Мужчина вырывался из объятий воды; он бился, хотя холодное течение затягивало его все глубже в темноту. Он ощутил вкус горькой соли и пепла, как от сгоревшего плавника. Его изодранная кольчуга, тяжелые сапоги, кожаный оружейный пояс… все это никак не помогало ему противостоять цепким пальцам сьйоветтиров, которые тянули его за ноги. Он мог видеть их, этих духов рек, ручьев и фьордов, похожих на пятна мертвенно-бледной плоти в глубине; их глаза казались черными впадинами, а волосы, похожие на озерную траву, колыхались вокруг костлявых лиц. Он мог слышать их тихие песни:

— Твой маленький питомец хорош, Снага, — произнес чей-то голос. — Очень хорош. Моему отцу не помешал бы такой охотник. Мы могли бы договориться о цене, ты и я.

— Кётт не продается, — ответил Снага. Его взгляд метался от Кошки к Гримниру и обратно.

В поле зрения появилась фигура. Гримнир увидел высокого каунара, стройного и мускулистого, как датский разбойник. У новоприбывшего были длинные черные волосы, причесанные, надушенные и скрепленные кольцом из кованого железа. Он был более смуглым, чем Гримнир, надменным и жестоким, и носил редкую среди своего народа короткую остроконечную бороду, собранную на концах бусинкой из резной кости. Он опирался на тяжелое копье с зазубренным наконечником; под роскошным красным плащом блестела кольчуга.

Новоприбывший снова рассмеялся.

— Все продается, маленький Снага. — Он оглядел Гримнира с ног до головы, и его губы искривились от неприкрытого презрения. — Все.

— Сколько стоит тряпье, которое на тебе надето, негодяй? — прорычал Гримнир.

Пришелец едва заметно сплюнул.

— Я разберусь с тобой через минуту, скрелинг, — сказал он; обращаясь к Снаге, он добавил: — Я пришел за гельтом, ты, грязный скраг! И я говорил тебе, что мой отец претендует на эту землю. Она была подарена ему самим королем Манаваргом. Так что, если ты и твоя маленькая банда свиней хотите на ней жить, платите гельт!

Хотя Снаге не хватало веса и мускулов, он не был лишен мужества. Он выпрямился во весь рост и посмотрел на новоприбывшего с решительной усмешкой на губах:

— И я говорил тебе, Сколльвальд, что твой драгоценный Манаварг не имеет никаких прав на эту землю, так что не ему ее отдавать! Ни твоему старому отцу, никому! Этот участок находится под защитой Лютра! Мы тебе ни хрена не заплатим!

Гримнир заметил, что улыбка Сколльвальда ни на секунду не угасла. Даже когда он двигался, выбросив вперед руку, словно разжимающуюся пружину, на его лице, обрамленном нелепой бородой, играла все та же снисходительная улыбка. Его копье метнулось вперед, маленькая Кётт отскочила в сторону, но Блартунга — толстый Блартунга — не был ни таким быстрым, ни таким удачливым. Копье Сколльвальда пронзило ткань, плоть и кости; тяжелый наконечник ударил Блартунгу в бок, заставив его с воплем агонии упасть на колени. Однако, прежде чем Снага или Кётт успели нанести ответный удар, Сколльвальд резко повернул копье и отвел его назад, с наконечника капала черная кровь. Он направил его на двух оставшихся скрагов.

— Где теперь защита этой крысы Лютра? Сразит ли он меня, как я сразил твоего приятеля? Ха! Лютр — никчемный скрелинг! — Сколльвальд искоса взглянул на Гримнира. — Тебе лучше доверять бешеной собаке.

— Как тебя зовут, крикливая обезьяна? — спросил Гримнир.

Снага открыл рот, чтобы ответить.

— Это…

Гримнир остановил его резким жестом.

— Я не тебя спрашивал! Назови себя, свинья!

Новоприбывший расправил плечи:

— Ты не заслуживаешь моего имени, скрелинг! Но я сыграю в твою маленькую игру. Я Сколльвальд, сын Ганга Трехрогого, принц Каунхейма и предводитель Истинных Сынов Локи!

Гримнир фыркнул:

— И это все?

— Я был на правом фланге в Железном Лесу, шавка! Когда асы выступили против нас, желая прибрать к рукам детей Спутанного Бога, мы выступили против проклятого Тора!

— И Тор растоптал вас, так? И все равно забрал детей нашего лорда? — ответил Гримнир, и ледяная улыбка искривила его тонкие губы. — Это и есть источник твоей гордости? Ты считаешь себя могущественным, потому что не справился с поручением, которое возложил на тебя Спутанный Бог? Потому что сын Одина растоптал тебя? Фо!

Сколльвальд ощетинился.

— Тогда назови себя, скрелинг, если ты считаешь, что твоя кровь чище моей!

— Чище? Ха! — Гримнир рассмеялся. — Твоя кровь такая же черная и зловонная, как и у любого из нас, болван! Дела, а не кровь, вот что отличает нас друг от друга. Что касается моих имен, то им нет числа! Меня называют Создателем Трупов и Гасителем Жизней; я Несущий Ночь, Сын Волка и Брат Змея. Я — Человек под капюшоном, последний бессмертный герольд Спутанного Бога. Последний из рода Балегира, Чума Мидгарда, последний, кто охотился на сыновей Адама.

— Для ублюдков Лангбардаланда я хуорко! Да, я — орко и огр! — Гримнир широко развел руками. — Для певцов гимнов Англии я — оркней! Проклятые ирландцы назвали бы меня фомором, а для народов Севера, датчан, шведов и скандинавов, одержимых роком, я — скрелинг! Для Киевской Руси и бояр Хольмгарда я — Лихо, Крадущийся-в-Ночи; для греков Миклагарда я — лорд калликанзаридов. Я — все это, ты, свинья с молоком вместо крови, и ничего из этого! Я — каунар!

— Я убийца Хроара, Хротмунда Бадонского, Нехтана Вестальфарского, Бьярки Полудана и еще тысяч людей, помимо этих! Я ходил по ветвям Иггдрасиля и сотрясал кости Имира! Я стоял в стене щитов в Хлуайн-Тарбе, за стенами Дублина и на жалких крепостных валах Храфнхауга против певцов гимнов Конрада, Призрачного Волка из Скары! — Гримнир сжал руку с черными ногтями в кулак. — И этой рукой Злостный Враг — этот пожирающий грязь змей, Нидхёгг — был освобожден из своей тюрьмы и напущен на Мидгард! Рукой Гримнира!

Сколльвальд медленно наклонился, откашлялся и сплюнул.

— Все это так, а ты все равно всего лишь рожденный в грязи скрелинг! Ба! Кому нужна рука Гримнира? Это голова Гримнира, которую я отнесу своему отцу! А когда мы закончим с ней, мы обернем ее красивой лентой и отошлем обратно твоему отцу-бастарду!

Гримнир не пошевелился. Он лишь усмехнулся — невеселый звук, похожий на скрежет камней друг о друга; он эхом разнесся по серому ландшафту, испещренному тенями от огней Иггдрасиля.

— Ты должен сделать это первым, сукин ты сын. Однако действуй осторожно… Я не какой-нибудь жалкий скраг!

Сколльвальд улыбнулся, обнажив неровные зубы. Он протянул правую руку и расстегнул позолоченную застежку своего богатого красного плаща, который заструился с его плеч кровавым водопадом ткани, на мгновение привлекшим жадный взгляд Гримнира. И в эту долю секунды, в тот момент, когда Сколльвальд подумал, что скрелинг отвлекся, Сколльвальд нанес удар.

Его копье описало дугу, низко и быстро, его окровавленное лезвие просвистело; если бы оно попало в цель, то перерубило бы мышцы и сухожилия над коленями Гримнира, покалечив его с первого мгновения. Потом Сколльвальд мог бы прикончить Гримнира, в свое удовольствие — и отправить сообщение как скрагам, так и скрелингам.

Но Гримнир не отвлекся; он не был и каким-то тупоголовым мальчишкой. Он отступил на шаг, пропустив копье мимо, и вытащил свой клинок из ножен. Он переменил хватку на Хате, держа длинный сакс острием вниз, и принял боевую стойку. Его единственный глаз сиял смертоносными огнями Хель, горя в вечном полумраке Настронда.

Сколльвальд сражался не как какой-нибудь мерзкий человечишка. Нет, он был быстрым, резким, полным сил и энергии. Промахнувшись, он превратил вес клинка и инерцию движения во вращение, поднял древко копья вверх и ударил себя по плечу. Дерево царапнуло по кольчуге; к концу маневра он тоже принял боевую стойку, положив копье на правое плечо, обхватив древко правым кулаком у щеки и вытянув левую руку. Он слегка сжал копье между большим и указательным пальцами левой руки.

Его улыбка не угасла.

Как и убийственный блеск во взгляде Гримнира.

Скрелинг шагнул вперед, словно собираясь броситься на копье Сколльвальда. Бородатый предводитель Истинных Сынов переместил свой вес вправо, наклоняясь, чтобы выбрать наилучший угол для встречи самоубийственного броска Гримнира.

Только никого броска не последовало. Гримнир просто сделал вид. Рыча, он наклонился, сорвал топор с крепления на поясе и метнул его из-под руки в голову Сколльвальда. Бородовидный топор с короткой рукоятью просвистел над левым ухом ублюдка, заставив его еще больше наклониться вправо. Копье Сколльвальда опустилось, древко выскользнуло из его левой руки. Лезвие царапнуло камень…

Его улыбка погасла.

И вот тогда Гримнир нанес удар.

Со свистом выдохнув воздух сквозь стиснутые зубы, он в два прыжка преодолел расстояние между ними и бросился на более высокого каунара прежде, чем тот восстановил равновесие. Облаченное в кольчугу предплечье врезалось в левую часть головы Сколльвальда, еще больше сместив ее вправо. Из его рассеченной щеки брызнула черная кровь. Удар обнажил место, где соединялись шея и плечо, над воротником кольчуги. Там поблескивала желтоватая плоть, словно приглашение, и Гримнир воспользовался им.

Скрелинг вонзил Хат в мягкую впадину за ключицей ублюдка. Длинный сакс проник глубоко, пропилив легкие и расколов пополам черное сердце. В свои последние мгновения, перед тем как немертвый Настронда забрал его, Сколльвальд, сын Ганга Трехрогого, почувствовал, как железные пальцы Гримнира обхватили его сзади за шею, удерживая на весу. Он почувствовал горячее дыхание Гримнира на своей израненной щеке. «Кровь не имеет значения, свинья, — прошептал скрелинг. — Важны только поступки. Запомни это, когда проснешься с полным ртом грязи, и пусть это послужит тебе уроком». И с этими словами Гримнир плюнул Сколльвальду в глаз и вырвал Хат из свежего трупа, которому позволил упасть.

Сын Балегира встал над своей добычей. Его грудь вздымалась и опускалась; здоровым глазом он поглядел на Снагу и Кётт, которые стояли на коленях рядом с умирающим Блартунгой.

— Принеси мой топор, крыса, — прорычал он. — Я собираюсь отправить его ублюдку-отцу сообщение от себя лично…

Что-то наблюдало за ним.

С каждым шагом в сердце этой тенистой долины Гримнир чувствовал, как усиливается это ощущение пристального внимания. Что-то преследовало его в темноте. Что-то зловещее. Что-то, что пробуждало атавистическое чувство самосохранения, таящееся глубоко в душе любого каунара. Сыну Балегира отчаянно хотелось убить кого-нибудь или убежать подальше от этой проклятой долины. Но он по-прежнему сжимал одной рукой рукоять Хата, наполовину вынув меч из ножен, и продолжал двигаться вперед.

— Поищи себе еду в другом месте, — пробормотал он. — Ха! Все, что ты получишь от меня, — это сильные удары и немного хрящей.

В ответ звуки начали его дразнить. Над головой скрипнула ветка; позади себя он услышал шелест опавших листьев и треск ломающихся веток. Что-то захихикало, словно кто-то непристойно рассмеялся; в ответ он услышал отдаленное шипение. К его чести, Гримнир не попался на удочку. Он сосредоточил все свое внимание на этом жутковатом свете, его чувства были натянуты так же туго, как проволока, обматывающая рукоять меча; он уделял особое внимание равновесию. Он был уверен, что упасть среди переплетенных корней означало навлечь на себя нападение невидимого преследователя. Так он и двигался в осторожном, хищном молчании…

Ручей расширился, к нему присоединились другие притоки, и он превратился в широкий поток, который вился между деревьями, а его болотистые берега поросли сорняками и зарослями старого камыша. Сухие стебли тряслись, когда черная вода струилась по мелководью. Подобравшись поближе к свету, Гримнир начал различать детали. Силуэт принадлежал женщине, каунару, насколько он мог судить. Она была такого же роста, как и он, но худой и жилистой, как голодающая волчица. У нее были темные вьющиеся волосы, украшенные серебряными бусинами и амулетами из кости и янтаря; на ней была туника зеленого цвета, доходившая до бедер, сотканная, насколько мог разглядеть Гримнир, из мха и плюща. На шее у нее он заметил железный ошейник раба. Что еще хуже, Гримнир не мог избавиться от неприятного ощущения, что он видел ее раньше. То, как она двигалась. Ее голос…

— Ульфсстадир.

Гримнир заметил его с края долины, менее чем в десяти милях от них, там, где лес редел, и темнота уступала место прозрачному серому свету; разноцветные тени пронизывали воздух, отбрасываемые мирами, горящими среди вечных ветвей Иггдрасиля.

Волчья обитель венчала холм из голой скалы, единственная тропинка вела к высокой узкой двери. Даже с такого расстояния Гримнир мог разглядеть, что крепостные стены были деревянными, зубчатые частоколы были укреплены на каменном фундаменте и окованы холодным кованым железом. Над этими зубчатыми крепостными стенами возвышались верхние этажи огромного ставхолла[10], сложного деревянного сооружения со скатными крышами и замысловатыми фронтонами, крытого черепицей в форме дракона, сделанной из просмоленной сосны. Из нескольких отверстий в крыше поднимались струйки дыма.

Гримнир хмыкнул:

— Нар! Так это и есть зал трупов нашего народа, э?

Скади ничего не ответила.

Он оглянулся и увидел, как она, пошатываясь, преодолевает последний поворот, словно пьяная. Ее правая рука бессильно повисла; пот выступил на щеках и капал с подбородка. Под красным лоскутом ткани, которым была перевязана рана на лбу, ее смуглая кожа выглядела бледнее, чем обычно. Скади, покачиваясь, направилась к нему, сделав два шага, прежде чем мышцы ее ног ослабли, и она упала на колени. Только вытянутая рука удержала ее от падения лицом вниз на каменистую тропинку. Ее истерзанное в сражении тело конвульсивно содрогнулось, задребезжал железный ошейник раба.

— Ты справишься, крыса? — спросил Гримнир.

Скади приподнялась и с трудом встала на колени.

— Нет, не в таком виде. — Она схватилась за железный ошейник на своей шее. — Сними с меня эту проклятую штуку, — сказала она.

Гримнир осмотрел ее, пропуская сквозь пальцы, но не смог найти ни защелки, ни отверстия для заклепки. Он покачал головой.

— Мне понадобиться долото и наковальня, чтобы снять это.

— Arsegót! — Она разразилась потоком ругательств. Ее ноздри раздулись, но она успокоилась и взглянула на Гримнира. — Тогда сделай одолжение… убей меня.

Гримнир приподнял бровь.

— Из-за этой царапины и железного ожерелья?

— Я появляюсь там, раненая, в таком виде, — Скади одернула свою изодранную в клочья тунику, вонючую и перепачканную жидкостями смерти, — и с ошейником раба, который давит на меня? Фе! Я не переживу эту ночь! Они просто используют меня, убьют и выбросят вместе с нечистотами! У меня нет имени, как у тебя, сын Балегира! Я просто бастард какого-то предателя, внебрачный ребенок, шлюха, годная для спальных мехов или кухни! Убей меня и иди своей дорогой. Тогда, по крайней мере, я вернусь целой и невредимой, и у меня будет хоть какой-то шанс. Возможно, я даже вернусь назад и разыщу башню сестер, расположенную в долине; найду приличный комплект военной одежды, чтобы не выглядеть как какая-нибудь несчастная дворняжка.

— А ошейник?

Скади выдохнула. «Когда я умру, отрежь мне голову и выбрось эту проклятую штуку как можно дальше от меня. Что скажешь?» Она попыталась встать, кряхтя от усилия, чтобы просто подняться с колен. Гримнир протянул ей руку…

Она взяла ее. И когда Скади открыла рот, чтобы подкрепить свои доводы, Гримнир выхватил Хат и одним плавным движением вонзил острие длинного сакса ей под левую руку. Меч пронзил мышцу, вошел в грудную клетку, прошел через левое легкое и застрял в сердце.

— У-ублюдок, — пробормотала она, всем весом наваливаясь на его вытянутую руку. Ее тело дернулось, но через мгновение янтарный свет исчез из ее глаз. Гримнир удерживал ее там, пока не убедился, что она мертва. И тогда, скривив тонкие губы, Гримнир сделал, как она просила. Он отрубил ей голову.

Обезглавить кого-то длинным саксом не так-то просто, но с помощью бородовидного топора? Как и любой хороший мясник, Гримнир знал свои инструменты. Он позволил телу опуститься на землю; встав на колени рядом с ней, он вытер Хат об обрывки красного плаща, которым Скади перевязала плечо, а затем вложил клинок в ножны. Он сосредоточенно нахмурил брови. Гримнир запустил пальцы своей свободной руки в ее спутанные волосы, потянул ее шею вверх, напряг, используя тяжестью ее тела, и вытащил свой топор.

Он усмехнулся про себя, внезапно вспомнив пляж, скрага, Снагу и обезглавленный труп Сколльвальда. Похоже, в этой маленькой грязной загробной жизни его уделом было разделывать говядину. И, продолжая невесело улыбаться, Гримнир принялся срезать голову Скади с плеч. Потребовалось всего четыре удара, чтобы перерубить плотные мышцы, хрящи и связки, избегая железного ошейника. При пятом ударе топора позвонки в верхней части ее позвоночника сломались с влажным хрустом кости, и голова Скади оказалась у него в руке, все еще волоча за собой разорванную плоть и рваную кожу.

Гримнир сорвал ошейник рабыни с обрубка ее шеи и швырнул его вниз, в тенистую долину; он услышал, как тот зазвенел, словно колокол, ударившись о камень и отскочив в сторону. Не зная, что делать с ее головой, он просто положил ее на залитую кровью дорожку, рядом с ее плечами, и встал. Он решил было поступить в точности так, как она просила, и просто убраться восвояси, отправиться в Ульфсстадир и предоставить маленькой крысе самой искать дорогу. Однако кое-что его заинтересовало. Гримнир хотел бы узнать, как происходит возвращение к «жизни»? Сколько времени это занимает? На что это похоже?

Он огляделся по сторонам; на самом деле он никуда не спешил. Его родственники будут там, независимо от того, когда он решит навестить их. Взгляд Гримнира скользнул вниз, в долину. По его расчетам, время у него было; что ему действительно было нужно, так это выпить немного эля и пожевать мяса…

Гримнир никогда не встречался с отцом своей матери.

О, он слышал бесчисленное множество историй. Гиф не уставал рассказывать ему о поединке Кьялланди с Балегиром на склонах Оркхауга или об их долгих странствиях на юг с холодного севера Мидгарда. На протяжении всего их пребывания на востоке, Гиф рассказывал ему одну историю за другой, сидя у потрескивающих костров, попивая вино, украденное из погребов русов, или мясо, добытое в сожженных славянских деревнях; истории о кознях Кьялланди против римской империи, о его битвах против прославленных полководцев Мария и Суллы. Гримнир снова и снова слышал рассказ Гифа о последней битве, в которой Кьялланди был предан своими мавританскими союзниками, стремившимися заключить сепаратный мир с Римом. Все это произошло задолго до того, как Гримнир был даже искоркой в глазах старого Балегира, а истории имеют свойство разрастаться с каждым пересказом.

Однако, увидев Кьялланди во плоти, Гримнир задумался, не слишком ли сдерживался старый Гиф. Он последовал примеру Гифа и поднялся на нетвердые ноги. Краем глаза он заметил, что Скади и остальные последовали его примеру — весь народ Оленьего Черепа встал в знак уважения, но лишь немногие из народа Глаза оказали Кьялланди такое же уважение. И никто из его братьев не соизволил встать, даже те, кого родила Скрикья, дочь Кьялланди. Гримнир скрипнул зубами, но ничего не сказал.

Кьялланди сел на трон справа; мгновение спустя Гиф и остальные вернулись на свои места. Темно-красные глаза пристально посмотрели на Гримнира.

— Я вижу, что в тебе течет моя кровь, сын Балегира. Это хорошо. А теперь, мой меч, Сарклунг, давай посмотрим на него.

Гримнир почувствовал, как острый локоть Скади, стоявшей рядом с ним, зарылся ему в ребра. «Я же тебе говорила», — сказала она, делая глоток эля, чтобы скрыть усмешку.

Гримнир снова встал и вытащил Хат. Он поднял длинный сакс, чтобы все могли видеть, а затем вонзил его в доску стола. Кьялланди окинул взглядом оскаленную звериную морду, вырезанную на навершии меча, обтянутую проволокой кожаную рукоять и покрытую шрамами бронзовую гарду. Он снова посмотрел на Гримнира и приподнял бровь.

— И какое отношение имеет твоя маленькая сырорезка к могучему Сарклунгу, Ранящему клинку нашего народа?

Раздались взрывы смеха. Несколько сынов Балегира что-то мрачно пробормотали друг другу, как будто этот допрос, эти вспышки веселья были каким-то образом оскорблением их чести. Гримнир, однако, рассмеялся вместе со всеми.

— Нар, лорд, — сказал он. — Это Сарклунг, или то, что от него осталось. Остальное по сей день покоится в иле на дне реки Волхов. В месте под названием Хольмгард, на старой варяжской дороге, на земле Киевской Руси.

Гиф откинулся на спинку стула и вытянул ноги.

— Да, я помню Хольмгард. Это была крысиная нора. Деревянные улицы, деревянные лачуги, деревянные церкви с деревянными шпилями. Его стены были деревянными, как и этот изъеденный червями мост через Волхов. Ба! Надо было сжечь этот чертов городок дотла, еще в те дни, когда мы скитались!

— И посолить землю кровью этих сукиных сынов бояр! — ответил Гримнир. — Тогда представьте себе это: сейчас глухие ночные часы, разгар зимы. На небе сияет месяц, и даже в этом слабом свете от снежной корки становится светло, как днем. Все это дерево покрыто льдом. Но именно туда убежал Нидхёгг, где…

Кьялланди поднял руку с длинными пальцами.

— До нас дошли слухи. Так, значит, это правда? Злостный Враг вернулся из мертвых, и клятва Радболга нарушена?

Глаза Гримнира сузились. Он перевел взгляд с Гифа на его отца, а затем снова на Скади. Он вспомнил ее слова, сказанные ранее: Нидхёгг, а? Хорошая мысль. Тогда лучше расскажи все начистоту. И внезапно он понял, что она имела в виду, понял ее скептицизм. Они не знали.

— Да, это правда, — сказал он.

Кьялланди махнул рукой одному из своих последователей:

— Тогда приведи Балегира. Этот пес должен быть здесь, чтобы выслушать отчет своего сына.

— Балегир здесь, ты, свинья! — раздался громкий голос. Из задней части большого зала появился кортеж одетых в кольчуги воинов, кривоногих и свирепых, на каждом из которых был знак Глаза. Собравшиеся по всему залу скрелинги выразили свое одобрение, ударяя кружками о доски. Стража расступилась, и Гримнир впервые за тысячу двести лет увидел Балегира. Он ожидал увидеть страшного бугимена из своих детских дней, жестокого властелина, у которого была склонность убивать собственных сыновей, когда они переступали черту дозволенного. Он ожидал увидеть кого-то дикого и царственного, вроде Кьялланди. Кого-то, от кого веяло властью, хитростью и неприкрытой свирепостью, как и подобает тому, кого считают величайшим каунаром из Девяти Отцов.

Однако на самом деле Балегир был, скорее, толстобрюхой обезьяной с большим животом, темной кожей и широкими плечами, хотя и не особенно высоким. Его ноги были кривыми, а руки — длинными и толстыми, с узловатыми мышцами. Шеи, о которой можно было бы говорить, у него не было, а голова напоминала швартовую тумбу — круглая, твердая и покрытая шрамами. Заплетенный в косу пучок серо-черных волос свисал с его черепа на плечо, их концы были перехвачены куском кости с вырезанными на нем рунами. Его правый глаз представлял собой зияющую впадину, рассеченную пополам ужасным шрамом, полученным в результате поединка с Кьялланди; левый пылал, как у Гримнира. Он был одет в алый гамбезон, который любой другой мог бы носить как мантию, без шнуровки и нараспашку, поверх брюк из рыжеватой ткани и кожи. Черный пояс стягивал его немаленькое брюшко. В руке Балегир держал булаву в виде оскалившегося волка, отлитую из почерневшего железа. Это был Могронд, Трупобоец.

За Балегиром последовала свита из родственников и других приближенных, от верных парней, которые были с ним еще до Эриу и великой битвы при Маг Туиред, до сыновей, которые в настоящее время были в фаворе, и среди них Хрунгнир. Даны Копья, воевавшие за короля Хродгара, прозвали Хрунгнира Гренделем, Костемолом, и он был во многом таким, каким Гримнир запомнил его во время их последней встречи на берегах Скагеррака примерно через десять лет после разрушения Оркхауга: сутулый, с прищуренными глазами, с лицом, которое больше подходило хитрому животному, жестокий, но скучный. У него были мускулистые руки и ноги, а кисти были слишком велики для его телосложения — руки душителя, как назвал их Гиф. Это было дерево, на котором росли больные плоды, вроде Бьярки-Полудана, и Гримнир мог их видеть. Хрунгнир посмотрел на него так, словно тот был соперником, которого он собирался раздавить. Гримнир, в свою очередь, обнажил клыки в насмешливой улыбке и коснулся пальцем лба.

В конце шествия Гримнир заметил свою мать, Скрикью. Она, по крайней мере, была такой, какой он ее запомнил, — высокая, светлокожая, как Гиф, но худая и злобная, как хищник; у нее были желтые, как у кошки, глаза. Свои черные волосы она заплетала в толстые косы, в которые были вплетены резные золотые и серебряные нити. Она оценивающе поглядела на Гримнира так же, как львица глядит на свою добычу.

— Так ты один из моих бастардов, да? — сказал Балегир. Гримнир ощетинился; он перевел взгляд с матери на стоявший перед ним мешок с салом. Он встретился взглядом с отцом, ответив огнем на огонь.

— Это ты мне скажи, — ответил Гримнир. — Моя мать королева, или ты родил меня от какую-то дешевой шлюхи, с которой развлекался?

— Следи за своим языком, крыса!

— Следи за своим, червяк!

Еще пару мгновений они сердито смотрели друг на друга, прежде чем Балегир фыркнул и сел на левый трон.

— Да, он один из моих! — Скрикья протиснулась мимо Гримнира и встала между двумя тронами, положив руки на спинки каждого из них.

— Значит, ты был последним из нас, кто оставался наверху, да? — сказал Балегир. Не дожидаясь ответа Гримнира, он взглянул на Кьялланди. — Это доказывает мою точку зрения, прямо сейчас.

— Это ничего не значит, — отрезал Кьялланди.

— Какую точку зрения? — Гримнир переводил взгляд с одного короля на другого, затем склонил голову набок и пристально посмотрел на Гифа. — Нар! Какую точку зрения?

Старый Гиф вздохнул, как будто разговор только разбередил старую рану. Он жестом велел рабу принести еще эля.

— Рагнарёк, — сказал он наконец. — Мой отец считает, что Сумерки богов уже должны были наступить, и, поскольку этого не произошло, значит, что-то произошло в верхних мирах Великого Ясеня. Какое-то предательство, о котором мы не знаем, привело к задержке вызова Вигрида. Балегир, присутствующий здесь, верит в обратное — в то, что все сложится само собой, в свое время. Да, он считает, что мы должны сосредоточить наше внимание на свержении Манаварга и уничтожении так называемых Истинных Сынов, прежде чем беспокоиться о том, что происходит за пределами наших берегов.

Балегир кивнул. «Они — реальная угроза, здесь и сейчас! А не какой-то наполовину выдуманный заговор, который мог состряпать Асгард!» Скрелинги Глаза заулюлюкали в знак согласия, стуча своими кружками и изрыгая проклятия.

— Я никогда не говорил, что Истинные Сыны не представляют угрозы, ты, скотина! — сказал Кьялланди. — Только то, что для нас нет бо́льшей проблемы, чем разрушение Девяти Миров! — Его слова заставили скрелингов из Оленьего черепа вскочить на ноги. Рукояти оружия застучали по столам на козлах; кто-то швырнул в сыновей Балегира кувшином с элем. Казалось, неминуемо новое убийство…

— Тишина! — взревела Скрикья, как Мать Чудовищ, отчитывающая своих детенышей. — Пусть они говорят, вы, свиньи!

Гримнир посмотрел на Гифа:

— А ты? Как ты считаешь?

— А ты что думаешь, маленькая крыса? — ответил Гиф. — Я, конечно, на стороне своего отца. Я бы пошел еще дальше: где Спутанный Бог? — Гримнир заметил, что при этих словах оба лагеря закивали головами. — Никто из нас не видел Отца Локи со Старых времен. Я его герольд, и я не видел его и не слышал его зова с тех пор, как мы потерпели поражение в Железном лесу. Где он? Радболг и еще несколько скрелингов отправились на разведку за пределы Настронда, чтобы собрать все слухи, какие только могли, но никто не вернулся…

— Подожди. — Гримнир поднял руку с черными ногтями. — Что значит, отправились за пределы Настронда? Разве мы не застряли здесь, пока не протрубит Гьяллархорн?

Хрунгнир рассмеялся и хотел было сказать что-то, несомненно, уничижительное, но злобный блеск в желтых глазах Скрикьи заставил его замолчать. Гримниру ответила она.

— Мидгард и верхние миры навсегда закрыты для нас, но мы можем приходить и уходить, когда захотим, в нижние миры. Хотя это… не лишено своих опасностей.

— Да, — кивнул Гиф. — Те, кто живет за пределами Настронда, охотятся на нас, как на паразитов. От троллей, ётунов и мстительных ландветтиров до наших проклятых кузенов двергов и их союзников, жестоких маленьких альвов, эльфов Альвхейма. Все они хотят отхватить кусок нашей шкуры. Что еще хуже, если один из этих игривых дураков решит засунуть тебе в глотку ярд стали… это все. От этого нет возврата. — Гиф позволил болезненной гримасе исказить его черты. — Боюсь, такова была судьба Радболга.

— Напрасная трата хороших парней, — пробормотал Балегир.

Кьялланди искоса взглянул на него:

— Я не согласен.

— Значит, вы все поубивали друг друга из-за этого? — Гримнир покачал головой.

Гиф пожал плечами.

— Мы убивали друг друга и из-за меньшего.

— Не суди нас слишком строго, Гримнир, сын Балегира, — сказал Кьялланди. Его острый взгляд пронзил Гримнира до костей. — Убивать — в нашей природе. Такова наша природа, мы были рождены для разрушения и войны; это цель, данная нам Спутанным Богом. Какая разница, убиваем ли мы из-за малейшей обиды или из-за величайшего оскорбления? — Он поднялся со своего трона и подошел к их столу. Он снял Хат с доски, на мгновение подержал его в руке. — Мы подобны стали в этом клинке, сын моей дочери. Возраст и пренебрежение притупляют его остроту, ослабляют его. Мы подобны этой стали! — Кьялланди занес клинок над головой. — И Настронд — наша наковальня! Здесь мы становимся более смертоносными бойцами, наши навыки становятся отточенными, как клинки, прежде чем мы займем свое место на залитом кровью носу Нагльфара. Эти поля смерти Настронда, они выковывают нас, они дают нам гибкость и силу. А смерть? Смерть — это всего лишь закалка. После того, как мы остынем, мы вернемся к наковальне, и ковка начнется заново. — Рев одобрения наполнил большой зал, вырываясь из глоток скрелингов под обоими знаменами. Даже Балегир поднял свою булаву в знак приветствия, хотя в его единственном глазу промелькнула зависть.

Кьялланди кивнул. Он поднял руку, призывая к тишине. Высокий каунар перевернул Хат, схватив его за лезвие, и вернул Гримниру. «Тебе есть что рассказать. Рассказывай, и дело с концом. Нам нужно спланировать хольмганг, придумать заговоры и подготовиться к новым убийствам — и в первую очередь тебе, если ты хочешь победить Ганга». С этими словами Кьялланди вернулся на свое место.

В Настронде не было рассвета; не было ничего похожего на полдень или на какой-либо намек на сумерки. Течение времени здесь не измерялось ни сложными махинациями звезд и солнц, ни механическим колдовством водяных и песочных часов. Нет, время в Настронде было отмечено пролитием жидкостей — будь то эль в большом зале, кровь на поле боя или семя в спальне. По таким подсчетам, у Гримнира был один кувшин эля, восемь кровавых борозд и шесть оргазмов, когда он услышал звук рога.

Он как раз спал, положив голову на руку, когда началась эта наглая какофония. Гримнир открыл здоровый глаз и покосился на Скади, которая уже встала и была наполовину одета. Их костер догорел до холодных угольков; облака рассеялись, насколько это было возможно в небе над Настрондом, и за их тонкой завесой огни Иггдрасиля горели ярче обычного.

— Пора, — сказала она.

Гримнир потянулся, разминая суставы один за другим, потрескивая плечами и шеей, когда садился.

— Колбаса еще осталась?

— Ты имеешь в виду этот скраг? — Скади сморщила нос при мысли о том, что ей придется есть мясо Локейских ведьм. — Фе! Одевайся. Тебя ищет Гиф.

Гримнир встал и натянул брюки.

— Может быть, когда все это будет готово, я сделаю хорошую колбасу из этого чертового Снаги. Нар! Это все его рук дело, этого червяка.

Снова протрубил рог.

— Скажи им, чтобы засунули этот рог себе в задницу, — прорычал Гримнир, засовывая ноги в сапоги и зашнуровывая их. Он встал, потопал ногами и поправил стилет в правом сапоге. — Вряд ли эти ублюдки смогут начать без меня.

Скади смотрела на него, когда он натягивал свой гамбезон.

— Ты в отличной форме для урода, которому предстоит встретиться лицом к лицу с одним из Девяти Отцов.

— Может, мне лучше дрожать и молиться? — Гримнир откашлялся и сплюнул. Он зашнуровал гамбезон, размял руки и плечи, затем стал надевать кольчугу. — Я знаю маленький секрет о большинстве из этих так называемых Девяти отцов.

Когда он не стал вдаваться в подробности, Скади сделала нетерпеливый жест.

— И? Ты собираешься поделиться своей мудростью?

Гримнир, однако, лишь одарил ее загадочной улыбкой, натягивая свою турецкую кольчугу с покрытыми эмалью бронзовыми пластинами на груди и животе, и застегивая кожаные ремни с блестящими медными пряжками.

— Расскажи мне об этом Ганге Трехрогом.

— Фе! Тогда храни свои секреты, негодяй! — ответила Скади. — Что ты думаешь о Сколльвальде?

Наконец Гримнир застегнул свой оружейный пояс. Сначала он поправил топор, затем кинжал с широким лезвием, висевший у него на пояснице; он несколько раз наполовину вытащил Хат и вложил его в ножны, проверяя, насколько свободно он выходит из ножен.

— Напыщенный маленький пустозвон, с одним хорошим боем, достойным его имени, и одним проигранным.

— Значит, они сделаны из одного теста, сын и отец. Ганг хитрее. Он не будет драться честно.

— Как и я, — ответил Гримнир. Он откинул назад свои длинные, вьющиеся волосы; Скади подвязала их для него полоской кожи. Он повернулся к ней лицом. Мгновение они смотрели друг на друга. Затем, в порыве дикой страсти, Скади заключила его в объятия и поцеловала в губы с такой силой, что потекла кровь. Она первой разорвала их объятия и сильно ударила его по щеке.

— Тогда иди и убей этого ублюдка, — сказала она. — И возвращайся поскорее. Я все еще должна тебе за то, что ты меня заколол.

— ОН МОЙ!

Сила, прозвучавшая в этих словах, обрушилась на Гримнира, как удар ладонью по щеке. От потрясения, от внезапного возвращения в сознание у него перехватило дыхание. Его глаза распахнулись — один холодный и мертвый, словно вырезанный из кости труп; другой — красный и мерцающий в ночи уголек.

— МОЙ… Мой… мой…

Эхо затихло, оставив после себя странное ощущение чего-то знакомого. Он узнал этот голос; узнал его из смутных и полузабытых воспоминаний, но каждый раз, когда воспоминание приближалось, что-то отбрасывало его прочь. «Фо», — пробормотал он. Он лежал на спине на холодном мелководье — где он? неужели это залив Гьёлль? — прислушиваясь к легкому ночному ветерку, который шевелил камыши вокруг него. Он чувствовал тяжесть своего тела. Его кости ныли, как будто какой-то жестокий бог проткнул его мозг раскаленной проволокой и туго затянул их. Над головой, сквозь разрывы в облаках, он мог видеть холодные яркие звезды, кружащиеся в безмолвном величии.

Звезды. Он может видеть звезды.

Он застонал, зарычал, перекатился на живот и пополз вверх по скользкому от грязи берегу, цепляясь за камыши и зарываясь локтями в землю. Два арбалетных болта, словно фетиши, свисали со звеньев его турецкой кольчуги…

Кольчуги? Он был без кольчуги, там, в конце, когда этот жалкий скраг Блартунга проткнул его копьем насквозь. Он вспомнил; он расстегнул ремни на своей кольчуге и сбросил ее. Он разорвал шнурки на своем гамбезоне, стянул его и тоже бросил на землю. Он вспомнил боль. Агонию…

— Во имя Имира, где?.. — пробормотал он. Перед глазами все поплыло. Он моргнул, пытаясь прояснить зрение. Где копье? Что случилось?

В ответ он услышал скрипучий голос, говоривший по-сицилийски с сильным арагонским акцентом:

— Кости Христа! Дьявол еще жив?

Откуда-то поблизости доносились невнятные отрицания и проклятия, гортанные молитвы; он слышал скрип стальных планок, когда невидимые руки пытались перезарядить арбалет. Неужели ему все это приснилось? Темные берега Настронда, Волчье логово, поединок в заливе Гьёлль? Он посмотрел на болты, застрявшие в его кольчуге, и вспомнил… древние руины в сердце болот, почерневшие и гниющие. Купола из старого мрамора покрывают святилища еретических богов и забытых нимф. Дорога; подбитые гвоздями сапоги дробят каменную крошку. Фургон, безвкусный и разбитый, покачивается на сломанной оси. Он останавливается. Он втягивает носом воздух; он чувствует их запах. Он чувствует запах их лихорадочного пота, их разложения; он чувствует запах гноя, который сочится из язв на их истощенных телах. Он скалит зубы в предвкушении. Они мертвецы, сицилийские рабы чудовища.

Сицилийцы. Один из них стрелял в него из задней части фургона бродячих комедиантов… скользкая от пота рука слишком крепко сжимала резной дубовый приклад его оружия. Арбалетчик отводит взгляд. Два пальца судорожно сжимают спусковой механизм. Едва слышен ровный треск стальных планок. Он ощущает это как удар кулаком в грудину…

Он был уверен, что болт попал в него, а второй последовал за первым по пятам; их совместные удары, должно быть, сбили его с толку. Неужели холодная болотная вода лишила его рассудка? Не привиделась ли ему каждая царапина с тех пор, как в него врезались эти два болта? Настронд? Его мертвый род?

— Давай, за ним! — услышал он команду скрипучего голоса. — Принеси факел, ради Бога! Принеси его и поднеси поближе! Я не оставлю это на волю случая.

Гримнир откашлялся и сплюнул. Значит, это был Лангбардаланд. Италия. Что означало, что он все еще жив. Все еще на Аппиевой дороге, там, где она пересекала Понтийские болота, в двух неделях пути к северу от разрушенной чумой Мессины. Все еще охотится на этого крадущегося змея, Злостного Врага. Но как он мог остаться в живых?

— Не играй с ним, Пандольфо. — От этого нового голоса Гримнир заскрежетал зубами. Он был свистящим и достаточно высоким, чтобы принадлежать кастрату. Гримнир был уверен, что это священник. Священник из Мессины. Глупец, ответственный за переправку Нидхёгга с Сицилии на материк. — Ты видел, какое зло он может причинить. Прикажи своим людям проткнуть его, и дело с концом.

Мокрый и грязный, Гримнир поднялся из тростников на краю болота. Его волосы свисали длинными прядями, скрывая черты лица; его единственный красный глаз сверкал в ночи, пронизанной огнями. Тот, кого звали Пандольфо, был тем самым гигантом, которого Гримнир протаранил плечом, оторвав ему ухо. В его покрасневших глазах, глубоко посаженных на изможденном лице, покрытом шрамами от чумы, светилась ненависть. Свисающие черные усы, скользкие от слизи и утяжеленные бусинками позолоченной меди, обрамляли его тонкие губы. Когда он поднял свой длинный меч, из остатков уха закапала кровь.

С ним были еще четверо: арбалетчик с длинными сальными волосами и гноящимися глазами; два кондотьера со стертыми ногами, в забрызганных грязью кольчугах, с тяжелыми копьями в руках, их конечности дрожали от чумы и слабости. Последний стоял в стороне, парень, едва достигший зрелости; окруженный трупами, он изо всех сил пытался удержать факел над головой. За ними Гримнир заметил облаченную в черную сутану фигуру священника из Мессины — бледного, как полотно, коротко подстриженного, с тонзурой. Гримнир протянул руку с черными ногтями и вытащил болты из звеньев своей кольчуги.

— Да, Пандольфо, — сказал он, обнажив пожелтевшие клыки. — Проткни меня, и дело с концом. Нар! Если этот лишенный яиц ублюдок хочет моей смерти, пусть попробует! Ты слышишь меня, священник? Пришло время тебе вложить сталь в свои проклятые руки и проверить своего бога против моего!

— У тебя нет богов, исчадие ада! — ответил Пандольфо. — И очень скоро ты останешься без головы!

Гримнир посмотрел на каждого из них по очереди и цокнул языком.

— Вам не снести мою голову, даже если бы вас было вдвое больше, чем сейчас. Ха! Моя голова в безопасности, как младенец у материнской сиськи.

Пандольфо, шаркая, шагнул влево, его сапоги заскрипели, как когти по грифельной доске. Глаза кондотьера заледенели; его потрескавшиеся губы сформировали приказ, но дыхание, которое могло бы придать этому слову звучание, все еще удерживалось в его расширяющихся легких. Он отвел свой длинный меч назад, его лезвие поднялось в боевую стойку. Двое других солдат переглянулись, костяшки пальцев на древках копий побелели. Факелоносец пошевелился, затрещали угли, а арбалетчик с мучительной медлительностью поднял свое оружие. Легкий ветерок прошелестел в высокой траве.

Внезапно Гримнир атаковал; одним плавным движением он выхватил из-за пояса бородовидный топор, развернулся и метнул оружие в арбалетчика. Топор кувыркнулся один раз, переворачиваясь; он на волосок не задел поднимающийся арбалет и вместо этого попал мужчине в лицо. Топор ударил под углом между носом и кончиком подбородка, рассекая плоть и кости и ломая зубы.

Мужчина закричал и отшатнулся, из его рассеченной лезвием челюсти хлынула кровавая пена. Он замахал руками. Его рука судорожно сжала спусковой рычаг.

Стальные планки звякнули.

И тут раздался тошнотворный хруст, когда болт вонзился в спину ближайшего копейщика, пробил его кольчугу и вонзился в позвоночник по самое деревянное оперение. Мужчина, пошатываясь, подался вперед. Он издал жалобный стон и рухнул лицом на землю, его оружие загремело.

В следующее мгновение воцарилась смесь хаоса и чистого ужаса; факелоносец и оставшийся солдат тревожно закричали. Приглушенные стоны арбалетчика, жалобное хныканье упавшего копейщика и громкие приказы священника усилили панику. Только Пандольфо сохранил самообладание. Он выругался и прыгнул.

Гримнир встретил его на полпути.

Кольчуга гремела и лязгала; жилистые мускулы, выкованные в огне Древнего мира, столкнулись с плотью и костями уроженца Сицилии. Налитые кровью глаза Пандольфо расширились; тонкие губы скрелинга растянулись в презрительной усмешке, когда Гримнир перехватил лезвие длинного меча сицилийца у рукояти и отвел его в сторону. Прежде чем Пандольфо успел освободить клинок, прежде чем он смог ударить своего врага свободной рукой, Гримнир всадил использованные болты, зажатые в кулаке, в незащищенную шею кондотьера. Железо чиркнуло по кости, когда один из болтов застрял в челюстном суставе сицилийца; другой вонзился глубоко, проткнув хрящ его трахеи. Из глубокой раны хлынула зараженная кровь.

— Возьмешь мою голову, ага? — прорычал Гримнир. — Фо! — Он вырвал длинный меч из ослабевшей руки Пандольфо и отшвырнул умирающего прочь. Он оглянулся через плечо на оставшихся копейщика и факелоносца. — А вы… вы пришли поиграть или так и будете стоять здесь, как бесполезные куски сала?

— Убейте его, глупцы! — закричал священник.

— Эй, живее, черви! Подними свое копье, негодяй, если собираешься им воспользоваться!

Смерть была близка. Эти люди чувствовали ее — холодную железную косу скелета, La Morte[12], прижимающуюся к их затылкам. Это место станет для них концом; здесь и сейчас или через несколько часов, исход, тем не менее, будет один и тот же. Молитва непроизвольно вырвалась изо ртов солдат:

— Отче Наш, — пробормотали они почти в унисон, хотя и не совсем правильно. — Отче Наш, который… который на небесах, да святится имя т-твое…

Священник пришел в ярость:

— Что вы делаете, имбецилы? Ангел Господень требует вашего служения! Вашей жертвы!

— Заткни пасть, священник, — прошипел Гримнир. Он повернулся и широко развел руки. — Вы будете молиться или будете сражаться?

Оставшееся копье со стуком упало на землю. Юный факелоносец бросил факел к ногам Гримнира. Взметнулся сноп искр и тлеющих углей, окутав скрелинга огненным ореолом.

— Мы будем молиться, — сказал копейщик, хватаясь за руку своего спутника, чтобы не упасть. Оба мужчины покачивались и дрожали, чума, терзавшая их тела, уже почти их прикончила. Они отступили к потрескивающему костру в центре древней площади. — И да смилостивится Господь над нашими душами.

— Смилостивится? — завопил священник из Мессины. — Нет милости предателям Господа! Его ангел…

— Я сказал, заткни свою пасть, певец гимнов! — Гримнир вонзил длинный меч Пандольфо острием вперед в мягкий суглинок на краю болота. — Ты думаешь, ты этим занимался? Ухаживал за ангелом своего драгоценного повелителя? Ба! Открой глаза, свинья! Тебя одурачила ненависть, древняя как мир! — В два длинных шага скрелинг приблизился к хнычущему арбалетчику, все еще живому, несмотря на изуродованное лицо. Гримнир цыкнул языком.

Без предисловий он поставил подбитый гвоздями сапог на грудь мужчины. Сицилиец вцепился в ногу Гримнира, когда тот наклонился и вырвал свой топор. Кровь брызнула фонтаном, пена заглушила его мучительный крик. Тем же движением Гримнир нанес ему еще один удар — на этот раз, расколов арбалетчику череп надвое. В груди сицилийца раздался хрип, и он обмяк.

— Его зовут Нидхёгг, — сказал Гримнир, искоса поглядывая на жреца. — Злостный Враг! Он пьет кровь и выдыхает испарения Нифльхейма, черную смерть, которая уже распространяется среди вас, мочеглазых нищих Мидгарда! Гримнир вложил свой окровавленный топор в ножны и поднял упавший арбалет. Ему не нужен был механизм «козья ножка» на поясе убитого арбалетчика. Он вставил сапог в стремя, затем, стиснув зубы, оттянул тетиву арбалета, его руки были защищены толстыми гребнями мозолей. — Восток охвачен чумой, — продолжал он, доставая пару болтов из сумки на поясе мертвеца и вставляя один из них в паз. — Мессина потеряна. Неаполь, Таррацина, остальные города на вашем пути? Они следующие. Призови своего ангела, священник. Мы можем покончить с ним прямо сейчас…

— Лжец! — ответил священник, делая шаг вперед. — Благословенный был послан Господом Богом Всемогущим! Послан судить нас! Послан принести нам благую весть: Господь грядет! Зло пройдет, и воцарится Царство Небесное! Что же касается тебя и тебе подобных, исчадие Ада, то Бог накажет вас! Бог низвергнет всех вас в Бездну! Бог…

Гримнир выстрелил в него. Тетива глухо бухнула, и болт, пролетев короткое расстояние, попал священнику в живот. Мужчина задохнулся, внезапно потеряв способность дышать. Грязные руки схватились за живот. Стрела пронзила ткань, мышцы, внутренности и кости и вышла из спины. Она с громким треском ударилась о деревянную обшивку фургона бродячих комедиантов. Гримнир плюнул в него.

— Твой бог бесполезен, ты, неуклюжий коленопреклонитель.

Священник пошатнулся, не в силах вымолвить ни слова. Он отвернулся от Гримнира, повернулся к светлой каменной ленте, обозначавшей Аппиеву дорогу. Хрипя и булькая в агонии, он побрел в ночь… следуя за чем-то, что мог видеть только его умирающий взгляд. Гримнир что-то проворчал; он натянул тетиву и вставил последний болт. Он оглядел двух солдат, которые еще оставались в живых, ища признаки того, что к ним вернулось мужество, но оба мужчины отводили глаза. Они пристально смотрели в самое сердце потрескивающего костра. Пот выступил на их воспаленных лбах.

Кивнув, Гримнир подошел к задней части фургона. К тому месту, где его пронзил первый арбалетный болт. Ба! Почему я еще не умер? В зарослях осоки, все еще липкой от черной крови, он нашел свой длинный сакс, Хат, с костяной рукоятью, вырезанной в виде огромного северного дракона. Он схватил его. Железо заскрежетало, когда он вложил меч в ножны.

Гримнир отошел в сторону и, держа арбалет наготове, распахнул сломанную дверцу фургона. Голос, слабый и прерывистый, густой от слизи, поприветствовал его:

— Это… это сделано? Я п-прикончил его?

Скрелинг заглянул внутрь. В слабом свете костра он увидел измученного болезнью сицилийца в грязном гамбезоне, его изможденное лицо покрывали гнойные бубоны и некротические язвы; мужчина лежал среди багажа, неспособный ходить. На коленях у него лежал разряженный арбалет.

— Р-разве я…?

— Чтобы убить меня, нужны не такие, как ты, червяк, поющий гимны, — сказал Гримнир, появляясь в поле зрения. В слезящихся глазах мужчины мелькнул страх. Он поднял руку к рукояти арбалета. Однако его пальцам не хватило сил схватить его, так же, как и рукам не хватило сил перезарядить. Он снова осел. Гримнир кивнул в сторону передней части фургона.

— Где он, этот твой так называемый ангел, а? Где он прячется?

— Он ушел, — ответил парень.

— Ушел? Куда? Вверх по дороге? В болото? Говори громче, навозная крыса!

— Я… я не знаю. П-просто… ушел.

— Фо! Тогда какой от тебя толк? — Мужчина начал что-то говорить, но Гримнир поднял арбалет и всадил стрелу в открытый рот умирающего сицилийца. Он отбросил разряженное оружие в сторону, когда умирающий захрипел и задергал ногами. Гримнир порылся в узлах и тюках с припасами и выудил пузатую бутылку вина с длинным горлышком. Он вытащил пробку и сделал большой глоток. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он повернулся и посмотрел на двух солдат у костра. Они дрожали, их лихорадило; охваченные ознобом и кашляя, они прижались друг к другу, молясь и погрузившись в собственные мысли. При приближении Гримнира мужчины вздрогнули. Он подтолкнул одного из них бутылкой.

— Пейте, — сказал Гримнир. — Вам это нужно больше, чем мне. — Он отошел к дальнему краю костра и присел на корточки.

— Ты… ты убьешь н-нас прямо сейчас? — спросил копейщик, делая глоток вина и передавая его своему спутнику.

Гримнир нахмурился. «С чего бы мне это делать? Нар! Я позаботился о тех, кто этого заслуживал, например, о том болтливом священнике и его комнатной собачке, Пандольфо! И о тех двух уродах с их проклятыми арбалетами! Остальные из вас…» Гримнир цокнул зубом.

Факелоносец вздрогнул и заморгал.

— Вот… — начал он, взглянув на своего товарища. — В окрестностях Неаполя ходит легенда. Седобородые старики рассказывают о звере по имени хуорко, который принимает облик человека. Ты…?

Гримнир рассмеялся, звук был такой, словно камни скрежещут друг о друга.

— Да, драгоценный дурак, — ответил он. — Я он, и даже больше. Куда вы все направлялись, а? Как вы оказались втянуты во все это?

Копейщик взял бутылку у другого и приложился к ней.

— Мессина, — сказал он, смахивая капли с нижней губы. — Мы направлялись в Мессину.

— Энрико… — произнес факелоносец с ноткой осторожности в голосе.

— Ну и что с того, Уго? — спросил Энрико, показывая на полупустую бутылку. По его щекам текли слезы. — Какое это имеет значение? Мы уже мертвы, ты и я. — Он вытер глаза тыльной стороной ладони. — Мессина, как я и сказал. Мы возвращались из Кротона, где Пандольфо был по делам герцога. Мы встретили фра Бенвенуто…

— Священника?

— Да, мы встретили его в холмах Регия, и он нуждался в нашей помощи. Сначала Пандольфо отказывался, но священник явил нам Ангела Господня, и мы смирились.

Гримнир даже не попытался скрыть насмешливую ухмылку.

— А священник? Куда он направлялся?

— В Авиньон, — ответил Энрико. — Через Рим. Но он не мог справиться в одиночку, потому что — как он выразился — за ним гнался дьявол. Пандольфо вызвался помочь ему, и плевать на герцога Джованни. А потом ты начал убивать нас. — Наконец оба мужчины подняли глаза и встретились с ним взглядом. Он увидел гнев, кипящий в глазах фанатика, и жажду мести.

— Ага, — сказал Гримнир, сузив глаза. — Я это сделал. И что же? Обнажи сталь, если хочешь отомстить.

Юный Уго сплюнул кровь в сжатый кулак, вздрогнул и отвел взгляд. Энрико взглянул на него; огонь в его глазах погас так же быстро, как и появился. Он вздохнул, снова вытер глаза и покачал головой.

Гримнир презрительно фыркнул:

— Где же теперь ваш ангел, а? Куда он слинял?

Энрико пожал плечами:

— Он бросил нас здесь в сумерках, после того как у фургона сломалось колесо. Велел следовать за ним в Рим.

— Что будет теперь? — Голос Уго дрогнул.

Гримнир поднялся. Он выпустил струйку слюны между зубами; она с треском упала среди тлеющих углей их костра.

— Выпейте своего вина, пробормочите свои грязные молитвы и умрите. Перережьте свои жалкие глотки, если вы жаждете быстрой смерти. Мои зубы не оставят следов на вашей коже. Я… — Он пожал плечами, поворачиваясь. — Мне нужно убить змея. — И с этими словами Гримнир направился вверх по Аппиевой дороге, предоставив мертвых и умирающих самим себе.

Пройдя дюжину ярдов, он обнаружил священника из Мессины, фра Бенвенуто. Мужчина упал на колени и полз по осыпающемуся каменному мосту, с каждым вздохом бормоча имя своего Бога. Кровь — его оставшаяся жизнь — сочилась из отвисших губ.

— Бродил я, в мысли погружен, — промурлыкал Гримнир, присев на корточки рядом со священником, — услышал я вороны стон[13]. Где же теперь твой так называемый ангел, маленькая ворона? Где же твой бесполезный бог, а? — Фра Бенвенуто попытался схватить Гримнира за руку, чтобы подняться. Скрелинг, однако, оттолкнул руку священника. — Нар! Оставайся на коленях, негодяй! Там твое место.

— Ты… Ты не м-можешь это остановить, — сказал священник. — Ангел… Господень. Он… п-приносит очищающий огонь! Г-гнев Божий! Ты… Ты н-не можешь…

— Я единственный, кто может остановить этого проклятого Нидхёгга, певец гимнов, — прошипел Гримнир. — И я остановлю. — Скрелинг встал и схватил фра Бенвенуто сзади за грязную черную сутану, заставив священника подняться с колен. — Я похороню этого змея в вашем драгоценном Риме. Тебя я похороню прямо здесь. — Зарычав, Гримнир сбросил священника из Мессины с мощеного моста в Понтийские болота. Мужчина что-то бормотал и молотил руками, прежде чем погрузиться в заросшую тростником воду. Всплеск отозвался эхом и затих вдали. И с тех пор священника из Мессины больше не видели по эту сторону Ада.

Гримнир откашлялся и сплюнул. Рассвет был не за горами, и у Нидхёгга была целая ночь впереди. Вытерев нос тыльной стороной ладони, Гримнир отправился в путь. Его шаг стал длиннее, он двигался вприпрыжку, как волк на охоте…

В смерти нет ни утешения, ни покоя.

Мгновение темноты, мгновение тишины; затем воспоминание о его смехе ужалило, как стрекало. Его эхо — глубокое и мощное, как бой боевых барабанов Севера — разожгло в его груди жаркий гнев жизни. Это вывело его из могилы, из объятий забвения. Вода обожгла ему глаза, обволакивая хороший глаз молочной пеленой. Сквозь нее он едва мог разглядеть сьйоветтиров, которые окружали его, их лица были искажены страхом. Страхом перед ним… Нет, это было неправдой. Они боялись не его. Они боялись того, кто потребовал его.

Он мой.

И пока он плыл невредимый сквозь запуганные и отступающие толпы сьйоветтиров, другие воспоминания — блеклые и бледные — дразнили его в уголках сознания…

Сучковатый дуб, старый, как кости Мидгарда. Сугробы из мокрых листьев; восемь камней, покрытых колючками и ежевикой, под небом цвета железа. Нацарапанные руны, несущие в себе следы древнего колдовства; движение духов, похожее на холодный ветерок, щекочущий затылок; скрип ветвей деревьев, слабый стук камня о камень, погребальные стоны мертвых…

Ноги в сапогах нащупали опору на мелководье. Он потянулся вверх и с хриплым вздохом вынырнул на поверхность воды. Мокрые черные волосы, украшенные серебряными и костяными гирляндами, прилипли к его лицу, а его единственный красный глаз пылал, как маяк ненависти, когда он, пошатываясь, выбрался на берег.

Но где?

Он вспомнил Рим. Он вспомнил руины, где для него была приготовлена ловушка — место, где земля осыпалась у него под ногами. Он вспомнил падение и резкий треск ломающихся шейных позвонков. И он вспомнил закутанную в плащ фигуру в широкополой шляпе; единственный зловещий глаз, наблюдающий за ним под осенними звездами. Теперь он покачивался, как пьяница под воздействием жара и перегара, купаясь в жутком свете Девяти Миров. Под его ногами были ненавистные камни и почва Настронда…

Настронд.

Это был залив Гьёлль, а не Рим.

Гримнир сплюнул. Рука с черными ногтями прижалась к обнаженной груди в том месте, где копье скрага пронзило его тело. Он посмотрел вниз, ожидая увидеть смертельную рану. Там не было ничего, кроме свежего шрама шириной с ладонь. Он поднял голову. Нечленораздельная ярость исказила его волчьи черты, превратив их в хищную маску.

Кто-то играет с ним.

Его взгляд остановился на Блартунге. Толстый скраг отвернулся, запрокинув голову в победном вопле. Внезапная тишина — сьйоветтиры перестали кричать — снова привлекла его внимание к кромке воды. Волчий крик замер у него в горле, а глаза расширились от изумления. Окровавленный наконечник копья задрожал в его руке, когда он сделал шаг назад.

— К-клянусь Имиром! Как?..

Гримнир ответил свирепой ухмылкой, обнажив пожелтевшие клыки. В его единственном глазу горела такая неприязнь, что Блартунга выронил копье и отшатнулся. Но как только скраг переместил свой вес и собрался повернуться, чтобы укрыться за стеной щитов, воздвигнутой Истинными Сынами Локи, скрелинг был уже рядом с ним.

Юноша в ужасе вскрикнул, когда пальцы Гримнира с черными ногтями вцепились в волосы на небритой половине черепа скрага. Скрелинг безжалостно развернул Блартунгу и повалил его на землю.

— Как? — прошипел Гримнир, прижимая лицо скрага к каменистому берегу. — Я не знаю как, негодяй. А ты? А ты?

Глаза Блартунги в ужасе закатились. Гримнир уловил уксусный запах мочи.

— Нар! Конечно, нет, ты бесполезный скраг! — Скривившись, он ударил юношу головой о землю.

— М-милости! — Блартунга всхлипнул. Из рваных ран на его щеке потекла кровь. — Милости!

— Ого! Милости, да? Ты имеешь в виду вот так? — Гримнир приподнял голову Блартунги за волосы; напрягая мускулы, он ударил юношу черепом о камни с острыми краями. Потом снова. Снова и снова, пока зубы скрага не разлетелись вдребезги. Пока глаз не лопнул, как протухшее яйцо. Пока пластины его черепа не раскололись. — Вот тебе милость, ты, вероломный кусок сала! — Из горла скрага вырвалось бульканье, и от последнего жестокого удара его голова лопнула, как мешок.

Кровь и ошметки мозга забрызгали лицо Гримнира. Он поднял глаза и, склонив голову набок, уставился на стену щитов в двадцати ярдах от себя. Ее образовывали высокие каунары в красных плащах; их круглые щиты были украшены змеиным сигилом Манаварга. Они исполняли боевой сигнал, грохоча эфесами и рукоятками по краям щитов.

Гримнир откашлялся и сплюнул. Крови одного скрага было недостаточно, чтобы утолить жажду убийства, бурлившую в его животе. Ему нужно было больше. Много больше. Движимый яростью, он схватил упавшее копье Блартунги, все еще мокрое от крови, которой Гримнир полил его, и бросился к стене из щитов Манаварга. Позади него голоса выкрикивали его имя; впереди вражеские каунары насмехались над ним. Он был обнажен по пояс, перепачкан кровью и вооружен только ржавым копьем мертвого скрага.

— Приди и умри, маленький скрелинг! — взревел один из них. Гримнир заметил свою первую жертву — он не мог не заметить ее — чудовищного каунара, который был на голову выше Гримнира и тяжелее по меньшей мере на семь стоунов. Почерневшая от сажи кольчуга покрывала его от макушки до пяток; на голове у него был открытый назальный шлем, украшенным гребнем из скальпов скрелингов, в мускулистой руке он сжимал топор с широким лезвием, уравновешенным шипастой молотообразной головкой.

Этот ублюдок сломал сомкнутую стену щитов, выйдя вперед. Его плащ закружился, когда он отбросил щит в сторону.

— Он мой! — крикнул он своим товарищам. Стена щитов снова сомкнулась, когда этот монстр сделал полдюжины длинных шагов на открытое пространство. — Мой, вы слышите меня? Я…

Гримнир не дал ему договорить.

Со змеиным шипением сын Балегира выбросил руку вперед, вонзая острие своего копья в бородатый подбородок каунара. Прерывистый вздох, предназначенный для хвастливого перечисления своих деяний, превратился в предсмертный хрип, когда наконечник копья прошел сквозь кости и зубы, рассек мышцы языка и мягкую плоть неба, расколов лицо каунара от челюсти до лба. Из рассеченных копьем руин хлынула кровь.

Быстрый, как змея, Гримнир выпустил древко копья и вырвал топор из онемевших пальцев каунара. Он развернулся, прогибаясь в поясе, и прежде, чем умирающий ублюдок успел упасть, он ударил молотообразной головкой топора прямо в бронированную грудь своего врага. Гримнир взвыл от радости, когда пронзенный и изувеченный гигант катапультировался обратно в ряды своих товарищей. Щиты дрогнули; копья и мечи стали бесполезны под тяжестью своего так называемого защитника.

И в образовывавшуюся брешь прыгнул алчный сын Волка.

И он был не один. Он почувствовал дуновение ветра от оперения из вороньих перьев, когда стрелы пролетели в нескольких дюймах от него. Стрелы летели сзади, с носов лодок, и попадали в глаза и горло Истинных Сынов на его пути. Он услышал голос Скади, выкрикивавшей свое презрение к их врагу; он услышал хруст дюжины килей по гальке, за которым последовал боевой клич Ульфсстадира.

После этого Гримнира не слышал ничего. Он не обращал внимания на глухой хруст костей, на крики, которые были побочными продуктами соединения железа и плоти. Он не чувствовал судорог от ударов, исходивших от лезвия его позаимствованного топора, когда он молотил воинов Манаварга, как пшеницу. Здесь, в этот момент, остались только красный туман ярости, вой крови и раскаты грома; стояла погода Одина, и на этом корабле смерти он был главным кормчим.

Каждым ударом своего топора он раздроблял лезвия копий; каждый ответный выпад заканчивался расщепленным деревом и разбитыми шлемами, раздвоенными щитами и головами, расколотыми до зубов. Клинки со свистом устремлялись к сердцу Гримнира, оставляя за собой лишь кровавые следы, когда не находили цели. Когти умирающего царапали лицо, руки и обнаженную грудь скрелинга. Его единственный глаз пылал зловещим огнем. Он казался путеводной звездой, возвращающей неупокоенных мертвецов к их временному сну под окутанными облаками ветвями Иггдрасиля.

И вот, с помощью молота, клинка и безудержной ярости, сын Балегира сломил стену щитов Манаварга…

Небо над Ульфсстадиром было цвета старой стали, отточенной и окровавленной.

Огни победы освещали подбрюшье низких несущихся облаков; из Муспельхейма появлялись грозовые тучи, смешивавшиеся с дымом кузниц из Ётунхейма и ледяным туманом, поднимающимся из Хельхейма. Там, где все они сходились, огромные стволы и ветви освещались вспышками молний. Мрак был таким густым, что на Настронд опустилась темнота, похожая на настоящую ночь.

Из-за стен Ульфсстадира доносилась какофония шума — волчий вой и хриплый смех, лязг стали и взрывы черного веселья, яростные вопли и обрывки непристойных песен. Горячий ветер уносил все это прочь, приправленное запахом пролитого эля и жареного поросенка. Знамена поверженных врагов развевались на зубчатых стенах. На их щитах был символ Глаза, нацарапанный красной краской. Гримнир, сын Балегира, принес им эту победу, но не его имя славили жители Ульфсстадира у своих кострищ и за медовухой. Его отец присвоил себе это звание.

Но если Гримнир и слышал голоса, поющие имя Балегира с крепостных стен, он не подал виду. Нет, он сидел у потрескивающего костра за стенами Ульфсстадира внутри дубово-ивовой рощи — рощи, которую он считал своей собственной. Он смыл со своего корявого тела кровь и бульон убийства, залатал порезы и царапины, насколько мог; теперь, одетый в кожаные брюки с шелковыми вставками, снятые с какого-то мертвого каунара, и свой собственный запачканный гамбезон, расстегнутый на груди, он ухаживал за краями лезвия Хата при помощи точильного камня. В полудюжине шагов от него, за его спиной, скрипящая веревка поддерживала скрага Блартунгу, который свисал, подвешенный за лодыжки, с ветки дуба.

Сердитый шелест камня о сталь перемежался приглушенными проклятиями. Здоровый глаз Гримнира сверкал, как затушенный костер, его ярость утихла, но была готова вспыхнуть с новой силой при малейшей провокации. Таким его и застал Гиф, сгорбившегося, упершегося локтями в колени и уставившегося на острие своего меча. Он поднял глаза, когда по ту сторону костра появился старый каунар, ведя за собой Скади. Оба несли закупоренные бутылки с медовухой.

— Все гадал, когда же вы, грубияны, появитесь, — пробормотал Гримнир, проводя камнем по всей длине Хата. — Надоело праздновать великую победу Балегира?

В ответ Гиф ухмыльнулся. Он протянул Гримниру бутылку медовухи, затем опустился на землю у костра, прислонившись спиной к покрытому мхом валуну.

— Фе! Это неправильно, — сказала Скади, когда Гримнир зубами вытащил из бутылки пробку, выплюнул ее в сторону и сделал большой глоток. Она присела на низкую разрушенную стену. — Твои братья-идиоты ставят себе в заслугу то, что сделал ты. Сеграр и все остальные! Балегир хвалит их, в то время как этот жирный дурак должен благодарить тебя!

Гримнир вытер капли медовухи с подбородка тыльной стороной ладони.

— Сеграр, да? Этот червяк умер еще до начала битвы! Его убил скраг. Один из его приятелей. — Гримнир ткнул большим пальцем в сторону Блартунги.

— Вот почему ты должен быть там, чтобы рассказать этим свиньям правду!

Губы Гримнира скривились в усмешке, когда он еще раз изучил лезвие Хата.

— Пусть собаки хвастаются, — пробормотал он. — Какое мне дело до их лжи, а? У меня есть проблемы поважнее.

Гиф искоса взглянул на Гримнира, наблюдая за ним прищуренными глазами, пока тот атаковал зазубрину на лезвии Хата возле рукояти, плюя на камень и проводя им взад-вперед.

— Важнее, чем рассказать правду этим грязным хвастунам, которые крадут твои дела, маленькая крыса? Не похоже на Гримнира, которого я знаю.

— Разве это не так? — прорычал Гримнир. Его ноздри раздулись, камень заскрежетал о сталь, а здоровый глаз вспыхнул яростью и ненавистью. — Пусть эти бесполезные трахнутые скарагами мешки с дерьмом, которые называют себя моими родственниками, говорят все, что хотят! Фо! Мне по барабану. Пусть они не обращают внимания на то, что происходит вокруг них!

— И что происходит, как ты думаешь? — тихо спросил Гиф.

— Что я думаю? Думаю, если бы я знал ответ на этот вопрос, это не было бы проблемой, так? Яйца Имира! — Лезвие Хата оставило борозду на точильном камне, когда Гримнир надавил на него. Он пристально посмотрел на камень в своей руке и на лезвие — его кости были собраны из осколков древнего Сарклунгра. Внезапно, зарычав себе под нос, он выпрямился и отшвырнул точильный камень в темноту. Тот застучал по стволам искривленных дубов. Гримнир указал на Гифа острием длинного ножа. — Ответь мне, старый пьяница: сколько раз ты умирал здесь?

Гиф на мгновение задержал взгляд на сердце огня, прежде чем пожать плечами.

— Слишком много раз, чтобы сосчитать.

— А что происходит после того, как какой-то урод вонзает тебе кинжал в живот? Что ты помнишь?

— Ничего. — Гиф пожал плечами. — Ты, конечно, помнишь о смерти, но после? Вспоминать нечего. Через день с небольшим ты просыпаешься. Испытываешь жажду, голод и готовность раскроить череп ублюдку, который тебя прикончил.

Гримнир взглянул на Скади.

— У тебя то же самое?

Она кивнула. Ее янтарные глаза сузились.

— Но не у тебя, а? Я это видела. Ты сразу же вернулся.

— Как будто меня даже не вывели из боя, — ответил Гримнир.

— Как такое вообще возможно?

Гиф сделал большой глоток медовухи. Наконец, он ответил:

— Никак.

— Тогда, как?..

— О, это еще не все. Скажи мне… — Гримнир замолчал, его взгляд сдвинулся со Скади на Гифа. — Сколько раз ты умирал наверху, а?

Гиф усмехнулся:

— Не будь идиотом.

Гримниру, однако, было не до смеха.

— Проклятые саксы прикончили тебя у устья реки Эльбы. Я знаю это, потому что сжег твой вонючий труп на погребальном костре, сложенном из костей мертвых певцов гимнов, и спел тебе песню смерти. — Его взгляд остановился на Скади. — А ты? Ты сказала, что этот змей, Нидхёгг, поймал тебя в туннелях Оркхауга?

— На перекрестке Эйнвиги, — ответила она, кивнув. — Фе! Мы пытались остановить его, прежде чем он доберется до Зала Девяти Отцов, но этот чешуйчатый ублюдок напал на нас. Кажется, его хвост задел меня. Я не помню…

— Что касается меня, то я умер в Лангбардаланде, — сказал Гримнир. — В Понтийских болотах, на дороге, которую древние римляне называли Аппиевой. Получил пару арбалетных болтов. — Он постучал себя по грудине. — Прямо в сердце. Фо! Что за жалкая смерть! Норны обманули меня, клянусь Имиром, но это были мои удары, и я их принял. — Гримнир вытянул ноги. — Что ж, представьте мое удивление, когда после того, как этот, — он мотнул подбородком в сторону Блартунги, — проткнул мне брюхо копьем, я очнулся там, откуда начал: в канале в Понтийских болотах. Нар! Не прошло и десяти секунд с того мгновения, как двое этих сицилийских негодяев проткнули меня насквозь! Я вскочил, как их Пригвожденный Бог! Только что с креста и готов обнажить сталь.

Бутылка, лежавшая на коленях Скади, разбилась о камни, когда она вскочила на ноги.

— Лжец! — прорычала она. — Ты не можешь умереть здесь и проснуться там, в Мидгарде!

Глаза Гримнира сузились:

— Я прощаю тебя, потому что ничего из этого не имеет смысла. Но все произошло именно так, как я сказал.

— Как?

— Вопрос не в этом. Как? Какая разница, как. Почему — вот то, что не дает мне покоя.

Гиф, который до этого оставался молчаливым и задумчивым, зашевелился.

— Если ты здесь, это значит, что ты снова умер, а? Там, в Мидгарде?

Гримнир откашлялся и сплюнул в огонь; его слюна зашипела.

— Снова, ага. И этот раз был таким же жалким, как и первый.

— Что случилось? — спросил Гиф.

— Что ж, я не собирался так просто отпускать этих сицилийских псов, поэтому я уладил с ними свои дела — убил тех, кого нужно было убить, — а затем помчался по дороге в Рим, по горячим следам Злостного Врага. — Гримнир снова направил острие Хата на старого каунара. — Ни черта из того, что ты мне рассказывал об этом месте, не было правдой, ты, старый пьяница! В свое время город, возможно, и был великолепным, но сейчас это кишащий червями кусок дерьма, окруженный руинами своей старой империи. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, как этот змей, Нидхёгг, попал внутрь.

— Проскользнул по Тибру, так?

— Ага, — ответил Гримнир. — Но я не собирался промокать до нитки, идя по следам этой свиньи, поэтому я нашел способ проникнуть внутрь сквозь эти чертовы стены. Быстро и легко, красота. И я как раз прикидывал, как найти одного червяка во всей этой гнили — чешуйчатый ублюдок непредсказуем, — когда попал в ловушку.

— Ловушку Нидхёгга?

Гримнир покачал головой:

— Одного из его союзников. Использовал чары, чтобы заманить меня на участок земли, который провалился у меня под ногами. Упал в старую цистерну и сломал шею на дне. Но это еще не самое интересное. Нет, самое интересное — кто заманил меня на этот клочок земли…

— И кто?

— Это тот, кто оставляет воронов голодными, повелитель Асгарда!

Скади выругалась. Гиф взглянул на Гримнира, его красные глаза заострились.

— Один? Ты уверен, крысеныш?

— Я видел его так же ясно, как сейчас вижу вас, — ответил Гримнир. — Он сидел на краю этой проклятой дыры и злорадствовал, как какая-нибудь полногубая девственница войны, прежде чем исчезнуть. Нар! Я думаю, он был там, чтобы защитить свою собственность. — Гримнир указал на Ульфсстадир резким движением подбородка. — Но эти идиоты хотят скакать вокруг и играть в свои маленькие игры, как будто Настронд имеет значение, тогда как на самом деле что-то произошло наверху. На самом верху!

— Фе! — воскликнула Скади. Она придвинулась ближе к огню, потирая руки, словно ее пробрал озноб. Она взглянула на затянутое облаками небо, где все еще виднелось тусклое сияние Иггдрасиля. — Если старый Одноглазый разгуливает по Мидгарду, то кто же дергает за ниточки, а?

— В ее словах есть резон. — Гиф тоже обратил свой взор к небесам. — Кьялланди как-то сказал мне, что между богами существует договоренность. Соглашение. Мидгард должен был быть доской, на которой они играли в свои игры за господство, но всем было запрещено ступать на его землю. Они могли влиять, но не вмешиваться. Не напрямую. Если Один нарушил это соглашение…

— Ты думаешь, кто-то может играть мной против так называемого Всеотца? Вот тебе и гамбит идиота. — Гримнир усмехнулся, затем оскалил зубы. — Хотя в этом есть смысл. Когда Нидхёггу пришло время подняться, я имел дело не с этим старым занудой, плюющимся рифмами, а с его дублером, Наинном, сыном Нали. Значит, он соблюдал этот ваш договор по меньшей мере сто тридцать с лишним лет назад.

— Это может быть ответом на вопрос почему, — ответил Гиф. — Если ты насадишь этого змея на то, что осталось от Сарклунгра, Один потеряет в придачу жизненно важную часть себя.

Гримнир кивнул:

— Свою хамингью.

— Не может ли все это быть делом рук Спутанного Бога? — спросила Скади.

Гиф на мгновение прикусил язык, затем покачал головой.

— Если только Радболг каким-то образом не достучался до него, я не понимаю, как. О сыне Лафея[15] не было никаких вестей с Древних времен, с тех пор как он призвал к себе Девять Отцов накануне Великой битвы. Вы, маленькие крысы, должны были быть там! Мы приняли чашу клятвы, наша кровь смешалась с его, и он отдал нам приказ. Он знал, что асы нападут на нас на рассвете, и мы должны были своими телами задержать их достаточно долго, чтобы Ангрбода успела увести детей Спутанного Бога. Сначала мы так и делали. Мы обратили свиней Асгарда в бегство, но затем в бой вступили их лорды, и на этом все закончилось. Те из нас, кто не был убит, обратились в бегство. Именно Идуна открыла Дорогу Ясеня, а Кьялланди привел тех немногих из нас, кто остался, в Мидгард. — Гиф приподнял бровь, как будто что-то в этой старой истории наконец обрело для него смысл. — Потому что Кьялланди знал о договоре. Он знал, что Один или его сыновья не смогут за ним последовать. Нет, это не дело рук Спутанного Бога.

— Тогда чьих? — Гримнир погладил лезвием Хата по бедру и убрал меч в ножны. — И кто может знать? Кто из свиней, живущих вверх и вниз по Дереву, станет слушать таких, как мы, достаточно долго, чтобы выслушать то, что мы хотим сказать, и сказать нам правду в ответ, а?

На это Гиф ничего не ответил. На долгое мгновение воцарилась тишина; тишина, нарушаемая только потрескиванием костра, завыванием ветра в кронах деревьев рощи и скрипом веревки, которая удерживала в воздухе плененного скрага, Блартунгу.

— Мимир, — внезапно сказала Скади. — Мимир мог бы знать.

— Неужели? — Гримнир перевел внимательный взгляд со Скади на Гифа. Старый каунар погладил подбородок. Он неохотно кивнул.

— Если у кого и есть догадка, так это у него.

— Как нам его найти?

— В этом-то и сложность. — Гиф взял палку и сунул ее кончик в костер. Тлеющие угли закрутились в зловещей темноте. — С этой скалы есть два пути. Первый — Дорога Ясеня. Разумно, а? Там, на дальнем конце острова, торчит корень Иггдрасиля. Врата к Дороге находятся прямо под носом у Манаварга. Это и есть Дорога Ясеня. Вот так Радболг и его товарищи ускользнули из Настронда — отдав дань уважения старому змею из Каунхейма, немного польстив и поцеловав его в зад. Но после той взбучки, которую ты устроил Манаваргу, никакое количество медовухи не подсластит этот уксус.

— А другой? — Гримнир встал и зашнуровал свой гамбезон.

Гиф вынул палку из костра и задул язычок пламени, который цеплялся за нее:

— Харбард.

Гримнир услышал, как Скади судорожно вздохнула; он взглянул в ее сторону и увидел, что ее глаза сияют во мраке, как желтые лампы.

— Кто такой этот Харбард?

— Фе! Я всегда слышала, что это миф. Этот ублюдок, который меня зачал, всегда держал Харбарда у меня над головой в качестве угрозы. Ходи по струнке, говорил он, или я отнесу твою голову старику Харбарду!

— Он так же реален, как ты, я или проклятый Скэфлок, — ответил Гиф и снова принялся тыкать палкой в сердце костра. — Харбард — ётун, настоящий мерзавец, но у него есть лодка. Он называет ее своим паромом. За определенную плату он отвезет нас туда, куда мы захотим.

Глаза Гримнира сузились, когда он потянулся за своим хауберком.

— В чем подвох? — Он мотнул подбородком в сторону Скади. — Этот ётун отталкивает своим именем, считает себя страшилищем из Старых времен, но ты хочешь сказать, что он просто какой-то придурок с лодкой? Нар! Дерни меня за другую ногу, ты, старый пьяница!

Гиф ухмыльнулся, и в тусклом свете костра его зубы показались желтыми ножами.

— По груди Гьёлла не проплывет ни одна деревяшка, по крайней мере, достаточно долго, чтобы достичь дальнего берега. Но кость продержится. Паром Харбарда сделан из костей жертв, которых он требует. Он подвешивает несчастного к килю и смеется, когда сьйоветтиры снимают с него кожу.

Гримнир натянул турецкую кольчугу и застегнул ее на груди, задумчиво нахмурив брови.

— Итак, этот Харбард торгует кровью. Что ж, это достаточно легкая цена, а?

— Но не любой старый скраг подойдет, — сказал Гиф, глядя на медленно вращающуюся фигуру Блартунги. — Харбард очень разборчив в том, в какой форме он платит. Он предпочитает качество…

— Тогда мы убедимся, что у нас есть отборный кусок мяса, готовый к обмену. — Гримнир поправил оружейный пояс на талии. — А когда мы уберемся с этой трижды проклятой скалы, что тогда?

— Мимисбрунн, — сказала Скади. — Колодец Мимира.

— Ты знаешь дорогу?

Она сплюнула и покачала головой.

— Я знаю, что это где-то под корнями Иггдрасиля, глубоко внутри границ Ётунхейма.

— А как насчет тебя? — Гримнир задал вопрос Гифу. — Ты знаешь, какой дорогой идти?

Оставив палку догорать, Гиф поднялся на ноги. Он отряхнул ладони, и древняя кожа на них заскрипела, словно камнем провели по стеклу.

— Если Харбард удовлетворится нашей платой, мы попросим его переправить нас через озеро к устью реки Гьёлль, под проклятый шлаковый мост — Гьялларбру, где мертвые проходят через врата Хель, — и вверх по течению до дороги Хрехольт. Там мы пройдем через Железный лес, а затем через вересковые пустоши и болота, граничащие с Мюрквидом, где завеса между Девятью мирами и Гиннунгагапом наиболее тонкая. Мимисбрунн находится за этими грязными вересковыми пустошами.

— Звучит так, будто ты только что нанялся проводником, старый пьяница, — сказал Гримнир. Он посмотрел на Скади. — Ты тоже идешь?

Она усмехнулась:

— Ни за что это не пропущу.

Гиф постоял мгновение, его лицо было освещено снизу жирными оранжевыми отблесками костра. Его глаза горели, как угли; они сузились, когда он оглядел двух своих спутников. Его непроницаемый взгляд искал что-то в их лицах, в их поведении; Гримнир решил, что он ищет сталь. Сталь и китовый ус. Наконец, старый каунар кивнул.

— Хорошо, крысеныш, но пока мы не убрались с этой проклятой скалы, мы будем действовать по-моему, как в старые добрые времена. — Он не стал дожидаться согласия Гримнира или Скади. — Нам понадобятся союзники. Кьялланди не очень-то хочет потерять еще одного сына в землях за пределами Настронда, но оставь его мне. И Балегир не собирается упускать тебя из виду. Нужна веская причина — и совсем не обязательно, чтобы он знал то, что ты нам рассказал.

— Это будет пена на его эле, — пробормотала Скади.

Гримнир выпятил челюсть, его губы растянулись в презрительной усмешке.

— Я не чья-то пешка и ни у кого не спрашиваю разрешения, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Я сам решаю, куда мне идти и что мне делать, а не этот старый мешок с вином, который играет в короля! Фо! Король чего? Король помойных крыс?

Гиф спокойно отнесся к его вспышке.

— Называй это как хочешь, но нам все равно понадобятся союзники, ты, маленький дурак.

— Кому мы можем доверять?

Гиф почесал подбородок.

— Кьялланди, как только я поговорю с ним, — сказал он, отмечая каждое имя загнутым пальцем. — Старый Нарфи, его сыновья и братья. Вероятно, весь народ Оленя, как только поймут, что поставлено на карту…

— Моя мать?

Ноздри Гифа раздулись. Он помахал рукой из стороны в сторону.

— Со Скрикьей все зависит.

— Зависит от чего? — спросил Гримнир.

— Зависит от того, поверит ли она тебе. Ее ноги стоят в обоих военных лагерях, но она будет действовать вопреки желаниям Балегира только в том случае, если посчитает, что конечный результат будет означать победу народа Глаза. Будь осторожен с ней. Она вырежет тебе сердце, сын ты или нет, если решит, что ты представляешь угрозу ее положению. Ей нравится быть королевой, вот в чем дело.

— Дай мне минутку побыть с ней наедине, и я заставлю ее поверить.

— Будь осторожен в своих желаниях, маленькая крыса, — сказал Гиф. — Пошли, вы, оба. Пора показаться на глаза. И придержите языки! У Балегира повсюду шпионы. Может, мы и не останемся мертвыми, но этот старый ублюдок может превратить возвращение к жизни в настоящую пытку.

Гримнир, однако, не двинулся с места. Его внимание было приковано к пленному скрагу.

— Вы, уроды, идите вперед.

— А как насчет тебя?

— Я приду, — ответил Гримнир, его единственный красный глаз был полон злобы, когда он перевел взгляд обратно на медленно вращающееся тело Блартунги. — У меня еще есть кое-какие незаконченные дела.

Понимающе усмехнувшись, Гиф схватил Скади за загривок и повел ее прочь из рощи…

Балегир Глаз откинулся на спинку своего трона.

Он искоса взглянул на своих сыновей и бастардов, и его взгляд пылал гневом.

— Кто-нибудь из вас, уроды, — сказал он, кивая на Гримнира, — принесите мне голову этого коротышки!

И с ревом, от которого зазвенели балки крыши, Сеграр бросился вперед, чтобы выполнить приказ отца. Он был похож на мастифа, спущенного с цепи. Его лицо, изуродованное толстым шрамом и обнажившимися зубами, исказилось в гримасе ненависти, когда он отшвырнул своих братьев в сторону, желая первым покончить с выскочкой. Его меч со скрежетом вылетел из ножен.

Гримнир, со своей стороны, не отшатнулся от этого неуклюжего великана. Зарычав, он схватил трехрогий шлем и прыгнул навстречу Сеграру. Гримнир взмахнул шлемом, как дубинкой. Рука, которая управляла им, представляла собой кусок скрученного железа; ее мускулы были сплетены из стальной проволоки и подпитывались чистой злобой. Контакт, хруст костей. Мгновение неуверенности сменилось тошнотворным звуком, словно дыня упала с подоконника. Затем Гримнир отскочил в сторону, невредимый, в то время как Сеграр пошатнулся и упал, его череп был проломлен ударом стали о кость.

— Фо! — сказал Гримнир, посмотрев на помятый и заляпанный кровью шлем, прежде чем отбросить его в сторону. — Это был лучший из вас?

Балегир усмехнулся, хотя в его горящих красных глазах не было и следа веселья.

— Это был всего лишь хлеб. А теперь мясо. Парни? Забирайте его!

По всему залу прокатился гул грубых голосов; из сотен глоток донеслись одобрительные возгласы и проклятия, проклятия вперемешку со взрывами мрачного веселья. Ставки стремительно росли, и скрелинги Глаза сделали ставки на кровь Балегира, в то время как скрелинги Оленьего Черепа поставили свои монеты на кровавые руки Гримнира.

Как только затихло эхо этого кровавого крика, оставшиеся в живых братья Гримнира — чистокровные, полукровки и бастарды, все двадцать один — выскочили из-за стола, отшвырнув скамьи в сторону. Они бросились вслед за злополучным Сеграром, улюлюкая и лая, как стая нетерпеливых собак. На этот раз Гримнир отступил. Его глаза сузились, один — мертвая кость, другой — тлеющий уголек ненависти; он окинул взглядом их неровную линию. Большинство из них были одеты в элементы доспехов: гамбезон там, хауберк здесь. Ни у кого из них не было щитов, а вооружались они тем, что было у них под рукой, — клинками, топорами и одиноким копьем в руках любимого скрага Балегира, Фрэга, которому давным-давно вырвали язык с корнем. Да, действительно, сброд. Двадцать один потенциальный победитель, и именно такой тактики они придерживались, когда бросились к нему — каждый сам за себя. Гримнир полагал, что встреча с ордой спотыкающихся идиотов, а не с отрядом бойцов, склонит чашу весов в его пользу.

Он отступил еще дальше, оказавшись между длинным столом с тяжелыми скамьями и пустым троном Кьялланди. Гримнир принял боевую стойку, балансируя на носках, его правая рука покоилась на резной рукояти Хата, как раз когда первая группа братьев приблизилась к нему. Впереди шел старый Нэф — худой, с тонкими, как веретено, ногами, в его гладкие волосы были вплетены кусочки кости с выгравированными рунами и древнего янтаря из ветвей могучего Иггдрасиля; старый Нэф, погибший от ножа Балегира, который принес его в жертву Имиру на окутанном облаками гребне Оркхауга. Даже в смерти у Нэфа на шее остался багровый шрам, напоминающий о его самопожертвовании. Его голос был подобен скрежету гравия по железу.

— Устал бегать, маленький дурак? — прохрипел Нэф, отводя свой бородовидный топор. — Хорошо! А теперь стой на месте и дай мне отрубить тебе голову!

Гримнир, однако, не стал ему помогать. Быстро двигаясь, он сблизился с Нэфом и свободной рукой перехватил рукоять опускающегося топора. Они столкнулись грудь в грудь, их лица были в нескольких дюймах друг от друга, пожелтевшие зубы обнажились в злобном оскале. Во время этой короткой схватки Гримнир провел острием Хата поперек туловища и вонзил его в левую часть живота Нэфа. Тот издал хриплый рев и плюнул в глаз своему младшему брату. В ответ Гримнир провел клинок вправо, вспоров Нэфу брюхо, быстро и красиво. Окутанные запахом крови и потрохов, скользкие веревки кишок вывалились из этого рваного разреза и свернулись у их ног. Резким движением Гримнир вырвал из рук Нефа топор с длинной рукоятью и ударил его плашмя по голове, отбросив к возвышению.

К тому времени остальные уже были рядом.

Их лица были знакомы, но Гримнир не мог вспомнить их имен. Да ему и не хотелось. Для него они были просто псами Ульфсстадира, тощими гончими, которые дрались из-за объедков своего хозяина… А он был волком среди них. И он не сидел сложа руки и не ждал, когда их станет больше. Нет, с рычанием и воем Гримнир вступил с ними в бой.

Топор Нэфа был слишком длинным для такой работы, поэтому он вонзил его в череп первой тявкающей дворняжки, которая выскочила из стаи, и оставил его там. Острие ножа попробовало звенья турецкой кольчуги Гримнира, лезвие ударило в живот и отскочило; еще одно лезвие скользнуло по его закованному в броню плечу. В ответ Хат спел кровавую песнь, погребальную песнь о резне, сопровождаемую хором булькающих криков и сдавленных проклятий. Плоть и мускулы разошлись под его концом, кости треснули, а хрящи лопнули, когда остатки могучего Сарклунга проложили себе путь сквозь этот бурлящий клубок его сородичей.

Еще семеро его братьев лежали рядом с ним — их тела были пронзены, изрезаны или растоптаны; последние признаки их странной нежизни сочились из вскрытых артерий. Осталось двенадцать. Они образовали полукруг вокруг него; их подгонял Хрунгнир. Этот брат стоял с обнаженным мечом, положив свободную руку на плечо копьеносца Фрэга, который служил ему живым щитом. Вместе они угрожающе приближались к Гримниру.

Предупрежденный не столько шестым чувством, сколько долгим опытом, Гримнир внезапно развернулся в направлении своей слепой стороны. Там он обнаружил Сальфанги — лысого евнуха с лукавыми глазами, лоснящегося и толстого, чьи одежды из византийского шелка шелестели, как шелест восточного ветра, — подкрадывающегося с кривым ножом наготове. Гримнир цыкнул зубом; прежде чем Сальфанги успел отскочить, в воздухе мелькнул костлявый кулак Гримнира, сжимавший рукоять Хата. Евнух пошатнулся от этого стремительного удара. Кровь забрызгала мантию Сальфанги на груди, когда Гримнир нанес ему еще два удара, раздробив кости его лица.

Когда евнух упал на спину, Гримнир схватил в охапку дорогой шелк, скрутил и швырнул оглушенного брата в Хрунгнира. Сальфанги споткнулся и издал булькающий вопль, когда копье с железным наконечником пронзило его печень. Тяжесть падающего тела на мгновение вывела безъязыкого Фрэга из строя, лишив Хрунгнира его щита. И все же, когда Гримнир попытался воспользоваться этой внезапной брешью в обороне своего брата, остальные девять скрелингов окружили его. Клинки свистели и глухо ударялись, царапая его кольчугу; от некоторых из их ударов с рук, бедер и шеи Гримнира стекали струйки черной крови. Острие топора промелькнуло в опасной близости от его единственного сверкающего глаза, срезав прядь волос.

Гримнир, однако, раздавал больше, чем получал. Он кружился и танцевал среди своих сородичей, никогда не замирая на месте. Хат был размытым пятном, когда он наносил удары направо и налево. Брат с топором лишился половины лица — от лба до зубов — из-за ответного выпада Гримнира; еще один яростный выпад он парировал, вонзив клинок в пах своему ближайшему брату. Гримнир развернулся и прыгнул, распоров живот одному из них и пронзив висок другого, выпустив поток черной крови, мозгов и внутренностей.

Та же самая готовность к бою, которая гнало братьев вперед, теперь заставила их броситься врассыпную, внезапно испугавшись ярости Гримнира. Пятеро из них лежали, истекая кровью, на устланном тростником полу Варгхолла. Но и сам Гримнир не прошел через это горнило невредимым: лезвие топора рассекло ему череп над поврежденным глазом; горячая кровь стекала по его лбу, текла через зрачок цвета кости, заполнявший пустую глазницу, и капала с заостренного подбородка. Еще больше крови вытекло из ран на его торсе, где острия кинжалов раздвинули звенья кольчуги и оставили свой след — самые глубокие из них пузырились с каждым судорожным вдохом. Ноздри Гримнира раздулись, его здоровый глаз был прикован к Хрунгниру.

Хрунгнир, которого также звали Крушителем костей, оскалил зубы в свирепой ухмылке.

И эта улыбка не дрогнула, когда Хрунгнир обхватил голову Фрэга ладонью, оторвал этого немого скрага от земли и швырнул его в Гримнира. Это было похоже на бросок стофунтового мешка с железным ломом; пара должна была столкнуться с такой силой, что хрустнули бы кости, достаточно сильно, чтобы сбить Гримнира с ног и опрокинуть на спину. И если бы это был один из его братьев-идиотов, то, скорее всего, бой закончился бы прямо сейчас.

Гримнир, однако, просто отступил в сторону.

Фрэг пролетел мимо него и ударился о край стола. Его позвоночник хрустнул, как подгнившая щепка; лишенный языка скраг издал рев ярости и агонии и сполз на пол, превратившись в клубок бесполезных конечностей.

Ухмылка Хрунгнира погасла на его губах.

— Вперед, крысы! — закричал он. — Идите туда и прикончите его!

— Ты всегда заставляешь других делать за тебя грязную работу! — ответил Гримнир. — Не в этот раз, дорогой брат! — Оскалив зубы и гневно зарычав, Гримнир бросился на Хрунгнира. Тот, со своей стороны, не стал уклоняться и бросился ему навстречу. Меч встретил длинный сакс с грохотом и скрежетом железа. Гримнир парировал и уклонялся, не останавливаясь; однако, когда Хрунгнир открыл свою клыкастую пасть, чтобы издать отчаянное ругательство, он внезапно обнаружил, что его рот полон окровавленного железа. Покрасневшие глаза расширились, когда он укусил Хат; мгновение спустя эти глаза утратили тот яркий блеск жизни, когда Гримнир провел лезвием между челюстями Хрунгнира, в его глотку и через ствол его мозга.

Почти обезглавленный от носа и выше, Хрунгнир покачнулся и рухнул на пол, меч со звоном ударился о помост. Гримнир постоял мгновение. Его грудь вздымалась и опускалась, кровь капала с пальцев и подбородка. Он сплюнул, раздувая ноздри, и обвел собравшихся скрелингов и каунаров, скрагов и рабов, своим единственным сверкающим глазом. Балегир наблюдал за ним, бледный от ярости; он заметил Кьялланди, стоявшего рядом с Гифом; Скади стояла рядом со своей матерью, Скрикьей — оба с широко раскрытыми глазами смотрели на масштаб резни, учиненной Гримниром.

Осталось четверо братьев. Они не были ни самыми смелыми из его рода, ни лучшими бойцами; они были увальнями, всадники на скамьях, которые скорее хвастались своей доблестью, чем доказывали ее. Рядом с ним Фрэг пытался подняться, шипя и скуля, когда его сломанные позвонки цеплялись друг за друга. Губы Гримнира скривились в злобной улыбке, когда он подошел к нему. Фрэг уставился на него снизу вверх, вцепившись в скамью, которая поддерживала его вес. Голова скрага склонилась набок. И Гримнир, не переставая улыбаться, поднял подбитый гвоздями сапог и наступил на череп Фрэга, разбив его вдребезги вместе со скамьей под ним. Он оглянулся через плечо на своих четырех братьев.

По-прежнему ничего. Ни малейшего проблеска храбрости. Гримнир небрежно взял со стола глиняную кружку с элем; он понюхал ее, прежде чем опрокинуть. Несколько капель попало ему в горло, остальные смыли кровь с нагрудника кольчуги. Причмокнув, он вытер подбородок рукавом, повернулся и, широко раскинув руки, указал на четверых.

— Убейте его, черт побери ваши глаза! — взревел Балегир. Его голос, как удар хлыста, пронесся над головами четырех братьев; только это побудило их действовать.

Выкрикивая непристойности в адрес друг друга, они вскинули оружие и бросились в атаку, разбившись на пары. Брат, шедший впереди, держал бородовидный топор. Его покрытое пятнами ржавчины лезвие просвистело, угрожая разрубить Гримниру голову. Скрелинг уклонился от этого удара; не сбавляя шага, Гримнир ударил брата тяжелым глиняным кувшином, который держал в левой руке, разбив кувшин о висок. Брат пошатнулся, кровь смешалась с осколками посуды, которые дождем посыпались на пол…

Гримнир переступил с ноги на ногу. Второй брат в очереди, отведший руки назад, чтобы нанести удар мечом, который мог бы срубить небольшое деревце, умер, когда обломок рукояти бутыли вонзился ему в шею. Гримнир полоснул им по мышцам и артериям, а затем вонзил его в горло. Брат захлебнулся кровью, падая на пол…

Гримнир резко повернулся вправо. Он уклонился от яростного удара мечом; свистнул Хат, рассекая кожу, мускулы и внутренности, чтобы выпотрошить третьего брата, как связанного борова. Гримнир грубо оттолкнул его с пути…

Последний брат попытался остановиться. Его ноги в сапогах потеряли опору на залитых кровью досках пола. Он поскользнулся и упал навзничь. Когда он ударился об пол, Гримнир был уже рядом. Этот брат умер от того, что Хат пронзил его грудину, легкие и, наконец, сердце.

Гримнир плавно поднялся на ноги. Он оставил Хата лежать в теле своего брата, а сам покончил с последними делами. Брат, о голову которого разбили кувшин, попытался подняться. Он потянулся за своим топором, но Гримнир схватил его одной рукой за шею и плечо, другой за подбородок. С громким стоном и резким поворотом Гримнир сломал ему шею.

Под сводами Варгхолла воцарилась тишина. Единственным звуком было прерывистое дыхание Гримнира, со свистом вырывавшееся сквозь стиснутые зубы. Он обвел взглядом собравшихся родственников, своих кузенов всех степеней, как по материнской, так и по отцовской линии. Сардоническая усмешка заиграла в уголках его рта.

— Ты дорожил ими всеми, так? — спросил он, поворачиваясь к трону своего отца. — Фо! Почему…

Балегир выбрал именно этот момент, чтобы нанести удар. Булава с волчьей головой, Могронд, вылетела со стороны слепого глаза Гримнира. Она попала ему между ухом и отсутствующим глазом; почерневшее железо разорвало кожу и раздробило кости. Голова Гримнира дернулась вправо, когда его череп прогнулся под этим неожиданным ударом, и осколки вонзились в мозг.

И Гримнир, сын Балегира, умер прежде, чем его тело успело упасть на трупы его братьев.

— На этот раз я проснулся спокойным. Нар! Я не дрожал, как белокожий младенец с молоком вместо крови, ты, идиот. Но огни ярости поутихли. Я проснулся и уже знал, что произошло. Я знал, что этот вонючий мешок сала, который утверждал, что зачал меня, нанес подлый удар. И знал, что в конце концов это принесет ему мало пользы. На этот раз я знал, кто я такой. Не то что моя первая смерть или вторая. Я знал, где я был и что видел. И я знал, куда меня бросило — в Рим или в Настронд, это то же самое. Я чувствовал, что осознаю…

Когда Гримнир пробудился от смертельного сна в третий раз, он не бился и не корчился в смятении. Нет, он проснулся с рычанием на губах, стиснув зубы, предчувствуя возвращение чувствительности в его узловатые конечности, а вместе с ней и тупой боли от присутствия Пригвожденного Бога. Он приоткрыл глаза, превратив их в узкие щелочки, — и огонек ненависти вспыхнул в хорошем глазу, когда его взгляд скользнул по темноте древней комнаты. Он лежал там, где упал, все еще скорчившись на холодном каменном полу. Скрелинг подавил проклятие; выдохнув через раздутые ноздри, он перевел взгляд на усыпанный звездами небосвод, который можно было видеть через дыру в потолке. Завитки тумана рассеялись и там, где секунду назад стояла закутанная в плащ фигура, одноглазая и злобная, никого не было. И, как и прежде, он уловил смутное эхо воспоминания…

— Это воспоминание, расскажи мне о нем.

Гримнир сердито смотрит на Гифа за то, что тот его прервал:

— Фо! Это ерунда. Какое-то смутное воспоминание, вот и все. Что-то, что я видел много лет назад, там, наверху. Или что-то, что слышал.

— Расскажи мне.

Гримнир выдыхает. Его лоб морщится.

— Там есть дуб, такой же старый и сучковатый, как кости Мидгарда. Вокруг него, под грудами мокрых листьев, лежат восемь валунов, покрытых колючками и ежевикой, под небом цвета железа. Чья-то рука нацарапала руны на этих камнях, и они хранят следы древнего колдовства; я чувствую движение духов, словно холодный ветерок щекочет мне затылок; я слышу скрип ветвей деревьев, слабый стук камня о камень, стоны мертвых…

— И это все?

Гримнир наклоняет голову.

— Это все, что я помню, — бормочет он. — Если я и видел это место, то не могу вспомнить, когда и где. Если я и слышал об этом, то только от тебя, старый пьяница. У тебя не зазвонил колокольчик?

— Нет.

— Тогда неважно. Я просто почувствовал его эхо, вот и все. Я полежал немного, прислушиваясь, действительно ли этот старик, который оставляет воронов голодными, ушел. Как только я решил, что это безопасно, я начал двигаться…

Зашуршала кольчуга, когда Гримнир поднялся на ноги. Он повел плечами, разминая мышцы и сухожилия на шее, стряхивая с себя оцепенение смерти. Кирпичная пыль и сухие листья сыпались с краев дыры у него над головой; кусочки разбитой мозаики со стуком падали на пол, и их эхо обрисовывало пределы помещения, в котором он находился, — несомненно, это были подвалы под виллой какого-нибудь давно умершего патриция или дворцом забытого цезаря. Звук удара камешка о сталь привлек внимание Гримнира.

Он присел на корточки, его здоровый глаз осмотрел пол. Невдалеке он заметил костяную рукоять своего сакса, наполовину погребенную под обломками рухнувшей крыши. Бормоча проклятия, он подполз к нему, разгреб обломки и поднял упавший клинок. Гримнир выпрямился. Хат с сердитым шипением скользнул обратно в ножны. Темнота вокруг него была гнетущей, воздух — спертым. Единственным источником света было слабое свечение далеких звезд, просачивающееся сквозь дыру над головой. Даже белокожий с кошачьими глазами был бы слеп и бродил бы, спотыкаясь, в растущем отчаянии. Но не Гримнир. Его единственному глазу хватило слабого сияния небесного свода, чтобы увидеть свое затруднительное положение.

Он находился в сводчатом помещении, под каменными сводами и контрфорсами из красноватого кирпича. Дыра, в которую он провалился, находилась в тридцати футах над его головой, ее края были неровными; кирпичи вокруг крошились, в местах, где от них отваливались куски, были щели. Камни были скользкими от плесени, оставшейся после осенних дождей. Он подумал, что достаточно топнуть ногой, и вся эта проклятая крыша обрушится на него. Гримнир откашлялся и сплюнул; в этом направлении спасения не было, поэтому он сосредоточил свои усилия на поиске другого выхода.

— Это отвратительный подвал. — Гримнир выплюнул струйку слюны, застрявшей между его зубами. — Вдали от дыры все стало черным, как в заднице у Хель, и быстро! Лабиринт укромных уголков и трещин, и все они ведут в никуда. Ха! Ничего, кроме крыс и старой керамики. Я не мог разглядеть свою руку, даже если бы помахал ею перед лицом. Я совершенно заблудился. Имир, забери этого одноглазого ублюдка и его фокусы!

— Как тебе удалось выбраться, если ты опять там не умер?

Гримнир сверкнул зубастой усмешкой:

— Использовал свою голову, вот как! Позволил своему носу вести себя. Почувствовал запах проточной воды, легкий привкус свежего воздуха и, наконец, наткнулся на старую решетку в полу…

Гримнир опустился на колени. Его пальцы коснулись покрытых ржавчиной железных прутьев. Из-под них он почувствовал прохладу и свежесть воздуха и услышал журчание бегущей воды. Здесь, в недрах этого места, тьма была настолько полной, что даже его совиное зрение не могло помочь. Хотя он ничего не видел, у него был нюх охотящегося волка. Он двигался без колебаний, без страха. В самом деле, чего ему было бояться в темноте? Врага? Ха! Не здесь, не больше. Он сам был чудовищем, обитающим в тенях.

Скрелинг обхватил грубые прутья своими пальцами с черными ногтями и с презрительной легкостью вырвал железную раму решетки из старого раствора, который скреплял ее веками. Он отбросил ее в сторону, не обращая внимания на шум, и исследовал края отверстия, которое оно прикрывало. Оно было достаточно большим, чтобы крыса его размера могла пролезть, хотя и с трудом; он прищурился, ничего не видя, но слыша звук воды, бегущей по искусственному каналу. Его ноздри раздулись; он уловил легкий запах свежего ночного воздуха, а вместе с ним и землистый запах мха на мокром камне.

— Не канализация, — пробормотал он, и его голос нарушил тишину. Уже нет, по крайней мере. Вода, которую он почувствовал, была свежей — или, в любом случае, достаточно свежей. Он вспомнил ручей, протекавший под стеной, недалеко от того места, где он проскользнул в Рим. Должно быть, это часть того водотока. Он осторожно спускался в дыру, пока его обутые в сапоги ноги не нащупали опору.

Вода была неглубокой — едва доходила ему до щиколоток, — но она была быстрой и холодной, а камни — предательски скользкими. Он присел на корточки. Гримнир предположил, что вода стекала по пологому склону, вероятно, из холмистой местности вокруг Аппиевых ворот, мимо этих руин и попадала в сердце древнего города. Продвигаться вперед будет нелегко. Он не мог стоять прямо; узкие проходы туннеля и низкий потолок заставят его сильно пригибаться, и ему придется ползти, как крабу, если он надеялся пройти по нему. И, подумал он, медленно скривив губы, для этого ему придется снять кольчугу.

Гримнир встал. Он прислонился к стене туннеля и снял оружейный пояс, отложив его в сторону. Затем он снял кожаные ремни своего хауберка с медными пряжками и сбросил его. На ощупь, без посторонней помощи, он сложил кольчугу с серебряными вставками и свернул ее в узел, закрепив оружейным поясом. Он сунул сакс в середину свертка, чтобы не потерять его, потом еще раз проверил, крепко ли сидит Хат в ножнах, а кольчуга на месте, прежде чем снова присесть на корточки. Гримнир выдохнул; он оглядел камни вокруг себя. «Упокой свои кости, великий Имир», — пробормотал он, по-крабьи протискиваясь в туннель…

Гримнир тыкает скрюченным пальцем в сторону Гифа.

— Эти древние римляне, возможно, когда-то и были нарывом на заднице у нашего народа, но я скажу о них вот что: ублюдки, питающиеся оливками, знали, как копать. Там, внизу, он крепче, чем кулак сыровара, и в два раза более скользкий, но этот туннель был самым прочным из всех, что я когда-либо видел. Даже спустя столько лет.

Гримнир отворачивается от дверей Варгхолла и находит себе сидение на левой колонне, поддерживающей резной портик. Дерево древнее, почерневшее от времени и огня. Стилизованные волки гоняются друг за другом по колонне, обвиваясь вокруг ствола огромного дерева — Иггдрасиля, несомненно.

Гиф садится на корточки. Левой рукой он зачерпывает горсть окалины, смешанной с гравием. Он помешивает смесь длинным пальцем, затем начинает стряхивать гравий в тень один за другим. Тик. Тик. Тик. Он ничего не говорит, но наблюдает за Гримниром из-под нависших бровей.

Гримнир сжимает костяшками пальцев глазницу, как будто его потеря все еще причиняет ему боль.

— Ты думаешь, это их наследие? Римлян? Будут ли эти молочногубые итальянцы в грядущие дни оглядываться назад и говорить: «Ну, они могли вырыть канализацию» или «Они могли проложить дорогу»? Старые греки умели прясть пряжу, старые египтяне могли воздвигнуть памятник. Что они о нас скажут, а? Мы каунары? Вот только запомнят ли нас эти ублюдки? «Клянусь богом, они крались ночью, как горностаи» или «Они знали, как сжечь деревню»?

— Разве это имеет значение?

Гримнир цокает языком:

— Для тебя? Нар! Сомневаюсь. Но над твоими костями прозвучала песня смерти, там, в Мидгарде. Я ее спел! Песню, которая будет звучать в вечности. И у тебя есть камень, отмечающий твою смерть, в той маленькой деревушке недалеко от устья Эльбы…

— Конец Хатху, — говорит Гиф. Он бросает еще один камешек в темноту.

— Я забыл ее название, — отвечает Гримнир. — Но не забыл слова, которые велел высечь на скале тому саксонскому вождю, прежде чем положить его тело на твой погребальный костер: Здесь, на проклятом берегу Эльбы, сын Кьялланди отправился в Настронд…

— Теперь тебе интересно, каким тебя запомнят белокожие, так?

— Нет. Мне интересно, потрудятся ли эти навозные крысы вообще вспомнить обо мне?

— Возможно, — начинает Гиф. Он стряхивает окалину с ладони, вытирает пыль о штанину. В его взгляде появляется дикий блеск, намек на насмешку. — Возможно, если ты перестанешь скакать туда-сюда и запихнешь этот жалкий осколок Сарклунгра в глотку Злостному Врагу, те драгоценные певцы гимнов наверху будут думать о тебе добрее.

Гримнир усмехается.

— И это все, а? Такова мудрость, почерпнутая из опыта? Спасибо Имиру, что ты есть рядом, напоминаешь мне, что я должен делать с этим даром бесконечной смерти, которым наградил меня какой-то ублюдочный бог. Вот так просто, а? — Он щелкает пальцами. — Просто убей этого мерзкого змея, и все будет хорошо?

Смех Гифа низкий, как скрежет камней.

— Ага. Так что, давай, продолжай, маленькая крыса.

Гримнир спрыгивает со своего насеста. Он потягивается, разминая сухожилия на шее.

— В твоем плане есть только один изъян, ты, раздражающий старый придурок. И имя этого изъяна — Один, всадник на скамьях, тот, кто оставляет воронов голодными. Его присутствие в городе уже нарушило естественный порядок вещей. Пробудило то, что не должно было подниматься с земли.

— Например?

Губы Гримнира кривятся в усмешке.

— Например Мать Рима. Этот туннель приблизил меня к сердцу древнего города, к старому Форуму…

Он появился из-под земли, как призрак, существо с пронзительным взглядом, создание пустоты и опустошенности. Снова облаченный в турецкую кольчугу, Гримнир сидел на корточках на краю бьющегося сердца древнего Рима и втягивал носом ночной воздух, теперь уже душный, с водянистым туманом, пахнущим Тибром. Густые черные волосы, украшенные фетишами из золота, серебра, янтаря и кости, свисали, словно вуаль, на его лицо. Он откинул их назад рукой с черными ногтями и пристально посмотрел сквозь прищуренные глаза.

Его волосы встали дыбом. Скрелинг испытывал чуждое чувство пристального внимания. Что-то наблюдало за ним. Что-то нечеловеческое. И на мгновение ему показалось, что он наткнулся на убежище Нидхёгга.

— Воздух, однако, был другим, — говорит Гримнир. — От этого проклятого змея исходит зловоние. Его ни с чем не спутаешь. Понюхай его хоть раз, и ты его никогда не забудешь — как рыбьи потроха, сваренные в рассоле, крови и железе. Нар! Это было что-то другое…

Гримнир выбрался на открытое место, дерзкий и надменный, одна рука покоилась на рукояти длинного сакса. В тумане у реки вырисовывались руины. Влага блестела на выщербленном камне или капала с осенней листвы, покрывавшей разрушенный фасад древнего храма. Между опрокинутыми мраморными плитами, как грибы, росли грубые лачуги под навесами из выцветшей ткани; их стены из подобранного на свалке камня и дерева покосились, как пьяницы. Он чувствовал, как внутри прячутся скорчившиеся тела; он слышал, как у них перехватывает дыхание, когда они вздрагивают от каждого звука; как они бормочут молитвы своему Пригвожденному Богу. Здесь был Страх, бродивший по пространству между звезд. Вместе с ним пришли его кровожадные собратья: Безумие, Насилие и Смерть.

Ноздри Гримнира раздулись. Его губы растянулись, обнажив пожелтевшие зубы в гримасе ненависти. Это была его стихия.

Оливковые деревья росли по обе стороны изрытой колеями грунтовой дороги, которая проходила через заросший сорняками Форум. Там, где теперь бродили коровы, щипля траву, когда-то римляне выставляли напоказ носы разбитых кораблей; там, где теперь среди осыпающихся камней ютились лачуги, когда-то безумец по имени Сулла вывешивал списки с именами своих врагов, как реальных, так и воображаемых; там, где теперь росли овощи, когда-то тощий фат по имени Цицерон призывал своих соотечественников-римлян отвергнуть тиранию Луция Катилины. Здесь, в тени величия Рима, преследуемый его беспокойными призраками, Гримнир остановился. Он сделал медленный круг, широко расставив руки.

— Покажись, собака, — сказал он. — Если мое присутствие здесь оскорбляет тебя, тогда подойди и задай мне взбучку, если посмеешь!

Ничего.

Ни один звук не достигал его чутких ушей.

Из темноты не появилось ни единого силуэта.

— Я так и думал. — Гримнир усмехнулся. — Тогда убирайся, кто бы ты ни был! — Он откашлялся и сплюнул в ночь. И прямо перед ним, в тумане, на пределе досягаемости его слюны, открылась пара желтых глаз.

Каждый был размером с его кулак.

Гримнир отпрянул; Хат рванулся из ножен. Хотя скрелинг сам был существом из Древнего Мира, он, тем не менее, почувствовал, как по спине пробежал непривычный трепет атавистического ужаса, когда эти глаза поднялись, простираясь даже выше его роста; на высоте, вдвое превышающей рост высокого человека, появилась фигура, очертания которой скрывались в клубящемся тумане: морда и слюнявые челюсти гигантского волка.

— Незаконнорожденное дитя Севера, — произнес призрак твердым и гортанным голосом. Он втянул носом воздух, затем выдохнул. — Оркадии… да, я помню ваш род. Благородный Марий притащил вашего вождя в цепях из Нумидии. И теперь ты осмелился вернуться? Ты осмелился нарушить мой покой?

Гримнир усмехнулся.

— Ни один из твоих гребаных свиней, римлян, не заковывал в цепи ни одного вождя моей крови, ты, лживый негодяй! А что касается того, что я осмеливаюсь… Я осмеливаюсь поступать по-своему, не прося у тебя ни капли прощения! Фо! Иди спать, ландветтир. Мои дела тебя не касаются.

Тварь зарычала и испустила низкий рев; она закружилась вокруг Гримнира.

— Ландветтир? Я — Lupa Romae, Римская волчица, и все, что происходит в пределах померия Вечного города, — моя забота! А теперь отвечай мне, дитя Оркадии, иначе я схвачу тебя и обглодаю до костей!

Гримнир, однако, не отступил.

— Ссал я на твой померий, — сказал он с издевательским смешком. — Вечный город? Ха! Я ссу и на него! Твои дни прошли, маленькая волчица! Посмотри на себя… худая и истощенная, как собака, прикованная цепью к своей конуре и забытая своими хозяевами! Теперь это владения Пригвожденного Бога. Забирайся обратно в ту нору, из которой выползла, и оставь меня в покое. Мое поручение…

Римская волчица не дала ему договорить. С рычанием, от которого кровь застыла в жилах, дух-хранитель древнего города бросился на Гримнира. Он отскочил в сторону, но едва-едва: лязгающие челюсти прошли на волосок от него. Затем, ответив рычанием на рычание, Гримнир нанес удар свободной рукой. Твердые, как железо, костяшки пальцев врезались в морду волчицы. Подкрепленный каждым стоуном его веса, этот сокрушительный удар пошатнул зверя. Желтые глаза вновь вспыхнули при этом оскорблении; в ответ на это в глазу каунара вспыхнула красная, как кузнечный горн, ярость.

Началось сражение.

Не было времени на насмешки или приколы. Ни один из них не мог тратить на это время. Волчица, Мать Рима, налетела, как буря. Когти, похожие на кривые сабли, скользнули по прочной турецкой кольчуге, когда Гримнир пригнулся, развернулся и прыгнул, вцепившись пальцами в спутанный мех на плече Волчицы. Он намеревался подобраться поближе. Достаточно близко, чтобы нивелировать преимущество Волчицы в размере и весе; достаточно близко, чтобы оседлать ее шею и вонзить фут холодной стали в ее мозг. Волчица была искусным бойцом. Опасаясь как испещренного рунами клинка в руке Гримнира, так и того, что он может сесть верхом на ее спину, Мать Рима совершила неожиданный поступок — она согнула переднюю лапу и ударила плечом о землю.

Более медлительный боец, возможно, был бы застигнут врасплох этой уловкой, не смог бы прийти в себя и был бы втоптан в пыль форума. Гримнира, однако, рубили более крепким оружием. Он отпустил мех зверя, сделал кувырок назад, ударился о землю, перекатился и встал на цыпочки.

И, когда он попытался восстановить равновесие, Волчица ударила его в бок своей мордой, как тараном. Это было похоже на удар кувалды ётуна. Дыхание со свистом вырвалось из легких Гримнира; он покатился и пробил стену лачуги, которая разлетелась на куски дерева и не скрепленного известковым раствором камня. Изъеденный молью навес, прикрывавший строение, внезапно лишился опоры и затрепетал вокруг него, как саван.

Несмотря на то, что он не мог вздохнуть, несмотря на то, что сломанные ребра скрипели при каждом движении его туловища, Гримнир тем не менее продолжал сражаться. Его клинок, Хат, рассек навес; он был готов вонзиться в мягкую плоть пасти Волчицы, в ее глаза, во все, до чего он мог дотянуться, прежде чем эти стремительные челюсти бросили бы его обратно в Настронд…

— Но там никого не было, — продолжает Гримнир. — Я с трудом поднялся на ноги, хрипя, как старые кузнечные меха, и ощущая вкус крови, и не увидел ничего. Клубящийся туман, запах мокрой шерсти. Что ж, я решил, что эта старая стерва решила немного поиграть со мной, прежде чем приступить к убийству. А я? Нар! Я был дичью. — Кровь Имира! — закричал я. — Кровь Имира! Покажись, свинья! — Я попятился из той разрушенной лачуги, повернулся… И в это мгновение жир попал в огонь…

Из темноты и тумана вынырнула рука и схватила Гримнира за горло. Она была длинной, эта рука, с узловатыми мышцами, похожими на веревки. Плоть была бледной, как северный лед, и покрыта узором рун, которые, словно голубые вены, извивались прямо под кожей. Эта хватка была смертельно холодной. Гримнир почувствовал, как его ноги оторвались от земли; он повис в воздухе, длинные пальцы обхватили его шею, словно множество петель палача, когда новоприбывший притянул его ближе. Гримнир увидел серую ткань, свободную и объемистую мантию; он увидел низко надвинутую шляпу с опущенными полями. Из-под его полей выглядывал единственный злобный глаз, мрачный и слезящийся, пронзавший его насквозь.

Один пришел.

Повелитель Асгарда выдохнул. Его зловонное дыхание несло в себе запах древнего инея, горящего дерева и соляной пены, густой медно-красной крови и раскаленного железа. Когда он заговорил, его голос грохотал, как отдаленный гром:

В железной жаровне потрескивал огонь, и в его тусклом свете Снага сидел на корточках, наблюдая, как труп Балегира медленно приближается к моменту возрождения, когда странная нежизнь Настронда оживит его конечности и с ревом приведет в сознание. Края полудюжины страшных ран на голове и теле Балегира уже срастались. Раздробленная кость корчилась под кожей; новый глаз вырос из запекшихся руин старого, в то время как старая пустая глазница восстановилась, хотя так и осталась пустой.

Кётт, сидевшая рядом с ним, прошипела вопрос, ее голос был подобен медленному скрежету кремня по стали:

— Ты веришь ему?

Снага поиграл ожерельем из косточек пальцев, которое касалось его худой груди. Крысокость тоже был неподалеку, вместе с другим старым скрагом по имени Ред, который был вождем скрагов Каунхейма. «Ред — мой друг. Он услышал то, что услышал. У него нет причин лгать», — сказал Снага.

Кётт хмыкнула.

— Значит, если мы убьем этого ублюдка, он сразу же вернется? Это нечестно.

— Это место… оно не предназначено для того, чтобы быть честным. Однако, хотел бы я увидеть ту сцену. Старина Блартунга ввязался в драку, как какой-то длиннозубый герой и все такое? Это был правильный выбор. Наверное, решил, что наконец-то заслужил свое содержание, отомстив за нас и за всех остальных. — Снага шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной ладони.

— Тогда зачем Гримниру понадобилось его вешать? Зачем убивать его по-настоящему?

Снага долго молчал. Он прокручивал в голове эти вопросы, желая, чтобы на них нашелся достойный ответ. Он ничего не ответил. Когда он заговорил, его голос был тверд как железо. «По той же причине, по которой, по словам Реда, ведьма пытается свалить вину на меня, говоря Манаваргу, что я какой-то всемогущий колдун, переодетый скрагом. У этих длиннозубов проблемы с высокомерием. Они не могут понять, что кто-то ниже их — кто-то вроде нас, — может одержать верх над ними, поэтому они успокаивают себя ложью и чрезмерными реакциями. Ни больше, ни меньше». Снага цыкнул зубом и указал на труп.

Он наблюдал за этим процессом тысячу раз, сто тысяч, а может, и больше. И все же это его завораживало. Отрубленные конечности возвращались к своим хозяевам или формировались заново; головы, которые только что парили в фонтанах бьющей крови, теперь возвращались, как кроткие жены, осознающие свои прегрешения и готовые искупить их. Внутренности, извиваясь, втягивались обратно в рваные разрывы, которые их выпустили; невидимые руки зашивали все раны, и все это наполнялось пенящейся черной кровью.

А потом пришло время. Моргни, и ты бы это пропустил.

Снага наклонился ближе, когда легкие Балегира расширились; он оскалил зубы в кривой усмешке, когда тело толстого дурака задрожало, когда могущественное колдовство ударило в его сердце, пока оно не забилось само по себе. Он увидел, как распахнулся единственный красный глаз…

Ярость Балегира вскипела при воспоминании о последней смерти в то же мгновение, когда жизнь наполнила его тело. Снага обрадовался, что у него хватило предусмотрительности связать запястья и лодыжки длиннозуба толстой веревкой.

— Где он? — взревел Балегир, брызгая слюной, и вскочил на ноги. — Где эта неблагодарная свинья, Гримнир? Где… — Слова застряли у него в горле, когда он повалился на бок; он боролся с веревками, связывавшими его руки и ноги, на его покрытом шрамом лбу было написано замешательство. — Где?..

— Только не вздумай расстраиваться по пустякам, одноглазый, — сказал Снага. — Но ты больше не сидишь за твоими нелепыми стенами.

— Где я? — спросил Балегир. — Развяжи меня, скраг!

— Пока нет. Только после того, как мы с тобой придем к взаимопониманию. Видишь ли, все изменилось, и мы тут ни при чем. — Снага покачнулся на корточках. — Похоже, твоя королева решила избавиться от тебя.

— Лжец! — Балегир попытался высвободиться; Снага знал, что больше всего на свете длиннозубу хочется сомкнуть свои пальцы на горле Снаги и сжимать до тех пор, пока глаза скрага не выскочат из орбит.

— Ну, кто-то же тебя убил, верно?

— Этот неблагодарный ублюдок, Гримнир! Выпендривается и строит из себя важную персону! Решил подло ударить меня, и ему повезло.

— Я в этом не сомневаюсь. Помогите ему сесть. — Снага кивнул, и из тени по обе стороны жаровни вышли Крысокость и Ред. Вместе они усадили Балегира. — Вот, — сказал Снага. — Мы не варвары, мы скраги. Что бы вы, длиннозубые, ни думали. И любая крыса, которая скалит зубы на Гримнира, мой друг.

— Что случилось? Последнее, что я помню, это… это…

— Гримнир и его дружки, должно быть, убили многих из вас. Вдобавок к этому оскорблению, твоя королева взяла и вышвырнула тебя и твоих парней вон, как тухлое мясо. Что она сказала, Кётт?

— Выбросьте его вместе с остальным мусором, — сказала Кошка голосом, похожим на стальной шепот.

Снага кивнул.

— Да, именно так. Как мусор, сказала она. И ее старый отец… ну, он согласился. Сказал, что небольшие трудности пойдут тебе на пользу.

— Откуда ты все это знаешь?

— У меня есть уши, ага? Я слышал это прямо из уст твоей чертовой королевы. Что бы она ни задумала, главное, что она прикрывает Гримнира. Позволяет ему делать все, что ему хочется.

— Сука! — Единственный глаз Балегира вспыхнул во мраке.

— Я не из тех, кто упускает такую возможность, поэтому я попросил своих парней вытащить тебя из мусорной кучи, и мы притащили тебя сюда.

— Что это за место? — Губы Балегира презрительно скривились при виде окружающей обстановки. Снага знал, что он видит: пол из плоских камней, покрытый потертыми ковриками и тростником, ржавая железная жаровня, источающая жар, свет и дым; стены из обрезков дерева, обмазанные глиной, крыша из обугленных балок. — Куда вы меня притащили?

— Под Корень. Это город скрагов, и Ред — его глава. Он отправил сообщение Манаваргу, и мы договорились встретиться с ним, как только ты сможешь.

— Сейчас? — Балегир сплюнул. — Кто я такой? Твой приз? И как ты собираешься меня использовать? Чтобы выторговать более выгодные условия для себя и своих драгоценных приятелей, так?

Снага усмехнулся, в его угрюмых красных глазах не было юмора.

— Не буду врать. Это была моя первая мысль. Раньше, если бы мы с приятелями поймали бы кого-нибудь вроде тебя, мы бы ели как короли. Но теперь? Теперь все изменилось.

— Что изменилось, скраг?

— Гримнир. Я ни о чем не прошу тебя, потому что хочу, чтобы ты и Манаварг оценили ситуацию, в которой мы оказались. Твой парень отбился от рук. Он уже убил по-настоящему одного из Девяти Отцов, обратил армию Манаварга в бегство и убедил твою драгоценную королеву избавиться от тебя и выбросить в яму с нечистотами. Почему? В какую игру он играет? Кому он служит?

Балегир нахмурился:

— Где сейчас Гримнир? Ты знаешь?

— Он и его товарищи покинули Настронд или близки к этому.

— Ушли? Ты уверен?

— Я ведь это сказал, верно? — Ноздри Снаги раздулись. — Они вышвырнули тебя и двадцать одного твоего парня за ворота твоего модного зала. Все были мертвы. Последнего, недоумка со шрамом на лице, Сеграра, они оставили себе в качестве платы какому-то перевозчику. Я не такой умный, как вы — по крайней мере, вы все мне так говорите, — но, похоже, они собираются предложить Сеграра в качестве платы за проезд на Костяном пароме. И это не что иное, как способ покинуть этот остров, ага?

Балегир кивнул. Немного подумав, он покосился на жилистого вождя скрагов.

— А тебе-то что за дело до этого? И не вдувай мне ветер в задницу своей недоделанной историей о том, что ты вдруг стал заботиться о других.

— Я хочу голову Гримнира.

Балегир рассмеялся:

— Ты можешь забрать все, что от нее останется после того, как я с ней закончу.

Снага распрямился, как туго натянутая пружина. Железо зашипело о кожу, когда он вытащил нож из-за пояса и навис над Балегиром.

— Неправильный ответ, ты, жирный одноглазый ублюдок, — прорычал он. — Я обескровлю тебя, как молочного поросенка, и доставлю Манаваргу на блюде прежде, чем позволю кому-либо, кроме меня, убить этого сукина сына! Мне плевать, какие у тебя, по-твоему, права! И я не собираюсь отступать. Ты хочешь быть партнером или пешкой, одноглазый? Выбор за тобой! Делай это быстро, потому что я уже знаю, на чем стою!

Балегир не стал настаивать.

— Убери свое железо, парень, — сказал он. Снага посмотрел на него сверху вниз и через мгновение отступил. — Итак, каков твой план?

— Манаварг недальновиден, — сказал Снага, снова приседая на корточки. Он поигрывал своим ножом, втыкая его острие в грязь между камнями пола. — Он хочет только одного — быть властелином той проклятой скалы. А еще он назойливый. Ваша королева тоже назойлива. Она хотела этим маленьким оскорблением отвлечь внимание, понимаешь? Она хотела, чтобы ты злился и строил козни со своими парнями, чтобы все вы не путались под ногами достаточно долго, чтобы Гримнир, этот длиннозуб, с которым он дружит, и его желтоглазая мымра разобрались с делами, в которые они все вовлечены. Ты меня понимаешь?

Балегир искоса взглянул на него и кивнул.

— Так что не кипятись и не строй планов, — продолжил Снага. — Не теряй времени. Подлизывайся к Манаваргу. Изобрази раскаяние и смирение, позволь ему поверить, что ты будешь его марионеткой, но заставь его поручить своим парням вернуть тебя на трон, и побыстрее. Выбей ножку стула из-под Гримнира. Тем временем…

— Тем временем ты ускользнешь и отправишься на охоту, — закончил за него Балегир.

Снага кивнул.

— Одолжи мне парочку своих парней покрепче, которых не так-то легко напугать… они не особенно любят подчиняться приказам такого скрага, как я. Мы перехватим этих троих подальше от Настронда, а потом посмотрим, сколько у Гримнира удачи.

— Это не удача, — ответил Балегир, его глаза сузились, и он задрожал, вспомнив, как быстро вернулся Гримнир. — На нем наложен гейс, подобного которому я никогда не видел. Убей его, и он тут же вернется. Что бы это ни было за колдовство, оно дает ему преимущество.

— В этом-то все и дело, ага? — Снага встал. — Вдали от Настронда ни у кого из нас нет преимущества. Продырявь ему брюхо в Ётунхейме, и он будет таким же мертвецом, как и все мы, гейс или нет. После этого он уже не вернется. Запомни мои слова, одноглазый: я принесу тебе его голову, а остальное оставлю червям. Мы с тобой одного мнения?

Балегир встретился взглядом со скрагом:

— Да.

Кивнув, Снага наклонился и перерезал веревки, стягивающие лодыжки Балегира.

— Ты можешь передать весточку моим сыновьям?

Снага приложил острие ножа к веревкам, стягивающим руки Балегира.

— Могу.

— Тогда пошли слово двум из них, Хрунгниру и Нэфу, и прикажи им от моего имени собрать Скэфлока и ту шайку разбойников, которую он называет кланом. Эта мымра — его дочь, и если он хочет вернуть мое расположение, он приведет ее к дверям Чертога Одина, если понадобится!

Нож Снаги перерезал жесткие волокна. Последний разрез — и последние путы, связывавшие Балегира, упали…

И, подобно нападающему тигру, Лорд Красного Глаза вскочил на ноги, одной рукой обхватив Снагу за горло. Балегир нес скрага назад, пока его худые плечи не врезались в стены хижины из дерева и глины. Все сооружение содрогнулось от удара. Лицо Балегира оказалось в нескольких дюймах от лица Снаги, зубы были оскалены в гримасе ненависти.

— Ты осмелился связать меня, как раба, ты, кусок грязи?

Снага никак не отреагировал. Хотя этот необыкновенный красный глаз пытался сверлить его собственный, он не вздрогнул. Он не вздрогнул от мерзко пахнущего дыхания Балегира и не попытался вырваться из его хватки с черными ногтями. Нет, покрытое белой краской лицо Снаги оставалось бесстрастной маской, хотя кожа под ним потемнела от недостатка дыхания. Губы скрага зашевелились.

— Что ты сказал, коротышка?

Снага ответил хриплым голосом, почти шепотом. «Партнер… или пешка?» Он перевел взгляд вниз. Балегир проследил за его взглядом.

Нож Снаги был зажат между ними, его острие было нацелено в сердце Балегира. Один толчок, одна судорога, и Балегир снова оказался бы во власти этих скрагов. Скрелинг медленно кивнул.

— У тебя есть яйца, вынужден признать, — сказал он, убирая с горла Снаги по одному пальцу за раз, прежде чем отступить. Остальные — Кётт, Крысокость и молчаливый Ред — стояли наготове, обнажив клинки. — Если бы у вас у всех были яйца такого размера, как у него, остальные из нас, возможно, дважды подумали бы, имея с вами дело. Это твоя игра, скраг. Давай поднимемся наверх, оближем задницу Манаваргу и посмотрим, хватит ли еще меда во всем этом уксусе, чтобы вернуть мне трон…

Над озером Гьёлль плыл туман. Одинокий клуб дыма, который приближался в тишине, низко над водой. Гримнир заметил его, когда ухаживал за Хатом, его точильный камень скрежетал по лезвию длинного сакса. Он сидел под импровизированным гонгом, прислонившись спиной к изъеденной червями свае. Прищурившись, он наблюдал, как туман приближается к берегу; его волосы встала дыбом, когда он понял, что туман движется не вместе с ветром.

— Выглядит живым, — пробормотал Гримнир, кивнув подбородком в сторону облака тумана.

Гиф, дремавший в каменной колыбели, зашевелился. Он приоткрыл один глаз, следуя жесту Гримнира.

— Раньше, чем я ожидал, — ответил он. Гиф застонал, поднимаясь, затем оглянулся на Скади, которая не сводила глаз со все еще сопротивляющегося Сеграра. — Подготовь его. — Затем, повернувшись к Гримниру, он сказал: — Позволь мне говорить, маленькая крыса.

Гримнир с трудом поднялся на ноги. Спрятав Хат в ножны, он подошел к тому месту, где Скади побуждала пленника подняться.

— Вставай, шлак, — сказал Гримнир, хватаясь за один конец коромысла и поднимая Сеграра на ноги. — Вставай! Пора посмотреть, чего ты стоишь. Он взглянул на Скади. — Ты уже готова выскочить из кожи и сбежать?

— Фе! — ответила она. — Ты покажешь свое желтое брюхо раньше, чем это сделаю я, негодяй!

— Тогда пошли. — Взявшись за концы ярма, они потащили Сеграра вниз, к краю берега. Этот странный туман рассеивался и таял по мере приближения к причалу; сквозь него Гримнир разглядел киль жуткого длинного корабля, корпус которого был сделан из костей. Пожелтевшие и почерневшие кости, кости белые, как мрамор; бедренные кости, берцовые кости, ребра, бугристые позвонки, расширяющиеся тазовые кости и щитовидные лопатки заменили деревянные перекладины, а на носу была установлена скелетообразная голова огромного зверя — легендарного дракона, — его выступающие наружу челюсти были заполнены зубами, похожими на ножи.

— Имир, — услышал он бормотание Скади. Ее желтые глаза расширились, когда к ней вернулись отголоски детских страхов. Она стиснула зубы, одной рукой двигая рукоять своего меча в ножнах взад-вперед, на всякий случай готовясь его выхватить. Стоявший между ними Сеграр, хотя и не понимал, что происходит, тем не менее дрожал, как новорожденный ягненок.

Вдоль фальшбортов, где разбойники обычно вешали свои щиты, Гримнир заметил двойной ряд выбеленных черепов — человеческих, ётунских, двергских — представителей всех народов, обитавших в тени Иггдрасиля. Странное судно двигалось не на веслах. У него не было ни мачты, ни команды. Оно просто выплыло из-под прикрытия тумана и подплыло к причалу. Под его килем бурлили и пенились воды озера Гьёлль. На корме стояла фигура, держа узловатую руку на румпеле, сделанном из светлой гладкой кости. Существо был массивным, почти вдвое выше Гримнира и втрое тяжелее его; это был ётун, с кожей цвета северных льдов и длинной бородой, оттенок которой напомнил Гримниру грозовые тучи. Глубоко посаженные черты резкого лица, глаза, черные, как безлунная ночь; они были устремлены на берег.

— Давно я не откликался на призывы с твоего острова, скрелинг. Что ты ищешь?

— Проход, О Харбард, — ответил Гиф. — Через озеро и в устье Гьёлля, до дороги Хрехольт.

— И что предлагаешь ты?

Гиф кивнул Гримниру. Вдвоем они со Скади боролись с Сеграром, подтаскивая его к краю причала. Оказавшись там, Гримнир ударом ноги сбил своего сводного брата с ног, бросив его на колени, несмотря на приглушенные протесты. Гиф протянул руку и сорвал капюшон с головы Сеграра. Великан заморгал от внезапного света, ослепленный сиянием Девяти Миров. Его нос превратился в кровавую корку; засохшая кровь запачкала подбородок и края импровизированного кляпа. Сеграр огляделся по сторонам, ища какого-нибудь союзника во всем этом, какой-нибудь выход. Красные глаза, горящие страхом, молили Гримнира о помощи.

Гримнир, однако, лишь усмехнулся.

— Мы предлагаем тебе кровь, О Харбард, — сказал Гиф. — Кровь Балегира Глаза, известного с древних времен как Даинн, сын Трара. — Услышав это, Гримнир искоса взглянул на Гифа, но ничего не сказал.

Нахмурив брови, ётун склонился над украшенным черепами бортом корабля. Один палец цвета льда коснулся подбородка Сеграра, заставляя его поднять голову, по которому текла кровь из разбитого носа. Харбард поднял этот палец, внимательно вгляделся в черное пятно, затем нерешительно прикоснулся к нему языком. Ётун нахмурился и сплюнул.

— Разбавленная, как и вся кровь твоего вида, скрелинг, — сказал Харбард. Он огляделся, его взгляд остановился на Скади. — Дай мне и эту тоже. Что скажешь?

Прежде чем Гиф успел ответить, прежде чем Скади успела отреагировать, голос Гримнира хлестнул, как кнут с железными зазубринами.

— Только тронь ее, — прорычал он, — и я раскрою твой жалкий череп прежде, чем потоплю это жалкое подобие лодки!

Резким жестом и предупреждающим шипением Гиф попытался заставить его замолчать.

Харбард перевел свой черный взгляд на Гримнира.

— Ты слишком высокого мнения о себе, маленький скрелинг, — сказал ётун, скорее удивленный, чем рассерженный. — Назови себя.

Гримнир выпрямился во весь рост:

— Меня зовут Гримнир. Человек в капюшоне и проклятие моего рода! Я последний из рода Балегира, который досаждал Мидгарду; последний каунар, который охотился на сыновей Адама! Я ходил по ветвям Иггдрасиля и сотрясал кости Имира! И если ты испытаешь меня, ётун, я добавлю к своим многочисленным именам еще и Крушителя-кораблей и Убийцу паромщика!

Великан моргнул. Его темные глаза сузились, когда он что-то вспомнил.

— Человек в капюшоне. Я слышал о скрелинге, который так себя называет. Сьйоветтиры говорят о нем шепотом, боясь произнести его имя. От болтливой Рататоск, которая разносит сплетни от корней Иггдрасиля до его вершины, я тоже слышал это имя. Ты тот самый Гримнир, который убил Локейских ведьм, хитрую Гьяльп и свирепую Имд?

Гримнир выпятил грудь. Что-то среднее между улыбкой и насмешкой промелькнуло на его суровом лице.

— Тот самый.

— Но одна из сестер сбежала от тебя, так? Жестокая Атла? Она ищет тебя, скрелинг. Она поклялась отомстить. Неужели это тебя не пугает?

Гримнир засунул большие пальцы за оружейный пояс.

— Почему я должен бояться? Возьми его в качестве платы, — Гримнир толкнул Сеграра в плечо, — и доставь нас на дорогу Хрехольт. Когда эта Атла найдет меня, я подарю тебе еще один череп ведьмы для твоей коллекции! Что скажешь?

При этих словах Харбард обнажил острые белые зубы в свирепой ухмылке:

— Я принимаю твою плату, Гримнир из Настронда.

Как только эхо слов ётуна затихло, Гримнир услышал жуткий скрежет, как будто концы сломанных костей встретились и заскрежетали друг о друга. Гримнир отступил с ядовитым проклятием, когда из переплетения костей на носу корабля появились две скелетоподобные руки. Они сгибались и разгибались, с длинными пальцами и острыми когтями. Стоя на коленях, плененный Сеграр бился и пытался подняться. Он начал вырываться, когда первая из них схватила его, затем вторая. Ярмо сломалось под чужими пальцами; цепи соскользнули на землю и зазвенели по камням. Внезапно свободный, Сеграр стал колотить и царапать скелетоподобные руки, пока костяшки его пальцев не разбились в кровь. Все безрезультатно. Руки из разнокалиберных костей схватили его и подтащили к килю. Втащили в киль. Крики Сеграра из-за кляпа были пронзительными, с оттенком безумия, и они не стихли даже тогда, когда голодные кости корабля впились в плоть его спины…

Не обращая внимания на эту отвратительную какофонию, Харбард жестом пригласил их троих подняться на борт.

Небо над Ётунхеймом было холодным и свинцовым. Сквозь густые облака Гримнир разглядел водянистый диск солнца. Он тяжело опустился на выступ голой скалы и хмуро уставился на солнце, удивляясь, как это он не заметил его раньше. Холодный ветер, пахнущий инеем, дул с севера — Значит, здесь есть север? Фо! — над его головой оранжевые, желтые и темно-коричневые листья шелестели, как пальцы скелета.

Гримнир откупорил бутылку с медовухой и сделал большой глоток. Он подождал, пока Гиф и Скади поднимутся наверх, чтобы присоединиться к нему. Тропинка, ведшая вверх от лесной подстилки, была почти отвесной, как будто шла по стенке чаши. С того места, где он сидел, сквозь просвет между деревьями он мог хорошо разглядеть лес впереди. Вдали он мог различить линию гор, серых и покрытых снегом; ближе пейзаж был суровым, со скалистыми складками и хребтами, одетыми в осеннее великолепие. Горизонт не пятнали столбы дыма. А отсутствие дыма означало отсутствие поселений.

Скади втащила себя наверх, тяжело дыша и тихо ругаясь.

— Слишком много легкой жизни, — сказал Гримнир, протягивая ей свою бутылку с медовухой.

Желтоватые глаза сверкнули на него. «Fak þú», — пробормотала она, выхватывая бутылку, прежде чем он успел отдернуть ее. Она сделала большой глоток золотистого напитка, затем вернула его, вытерев губы тыльной стороной ладони.

Мгновение спустя на выступ взобрался Гиф.

— Ты еще живой, старый пьяница? — Гримнир предложил и ему бутылку, но старый каунар покачал головой.

— Не такой живой, как раньше, маленькая крыса.

Гримнир указал подбородком на небо:

— Теперь у нас будет солнце, да?

Гиф проследил за жестом Гримнира и поднял взгляд, прикрыв глаза желтоватой рукой. Скади искоса взглянула на Гримнира.

— Фе! Когда оно успело проявиться?

— Этот мир похож на Мидгард. — Гиф опустил глаза. — Это не какая-то промежуточная станция на пути к Рагнарёку. Солнце и луна, ночь и день… в нем есть все это, в отличие от Настронда.

— Ну, ты мог бы и предупредить нас, а? — Гримнир убрал бутылку обратно в мешок и встал. В лесу вокруг них было неестественно тихо. Не считая шелеста листьев на ветру, ничто не двигалось; птицы не перелетали с ветки на ветку, звери не рылись в земле. Даже пронзительный крик насекомых стих. Казалось, что весь Ётунхейм затаил дыхание, ожидая насилия, которое, несомненно, должно было произойти. Гримнир опустил руку на рукоять Хата, призывая всех, кто наблюдал за ними, выйти из укрытия.

— Вы чувствуете это?

Гиф кивнул:

— Они смотрят на нас.

— Чьи это глаза? — спросила Скади. Она огляделась по сторонам.

— О, альвы, ётуны, дверги, ландветтиры… выбирай сама.

— Чего они ждут?

Гиф встал:

— Возможности.

— Тогда нам лучше не давать им такой возможности. — Гримнир протянул руку и помог Скади подняться на ноги. — Куда теперь, а?

Они шли по дороге Хрехольт, пока она не оборвалась под выступом каменистого хребта, но другая тропинка взяла у нее эстафету. Бузина и ясень поредели, приглушенные краски вечной осени уступили место густым вечнозеленым соснам, их прямые стволы были высокими, шершавыми и черными от мха; тропинка петляла среди них. Но и этот остаточный след постепенно исчез, и их дальнейший путь зависел исключительно от долгой памяти Гифа.

— Повернем направо. Мы пройдем вдоль этого хребта несколько лиг, и это приведет нас в Железный лес. Я знаю место, в нескольких лигах отсюда, где мы сможем присесть на корточки и, возможно, пополнить наши бутылки.

— Значит, у нас есть союзники среди этих ётунов?

— Я бы не стал называть их союзниками, маленькая крыса, — сказал Гиф. — Называй их ётунами, которые не так сильно нас ненавидят.

Гримнир фыркнул и направился в указанном Гифом направлении.

День клонился к закату; лиги пролетали незаметно, пока они втроем, словно волки на охоте, неслись по первобытному лесу, который назывался Железным лесом. В незапамятные времена это были владения Ярнвидьи, королевы женщин-троллей; старая Халла, которая жила с Гримниром и Гифом в их длинном доме за Храфнхаугом, на берегу озера Венерн, была одной из ее дочерей.

— Мы переправились из Нидавеллира, недалеко отсюда, — сказал Гиф; они остановились на мгновение, пока Гримнир вытаскивал камень из своего сапога. — Народ Халлы был первым, кого мы встретили. Балегир хотел сровнять с землей их рощи и прогнать женщин-троллей, но мы все его остановили. И это было хорошо. Оказывается, Ярнвидья и Ангрбода были двоюродными сестрами, и насилие в отношении них привело бы нас к тому, что Спутанный Бог поймал бы нас на крючок.

— Нар! Мой старый отец — кусок тупого долота, — ответил Гримнир, выпрямляясь.

— Даже тупое долото имеет свое применение.

— Только не как долото, а?

Несколько часов спустя небо окрасилось в огненный цвет, когда где-то за облаками на западе показалось бледное солнце Ётунхейма. Мир окутало покрывало тьмы, по небесам пробежал жуткий зеленый огонь.

— Я видела такие же огни над Оркхаугом до того, как появился дракон, — сказала Скади, и ее глаза под завесой потрескивающего сияния приобрели странный голубой оттенок. — Мы называли их ётунскими огнями.

Гиф замедлил шаг. Он уставился в ночное небо.

— После битвы, после нашего бегства в Мидгард, нас разбросало повсюду. Такие же колдовские огни танцевали над горами Кьолен. Те из нас, кто помнил, восприняли это как знак.

— О, великая битва в Железном лесу, о которой вы, седовласые, не перестаете болтать… она было где-то здесь, так?

Гиф взобрался на крутой подъем и остановился:

— Нет, маленькая крыса. Она была не где-то здесь. Она была прямо здесь.

Гримнир и Скади встали по обе стороны от него. С вершины невысокого холма, где каменный фундамент сторожевой башни был частично скрыт молодыми деревцами и папоротником, Гримнир разглядел остатки сухого рва и частокол из древних бревен, разделявший пополам мощеную дорогу, идущую с севера на юг. В сотне ярдов от них возвышался второй холм, также увенчанный заросшими каменными руинами.

Гримнир фыркнул:

— Так вот как Спутанный Бог хотел защитить своих детей? Ров и ограда? Фо! Неудивительно, что асы так легко их захватили.

— Здесь? Нет, маленький дурак. Это были только внешние укрепления. — Гиф начал спускаться с холма. Кое-где еще сохранились деревянные ступени, хотя и покрытые мхом и ненадежные. — Вон та дорога… пройдите по ней достаточно далеко на север, и вы дойдете до ледяного моста, который ведет в Асгард. Поверните на юг, и вы, в конце концов, увидите огни Муспелльхейма. Но через четыре лиги отсюда, — он указал на юг, — вы придете к крепости на вершине холма под названием Ярнфьялль, Железная гора. Это был чертог Ангрбоды, и именно там мы стояли.

— Это… это было то место, где мы расквасили нос асам. — Они последовали за Гифом вниз, к оборонительным сооружениям. Над головой плясали изумрудные огоньки; в этом слабом освещении Гримнир разглядел, что ров зарос шиповником и крапивой, а несколько деревьев пустили корни в плодородной почве. На некоторых участках частокола виднелись подпалины, другие были вырваны из земли с корнем. Сломанные ворота через дорогу свисали с проржавевших петель.

— Мы пронюхали, что они приближаются, отряд младших асов, — сказал Гиф. — Народ Халлы услышал это от своих родственников, которые услышали это от своих. Слухи дошли до этого одноглазого пьяницы, Одина. У Локи было трое детей от Ангрбоды, и этим детям норны — ткачихи Судеб — сплели пророчество о гибели.

— Гибель Одина, — сказал Гримнир.

Скади нахмурилась.

— Я думала, это предназначено для нас… Гибель нашего народа от рук Одина?

— Норны, как никто другой, ценят мрак и неопределенность, поэтому они придали пророчеству несколько значений. Один воспринял это как угрозу своему трону. Нар, своей жизни. Чудовищные дети Ангрбоды ознаменуют конец Девяти Миров.

— Рагнарёк.

— Ну, этот старый болван, судьба которого — оставлять воронов голодными, решил опередить пророчество. Он послал горстку младших асов и ванов — во главе с болваном по имени Браги — забрать детей Ангрбоды обратно в Асгард. Один решил бы их судьбу… и судьбу Локи, одновременно.

Гиф остановился у разрушенных ворот. Даже сейчас, по прошествии, должно быть, столетий, дорожное полотно все еще было усеяно осколками костей; высокие сорняки по обеим сторонам скрывали скелеты каунаров, упавшие или распростертые там, где они упали.

— Ну, как только мы пронюхали обо всем этом, вы, наверное, можете догадаться, чем все закончилось. Это было то, для чего мы были созданы, ради чего мы пожертвовали семейными узами, и мы были готовы к драке. — Гиф повернулся и посмотрел на север. — И этот идиот Браги подарил нам ее.

Гримнир потрогал ближайший скелет носком сапога. Тот был одет в ржавую кольчугу, на коленях у него лежал топор со сломанной рукоятью. Он лениво подумал, кому принадлежал этот мешок с костями.

— Что случилось?

— О, я думал, с тебя хватит болтовни этого седого старика?

Гримнир сплюнул:

— Ну, все по-другому, когда ты можешь это увидеть, так?

Гиф ухмыльнулся Скади, которая издала горловой смешок.

— Да бросьте вы, все!

Гримнир двинулся было прочь, но слово Гифа его остановило.

— Бойня. Вот что случилось. Около сотни младших асов и ванов последовали за Браги на юг, выполняя приказ Одина. Это были тэны и хускерлы, мужчины, давшие клятву, в жилах которых текла божественная кровь — ровно столько, чтобы даровать им долгую жизнь и право находиться под сводами чертогов Асгарда. Я встретил их прямо здесь. — Гиф изобразил, что похлопывает по земле у себя под ногами.

— Ты?

— А кто же еще? Разве я не был герольдом Спутанного Бога? Я встретил их и слушал, как Браги излагал свою цель. Я должен был отойти в сторону, дать им дорогу и дать понять моему господину, что волю Одина нарушать нельзя. Он хотел иметь детей Ангрбоды, и горе было бы любому, кто встал бы у него на пути.

— Ну, я и встал, — сказал Гиф, обнажая пожелтевшие зубы в свирепой ухмылке. — Я встал и рассмеялся в лицо этому сукиному сыну. Он плюнул и выругался в мой адрес, назвав меня мерзостью, ничтожеством. Послышался скрежет железа, когда его псы обнажили оружие. «Это твой ответ, нидинг?» взревел Браги.

— Да, — сказал я ему. — Он и есть! — И вот как Кьялланди устроил им ловушку. — Гиф поднял левую руку. — Он расположил Дреки и его лучников вон там, за частоколом. Нагльфари-полуальв и его парни были в том направлении. — Он махнул правой рукой. — В укрытии за тем невысоким холмом, вооруженные пращами и дротиками. Здесь, у ворот, мои сородичи выстроились по обе стороны. Половина с Радболгом слева от меня, половина с Кьялланди справа. — Гиф опустил руки. Под завесой зеленых молний на его лице появилась блаженная улыбка. — Бойня. Воины Дреки собрали богатый урожай, их стрелы прорастали, как зерна с железными наконечниками. Псы Нагльфари ворвались внутрь и забрали оставшихся ванов, в то время как асы безуспешно пытались штурмовать ворота.

— А этот сутенер, Браги? — спросила Скади. — Что с ним случилось?

Гиф повернулся.

— Держал его на конце своего копья, пока Сарклунг отрубал ему голову. Мы забрали все их головы. Сложили их в мешок и отправили обратно в Асгард с одним ваном, которого нам удалось захватить. Оставь в покое детей Спутанного Бога, передали мы рыжебородому всаднику на скамьях, и мы оставим в покое детей Всеотца. Уважай норн!»

Гримнир рассмеялся:

— Что они прислали в ответ, а?

Гиф искоса взглянул на него, затем кивнул на юг, вниз по дороге, которая вела в Ярнфьялль.

— Не отставай, и я покажу тебе.

Гиф сорвался с места, как древний бегун, воодушевленный былой славой. Скади рассмеялась; ее волосы развевались, она не отставала от Гифа. Гримнир, оглядев заросшие оборонительные сооружения, просто пожал плечами и отправился вслед за ними.

Четыре лиги, отделявшие внешние укрепления от ворот Ярнфьялля, пролетели незаметно. Гиф вел их по холмам и долинам, через ручьи и извилистые хребты. По пути Гримнир замечал развалины древних длинных домов — скрытые деревьями, покрытые колючками и почерневшие от огня, с резными балками, скошенными под странными углами, и крышами, давным-давно уничтоженными пламенем, стихиями или медленным течением времени. Чертоги его народа. Впереди из поднимающегося ночного тумана вырисовывался голый холм. На его склонах возвышались укрепления из черного камня и ржавого железа; зубчатые стены и остроконечные крыши поднимались по склону холма, а на его вершине стояла приземистая башня, в верхнем окне которой мерцал единственный огонек.

— Ярнфьялль, — сказал Гиф. — Железная гора Ангрбоды. — Они добрались до места на дороге, откуда открывался вид на землю у подножия холма — землю, все еще изрытую траншеями и изуродованную невообразимым насилием, где деревья отказывались расти, а низкий туман стелился над грудами побелевших от времени костей. — Ты спрашивал, что они прислали обратно, маленькая крыса? Они прислали целую армию.

Гримнир тихо присвистнул.

Дорога проходила через наружную стену, огибая рвы и кованые железные заграждения, разбросанные по внутреннему двору, и вела к самым воротам Ярнфьялля, сломанным и свисавшим с петель. Все трое шли бок о бок медленным и размеренным шагом, как священники, приближающиеся к святая святых.

— Мы бросили внешние укрепления, вон там, — сказал Гиф, и его голос нарушил тишину бывшего поля боя. Желтые глаза Скади поблескивали в тени; сквозь зеленые и потрескивающие завесы света, падавших сверху, древнее поле битвы медленно раскрывалось во всей своей красе — одетые в кольчуги скелеты в густой траве на дне траншей: сломанные копья и стрелы, торчащие из земли, как стерня из убранного урожая; жуткий призрачный блеск железа и стали, ржавых клинков и звеньев кольчуг.

— Их было так много, что женщины-тролли попрятались. Тысяча асов, еще тысяча ванов, и их вожди были владыками Асгарда. Справа шел сын Одина, Тор, со своим проклятым молотом, окруженный воинами в медвежьих рубахах из его чертога, Бильскирнира. Слева — воины-волки из Ульфванга во главе со своим лордом, Тюром. А в центре? В центре их строя была сверкающая орда Сессрумнир, воительниц Фрейи, а возглавляла их сама золотоволосая госпожа.

В словах Гифа слышалось эхо древней борьбы, треск и скрежет клинков, крики умирающих. Фигуры поднимались из-под земли и сражались заново, порожденные его воображением; Гримниру показалось, что он чувствует громовые удары Мьелльнира, молота Тора, поднимающегося сквозь его сапоги, когда Громовержец прорывался сквозь ряды каунаров.

— Мы удерживали их у внешней стены… по крайней мере, какое-то время. Именно там погибли Ганг и его народ, хотя они забрали с собой немало берсерков Тора. Ньол встретился с Тюром в единоборстве перед стенами, в то время как волки Ульфванга терзали его сородичей. И дом Нагльфари погиб вместе с ним, сраженный до последнего грязного скрага, когда полуэльф пал под лезвием копья Фрейи, Скьяльфа. Остальные из нас отступили через траншеи к воротам Ярнфьялля.

Сейчас эти ворота были открыты. Сломаны. Гримнир уставился на них. Огромные ворота из кованого железа, украшенные рунами и скрепленные защитными заклинаниями. Заклинания, которые вспыхнули, как щепки, под натиском Мьелльнира. Скади прикоснулась к одной створке, ощущая резьбу кончиками пальцев.

Гиф выдохнул:

— Вот где все закончилось. Здесь мы перестали быть гордыми каунарами и стали скрелингами.

— Это то, что ты думаешь? — Гримнир полуобернулся; его единственный проницательный глаз заметил печаль, промелькнувшую на лице Гифа. — Что мы потеряли свою гордость?

— Мы не потеряли ее. Мы продали наше право первородства по дешевке, маленькая крыса, просто чтобы некоторые из нас могли выжить. Мы сбежали. Клянусь Имиром, мы поджали хвост и убежали. Пока Дреки, Манаварг и их народ удерживали ворота, те немногие из нас, кто остался, бежали вон по той улице. — Гиф прошел через разрушенные ворота и кивнул направо. — Кьялланди думал, что мы будем сражаться на бегу, но у Идуны были другие планы. Моя проклятая мать открыла ворота, дверь на Дорогу Ясеня, где их не должно было быть. Открыла их прямо в стене, сколоченной из ясеневых досок. Я никогда не видел ничего подобного. — Старый каунар покачал головой.

Что ж, Балегир не терял времени даром; он и его сыновья очертя голову ринулись в этот дверной проем, не имея ни малейшего представления, куда они направляются. Храуднир и Лютр следовали за ним по пятам. Ни у кого из нас не осталось много приверженцев — всего нас было не больше сотни. И, естественно, они бежали, не оглядываясь. Кьялланди намеревался остаться, чтобы защищать Ангрбоду и детей Спутанного Бога до победного конца. Идуна, однако, этого не допустила. Это был ее звездный час. Ни одна хнычущая крыса не могла ей помешать. Она буквально вытолкала Кьялланди через портал. Радболг и Скрикья последовали за ним — потому что сбиться с пути на Дороге Ясеня означало смерть, растянувшуюся на целую вечность, — а я стоял на пороге и свирепо смотрел на эту проклятую ведьму, мою мать. Она лишила моего отца возможности выбирать смерть, и ради чего? Чтобы она могла пресмыкаться перед Фрейей? Чтобы она могла пожертвовать детьми нашего Отца в обмен на свою бесполезную жизнь? Да, я видел это! Прежде чем дверь исчезла, я увидел Идуну, стоящую на коленях и молящую асов о пощаде…

Гиф отвернулся и сплюнул, словно воспоминание оставило неприятный привкус у него во рту.

— Что касается нас, то мы бродили по ветвям Иггдрасиля, спасаясь от гнева Одина, и сумели проскользнуть через небольшую трещину, которая вела в Мидгард. Мы слышали, как он произносил свои роковые слова. Нас преследовали, нам было отказано в гостеприимстве, и все народы были обязаны нас убить. Мы были изгоями, обреченными скитаться, и все потому, что…

— И все потому, что ты осмелился сопротивляться ему, герольд, — произнес мягкий голос из зеленоватой тени. Гримнир и Скади вздрогнули, их руки легли на рукояти мечей. Однако Гиф остался неподвижен. В поле зрения появилась фигура, втрое превосходящая ростом самого высокого из них. Гримнир увидел скрюченные синие конечности, закутанные в волчий мех, жесткие рыжие волосы, перехваченные железным обручем, и резко очерченное лицо. На лице, покрытом шрамами, вместо глаз были пустые глазницы.

Гиф упал на колени:

— Нашего сопротивления было недостаточно, мать Ангрбода.

Произнесенное шепотом имя эхом разнеслось по вечности. Оно слилось с ветром, оно продолжало жить в шуме дождя. Птицы пели его как песню, а пронзительный крик насекомых усиливал его до невероятности.

Скади.

Оно было начертано на небе пальцами молнии, обращено к небесам в раскатах грома. Оно было в звуке набегающих волн, в грохоте падающих скал. Оно двигало камни земли и сотрясало кости Имира.

Скади.

Это было последнее слово, сорвавшееся с губ Гримнира, когда он встретил Смерть в Железном лесу Ётунхейма, и оно эхом разнеслось по ветвям Иггдрасиля…

Он слышит эхо этого имени, пробираясь сквозь заросли шиповника и терновника, прижав нос к земле, как гончая, ищущая какую-то ускользающую добычу. Он тащит ее обезглавленное тело за одну безвольную руку, снова и снова бормоча ее имя, пробираясь сквозь сугробы из мокрых листьев в поисках камней, которые несут на себе древний отпечаток Каменного народа, Круитни. Круитни, которые правили островом бриттов и зеленой жемчужиной Эриу в Западном море еще до того, как на Севере появился тиран Один. Круитни, которые возвели огромные кольца из стоячих камней в качестве храмов своему изначальному богу, называемому Пастухом Холмов. Он роется в земле в поисках какого-нибудь знака, потому что знает, что нацарапанные руны Круитни все еще хранят следы своего древнего могущества. И если он сможет найти что-то из их вещей, один из их камней — всего один! — тогда, возможно, он сможет заставить их расплатиться…

Скади.

Ее имя дразнит его. Воспоминание о ее голосе, о ее диких объятиях, о ее сардоническом взгляде янтарного цвета. Воспоминание о черной крови на пожелтевших зубах, о хрусте костей, о ее голове, лежащей у его ног. Его преследует ее последний миг, воспоминание о чертах, застывших в шоке, воспоминание о блеске, исчезнувшем из ее глаз.

Скади.

Он вгрызается когтями во влажную почву, пока в последний момент отчаяния не находит то, что ищет: основание кольца из восьми стоячих камней. Оно покоится в тени корявого дуба, несомненно, такого же старого, как Мидгард. Стихия истрепала камни, как зубы ётуна; покрытые терновником, они едва доходят ему до колен. Но даже несмотря на это, он чувствует, как накапливается сила, как что-то поднимается из глубин земли. Он безрассудно шагает по периметру камней.

— Ты не получишь от меня крови, дух земли! Только не в этот раз! Ты уже сыт ей по горло, так? Нар! Думаешь, я не знаю, кто сделал это со мной? Ты! Ты думаешь, я сумасшедший? Чего я не знаю, так это почему и как. Чего ты хочешь, жалкий пастырь деревьев? Ты хочешь отомстить за то, что я разбудил тебя много лет назад? — Он ощущает движение духов, словно холодный ветерок щекочет ему затылок; он слышит скрип ветвей деревьев, слабый стук камня о камень и погребальные стоны мертвых. В сырой темноте над головой каркают вороны. Но ответа не последовало.

— Фо! Тогда молчи. Но если ты можешь вмешиваться и потворствовать тому, чтобы я не умирал от одной смерти к другой, то ты можешь сделать это ради нее! — Он втаскивает обезглавленное тело в круг камней и выжидательно стоит над ним. — Я Создатель Трупов и Гаситель Жизней, Несущий Ночь, Сын Волка и Брат Змеи! Я из плоти и крови Имира! Верни ее, или — клянусь всеми своими именами! — я буду вырывать каждый корешок, пока не найду тебя! Ты слышишь меня, жалкий Пастух Холмов? Будь проклято твое черное и гнилое сердце!

Он чувствует, как духи отшатываются от его угроз. Они поднимают ужасную какофонию — душераздирающие вопли смешиваются с человеческими рыданиями и проклятиями — словно толпа, которая не знает, злиться ей или бояться. Его обдувает яростный ветер; ветви дуба трещат, но Гримнир стоит на месте, и один его глаз горит нетерпеливой яростью.

Затем, без предупреждения, голос кидает его на колени. Он доносится отовсюду и ниоткуда; это рев и шепот. Это ветер и дождь, пение птиц и трель насекомых; это молния и гром, волны и скалы. Это все и в то же время ничто…

Был момент между смертями, ничтожная доля мгновения, когда миры погрузились в абсолютную тишину. Момент между болью от ухода из Мидгарда, захваченного Пригвожденным Богом, и возвращением убийственной ярости, которая поддерживала его. В этот необычный промежуток времени Гримнир осознал широту и величие Иггдрасиля; он увидел переплетения Судьбы, которые связывают все сущее, и осознал место своего народа на гобелене Девяти Миров. Но эта Голконда северной мудрости не могла длиться вечно. Он был соткан из ткани и пыли, и когда природа скрелинга вновь заявила о себе, когда в его груди вновь разгорелся огонь ненависти, этот хрупкий осколок глубинной мудрости стал его первой жертвой.

Гримнир открыл глаза. Он лежал в кровавом месиве, окруженный сломанными крыльями и раздробленными конечностями, и все еще сжимал в руке холодный железный шип, Хат. Небо Ётунхейма потрескивало от жуткого зеленого сияния; древние деревья Железного леса шелестели на пронизывающем ветру. Он вспомнил ловушку, расставленную той болотной ведьмой, Атлой. Он вспомнил смерть Скади — внезапную, без возможности дать отпор; он вспомнил мордветтиров, крылатых старух-убийц, чьи изуродованные тела лежали под ним на дороге, ведущей к воротам Ярнфьялля. И он вспомнил, как встретил Скади в последний раз, когда у него была передышка в памяти. «Спой песню над моей пирамидой, Гримнир, убийца родственников…»

Каждое воспоминание было подобно горсти кокса, брошенной в горнило кузнечного горна; каждое воспоминание, как шуфф раздуваемых мехов. И из этого раскаленного добела пламени, из этой неутолимой ярости Гримнир вылепил кровавую месть. Его единственный глаз сузился; блеск в его глубине стал еще более насыщенным, а костяшки пальцев, сжимавших костяную рукоять длинного сакса, хрустнули.

Он услышал эхо вопля Гифа, полного ярости и боли при виде того, как сын его сестры разбился насмерть так далеко от защищающей земли Настронда. Какой бы дух или бог ни дергал Гримнира за ниточки, он также даровал ему вечную жизнь — дар смерти и возрождения независимо от обстоятельств. Этим он и воспользовался…

— Что случилось, маленький герольд? — услышал он смешок Атлы. — Ну же, неужели ты можешь представить, что все могло закончиться по-другому? Этот скрелинг пролил кровь моего рода! Он…

— И ты только что пролила кровь моего, ведьма, — прорычал Гиф. Сталь заскрежетала по медной поверхности ножен, когда он вытащил свой меч — гладиус с костяной рукоятью, отточенный до алмазной остроты. — Итак, теперь это касается только нас с тобой.

Атла рассмеялась:

— Это не соревнование, герольд.

Он услышал стон от усилий, свист рассекающего воздух клинка, когда Гиф бросился на нее. А затем раздалось раздирающее до костей слово команды; слово, которое он уже слышал раньше:

— Стодва![22]

За этим последовала холодная, потрескивающая тишина.

— Бедный маленький герольд, — промурлыкала Атла, и ее голос подействовал Гримниру на нервы. — Что случилось, сын Кьялланди? Язык проглотил? Твой назойливый родственник оставил меня без слуг. Мои бедные мордветтиры! Посмотри, что он с ними сделал. Давай, герольд, смотри. Видишь, во что мне это обошлось? Ты…

За воротами Ярнфьялля, окруженный сломанными крыльями и конечностями, залитый кровью и внутренностями, Гримнир поднялся на ноги. Свет его единственного глаза был подобен труп-фонарю, который вел невольников на бойню.

Он увидел, что Гиф застыл на месте, его тело было сковано, когда он пытался ударить ведьму. Ее колдовство заставило его повернуть голову, чтобы он мог увидеть место гибели Гримнира. Сама Атла все еще сидела на своем импровизированном троне, окровавленная и призрачная. Синеватая кожа Ангрбоды и рыжие волосы ниспадали с ее плеч, словно королевская мантия.

Желтые, как моча, глаза болотной ётун расширились от шока.

— Что случилось, бедная маленькая ведьма? — спросил Гримнир, проходя через ржавые железные ворота. — Язык проглотила?

Атла отпрянула; она подняла белую узловатую руку, намереваясь заколдовать восставшего скрелинга прежде, чем он приблизится к ней, прежде чем сможет воспользоваться холодным железным клинком, который держал в руке. Она открыла рот, чтобы выкрикнуть слово власти…

Но Гримнир был быстрее. Титанически топнув ногой, он взревел:

— Стодва!

Атла застыла на месте; камни, на которых она сидела, треснули от силы приказа Гримнира. В то же мгновение ее хватка на Гифе ослабла. Тот пошатнулся, удержался на ногах и повернулся лицом к Гримниру.

— Клянусь Имиром, маленькая крыса! Я думал, тебе конец!

Гримнир не сводил взгляда с Атлы. «То, что вонзило в меня свои проклятые крючья, еще не закончило», — сказал он.

— А Скади? Может быть…

— Я пытался. — Гримнир стиснул зубы, сдерживая ярость.

Мгновение Гиф пристально смотрел на него, затем кивнул. Он обратил свое внимание на болотную ётун. Мышцы ее шеи напряглись, натянулись, как канаты, пока она пыталась вырваться из-под власти Гримнира.

— Скажи только слово, маленькая крыса… Я отрежу ей язык и отрублю руки. После этого можешь не торопиться с ней. Скади заслуживает каждой капли крови этого личинки.

— У меня на уме кое-что другое, — ответил Гримнир, прищурив глаза.

Используя короткие, немногословные команды, он заставил Атлу подняться на ноги. Он заставил ее собрать тело Скади и воссоединить его с головой. Под руководством Гримнира Атла усадила Скади на этот импровизированный трон, все еще в кольчуге, с обнаженным мечом на колене и черным боевым луком за спиной. Когда все было готово, Гримнир кивнул. Затем, камень за камнем, он приказал Атле соорудить пирамиду из камней вокруг сидящего тела Скади.

Ночь затягивалась, пока Атла работала. Гримнир сидел в стороне, все его внимание было сосредоточено на болотной ведьме. На лбу у него выступили капельки пота, он стиснул зубы, направляя ее действия. И Гримнир не давал молочно-белой ведьме передышки, работая с ней до тех пор, пока ее дыхание не стало прерывистым, ногти не сломались, на руках не появились рваные раны. Он гнал ее, пока кровавые отпечатки ладоней не запятнали каждый камень, который она клала в пирамиду.

— Ты можешь ее держать? — спросил Гиф, искоса взглянув на Гримнира.

— Я могу ее держать.

Когда рассвет запятнал восточный горизонт, окрасив облака над Ярнфьяллем бледно-желтым пламенем, Атла положила последний камень на вершину пирамиды — улей высотой с сидящую Скади. Она и сама выглядела так, словно была близка к смерти. Ее конечности дрожали, из сведенных судорогой пальцев капала кровь, а полный ненависти желтый взгляд встретился с единственным безжалостным глазом Гримнира.

— На колени.

Не в силах сопротивляться, Атла опустилась на колени. Затем, без предисловий, без предупреждения и без жалости, Гримнир подошел к ней сзади, запрокинул ее голову назад и полоснул Хатом по крепким жилам на шее и по хрящам на горле.

— Если есть мир за пределами этих Девяти, стерва, — прорычал Гримнир, — то пусть тень Скади найдет тебя и будет преследовать до скончания Времени.

Отвратительная черная кровь Атлы забрызгала камни пирамиды, пока она пыталась вдохнуть. Но безуспешно. Она цеплялась за камни, медленно опускаясь рядом с пирамидой, пока кровь ее жизни текла по перерезанным артериям ее шеи. И когда ведьма умерла, Гримнир сделал то, о чем просила его воспоминание Скади.

Он спел песню над ее могильной пирамидой.

Обратный путь к Дороге Хрехольт пролетел быстро, дни и ночи слились в одно целое. Их запасы иссякли; когда их мучила жажда, они пили из ледяных ручьев. Когда от голода у них сводило животы, они ловили белок или мелких птичек и ели их сырыми. Они жили как волки, потому что и были волками — свирепыми хищниками, хозяевами своих осенних владений. Они приблизились к Ярнфьяллю, и настроение Гримнира омрачилось. Он что-то бормотал себе под нос и проклинал каждую ветку, ствол, травинку и валун между Ётунхеймом и этим пылающим ледяным мостом, Асбру, который вел к полям Асгарда. Здесь Гиф оставил его на некоторое время. Когда старый каунар вернулся, он что-то нес в мешке, перекинутом через плечо.

Гримнир приподнял бровь.

— Это наша плата за проезд обратно в Настронд, — ответил Гиф. — Голова ведьмы. Учитывая это — и то, что мы знаем, — Харбард должен быть сговорчивым.

Гримнир хмыкнул:

— Где-то недалеко от Дороги Хрехолт есть пещера, по крайней мере, так сказал мне перед смертью этот крысеныш, Блартунга. Она проходит под озером и выходит во впадине неподалеку от территории Лютра. Он сказал, что однажды он и его товарищи прошли через нее.

— Андирэд? Имир! У этого скрага были огромные низко висящие плоды, если он и его товарищи отважились пройти по Подземной дороге.

— Что это за Андирэд и где она находится?

— Помнишь холм с руинами, там, на берегу Гьёлля? — спросил Гиф; Гримнир кивнул. — Вход находится под этим холмом. Что касается того, что это такое… это похоже на те трилитоны на вересковых пустошах. Кратчайший путь через Воющую Тьму, Гиннунгагап. Ты пробираешься сквозь Хаос, маленькая крыса. — Гиф вздрогнул. — Ты мог бы предложить мне копье Одина, молот Тора и благословение Имира, и я бы все равно дважды подумал, прежде чем ступить на этот проклятый путь.

— Я бы сделал это и за меньшее, — сказал Гримнир, и его лицо снова стало угрюмым, когда он погрузился в свои мысли.

Однако его мрачное настроение длилось недолго. По мере того, как Ярнфьялль оставался позади, меланхолия Гримнира, приправленная яростью, постепенно исчезала.

— Как долго нас не было? — спросил он пару дней спустя, когда они пересекали Железный лес и входили в Хрехолт. Гиф обладал потрясающим чувством направления; он привел их к первым камням Дороги Хрехольт еще до наступления ночи. Несколько часов спустя, под завесой потрескивающего зеленого сияния, они приблизились к реке Гьёлль.

— Думаю, около двух недель, — ответил Гиф, перекладывая свою ношу с одного плеча на другое. Голова Атлы сгнила; даже сквозь толстый холст сочились гнилостные соки.

— Так долго?

— Время здесь, внизу, имеет странную особенность проходить незаметно, маленькая крыса. Две недели — это хорошее предположение. — Гиф посмотрел на младшего скрелинга. — Что ты собираешься делать после нашего возвращения?

— Я думаю, у нас есть время, — ответил Гримнир.

— Время? Для чего?

— Если отвлекающий маневр Скрикьи сработал, то, я думаю, они все настроены друг против друга. Я бы даже поставил свой зуб на то, что Балегиру удалось втянуть Манаварга и его головорезов в драку.

— И что?

— А то, — сказал Гримнир, — это дает нам такую же прекрасную возможность, как и любая другая, проникнуть в Каунхейм, открыть Путь Ясеня и посмотреть, не удастся ли нам выудить Радболга из его глубин.

— Тебе нужно заняться делами Имира, или ты забыл?

— Дела Имира могут подождать! Нар! Я думал, ты ухватишься за возможность вернуть своего брата?

Гиф остановился. Он уронил сумку, которая приземлилась с громким хлюп.

— Мы не можем просто так отправиться бродить по Дороге Ясеня, маленькая крыса! Не сейчас. Не при таких ставках. У тебя осталось две смерти. Две! Если ты не закончишь дело во время своей следующей поездки в Рим… — Он умолк. Гримнир молча кипел от злости. Некоторое время Гиф не говорил ни слова, затем продолжил: — Послушай, мне нравится идея о том, что мы вдвоем будем пробираться по ветвям Старого Ясеня, спасая этого грубияна, моего брата, от него самого. А потом, может быть, мы втроем отправимся грабить Нижние миры. Мне нравится эта идея до глубины души, парень. Но у нас есть время, чтобы поработать. Мы должны вернуться в Настронд, привести в порядок наш дом, а затем отправить тебя выполнять то, что поручил тебе Имир. Радболг или не Радболг. Ты понял, маленькая крыса?

— Зубы Хель, — пробормотал Гримнир. — Я могу умереть где угодно и все равно всадить пол-ярда стали в череп этого проклятого змея, как только вернусь в Рим. Сколько у нас шансов вытащить этого жирного Радболга из огня, а?

— Ты это серьезно, не так ли? — Гиф усмехнулся; он наклонился, взялся за горловину сумки и взвалил ее на плечо. — Как я уже сказал, у тебя хватит мужества на десятерых, маленькая крыса. Только ты мог бы сказать Имиру, чтобы он ждал своего проклятого часа, пока ты будешь странствовать, чтобы вытащить потерявшегося товарища с Дороги Ясеня. Посмотрим, что эти уроды задумали, когда вернемся, и…

Гримнир взмахнул рукой, останавливая Гифа, прежде чем тот успел направиться в сторону реки. Младший скрелинг запрокинул голову, его ноздри раздулись:

— Ты чувствуешь этот запах?

— Я чувствую только эту проклятую голову.

— Нет, здесь другая вонь. — Гримнир втянул носом воздух. — Соль и пепел… речная грязь… Гьёлль. Но есть кое-что еще… черная кровь… гниющая плоть. Фо! Что-то не так, старый ты мерзавец. Смерть бродит где-то поблизости.

— Что ж, давай выведем ублюдка на чистую воду, — сказал Гиф. Он сбросил мешок; сталь заскрежетала, когда он вытащил меч из ножен. Гримнир обнажил Хат. В перекованных осколках Сарклунгра отражались жуткие зеленые огни Ётунхейма.

Небо над Ульфсстадиром заволокло дымом.

Гримнир заметил это издалека: облако дыма, поднимавшееся от лагерных костров, костровых ям и пропитанных смолой огненных снарядов. В том направлении разворачивалась война, и она привлекала его, как шакала падаль. По подсчетам Гифа, они отсутствовали в Настронде более двух недель; за это время в этом месте могли возникнуть и пасть целые династии.

Он покинул лощину, где находилась Андирэд, — теперь это было просто болото между склонами холма — и направился к Дереву. Окутанные облаками огни Иггдрасиля вели его по острым, как нож, тропам и через лесистые хребты, образующие хребет Настронда. У него был целый день, чтобы собрать всю возможную информацию, посмотреть, как разворачивается отвлечение Скрикьи, и найти Идуну.

Последнее было у него на уме больше всего. Ведьма заплатит за свои дела прежде, чем он отправится в Мидгард; его клинком или Гифа, не имело значения. В то же время ему придется обуздать этих воинственных червяков и посвятить их в планы Имира — как в отношении себя, так и в отношении них. Настронд, по его мнению, был частью равновесия, и слишком долго все шло своим чередом. Он был задуман как испытательный полигон для Последней битвы, а не как место, где какой-нибудь чересчур амбициозный arsegót мог бы создать королевство и навязать свое представление о мире.

Однажды, сквозь деревья, он увидел то, что, должно быть, было крепостью Лютра — Скрелингсалр. Судя по тому, что он мог разглядеть, это был деревянный зал с соломенной крышей на обнесенном стеной острове посреди мелкой реки. Его окружали поля и фруктовые сады, на которых работали скраги и рабы. Гримнир усмехнулся. Вот и все доказательства, в которых он нуждался, что старейший из их народа сбился с пути. В то время как скрелинги, по крайней мере, все еще ссорились и воевали между собой, каунары стремились приручить поля смерти, выращивая бобы и репу в бороздах, которые должны были быть удобрены кровью для будущего урожая железа.

Мир должен был стать проклятием для его народа; наверху, в Мидгарде, мир — и бездеятельность, которая с ним связана, — убила их всех. Но здесь у вас была такая крыса, как Манаварг. Бесполезный ублюдок, который не сделал ничего примечательного, кроме того, что наливал вино Отцу Локи в незапамятные времена и умер у ворот Ярнфьялля с двергской идеей: подчинить себе Девять Отцов и превратить Настронд в процветающий маленький феод. Но с какой целью? И для кого? Кто из них требовал мира?

Оставив эти вопросы без ответа, Гримнир вышел из-за деревьев на скальный выступ, где впервые как следует разглядел осажденный Ульфсстадир. Это зрелище согрело закоулки его черного сердца. Гримнир присел на корточки и стал вчитываться в поле, как школяр в текст.

План осады выглядел продуманным. Манаварг — возможно, под влиянием Балегира — выставил солдатский кордон вокруг Волчьей Обители; четыре роты, каждая из которых носила цвета одного из союзных Отцов, были якобы распределены по периметру, причем наибольшая концентрация была у главных ворот и заднего крыльца. План был продуманным, но его исполнение было небрежным. Большинство парней из этих четырех рот покинули свои посты на флангах, оставив лишь слабую цепь огневых точек, укомплектованных скрагами. Все каунары — и почти все скрелинги — не хотели стоять на страже. Нет, эту скучную работу они предоставили слугам и рабам. У них были планы по добыче рыбы покрупнее.

Их привлекали труднодоступные места. Гримнир заметил, что солдаты толпятся и проталкиваются к главным воротам, желая поучаствовать в захвате Ульфсстадира. Другие направились к заднему крыльцу, запрудив узкую извилистую тропинку, которая вела к этим тяжелым воротам. Среди осаждающих было очень мало дисциплины, и осажденные заставят их за это заплатить.

И, наоборот, защитники Ульфсстадира были машинами войны, которыми управляла жестокая королева и которых возглавлял умелый командир. Со своего наблюдательного пункта Гримнир мог видеть, как Скрикья вышагивает вдоль парапета над главными воротами, корона на ее челе сверкала в приглушенном свете Иггдрасиля. Она взмахнула копьем, и все вокруг нее, даже самые ярые сторонники Балегира, оставшиеся в Волчьей Обители, заревели от восхищения. Здесь была правительница, которую они так долго ждали и за которой были готовы последовать, — жестокая и дикая богиня, которая любила их, защищала и обеспечивала элем, мясом и кровью. И в ответ на все, о чем она их просила, защитники развернулись навстречу надвигающейся волне нападающих и обрушили на них град копий, дротиков, стрел, камней и горшков с горящей смолой. Наклонный скат, ведущий к воротам, превратился в море пронзенных и горящих трупов.

Над задним крыльцом хитрый Кьялланди решил действовать по-другому. Под градом стрел и дротиков со стен сбрасывали веревки из сыромятной кожи, обвивавшие шеи и руки. Его парни вытаскивали их наверх, как рыбаки вытаскивают свои сети. Тех, кто просто попадался в ловушку, вытаскивали наверх, перерезали им горло и бросали на съедение свиньям. Тех, кого хватали за шею, приподнимали на полпути и оставляли брыкаться и корчиться, пока их медленно душили. Нападавшие отскакивали и топтали друг друга ногами, спеша убраться подальше.

Гримнир, усмехаясь, покачал головой.

И где же были их великие лорды? По подсчетам Гримнира, у каунаров осталось всего восемь Отцов — он разделался с Гангом в заливе Гьёлль; Кьялланди возглавил оборону Ульфсстадира, а двое других, Лютр и Храуднир, еще не связали свою судьбу с Манаваргом. Оставалось пятеро Отцов, включая Манаварга. Гримнир насчитал только четыре отряда, каждый из которых нес символ своего дома. Один, должно быть, остался охранять Каунхейм. Он заметил Балегира в толпе, пытавшейся захватить главные ворота, его ублюдки-братья служили почетным караулом, а остаток его солдат был набран из ныне оставшихся без лидера людей Ганга. Он выделил двух других по их нарядам — Дреки, участвовавшего в сражении у заднего крыльца, и Ньола, который был дальше всех от драки, пытаясь навести хоть какое-то подобие порядка в этом хаосе. Но где же был Манаварг? И, что более важно, где была Идуна?

Гримнир осмотрел их лагерь в поисках подсказок. Такое же отсутствие дисциплины наблюдалось и в их лагере, который находился по дороге из залива Гьёлль. Это был ничем не укрепленный бардак, скопление палаток и павильонов, разбросанных по обеим сторонам дороги, сгрудившихся вокруг боевых тотемов своих вождей без всякой мысли об обороне. Даже здесь они предоставили охрану периметра скрагам — кучкам грызущихся крыс, бесполезно сгрудившихся вокруг своих костров, вероятно, разжигая в своих рядах фантазии о восстании и завоеваниях.

Павильон Манаварга представлял собой яркое сооружение из красной ткани в центре лагеря. Он выглядел почти безлюдным, если бы не пара охранников в красных плащах. Прищуренный взгляд Гримнира блуждал по лагерю, от края до края, из конца в конец… и именно там он увидел странное зрелище, которое возбудило его любопытство.

В конце лагеря он заметил павильон гораздо меньших размеров, того же цвета, что и плащи Истинных Сынов Локи. Павильон стоял в стороне от остальных, в направлении болот, граничащих с заливом Гьёлль, и кто-то изо всех сил постарался, чтобы он выглядел ненавязчиво и обыденно: белье было разложено сушиться, сбоку горел костер для приготовления пищи, окруженный тремя фигурами в темных плащах — эти каунары, казалось, не интересовались кровью и грохотом осады. Если бы это не было как-то связано с интригами Манаварга, он бы съел свой костяной глаз.

— Нашел тебя, подлец, — пробормотал Гримнир. — Но что ты задумал, а?

Повинуясь внезапному порыву, Гримнир покинул свой насест и стал спускаться по лесистым склонам холмов. Границы лагеря почти никто не охранял. Тем не менее, осторожность не помешает. Он пробрался в лагерь неподалеку от того места, где они, когда могли, хранили умерших, чтобы дождаться их возвращения. В одном месте он украл плащ с капюшоном, в другом — тяжелый черный лук. С ближайшего столба он стащил связку зайцев, связанных кожаным ремешком. И в мгновение ока превратился в обычного охотника, возвращающегося в свою палатку с куском мяса, чтобы поделиться им со своими товарищами.

Он добрался до задней части этого странного павильона — никто и глазом не моргнул. Избавившись от украденного плаща, лука и зайцев, он бочком протиснулся сквозь разрез в ткани… и оказался менее чем в футе от спины каунара в красном плаще и кольчуге. На долю секунды Гримнир разглядел одеяние этого воина — его меч в ножнах, огромный медный рог, висящий на перевязи, шлем со звериной мордой, привязанный к поясу, — и понял, что это Бёльторн, герольд Манаварга.

Бёльторн нахмурился, услышав его вторжение, и начал поворачиваться на звук.

Гримнир не дал ему времени среагировать. Одним плавным движением он запустил пальцы свободной руки в волосы Бёльторна, одновременно обнажив лезвие Хата, и нанес удар длинным саксом по затылку герольда. Это был быстрый и жестокий удар, который отделил череп каунара от позвоночника, оставив нетронутыми хрящи, мышцы и артерии шеи.

Не издав ни звука, герольд обмяк. Гримнир за волосы опустил его на землю и оставил умирать. Павильон разделял занавес. Гримнир подошел к нему и выглянул из-за складок ткани.

— Тайные собрания, так, Виночерпий? — услышал он резкий хриплый голос. — Что подумают другие Отцы, если ты будешь развлекаться с такими, как мы?

— Как обычно, Храуднир, они будут думать то, что я им скажу.

Гримнир увидел спину Манаварга. Стройный каунар сидел на одном из своих троноподобных сидений, в то время как пара несоответствующих друг другу скрелингов стояли у входа в павильон, настороженные и не желающие заходить дальше. Тот, кто, должно быть, был Храудниром, рассмеялся. У него была желтоватая кожа и бледный, похожий на щель рот, полный сломанных зубов. На нем не было кольчуги, только зеленая ткань и кожа грязного цвета, и он держал изогнутый и зазубренный клинок; кости пальцев, вплетенные в его вьющиеся волосы, щелкнули, когда он повернул голову, чтобы посмотреть на своего спутника.

— Гарн! Ты слышишь это, Лютр?

Лютр был коричневым, как опавшие листья, с безволосой головой, покрытой татуировками в виде головокружительного множества рун и сигилов. Его глаза были маленькими и свирепыми, а фигура — худой и костлявой. Плащ из волчьего меха, свисавший с его плеч, зашуршал, когда он наклонился вперед и сплюнул.

— Это то, чего ты хочешь от нас, нидинг? Нашего молчания и послушания?

— Ничего столь драматичного. — Гримнир увидел, как Манаварг повернул голову, рассматривая этих двух мятежных Отцов — равных ему под властью Отца Локи. — Я добиваюсь только краткого перемирия. Ваших клятв, что вы не будете помогать Кьялланди и не будете мешать мне. Просто позволите нам делать то, что должно быть сделано, без помех.

— Ты думаешь, что сможешь победить Кьялланди, да? — Лютр злобно улыбнулся.

— Он в меньшинстве и загнан в угол. Более того, моя ведьма сейчас в Каунхейме, разрабатывает способ взломать стены Ульфсстадира. Их время сочтено. Поражение Кьялланди предрешено.

— Смешно! — Храуднир рассмеялся, издав звук, похожий на болезненное сопение. — Знаешь что, Виночерпий? Я принимаю твое перемирие. Потому что я хочу занять место возле ринга, когда старый Кьялланди преподаст тебе урок войны.

— А ты, Лютр?

Костлявый лорд Скрелингсалра пожал плечами:

— Почему нет?

— Тогда наша встреча окончена. Я полагаю…

— Не так быстро, — прервал его Лютр. — Теперь наша очередь. Что насчет этого Чужака, о котором мы все время слышим, а? Как он вписывается в твои планы?

— Верно, — ответил Храуднир, щелкнув пальцами. — Я слышал, он победил Ганга, Ньола и лучших из твоих Истинных Сыновей почти в одиночку. И, как я слышал, единственная причина, по которой он не добрался до тебя, Виночерпий, заключается в том, что эта твоя ведьма вытащила тебя из огня.

Гримнир не мог видеть лица Манаварга, но он отчетливо слышал напряжение в его голосе и едва сдерживаемый гнев:

— Вас неверно информировали, братья. Этот Чужак, как вы его называете, был зверем Воющей Тьмы, который принял облик сына Балегира и был вызван твоим маленьким соотечественником, Лютр, — этим наглым червяком, Снагой. Идуна позаботилась об обоих проблемах.

Лютр сплюнул под ноги Манаваргу.

— Ну что ж, поздравляю твою ведьму. Жаль, что она не может использовать ту устрашающую силу, которой обладает, для решения проблемы местонахождения Отца Локи.

Гримнир подумал, что если бы можно было услышать медленную и злорадную улыбку, то в этот момент она звучала бы очень похоже на голос Манаварга.

— Возможно, она может, но я просто предпочитаю держать ее при себе. Возможно, она обнаружила, что все эти истории о Рагнарёке и Сумерках Богов были просто ложью. Истории, рассказанные для того, чтобы заставить нас вцепиться друг другу в глотки. Возможно, Настронд — это наша вечность, и мы сами должны сделать из него то, что хотим.

— Ты рисуешь мрачную картину, Виночерпий, — сказал Храуднир, качая головой. — В чем наше предназначение, если не в подготовке к Последней битве?

— Твое предназначение — служить, ты, грубиян, — прорычал Манаварг. — Ты просто слишком глуп, чтобы понять это. Что касается моего предназначения… мое предназначение — пра…

Гримнир услышал достаточно. Его рука высунулась из-за занавески, он сжимал в кулаке Хат. И так же быстро, как змея, которая была эмблемой Каунхейма, это лезвие обогнуло трон и сильно прижалось к шее Манаварга — достаточно сильно, чтобы перерезать ему горло, если бы он попытался сглотнуть.

Гримнир появился в поле зрения, глядя на них диким взглядом.

Мгновение опасение, мгновение нерешительности, пока Лютр и Храуднир пытались понять смысл этого вмешательства. Манаварг, в свою очередь, с широко раскрытыми глазами вжался в спинку стула, насколько это было возможно, пытаясь ослабить острое, как бритва, давление на горло. Гримнир склонил голову набок и переводил взгляд с одного на другого. Его единственный глаз пылал, как уголь в кузнице.

— Вы кажетесь мне надежными парнями, — сказал он, — и я не собираюсь с вами ссориться. Этот лживый негодяй, однако… — Манаварг открыл рот, чтобы возразить, но Гримнир заставил его замолчать, надавив так сильно, что из его горла потекла тонкая струйка крови. — Нар! Если мне понадобится хоть капля желчи от таких, как ты, Виночерпий, я сам вырву твою печень и выжму ее досуха. И если ты думаешь, что твой драгоценный Бёльторн может тебе помочь, подумай еще раз.

Именно Храуднир вышел из тупика, сняв руку с рукояти своего меча и подняв обе в знак мира. «Ты, должно быть, Чужак. Тот, о ком, по его словам, позаботилась его проклятая ведьма». Он свирепо посмотрел на Манаварга.

— Надо отдать должное старушке, — сказал Гримнир. — Ей удалось убить бедного Снагу, его маленькую Кётт и моих братьев-идиотов, Хрунгнира и Нэфа. — Гримнир кивнул на Храуднира. — И этого твоего вероломного кузена по имени Скэфлок, вместе с парой его парней, и ее собственного сына, Радболга. И она сделала это в Ётунхейме, так что никто из них не вернется.

Храуднир тихо присвистнул.

— Да она просто мастер-убийца.

— Какое отношение все это имеет к нам? — спросил Лютр.

Глаза Гримнира горели во мраке.

— Вы, двое, последние, кто не преклонил колено перед этим идиотом. Манаварг, вот он, рассуждает как гном, со всеми его разговорами о королевствах, династиях и мире. Мир? Фо! Мы — каунары! Мы были рождены для войны, и Настронд предназначен быть наковальней, на которой закаляется наша сталь для Последней битвы! Рагнарёк грядет, ребята. А вместе с ним и Отец Локи. Осталось сложить на свое место только один кусочек головоломки, и тогда звук Рога призовет нас всех к Вигриду.

— Лжец! — Манаваргу удалось отодвинуться от Хата. — С Локи покончено! Асы посадили его в тюрьму…

— Ты знаешь это? И скрывал от нас? — Рука Храуднира снова нащупала рукоять его меча. — Как ты узнал?

Гримнир искоса взглянул на Манаварга.

— Он узнал это от своей драгоценной ведьмы, а та — от Радболга, который задал этот вопрос Мимиру. Интересно, был ли этот червяк замешан в том убийстве… и в том, что было сделано после.

Манаварг побледнел, но ничего не сказал.

Лютр поднял бровь, глядя на Гримнира:

— После?

— Да. — Голос Гримнира стал твердым, как скрежет камней по железу. — После того, как Идуна убила собственного сына, она превратила его в драуга. Она превратила в драуга сына Кьялланди. — Воздух в павильоне стал ледяным. Лютр и Храуднир уставились на Манаварга так, словно виночерпий был чем-то, на что они должны наступить. Манаварг снова начал говорить, но Гримнир заставил его замолчать, прижав лезвие к его горлу. — Ты осужден, негодяй. Осталось только найти для тебя достойный конец.

— Интуиция подсказывает мне, что у тебя есть план, Чужак, — сказал Храуднир.

Гримнир долго молчал, затем сказал:

— Пришло время восстановить равновесие, парни. Собирайте своих воинов. Всех, до последнего скрага и раба, которых вы припрятали. Ждите моего сигнала, а затем выступайте на Каунхейм.

— А он?

— Виночерпий — мой подарок вам. Делайте с ним, что хотите, используйте его как приманку, как корм для скота или как страховку. Я не против. Но если бы я был на вашем месте, ребята, я бы сохранил его в безопасности для Кьялланди.

Манаварг забормотал; впервые страх сменился негодованием в его голосе.

— Мои Истинные Сыновья выследят тебя, скраг! Они выследят и убьют тебя и всех, кто с тобой!

— Приведи их, Виночерпий. — Гримнир наклонился к правителю Каунхейма. — Приведи их, и я покажу этим бесполезным уродам, что такое настоящая резня. — Гримнир передал Манаварга Лютру и Храудниру. — Свяжите его, заткните рот кляпом. Выставьте его напоказ, как осла, перед его народом, прежде чем вырезать кровавого орла на его любящей аргр спине. Мне все равно, что вы с ним сделаете. Но убедитесь, что все вы прибежите, как только увидите мой сигнал.

Рука Лутра с длинными пальцами оборвала крик, рвущийся из горла Манаварга.

— Что это за сигнал?

Медленная усмешка искривила губы Гримнира:

— Вы поймете это, когда увидите.

И, кивнув, он исчез тем же путем, каким пришел.

Вингамейд горел.

Сквозь вечные сумерки, сквозь дымку, мглу и бесконечный клубящийся дым Девяти Миров свет от этого горящего зала сиял подобно маяку. Ветер вздымал пламя в высокий столб, который, несомненно, можно было увидеть даже в устье реки Гьёлль.

Эта яростная вспышка света с дальнего конца Настронда положила бесславный конец осаде Ульфсстадира. Скрикья расхаживала по парапету над главными воротами, постукивая в такт своим размеренным шагам рукоятью копья. Она ходила взад-вперед; проницательные желтые глаза пытались осмыслить то, чему она была свидетелем.

Враги отступали. Но не в едином порядке, а по частям — по десять-двенадцать человек за раз, — не дожидаясь приказов своих командиров. Они даже не свернули свой лагерь. Парни хватали то, что им было нужно, крали то, что хотели, и неслись со всех ног по дороге, направляясь к лодкам в бухте Гьёлль или к болотистой тропинке, которая привела бы их на территорию Храуднира. Она не сомневалась, что они направляются к горящей головне, которая была залом Манаварга.

Она услышала тяжелые шаги своего отца.

— Ходят слухи, что Манаварг пропал, — сказал он. — Мои шпионы, похоже, думают, что его похитил либо Лютр, либо Храуднир, либо оба. Таким образом, командовать этим сбродом могут только Дреки или Ньол, но они не доверяют друг другу. Или Балегир, которому не доверяет никто.

— Может ли это быть уловкой, чтобы выманить нас?

Кьялланди поджал губы:

— Если бы не пожар, я бы так и подумал. Это похоже на неуклюжую попытку уловки — именно то, что придумал бы Балегир, — но этот пожар…

Скрикья подняла глаза к горизонту, к столбу огня:

— Пожар что-то меняет?

— Так и есть. Уничтожение Вингамейда таким грандиозным способом попахивает бунтом или ошибкой. Нагльфари мог пойти против своего хозяина. Или… — Кьялланди полуобернулся к дочери. — Ведьма каким-то образом принесла себя в жертву.

— Это не Идуна. — Скрикья покачала головой. — Это что-то другое. Такое чувство…

Кьялланди подождал, пока она закончит свою мысль. Когда она этого не сделала, он надавил на нее:

— На что это похоже, дочь?

Бледная королева Ульфсстадира нахмурила брови:

— Послание.

— От кого?

— От Гримнира. Я думаю, он пытается привлечь наше внимание. Всех нас. Интуиция подсказывает мне, что мы должны собраться в Каунхейме.

Кьялланди искоса взглянул на нее, и в глазах его вспыхнул огонь:

— Надо очень сильно в тебя поверить, чтобы положиться на твою интуицию.

Скрикья оскалила зубы.

— Я никогда не ошибалась, и ты это знаешь! О, посмотри сюда. — Она указала на дорогу, ведущую к воротам Ульфсстадира. Из мрака появилась фигура, несущая знамя для переговоров; несколько человек столпились за его спиной в ожидании. — У нас посетитель.

Это был Балегир. Он был безоружен; он шел медленно, сжимая обеими руками сломанное древко копья, к которому был привязан обрывок некогда белой ткани.

— Посмотрите на него: приполз обратно на животе, — прорычала Скрикья. Когда он прошел половину пути, она проревела: — Хватит, свинья! Еще шаг, и я насажу тебя на вертел, как жирного болотного цыпленка! — Она подняла руку, и с полдюжины лучников перегнулись через парапет — лучников, которые когда-то были одними из самых преданных сторонников Балегира. Теперь они ловили каждое слово Скрикьи.

Она могла бы сказать, что ему хотелось разозлиться и обругать ее, но он сдержался и вместо этого поднял знамя чуть выше. Скрикья облизнула клыки и улыбнулась. О, как, должно быть, это задело его чрезмерную гордость.

— Ты будешь вести переговоры? — спросил Балегир.

— Нет, — сказала она. — Но я приму вашу капитуляцию. Ваша армия бежит, ваши союзники покинули вас. Зачем мне вести переговоры с двадцатью одним дураком и их отцом-идиотом? У меня преимущество! У меня есть Ульфсстадир! Что у тебя?

— Новости, — ответил Балегир. — Новости о нашем сыне.

— Ого! Теперь он наш сын, так?

Кьялланди примирительно положил ладонь ей на плечо:

— Умерь свою желчь, дочь.

— Ба! — Скрикья сбросила его руку. — Послушай, что говорит этот лживый мешок с салом! Он проиграл и теперь думает, что сможет вернуться, используя Гримнира в качестве приманки! Через мгновение он скажет что-нибудь, что пробудит в тебе ностальгию. Запомни мои слова!

— Возможно, — сказал Кьялланди, а затем, обращаясь к Балегиру, добавил: — Это правда? Твой сын вызывает нас в Каунхейм?

Балегир кивнул:

— Это история, которую рассказывают эти грубияны, Храуднир и Лутр. Они говорят, что это было подстроено заранее, и что именно Гримнир захватил Манаварга в плен и передал его им на хранение. Они возвращаются назад быстрым шагом, а остальные следуют за ними.

— Ты предлагаешь перемирие? — спросил Кьялланди.

— Перемирие? — Скрикья сплюнула. — Мы победили! Не будет никакого перемирия!

— В воздухе что-то витает, — ответил Балегир, оглядываясь через плечо на горящую головню, которая была Вингамейдом. — Вы чувствуете это? Это напоминает мне о днях, приведших к Железному лесу.

Скрикья толкнула отца локтем:

— Что я тебе говорила? Теперь он взывает к твоей ностальгии. Моя интуиция никогда не подводит.

— Тогда мы должны идти, если твоя интуиция тебя никогда не подводит.

Она замолчала, ворча и плюясь.

— Мы принимаем ваше перемирие, на данный момент, — сказал Кьялланди. — Мы готовимся к выступлению. Твои сыновья пойдут впереди нас, а ты пойдешь рядом со мной, Одноглазый. Если у меня появится хоть малейший намек на то, что ты что-то замышляешь, я сделаю с тобой то, что помешал сделать с тобой Гримниру — я отрежу голову от твоего бесполезного тела и скормлю тебя сьйоветтирам. Мы договорились?

У Балегира дернулся глаз, по телу пробежала дрожь, и краска отхлынула от его лица, когда он осознал, насколько близок был к смерти от рук предателя. От рук своего младшего сына, ни больше ни меньше.

— Мы договорились. Приведите всех, вплоть до самых жалких скрагов. Так сказал Гримнир Храудниру и Лютру. Никого не оставляйте.

— Эта корона моя! — отчаянно закричала Скрикья. — Ульфсстадир мой! Я не вернусь в твою жирную тень, ты, червяк. Ты слышишь меня?

Прежде чем отвернуться, Балегир одарил ее злобной улыбкой:

— Посмотрим.

Кьялланди жестом подозвал старого Эльда, который был с ним со Старых времен:

— Готовься к походу. Все идут. Нет отставших, и никто не останется позади. Даже мертвые идут с нами.

Скрикья смотрела, как Балегир приближается к своим сыновьям; она чувствовала на себе их горячие взгляды, их ярость.

— Ты веришь, что он сдержит свое слово?

Кьялланди проследил за ее взглядом.

— Нет, — сказал он. — Но я не думаю, что это будет иметь значение. Что бы ты ни думала об Одноглазом, он прав: что-то витает в воздухе, и моя интуиция подсказывает мне, что это начало конца…

Над головой клубы дыма из Муспелльхейма стелются по поверхности Иггдрасиля, окутывая его огни и принося на берега Настронда намек на настоящую ночь. И все же, даже при слабом сиянии, пробивающемся сквозь эту бурлящую мглу — как звездный свет сквозь ясную ночь, — Гримнир способен найти свой путь.

Он замечает небольшую рощицу у подножия холма, где, словно шаткая корона, возвышается Ульфсстадир. Листья дубов и ив шелестят на теплом ветру; его острый слух не улавливает ни малейшего постороннего звука. Вокруг себя он видит знакомые руины: стены из изъеденного камня, увитые черным плющом, колонны, похожие на зазубренные и сломанные зубы.

Там он находит остатки небольшого костра, пепел от которого остыл и погас. Из родника, журчащего среди скал, сочится вода. Он стоит там мгновение, оглядываясь по сторонам, и его ожидания улетучиваются. Зачем он пришел сюда? Что он надеялся найти?

— Скади? — бормочет он, и его голос нарушает тишину.

Ответа нет.

Удрученный, он отворачивается и идет обратно.

За рощей льется свет из открытых ворот Ульфсстадира. Резкий и белый, он заставляет его поднять руку, чтобы прикрыть свой единственный глаз от яркого света. Он должен пойти туда. Часть его души не хочет этого. Часть его хочет вернуться в рощу, разжечь тот костер и надеяться, что его мягкое сияние сможет вернуть к нему ее беспокойный дух. Но в глубине души он знает, что это не так. Пути назад нет. Только вперед. Со вздохом, в котором слышится одновременно разочарование и сожаление, он направляется вперед. Он поднимается по дороге, пока не достигает открытых ворот.

Волчья Обитель. Сейчас она пустует. Никто из его сородичей не ходит по ее парапетам. Не здесь. Через открытые ворота он видит короткий и опасный туннель, по которому должен был бы пройти любой незваный гость, чтобы попасть во внутренний двор. Это должно было стать ловушкой — две опускные решетки, чтобы заманить врага внутрь, петли и бойницы для лучников, чтобы разорвать его в клочья; потайная дверь, через которую могли бы выйти тяжело бронированные каунары и, используя копье и щит, поразить оставшихся.

Свет струится мимо него. Он исходит из-за ворот. Из зала с деревянными столбами в центре Ульфсстадира. Он приближается к нему так же осторожно, как и его тезки. Варгхолл. Волчий зал. Он медленно поднимается по ступенькам к открытым дверям. Свет больше не такой резкий и белый. Не здесь. Здесь, на пороге, все окрашено в мерзкие желтые и грязно-красные тона, цвета нагноения, инфекции.

И он не одинок.

Он блуждает среди теней; странные силуэты движутся вокруг него, словно сотканные из дыма. Они движутся медленно. Очень медленно. И в центре каждого из них — крошечный огонек свечи. Он считает, что это отражение их душ. Они слабы, эфемерны; они умрут через несколько десятков лет, плюс-минус. Эти призрачные фигуры, кажется, не обращают внимания на свою судьбу. Подобно холодному соку, они катятся навстречу тому, что ждет их за этими дверями, их хрупкие души-свечи танцуют с садистским ликованием.

Он следует за ними, переступает порог, лавируя между ними. Он узнает это место. Это не зал его народа, а скорее атриум базилики, где поют гимны. Как она называлась? Базилика Святого Петра? Это Рим, на другом берегу Тибра, на Ватиканском Холме. А эти призрачные фигуры — нищие, прокаженные и воры. Несмотря на это, светильники Иггдрасиля горят над головой, словно россыпь драгоценных камней на черном бархате небес.

Свет здесь белый и чистый, но в то же время насыщенный красным и желтым — цветами зараженной крови и желчи. Они борются друг с другом. В центре атриума скопление теней. Огонь их душ разгорается сильнее, подпитываемый гневом, и у них кружится голова от предвкушения насилия. Толпа вокруг одинокого дуба. Это источник белого, чистого. Его свет — это сияние солнца, отражающееся от ледяных полей крайнего Севера, белое, ослепляющее и холодное, как смерть. Его чистота несет в себе терпкость моря, ощущение соленой воды на израненной коже.

Оно ждет, это Дерево.

Оно ждет его.

Сквозь море плывущих теней он различает источник нездорового света, желтушного и болезненно-красного: он исходит от большой тени, сидящей на ступенях, ведущих непосредственно к собору. Он смотрит на этот источник и чувствует, как внутри поднимается ненависть. Это источник тьмы, а его душа — бушующий костер болезни, где злые красные пятна света распространяются из этого зараженного сердца, развращая эти ничтожные тени. Он питается ими, гасит их жалкий свет и оставляет их пустыми. Это идеальные сосуды для его порчи.

Вторая тень, поменьше, сидит рядом с ней, как гончая рядом со своим хозяином. Это часть целого, но отдельная. И он с ясностью осознает, насколько тесно они переплетены. Это его враг. Это его добыча.

Тени наиболее сгущаются возле Дерева, их мерцающие души теряются в ослепительном сиянии. Он скользит среди них. Они танцуют и подпрыгивают, как застывшие пылинки, каждое движение — вечность. Одна застигнута в момент, когда она шатается. Гримнир ухмыляется. У этой тени будет недоставать половины разбитого носа. Он подходит к Дереву. Света нет, пустота приняла его очертания, свисает с ветки, и он инстинктивно понимает, что именно там он и должен быть.

Сквозь яркий свет он с трудом различает лицо бородатого титана; его плоскости и углы созданы самой природой — льдом и изморозью, зелеными растениями, водой, облаками. Это недоброе лицо. Это лицо грозовых бурь, лицо молний; это лицо кипящих морей и пара, поднимающегося из отверстий в земле. Это лицо землетрясений и раскаленной магмы, лицо сокрушительных ледников и леденящего душу холода. Оно жестокое. Она неумолимое. И оно злое.

Но оно терпеливо. Дерево ждет. Его терпение — это терпение земли. Однако его терпение — это терпение огня. Он знает, что должен делать. Поэтому он это делает. Он разминает сухожилия на шее, снимает напряжение с плеч и перемещает свое тело в пустоту, которая имеет форму его тела…

И обнаруживает, что в груди у него застрял длинный сакс. Это раздражает, не более того. Он вытягивает связанные руки и начинает вытаскивать клинок.

Больная тень, источник тьмы, замечает это. Она выпрямляется. Она понимает, что что-то не так. Меньшая тень отшатывается от своего хозяина, чувствуя, как в нем нарастает гнев. Облака клубятся над головой, скрывая великолепные огни Иггдрасиля.

Лезвие проходит сквозь проколотую кость. По мере удаления длинного сакса рана затягивается. Края множества мелких повреждений светятся белым светом и срастаются, оставляя после себя новые шрамы. Он чувствует удавку на своей шее, грубую и раздражающую веревку; мышцы, охватывающие его шею и защищающие горло, напрягаются, как железные тросы, и сопротивляются укусу удавки.

Он чувствует прикосновение дерева, легкое, как перышко, как ласка заблудившегося листа. Они не обмениваются ни единым словом. В этом нет необходимости. Они оба знают, что поставлено на карту, и они оба знают, чего от них ожидают.

Последний кусочек лезвия длинного сакса выскальзывает из его тела…

Его разбудил звук собственного голоса. Это был не крик и не рев… а шепот. «Скади», — сказал он, и в его слабом эхе прозвучало меланхоличное отражение незаживающей боли. И хотя он проснулся, он не выпрямился и даже не потрудился пошевелиться. Он просто лежал, ощущая под обнаженными плечами грубые доски, и слушал стук молотов по наковальням и скрежет каменных кругов, о которых затачивали лезвия. Это была музыка войны, и музыканты настраивали свои инструменты.

Гримнир открыл глаза. Он узнал стропила Варгхолла, закопченные и почерневшие от времени. Он не спросил себя, как он добрался от моста у подножия Каунхейма сюда, через Настронд. Он предположил, что это дело рук Гифа, и оставил все как есть. Он лежал на одном из длинных столов на козлах — сплошная масса ноющих мышц и ушибленной плоти. Он погиб своей последней смертью в Мидгарде; теперь ему осталось только разбить щит на Вигриде. Гримнир выдохнул.

Свет, сочившийся через верхний ряд окон, был серым и дымным, несмотря на то, что камин в зале был холодным. Гримнир закашлялся, перекатился на бок и сплюнул на устланный тростником пол. Хотя он чувствовал себя так, словно команда скрагов протащила его через задницу дохлой козы, по крайней мере, он был цел, в меру бодр и находился там, где и должен был находиться. Сейчас он думал только о том, как бы раздобыть рог медовухи, немного мяса и хлеба и узнать новости от Гифа. Он сел и огляделся…

И увидел фигуру с темным лицом, смотревшую на него с возвышения, с единственного в своем роде трона Ульфсстадира. Этот вновь прибывший сидел, перекинув одну ногу через подлокотник кресла. По правде говоря, это был гигант. Ётун, с кожей цвета глубокого льда, хорошо подстриженной бородой и волосами, подобными пламени. На его лице зажили струпья, и в его сверкающих глазах таилось что-то столь же озорное, сколь и злобное. Он встретился взглядом с Гримниром, и скрелинг инстинктивно понял, в чьем присутствии он находится.

Это был Спутанный Бог.

— Ты только что что что-то сказал, — пророкотал Локи, словно они были самыми старыми друзьями в разгар беседы. — Имя, я полагаю. Чье это было имя?

Здоровый глаз Гримнира сузился:

— Скади.

— А, Скади. — Локи кивнул, как будто это имя что-то значило для него. — Она была дочерью Скэфлока?

— Да, хотя и отреклась от негодяя.

— И она была твоей парой?

Гримнир отвел взгляд. «Нет», — ответил он через мгновение.

— Жаль, — сказал Спутанный Бог, снимая ногу с подлокотника кресла и наклоняясь вперед. — Мне сказали, что я должен благодарить тебя за свою свободу.

Гримнир пожал плечами:

— За всем этим стоял Имир, а этот ублюдок умеет отличать железо от шлака.

Спутанный Бог усмехнулся.

— Что ж, я не могу ничего для него сделать, так что это должен быть ты. Проси у меня все, что пожелаешь, Гримнир, Убийца родственников. Хотя… — Он помолчал, его проницательные черные глаза сузились, когда он заглянул Гримниру в сердце. — Даже я не могу вернуть мертвых, которые бродят по ту сторону Девяти Миров.

Гримнир нахмурил густые брови:

— Тогда дай мне кольчугу и оружие, мой повелитель. Дай мне врагов и пространство, чтобы убивать их. Если это конец, то позволь мне покончить с этим так, что содрогнутся сами кости Иггдрасиля!

Сияющий взгляд Локи стал отстраненным, как будто он мог видеть, что ожидает их на ткацком станке Судьбы.

— У тебя будут кольчуга и оружие, а также почетное место. Ибо скоро мы отправимся на поля смерти Вигрида и в Сумерки Богов. Древний Мир должен исчезнуть, сын Балегира. Он должен умереть так же, как и родился, в огне, в крови и в совершении ужасных деяний. И мы должны смириться с этим. — Спутанный Бог жестом пригласил Гримнира следовать за ним, и они вдвоем направились к дверям Варгхолла. Их силуэты вырисовывались на фоне горящих огней Иггдрасиля. — Наша кровь оплодотворит Новый Мир — мир, в котором от нас не останется ничего, кроме легенд, мифов, которые рассказывают детям, детских стишков и мрачных воспоминаний. — Локи вздохнул. — Но это прекрасно. Немногие будут помнить нас, Гримнир, Убийца родственников. Они будут помнить песни, написанные клинком и секирой, и будут рассказывать о наших деяниях у своих костров. И в этих рассказах, в этих песнях смерти, мы будем жить вечно…

Путешествие длиной в тысячу страниц часто начинается с одного-единственного слова. Для меня этим словом было Гримнир. Его имя было моей лампой во тьме — горящей, ненавистной лампой, но все же лампой. Этот старый негодяй не давал мне покоя, требуя из тени, чтобы я закончил его проклятую сагу. Даже когда он понял, что на самом деле означает английское слово конец, он продолжал приставать ко мне. Это его книга, и пусть она воспевает его деяния на долгие годы вперед.

И хотя в ней не больше тысячи страниц, это было настоящее путешествие. На протяжении всего пути у меня была потрясающая система поддержки. Этой книги просто не было бы без моего редактора из издательства St. Martin’s, Пита Вулвертона. В тяжелые годы он и мой замечательный агент Боб Мекой поддерживали огонь в камине, в то время как мои мысли блуждали далеко, пропуская один крайний срок за другим. Они чувствовали, что конечный результат стоит головной боли, связанной с клубком неврозов, одержимых скрелингом, и я благодарен им за это.

Это также книга моей жены Шеннон. Она наполовину моя группа поддержки, наполовину скандалистка, и она поднимет руку на любого, кто встанет на пути у меня и моих слов. Хотя она и не была желтоглазой ведьмой войны, она определенно подняла бы рог с медовухой вместе со Скади и Скрикьей, если бы могла. Это для нее — за ее непоколебимую любовь, за ее поддержку и за ее апперкоты, когда я мешкаю, становясь между ней и ее мечтой о хоббитской норе.

Особая благодарность Кристиану Кэмерону, который ответил на вопрос о соотношении копье-против-длинного-сакса, показав видео о том, как это может произойти.

Мои читатели поддерживали меня в работе. От моей замечательной команды первых читателей до тебя, Любезный читатель, который купил это в книжном магазине. Благодарю Расти Берка, Джоша Олива, Винсента Дарледжа, Тома Дулана, Стэна Вагенара, Даррелла Гриззла, Мэтта «Альфа» Джона, Логана Уитни; Джеффа Брайанта, Скотта Холла, Джеймса Аллена, Дэвида Дойла, Джозефа Кроу, Тони Даллейпа и Грегори Амато… вы, ребята, великолепны. Спасибо вам за ваши идеи и энтузиазм.

Эта книга для всех вас, друзья мои.

СКОТТ ОДЕН

31 ЯНВАРЯ 2023 г.

Альвы

Скандинавские эльфы; единственное число — альв.

Gæð a wyrd swa hio scel (древнеанглийский). Беовульф, 455,4.

Дословный перевод: Судьба идет так, как она должна идти.

Перевод Тихомирова: Судьба непреложна!

«Странник» — древнеанглийская поэма, сохранившаяся только в антологии, известной как «Эксетерская книга». Она состоит из 115 строк аллитеративного стиха. Как это часто бывает с англосаксонскими стихами, автор и составитель неизвестны, и в рукописи стихотворение не имеет названия. Примерно 10-ый век.

Каффа — старинное название Феодосии.

Слово scrag весьма многозначно. В общем смысле оно обозначает нечто костистое.

Например: шея (худая). Или баранья лопатка. Или кощей (кожа да кости). Или…

В древненорвежском языке прилагательное argr означало «слабый», «трусливый», «женоподобный», но впоследствии это слово стало использоваться и как существительное, обозначающее трусливого негодяя, или мужчину, но не совсем мужчину.

Линданис. Так Таллин называли ливонцы до XIII века. По-шведски это название значило «паровой (залежный) мыс».

hrafnasueltir, что в буквальном переводе означает «тот, кто оставляет во́рона голодным», то есть проявляет трусость на поле брани, остается жив и не дает во́ронам поклевать свои глаза.

Пошел ты нахуй, засранец (древнеисландск.).

mná sidhe — дословно женщина из сидов (ирланд.).

stavhǫll — клепочный зал (исландск.).

Что-то вроде «трахни меня».

La Morte — смерть (ит.).

Слегка искаженные 2 первые строчки шотландской баллады The twa corbies — Два ворона (шотл.). Полный текст с переводом: https://vk.com/wall-80029332_45968

Mons Vaticanus — Ватиканский холм (лат.).

Лафей — правитель ётунов и биологический отец Локи. Был убит собственным сыном, когда попытался начать войну между Ётунхеймом и Асгардом.

iron cressets — тот самый случай, когда предмет трудно описать словами.

Искаженное (случайно?) РИМСКАЯ ВОЛЧИЦА (лат.).

Мограсир (Mögþrasir) — мифический персонаж германо-скандинавской мифологии.

Мограсир упоминается в поэме Vafþrúðnismál из «Старшей Эдды» во время состязания в мудрости между Одином и великаном Вафрудниром. Согласно одной из теорий, Мограсир может быть отцом норн. Тогда дочери Мограсира — норны.

Старшая Эдда, Прорицание вёльвы, 2.

Блот — принятый в скандинавском язычестве обряд жертвоприношения. Как правило, заключался в ритуальном вкушении мяса и хмельного мёда. Последний могли заменять пивом и (на пирах вельмож) вином.

The Baleful One — Губитель, созвучно имени Bálegyr (Балегир). Но изменять в 3-ем томе имена в 1-ом и 2-ом невозможно…

Stoðva — остановись (исланд.).

Старшая Эдда, Речи Вафтруднира, 21.