«Мои последние фильмы — про освобождение от химеры качества, в них бьется горячее сердце свиньи». Воображаемый предсмертный монолог великого Ким Ки Дука (1960–2020), этого «Гидока Отмененного, гиены Кима», в общем о том же, о чем всё его кино: красота, если продолжать считать ее спутницей искусства, не требует ничего — ничего, кроме бесконечной боли, достигаемой бесконечным набором способов.
v.1.0 — создание fb2
Приехал в город. Что за этим следует? Выход на тротуар, прием пищи, посещение концерта, раннее укладывание в постель. Либо: упадание кирпича на голову, обезвоживание организма, стирание из памяти родных и близких, отмирание чувств.
Прибытие на место не может служить целью приезда в город, оправдываю я свою неподвижность. Причиной может быть пробежка под арками цвета баклажанной икры, запоздалый сухопутный брасс из «Пловца». Визит на узкую, как кишка, квартиру старого друга, которую я уже видел в кино в том возрасте, когда новые квартиры друзей сперва показывают в кино. Приглашают меня в них только после случайной встречи в фудкорте под Новый год. Все эти компакт-диски, рассованные по полкам, мы когда-то слушали вместе. В других квартирах, с другими бабами, занятыми раскуриванием трубки с гашиком. Тогда мы не курили, только пили.
Когда только приехал, киношники начали таскать меня по тусовкам, называли их оргиями. Особенно Ми Ха Ко, этот не отпускал меня от себя целый месяц. Потом мне сказали, что он фетишист, ему нравится гладкая мужская грудь. В общем, тоже не извращенец, просто ебанько. Другой старпер пытался объяснить мне, что это у него апкомовское (?), в моем пухлом карманном словарике этого слова не было. Зато было слово «льячка», смысл которого мне не смог объяснить ни один русский. А мне оно нравится, уверен, оно означает «забытая манда».
Никаких оргий в этом городе нет. Здесь умеют нажираться в хлам, смотреть друг в другу в глаза взглядом робота устаревшей модели и нести «циничную» чушь, от которой стало бы смешно семикласснице, прячущей мангу под задницей. Циников тут нет, во всяком случае среди интеллигенции. Только наивные придурки, ноль бытийственного уровня. Все они уверены в том, что живут в самой дурацкой стране мира и жутко гордятся этим. На это я им говорил: езжайте в Африку.
Пытался продать бородатому продюсеру, похожему на учителя физики, идею скромной порнушки. ...he’s a leading arthouse producer, he will see you at the schoolhouse he owns near the railway station... Парень с альбинизмом члена, как будто его поскребли, такой гниловатый надкушенный банан, ферштейн, знакомится с девочкой с одной сиськой. Они едут в Крым убивать ее отчима. По дороге что-то не срастается, им все время не хватает на бензин, они умирают, задохнувшись в миазмах мордовских шашлыков. По-нашему всю эту ситуацию, включая альбинизм, можно изобразить одним классным иероглифом, похожим на величавую продавщицу, выложенную из спичек.
Не помню, какую еще ерунду я городил там у райнвайн стейшена, но продюсер испугался и начал куда-то звонить. Носатая чернушка Натача (секретарша? баттерфейс, но рот чувственный), которая все выглядывала из-за косяка, притащила стопку дивиди с моими фильмами и начала требовать подписать их фломастером, который выдохся. Хотелось одного; засунуть фломастер ей в жопу. Не стал ждать, когда договорит, смылся.
Рядом был холидей инн, зашел, снял номер очень дешево — ковидный прайс. Спросил у горничной, где можно снять проститутку. Та тоже перепугалась, убежала на лестницу, в номер стали звонить новые испуганные люди и что-то квакать на ломаном инглише. Изобразил, что не понимаю, вырвал провод, лег спать. Скучный город ссыкунов и каких-то детей. Боятся всего, изображают недотрог и ханжей. Везде детские площадки с фиолетовыми драконами и горками-туннелями, через которые можно прогнать быка и освежевать его, если присобачить внутри лезвие от газонокосилки. Я когда высыпаюсь, теперь не только не пью, но и не дрочу.
Прямо перед отъездом один ненормальный, тоже известный, пытал меня, когда сидели в театральном кафе в старом советском здании: ну расскажи про свое детство. Потом вскочил, начал трясти вискарем и орать на весь кабак: он родился в уезде Похуй провинции Пукал! Ха-ха-ха. В этом городе даже гомики отвратительные. В Сеуле я не знал ни одного совсем уж глупого, здесь только такие.
Русское dolboyebi мне нравится больше чем французское «конар» или наше «ким чимь сунь», которое когда-то означало «бабушка, купившая хлеб на вчерашнем рынке». Dolboyebi я запомнил сразу, как приехал. Французы умеют приложить как следует, но в целом носители острой культуры меня разочаровали. Я просил Лавана, когда он раздевался в кадре, хрюкать поросеночком, но он только ржал и стрелял соплями. Много кокосил в 80-е, пронюхал дырку в стенке носа, у него всегда сопли. Место, где он находится, через 15 минут начинает тонуть в мокрых салфетках. Отвратительно. Разумеется, я позвал его только из-за Каракса и еще потому, что он дешевый, как укроп. Боринже я взял из-за Гринуэя, но он оказался совсем dolboyebi. К псам французов, хуже только японцы. Про русских ничего не буду говорить — очко у них прищуренное, в душе один страх.
В Сеуле у меня в сортире лежал Бодрийяр, и я всегда начинал читать с начала, потому что напрочь забывал все, о чем уже прочел. Этот город, откуда я наконец уехал, но в котором мои мозги продолжают жить, — мир симулякров. В нем невозможно процарапать свою линию, потому что городские службы работают круглосуточно и ночью заметают все следы. На пустынных улицах вечный стрекот стирания следов, с утра все как новое. Позолоченная пещера символов, которые не успевают нормально овеществиться, до того как с них сотрут признаки жизни.
Русские бабы никогда не срут перед сексом, хотя многие любят, когда их имеют в жопу. Через неделю у меня в гостинице вся простыня была в говне, пришлось переезжать в другую. Все это быстро стало напоминать день, когда мы наловили креветок в армии, а потом всю ночь дристали в спальные мешки. Дали увольнительную, но денег на гостиницу не было, спали в мешках. Было так холодно, что из них невозможно было вылезти, пришлось спать в говне.
«Кисэнчхун» — скучный фильм, в нем нет ничего, чего не было у Ренуара. Кстати, Ми Ха Ко со мной согласен. Сходил посмотреть в черно-белом: еще один узкоглазый хочет, чтобы его считали Куросавой. В чем он точно прав, так это в том, что нищие корейцы жутко воняют. Говорят, Север тратит на борьбу с запахом большие деньги, потому что там воняет вся страна, иначе нельзя было бы ходить по улицам. Но там и так никто не ходит после работы, сил не остается. Плохо питающийся человек все время бздит от пустоты в желудке, его тело начинает поедать себя и превращается в постоянно подгнивающую помойку. В этом городе в одном подвале делали приличный кальбитхан, я там познакомился с миловидной вьетнамкой, варившей супы в соседнем киоске. Съездил с ней и второй в спальный район, выпили бутылку змеиной. Крепко сцепились — по-азиатски, без сентиментальности. Поспал потом великолепно. То, что я называю хороший день.
Ненастоящее время... Зачем ходить куда-то, когда можно получить то же самое, оставаясь дома? Зачем я продолжаю снимать фильмы, которые никому не нужны? Я не тщеславен и давно заложил свои статуэтки. Одну попробовал растопить, выяснить, есть ли там драгметаллы, но она слиплась в комок и я не смог раз-бить ее даже ломом. Зачем поперся в Алма-Ату? Мне предлагали в три раза больше, чтобы снимать в этом городе. Спасибо, это очень мило, но я не могу снимать русские рожи, мне нужны узкоглазые. Я не могу снимать женщину, если у меня не стоит. На женщин с такими глазами и кожей у меня не стоит. Зачем я поперся в Юрмалу? Ми Ха Ко предлагал жить у него на даче. Зачем это серое побережье, где все время играет Адажиетто? Зачем эта чумная музыка? Или чумовая? Никак не начнусь правильно мыслить на этом языке, у которого нет костей. Толстая критикесса сказала, что сможет недорого продать дом на побережье.
Когда я вижу женщину, меня интересует лишь один вопрос: бреет ли она лобок. Чтобы ответить на него, я готов пойти на многое. Пощечина в этом смысле — меньшее из зол и, пожалуй, самое музыкальное. Нет ничего приятнее сухого треска румяной мембраны, отбивающей такт эйфории подчинения. Европейцы не понимают, что в азиатском кино пощечина не объявление войны, а продолжение разговора.
Я бы сказал, русские бреют фифти-фифти — чем моложе, тем чаще. Юницы меня не возбуждают, как и старушки. Кисловатое, холодное яблоко с коричневым синячком — вот он, заветный плод. Актрисы с их блядским нутром самый говенный материал. В каком-то смысле все бабы — актрисы. Никто из них не проживает собственную жизнь, потому что единственный их талант — смотреться в зеркало. Я смотрюсь только когда ссу в зеркальном сортире, которых в этом городе до сих пор полным-полно, вот смех. Не понимаю, как я добился успеха в этом деле, почти не будучи нарциссом. Любить себя с такой рожей было бы претензией. Гомиков, кстати, это никогда не останавливало. Джэхён как никто умеет засунуть огурец себе в задницу.
То, что у вас здесь сейчас, — это Юг мой молодости, я это всем повторял , но мне никто не верил. Когда я рос, у нас тоже заправляли гопники в погонах и олигархи. Потом один гопник заказал другого, понеслось дерьмо по кочкам, но ненадолго, скоро все вернулось на круги своя. У нас на эту ерунду ушло лет тридцать, так что у вас еще полно времени, говорил я, но мне никто не верил. В нашем городке всем заправлял сын мэра — держал бензоколонки, рестораны, даже больницы с детсадами. Гонял по улицам на японской тачке, и все прошмандовки приподнимали юбки и лыбились во весь рот.
Разница в том, продолжал я, хотя никто меня не слушал, что мы любим не только пить водку — корейцы пьют куда больше вашего, — но и ходить по улицам с плакатами. Все-таки одно дело, когда тебя оккупируют американцы, и другое когда монголы. То есть, по сути, мы же. Если бы мы оккупировали вас, продолжал я, хотя меня никто не слушал, из этого не вышло бы ничего хорошего. Нормальное общество можно построить только проиграв войну. Наши олигархи тоже покупают яхты славным лидерам, но, когда слишком много корейцев выходят на улицу, славные лидеры отправляются в тюрьму. Правда, в тюрьму у нас сажают только женщин, мужиков приходится убивать. Сидят эти старые сухощёлки недолго, но и за это время успевают натрахаться на всю пенсию. Вертухаи у нас лютые, все фанаты Жене и Пак Чхан Ука.
Слушайте, я продолжаю. Русские никогда не смогут избавиться от мазохизма, потому что всего боятся и пуще водки любят пить Божью росу. Лозунги здесь начинают придумывать только неделю не жрамши. Но лучше — две. Все, кроме голода, прощается с пофигистической радостью, которая отличает настоящих имбецилов. Ваши местные никогда не смогут ничего организовать, потому что им все спускают сверху. Спирт, спорт, отмену рабства, измену родине, дружбу народов, поворот рек, войну и мир, треугольную грушу, прет-а-порте, повышение пенсионного возраста, барбершопы, врагов, гибель богов, ипотеку, литературу... Этот народ жрет, что дают, но никогда не стоит у плиты.
Самостоятельно вы любите только все заграничное, продолжал я, хотя меня никто не слушал. Этой любви у вас не отберет даже «гладкая грудь на шоколадном коне» из какой-то басни, которую мне пытался пересказать Ми Ха Ко. Поэтому в этом городе можно устроиться даже такому отморозку, как я, пусть в нем и скучно так, что черти воют. И поэтому, как и у нас, здесь нет никаких традиций: через 10-15 лет фанза поворачивается задом и все превращается в свою противоположность. Экспресс «Северная Венеция» прибывает на побережье в полночь, неся в пломбированных вагонах полчища крыс.
Дерьмовее меня вообще никогда не было. Ну что такое режиссер пройдоха рвач неплохой организатор. ??? .А что художник насильник заточитель убийца. ??? .А что писатель свежеватель разоблачатель предатель. ??? .В детстве на нашей улице стояли три изогнутых фонаря, они гасли ровно в пять минут первого.
Когда еврокретины давали очередную статуэтку, я начинал ржать, как только переставал корчить благодарную рожу на сцене. Отличное было время: любому узкоглазому, если он не стеснялся показать, как мужик хлещет бабу замороженной рыбой, перепадал приз. В пусанских борделях торговцами замороженной рыбой называли сутенеров. В те времена можно было потрахаться по цене обеда в студенческой столовке.
Коллар знал толк в гладкой груди. Однажды в парижском баре я чуть не набил ему морду, когда он схватил меня за яйца. Теперь я ему завидую: умер от рака для гомиков, а я подохну от испанки для онанистов. Если б я ему дал, могли бы сдохнуть вместе. Может, я умер бы позже, но знал бы, что моя смерть родилась от таланта и молодости. Кроме того, мне не пришлось бы снимать столько безобразных фильмов. Хватило бы двух-трех, чтобы остаться красоткой навсегда. Грубый азиат, оттраханный парижским принцем в тубзалете бара, получает спецприз двухнедельника режиссеров и умирает на концерте Наташи Атлас от сердечного приступа со справкой от проктолога в кармане. После 90-х жить не имело смысла, но тогда об этом никто знал. Мы думали, что черный триппер-хоп будет звучать под низкими сводами мироздания вечно, dissolved girl.
Кино оправдывает любую чушь, просто ее показывая. Представьте любой из моих фильмов в виде книги. Кто-нибудь стал бы читать такое дерьмо? Пленка покупает задешево, а продает втридорога. Вуатюр, дребезжащий по проселочной дороге и падающий в пропасть, пока камера снимает водителя и его спутницу... Выглядит очаровательно. Как говаривал представитель гонконгской династии Хуй, «киногения». Продюсер свиных ушей, жив ли ты, старый Хуй? Так называемым синеастом может стать кто угодно, говорил он, если есть кого развести на бабки. Плюс немного терпения и желания орать на тех, кого заставляешь кривляться. Все остальное происходит само собой, а через полгода очкарики во фраках вручают тебе кусок полированного железа. Тебя показывают по телику.
Режиссёр компилятор копулятор плагиатор. ??? . Чтобы киношнику стать художником, ему нужно для начала вырвать картину Шиле из альбома. В детстве я долго думал, что первый иероглиф моего имени означает «унитаз». Потом злой капитан объяснил, что на самом деле это «трюмо, в которое смотрится гомик». Джэхён, когда хотел меня взбесить, говорил что мое имя по-японски означает «гомик, который никогда не выходит из общественного сортира». Однажды я чуть не избил его, так он меня достал. Свиноух пытался нас разнять, орал, что нельзя портить физиономию звезды, тем более с таким мизерным бюджетом и плотным графиком съемок. Тогда я сделал вид, что успокоился, а потом еще раз ему вмазал. Yes I'm everybody’s mister Bad Guy. Но всем по барабану. Я хотел, чтобы каждый вид из окна в моих фильмах был картиной Сутина.
Север — самый заповедный зоопарк мира, но он останется таковым, только если не пускать в него европейских горлопанов. Огненная пластика покорности да не осквернится придурками, которые верят, что могут насмешить весь «цивилизованный мир» песенками из американских мьюзиклов на сцене пхеньянского ДК. Говорят, Толстяк любит мои фильмы, а его рабыни иногда разыгрывают сценки из них. Зачем? Золотой унитаз пахнет говном, а не веселыми улицами после ливня.
Главным корейским кошмаром станет воссоединение, не то чтобы я в него верил. Хотя мир скоро окончательно сольется в одинаковость, так что все возможно. Юг не выдержит северной вони. Так и вижу, как несчастные сеульцы забиваются в свои клетушки, пока выпущенные на волю зомби рыщут по опустевшим улицам в поисках жратвы. Инопланетяне не смогут жить с нами под одной крышей, как бы об этом ни мечтали фантасты. Можно трахнуть киборга, пахнущего смазкой, но потом будут мучить кошмары, слепленные из металлической стружки. Бытийственный разрыв протекает на пластическом уровне: от постоянного лицезрения телодвижений северных у наших будут взрываться глаза. На выправление пластики уйдет несколько поколений, но за это время чеболь Кимов возьмет под контроль экономику и вернет старые порядки.
Мы с Каменным Кулаком даже и не пытались воспроизвести эту пластику в «Сети». Я тогда решил, что мой рыбак должен быть похож на Чарли Мэнсона, потому что любое перемещение северного по Югу — это крипи-крол. Такого могли бы сыграть Брюс Ли или Луи де Фюнес, если бы остались в живых.
В финале «Пустого дома» я попытался показать физическое измерение того, что в Голливуде называют haunting. Скольжение воплощен-кого, но бездомного духа по чужим интерьерам. Кино, когда оно было лучом света.
Звучит банально, но ни одна женщина меня не понимала. Когда я сообщал им свое кредо, взятое у датских студентов, — «Дружба священна, чувственность тленна» — они начинали фыркать и совать мне в нос фотки своих родителей, которые полвека прожили вместе в сарае у реки, протирая друг другу ляжки, и умерли, наткнувшись на один пень.
Не знаю, показывают ли мои фильмы на стриминг-платформах. Кино не должно гнить с ярлыком на коробке, как овощи на складе. Вламываться насильником с ржавым ножом, но уже через полтора часа бросать навсегда или до следующего раза... чтобы вернуться забытой пьяной любовницей, которая бухала где-то за утлом и решила забежать, потому что не смогла дозвониться из того времени, когда телефоны не валялись по карманам... чей запах заставит трястись от вожделения... Это кино, а не гнилые овощи. Оно закончилось, едва перестало существовать время. Когда восторжествовали плоскости и полки.
Публика на кинофестивалях делится на две категории: отморозки, которые приезжают жрать икру, и доходяги, которые приезжают жрать кино. Обе категории ничтожны, но первые хотя бы знают, на какой вечеринке будут бесплатные шлюхи. Вторые — дрочеры с красными глазами, вечно шляются туда-сюда, жуя бутерброд по дороге в сортир, лишь бы успеть досмотреть позавчерашний сон с предпоследнего ряда. Один такой сидел рядом на премьере «Береговой охраны». Поинтересовался, как ему понравилось. Тот пересказал сюжет фильма Хун Ван Бина и снова захрапел. Ходячие storage spaces, глотающие, не пережевывая. Никогда не снимал для стриминга, хотя часто снимал стринги. !!! .Все мои каламбуры тупые, так уж меня воспитали. В детстве на нашей улице жили три старые проститутки, они закрывали ровно в пять минут второго.
Самое страшное — проснуться от кашля в полной темноте и подумать, что кашляет кто-то другой, сидящий в комнате. Такого не испугается только местный алкаш. Я был потрясен, прочитав в одном романе, как ранним утром пропойца проснулся в этом городе, а его уже ждал дьявол с холодной водкой и острой закуской. И он не испугался, просто опохмелился. Жутко пить забытый на неделю чай, покрывшийся черным бархатом, — затвердевшую тьму, которую не выссышь.
У меня всегда было по три бабы, так уж повелось со старших классов. Одна была сильно влюблена, но ничего не получила. Другая была идеалом красоты, но лишь однажды раздвинула ноги, а я не смог вставить. Третья была рабочей лошадкой, дружба плюс секс. Мир состоит из таких лошадок, но все остальное нужно для искусства. Она раздвинула ноги, у меня не получилось, парта была высоковата, и она сказала: ты не мужик, но мальчик. Такого хватит на всю жизнь. Правда, потом она однажды мне подрочила. В «Дон Джованни» хорошо чувствуется эта тройственность.
С годами физиономии начинают наплывать, сливаться, тонуть друг в друге. Я сделал серию «множественных портретов», но хард-драйв накрылся. Когда занимался живописью в Париже, у меня только один раз украли картину. Начинающая модель, которой не понравился портрет. Никто на Западе не заметил, что в «Мебиусе» жену и любовницу играет одна актриса, зато все спрашивали, сколько силикона ей вбухали в сиськи. Я и сам как-то после веселой ночки ничего не мог вспомнить и отмудохал ассистента за то, что вызвал не ту. Когда делаешь все сам, стресс увеличивается по мере отчуждения от средств производства.
Однажды сам ввел физраствор, это было круче, чем секс. Чувствовать, как сиська надувается в руках и затвердевает, как персик. Гомики, поди, чувствуют то же самое, когда берут в рот вялый хер и он растет на зубах. Никогда не сосал, но однажды потрахал собутыльника в ладошку. Не смог найти мобильник, чтобы вызвонить шлюху. Трахаться в ладошку неинтересно.
Совместная жизнь — состояние перманентного сочувствия, я его лишен напрочь. Из-за этого у меня никогда толком не получалось с бабами. По сути, все мои фильмы — немые. Картины не разговаривают. О чем говорить с современными людьми? Все уже давно сказано.
Я слишком поздно смылся оттуда, и то не по своей воле, хотя всегда ненавидел тех, кто не уехал. Черт, вначале я думал, что стану международным фильммейкером, таким Антониони, но закончил местечковым домоседом с кривой психикой и незаживающей эрекцией. Человек, остающийся в своем городе, строит замок на побережье, где содержит двор и раздает советы плебсу, либо выбрасывается из окна, не найдя сил на бегство. Только место, откуда ты уехал и куда уже никогда не вернешься, дает силы оставаться там, куда тебя занесло. На съемках «Мёбиуса» она сказала, что я так и остался ребенком.
Капиталисты забрасывают боль таблетками, как Мао — Ухань трупами каннибалов. Таблетка не убивает болезнь, это просто кусочек химического дерьма. Болезнь — темное болото, откуда выползло то, что старые девятки называют культурой. Если я и умру, то не от простуды с номером, которому так обрадовались сеульские бюрократы, а от того, чем страдал всегда. Слух я потерял, когда услышал, как отец поет Ариран. Обоняние — когда понюхал мокрую подмышку у девочки в Кенбуке. Вкуса у меня никогда не было, но головокружение и тошнота начались еще в детстве. На нашей улице построили три фабрики по переработке мусора, они начинали работать ровно в пять минут седьмого.
Головную боль лечат гильотиной, любил повторять де Сад. Из липкого тумана в мозгу рождаются фильмы, когда бликующая пленка начинает кромсать его на части. Понос, Мигрень, Сухой Кашель — так зовут моих верных слуг, постоянно совершающих переворот в моем государстве. Слабость — мое второе имя. Глотку я сорвал уже на пятом фильме... Если бы я только мог вспомнить, о чем они, эти чертовы фильмы, тогда смог бы рассказать о них сифонящему полутрупу за ширмой. Там все клокочет, кажется, что у него в горле сатана варит яйца вкрутую. Понос лучше, чем запор. Все-таки я не Гитлер.
Когда мне было пятнадцать, пошел смотреть «Последнее танго в Париже» в старый кинотеатр, куда еще на мультики ходил. Стояла жара, сидел в шортах, ноги были мокрые от пота. Помню, в тот момент остро почувствовал, насколько волосаты мои ноги. Смесь стыда и возбуждения, которой может поддаться только девственник. По ходу фильма постоянно смотрел на свои волосатые ноги, у меня люто стоял.
Жизнь — бессмысленно длинная поездка на поезде. Едешь, бухаешь, выходишь на остановках, успеваешь забежать обратно, знакомишься с пассажирами из других купе. Потом они пропадают в других вагонах, некоторые возвращаются, когда ты про них уже забыл, Подсаживаются новые, старые выходят, и так пока поезд не уткнется в последний, самый красивый вокзал. Как тот, на заброшенном перекрестке в северном городе. Проблема кинорежиссера — в том, что ему приходится все время выходить из поезда, дабы снять его прибытие на вокзал. Потом, запрыгнув обратно, он не может понять, в свой ли поезд вернулся.
Когда Хон признался, что начал встречаться с Ким еще тогда, на съемках, в Сеуле их довольно быстро простили. Хотя вообще-то на тот момент она была замужем. Критики-dolboyebi подсказали обывателям, что ситуация повторяет типичный сюжет его фильмов и так же зубодробительно скучна, как все они, критики-dolboyebi. «Чистый Ромер, не находите?» Когда у знаменитостей скучная жизнь, обывателю легче примириться с их нарциссизом и наглостью. Но если ты селебрити и тебе весело, сожрут живьем.
Здесь на побережье в декабре хотя бы можно выйти на улицу и подышать чем-то, что море соблаговолило оставить от воздуха. Любое море пахнет опасностью, но северное почти не отличается от смерти. В этом городе, откуда я все-таки уехал, четыре месяца нельзя дышать на улице, каждый глоток наполняет глотку смертью, пока просто не перестаешь ее замечать. Поэтому почти все там — ходячие мертвецы, как в идиотском сериале. Когда я пожаловался кому-то в баре, мне сказали, что у Толстого была книга «Живой труп». Русская литература уныла и тяжеловесна. В ней никто не трахается. Зачем читать все это, когда можно читать французов? В этом городе никто не мог дать мне внятного ответа. Один дурак сказал, что так можно понять душу народа. Но литература — зеркало души сумасшедшего, не более. Человек, просидевший год за письменным столом, чувствует лишь одно: что он сошел с ума и хочет умереть. Кто-то сказал мне: когда подросток убивал Пазолини на берегу моря, Нинетто Даволи снимался в советской комедии про льва, стерегущего сундук с кладом.
Год назад позвали председателем жюри на кинофестиваль в южный город на море. Была неплохая кормежка, но это не спасало от просмотров русского кино. С местными произошла странная вещь: они будто позабыли родной язык. Снимают на каком-то эсперанто, его дебильная простота мертверожденна. Деррида сошел бы с ума, если бы ему пришлось за неделю посмотреть столько русских фильмов. Затри дня до закрытия изобразил пищевое отравление и потом не выходил из номера, передрачиваясь с кэмгерлом из Ульсана. Тех, кто в совершенстве овладеет мертвым языком, ждет великое будущее — посмотрите на евреев. Но такие не смогут существовать в мире живых.
Дурацкий город на море... Коты там орут по ночам уже в январе, а во дворах растет лавровый лист, которым я приправлял кальбитхан. С владелицей кафе на набережной мы немного потанцевали. Острая, ледяная вьетнамка, каких тысячи вокруг ханойских фонтанов. Любят сидеть в темных очках, с огромными сумками на складных стульчиках, громко перемывать всем кости. Ее пальцы нервно дрожали, как листья пальмы под струями утреннего бриза. Один по-жилой писатель в Москве, с которым меня несколько раз знакомили, мол, ваши герои очень похожи, написал у себя в книжке: «прохладная глянцевая задница». У той с набережной была.
Брал суп и шел на берег, где можно сидеть на табуретке прямо у парапета и всасывать лапшины, глядя на горную реку. Под парапетом пустырь с жухлой травой, заливаемый рекой — она рассказала — от силы три раза в год. Глупый курорт, но без уродливых зданий, каких полно в городе, который мне все еще снится. Даже пятиэтажки какие-то милые, с большими окнами и пустыми первыми этажами, которые пролетаешь, словно станцию метро на ремонте.
Потом приперлась краснощекая с Севера, испортила все своим энтузиазмом. Между зубов всегда куски еды, кожа пятнистая, как у леопарда, сиськи все время красные, как после бани. Уехал от нее на другую набережную, по которой так и не успел прогуляться. В прибрежных городах, где нет зимы, не бывает по-настоящему холодно. Непонятно, зачем они продолжают жить при своих минусах. Минус — это отсутствие, обратная сторона. То, что нельзя накормить, договорившись отдать что-то взамен себя. Эти маленькие водопады, мыльная молофья на земляных складках... Когда полезешь в гору, пескарь, лягушка и змея будут ведать тебя там, где ты их оставил с камешками во рту.
ФРАГМЕНТ НЕЗАКОНЧЕННОГО СЦЕНАРИЯ ФИЛЬМА «ВЕЛИКИЙ», НАЙДЕННОГО В БУМАГАХ ПОКОЙНОГО.
Петр: Ну вот скажи мне, любезный брат иноземный, ну что это за акватория такая? В Европе по любой реке можно уплыть в Голландию, а здесь от силы до Преображенского. Плыть и видеть, как над тобой потешаются пейзане, — унизительно.
Лефорт: Государь, попробуйте мыслить шире. Доплыли мы, скажем, до Голландии, и что мы там увидели? Понурые мельницы, квадратную траву и все тех же смеющихся пейзан. Одним словом, ничего, от чего бы не рябило в глазах на делфтских изразцах. Построить новый город в Европе — утопия, фантастика и бред сумасшедшего.
Петр: Ты, как всегда, прав, мои шер Франсуа. Пять мятежных голов, которые я срубил этими самыми руками, — суть фундамент града новейшего, где уже никто не будет знать, что такое потный кафтан и капуста в бороде. А когда мы будем умирать, оглохшие и непонятые, через много-много лет, мы доплывем сюда и обыграем Головина в живые шахматы. И тогда уже полетят наши головы, но нам будет все равно.
Лефорт: Да, государь. Отобедаем во дворце или пойдем к бюргерам?
Петр: У меня другая идея.
Кто-то из dolboyebi назвал меня «хореографом скотства», ну уж нет, увольте. «Хореограф» — что-то совсем низменное, даже в «кинорежиссере» больше достоинства. Когда балет был дворянским борделем и туда приходили выбрать девочку на вечер, в нем был определенный смысл. Швабры в пачках, соскочившие с надувного банана... Когда слушаю «Жар-птицу», никогда не думаю о Нижинском, скакавшим под нее козлом. Говорят, его фамилия на каком-то славянском языке означает «расстегнутая ширинка». Кореография.
Когда убивают у вас, продолжал я, дергая указкой, в этом больше презрения и пофигизма. Когда у нас — больше садизма. В этом смысле Корея — Европа. Мне это кажется очевидным. В какой-то момент понимаешь, что жизненный проект провалился и пора накладывать на себя руки. Когда новый фильм не получает тот же приз, что и предыдущий, он перестает существовать в сознании как нечто, достойное прикосновения. Когда уходишь от своего «я» так далеко, что уже забываешь, что «я» бесконечно. Что такого сказал о любви Бергман, чего бы не знала любая дырка из «Философии в будуаре»?
Нет никакой фильмографии. Нет одного человека, снявшего эти двадцать четыре фильма. Сутки жизни... Тот, кто лег спать вчера ночью, и тот, кто не проснется завтра.. Между ними нет ничего общего. 김기덕 запустивший крокодила в подводный музей... 김기덕, скомандовавший казахам: ебитесь вы раком на пустыре... Лишь две временные крайности. А между ними — еще двадцать сумасшедших, слыхавших что-то друг о друге, но знать ничего не знавших. Художник, не забывший себя после написанной картины... маляр, которому назавтра позволят оштукатурить стену в доме богача. Он уже научился распрямлять бугорки.
Так называемая культура превратилась в спам, безостановочно сыплющийся в цифровые контейнеры, которыми мы себя обставили, говорю я вам. Популярная требуха — фильмы, пластинки, газеты... Маленькие издательства с тиражами по 200 экземпляров — вот островки прошлого без спама. Купил советский книгопечатный пресс 70-х годов. Собирался инсталлировать его во дворе на побережье. Хотел печатать брошюрки, посвящать их де Саду. «В саду распускались самые невиданные цветы зла. Те, которые дез Эссент натаскал себе в сад, чтобы потом, нанюхавшись, вышвырнуть на помойку. Я подобрал их, обернул ими себя, как дети водорослями. Стал, наконец, настоящим творцом. Вонял, как на вокзале».
Сумасшедшие немцы звали поставить спектакль в Гамбурге. Кажется, Шекспира. Театр — пустое занятие, переливание из пустого в порожнее... гнилое мясо, развешанное на бельевую веревку. Сколько «Гамлетов» нужно увидеть для полного счастья? Лучше «Макбета», он короче. Я не пошел на «Унесенных ветром» еще раз, даже когда римейк снял Феллини.
Единственным театральным режиссером, которого я уважал, был Грубер. У него пластика Носферату; все, что он делает, — вампирический танец. Когда Леос позвал его в «Любовников», это был гениальный ход — никто другой не смог бы с таким апломбом спать на мосту и звенеть ключами от Парижа. Я хотел, чтобы этот дядька сыграл гангстера в «Диких животных», но выяснилось, что он не актер. Пришлось звать Боринже, который каждую свободную минуту бегал к своим бигудям.
В Париже я не пропустил ни одного спектакля Грубера, но потом он умер. Если умеешь картинно держать сигарету и говорить так, чтобы воздух пробкой вылетал из губ, как пердок из жопы, карьера театрального постановщика тебе обеспечена. Выпустишь на сцену Гамлета без трусов, о тебе будет говорить вся столица, городские власти выдадут тебе театр. Я принимаю лишь один вид театра — тот, что заставляет взять нож в руки. Как у Фассбиндера. Оскопление через смерть... Что-то об этом я пытался сказать в «Реальном вымысле». Вот только что?
Северная заставляла варить с ней борщи, я резал чертову свеклу, и мне казалось, что по пальцам течет кровь. Мясо с желчью, суп с кровью, колбаса из дерьма. Там это нормально. Хотел написать сценарии научно-фантастического фильма про то, как социальные связи и либидо окончательно разойдутся в будущем. Люди станут ходить в специальные sex gyms — что-то среднее между спортзалом и траходромом — и ублажать себя на навороченных аппаратах. «На них можно выставить любой параметр: скорость, цвет кожи, запах и вкус вагины, размер члена. Проблема изнасилований будет решена окончательно. Зачем стеречь жертву в подворотне с неясными последствиями, если можно прийти в sex gym и отдуплить свой идеал, если хочешь — при всех? Публичные дома в буквальном смысле. В фильме двое знакомятся в сауне после сейшена и пытаются строить отношения, но, пройдя современные мытарства, признают несовместимость сторге и эроса. Лишь снова оседлав свои агрегаты, они возвращаются к попыткам совместности». Как-то в Канне нашептал все это Клер Дени, она и спиздила. Когда увидел Джульетт на железном мустанге, чуть не расплакался от обиды. Потом подрочил, всегда на нее стоит. Мне рассказали, что Ленин дрочил в тюрьме, засовывая в хлебный мякиш. Старая Бинош женщина бриош.
Приезд в другой город запускает цепочку рутинных событий, которая уже через две недели позаботится о том, чтобы драгоценное чувство новизны вас покинуло. Пожрать побриться потрахаться по тратиться посрать поспать покататься в поезде познакомиться поговорить помыться поссориться пойти в полицию постричься. Все равно везде, умноженное на время.
В другом сценарии Джэхён должен был играть мужика, который живет одновременно с двумя телками в разных квартирах на противоположных окраинах небольшого города. Покупает им черные платья и бульдогов, дает одинаковые ласковые прозвища женщинам и клички собакам. Красит сожительницам ногти на ногах вишневым лаком, водит в одни и те же сетевые рестораны. «Совершенно обычный персонаж, никаких извращений. Но вставал у него только когда он думал о другой бабе, с которой недавно спал. Иногда он ездил от одной к другой в течение дня, так у него стоял еще тверже.
Через 10 лет одна умирает, приходится заводить новую другую. Градообразующая фабрика в городе закрылась, баб осталось мало. Другую удается найти, но та оказывается дальней родственницей первой. Все раскрывается, троице удается прийти к соглашению, но теперь ему приходится платить им зарплату». Договорился с Дельпи и Жакоб, но однадругая кинула и уехала сниматься в российской комедии про апокалипсис.
Интернет убил знание, уничтожив путь к нему. Инициационный маршрут от зарождения любопытства до его удовлетворения предполагал длинную цепочку не столько умственных, сколько физических движений, совершение которых формировало привычку к познанию, продолжаю я, перекладывая указку в другую руку. «Сходить и кинотеатр, записаться в библиотеку, засунуть пленку в камеру, соблазнить дочку профессора». Сейчас интеллектуальное путешествие имеет продолжительность двух тыков в экран, засранный рекламой и сообщениями от кого-то, с кем вы едва знакомы. Одна казахская дрянь пыталась отправить мне инстаграмму после того, как я отымел ее в зад, а потом отхлестал ремнем. Наказание: нескольких кровавых швов на бедрах.
Любая страна — пеббл-бич. Каждая галька — человек, нет двух одинаковых галек. Наверху лежат самые серые и неинтересные, выцветшие на солнце. Под ними, стоит лишь зачерпнуть горсть ладонью, — красивые и глубокие по цвету, мокрые от соприкосновения с илом. Потом приходит собака и ссыт на них.
Я дрочил на нее всю жизнь, с того дня, когда мы перестали сношаться и наши пути разошлись навсегда. Тела других мастурбаторных роботов по прошествии времени разлагались в фекальной жиже забвения, а она никуда не уходила. Была беспроигрышным вариантом, на который мы с отростком всегда могли положиться. И вот она умерла, и я больше не решаюсь. Был бы это секс с мертвецом? Присутствие человека в жизни другого не имеет ничего общего с трехмерной анатомией. Может, дело в этих чертовых японских фильмах? Слишком пересмотрел их в сеульской синематеке, положа руку на сердце.
«Войны и эпидемии всегда идут друг за другом. Болезнь поначалу косит всех, война — только несмышленых идиотов, разрешивших порубить себя на фарш с машинным маслом. Потом все меняется: от болезни делают прививку, а война начинает потрошить всех, кто живет в ее время, ибо она несовместима с жизнью». В каждом из моих фильмов война перманентна, как и в любом доме Севера и Юга. Нельзя спрятаться от нее в кокон, трупная вонь все равно просочится сквозь щели. Можно только бежать, украв старую географическую карту, чтобы с ее помощью найти смерть на своих условиях.
«Как думаешь, хоть одного поймаем до дембеля?»
Когда ты экзотика, можно позволить себе гораздо больше. Тебя не считают равным, но не ниже себя. Вот он, парадокс постколониального экзотизма, продолжаю я. Все дело в культуре. В Америке, стране придурков, ты будешь неполноценным червем с деревенской ухмылкой. Штатовские dolboyebi еще в 50-е выучили пару корейских названий, чтобы охмурять ими баб. «Я положил десяток узкоглазых между ущельями Пак Чон Хи и Чон Ду Хван». И ноги раздвигаются автоматически, как двери в метро.
Зато во Франции будешь порочной энигмой. В Париже я поспорил с другим художником, что мне отдадутся все, с кем буду знакомиться при помощи одной-единственной фразы. Год потом ужинал на халяву, у него был богатый дядюшка, который тоже хотел узнать, что я говорил всем этим француженкам. Но я не кололся. «Уверен, твоя щель напоминает свежеотрезанную коровью башку, если смотреть на нее с хребта, которого уже нет». Никто не устоит против подлинной экспрессии.
Из всех моих фильмов пять с Джэхёном — самые популярные, потому что у него почти европейское лицо. Как-то я покрасил другого актера в мулата, в дуэте они смотрелись какМел Гибсон и Дэнни Гловер, застрявший на толчке. Правда, в Корее этого никто не оценил. Джэхён, забивающий пса на мясо бейсбольной битой, — самая корейская сцена в истории кино. Странг, которому еще предстает стать Дайсартом. Наш национальный вклад в мировую культуру. Как говорил мой сосед, верь мне, я на этом собаку съел.
«Адрес неизвестен» — единственный рамен-вестерн, снятый под музыку Сати. Шон, Джон, Джэхён...
Раньше человечество спало лишь по ночам, теперь — круглосуточно. Все видят на своих экранах одни и те же сны. Конец вида приходит с одинаковыми снами. Я смотрел фильм на кинофестивале: девушка положила ладошку в тарелку с пюре и начала месить его. В том же фильме забивали коров на бойне. Сцена с пюре показалась мне более отвратительной.
Размороженный холодильник пахнет гниющей мертвечиной, что довольно странно, учитывая популярность выражения «хладный труп». Как я понимаю, дело тут не в температурных превратностях, а в том, что размороженный холодильник сам по себе — труп. Причем полный, ведь у холодильника не может быть второй, «эстетической» жизни. У моих родителей в детстве был очень красивый радиоприемник-фольксэмпфенгер, который стоял в гостиной еще много лет после того, как перестал работать. Кто оставит на кухне неработающий холодильник?
Предметы, в отличие от людей, превращаются в трупы незаметно. Выкидывая на помойку торшер или обогреватель, я всегда думал о том, жив он или мертв. Собиратели винтажаных предметов — коллекционеры трупов, вроде военачальников. Мой крокодил, пряча вещи под воду, спасал их и от жизни, и от смерти. Вещи-носферату, лишенные теплого тела, но сосущие кровь, — мир будущего. В нем не имеет смысла жить. Жизнью художника всегда был переезд из одного неприятного места в другое, но только сейчас «покровители» требуют, чтобы их деньги отбивались. Жадные ублюдки.
Мне всегда говорили, что от моих фильмов хочется трахаться. Взять с собой молодую сучку в Париж, швырнуть ей в компаньонки черную кошку. Заспать по плацкартам. Снимать, как она шляется по кладбищам и попрошайничает. Вот вам кино! Режиссер — мужик в противогазе, преследующий жертву по пересеченной местности. Убежать от него невозможно, он по обе стороны камеры. Когда он снимает маску, под ней не лицо, но город. Порочный 김기덕, Гидок Отмененный. Гиена Ким.
В южном городе старался убегать от внимания и однажды смылся на автобусе на кривую улочку имени другого южного города. Пройдя мимо зацветающих примул и цикламенов, набрел на маленький зоопарк, где местные садисты держат бегемота. Мать мне рассказывала, как они расшвыривают хвостом какашки, словно веером. У меня была баба, вся в коричневых, разбрызганных по телу родимых пятнах, с поцарапанной твердой кожей. На позвоночнике островком зияло самое большое пятно, размером с трапезундский золотой пятак. Видел такие в музее южного города. Бегемота звали Фрида.
Не узнаёте... не ожидали... «У вас одинаковые пятки», — говорила она. Я хотел, чтобы Дефо сыграл американского солдата, возвращающегося в Корею, чтобы откопать там труп убитого врага. Мне нужно было сделать ему пятки, как у меня, но найти гримера — специалиста по ступням не так-то просто. В Канне его не оказалось. Мы договорились встретиться в Париже через неделю, но он улетел сниматься в очередном фильме Феррары. В итоге ничего не получилось. Потом это снял Спайк, но у него солдат превратился в четверку друзей. Купил Элвиса, продал битлов. Диллинджер мертв. Возродиться, убив себя перед камерой. Этим невозможно заниматься до бесконечности.
Когда понадобился актер на роль тюремного гомика, я сразу подумал о Кар-Вае. «Мечта» — жалкое подражание ему. Тошная сентиментальная музыка... Мы встретились на фестивале, и он дал мне номера Чуна и Люна. Оба отказались, к тому времени они уже считали себя слишком крутыми. Зато Чен согласился сразу, в нем есть надлом, которого нету тех двоих Такой есть у всех тайваньцев, они живут в постоянном страхе, это роднит их с корейцами.
Актеры — самые неинтересные люди. С ними и поговорить-то не о чем. В любом случае прямой речи у них нет, они разговаривают только цитатами из ролей. Актер есть актер. Если с человеком не о чем поболтать, как можно терпеть его кривлянье? С актрисами можно спать. Я хотел снимать Пак во всех фильмах, но после «Мечты» это было невозможно, я больше не мог позволить себе звезд. Лицо Пак — карта разорванной Кореи. Завернувшись в нее, можно спасти душу, но она вам этого не позволит. В моих фильмах ее трахают с ненавистью. Потом сами истекают кровью. Кино есть кино.
Я стал художником в тот момент, когда осознал, что больше не хочу быть корейцем. Французом? Может быть. Любовь к околотку — удел онанистов. Стать человеком можно лишь послав к чертям маму, папу, жену, страну... Все, что можно обозначить простым иероглифом. Тех, кто этого не сделал, легко заставить верить всему.
После «Сети» со мной встретился дипломат с Севера и сообщил, что Джонъын желает заказать несколько пропагандистских роликов. Позировать в косухе на фоне баллистических ракет... Потом сверка часов с генералами... Приказ запустить ракеты, дабы раздолбать пол-Японии... Платили ферически. Обещали неограниченный доступ к партийному борделю в Пхеньяне. Я как раз заканчивал монтаж «Один на один» и отказался. Страшно жалею. Повстречать злого двойника — удача, которая выпадала только агенту Куперу.
Одна гадалка рассказала мне, что у каждого с Юга есть выпотрошенный двойник на Севере. Это держит в напряжении баланс добра и зла на полуострове, не позволяя половинкам схлопнуться друг в друга раскладушкой. При этом у нас одинаковые фамилии. Когда я отдавал сценарии бывшим ассистентам, никто не замечал, что фильм снял не я. Даже сумасшедшие с последнего ряда, читающие титры.
Военщина выглядит нелепо — особенно в странах, все проигравших, к всеобщей радости населения. Мисима со своими мундирными гомиками рассмешил даже солдафонов, у которых вообще-то нет чувства юмора. Когда он толкал речь, перед тем как выпустить себе кишки наружу, местные с базы стыдливо косились на заезжую знаменитость и крутили пальцем у виска.
Друг детства работает в IT-компании в Сеуле. Занимается тем, что называет «баг-репортингом». Это не имеет отношения к Берроузу, он выскабливает ошибки в компьютерных программах или что-то в этом роде. Делает скриншоты на телефоне и отсылает куда надо. Ни в какой коммуникации с другими сотрудниками не участвует, работает из дома. Когда мы виделись перед отъездом, он рассказал мне, что не уверен, получает ли кто-то его отчеты. Новых программ, которые нужно проверять на ошибки, давно не появлялось. На связь с ним никто не выходит. Он исправно получает зарплату на кредитку, но убежден, что начислением занимается компьютер.
Мой школьный друг сообщил мне, что не уверен, просматривает ли кто-то его сообщения и существует ли вообще компания, на которую он работает. Собственно, ошибкой в программе, о которой никто не сообщил, может оказаться тот факт, что ему до сих пор переводят деньги за «репортажи». «Багом» может быть он сам.
В такой реальности я снимал свои последние фильмы. Делал их, повинуясь гипнотической инерции хождения по кругу в тумане. Ездил на кинофестивали в незнакомые маленькие города, получал скромные деньги на следующий фильм. Где-то они выходили в прокат, но проверить это было невозможно. Вполне вероятно, всего этого вообще не было, но кто-то продолжал поддерживать мое скромное предприятие, его постепенно расплывающийся иллюзион.
Я и сейчас не совсем понимаю, где нахожусь. Я по-прежнему вижу эту странного вида треугольную ширму, за которой кто-то продолжает кашлять. Но велика вероятность, что это какие-то машинные звуки — вроде стрекота вентилятора, — которые очеловечивает мое сознание. Где я — в кровати, в фильме, на небе? Я понимаю, что не могу встать и помахать руками, но почему-то продолжаю говорить сам с собой понятным голосом. Этот голос аукается в некоем пространстве, у которого есть акустические характеристики. Я не смог бы выдумать это, если бы сенсоры уже отключили.
После дезинтеграции «Арирана» я мог делать все, что хотел, и плевать, что об этом думали так называемые критики и какие-то там зрители. Как проценты могут быть в десять раз больше долга? Мать, отгрызающая сыну хуй... Помилуй мя, Будда. Но они-то жрали все, что я им подсовывал. «Пьете» дали главный приз в Венеции... В этом фильме был интересный кадр — угорь, извивающийся на асфальте. Глуповатая метафора прозябания голокожего самца в городе. Лучшей придумать не смог.
Главным в последних фильмах было снять их, будто я только что проснулся и вышел за сэндвичем с камерой на плече. Должно быть похоже на видеокассеты со свадьбами или похоронами — то, чем занимаются для заработка студенты киновуза, где я никогда не учился. На Западе это по-прежнему всем нравилось, но потом лахудра обвинила меня в том, что я хотел сделать из нее новую Олимпию. Мое кино оставалось все тем же.
Я возвращаюсь обратно, говорю же. Сказал со сцены: вот мама, а это ее сын, сейчас она будет ему дрочить. Поверили, поохали, попадали в обморок. Потом стали хлопать как сумасшедшие, вытащили на сцену золотую бандуру. Повторения — единственное, что объединяет тех, кто не постеснялся назвать себя художником, а после сделать так, чтобы в это поверили.
После «Пьеты» я решил больше не снимать фильмы для призов. Уезжал за границу, находил идиотку с деньгами, мечтавшую стать продюсершей. Писал сценарий за три дня. Брал бездарных студентов на главные роли, сам все снимал на видео. Называл это просто «съемками». Где-то прочитал: Стравинский называл свои додекафонные пьесы «вещами». Мои последние фильмы — про освобождение от химеры качества, в них бьется горячее сердце свиньи. Самое родное нашему. В азиатском кино никогда не думали о «качестве». Западная чушь.
Когда жил в Париже, неподалеку был легкоатлетический стадион. Соревнования по легкой атлетике — странное зрелище, происходит много всего и сразу, как у Босха или Олтмана. Мясистые жопы прыгуний, насаженные на шесты, приземлялись в огромную бадью с лавой. На заднем плане паслись лошади, исполнители кантри пели свои простые песни. Я сидел на трибуне молодой, посасывал мочепиво. Все это было классно.
Она выходила на балкон, вставала у окна курить. Я подходил к ней сзади, распускал ей волосы. Брал за бедра, начинал покусывать шею, щеки, уши. Расстегивал пуговицу на джинсах, засовывал палец. Снимал штаны, ставил раком на кровать, встроенную в балконный угол, как у англичан. Когда нагибал ее, чтобы уложить, она всегда сообщала мне, срала уже или нет. Если нет, убегала в туалет. Ей всегда удавалось опустошить жопу, когда захочется, удивительное качество. Потом прибегала обратно немного влажной и ложилась-вставала у кровати. Все это — не вынимая сиги изо рта.
Однажды, когда натягивал ее в такой позе, почувствовал запашок гари. Слишком близко опустила башку, прожгла в матрасе дырочку. Ткань воспламенилась мгновенно и сильно воняла, потому что была сделала из какой-то адской химии. Когда она потом перестала отвечать на звонки, я некоторое время ебал эту дырку, потом выкинул матрас. Появление новой дырки часто приводит к непредсказуемым последствиям, но я не знаю никого, кто бы от нее добровольно отказался. «Новая дырка в жизни». Что-то пародийное в духе Блие в лучшем случае. В худшем — руководство к суициду.
Вчера постанывал ее имя, повиснув на кафеле в душе, и дуплил стену. Хер болел как после наждака. Сегодня все-таки смог пристроить для этих целен рулон туалетной бумаги, но он упал в воду и превратился в месиво. Гомик, написавший «Четвертого мужчину», называл их норками. Действительно, когда их нет, совсем негде спрятаться. В южном городе девица выгуливала крысу на набережной. «Кто это у вас?» — «Норочка».
Ненавижу эту чувственную херню, говорю же вам. Когда плохо сплю и приходится идти бухать, искать приключения или просто дрочить. Это всегда самые плохие дни. Не происходит ничего, что имело бы хоть какой-то смысл. В таком состоянии могу написать пару строк или поехать смотреть натуру, хотя и не люблю это делать. Чтобы фильм получился, место будущих съемок должно быть сюрпризом сперва для меня и только потом — для тех, кто будет смотреть, не имея возможности ни на что повлиять.
В такие дни начинает кровоточить жировик на спине, и я прихожу домой с красным пятном на рубашке. В районной прачечной обо мне и так уже говорят всякое. «В воде можно делать что угодно: сидеть на скамейке, листать фотографии, боксировать». Сестра торговца рыбой Пак — Офелия современного кино. Ее влажная щель вечно хранит любовь в водорослях.
Сюжет «Самаритянки» придумал, когда однажды в Токио увидел видеоклип поп-группы. Двое школьниц изображали лесбиянок — бегали по улицам, орали в камеру, держась за руки. Решил, что неплохо бы сделать из этого фильм про малолетних шлюшек в духе Брессона. Снять его на сеульских утицах под музыку Сати. Вечно этот Сати... Все мои сюжеты и идеи вторичны, о них и говорить нечего.
Есть две категории людей — те, кто делают что-то, не особо задумываясь, и те, кто думают, что могли бы сделать лучше, но ни черта не делают. Есть еще малолетние лесбиянки, но эти обычно ничего не делают и ни о чем не думают. Самые чудесные люди. Особенно когда с ними можно помыться в японской бане.
«Пытаюсь проорать: выключите долбаное радио! Не могу больше слушать то, что они называют классической музыкой. Не получается. Не могу нащупать язык во рту».
«Сеть» — последний фильм, где Корея еще фигурирует как идея. После этого она перестала жить во мне, как я в ней. Художник в своей стране всегда пятая нога. Тем более если все четыре упорно месят говно.
Когда идея возвращения домой окончательно растворилась в сменяемости городских пространств, я понял, что дело не в географии. Скорее в том, что я уже не в состоянии соответствовать обстоятельствам. Всегда завидовал подозрительным личностям, про которых нельзя точно сказать, чем они занимаются. Я не имею в виду криминальный элемент. Эти всегда остаются равными себе, чем бы ни промышляли — грабежом, убийствами, государственной властью. Бандиты — самые цельные люди, это и так известно.
Я же не переставал думать о странных людях, которых давно знаю, но не имею при этом четкого представления о роде их деятельности. Есть, конечно, такие, которым не нужно ничем заниматься, но эти меня не интересуют. Но есть другие — те, что раз в месяц ездят в командировки на какой-то завод, а когда звонишь им, чтобы позвать в бар, всегда оказываются в этих командировках, но назавтра точно вернутся. При встрече они могут показать тебе свой провокационный комментарий в политическом журнале, а ты и не подозревал, что они пишут статьи, тем более про политику. Вы ведь никогда не обсуждали политику.
Встретив такого еще через год, узнаешь, что он устроился челноком турецких контактных линз, банщиком в богадельню или завхозом в музей. Их ху упорно отказывается перетекать в уот. Оно им словно и не нужно, хотя у них никогда нет денег. В конечном счете я понял, что совсем не хочу, чтобы меня представляли «김기덕, знаменитый кинорежиссер». «Кажется, экспортирует редких ящериц» или «кто-то сказал, что он ликвидирует библиотеки, но не уверен, спросите у него сами». Что-то в этом роде, ладно? «Знаменитый кинорежиссер»... Звучит отвратительно. Ми Ха Ко говорил мне, что его это тоже бесит. Он-то хочет быть снежным человеком и кататься с горки на гладких шарах.
Один знакомый, тренер по единоборствам, был не в состоянии завести отношения с женщиной и все мечтал «воспитать себе девочку». Из фразы этого придурка выросла «Натянутая тетива.». В целом я не имею ничего против педагогического эроса. Но, разумеется, не похотливые дедушки должны растить себе глупышек, а опытные бабушки — податливых мальчиков. Человечество станет гибче и добрее. Грустные девичьи глаза, мужик-идиот и плохая музыка — все, что нужно для сносного фильма. При таком раскладе конкретное орудие убийства не имеет значения, будь то автомат, лук со стрелами или клюшка для гольфа.
— Доведите меня до метро, я очень пьяна.
— Доведите меня до подъезда, я очень пьяна.
— Доведите меня до лифта, я очень пьяна.
— Доведите меня до двери, я очень пьяна.
— Доведите меня до кровати, я очень пьяна.
— Доведите меня до оргазма, я не очень пьяна.
Я Мутаиб, первый сын короля Дауда. Я близко знал своего отца.
Я Абдуррахман, пятый сын короля Дауда. Я неплохо знал своего отца.
Я Мишгаб, девятый сын короля Дауда. Я плохо знал своего отца.
Я Гамид, шестнадцатый сын короля Дауда. Я не знал своего отца.
Я Абдулазиз, двадать пятый сын короля Дауда. Я три раза видел своего отца.
Я Бандар, сорок девятый сын короля Дауда. Я один раз видел своего отца.
Я Фахд ибн Нассир, шестьдесят первый сын короля Дауда. Я никогда не видел своего отца.
Я аль Ануд, семьдесят третий сын короля Дауда. Я капнул с члена своего отца.
Я Умуд, девяносто девятый сын короля Дауда. Я никогда не видел своего лица.
Французы любят показывать, как бабы ссут. Их физиология — мелко копошащаяся. Чулочки, поцелуйчики, прижимание друг к другу в тесных кафе, где не пернуть без того, чтобы не отравить кому-нибудь кофе. Кавалье с его какашками... Старушечья мерзость.
Благодаря этому французы никогда не забывают, что так называемая страна не более чем набор разной мелкости географий. Здесь растет виноград для бургундского, там — для шампанского. Все остальное — вранье за деньги. Даже дурацкая политическая история не испортила им правильного отношения.
Корея всегда была задником для демонстрации идиотизма человеческой природы. Русским этого не понять — вы где-то прочитали, что великим важно мнение народа. Что они все время о нем думают. Но художникам важно лишь мнение себе подобных, главным образом из-за границы. Понравиться своим слишком просто. О народе художник вспоминает только когда ложится с бабой, зажав нос.
Современники погребены под завалами электронных игрушек, которые выглядят как будущее, потому что дизайнеры воруют их оболочки из фантастического кино. У людей этого века есть все, кроме будущего, чью меру они же израсходовали.
Один из новых друзей, которых я завел, поселившись в северном городе, был так влюблен в него, в этот город, что не мог в нем спать. Раз в неделю он уезжал в другой город — четыре часа на юг на экспрессе «Северная Венеция» — дабы поспать пару дней. В северном городе, на площади писателя, делившего певицу с французским мужем, под окнами грохотал трамвай, который начинал звенеть кольцами задолго до появления под окнами, словно огромный удав, выпрастывающийся из предлежащих улиц. Трамвай всегда переезжает спящего. Я помню перерубленного... Неровное сердцебиение метро из детства. Два всплывающих с самого дна толчка. Огромный паук пылесоса, притаившийся в углу.
В том городе мерно жужжащий пыльный шум не выветривается никогда, даже в самые глухие часы. Ночь здесь слышит город всегда. Со временем у тех, кто здесь живет, на физиономиях начинают зыбко проступать другие лица, как на фигурах Оурслера. Оттуда я уехал спать на взморье. Критикесса ужасно храпела, это было неизбежно.
ФРАГМЕНТ НЕЗАКОНЧЕННОГО СЦЕНАРИЯ ФИЛЬМА «ВЕЛИКИЙ», НАЙДЕННОГО В БУМАГАХ ПОКОЙНОГО.
Петр: Когда приезжаешь в новый город... Будем говорить государственно: когда приезжаешь закладывать новый град, следует быть окруженным людьми, которые тебя понимают и говорят тебе правду. Нельзя все время слышать вокруг себя подхалимов и жополизов, от этого рано или поздно подменяешься несуществующим образом себя. Я хотел бы украсть все деньги России, чтобы построить все корабли в мире, но, во-первых, все здесь и так мое до копеечки, а во-вторых, никто тут ничего строить не умеет и приходится каждый гвоздь и всякого разводящего клей выписывать из Европы.
Вы заметили, как здесь отовсюду воняет канализацией, хотя мы ее еще не проложили? Ума не приложу, как это возможно. На такие вопросы мог ответить только Лефорт. Где ты, где, любезный мой Франсуа, когда ты так нужен? На кого ты меня оставил?
Призрак Лефорта:
Петр: Тьфу, опять мерещится. Все потому, что кормят всякой гадостью. В прошлом месяце велел заказать три пуда брауншвейгской колбасы, которая мне так понравилась в Лондоне, а эти олухи притащили кровяные сардельки. Тяжело быть первым камнем, брошенным в болото: не встречаешь никакого сопротивления, но все равно идешь ко дну. Кто продолжит начатое мною, когда вокруг ни единого существа, умеющего думать башкой, а не брюхом?
Петр:
Управление снами — техника, которую я пытался освоить много лет, но это стало получаться у меня только сейчас, когда я лежулечу нездесь. В последние годы пытался так смотреть кино, в которое давно перестал ходиводить. Даже если кто-то, кого я любил когда-то, снимал новый неофилим. Если я хотел его посмотреть, то, засыпая, закладывал в мозг програмамму, и иногда во сне мог увидеть то, что хотепотел. Это связано с овладением дыханием и погружением в трампампамс во время исполнения пхансори, но я точно не уверен, как именно. Теперь могу делать это со стопроцентным успехомэхом. Могу даже «заказывать». Например, назавчеравтра гипнотизировал себя: мозг, покажи мне Бенекса 2046 года. Это был лучший фильм, который я когда-либо видеол. Следующий сеанс будет совсем неверопамятным. И так до скончания времйон.
Уморить себя холодом оказалось не такой уж хорошей идеей. Вставать до рассвета, сидеть на унитазе в ледяном сортире, подставив руки под кипяток в раковине... Кофе и вареное яйцо, просто чтобы мозги не затянуло в лед. Потом опять пытаться уснуть, но мочевой пузырь гонит обратно на унитаз. Декорации северного города построены в климате, который делает любую сцену, разыгрываемую в них, бессмысленной. Unsustainable, как говорят экологи. Сколько каналов ни вырезай на этой местности, они не наполнятся горячим кофе, говорю же вам. Даже если нескромник-трамвай дребезжит за окном, как старая молочница.
Хотя на самом деле холод в этом городе генерируют сами декорации. Даже когда на улице солнышко, на лестничной площадке каждого из этих каменных тортов — холодильник. Надкусанные торты там и должны храниться, никаких сюрпризов. Все эти каналы потом выливаются из носа, о проделках которого, как говорят, что-то писал местный сумасшедший писатель. В Корее все писатели сумасшедшие, на них показывают пальцем на улице. Зачем сидеть дома и выводить дурацкие иероглифы, которые все равно никогда правильно не напишешь, если можно носить костюм как у всех, сидеть в офисе и рисовать только цифры?
Когда кругом полыхает, хочется нырнуть куда-то. Но тут как у Данте: вылезая из ада, переворачиваешься вверх ногами и заползаешь в чистилище. А там тоже погода так себе, во всяком случае на первых порах вечности. Огонь может идти с тобой долго, говорил один мудрец, но фитилек-то маленький, а ветер бесконечен. Саджу не спасает, слишком мало градуса.
Существо с распущенными волосами расстилает газету на качающемся деревянном полу и, маняще глядя в камеру, ложится. Женщина — морское чудовище. Особенно когда живет на островах. Лягушка — его враг, попугай — друг. Умело кормит одного другим, участвуя в животном мире и охотником, и жертвой. Никогда не прячется под дождем, так оно в своей стихии. «Уплыла, с такими сиськами...»
Все мои фильмы — экранизации картин. Никто, кроме меня, не смог бы снять «Остров мертвых» или «Желтый дом» так натурально. Человеку, живущему в мире сверхтонких зубочисток, приходится прокалывать себя постоянно. Такая жизнь ничуть не лучше наркоманской.
«Те, кто занимаются производством популярной культуры после сорока, страдают остановкой в развитии. О чем они могут рассказать человеку, который не хочет быть вечным подростком? Только о своих деньгах. Что такое рок-музыка 21 века? Старческий запах изо рта».
Злой он, чертов критик. Как он меня обсирал... Но я подпишусь под каждым недобрым словом, когда-либо сказанным.
ФРАГМЕНТ НЕЗАКОНЧЕННОГО СЦЕНАРИЯ ФИЛЬМА «ВЕЛИКИЙ», НАЙДЕННОГО В БУМАГАХ ПОКОЙНОГО.
Петр: Сидючи здесь, у излуки сей, узрел я и минору водную, и троеструие, из нее текущее, всевластное, и прочие чудеса навигационно-геометрические, о коих могут мечтать лишь великие государственные умы на просторе вольном. Потом взял рейку и начертил на одном из островов решетку из прямых линий, чтоб разрыхлили чухонскую почву каналами наподобие амстердамских. Странно, но прямые линии здесь сами начинают изгибаться под карандашом, а после наполняются водой. И циркуль говенный какой-то, а где старый мой гейдельбергский, ума не приложу.
Я первый здешний правитель после Рюрика, который может сам вырезать себе лодку да и уплыть на ней к чертовой бабушке. Те, кто обвиняют меня в том, что я своровал название страны у пруссаков, а флаг и прочее, включая телевидение, у малых голландцев, не сиживали у истоков троеструия всевластного на месте пустом. Те, кто правили махиною сею до меня и будут двигать ею опосля кончины моей, суть уродливые карлики из моего позавчерашнего сна. Но я проснулся! И запахло вкусной свеже-обтесанной древесиной. Молодец швед, знатную светелку выстругал. А то не циркуль ли мой под умывальником-то валяется, едритте дритте, фрау мадам...
Слушаю лекцию про себя, читает какой-то американский профессор. Like, people went to Paris to become artists, to live, paint, become someone. He went to Paris to become someone, not a painter, although he painted, but his medium was cinema. With him, it’s not camera-stylo, it’s camera-paintbrush. His films are paintings, not in the sense they haw strongly pronounced visuals. They do not, except for Spring, summer... But he never cared about drama, creating behavioural motivations for his characters, he never cared about that. His characters are not people, they are cine(ma)tic entities, objects who walk, eat, drink, fuck, talk very little or not at all and just grunt, like in Moebius. He never writes stories, just conflicts. It’s a two-dimensional world, but with thick impasto, thrown on canvas with a knife.
So, it’s not camera-stylo, it’s camera-knife. Not vouvelle vague, but still la vague, a wave, as his pictures are always half-drowning in water, bathing in it like all photographic film does. In places where sea is always around, where you don’t have to fly to it, it’s not a getaway location, but a part of an everyday routine. One can lodge a chair in it. Sea becomes a Paris of sorts one can live in to become someone in one’s mind... Наушник лопнул, не дослушал, а жаль, было интересно, само звучание языка. Американцы говорят, будто обжираются словами. Англичане — наоборот, выплевывают.
Когда бабы пихают себе кислоту в губы, чтобы пялиться уточкой в телефон, над верхней губой у них появляется черная полоска тени, похожая на усики злодеев из старого кино. Хочется нажраться с ними, а потом дать в морду.
Новая мировая война должна стать сразу Четвертой. Третью придется пропустить» потому что она, как нам всегда твердили, будет ядерной. Малер боялся проклятия Девятой, так появилась «Песнь Земли». Он не смог обмануть судьбу, но все-таки пожил еще немного. Есть люди, которые чувствуют, что в жизни появляется смысл, только если ее сильно усложняют. Некоторые страны полностью состоят из таких.
В моих фильмах все выглядит по-дурацки: интерьеры, одежда, люди, желания, страдания. Только море выглядит так, будто я к нему не прикасался. Критик, который напишет про меня книгу, будет думать лишь об одном: когда уже это закончится? Осталось посмотреть еще три, потерпи немного, дружок. Художник, который хочет запечатлеть суть, обречен на то, чтобы вещи на его картинах выглядели так, чтобы на них не хотелось смотреть. Они не должны быть ни красивыми, ни уродливыми. Просто никакими. Как у Сезанна.
Став Траволтой, уже не вернешься в Кейджа. Даже если оба давно нахер никому не нужны. Такое вот кино, 빅토르 초이. Снимать через краба.
Предпоследний родился из одержимости Ло Пу Шаном. Однажды посмотрел несколько его фильмов по телику в отеле северного города. По местному каналу шел ночной марафон, такое еще случается. Субтитров не было, но я понял: все его фильмы — про конец света. Все мои — тоже. После коммунистов, но до мобильников никто у вас не утруждал себя приличиями, особенно в кино, продолжаю я. Герой, едва войдя в кадр, сразу начинал кого-то трахать, убивать либо философствовать. Ничего лишнего — драматургии, правдоподобия и прочей чепухи, недостойной даже кавычек.
Люди в то время превращались в типажи прямо у вас на глазах, но устаревали к вечеру. Любой фильм мог закончиться тем, что герои улетали куда-то в небо. Богу не нужно было просить разрешения у контролирующих органов, чтобы выращивать цыплят. Тогда ваше кино было по-настоящему азиатским, но это длилось недолго. Еда сгорела.
Мои последние фильмы длинны, я задумывая их как своего рода эмбиент Их нельзя смотреть в кинотеатре, где каждый сразу поймет как любительски они сляпаны. Их вообще не надо «смотреть», но за ними можно подглядывать, как за пожилой, но все еще привлекательной теткой на пляже. Не отвлекаясь от книжки, либо убираясь в прихожей. Пялясь в другой экран, где подает Ю Дарвиш. Приглядывать иногда, чтобы не убежали. Ино придумал эмбиент, когда лежал в больнице. После «Арирана» я уже не чувствовал себя здоровым. Горный воздух не выветривается из легких.
Зрители после просмотра «Один на один»: «Самодеятельность какая-то. Образы героев не прописаны, мотивы поступков совершенно не ясны. В нескольких сценах персонажи непонятно зачем переходят на английский. Считаю, что подобные фильмы недостойны представлять кинематограф нашей республики на международных фестивалях».
«Мало что понял в этой белиберде. В одной сцене террористы угрожали отрезать супружеской паре яйца и вагину. Хотел бы посмотреть на это. Только они начали выполнять обещание, как я проснулся и стало опять скучно».
«Я не прочь посмотреть другие фильмы этого режиссера, говорят, он известен за границей, особенно в России и на Филиппинах. Но было бы неплохо, если бы кинотеатр, где показывают его фильмы, оплатил мне билет на электричку досюда и домой. В этом случае я готов гулять у входа перед сеансами и как бы случайно завязывать разговоры с прохожими, упоминая, что скоро начнется фильм известного режиссера, о котором тепло отзывались критики в России и на Филиппинах. Номер моего пейджера — 51183. Раджив».
«Фильмы на Севере еще хуже».
Когда писал совсем уж белиберду, отдавал ассистентам. Таким образом избавлялся от второсортного товара — не выкидывать же — и заодно получал шанс привнести в работу градус насилия, который не мог себе позволить, будучи режиссером. Я же продюсировал эти фильмы, так что мог заявляться на съемки и делать что угодно, не боясь испугать впечатлительную актрисулю.
Особенно любил подходить сзади к режиссеру и давать ему затрещину как раз в тот момент, когда он орал «мотор!». Чистой воды слэпстик. Ну так пусть не задаются. Разумеется, никто из них не стал «большим художником». Их поделки неизбежно сравнивали с моими и, если со мной не могли не считаться, этих сразу закапывали. Зато эти фильмы собирали кучу бабла в прокате, как и полагается шлаку. Все это доставляло мне изрядное удовольствие — едва ли не большее, чем собственные «успехи». Все делающие искусство — скоты, но лишь продюсеры являются настоящими ублюдками. Это бездари, живущие в мире талантливых. Им приходится быть мудаками, иначе они не смогут смотреть на себя в зеркало.
«Весна, лето...» вырос из забавного сценария, в котором мальчик и его учитель живут в любви и гармонии в маленьком монастыре посреди озера. «Учитель каждый вечер мнет в ладошке яички мальчугана и заплетает ему косы. С утра мальчик прыгает попой по физиономии учителя, пока тот заливается счастливым смехом от удушья.
Потом учитель умирает, и мальчика забирают на большую землю, где ему сразу же становится грустно и одиноко. Он постоянно вспоминает о годах, прожитых вдвоем с учителем в монастыре посреди озера, что вызывает у тупых приемных родителей приступы непонятной ему жалости. Однажды ночью мальчик полосует им глотки и вплавь добирается до монастыря, где уже живут другой учитель с другим мальчиком».
Что было дальше, не помню. Денег я на это не нашел, пришлось снимать кино, полное поучительных анекдотов и красивых туманов. На кинофестивале выболтал первоначальную идею Араки, которого по пьяни принял за секретаршу. Через год вышла его «скандальная» «Таинственная кожа». С тех пор не бухаю на кинофестивалях, разве что с актрисами в номере у продюсера.
Все накрывается обездвиживающей паутиной пробуксовок. Пойти выпить кружку пива становится проблемой, требующей больших интеллектуальных усилий.
Смерть — это когда будущее перестает быть лучшим, а становится просто другим.
Когда-то художнику было достаточно смешивать краски, а теперь его выводят на чистую воду. Любая картина — это фильм, идущий в голове. Но только в кино можно трахаться на розах в цветочной лавке, не измазав кровью пол. Крокодил рассасывается.