, взглянув на рюмку коньяка в Ленкиных руках, — вижу я, как ты контролируешь свои калории. Уже четвертую порцию коньяка приканчиваешь, а еще, между прочим, далеко не вечер, и коньяк, как всякий алкоголь, продукт высококалорийный» .

Ленка снова перехватила мой взгляд.

— Да-да, — согласилась она. — Я сегодня явно перебарщиваю. И если бы не обстоятельства...

И тут Ленка вдруг предложила:

— Слушай, Марьяшка, а поехали ко мне в гости? Это совсем недалеко от города, и кроме того, ты все равно собиралась поехать на королевскую охоту. Погостишь немного у нас, а потом мы все вместе поедем в замок к Морису. Как, Марьяшка, согласна?

Это предложение застало меня врасплох. Все-таки я приехала в Париж не только для участия в выставке, но еще и увидеться с мамой. Мы же с ней не на соседних улицах живем и видимся довольно редко. И уж если я приехала в Париж, то негоже мне надолго уезжать куда-то в гости.

К тому же я приехала не одна, а с Фирой, нашим дальним родственником, которому я обещала показать город и свозить в Булонский лес.

А еще буквально вчера в Париж приехал другой наш родственник, Димка Воронцов. Правда, Димка нам не совсем родственник. Просто так получилось, что он рано остался сиротой и стал жить у нас. Поэтому я всегда считала его своим старшим братом, потому что у меня есть еще и младший брат.

Короче, исходя из вышеизложенного, мне никак нельзя было надолго уезжать из дома.

— Ты понимаешь, Лена, — начала я вежливо отказываться, — я очень хочу побывать на королевской охоте и с удовольствием погостила бы у тебя дома, но дело в том, что у меня здесь мама... Кстати, ты знаешь, что моя мама теперь живет в Париже? Она замужем за французом, и я каждый год приезжаю к ней в гости. Так что теперь мы с тобой будем видеться часто.

Ленка от удивления вытаращила глаза.

— Твоя мама живет в Париже? — Она ахнула и по-бабьи всплеснула руками. — Невероятно!

— А что тебя так удивляет?

— Она что, развелась с Викентием Павловичем? Бросила такого шикарного мужчину?!

Ну надо же! После школы прошло уже больше двадцати лет, а Ленка до сих пор помнит, как зовут моего отца.

— А ты что, помнишь моего отца? — вместо ответа спросила я. — И даже помнишь, каким он был?

— Еще бы, — протянула Ленка. — Разве можно его забыть? Он был самым шикарным папашей из всех папаш нашего класса. Как он, кстати, сейчас выглядит? Сильно постарел?

— Да есть немного, — ответила я. — Ему ведь уже шестьдесят, возраст немалый. Вот недавно как раз юбилей отметили. Так что сама понимаешь...

Я вспомнила кошмарную поездочку по Волге на яхте в компании с отцовыми друзьями и коллегами. Мы тогда запланировали отпраздновать отцов юбилей на яхте Борьки Сидорина, любовника моей подруги Ляльки. Хотели, чтобы торжество прошло оригинально и необычно, чтобы не так, как у всех.

Однако результаты превзошли все наши ожидания. Ничего подобного действительно ни у кого из отцовых коллег-одногодков на банкетах не было. У нас тогда получился круиз с трупом на борту. Просто ужас какой-то! Не хочется даже вспоминать.

— Ты не поверишь, — сказала Ленка, — но я тогда была страшно влюблена в твоего отца.

— Серьезно?

В это действительно трудно было поверить, чтобы смешная пятнадцатилетняя девчонка была влюблена в тридцатипятилетнего женатого мужчину и к тому же моего отца.

Впрочем, с другой стороны, в отца все всегда влюблялись и до сих пор влюбляются: и студентки, и аспирантки, и престарелые ученые матроны. Он у нас мужчина видный и обаятельный. И к тому же сам влюбиться не дурак. А женщины это чувствуют и летят к нему, как бабочки на свет. Многие при этом обжигают свои крылья.