Мир тебе, читатель!

Да принесут твои верблюдицы обильный приплод. Да не иссякнут вовек твои колодцы!

Меня зовут Ила, и я — искатель истины в этом земном мире печали и страданий, один из многих, что были до меня и будут после меня.

Но, кажется, я в моих поисках зашел дальше других, я заглянул в самые бездны сокрытого — туда, куда большинство смотреть боится. Вот моя история.

Моего отца звали Джамал, и он разводил верблюдов в маленьком оазисе на самом краю пустыни, там, где проходит великий караванный маршрут на юг.

Верблюды во время переходов часто гибнут — от зыбучих песков и песчаных смерчей, от рук разбойников, от нападений джиннов, шайтанов и пустынных червей, а то и просто от болезней. В таких случаях купцы-владельцы караванов несут убытки, не только из-за смерти верблюда, но и потому что груз не будет доставлен. А какой же купец хочет нести убыток? Мой отец рассчитал все верно — он сдавал наших верблюдов караванщикам в аренду, чтобы те могли заменить животных, павших во время долгого перехода. Таких караванщиков у нас было много, наш городок стоял уже почти в самом конце великого караванного пути, от нас четырнадцать дней до большого океанского порта, где кончались все маршруты.

Арендованные купцами у отца верблюды шли через пустыню в порт, неся на спинах тяжелые грузы, потом возвращались обратно к отцу. В случае потери верблюда по пути караванщики платили отцу большую страховку. Но обычно отец получал назад и верблюдов, и золото за их аренду, вот так мы и разбогатели.

А потом мой отец пошел еще дальше — он сделал нашему эмиру богатый подарок, и так получил личное право на налоговые льготы. Теперь верблюды с клеймом нашей семьи проходили в порт задешево, купцы, которые ехали на верблюдах моего отца, теперь гораздо меньше платили таможенникам в порту.

После этого золото полилось на нас рекой. Купцы теперь предпочитали не ехать в порт на собственных животных, а стали все арендовать верблюдов у моего отца Джамала — целыми караванами.

Отец построил нам трехэтажный дом, беленый и роскошно обставленный, с прекрасным садом. В городке говорили, что мой отец Джамал — второй по богатству после эмира. Впоследствии именно эти разговорчики сыграли самую трагическую роль в судьбе всей нашей семьи, но об этом — после…

А пока что у нас все было хорошо. В лучшие времена наша семья владела стадами верблюдов в три тысячи голов, всё это были сильные ездовые звери, ни один наш верблюд не шел на мясо — отец гордился этим, он любил подчеркивать, что он не мясник, не лавочник, и не пастух, а караванщик, хотя сам караваны и не водил.

У нас еще было полсотни рабов, помогавших нам вести хозяйство, но разве счастье в золоте, рабах или верблюдах? Я вырос в роскоши, но дело ведь совсем не в этом. Дело в том, что папа меня искренне любил, как и всех остальных своих детей. Вот это было главным. Отец ни разу за всю жизнь не поднял на меня руку, ни разу не повысил на меня голоса, ни разу не отказал мне в добром совете или помощи.

У меня были хорошие учителя, я рано выучился читать, и читая божественные книги — святую «Преждесотворенную», Кодексы принцессы Зиш-Алис, ангельскую поэзию мистика Аль-Альмании — всегда представлял, что Творец такой же, как мой папа. Сильный, добрый, всепрощающий, любящий всех и каждого, и меня в особенности. Я рано уяснил для себя, что Бог есть любовь.

Я любил мою жизнь, любил наш дом, любил братьев и сестер, маму, всю нашу семью, но папу я любил больше всех на свете.

Хотя, честно признаюсь, я мало знал про жизнь папы до моего рождения. Рода мой отец был самого простого, в юности он участвовал в войне против очередного мятежного шейха, и с той войны вернулся с золотом и молодой женой. На золото он купил себе самых первых верблюдов, чтобы начать свое дело, а его юная жена по имени Хазра и стала мамой — моей и двух моих братьев.

Про жизнь мамы до моего рождения я знал еще меньше, чем про отца. Папа никогда никому не рассказывал, откуда именно он привез маму, он ограничивался общими словами, что моя мама Хазра — откуда-то с севера, что она дочка бедного крестьянина из какого-то мелкого оазиса.

Но ни я, ни кто-либо другой ни разу не видел маминой родни. У отца родня была, как и у каждого человека, его родители умерли еще до моего рождения, зато имелись многочисленные братья, сестры, дядюшки, тетушки, зятья… Семья у нас считается священной, названий разных степеней родства у нас в языке — сотни. Не буду утомлять вас их перечислением. А просто скажу, что все эти родичи в основном приезжали к отцу, чтобы попросить у него денег взаймы. И отец им никогда не отказывал и даже никогда не требовал вернуть долга, а всегда терпеливо ждал, иногда так и не дожидаясь возврата — папа уважал своих по крови, как и положено любому правоверному мужчине.

А вот у мамы из родни не было никого. Это было странно, но в раннем детстве я не задавал вопросов, не придавал этому значения. Как же я ошибался, каким был наивным глупцом…

Вторая странность — это мамина речь. Мама говорила очень отрывисто, коротко и всегда конкретно.

— Ила, иди кушать! Финики, шубат, верблюжатина.

— Ила, отдай рабу рубаху. Грязь. Постирать. Запачкался.

— Ила, я тебя. Люблю. Очень.

— Ила. Ты. Умница. У меня.

Все мои познания в литературе, поэзии и джахарийском языке, вся моя любовь к ним, все мое образование — это все исходило от отца или нанятых им учителей. А от мамы я слышал за всю свою жизнь лишь короткие фразы. И часто это были очень странные фразы. Мама не просто говорила коротко, иногда она как будто забывала значения слов…

— Ила, красный! Красный!

А потом выяснялось, что мама говорит про мышей. Она увидела в погребе, где мы хранили зерно, мышку. Это был непорядок, отец держал хороших котов, и мышей в погребах не допускал. Так что желание мамы рассказать про мышку было понятным, но зачем же она сказала «красный»? Мыши ведь не красные, и зерно не красное, и стены в погребе у нас были из желтого кирпича.

Но мама путалась в словах, как угорь в сетях рыбаков. Иногда мама вообще замолкала на целые дни и не произносила ни слова. А иногда несла чушь — её набор слов становился совсем непонятным, иногда она вроде бы даже говорила слова на неизвестных или выдуманных языках…

Когда я был совсем маленьким — я принимал мамины странности, как должное. Позже, став чуть постарше, я стал думать, что моя мама не в своем уме. Это были грешные мысли, и за них я просил в молитвах у Творца прощения, ибо как сказано в «Преждесотворенной» — «почитай отца и мать своих, ибо нет у человека никого ближе родителей, кроме лишь одного Творца, который еще ближе».

Но потом я прочитал больше книжек и понял, что маму никак нельзя назвать безумной. Вела себя она всегда нормально, даже тогда, когда путалась в словах. Отец даже советовался с мамой по поводу своего дела и верблюдов — мама отвечала, как и всегда, коротко, но советы всегда давала толковые.

Мама ни разу за свою жизнь никого не обидела, она не была похожа на тех безумцев, что нищенствуют на городских площадях и пугают добрых людей.

Тогда я стал думать, что может быть моя мама иностранка? Но и для этого не было никаких оснований, любой иностранец бы давно уже выучил наш джахарийский язык, а мама этого так и не смогла.

Я однажды робко спросил саму маму, а потом и отца — почему моя мама так странно говорит? Но ответов не получил.

Мама на это только улыбнулась и погладила меня по голове, а отец сказал:

— Она же женщина, а значит не умеет ни читать, не писать. Откуда же женщине научиться красиво говорить, если она не читала книг? Но у женщин — свое призвание, они рожают нас и приводят в этот мир, чтобы мы могли исполнить волю Творца. Так что я бы на твоем месте просто любил нашу маму такой, какая она есть, мой маленький Ила.

Отец хитрил. Я тогда же это понял. Я ведь видел наших рабынь, видел наложницу отца — они тоже все были неграмотные, не умели читать и писать, но говорили нормально, хоть иногда и глупо. В отличие от моей мамы. Это был единственный раз, когда отец мне солгал или просто ушёл от ответа. Я тогда был так обижен на отца, что больше на эту тему его и не спрашивал. Как выяснилось уже потом — совершенно правильно не спрашивал…

Однако это еще не всё, была и еще одна странность. Моя мама Хазра была очень красивой девушкой, потрясающе красивой — я и сам это видел, сравнивая её с папиными рабынями и наложницей. Сестер у меня не было, а единственные женщины, которым у нас позволено открывать лица перед мальчиком, который уже подрос — это или родные сестры, или мама, или рабыни и наложницы, которые есть в семье. Наложница у отца была только одна, она родила папе сына — еще одного моего брата, кровного. А вот рабынь у папы было одиннадцать, они готовили нам, работали в доме и саду. И я видел, что мама — красивее их всех.

Но дело не в этом, дело в том, что моя мама, как шептались те же рабыни — не старела. Когда я впервые услышал эти разговоры рабынь, моему старшему брату было уже четырнадцать лет, четырнадцать лет минуло с тех пор, как папа привез маму в наш дом с севера. И в доме поговаривали, что мама за эти четырнадцать лет не постарела, не изменилась, на её лице не появилось ни одной морщинки, хотя она родила папе уже трех сыновей, среди которых я был самым младшим. Мама, по словам рабынь, выглядела также, как и много лет назад, она так и осталась юной семнадцатилетней девушкой.

А еще мама и папа, бывало, уходили куда-то ночами. В детстве я любил пробраться к ним в спальню и забраться в кровать, потом я перестал это делать, а когда мне снова захотелось (мне тогда было лет шесть) — я обнаружил их спальню пустой.

Я проследил за родителями и понял, что они седлают верблюдов и едут куда-то за город — в мертвую и холодную ночами пустыню. Это повторялось каждый месяц, а иногда и дважды в месяц.

Я спросил отца, но папа сказал лишь:

— Мы с твоей мамой любим смотреть на звезды. Может быть мы и тебя возьмем с собой, когда ты подрастешь.

Но это снова была ложь. Моему старшему брату, повторюсь, в то время было уже четырнадцать, он был почти взрослым, но «посмотреть на звезды» родители его с собой не брали. Они вообще никого с собой не брали. Хотя мы были богачами, мой отец имел рабов-охранников и даже на рынок ходил в их сопровождении. Зачем же они с мамой ездили одни в пустыню, где могут встретиться злые люди, разбойники, джинны, плотоядные черви?

Мама странно говорила, мама не старела, мама ездила раз или два каждый месяц «смотреть на звезды», мама не имела собственной родни….

Уже став постарше — я записал все мамины странности. Записал и долго думал, так ничего и не придумал, а потом сжег папирус с записями. Отца я больше не спрашивал. Я понял, что это единственная тема, на которую отец говорить со мной не хочет, а еще единственные вопросы, в ответ на которые отец мне солжет. Это было так больно и обидно, что я больше не спрашивал папу.

А маму спрашивать было бесполезно — она в ответ на такие вопросы всегда молчала.

Немного позже, когда мне было уже восемь лет — я вдруг понял, что мама никогда не молится Творцу. И вот тогда-то я испугался по-настоящему. Я очень поздно осознал этот факт по той простой причине, что у нас свободные женщины молятся Творцу дома, а не в храме (туда пускают только мужчин), свободные женщины у нас молятся в окружении других свободных женщин. У нас дома мама была единственной свободной женщиной, поэтому мне казалось само собой разумеющимся, что она молится в одиночестве.

Но я подслушивал под маминой дверью в часы молитвы — мама не молилась. Никогда.

Это открытие стало для меня шоком, с тех пор я вообще прекратил не только задавать вопросы о маме, но даже и думать о них. Это было слишком страшным. Я стал избегать маму, и мне это было легко. Мне тогда уже было восемь лет, в таком возрасте мальчик уже не проводит время с мамой…

В тот же год я дорос наконец до того, чтобы осознать последнюю странность нашей семьи. Дело в том, что у моего отца, хоть и была наложница, но не было другой законной жены, кроме мамы. Это было ненормально, у богатых людей обычно было несколько жен. Но отец так никогда и не взял себе второй жены. В нашем доме эта тема никогда не обсуждалась, потому что ни я, ни братья, ни наши рабы никогда не рискнули бы осудить папу, это было бы грехом и неуважением к главе семьи.

Но я случайно услышал, как папу обсуждают купцы на базаре — один из них сетовал на то, что предлагал моему папе свою дочку в жены, а папа отказал.

— Мужчина он или евнух? — негодовал купец, — Воистину, мужчина никогда не удовольствуется одной женой, если он только не последний нищий!

Когда я подслушал эти речи купца — я осознал, что он прав, и у меня появился очередной неразрешенный вопрос…

Ответы пришли ко мне через месяц — все разом, в один день, и в один час. В проклятый день, в самый страшный час моей жизни.

Мне тогда было восемь лет.

Тот день прошёл хорошо — я читал книжки, я лакомился сладостями, ко мне приходил играть соседский мальчик — сын жреца-настоятеля нашего городского храма, посвященного Творцу. С папой я в тот день виделся мельком, отец был занят, ездил к градоначальнику что-то обсуждать и вернулся домой только под вечер. С мамой я в тот день не виделся вовсе, она жила на женской половине дома, вместе с рабынями и наложницей папы.

Вечером, когда над оазисом уже садилось солнце, все мужчины нашей семьи собрались за столом для трапезы. Вечерняя трапеза — священна, она требует присутствия всех мужчин, и отец сидел во главе стола.

Но покушать мы не успели, в наш сад въехали всадники, одетые в черные одежды. Чалмы у них на головах тоже были черными, но их покрывали золотые письмена. Всадники ехали на дорогих конях, к седлам были приторочены сабли в золоченых ножнах…

Их было человек двадцать. А я был в восторге — я прочитал много книжек, так что сразу узнал гостей. Это же воины-маги! У нас их еще называют шаэлями. Шаэли делятся на бесчисленное количество сект, каждая из которых по своему трактует святые тексты и понимает волю Творца, но все шаэли — отменные воины, мистики, поэты, философы и аскеты.

В нашем городке сект не было, так что я видел живых шаэлей впервые в жизни. И конкретно эти шаэли были не простыми — то были люди из секты «Алиф». Самые умелые воины и маги нашей страны, образцы чести, благородства и любви к Творцу. Некоторые секты служат тому, кто им платит, другие секты служат эмирам, третьи — никому, но шаэли секты «Алиф» стояли в этом смысле особняком. Они служили лишь нашей принцессе Зиш-Алис — главному правителю страны, прямому потомку Творца, её еще называли «шейхом над шейхами» и «эмиром над эмирами».

Слово принцессы — все равно что слово самого Творца. Не существовало в стране ни одного человека, который не уважал бы принцессу. И не существовало людей уважаемее, чем святые братья секты «Алиф» — верные слуги и мечи принцессы.

Вот почему я так обрадовался их неожиданному визиту.

Все свободные мужчины нашей семьи вышли в сад встречать гостей — отец, я, двое моих братьев, даже мой кровный брат — сын наложницы отца, даже наш счетовод Иншин, который с нами ужинал в тот день…

— Да благословит Творец ваши шаги, да направит их к истине, — поклонился отец гостям.

Сектантов возглавлял высокий чернобородый мужчина. Он не ответил на приветствие отца, даже не слез с седла, а просто спросил:

— Ты Джамал Верблюжатник?

— Да, господин. Так меня называют.

— Приведи сюда всю свою семью. Женщин.

— Мою семью, господин?

— Да.

— Но зачем господин хочет видеть мою семью?

Чернобородый помрачнел:

— Прошел слух, что ты совершаешь грех, что ты завел себе любовницу. Не законную жену и не наложницу, купленную или праведно взятую в бою, а любовницу. Я хочу увидеть твою семью, чтобы убедиться, что это не так, что на тебя клевещут, Джамал.

Он врал.

Мы все понимал, что чернобородый — врёт.

А наш счетовод Иншин рискнул тихо сказать:

— С каких пор прославленная секта «Алиф» ловит любовниц, мой господин?

Чернобородый вместо ответа снял с седла отделанную золотом плеть и ударил Иншина по лицу, на дорожку сада брызнула кровь, Иншин вскрикнул.

И вот тогда мы все испугались.

Отец не стал сопротивляться, это было бы безумием. У отца были на службе наемники-воины, но не дома — наемники у нас только ходили иногда с караванами, чтобы охранять верблюдов в пути. Дома у нас жили только рабы-телохранители, около дюжины. Вот только неважно, дюжина их или тысяча. Против мистиков из секты «Алиф» не устояли бы даже тысяча рабов или тысяча наемников. Я читал в книгах, как один шаэль из «Алифа» в прежние времена побеждал в одиночку целые сотни врагов…

Отец послушно вывел из дома маму и наложницу.

— Вот это вся моя семья, мой господин. Моя законная жена Хазра, моя законная наложница Юдифь. Никаких любовниц.

Чернобородый пересчитал нас всех, как считают верблюдов в загоне. А потом приказал:

— Убить. Всех.

Я не поверил своим ушам. Я ничего не понимал, мне ведь было только восемь лет. Я думал, это шутка… Я вообще ни разу не видел еще, как умирает человек. До этого самого дня.

Шаэли из секты «Алиф» так и не сошли с коней. Моего кровного брата, сына наложницы, убили первым — просто затоптали конем. Саму наложницу Юдифь зарубили саблей, отцу проткнули живот, я помню, как на росшие в саду розы вывалились папины кишки. Помню и буду помнить вечно. Счетовода порубили на куски, хотя он даже не был членом нашей семьи — просто лучшим другом отца. Потом умерли мои братья, все, кроме старшего…

А я стоял, парализованный ужасом, и смотрел.

— Беги! — воскликнула моя мама.

И вдруг закружилась на месте, будто в странном танце…

Черные мамины одежды взметнулись вверх, никаб слетел с её головы, так что я на миг увидел мамино лицо. А потом оно пропало, еще через мгновение мама вдруг преобразилась — она исчезла, а на том месте, где она только что стояла, завертелся вихрь — черный, как ночь, как сердце самой тьмы.

Вихрь сбил двух всадников с коней, еще одному шаэлю оторвало голову, вихрь закрутил оторванную голову, разматывая чалму убитого, нас всех оросило его кровью…

Но превосходно выученный боевой конь чернобородого главаря уже попятился прочь от вихря, так что его наездник не пострадал.

— Она джинн! — вскричал чернобородый, — Горе, проклятие этому дому! Доносчик не солгал! Безумец Джамал Верблюжатник взял в жены джинна, более того — наплодил с ним потомство…

Чернобородый ткнул саблей в сторону меня и моего старшего брата. Мы всё еще были живы, лишь потому что нас защищала наша мама-вихрь.

— О, мерзость! — орал чернобородый, — Лиши меня глаз, Творец, лишь бы я не видел этой мерзости! Убить всех, убить джинна, убить её отродий!

Мама-вихрь стала надвигаться на чернобородого, но сразу двое шаэлей бросились ей наперерез. Они защитили командира, но ценой своих жизней — вихрь разорвал обоих в клочья.

И вот тогда чернобородый воздел руки к небесам, и остальные шаэли поступили также. Зазвучала странная молитва на неизвестном мне языке, шаэли читали её все разом, хором…

И тогда пришло ОНО. Оно, отравившее навечно мои сны. Золотая фигура, в золотом сиянии, оно явилось из ниоткуда, будто бы с небес. Это была девушка — прекрасная обнаженная золотая девушка, с золотыми крыльями, с золотым мечом в руках.

Девушка улыбнулась, и её улыбка была ярче пылавшего за оазисом заката. А потом золото девушки схлестнулось с темным вихрем, в который превратилась моя мама… Раздался звук — непонятный, трубный, неотмирный, очень громкий.

Через миг вихрь развоплотился, моя мама снова стала человеком — разорванным на куски. Её чадра обратилась в лоскутки, а в лоскутках, падавших на землю, была мамина кровь, куски кожи, органов, я видел мамин палец, глаз, дробленые на осколки кости…

Она умерла. Я тогда так и не понял, кем была моя мама, но теперь она умерла.

А старший брат уже тащил меня к дому.

— Бежим, братик, скорее!

Я плохо помню, что было дальше. Я так никогда и не вспомнил, например, куда делось то золотое существо. Наверное просто исчезло после того, как убило мою маму?

Так или иначе, но преследовала нас не золотая девушка, а уже сами шаэли. Когда мой брат втащил меня в дом и захлопнул дверь — я слышал, как в дверь влетело несколько стрел. Луки у шаэлей тоже были.

Брат успел закрыть засов, но через миг дверь выбили, разнесли в щепки — каким-то заклятием, магией.

Мы с братом в этот момент уже бежали по коридору.

— В погреб, маленькие господа! — закричал нам евнух-раб, которого мы встретили уже в коридоре дома.

Он поплатился за это жизнью, уже в погребе мы с братом слышали его предсмертные крики — шаэли затоптали раба конями, на которых они въехали прямо в дом. Потолки у нас в особняке были высокими, конник здесь проезжал свободно…

В наших погребах был ход в катакомбы — древние подземелья, построенные в незапамятные времена под оазисом какой-то давно погибшей сектой. Собственно часть этих катакомб и служила нам погребами, где хранились припасы.

В погреба на коне не въедешь, так что шаэли потратили время, чтобы спешиться, а потом чтобы выломать вход в погреба, который мой брат успел заложить на засов. Тем временем мы с братом уже углубились в катакомбы.

Я этих катакомб всегда боялся и никогда сюда не лазил, но мой брат, более храбрый и любопытный, исходил их все вдоль и поперек.

— Вылезем уже за городом, в пустыне, — шептал мне брат в темноте.

Мы шли сначала на ощупь, потом мы, кажется, оторвались от шаэлей в запутанных катакомбах и брат зажег лампу на верблюжьем жире, которую захватил с собой еще в погребе.

Брат не соврал. Он довел меня до того места, где катакомбы выходили в древнюю пещеру, расположенную уже за оазисом.

Мы вылезли наружу уже ночью, в темноте, мы вышли из пещеры… И наткнулись на караульщика. Он стоял у самого входа, юный парень, не старше моего брата, но он был с саблей, в черных одеждах и черно-золотой чалме.

Еще один шаэль, из той же секты «Алиф». Только этот совсем молодой послушник.

Вокруг расстилалась пустыня, огни оазиса горели вдалеке, здесь не было никого, кроме нас, караульщика и его коня, привязанного у входа в пещеру…

— Так-так, — произнес парень, увидев нас, — Командир рассудил верно. Он знал, что родня Джамала Верблюжатника может решиться бежать через катакомбы, так что у всех выходов выставил посты. Неужели вы думаете, глупцы, что наш командир не знает об этих катакомбах? Он знает всё. Его мистическая сила велика, так что он видит насквозь и людей, и недра земли. Мне повезло — я убью сразу двух родичей еретика, и за это получу двойную награду!

Парень вынул из ножен свою саблю.

— Нет, ты сам умрешь! А твоей наградой будет ад, за все ваши злодеяния! — вскричал мой брат и бросил в караульщика лампу.

Паренек в черно-золотой чалме наверняка еще не владел мистическими силами, его ранг в секте пока что был низок. Но он уже умел обращаться с оружием, так что просто разрубил лампу на лету.

Его одежды обрызгал горячий верблюжий жир, его сапоги засыпало обломками лампы, но это было и всё. Другого ущерба шаэль не понёс. Он стоял и ухмылялся.

Мой брат уже был достаточно большим, чтобы носить кинжал, какой обычно дают всем свободным мальчикам, и кинжал сейчас был при нём — висел на поясе.

Брат выхватил кинжал.

— Ух ты! Какой опасный верблюжонок! — рассмеялся караульщик.

Он разрубил моего старшего брата пополам — сабля шаэля одним ударом проломила брату голову, раскроила шею, вошла глубоко через всё тело до самого пояса. Мой брат не успел даже вскрикнуть, как превратился в кровавое месиво.

А караульщик легко и быстро выдернул саблю из уже мертвого тела, не успело оно упасть. Кинжал брата упал рядом, я до сих пор помню, как он звякнул о камень.

— Бери, верблюжонок! — приказал мне караульщик, указав взглядом на кинжал, — Бери! И пусть потом никто не посмеет сказать, что я убил безоружного и не дал тебе шанса умереть, как подобает мужчине.

Но я не взял кинжала. Тогда караульщик подвинул мне его носком сапога.

— Бери же!

Я не взял.

— Мне всего восемь лет… — расплакался я.

— Я в твоем возрасте уже убивал, — рассердился караульщик.

Он поднял кинжал с земли, вложил его мне в руку…

— Атакуй! Ну же!

Я бросил кинжал. Потом я обмочился от страха и испражнился в собственные штаны.

— Фу! — скривился караульщик, — Трус. Мерзкий гадкий трус. Баба!

Я плакал.

— Не знаю, что там натворил твой отец — но в одном грехе он точно повинен. Он вырастил сына-труса. Хуже этого нет ничего. За это твой отец будет вечно гореть в аду!

Караульщик приставил саблю мне к горлу.

Я не просил пощады, голос мне отказал. Как и все остальное, кроме моих детских слёз.

Вокруг было уже совсем темно, солнце полностью село. Я видел теперь только далекие огни оазиса, да еще звезды на небе, блеск сабли у моего горла и золотой вязи на чалме молодого шаэля…

Он убрал саблю. Потом с отвращением плюнул.

— Пошёл вон, трус! Вон! Прочь! Я не видел тебя. Мне хватит награды и за твоего братца. А тебя я не видел, тебя тут не было. Пошёл вон!

Пинками и тычками он заставил меня пойти. Потом я побежал уже сам, караульщик остался где-то позади, у пещеры, а я бежал через черную и холодную ночную пустыню. Куда я бегу и зачем — я сам не знал.

Не было в мире никакого места, куда бы я мог убежать — от своего горя и от своего позора. Я хотел тогда умереть. С той самой поры это желание поселилось во мне навечно. Я был недостоин жизни…

Меня поймали той же ночью — двое рабов, сопровождавших караван, который шел в оазис. Я очень плохо помню все остальное. С трудом вспоминаю, что меня привели к купцу-караванщику, а он, уже под утро, притащил меня обратно в оазис.

Тут меня приволокли в какой-то дом. Уже другой купец заплатил первому купцу за меня золотом. Потом меня отмыли, напоили и накормили чуть ли не силой, потому что я отказывался есть… И привели к купцу-владельцу дома.

— Ну вот что, — купец мрачно покачал головой, — Я не знаю, в чем именно был виновен твой отец, но вся твоя семья мертва. Вся твоя ближняя и дальняя родня тоже убита. Градоначальник мне по секрету рассказал, что людям из «Алифа» дан приказ истребить всех родичей Джамала Верблюжатника, такова кара за ересь. И я сейчас очень сильно рискую, спасая тебя, мальчик. Я не был другом твоему отцу, мы с ним были скорее конкурентами — я тоже развожу верблюдов. Но раз уж ты попался в пустыне моему другу Актаю, а он решил привезти тебя сюда… Актай знает, что сердце у меня доброе. Наверное это плохо. За то, что я спасаю тебя, меня и самого могут убить, и всю мою семью тоже. Я — большой дурак…

Но ничего не могу поделать, сердце мое протестует против убийства ребенка. Воистину, убийство детей оскорбляет Творца. Но прятать тебя здесь я не могу, это слишком опасно. Так что день посидишь тут, а ночью я тебя с караваном отправлю в порт. Там тебе оплатят место на корабле, и ты отправишься в Дафар. Дафар уже как год завоеван проклятыми рыцарями-паладинами с Запада, там «Алиф» тебя не достанут, принцесса там не властна.

В Дафаре живет мой друг и родственник Нагуд Лекарь. Он о тебе позаботится, если сам еще жив, я его не видел уже год, с тех пор как рыцари завоевали Дафар. Я дам тебе письмо к Нагуду Лекарю, я расскажу, как его найти. Но только прошу — не говори Нагуду, кто ты, и от кого ты бежишь.

Нагуд — добрый человек. Но соблазн продать тебя «Алифу» будет слишком велик даже для него, ведь «Алиф» даст за тебя много золота. Знаешь же, как говорят про «Алиф»? «Враг Алифа — мертвый враг». Они будут искать тебя, пока не найдут и не убьют, мальчик.

Дафар оказался очень зеленым городом, здесь дули постоянные сильные ветра с океана.

Город стоял на холмах, так что любое путешествие по Дафару было или подъемом вверх, или же спуском вниз, ровных улиц тут не существовало. Климат был гораздо мягче, чем в моем родном жарком оазисе, а сколько здесь было домов, людей, коней, верблюдов, разных чудес…

Дафар считался святым городом, здесь много тысяч лет назад некоторое время жила Литах — девочка, впавшая в ересь и побитая за это камнями. Так учили наши жрецы. Но белокурые светлокожие люди Запада полагали иначе — они почитали Литах, как первого истинного священника и воплощение Творца. Поэтому когда западные рыцари начали строить свою империю, захватывая одну страну за другой — они направили свой удар против нас именно на прибрежный Дафар, и год назад они наконец захватили город, после долгой осады.

Шаэли из десятка правоверных сект, служивших нашей принцессе Зис-Алиш, стояли насмерть и города врагу не сдавали. Но в Дафаре начался голод, и кто-то из местных жителей просто тайно провел в город вражеский десант, чтобы положить конец осаде. Вот так пал Дафар — в результате предательства. Когда рыцари ворвались в город — они убили всех шаэлей, ни один из которых так и не сдался, не опозорил себя. Западные рыцари не владели мистикой и тайнами Творца, но их было больше, чем шаэлей, их мечи были лучше, их броня — крепче, а кораблей у них было больше, чем у нас в сотни раз. Недостаток дисциплины и благородства рыцари компенсировали фанатизмом.

Рыцарей на улицах Дафара было полно, я видел, как они пьют вино, как дерутся пьяными друг с дружкой, как хватают прямо на улицах наших женщин, а иногда даже и мальчиков, чтобы потешиться с ними, как носят на своих щитах и броне картинки с разными бесовскими зверушками (сами рыцари называли это «гербами»), как славят свою Литах на сотне чужих языков, в общем делают всё то, что Творец всем людям делать запретил.

Королей у западных рыцарей было, как верблюжьего дерьма в загоне утром. Только в одном Дафаре у них было трое королей — они поделили город между собой, так что при переходе из одного квартала в другой приходилось каждый раз платить пошлину какому-нибудь королю. Рыцари происходили все из разных народов, а между собой говорили на языке своих священников, который они называли «лингва».

Рыцари утверждали, что несут нам истинную веру — веру в Литах, а еще свое развитое право. «Развитое право» состояло в основном в обложении джахарийцев, верных Творцу и не принявших веру в Литах, разнообразными пошлинами и сборами. Еще рыцари освободили в городе всех рабов, согласившихся принять их религию, и запретили нам побить этих рабов камнями за вероотступничество, как того требуют наши святые книги.

Рыцари понастроили всюду своих храмов, но вообще Дафар был для них лишь перевалочным пунктом. Все знали, что главный удар рыцарей будет направлен на нашу столицу — славный и великий город мистиков, шаэлей и магов Ефру, город, где пребывает наша принцесса Зиш-Алис. Рыцари не умели даже правильно выговорить слово «Ефра», но все мечтали о ней, как один, ибо Ефра была местом рождения и смерти Литах, которой они молились. Мечтали они и о богатствах Ефры, которые могли бы разграбить.

Но прошел год, а в поход на Ефру рыцари так и не выступили, они были слишком заняты дрязгами между собой и разбирательствами, кто у них главный король, так что война ограничивалась пограничными стычками с нашими.

Слава Творцу, что рыцари не стали заставлять нас менять нашу веру насильно. Именно поэтому в Дафаре, несмотря на войну и оккупацию, все еще кипела жизнь — джахари (так зовется наш народ) в городе все равно было больше, чем рыцарей, но это все были люди мирные — жрецы, писари, купцы, лавочники, ремесленники, а по большей части — простые крестьяне, рыбаки и пастухи, жившие в тени городских стен, уже за пределами города.

Вот каким я застал Дафар. А меня самого Дафар застал сломанным мальчиком…

Конечно, Нагуд Лекарь принял меня, как и обещал его родственник — спасший мне жизнь купец. Нагуд Лекарь даже дал мне крышу над головой, еду и работу. Но ведь я потерял всё, что имел до этого, всё, к чему я привык. Лишь в Дафаре я осознал, каким избалованным мальчиком я был раньше. Я привык спать на пуховой перине, а теперь спал на набитом колючей соломой матрасе. Привык есть каждый день мясо и сладости, пить молоко и фруктовые соки, а теперь ел кашу, лаваш и бобы, а пил воду или же кофе — его только по праздникам. Привык читать утонченных поэтов пустыни и книги ученых мужей, а теперь читал только святую «Преждесотворенную» и медицинские трактаты, других книг у Нагуда Лекаря не было.

Да и читал я теперь редко, было слишком много работы. Но и работа была мне тоже в новинку, я привык играть и бездельничать, а оказалось, что мир простых людей совсем не таков — здесь нет времени на игру и безделье, здесь эти занятия просто опасны, потому что могут привести к голодной смерти.

Но самое главное — я привык быть в центре внимания и привык, что меня любят. Просто так, за то, что я есть на этом свете, как любили меня мои мама, папа и братья. А теперь меня больше не любил никто. А больше всех не любил себя я сам — за мою трусость, да еще за мое поганое происхождение, ведь я теперь знал, что моя мать была никем иным, как джинном — главным врагом всех правоверных.

В тот первый год, когда я приехал в Дафар, все было как во сне — в ночном кошмаре.

Нет, конечно, Нагуд Лекарь надо мной не издевался. Но человеком он был тяжелым — самовлюбленным и взбаламошным. Он был рад моему прибытию, потому что ему как раз нужен был помощник, причем, помощник грамотный, умевший бы читать и писать. Семьи у Нагуда Лекаря не было, он лишился своих мужских органов еще в юности, причем, что самое удивительное — по собственной доброй воле.

В нашей стране принято кастрировать всех рабов-мужчин, чтобы были смирнее, не размножались, а самое главное — чтобы они могли прислуживать свободным женщинам, не разжигаясь при этом похотью к ним и не оскорбляя при этом своих госпожей недостойными взглядами.

Нагуд Лекарь не был рабом, но он желал лечить знатных женщин от болезней, он хотел таким образом зарабатывать хорошие деньги. А для этого нужно было больных женщин осматривать. А мужчину-лекаря, понятное дело, никто не допустит осматривать женщину, тем более знатную, это было бы бесчестием и вечным позором для женщины. А бесчестие, как всем известно — хуже смерти. Поэтому женщины в нашей стране очень часто и умирают от болезней, лекарей-мужчин к ним не допускают, а сами женщины лекарями быть не могут. Нагуд Лекарь здраво рассудил, что если он станет лекарем для женщин, единственным в городе, то будет купаться в золоте. Но как ему было это провернуть? Нагуд Лекарь выбрал изящное решение — он заплатил старику, который кастрировал рабов, чтобы тот кастрировал самого Нагуда. А после этого открыто объявил себя самого евнухом.

Городские жрецы, узнав об этом, приехали к Нагуду, тщательно осмотрели его раны и убедились, что Нагуд теперь и правда евнух. Вообще самооскопление — большой грех, но грех слишком редкий, так что жрецы не знали, что делать с Нагудом — сразу побить его камнями или для начала бросить в темницу? На этот счет не было никаких ясных традиций или указаний святых книг. Так что, посовещавшись, жрецы решили ограничиться штрафом, который Нагуд заплатил.

После этого, когда по городу прошёл слух, что Нагуд теперь и правда кастрат, многие перестали приветствовать Нагуда Лекаря на улицах. Но своей цели Нагуд добился — его теперь и правда подпускали к больным и знатным горожанкам, женам, наложницам и дочерям богатеев. Нагуд их лечил, и так озолотился.

Однако позже кровавая жертва Нагуда оказалась напрасной. Он лечил не только женщин, но и мужчин, и однажды решил вылечить сына местного эмира от чумы. Нагуд утверждал, что у него есть новое волшебное средство… Но сын эмира умер в муках. А эмир, убитый горем, в отместку распустил слухи, что его сына убил лекарь, и так уничтожил репутацию Нагуда, теперь никто больше не хотел у него лечиться.

Это было несколько лет назад, и за это время Нагуд обнищал. Он даже собирался уже уехать из города, но тут Дафар захватили рыцари, и Нагуд стал лечить их.

Западных рыцарей лечить оказалось легко — они были наивны, как дети, об искусстве врачевания не имели ни малейшего понятия, и даже мылись пару раз в год. Нагуд Лекарь научил рыцарей умываться и хоть иногда снимать свою броню, и так победил пару мелких эпидемий. После этого он начал продавать рыцарям разные чудодейственные средства — кровь девственницы, рога шайтана, слезы святой Литах… Разумеется, все это Нагуд изготавливал у себя же дома из подручных материалов. Рыцари покупали, платили золотом, иногда даже исцелялись и требовали еще.

Нагуд снова разбогател, хоть и не так, как прежде. Нагуд Лекарь теперь стал скорее аптекарем, чем лекарем, а еще скорее — просто-напросто шарлатаном. Пережив нищету, он озлобился, а еще стал скрягой. О том, что он отрезал себе в юности мужские органы, он теперь жалел.

Вот почему Нагуд с радостью взял меня к себе на работу — любому другому грамотному работнику ему пришлось бы платить, причем много, чтобы работник не проболтался о том, как Нагуд потчует рыцарей дрянью вместо лекарств. Я же подходил Нагуду идеально — я был беглецом без рода и племени, я умел читать и писать в совершенстве, я был слишком запуган, чтобы пойти и донести на Нагуда и его махинации.

Мне не нужно было платить золотом, меня достаточно было просто кормить. Мы оба понимали, и я, и Нагуд — что один я в этом городе не выживу. Если Нагуд выставит меня на улицу — я просто умру, потому что к тяжелой работе не приспособлен, а на другую работу мальчика-сироту, даже грамотного, никто не возьмет.

И Нагуд Лекарь всем этим с удовольствием пользовался. Он меня не обижал, но сильно нагружал работой, причем часто бессмысленной — например, изготовить из грошовой пеньки «рога шайтана», которые потом продавались рыцарям за золото. Я помогал Нагуду создавать его поддельные лекарства, но я же часто смешивал и лекарства настоящие, еще я разносил лекарства больным, носил Нагуду грузы от аптекарей и купцов, прибирался у Нагуда в жилище (он владел вторым этажом большого городского дома), готовил для Нагуда еду, читал ему вслух медицинские справочники, потому что сам Нагуд стал слаб глазами, по той же причине я иногда осматривал вместо Нагуда больных.

Мой первый год в Дафаре был как в тумане. Я мало говорил, почти не ел, с трудом понимал, кто я такой, и где я. Я в точности исполнял все указания Нагуда, я делал всю порученную мне работу, я даже как-то учился у Нагуда его аптекарскому делу — но сейчас я ничего этого уже не помню. Я тогда как будто раскололся на двух мальчиков — первого, помощника Нагуда Лекаря, и второго, перепуганного и мертвого внутри, потерявшего всё, что только может потерять человек в этой жизни.

А ночами ко мне приходили сны. Они начались тогда же — в мой первый год в Дафаре. Это я помню точно, пока я плыл в Дафар на корабле, снов не было. Они пришли позже.

Сначала в моих снах были лишь тьма и страх, темная ночь, какая наверное стоит в аду. Потом ночь моих снов стала приобретать очертания… Очертания моей мамы-джинна, обратившейся живым вихрем и отдавшей свою жизнь за меня, очертания моего веселого когда-то папы, очертания братьев, даже папиной наложницы Юдифь. Во моих снах они были то живыми, то мертвыми, одно мешалось с другим, так что, просыпаясь, я больше не понимал, где жизнь, а где смерть.

Я каждую ночь видел смерть моей семьи и каждую же ночь видел унизившего и растоптавшего меня молодого паренька с саблей — того самого юного шаэля, что убил моего брата, а меня отпустил. Лучше он убил бы и меня! Тогда я бы уже пребывал в свете Творца вместе с моей семьей, и не был бы опозорен…

Это всё было сначала. А потом в мои сны стало приходить ОНО. Золотая девушка — обнаженная, сияющая, крылатая, с мечом в руке. Та, что убила мою мать.

И вот тогда я стал просыпаться посреди ночи с криками. ОНО пришло в мои сны и поселилось там навечно, ОНО являлось ко мне каждую ночь, и не было в мире ничего страшнее, чем ОНО…

Золотая девушка постепенно выгнала из моих снов и молодого шаэля, и страшного чернобородого командира сектантов, и даже мою мертвую семью — мой страх перед неизвестной крылатой тварью был столь велик, что гнал прочь все остальные страхи.

Я стал сходить с ума, я иногда засыпал прямо посреди улицы, прямо стоя, и видел в моих видениях золотую девушку…

Я стал хуже работать, а мои крики мешали ночью спать Нагуду Лекарю. И тогда Нагуд начал меня лечить — он окунал меня в ледяные ванны, пускал мне кровь, натирал меня жгучей травой, называемой «кракр», окуривал ей же мою спаленку, потом заставил меня начать курить листья «вершайи» — другой травы, считавшейся хоть иногда и целебным, но в целом сомнительным средством.

Ничего не помогло. Разве что ледяные ванны, да и то на короткое время. От травы «кракр» я весь покрылся волдырями (к счастью, потом они полностью прошли), а к «вершайе» я просто пристрастился, я начал курить её в 12 лет, она давала бодрость, но и кашель тоже. А кашляющий ученик лекаря — это позор. Никто не будет лечиться у лекаря, у которого кашляет его ученик. Так что через год Нагуд Лекарь отобрал у меня вершайю, и запретил мне впредь к ней прикасаться, чем причинил мне еще больше страданий. Впрочем, от зависимости я избавился, как и от кашля.

А мои страшные сны о золотом существе как были, так и остались. Честно говоря, я с самого начала не верил, что Нагуд Лекарь меня вылечит — я знал, что мой хозяин никто иной, как шарлатан. Нагуд был талантливым человеком, его познания были велики, но он же был авантюристом, экспериментатором, он не мог удержаться от обмана, когда выпадал шанс надуть пациента, не мог удержаться от соблазна продавать свои «рога шайтана» — и это бесчестие губило все дело Нагуда. С годами он приобрел репутацию обманщика, и обращались к нему все реже. Даже глупые западные рыцари начали подозревать, что Нагуд их водит за нос…

Чему я научился за мои годы работы на Нагуда? На самом деле многому. Я теперь знал все лекарства и травы, я знал, что телом человека управляют четыре стихии, знал, как поддерживать эти стихии в балансе и гармонии, чтобы человек не болел, я умел вырвать зуб и смешать порошок от зубной же боли, умел даже отрезать человеку палец — иногда Нагуд занимался и таким, мы с ним лечили рыцарей, заработавших в битвах гангрену.

Еще я выучил языки — западную «лингву» и восточную «праси», на этих языках у Нагуда Лекаря было несколько медицинских книг.

Но самое главное, я уяснил для себя нечто очень важное — наша медицина сомнительна. Иногда она помогает, а иногда нет. Тут все зависело на самом деле больше от воли Творца, чем от лечения. И правильное лечение может убить человека, а при неправильном человек может поправиться вопреки всему. «Мы пока что мало знаем» — любил повторять Нагуд Лекарь. И я был с ним согласен, мы знали про человека и его тело не просто мало, а очень мало.

Взять хотя бы вот эти четыре стихии, про которые пишут все мудрецы — и у нас, и на западе, и на востоке. Существуют ли эти стихии в теле человека? Мудрецы говорят: да. Но ведь их никто никогда не видел, этих стихий…

А что, если на самом деле все не так? А что если и никакого Творца на самом деле нет? Моя жизнь доказывала это. Так что в конце концов я пришел к единственно верному выводу: или Творца нет, или же Творец злой.

И вот тогда я стал мертвым мальчиком окончательно.

Почти всё, что я рассказал выше — про мою внешнюю жизнь. Но все эти годы учения и работы у Нагуда Лекаря у меня была, как и у каждого человека, и жизнь внутренняя.

Пока мое тело работало, моя душа страдала, а мой разум размышлял. Размышлял и не находил ответов, и выл, как брошенный хозяином в пустыне пёс. Ночами были кошмары, а днем — размышления.

Постоянные и неотвратимые. Они были пыткой, и ночные пытки для меня сменялись дневными.

Когда мне минуло тринадцать лет, я взял лист папируса, взял перо птицы дрофы (в этом добре у Нагуда Лекаря недостатка не было), обмакнул перо в чернила, и написал на папирусе список всех моих вопросов к Творцу, в которого я больше не верил.

Нагуд Лекарь усмехнулся, услышав о моем желании стать шаэлем, братом секты воинов-мистиков.

Этот наш разговор происходил в небольшой алхимической лаборатории Нагуда, где мы обычно смешивали и готовили лекарства. Но сейчас рядом с Нагудом стоял не глиняный флакон с очередным снадобьем, а кувшин вина. Дела у нас тогда шли не очень, и Нагуд Лекарь пристрастился к запретному для всех правоверных напитку, Нагуд покупал вино у рыцарей и тайно пил в своей лаборатории, пусть и сильно разбавленным, но почти каждый день.

— Забудь об этом, парень, — без всяких обиняков посоветовал мне Нагуд, — Тебе никогда не быть шаэлем. Как это вообще пришло тебе в голову?

— Я хочу познать мистические тайны Творца!

— Не ври. Не ври хотя бы сам себе. Ты не хочешь мистических тайн, а просто видишь себя не трусливым мальчишкой, которым ты являешься, а прекрасным сильным мужчиной — на коне, с блестящей саблей и в красивой чалме. Ты хочешь, чтобы другие боялись тебя. Это — желание всех трусов. Однако выкинь из головы. Шаэлем тебе не стать, повторяю. Скорее у меня отрастет моя отрезанная мошонка, чем ты станешь шаэлем.

— Но почему?

— Почему не отрастет мошонка? Парень, я же тебя учу физиологии человека уже как пять лет…

— Нет, не это. Почему мне не стать шаэлем?

— Начнем с того, что тут в Дафаре шаэлей нет. Последнему шаэлю в городе рыцари откорнали голову еще несколько лет назад, когда взяли Дафар. А после его голова, вместе с головами его братьев, еще почти год украшала городские стены. Ты знаешь западных варваров. Их хлебом не корми, а дай только отрубить кому-нибудь голову, да воткнуть её на пику на городской стене…

— Мир больше Дафара. Я покину город и найду шаэлей за его пределами.

— Ха! А далеко ли уйдет одинокий мальчик-сирота, не имеющий семьи и покровителя? Тебя сразу же за городскими стенами схватят разбойники, а то и просто караванщики, изнасилуют, а потом кастрируют и продадут, как раба-евнуха. И будешь ты не великим воином, а весь остаток жизни выносить ночное судно за какой-нибудь старухой, своей госпожой. Это если тебя, конечно, не отправят сразу же на рудники, где рабы живут очень недолго… Мальчики-сироты в нашем злом мире за пределами городов не выживают.

— Я не всегда буду мальчиком. Через три года меня обрежут, я стану полноправным мужчиной.

— Пусть так. Но куда ты собрался? Сразу в «Алиф»?

— В Джахарии сотни разных сект…

— Сотни-то сотни. Вот только половина из них берет новых учеников только за большую плату. Кто будет платить? Я? Даже если бы я захотел, а я не хочу — наших денег не хватит, чтобы оплатить твое обучение. Другая половина сект берет учеников бесплатно, но лишь одаренных, тех, кого они выберут сами. Они предпочитают или мальчиков с мистическими способностями или храбрых мальчиков, потрепанных жизнью — тех, кто вырос на улице, тех, кто силен, тех, у кого в крови ярость и страсть, из кого выйдут хорошие бойцы. Ты точно обладаешь мистическими способностями? Или может ты силен? Храбр? Нет? Так и кто же тебя возьмет?

— Я сведущ в поэзии и языках…

— В поэзии? Ха! Шаэли — в первую очередь мистики, во-вторую, воины, и лишь в третью философы и поэты. Твои языки — это вообще курам на смех. Шаэли не треплют языками, они работают мечами. Или высокими духовными энергиями, которым ни по каким книжкам не выучишься. Шаэлям не нужны книжные черви вроде тебя, поверь мне.

— Послушайте, господин, вы могли бы завещать мне свое дело, свою аптекарскую лавку, свой лекарский патент…

— Да ты наглец, Ила. Неужто думаешь, что я собрался на тот свет? Нет, спасибо, мне и на этом хорошо. Кто тебе сказал, что я умру раньше тебя и ты получишь от меня наследство? Скорее уж наоборот… Точнее говоря, было бы наоборот, если бы я мог получить от тебя какое-нибудь наследство, хех. Но ты нищ, мой дорогой Ила. И ты никто. Ты чуть выше раба, но еще непонятно кому хуже — рабу или нищему свободному мужчине… Но пусть даже так. Предположим, я завещаю тебе все мое имущество и все мои патенты. Но такое завещание будет юридически ничтожным, ни один башар не поставит на него свою печать! Потому что наши законы запрещают раздавать наследство, обделяя кровную родню.

— Кровную родню?

— Ну, конечно. У меня есть сестра — Ремия. Она замужем, и именно её муж получит после моей смерти и мою лавку, и мои лекарства, и мои патенты, и все мои сбережения. Ибо он — мой ближайший родственник-мужчина. А ты мне никто, Ила. Мальчик на побегушках. Прости, но говорю, как есть. Ты меня знаешь — я человек прямой.

Обманщика и шарлатана Нагуда Лекаря было трудно назвать прямым человеком, но в остальном он был прав — я понимал это. Я был в растерянности, в глазах моих стояли слезы.

— Есть же где-то секты, которые берут учеников бесплатно…

— Есть, конечно. Но это все вырожденцы, утратившие связь с настоящими традициями и линиями передачи мудрости. Они не владеют мистическими способностями. У них часто даже коней и мечей нет. Это просто кучка стариков, которые целыми днями постятся и молятся. И старательно делают вид, что владеют тайным знанием. Хотя все их тайное знание — это знание о том, как завлекать к себе доверчивых учеников, вроде тебя, которые будут этим старикам-сектантам варить кашу и пол подметать. Это — профаны. Знаешь, как отличить настоящую секту от профанной, мой дорогой Ила? Да очень просто! В профанную секту тебя зазывают, в то время как истинным мистикам ты сам должен доказать, что достоин войти в их братство. Или заплатить целый харвар золота, чтобы войти в братство. Ну и как же попадешь к настоящим мистикам? Говорю тебе в третий раз и в последний: забудь.

Харвар — это целый тяжелый мешок золота. У нас его не было, столько золота Нагуд Лекарь зарабатывал за несколько лет, вот только это все тратилось — на жизнь, на уплату налогов и пошлин рыцарям, на покупку новых снадобий, книг и оборудования. Сбережений у нас толком не было, тут Нагуд мне не лгал.

Я молча ушел от Нагуда, понурив голову, и уже в своей комнатушке разрыдался.

Что же это за мир, где даже мистические тайны покупаются и продаются за золото? Я давно уже сказал себе самому в моем сердце, что Творца нет на свете, но каждая новая несправедливость этого мира неизменно ранила меня — так же больно, как в самый первый раз…

Нужно было попросить отца отдать меня учеником в секту, когда я еще был богат, когда отец еще был жив. Но что толку теперь рассуждать? Я больше не веселый сын богача. Я теперь нищий мертвый душой мальчик-сирота. И таким и умру.

А когда Нагуд Лекарь умрет, то его родня заберет все его имущество — и мне придется стать бродячим лекарем, ходить по городу и вырывать людям больные зубы. А еще я могу все же принять веру в Литах и пойти работать слугой в госпиталь, который в Дафаре принадлежал одному из рыцарских орденов. В обоих случаях жизнь у меня будет поганая, но на большее я рассчитывать не мог. Патента лекаря мне никогда не купить, никогда не уплатить всех налогов и пошлин, не говоря уже о закупках лекарств, оборудования и фармакопей…

Конечно же, и жены у меня никогда не будет. В нашей стране у богачей по несколько жен, а у бедняков — ни одной. А значит, не будет и детей.

Я горько рыдал над моей судьбой и клял Творца.

В тот день я умер внутри уже в очередной раз и прекратил задавать свои вопросы. Задавать вопросы в этом мире было некому.

Я бы повесился, вот только храбрости не хватило.

А потом моя жизнь подошла к рубежу шестнадцати лет.

И скоро — в первую весну, которая будет после моего очередного дня рождения, в святой день, в который, как считается, Творец создал воду, я пройду через обряд обрезания и стану взрослым мужчиной.

Первые восемь лет моей жизни я прожил, как принц, окруженный любовью и богатством, вторые восемь лет жизни — как нищий и раб моего собственного отчаяния, лишенный даже крох чьей-либо любви.

Я не понимал — за что и зачем мне эти вторые восемь лет? Лучше бы я взял кинжал, предложенный мне молодым шаэлем в тот проклятый день, лучше бы умер от его сабли там у пещеры, как умер мой брат…

Что же изменилось за последние годы, в священном городе Дафаре и в моей жизни?

Почти ничего.

Дафар пару раз штурмовали наши шаэли и воины, пытаясь отбить город у рыцарей-паладинов Запада, наша принцесса наконец-то, годы спустя, собралась в поход против завоевателей. Вот только поход провалился. Рыцари, как оказалось, были хоть и вечно пьяными грубыми еретиками, но встречались среди них и умники. Кто-то из королей заключил союз с северными желтолицыми варварами, и те атаковали Джахарию с севера. В результате принцесса была вынуждена спешно отвести всех шаэлей и воинов от Дафара и отправить на другой конец страны, сражаться против желтолицых.

Я не видел, как штурмовали наш город, я даже почти не заметил этого штурма. Мы с Нагудом Лекарем и нашим единственным рабом (Нагуд купил его за пару месяцев до штурма) просто заперлись дома, запасшись водой и провизией. И так просидели пару суток. И позже еще один день — когда был второй штурм.

В том, что мы были оккупированы рыцарями-паладинами Запада, были и свои хорошие стороны. Например, рыцари никого не гнали сражаться и умирать за них. Как метко заметил Нагуд — это потому что рыцари сами жаждали умереть за свою Литах, чтобы попасть в свой Рай, и ни с кем не хотели делиться таким удовольствием.

Второй штурм окончился тем, что шаэли потеряли слишком много людей ранеными и убитыми, города они так и не взяли. Они пытались организовать осаду Дафара, но это было пустое — у шаэлей почти не было военных кораблей, зато у рыцарей их были тысячи. Рыцари не только полностью контролировали море, но еще и постоянно подвозили подкрепления — из сотен Западных королевств, которые все исповедовали веру в Литах.

Нас, представителей гордого народа джахари, было на самом деле очень мало. Мы одна страна, один народ, и принцесса у нас одна, и Творец тоже один. А вот на Западе королевств много, как и народов, и королей, наверное, даже принцессы имеются — об этом я тогда ничего не знал, потому что женщины с Запада к нам не приезжали, лишь одни мужчины, и все воины или священники. Западные люди говорили на сотне языков, а объединяла их всех лишь единая вера в Литах и ярость к моему народу, желание забрать себе нашу землю.

Неудивительно, что от мистических способностей наших шаэлей тут было мало проку. Один шаэль мог убить десяток рыцарей и сотни служивших им латников. Но рыцарей ведь намного больше. Они умели воевать на море, а наш народ только еще учился этому, их сталь была крепче нашей — их мечи были острее, их броня прочнее, их кони быстрее. У рыцарей по всему миру имелись союзники — желтолицые варвары Севера, чернокожие дикари Юга…

А мы были совсем одни. Наша вера в Творца запрещала нам союзы с язычниками. Кроме того, принцесса, по слухам, так и не бросила против рыцарей свои лучшие силы — все самые мощные секты шаэлей оставались в столице, в Ефре, скорее всего, чтобы защитить её в случае необходимости от нападения варварских орд северян.

Вот поэтому Дафар уже девять лет оставался под властью западных паладинов, вот поэтому провалились и последние два штурма города.

А третьего штурма так и не случилось — принцесса отозвала все силы на юго-восток, в Ефру. И шаэли ушли.

Проблемы простых горожан начались не во время штурма, а после него — когда рыцари буйно и пьяно праздновали свою победу, и по этому случаю немного пограбили Дафар. Вообще Дафар был их городом, который они, как предполагается, и защищали… Но рыцарям всегда надо пограбить и понасиловать после победы, таковы уж люди Запада.

Наша лавка, однако, не пострадала — Нагуд просто распорядился запереть все ставни и дверь на засов, кроме того, в нашем квартале грабежей вообще не было.

После ухода шаэлей и наших воинов, после небольших грабежей собственного города рыцари занялись любимым делом — дележкой власти. Двое королей заявили, что это они победили шаэлей, третий с ними не согласился, четвертый вообще полагал себя единственным законным королем в Дафаре. Начались междоусобицы, улицы заполнились трупами чужаков в броне, случилась пара пожаров.

Когда все кончилось, король у нас наконец-то остался только один — Франк I. Самый хитрый, безжалостный и жестокий из всех рыцарей. Он переделал пару наших зилманов в храмы Литах, обложил нас новыми налогами…

Вот так прошли последние мои три года в Дафаре.

А каким был эти три года я? Никаким. Я больше не задавал вопросов, я теперь даже не злился. Маленький мальчик наконец вырос и стал очень мрачным и во всем разочаровавшимся юношей.

Я просто работал, ел, пил, я жил, как животное… Как верблюд или вьючный осёл. Но мои сны, мои ночные кошмары, не изменились — золотая дева приходила ко мне каждой ночью, чтобы вернуть меня к прежнему ужасу.

Я навечно был заперт в том страшном дне, когда погибла моя семья, и когда я увидел золотую деву. Меня словно заперли в темнице страха в моем сердце, и выхода из этой темницы не было.

А потом пришла первая весна моего шестнадцатилетия.

— Через месяц старик обрежет тебя, и станешь мужчиной, — улыбался мне Нагуд Лекарь, он в последнее время одряхлел, он сам становился уже стариком, — Ладно, мой дорогой Ила. Ты меня убедил. Как станешь совершеннолетним — я пойду в ратушу к рыцарям, и запишу тебя как моего партнера по лекарскому делу. Конечно, после моей смерти у тебя все равно всё отберут. Но я умирать пока не собираюсь, так что мы с тобой еще на славу полечим больных в этом проклятом городе!

Это решение Нагуда на самом деле давало мне шанс на лучшую жизнь. Это означало, что будет папирус с печатью — мое имя на нём впишут в лекарский патент Нагуда. И когда Нагуд умрёт — мне отдадут копию этого патента, и с ней я смогу пойти работать к рыцарям в госпиталь уже лекарем или аптекарем, а не слугой. А то и смогу наняться помощником к другому уважаемому лекарю — их в одном Дафаре десятки.

Но и эти мои мечты Творец разорвал в клочья.

Произошло это очень просто и очень страшно — просто в один из дней к Нагуду в гости приехал его давний друг из моего родного оазиса. Друг был в Дафаре по торговым делам, он знал и того купца, который много лет назад спас меня от смерти. Тот купец уже давно умер, погиб от рук разбойников, когда вел свой караван.

Но этот друг Нагуда был человеком старым, он не мог не помнить, как была убита семья Джамала Верблюжатника, как потом братья из секты «Алиф» искали его сбежавшего сына по всему городку…

Я не слышал, о чем говорили старик из моего родного оазиса и Нагуд Лекарь. Они говорили за закрытыми дверями, а потом вообще ушли в «хан», так у нас называется место, где можно попить чай или кофе, поесть сладостей и пообщаться.

Из хана Нагуд вернулся один, он ничего мне не сказал, но смотрел на меня мрачным взглядом… Только на следующий день он коротко объяснил, что его друг уже уехал, а потом отослал меня по делам.

С того самого дня Нагуд Лекарь почти перестал говорить со мной, он, кажется, опасался на меня даже смотреть. И я понял, что он теперь знает. Его друг рассказал ему что-то об убийстве моей семьи, и Нагуд Лекарь догадался, кто я. А может быть сам старик догадался и рассказал Нагуду — это было уже неважным.

Важно было другое — о чем именно теперь знает Нагуд. Просто знает, что я тот мальчик, за которым охотится секта «Алиф»? А может быть секта даже объявила за меня большую награду? Нагуд Лекарь был по своему хорошим человеком, но не таким человеком, который мог бы отказаться от больших денег. Об этом меня предупреждал спасший меня купец еще восемь лет назад.

Но самый худший вариант даже не награда за мою голову. В конце концов, в Дафаре шаэлей из «Алифа» нет, так что чтобы получить награду за меня — нужно везти меня из Дафара на восток, а по пути я могу сбежать. Самый худший вариант — это если Нагуд знает, кем была моя мама, знает, что я — джинново отродье.

В этом случае я обречен. Джиннов боится и ненавидит даже такой свободомыслящий человек, как Нагуд. Он, конечно, не будет убивать меня сам, но может отдать меня башарам, а те приговорят меня к смерти через побивание камнями. А как еще могут поступить с сыном джинна? В законах и святых книгах об этом ни слова, но джинны — воплощенное зло, так что в том, что меня казнят, нет никаких сомнений.

Шли дни и ночи — мрачные, полные страха. В те дни я боялся даже собственной тени, я вздрагивал, когда со мной заговаривали, я видел в каждом мужчине на улице башара, который идет меня арестовать, а в каждой женщине, завернутой в черную абайю и никаб — замаскированного лазутчика секты «Алиф», притворившегося женщиной и закрывшего лицо, чтобы пробраться в город и лишить меня жизни…

Но ничего не произошло.

— Завтра тебе пора обрезаться, — сказал мне Нагуд, — Пойдешь к старику, я ему уже заплатил. Потом — ты взрослый свободный мужчина. Отлежишься у меня несколько дней после обрезания, а дальше проваливай.

В голосе Нагуда не было ни капли прежней теплоты или дружбы. Я тогда так и не узнал, чем именно вызвана его ненависть ко мне. Узнал ли он, что я враг секты «Алиф», или что я дитя джинна, или просто был зол на меня за то, что я скрыл от него мою настоящую историю?

Это было тогда неизвестно. Когда я только приехал к Нагуду — я представился просто мальчиком-сиротой из далекого оазиса, которого купец спас от разбойников. Якобы именно разбойники убили мою семью. Я тогда солгал, как и научил меня мой спаситель-купец.

Может быть именно ложь и разозлила Нагуда Лекаря? Может так, а может и нет. Я не задавал никаких вопросов. Я давно уже не задавал вопросов, я разучился задавать вопросы.

На следующий день я просто отправился к старику, жившему в двух улицах от нас. Старик был «сиккином», его профессией было оперировать мужские органы. Он обрезал мальчиков, достигших взрослого возраста, но он же и кастрировал рабов.

Старик мне так и объяснил, когда я пришел к нему:

— Налево — комната, где я кастрирую рабов. Это, стало быть, место страха, ужаса, печали и потери мужественности. Потому она и слева — ведь левая сторона принадлежит шайтану и джиннам. Поэтому ты, Ила, проходи направо. Там у меня красивая комната, где я обрезаю мальчиков. Это — место радости, счастья, обретения мужественности. Ибо правая сторона — сторона Творца. Конечно же, тебе будет больно. Я мог бы дать тебе настой вершайи, чтобы снять боль, но это не принято. Мужчиной можно стать лишь среди боли и страданий. Так что отнесись к этому, как к испытанию — одному из главных в твоей жизни. А еще как к празднику. Творец позволил тебе дожить до возраста зрелости и даже стать мужчиной — воистину, велико милосердие Его к своим рабам!

Старик, видимо, говорил эту свою речь уже тысячи раз — всем юношам, кто к нему приходил. Но я всё это уже давно знал. Это было правдой, день обрезания — великий день для каждого мужчины. У нас его еще называют вторым днем рождения. Потому что ребенок в этот день умирает, а мужчина рождается. Родня юноши в этот день обычно закалывает верблюда, и все пируют несколько дней, пока сам юноша поправляется после операции. Отец и братья сопровождают юношу к старику, а потом встречают его уже после обрезания, отдавая молодому мужчине царские почести, дома юношу наряжают в лучшие одежды, дают ему саблю, в этот день каждого юношу называют эмиром, даже сына нищего крестьянина…

Так было и будет у других. Но не у меня. Я пришел к старику один, один и уйду. И дома меня никто не ждет, только изгнание, в которое я отправлюсь через несколько дней.

А вот боль мне сейчас предстоит вытерпеть такую же, как и всем остальным.

Несуществующий Творец щедро поделился со мной болью. А вот счастья лишил совсем.

Я прошел в красивую беленую комнатку, старик привязал меня веревками к каменному ложу. Мне было так страшно, что впервые за многие годы захотелось помолиться…

Старик взял в руки два ножа — один белый, прямой и маленький, другой — большой, изогнутый и черный.

— И тут тоже самое, — усмехнулся старик, — Видишь? В правой руке у меня нож для обрезания. Белый и прямой, как пути Творца. А в левой — нож для кастрации, черный, как тьма, кривой, как пути шайтана. Левое и правое. Добро и зло. Похожи, не правда ли?

— Совсем не похожи, — тихо ответил я, дрожа от страха, — Послушайте, разве мне не нужно снять штаны?

Вся моя одежда все еще оставалась на мне, даже штаны.

— Штаны можешь оставить, — хмыкнул старик, — На что мне твои штаны? Тут видишь ли какое дело, братец… В общем, я уж не знаю, чем ты насолил старому Нагуду Лекарю, но он меня очень просил обрезать тебе не твое мужское достоинство, а твою шею. И сказать потом, что ты умер у меня на каменном ложе от кровопотери. Не пережил операцию. Такое иногда бывает, особенно если сиккин — старый старик, у которого дрожат руки. Вот как у меня. Меня, конечно, оштрафуют за то, что у меня мальчик умер во время обрезания, но ведь Нагуд Лекарь дал мне целый мешочек золота, то есть в десять раз больше этого штрафа… Он дал мне золото за твою смерть. Вот так вот, парень.

И вот тогда я осознал, что в душе Нагуда, когда он узнал правду обо мне, возобладала не алчность. Возобладал страх. Нагуд не хотел меня никому продавать, он просто решил меня убить — избавиться от меня, чтобы самого Нагуда не наказали за то что он укрывал меня — джинново отродье и врага секты «Алиф».

Нагуд Лекарь был так напуган, что не хотел никакой награды, наоборот — он сам заплатил за мою смерть.

Старик подошёл ко мне, держа в руках два ножа.

— Так что меня сейчас интересует не твой мужской орган, а твоя шея, — прокряхтел старик, — Рубашку бы и правда надо расстегнуть. Ты не бойся, я тебя быстро зарежу. У меня рука легкая и на самом деле совсем не дрожит. Вот, погляди-ка. Видишь? Не дрожит вообще. Я тебя отправлю к Творцу за один миг. Полосну по горлу, да и всё, вот этим большим ножом. Нагуд мне сказал, что ты сирота, родни у тебя нет, так что разбираться от чего ты помер, от неудачного обрезания или от перерезанного горла, никто и не будет…

Я в ужасе изогнулся всем телом на каменном ложе, рванул руками, и веревки, обмотанные и завязанные стариком вокруг моих запястий, оторвались. Они были сильно истерты, эти веревки, некоторые трусливые мальчики наверняка дергаются во время операции, вот веревки и перетираются…

Старику следовало бы давно заменить эти веревки, но он этого не сделал. Он наверное просто не учел того, что человек, желающий спастись от смерти, будет дергаться гораздо сильнее, чем просто юноша во время обрезания.

Я ударил старика кулаком в лицо, старик оказался странно легким, он тут же осел на пол, выронил оба своих ножа…

— Ах ты, ослиная задница! — выругался старик.

Я подобрал с пола большой нож для кастрации рабов, перерезал им веревки на ногах, а потом вскочил с каменного ложа и бросился бежать. Старик мне не мешал, просто сидел на полу, кряхтел и ругался. Он был слишком стар, чтобы сражаться с молодым юношей, а своих слуг, видимо, звать испугался.

Он же только что хотел убить человека — и не бесправного мальчика-сироту, а взрослого мужчину. Пусть я так и не обрезан, но по возрасту я уже взрослый, любой башар, который будет судить старика, учтет этот факт. Точнее говоря, учел бы… Понятное дело, что я ни к какому башару не пойду. А если пойду — Нагуд Лекарь просто расскажет башару, кто я такой, и тогда я умру.

Я выбежал из дома старика, побежал по улицам Дафара…

Бежать, бежать, бежать. Вся моя жизнь бегство. От убийц, от себя самого, от Творца и от моих снов.

Весь день я бессмысленно бродил по городу, а потом, уже в самый черный час ночи, стоял на пороге храма Литах в приморском квартале.

В небе над Дафаром светили бесчисленные звезды и полная луна, город под ними погрузился во тьму, по улицам блуждали соленые морские ветра.

Ну вот и всё.

Теперь мне достаточно постучать в эти резные двери храма, и моя прежняя жизнь закончится. В храме был сторож, он меня впустит, и я попрошу убежище. Традиция убежища — святая традиция рыцарей-паладинов Запада. Любой человек может прийти в их храм и попросить там убежища, даже женщина или раб, и их никто не посмеет тронуть или прогнать, пока не придет священник и не скажет, что дальше делать с этим человеком.

Священник придет утром, и я скажу ему, что я хочу принять веру в Литах. Сделать это очень легко, люди Запада не делают даже обрезания, достаточно просто произнести их вероисповедальную формулу, засвидетельствовать, что Литах — истинное воплощение Творца, а потом священник подаст мне чашу вина и чашу воды — символы двух природ Литах — божественной и человеческой. Я выпью воду, выпью вино, и стану «литахитом», тем, кто исповедует веру в Литах.

Я отвергну Творца и все, чему меня учили с самого детства, и буду верить, что Бог — побитая камнями за ересь девочка, жившая много тысяч лет назад. Я перестану быть джахари и сделаюсь предателем и отступником для своих. Впрочем, я давно уже стал таким в душе, так не пора ли мне согласовать мою душу с моей жизнью и стать отступником официально?

После этого меня уже никто не тронет и не побьет камнями, я стану неподсуден для башаров, отныне судить меня смогут только рыцари Запада. Потом, когда рыцарей Запада отсюда прогонят (а когда-нибудь это произойдет обязательно) — я уеду вместе с ними за моря, в далекие страны Запада. И оставлю позади и мой дом, и все зло, которое моя родная страна мне причинила.

А что мне еще остается? Даже если Нагуд Лекарь не станет меня преследовать и не объявит властям, что в Дафаре есть я — джинново отродье, то болтать обо мне Нагуд будет обязательно. И рано или поздно слух обо мне дойдет до башаров, а те меня уже казнят или же сдадут секте «Алиф». И лишь приняв веру в Литах, я выйду из-под юрисдикции башаров.

Я был голоден, напуган, я смертельно устал.

Но сделать последний шаг и войти в чужой храм все еще не решался. Мужество оставило меня, если так можно сказать обо мне, природном трусе. Было ли у меня вообще когда-то мужество? Иногда я размышлял об этом, и мне казалось, что когда-то было — в детстве, до того, как на моих глазах убили мою семью. Но в другие моменты я думал иначе. Думал, что я наверное всегда был трусом, я таким родился, просто первые восемь лет моей жизни я жил, как цветок в саду, я не видел зла этого мира, мое мужество не подвергалось никаким испытаниям, потому-то я и не знал, что я никчемный трус, не понимал своей истинной природы…

Я погрузился в странное оцепенение и полудрёму, стоя у дверей чужого храма. И в этом полусне голос вдруг произнёс:

— Оставь. Творец любит тебя!

Я вздрогнул и очнулся. Огляделся вокруг, но двор храма был пуст.

Голос принадлежал какому-то старому человеку, он говорил с теплотой и сердечностью. Мне этот голос был незнаком, я его раньше никогда не слышал.

Может быть сам Творец наконец-то заговорил со мной?

Нет, чушь. Творца не существует. Да и с чего бы ему говорить, если он до этого все время молчал?

Теперь меня вдруг обуял великий ужас. Что же я хочу сделать? Стать вероотступником? Отказаться от почитания Великого, Незримого и Беспредельного Творца, чтобы поклониться побитой камнями девочке? Предать веру моего папы?

Что я хочу сделать…

Я так и не вошёл в чужой храм. Я в страхе побежал прочь, не зная, что делать дальше, куда направиться, как мне дальше жить мою жизнь. Я совсем запутался.

Ночь я провел под городской стеной. Я напился из фонтана, в Дафаре они работали даже ночью, и лег спать, забравшись в огромный и пустой сейчас тандыр пекаря, который днем продавал здесь питу.

Этот тандыр и стал мои личным адским котлом… Ночью ко мне снова пришли обычные сны — ужас, смерть, кровь и золотая крылатая дева с мечом. Но теперь в моих снах вдруг появилось нечто новое, впервые за все время — что-то очень темное стояло за всеми кошмарными картинами и глядело мне прямо в сердце.

Проснувшись еще до рассвета, я запомнил только огромные блестящие белки глаз того, что смотрело на меня из моих снов.

Утром, голодный и грязный, я отправился на стоянку караванщиков, и мне повезло. Один из купцов, караван которого уходил сегодня, как раз потерял погонщика — тот непочтительно вел себя по отношению к рыцарю, за что и был растоптан конём.

Я не имел дел с верблюдами уже восемь лет, но в детстве отец успел обучить меня всему что нужно — как гнать верблюда через пустыню, чтобы доехать быстро и не загубить зверя, как управлять верблюдом — этим кораблем сухих песчаных морей.

В нашей стране этому учат каждого мальчика, в семье которого держат верблюдов. А в моей семье верблюдов было много, не зря же моего отца прозвали Джамалом Верблюжатником…

И мои руки и мой ум сейчас вспомнили, как чистить зверя щеткой, как заставить его опуститься, чтобы влезть ему на спину, как закрепить седло, как править уздой и как вести за собой других верблюдов — у которых нет всадника.

Руки и ум вспомнили, и это было радостью для меня, я как будто вернулся на миг в мое светлое детство.

Купец-караванщик поглядел, как я управляюсь с верблюдами, и кивнул:

— Ладно. Сойдет. Едем до Джамалии. Денег не заплачу, но кормить и поить буду. Потеряешь хоть одного верблюда или если хоть один зверь заболеет — высеку и прогоню тебя вон. Прямо в пустыне.

Я согласился, я был рад даже этому. Мне нужно было убраться из Дафара, как можно скорее и как можно дальше.

Мне, естественно, пришлось соврать караванщику и сказать, что я — взрослый и обрезанный мужчина, хотя обрезания мне так и не сделали. Дело в том, что необрезанных мальчиков-сирот никакие законы не защищали, так что соблазн продать меня в рабство для купца был бы слишком велик. А взрослого мужчину, который не сделал обрезания, вообще могли признать еретиком и казнить. Так что мне нужно было обрезаться, как можно скорее, я решил сделать это, как только заработаю достаточно денег на операцию, и как только у меня появится время и место, чтобы отлежаться несколько дней после.

В Джамалию наш караван пришел через девять дней. Это был маленький городок, стоявший на берегу очень длинного и узкого залива, сильно засоленного и заболоченного, мелкого, полного скал и острых подводных камней. Поэтому порта здесь не было, корабли сюда доплыть не могли. Единственный путь из Дафара в Джамалию — через пустыню, потому сюда и ходили верблюжьи караваны.

Джамалию держал князь Баграм Багряный, он был военачальником далеких горных северных кланов, которые исповедовали веру в Литах. Эти горные кланы то вступали в союз с западными рыцарями против нас, то ссорились с рыцарями и воевали против них, а то и хранили нейтралитет.

Конкретно Баграм Багряный сейчас был другом рыцарей, он оказали им какие-то услуги, и за это рыцари отдали ему мелкий городок Джамалию. Таких мелких городков под властью рыцарей тут было полно — уже как несколько лет рыцари захватили всё западное побережье Джахарии полностью.

Но вся их власть простиралась лишь на узкую полоску земли, прижатую к морю. Дальше в пустыню рыцари пройти не могли — там их уничтожали шаэли, все завоевательные походы чужеземцев вглубь Джахарии заканчивались тем, что их участники оставались лежать мертвыми среди песков. Так что о том, чтобы взять Ефру — нашу столицу, где правит наша принцесса Зис-Алиш, и где родилась, а потом и умерла любимая рыцарями Литах, люди Запада могли только мечтать. К столице они даже приблизиться не могли. Потому что наша столица Ефра, святой город Творца, стоит отнюдь не на побережье, а в самых глубинах жарких пустынь.

Джамалия, куда мы прибыли сейчас, оказалась очень мелким и мрачным городком. С залива тут дул постоянный соленый и жаркий ветер, зелени почти не было — это был даже не оазис, а просто бедный городок, возникший в древние времена на месте стоянки караванщиков. Из примечательного тут была разве что древняя башня на скале — над ней сейчас развивался багряный флаг князя Баграма, сам князь обитал в той же башне.

— В этой проклятой дыре живет мой родственник, и он сейчас без работы, — заявил мне купец, когда мы прибыли на место, — Так что дальше я погонщиком возьму его. Ты хорошо управляешься с верблюдом, но ты какой-то странный. Сдается мне, что ты от чего-то бежишь, а мне такие караванщики ни к чему. Мои лепешки ты в дороге ел, мою воду пил, ну и хватит с тебя. Прощай.

Так я оказался в Джамалии, без гроша в кармане. И что делать дальше — я не знал. Я так и не придумал этого, за все те дни, что мы сюда ехали.

Я поговорил с караванщиками, которых в Джамалии было полно, но погонщик никому из них не требовался, кроме того, купец, с которым я сюда приехал, не дал мне никакой рекомендации, а меня тут никто не знал. И нанимать на работу незнакомца караванщики опасались. Незнакомец в караване всегда опасен, он может ночью увести верблюда вместе с грузом.

Поняв, что у караванщиков я работы не найду, я отправился искать местных лекарей или аптекарей. Но выяснилось, что аптекаря в Джамалии нет, а единственный в городе лекарь прогнал меня, заявив, что помощники ему ни к чему. Еще он добавил, что если я буду заниматься тут лекарским делом и составлять ему конкуренцию — то он пошлет людей, чтобы они меня зарезали.

Не требовалась моя помощь и местным рыбакам, ловившим рыбу в заливе, и даже местные добытчики соли прогнали меня прочь…

И писцы тоже были никому не нужны. У князя Баграма и караванщиков хватало своих писцов.

И вот тогда наступило отчаяние, я долго бродил по солёному берегу, глядел на залив, и думал о бессмысленности моей жизни в этом мире. Я был тут лишним, я был никому не нужен.

Меня в очередной раз поразила разница между детством и взрослой жизнью человека. Когда ты маленький — тебя все любят, и ты нужен всем. Когда становишься большим — ты для всех лишь обуза, и тебя все гонят прочь.

Почему так?

Я ведь далеко не бездельник, я многое умею, и я готов работать… Но я трус и глупец. И под влиянием своего страха и глупости, желая как можно скорее бежать из Дафара, я зачем-то приехал в этот городок, где я совсем чужой и лишний.

В конце концов, уже под вечер, я отправился в храм, в зилман. В зилманах нищих иногда кормили и давали им ночлег. Я теперь по-настоящему нищий, так что там мне и место.

Я почти заблудился в кривых и узких улочках Джамалии, но мне помогала ориентироваться башня князя, торчавшая над городком, и видная здесь из любого места. Я также спрашивал дорогу у прохожих.

За очередным поворотом улочки, извивавшейся, как змея, я наткнулся на трех людей с Запада, которые избивали местного старика.

Тройка разбойников были совсем молодыми, моего возраста. Судя по гербам на их одежде — то были, конечно, не настоящие разбойники, но и не рыцари, а просто оруженосцы. Один из оруженосцев бил по щекам ладонью старого белобородого мужчину в чалме, второй слабо и играючи тыкал мечом в осла, явно принадлежавшего старику, отчего осёл ревел, третий оруженосец копался в мешках, навьюченных на спине животного.

Старик выглядел перепуганным и молчал, он одной рукой держался за свои мешки, которые оруженосцы явно хотели отнять, а другой придерживал под уздцы осла. Бивший старого человека по щекам оруженосец говорил ему, на варварской и неправильной «лингве»:

— Отдавай, старый хрен! Отдавай пошлину князю Баграму! Проезд по этой улице стоит золота, это наша улица! Нет золота? Тогда заберем осла. Тут незаконно ездить на ослах. Слышишь меня? Или ты такой же тупой, как твой осел?

Старик явно не понимал ни слова, но мешков и осла не отдавал.

Мне, пожалуй, нужно было просто пройти мимо, опустив глаза. Я сейчас выглядел, как нищий, моя одежда изорвалась за время перехода через пустыню, а новой у меня не было. Так что сразу было видно, что с меня взять нечего, оруженосцы меня не тронут.

Вообще, когда встречаешь злых и вооруженных людей Запада — лучше всегда просто опустить глаза и пройти мимо. Стать незаметным, невидимкой. Тогда они не обратят на тебя внимания…

Но мне вдруг подумалось — а что мне сейчас терять? Я уже потерял всё, что мог. Поэтому я остановился и даже поглядел на оруженосцев.

Это, конечно, не осталось незамеченным.

— Ну а ты что встал? — прикрикнул на меня оруженосец, развлекавшийся тем, что тыкал мечом в осла, — Тоже хочешь заплатить пошлину? Мы бы и с тебя взяли, да вот только с такого дерьма, как ты, что возьмешь? Разве что твою мальчишескую розовую попку, хм…

А вот теперь я разозлился.

— Так-то вы соблюдаете законы князя? — ответил я на превосходной классической «лингве», — Кто вам дал вообще право собирать пошлины? Все пошлины берут служители князя на караванной стоянке. А не вы. Вы грабите князя Баграма? Вы возомнили себя князьями вместо него? Может быть мне пойти и рассказать князю о вашей дерзости?

Оруженосец, избивавший старика, хохотнул:

— Пойти к князю? Да кто же пустит такого оборванца, как ты, к князю? Ишь ты, выучился говорить по-нашему и возомнил себя умником…

Другой оруженосец, тот что копался в мешках старика, перебил первого:

— Иди своей дорогой, выродок. Мы не служим князю Баграму, мы на него плевали. Наш господин — рыцарь-паладин Джошуа.

— Пусть так, — я кивнул, — Но кому присягнул рыцарь-паладин Джошуа? Князю Баграму, не так ли? Проще говоря, вы сейчас не только нарушаете законы князя, но и позорите своего господина. Думаю, что князю Баграму стоит узнать о вашем поведении немедленно. И он узнает. Может быть я и выгляжу, как нищий, но это только потому, что я только что приехал в город с караваном, а в пути на нас напали разбойники, отняв мою богатую одежду. А вообще я работаю писцом у князя Баграма. Так что он меня выслушает, даже не сомневайтесь…

Догадаться о том, кому присягнул рыцарь, которому служат эти оруженосцы, было нетрудно. Если рыцарь не служит Баграму — то что тогда эти оруженосцы вообще тут делают? У людей Запада все очень просто. У них, конечно, есть суды и законы, но главное у них — кто кому присягнул. Это излюбленная тема людей Запада — выяснять, кто кому присягнул и кто кому король. У них с этим постоянно путаница, но относятся к своим присягам они всегда предельно серьезно.

Оруженосцы стушевались от моих слов, засомневались. Один из них даже перестал избивать старика, зато второй с мечом в руке оставил осла в покое и двинулся ко мне.

— Ты никому ничего не расскажешь, падаль!

— Ты вообще молчи, — осадил я его, — Я слыхал, как ты болтал про мальчишеские попки. В Дафаре я видел, как рыцари на площади сожгли одного своего педераста, парня, вроде тебя. Он очень громко кричал на костре и все звал маму. Вот только мама его так и не пришла, а потом от него остались одни обугленные кости. Может быть мне пойти даже не к князю, а сразу к инквизитору? Я знаю, где дом инквизитора в Дафаре, я вернусь туда и расскажу инквизитору про твою болтовню…

— Я тебя просто убью! — взревел парнишка с мечом.

Но другой прикрикнул на него:

— Остынь, Чарли. Остынь, говорю. Меч в ножны убери. Ладно. Мы же просто шутим, парень. Это просто шутка, понимаешь? Мы не собирались грабить этого деда. И про попку твою Чарли тоже пошутил. Так ведь, Чарли? Чарли, меч убери, придурок! Нельзя убивать Баграмовых писцов. Наш господин будет недоволен…

Чарли зло поглядел на меня, плюнул, но меч в ножны все же убрал.

— Слов благодарности от этого деда не жди, парень, — хмыкнул напоследок тот оруженосец, который и угомонил буйного Чарли, — Старик, похоже, глухонемой. Он ни слова не произнес, пока мы его трясли.

После этого все трое оруженосцев ушли.

А старик поклонился мне, поправил свои мешки, навьюченные на осла, осмотрел осла, чтобы убедиться, что от тычков мечом скотина не пострадала, а потом просто ушел дальше по улице, ведя осла под узды.

Похоже, и правда глухонемой. Но мог хотя бы дать мне денег или еды за помощь. Хоть что-нибудь.

Я тут же устыдился этих моих мыслей. Разве я помог старику ради награды? Вовсе нет. Я помог ему просто так, сам не знаю почему. А значит, и награда мне ни к чему. В конце концов, это дело уже самого старика — наградить меня за помощь или нет.

Но через миг я вообще уже и думать забыл про старика. Потому что меня бросило в дрожь и пот, и все мои мысли перепутались от ужаса. Это был страх от того, что я только что сделал, от того, как я спорил с оруженосцами. Этот страх копился во мне, а теперь, когда опасность миновала, выплеснулся из сердца в мой ум.

Я расплакался от страха, как маленький мальчик. Они ведь могли меня убить, и тогда я бы лежал сейчас тут посреди маленькой улочки, истекая кровью! О, несуществующий Творец, какой же я все-таки трус. Воистину, мне лучше было и не родится вовсе…

Это все было очень странно. Я не боялся и вообще не думал о том, что я трус, во время разговора с оруженосцами, тогда я вообще не думал о себе, а только о том, как бы помочь старику. А вот теперь, когда все закончилось — страх взял свое.

Почему так? Почему все человеческие мысли и чувства такие странные и такие бессмысленные? Воистину, если даже Творец и есть, и если он создал человека — он был то ли пьян, а то ли обкурен травами, когда создавал человека…

Я не понимаю, как работает человек, не понимаю, как работаю я. Да, конечно, во время разговора с оруженосцами я не испугался, но потом ведь испугался… А мужчина не должен бояться никогда! А даже если и боится — не должен своего страха показывать. Я же теперь плакал и дрожал, а ведь это и есть — показывать страх. Пусть даже меня никто сейчас не видит, но я показываю страх самому себе.

Зачем вообще несуществующий безумный Творец создал страх? Для чего?

Я немного успокоился, когда дошёл до зилмана. Жрец-башар, который служил здесь Творцу, оказался очень толстым человеком, так что он еле влезал в свою большую белоснежную кандуру — накидку, которую носит у нас большинство мужчин.

— Еды у нас нет, — заявил мне башар, — Творец сегодня не дал нам еды, чтобы раздать нищим. Мы — бедный городок. Но могу разрешить тебе набрать воды в колодце и переночевать. Дам даже матрац, набитый сеном.

Мне очень хотелось есть, но я был благодарен даже за воду и ночлег. Я валился с ног от усталости, и спать хотел сейчас даже больше, чем есть.

Матрац, очень рваный и грязный, мне положили в каменной пристройке к зилману, в маленькой комнатушке, где хранились какие-то ведра и посуда.

Тут я и уснул… И во сне снова увидел смерть моей семьи и крылатую золотую деву. И еще что-то новое, то, что я начал видеть еще в Дафаре, а потом видел каждую ночь, пока шёл в Джамалию с караваном. Что-то очень страшное и злое, то, что казалось мне белками глаз, глядевшими на меня из сердца самой тьмы и ночи.

Но в этот раз, во время моего сна в зилмане, всё было иначе. Теперь я увидел не только белки глаз, теперь сквозь кровавую бойню моих снов проступила фигура — высокая и черная. Фигура росла, поглощала все остальное, так что звуки и краски бойни притихли и смазались, а потом осталась одна единственная черная фигура, заполнившая весь мир.

Она нависала и возвышалась надо мной — маленьким перепуганным восьмилетним мальчиком, каким я всегда и был в моих снах.

Я теперь мог уже разглядеть, что это силуэт мужчины в чалме, и все, кроме глаз, у него было черным, как ночной мрак, белели лишь глаза на его лице…

— Уходи! — закричал я ему во сне.

Но фигура молчала, он не уходил.

На его лице стали проступать черты — появились старческие морщины, рот, нос, а в белках глаз — черные зрачки. Потом детали проявились и на его одежде. Он перестал быть черным, я теперь видел, что кандура у него белая, как и чалма, как и длинная борода, доходившая до груди…

Я вдруг узнал его. Это же тот глухонемой старик на осле, которого я спас!

Старик смотрел на меня и почему-то улыбался. Он теперь не был страшным, но я почему-то его боялся, также, как и золотую крылатую деву.

Я в ужасе проснулся, открыл глаза, но увидел, что старик никуда не исчез — он и в реальности стоял рядом со мной, прямо в том чуланчике, где меня положили спать.

Я закричал и проснулся еще раз…

И снова увидел чуланчик, ведра, пауков под потолком, тусклый свет масляной лампы из коридора, того же старика, нависшего надо мной.

Я закричал, и проснулся в третий раз. Сны во сне… Я пытался вырваться из колодца снов, но никак не выходило.

В очередной раз проснувшись, я вскочил на ноги, слабым голосом потребовал у старика:

— Уходи! Я хочу проснуться…

— Ты уже проснулся, — по-отечески добро произнес старик, — Ты проснулся, Ила. Впервые в жизни.

Старик говорил, он не был глухонемым. И я узнал его голос. Тот самый голос, что я слышал в Дафаре, когда задремал у чужого храма, когда я хотел принять веру в Литах…

И я посмотрел на свои руки, пересчитал пальцы (это можно правильно сделать только наяву), и так убедился, что старик прав — я больше не сплю.

Это была явь, реальность. Старик был здесь, в этом чуланчике.

— Кто ты? Творец? — в страхе спросил я.

Старик склонил голову, погладил бороду.

— Нет, Ила. Я не Творец. Лишь его верный раб. Меня зовут Шейх Эдварра ибн Юсуф аль-Маарифа аль-Хальмун Сновидец Ветхий днями.

— Шейх? Вы — шейх?

В этот момент я забыл про всё — про то, что я голоден, не выспался, бездомен и никому не нужен в этом злом мире. Передо мной стоял настоящий шейх! Если он, конечно, не врёт…

Я вдруг засомневался.

— Если вы шейх — почему же вы позволили западным варварам издеваться над вами? Тыкать мечом в вашего осла, копаться в ваших мешках… Я читал про шейхов, шейхи — это лидеры шаэлей, искуснейшие мистики! Вы могли сжечь этих варваров огнем из ваших глаз!

Я спохватился и испугался, что старик посмеется над моими словами. Но шейх ответил на это серьезно:

— Я мог бы уничтожить этих неверных одним взглядом, Ила. Но я не сделал этого. Потому что рядом был ты. И я хотел посмотреть на тебя, хотел узнать, как ты себя поведешь. Хватит ли у тебя храбрости заступиться за старика? Не трус ли ты?

Я молчал, затаив дыхание. Был самый темный час ночи, вокруг стояла тишина, будто весь мир разом оглох, потом где-то далеко-далеко на караванной стоянке взрыкнул верблюд.

— И ты показал себя, Ила, — спокойно продолжил шейх, — Ты не трус. Ты мог бы стать шаэлем. Если хочешь.

Я хотел этого больше всего на свете. Но я все еще мучительно сомневался. Такого же просто не бывает — чтобы шейх пришел сам лично и пригласил бы стать шаэлем никому не нужного мальчика вроде меня.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Такое бывает только в сказках. Возможно это какой-то обман, мошенничество, черное колдовство? Возможно я еще сплю…

— Ну я же сказал. Ты проснулся, Ила. Это — явь, — произнес шейх.

Старик, кажется, читал мои мысли.

Я нервно сглотнул, голос у меня дрогнул:

— Мой учитель Нагуд Лекарь говорил…

Шейх поднял руку в предостерегающем жесте.

— Пойми вот что, Ила. Твой учитель Нагуд — большой грешник. Скопец, обманщик и материалист, не верующий в Творца. Пьяница, трус и лицемер, хотевший лишить тебя жизни. Что он может знать о шаэлях, о шейхах, о высших тайнах Вселенной? Воистину, Творец скрывает истину от грешников, как писано в святой Преждесотворенной — «я наслал пелену на глаза неверных, я сделал их слепцами».

Я кивнул. Точнее про Нагуда Лекаря и не скажешь.

— А откуда вы знаете Нагуда Лекаря, шейх?

— Я не знаком с Нагудом, но знаю о нём из твоих снов, Ила. Я уже давно смотрю твои сны вместе с тобой. Таков мой дар — проникать в сны людей и видеть потаенное.

— Я видел вас во сне десять дней тому назад, и потом — каждую ночь…

— Верно, — подтвердил старец, — Потому что именно тогда я решил явиться тебе. Десять дней назад ты стал взрослым. И теперь — я готов пригласить тебя в мою секту «Аль-Хальмун». Я никак не мог сделать этого раньше, потому что ты был еще ребенком, а я не беру себе в мюриды детей. Но я очень давно смотрю за тобой, Ила, я уже много-много лет посещаю твои сны. В твоих ночных кошмарах я страдал и ужасался вместе с тобой все эти годы — но вот пробил час, и я стою перед тобой наяву. Готов ли ты пойти со мной?

У меня закружилась голова от восторга. Но где-то в глубине души меня точил червячок сомнения, тут было что-то не так.

— Значит наша встреча сегодня в городе — она неслучайна?

— Нет случайностей, — по-отечески добро улыбнулся мне шейх, — Знаешь как говорят? Случай — второе секретное имя Творца. Одну луну назад я заранее узнал о том, что тебе пришла пора стать взрослым, и я заранее вышел в путь. Я рассчитывал найти тебя в Дафаре, но оттуда ты бежал. Я поехал за тобой сюда в Джамалию, и вот мы с тобой сначала случайно встретились на городских улицах, а потом я сознательно нашёл тебя здесь, в этом хранилище ведер. Но не обманывайся, Ила. В этом мире все происходит от Отца Света — он творит как сознательные действия людей, так и все случаи, всё в его руках и власти. И нет разницы между случаем и сознательным действием! Задай себе вопрос, Ила — может ли быть в этой Вселенной случайность?

Я задумался. А потом помрачнел:

— Может. Я много думал и я пришел к выводу, что злодейское убийство моей семьи — вот случайность. А если не случайность — то что тогда можно сказать о таком Творце, который убил мою семью?

Шейх внимательно поглядел на меня в ответ. Потом изрек:

— Твою семью, Ила, убили служители зла. Секта «Алиф» — я знаю их и их дела. Они зовут себя правоверными, но они лишь мунафики, лицемеры. Кому они на самом деле служат? Государству, принцессе? Но разве государство и принцесса — это Бог? Они говорят, что служат Творцу. Но может ли существо, приказывающее убивать детей, называться Творцом? Творцом чего является такой «творец»? Творцом зла? Вот кому служит секта «Алиф» — творцу зла, боли, похоти, обмана и смерти. А я расскажу тебе о Творце истинном — об Отце Света.

Речи шейха так глубоко тронули мое сердце, что на глазах у меня выступили слёзы.

А я ведь знал, я всегда знал, что миром правит злой «творец»! Но потом мой ум вдруг подсказал мне одну мысль, одно давнее воспоминание… И вот тогда я испугался. Я глядел на шейха и видел, что он есть чистая благообразность с головы до пят, от самой белоснежной чалмы и до красных туфлей с щегольски загнутыми носами. «Красный — цвет опасный», как говорили в Дафаре про таких щеголей.

Борода у шейха была длинной и пушистой, взгляд его был взглядом мудреца, от шейха исходила некая невидимая, но очень сильная энергия, от одного присутствия старца кладовка будто наполнялась неотмирным светом. Но всё же.

— «Отец Света»… — с трудом произнес я, — Я уже встречал это выражение. В книжках западных рыцарей. Это одно из имен «светозарного», люцифера, черта, дьявола!

Я думал, что старик на это начнет юлить, но шейх ответил уверенно и вновь по-отечески добро:

— Ну конечно! Неужели ты думаешь, Ила, что в книжках западных варваров может быть хоть какая-то истина? Ты жил в Дафаре много лет, ты жил под их оккупацией — и дела их тебе известны. Ты умный юноша, ты и сам понимаешь, что смотреть нужно на дела, а не на слова. Любой лицемер может сказать «я верую», но в сердце своем такой лицемер всегда остается мунафиком. И Отец Света видит его дела и его черную душу! Ты боишься, что Отец Света — это шайтан? Я понимаю твой страх. Но да будет тебе известно, что Отец Света — не шайтан.

Но он и не тот Творец, которого почитают люди принцессы. Отец Света — выше всех чертей, джиннов и вымышленных людьми идолов. Отец Света любит тебя, Ила, и он не желает твоей гибели, как не желал он и гибели твоей семьи. Отец Света непричастен никакой тьме.

Когда ты хотел тогда в Дафаре стать вероотступником и поклониться побитой камнями девочке по имени Литах — Отец Света остановил тебя.

Разве ты не видишь деяний Отца Света? Проснись, Ила! Проснись окончательно, проснись навсегда. Отец Света привел меня к тебе, и вот я здесь, перед тобой. Готов ли ты пойти со мной и послужить Отцу Света?

Шейх не соврал, он не желал оставаться в Джамалии ни одного лишнего мгновения, так что мы отправились в путь прямо ночью.

Вообще это было грехом, ибо стояла весна, а в священной Преждесотворенной сказано: «весной начинай путь с рассветом». Ночами мы ходим по пустыне лишь летом и зимой, когда днем невыносимо жарко, но у Шейха Эдварры ибн Юсуфа аль-Маарифы аль-Хальмуна Сновидца Ветхого днями были свои понятия о праведности и грехах, это я уже уяснил.

Мы разбудили караванщика на караванной стоянке, шейх продал ему осла и купил для нас двух превосходных верблюдов. Шейх заплатил золотом, так что караванщик никаких лишних вопросов не задавал.

Вопросы были у меня — множество. Во-первых, я не понимал, каким образом шейх добрался сюда в Джамалию на осле — тайная обитель секты, по словам старца, располагалась далеко, а осел долгого перехода через пустыню не выдержит. Во-вторых, мне было очень странно, что мы с шейхом путешествуем на верблюдах, ведь шейх был великим мистиком, а значит мог бы перенести нас в тайную обитель секты чудесным образом, например, мы могли бы полететь туда. В Кодексах принцессы Зиш-Алис сказано, что принцесса по воле Творца летала из Ефры в Макан-аль-Му, на другой конец страны, что она проделала за час путь равный семи сотням дневных переходов на верблюде…

Неужели Шейх Эдварра слабее принцессы и не умеет летать? Или может быть шейх умеет летать, но я пока что не умею — потому мы и едем на верблюдах?

Вопросов было много, вот только задать я их не мог. Ибо если я задам шейху еще два вопроса — он меня прогонит, он сам так сказал, таковы были правила секты.

Я обратил внимание, что шейх вместе с верблюдами приобрел у караванщика очень небольшой запас еды и воды, а пищи для верблюдов не взял совсем, это означало, что мы не будем углубляться в глухую необитаемую пустыню, а двинемся караванными путями, через оазисы.

Когда мы покинули городок, Джамалия осталась позади, и под звездами на земле светились лишь огни на башне князя Баграма Багряного, шейх произнес:

— Ну вот что, Ила. Путь предстоит не близкий, и не все люди, кого мы встретим на этом пути — хорошие люди. Эти земли — земли кафиров, мунафиков и зиндиков — неверных, лицемеров и еретиков. Праведный шейх вроде меня не найдет здесь приюта. Так что скроем наши с тобой имена и титулы. Святая Преждесотворенная учит нас не лгать, но делает оговорку, что верующему дозволено солгать для спасения своей жизни, если неверные хотят убить его. Это называется такия. И это — одно из дозволенного. Так что в сердце своем помни, что я твой шейх, но на людях меня так не называй. Притворимся, что мы беженцы из Дафара, что рыцари сожгли наш дом. Притворимся, что ты — мой внук, что меня зовут Джамал, а едем мы в Хамер-Кабиру, к моему брату.

— Да, шейх. Как скажете.

Через пару часов, уже уехав достаточно далеко от Джамалии, мы остановились, поели, огородили себя веревками от змей и шайтана, укрылись теплыми верблюжьими одеялами и легли спать. Но проспали недолго, на рассвете шейх разбудил меня.

— Время молитвы, Ила.

Я глянул на встававшее над песчаными барханами ярко-красное солнце, быстро сориентировался — Святая Ефра была сейчас на юго-востоке, омыл руки песком по обычаю караванщиков и начал расстилать мой молитвенный коврик.

— Нет, — остановил меня шейх, — Нет, Ила. Что ты делаешь? Зачем ты хочешь молиться в сторону Ефры?

Вопрос был простым, ответ на него был известен каждому правоверному джахари.

— Мы молимся в сторону Ефры, шейх, потому что молитва должна быть обращена в сторону благодати Творца. А самые наполненные благодатью объекты во Вселенной — Храм Ефры и принцесса Зиш-Алис, которая не покидала Ефру последние триста лет…

— Чушь! — произнес на это шейх, — Храм Ефры — лишь камни, принцесса — лишь очень сильный шаэль. Но она человек. Разве мы пришли в этот мир, чтобы поклониться камням или человеку, пусть даже сильному? Разве нет в этом идолопоклонничества? Чем мы тогда лучше язычников, мой юный Ила?

— Ваши речи меня пугают, шейх, — промямлил я на это.

Пожалуй, в любом городе Джахарии шейху бы вырезали язык за такие слова о принцессе, а то бы и сразу побили его камнями.

— Я понимаю, — по-отечески добро сказал шейх, — Но я научу тебя молиться иначе. Отец Света, истинный и единственный Бог — не в камнях и не в теле человека. Отец Света есть сам свет. И нет в нём никакой тьмы. Так что символ Его благодати в этом мире — свет. Ты будешь молиться на самый яркий свет, который ты видишь. Где он, Ила?

Я молча указал в сторону восходящего солнца.

Шейх кивнул, я переложил мой молитвенный коврик так, чтобы предстоять лицом на восток, а потом мы совершили утреннюю молитву. Её текст ничем не отличался от того, что творят все правоверные — это меня немного удивило.

После молитвы мы позавтракали и пустились в путь. Над песками собиралась жара, но не слишком сильная — весной здесь, в прибрежных пустынях, днем тепло, а ночью прохладно. Первые месяцы весны и осени — лучшее время для путешествия в этих краях. Жара уже ушла, а свирепые песчаные бури, хоронившие под собой целые селения и караваны, еще не начались.

Шейх молчал и не говорил мне больше ни слова, мы еще раз остановились для полуденной молитвы и снова молились в сторону солнца, а потом, когда мы продолжили наше путешествие, я обернулся и увидел позади нас песчаное облачко и далекие фигуры…

— Шейх, за нами едут! Четверо всадников. На конях. Из Джамалии.

Ясно, что из Джамалии, больше тут всадникам взяться неоткуда.

— Знаю, — беззаботно ответил шейх, — Всё в руках Отца Света.

Всадники нагнали нас очень скоро, теперь я разглядел их — двое рыцарей в доспехах с мечами и двое одетых в шерсть горцев с саблями. Определенно люди князя Баграма, и раз они напялили на себя сталь и шерсть в пустыне — значит, готовятся к битве.

Всадники молча обскакали нас и преградили нам путь. И лишь тогда один из рыцарей заговорил на хорошей «лингве», языке западных людей:

— Кто вы такие? Куда вы держите путь?

Он глядел на шейха, но шейх хранил молчание, его лицо стало совершенно бесстрастным. Неужели он притворяется глухонемым каждый раз, когда сталкивается с западными варварами?

Тогда рыцарь перевел взгляд на меня, и я ответил, как учил меня шейх:

— Мы просто беженцы, мой господин. Бедные люди. Мы из Дафара. Сначала были в Джамалии, а теперь едем в Хамер-Кабиру. Меня зовут Ила. А это — мой дед Джамал.

— Джамал из Джамалии, ха-ха, — хмыкнул рыцарь, — Очень умно, мальчик.

— Не из Джамалии. Я же сказал, мы — из Дафара…

— Откуда ты знаешь наш язык? — перебил меня рыцарь, — Клянусь, ты говоришь на «лингве» не хуже нашего епископа.

— Господин слишком добр ко мне. Я просто был в Дафаре подмастерьем у аптекаря…

Тут я испугался своих собственных слов и понял, что я несу что-то не то. Я назвал им свое настоящее имя — Ила, я признался, что был подмастерьем у лекаря… А что если это люди из Дафара, которые узнали, что я — мальчик по имени Ила — отродье джинна, и теперь приехали схватить меня?

Я беспомощно поглядел на шейха, но шейх упорно продолжал хранить молчание. Он с любопытством смотрел на воинов князя, а на меня даже не взглянул.

— А что же твой дед? — поинтересовался рыцарь, — Язык проглотил?

— Дедушка не говорит на «лингве», мой господин.

Рыцарь сплюнул в песок, а потом неожиданно одним резким движением обнажил меч, его спутники сделали то же самое — даже горцы повыхватывали из ножен свои кривые сабли.

— Ты просто дурень, паренек, — провозгласил рыцарь, — Мы хотим тебя спасти, а ты выкобениваешься. Да будет тебе известно, что твой спутник — никто иной как Старик Красная Туфля. Он приходит в селения, уводит юношей в пустыню, и там приносит их в жертву чертям. Джиннам и шайтанам, как вы их называете. Твой «дед Джамал» — черный маг, чертопоклонник. Он запудрил тебе мозги, он ведет тебя на верную погибель, а ты и рад! Но теперь старику не отвертеться. Его узнали, один из людей князя в Джамалии узнал его! И князь отправил за колдуном погоню.

Я с ужасом посмотрел на шейха, посмотрел на его красные туфли с загнутыми носами… Неужели правда? По лицу шейха сейчас нельзя было ничего сказать — оно стало совершенно непроницаемым, будто вырубленным из камня. Шейх хранил чинное молчание, он, кажется, даже не боялся.

— В сторону, парень! — потребовал рыцарь, — А старика нам приказано взять живым, князь Баграм лично отправит колдуна на костёр.

Внутри у меня всё перевернулось от страха.

Что же делать? Защищать шейха? А если он и правда колдун и ведет меня на смерть? Я снова почувствовал себя восьмилетним ребенком, растерявшемся от ужаса, не знающим что делать и что предпринять. Будто я снова стоял у той проклятой пещеры рядом с моим родным оазисом, где меня унизил и прогнал прочь молодой шаэль…

Но нет. Такого больше не повторится. Никогда. Я скорее умру, но не дам снова опозорить меня! Лучше уж погибнуть, чем пережить ад бесчестия еще раз.

И я выхватил нож караванщика — единственное оружие, что было у меня с собой. А потом пустил моего верблюда наперерез людям князя, чтобы встать между ними и стариком, защитить моего шейха — единственного человека во Вселенной, кто дал мне надежду, кто отвечал на мои вопросы.

Верблюд фыркал и сопротивлялся, он был куплен только вчера, он ко мне еще не привык. А кроме того, как и все верблюды, не терпел коней и не имел никакого желания подъезжать к ним ближе. Как у нас говорят — «конь для верблюда — что кафир для правоверного».

— Безумец! — выдохнул рыцарь, — Уйди прочь! Колдун очаровал тебя, ты — под темным колдовством, Ила.

— Мальчонку зарезать, сир, — посоветовал рыцарю один из горцев на очень поганой лингве, — Мальчонка не нужен. Сказано — старика вези. Про мальчонку князь ничего не сказать.

— Стойте! — неожиданно грянул голос шейха, сейчас он был подобен грому, — Остановитесь. Ила, послушай этого человека — уйди прочь.

Я придержал моего верблюда, который все еще фыркал, сопротивлялся, мотал головой и теперь явно хотел укусить рыцарского коня.

Шейх пустил своего верблюда вперед, ближе к людям князя. Верблюд шейха, в отличие от моего, был столь же спокоен, как и его наездник.

— Ага. Значит, можешь говорить на лингве, — зло произнес рыцарь, меча он так и не опустил.

— Я говорю на пятидесяти трех языках, включая давно мертвые, а также языки ангелов, джиннов и шайтанов, — ответствовал шейх, — А князю Баграму я не враг. Отпусти нас, добрый человек. Дай нам уехать.

— Не враг князю, говоришь? Знай же, что любой колдун — враг князя, старик! Ибо черное колдовство и пляски с чертями — мерзость в глазах Господа нашего святой Литах! Если не хочешь ехать с нами — значит, умрешь прямо здесь, Красная Туфля. И князь Баграм сожжет твой труп…

Рыцарь замахнулся мечом, один из горцев пустил своего коня прямо на меня, а шейх быстро поднял руку.

Грянул гром — оглушительный, страшный, будто в пустыне началась весенняя гроза. Но небеса были синими и чистыми. Меч вдруг выпал из руки рыцаря, сам рыцарь упал с коня следом, а потом покачнулся и черный жеребец паладина — он упал на рыцаря сверху. Трое спутников рыцаря также повалились на песок, все разом, вместе с конями.

У лошади горца хрустнула, вывернулась и сломалась нога, но в остальном павшие всадники и их животные выглядели будто уснувшими — их глаза закрылись, выражения на лицах людей были умиротворенными. Они все просто упали и теперь лежали на песке.

Все произошло за один миг. Наступила тишина, лишь выл освежающий в это время года пустынный ветер, лишь шелестел песок на барханах.

— Шейх, они мертвы? — в страхе воскликнул я.

Шейх улыбнулся мне, а потом показал два пальца:

— Ты задал мне второй вопрос, Ила. Когда задашь третий — я прогоню тебя. Помни об этом. Однако на этот вопрос отвечу. Мертвы или спят — на то воля Отца Света. А нам пора ехать.

И мы двинулись дальше, только теперь шейх сменил направление — если раньше мы двигались на север, то сейчас старец направил верблюда на северо-восток. Я так и не понял, мертвы ли люди князя, мы их даже не обыскали, даже не взяли их оружие, броню, коней, золото, которое у них наверняка было. Мы просто оставили их лежать в пустыне.

А у меня в голове всё вертелся очередной вопрос — врал этот рыцарь или нет?

Но шейха спрашивать было бесполезно, я исчерпал свой лимит вопросов к шейху. Еще один вопрос — и он меня прогонит, он сам сказал. Кроме того, если шейх — на самом деле колдун Красная Туфля, то разве он признается мне в этом?

Я был опечален, мне было страшно, тревожно. И шейх не мог этого не понимать, он же умел читать мои мысли. Он мог бы успокоить меня, объяснить мне. Но он этого не делал, и до самой ночи мы ехали по барханам в молчании. А в сердце у меня разверзся ад сомнений. А что если рыцарь все-таки сказал правду? Что если старик — никакой не шейх, что если он черный колдун и забрал меня, чтобы принести в жертву джинну или шайтану?

Шейх так и не заговорил со мной на эту тему, даже во время стоянок, даже когда мы остановились для вечерней молитвы и отдыха. Уже стемнело, и шейх просто указал мне на Луну — самое яркое светило в небесах в это время суток. Теперь мы помолились в её сторону.

А я рассудил так — шейх слишком силен, чтобы быть простым колдуном. Разве может чернокнижник одолеть четырех воинов одним мановением руки? Разве может так глубоко проникать в мысли человека, как это делает шейх? Разве может насылать такие видения, которые шейх показывал мне в чуланчике в Джамалийском зилмане? Откуда такая сила, если не от истинного Бога?

А самое главное состояло в том, что идти мне было некуда. Даже если я убегу от шейха — куда я направлюсь? У меня не было дома во всей Вселенной. Обитель, куда вез меня старик — вот мой единственный будущий дом, единственное место для меня.

И тогда я принял решение остаться с шейхом во что бы то ни стало. Пусть лучше меня пожрут джинны, если старик и правда колдун! Это много лучше, чем быть вечным беглецом и скитальцем.

Я уснул среди черных ночных песков, и этой ночью мои обычные кошмары были как будто уже не такими страшными как всегда — в тот день я смотрел во сне, как убивают мою семью, как бы со стороны. Будто я посторонний наблюдатель, а не жертва. И даже золотая крылатая девушка с мечом, казалось, поблекла, она уже не вызывала прежнего ужаса.

Я проснулся странно и непривычно бодрым, и когда мы собирались на утреннюю молитву — шейх молча улыбнулся мне.

Так я понял, что все делаю правильно. Мои кошмары уже не так пугали, когда шейх был рядом.

На пятый день пути шейх сказал мне, и это было первое, что он сказал мне с тех пор, как расправился с четырьмя всадниками:

— Мы покидаем земли, занятые неверными. Дальше — Джахария, великий эмират принцессы Зиш-Алис. Здесь мы также будем соблюдать осторожность, и ты на людях будешь звать меня своим дедом Джамалом. Пока я не скажу, что скрываться больше не нужно. Сегодня нам могут встретится пограничные разъезды — тут попадаются шаэли, они следят, чтобы диверсанты и разведчики рыцарей не прошли во внутреннюю пустыню. Но шаэлей мало, а пустыня — бескрайняя. Так что по милости Отца Света мы никого не встретим.

Случилось именно так, как и предрек шейх — в тот день мы не встретили ни единой живой души, если не считать парившего в небесах одинокого коршуна. А еще через два дня пути мы прибыли в мелкий оазис.

Его названия я тогда не знал, да и было ли у него вообще название? Тут не было даже каменных домов, местные обитатели — правоверные джахари — ютились в шатрах из шкур. Здесь мы накормили наших верблюдов, помылись, постирали одежду, купили провизии, за всё это шейх расплатился серебром — чеканной монетой северных горных кланов. Шейх даже побаловал меня, он купил мне вяленую козлиную ногу и крынку кислого верблюжьего молока.

— Сам я не ем ничего, что ходит по земле, летает над ней или плавает в воде, — ласково объяснил мне шейх, — Я довольствуюсь лишь финиками, лепешками, фруктами и зеленью. Ибо Отец Света любит всех своих созданий, даже самых глупых зверей — и в них есть малые частицы света Отца! Но тебе с непривычки будет трудно держать пост, а путь нам еще предстоит очень долгий и трудный. Так что подкрепись, Ила.

— Спасибо, шейх.

Старец был прав. Я привык жить впроголодь еще в Дафаре у Нагуда Лекаря, я не видел мяса неделями, а последние дни до встречи с шейхом вообще почти что голодал, пока шёл с караваном купца в Джамалию. Мой рацион тогда состоял в основном из сухих лепешек и фиников. Однако голодать в пустыне — совсем не то, что в городе. Пустыня забирает силы у путника, и чем дольше ты в пустыне — тем больше растет твой голод, это известно каждому караванщику. Человек в этом смысле подобен верблюду, ведь даже звери обессиливают в песках. Так что подкрепление сил мне и правда требовалось.

Ночевать в оазисе мы не остались, мы ушли на закате, а когда опустилась ночь — помолились и легли на ночлег среди барханов.

Потом минуло еще шесть дней пути. За это время мы посетили еще пару оазисов — еще меньше, еще беднее того первого. Песок под копытами наших верблюдов теперь сменился камнем — теплым днем и ледяным ночью. Мы шли через каменную безжизненную пустыню, где не росла даже колючка. И никаких селений нам больше тут не встречалось, шейх предвидел это, так что в последнем оазисе купил особенно много провизии и даже верблюжий корм.

Бесконечная каменная равнина пугала меня — родившегося и выросшего среди песков. А шейх хранил молчание. Он открывал рот, чтобы купить товары у обитателей оазисов, он открывал рот во время молитв, чтобы поговорить с Отцом Света, но мне он не говорил ни слова.

Упорное молчание шейха сначала вызывало у меня страх, заставляло нервничать. Я не привык к такому, мой прошлый учитель Нагуд Лекарь болтал без умолку, особенно когда напивался вина. Шейх в этом смысле был полной противоположностью, но очень скоро я привык к молчанию. В тишине была своя красота, свое очарование. В тишине человек становится ближе к собственному сердцу, а значит и к Богу.

Я почти перестал бояться, страх ушел из моего сердца наяву, уходил он и из моих снов. Иногда ночами мне даже стало казаться, что еще чуть-чуть — и я смогу победить свои кошмары, найду в себе силы прямо во сне уничтожить и чернобородого командира, отдавшего приказ убить мою семью, и унизившего меня молодого шаэля и даже золотое крылатое существо…

Однако это было иллюзией. Страх уходил из моих снов, но содержание, сюжет этих снов оставались неизменными. Просто теперь я смотрел на этот сюжет как-то отстраненно, будто все случившиеся — случилось вовсе не со мной.

В конце одиннадцатого дня пути мы встали на ночлег возле огромных валунов, которые здесь встречались повсюду. Уже стемнело, небеса были усыпаны звездами, луна убывала, вокруг расстилалась бескрайняя черная каменная равнина.

Мы помолились, потом расстелили для ночлега верблюжьи одеяла.

— Холодно, — пожаловался я шейху, — Каждая ночь все холоднее.

Это были первые слова, что я сказал за последние пять дней, если не считать слов молитвы.

— Весна, — ответил шейх, — Да и идем мы на север. Смотри.

Шейх сел на свое одеяло, поднял с земли круглый камень, посмотрел на него. Через миг камень вдруг вспыхнул огнём — жарким и ярким пламенем.

Шейх положил пылающий камень на землю, и ночь теперь осветилась настоящим костром. Это не было иллюзией или наваждением — я чувствовал как от горящего камня исходит спасительное тепло.

Шейх жестом потребовал, чтобы я сел на собственное одеяло, и я так и поступил, придвинувшись поближе к волшебному огню.

— Как звали первых людей, Ила? — спросил шейх.

Я не мог похвастаться тем, что знаю святую Преждесотворенную наизусть, как многие мудрецы, но первую главу я помнил хорошо.

— «Первый человек был создан Творцом круглым и цельным, и не имел имени, ибо некому было его называть по имени», — процитировал я по памяти, — «Однако Творец разделил человека на две части и придал им форму, эти части дали друг другу имена — мужчина был назван Эн, а женщина — Энна».

— Очень хорошо, — кивнул шейх, — У них были дети?

Дальше я наизусть не помнил, так что рассказал своими словами:

— Да, шейх. У Эна и Энны родились двое сыновей и дочь. Сыновей звали Абби и Анни, а дочь — Литах. Это не та Литах, которой поклоняются, как Богу, жители Запада, а другая Литах — она древнее той Литах на десять тысяч лет. Та Литах, которой поклоняются на Западе, как раз была названа в честь первой древней Литах.

Шейх кивнул:

— Расскажи мне о них. О сыновьях и дочери первых людей.

— Абби и Анни приносили жертвы Творцу, сжигали их в священном огне. Но дым от жертвы Абби был выше, чем от жертвы Анни. Анни разозлился на своего брата за это, он позавидовал брату и убил его. За это Анни был проклят в глазах Творца, он стал первым в мире убийцей. А Абби стал первым святым мучеником в истории человечества. А про Литах в святой Преждесотворенной ничего не сказано, кроме того, что она стала матерью нашей принцессы Зиш-Алис.

Шейх улыбнулся:

— Верно, Ила. Это так до сих пор. Тебе нужно понять, что Абби, Анни и Литах никуда не ушли. Они здесь, с нами. Понимаешь?

Я не понимал, но помнил, что вопросы шейху мне задавать нельзя. Так что просто честно признался:

— Нет, шейх. Не понимаю.

— В мире есть три типа людей и нет четвертого, — вздохнул шейх, — Первый тип людей — те кто живут своим животным инстинктом или обычаем. Такие люди изо дня в день повторяют одни и те же действия, они грешат и ошибаются, но не сознают ни своих грехов, ни своих ошибок. Они могут ходить в храм, могут слушать там жрецов и мудрецов, но слова влетают им в уши и не остаются в их сердцах. Эти люди просто повторяют то, что делали их отцы и деды. И легко соблазняются шайтаном и злом, ибо им нечем победить зло, их сердца закрыты для Отца Света. Они не живут, а существуют, как звери, как верблюды, как камни. Таких людей большинство. И эти люди — потомки Анни, злого брата. Не в буквальном смысле потомки, но они живут также, как жил Анни — страстями, эмоциями, инстинктами, обычаем. Это — люди плоти. Знаешь ты таких людей, Ила?

— Знаю, шейх. И очень много!

— Существуют и люди второго типа — духовные потомки Абби. Это люди богобоязненные, люди слушающие Бога, как бы они Его при этом не называли. Такие люди стараются делать добро и не делать зло. Это честные люди, честно исполняющие свой долг. Они готовы приносить жертвы Богу и взамен ничего не просят. Им открыт мистический мир, но лишь чуть-чуть — они будто смотрят сквозь щелку в двери, откуда льется свет. И надеются когда-нибудь, может быть после смерти, войти в этот свет. Это добрые люди. Это люди души. Знаешь ли ты таких людей, Ила?

— Да, конечно. Мой папа был таким. Он был очень добрым и богобоязненным, он нас так любил… И мой учитель Нагуд Лекарь был таким. Отчасти. Только для него богом была наука, медицина, а еще он был труслив — он захотел убить меня, когда узнал, кто я такой на самом деле. И он был жаден, он иногда обманывал клиентов… Но в душе он хороший человек, наверное.

— Правильно, Ила. Люди души — все время мечутся. Они все время ищут добра, но душа их тянется ко злу. Ибо такова душа по природе. Таково ЭГО человеческое. Но есть и третья категория людей, как я уже сказал. Потомки Литах — это люди Духа. Их ЭГО, их нафс — мертвы. Для них больше нет ни добра, ни зла, а существует лишь воля Отца Света. И благодаря этому — они способны видеть мир невидимый, мир духов, закрытый для первых двух типов людей. Они не просто смотрят в щелочку двери или надеются когда-то открыть дверь, за которой сокрыт Отец Света. Они уже открыли дверь и утонули в свете. И вся мистика покорна им, и великие силы служат им. Вот каков третий тип людей — люди Духа, потомки Литах. Ты знаешь таких людей, Ила?

— Да! Это вы, шейх.

— А еще?

Я призадумался. Вот этот вопрос шейха поставил меня в тупик.

— Я не могу припомнить чтобы встречал кого-то подобного вам…

— Да ну? Думай, Ила.

— Принцесса Зиш-Алис. Но я её лично никогда не видел…

— Очень хорошо, Ила. Еще!

— Все шаэли.

— Да, правда. Шаэли — и есть люди третьего типа, люди Духа, потомки и наследники Литах, дочери первых людей. Святая Преждесотворенная потому ничего и не говорит о Литах, потому что Литах — первый шаэль, она — великая загадка и тайна. Но я спрашивал тебя о тех, кого ты знаешь или знал лично.

Меня вдруг осенило. Я понял к чему клонит шейх, и я перепугался.

— Чернобородый, — прошептал я, — Тот, кто приказал убить всю мою семью. Тот, кто умел призвать Ангела. Неужели…

Я спохватился и заткнул сам себе руками рот. Я чуть не задал шейху третий вопрос, а ведь за это мне сразу же грозит изгнание!

— Будем считать, что вопрос ты мне задать не успел, — усмехнулся шейх, — Ты вовремя остановился, Ила. И ты абсолютно прав — твой чернобородый враг точно также принадлежит к третьем типу людей, к потомкам Литах. Как принцесса Зиш-Алис или я. Тебе кажется, что чернобородый из твоих снов ненавидел тебя, твоего отца, твою мать, твою семью, кажется, что он злодей. А ведь это не так. На самом деле он в тот момент смотрел на ситуацию из-за пределов добра и зла, он смотрел с точки зрения Творца, а не человека, он смотрел с точки зрения вечности. Вот почему высшие мистические силы покорились ему, вот откуда пришла его мощь!

Он был возвышен в тот момент. Пусть даже его возвышение стало трагедией для тебя лично и для твоей семьи. Пусть даже его возвышение стало грехом, который впоследствии приведет его в ад. Теперь ты понимаешь, Ила?

Путь духа — это путь за пределы человеческого. Невозможно стать человеком Духа по книжкам, невозможно стать человеком Духа просто соблюдая правила и обряды. Это всё — для людей плоти или души. А человек Духа каждый миг своей жизни рискует стать зверем, вдруг овладевшим божественной силой, и сотворить чудовищное, как твой чернобородый враг. Или просто напросто умереть, погибнуть, не выдержав собственного Духа.

Ты знаешь, сколько мальчиков в той же секте «Алиф» погибает, будучи мюридами, еще даже не став воинами, просто на этапе обучения? Большая часть! Быть шаэлем — великая, величайшая опасность, Ила. Быть шаэлем — это значит каждый миг рисковать провалиться в ад или погибнуть. Быть шаэлем — это отчаянная попытка стать проводником воли Отца Света в этом грешном мире.

На следующий день мы и правда увидели горы — я в первый раз в жизни. Местность здесь состояла из каменных холмов, все караванные тропы уже давно закончились, перевалив один из холмов, я разглядел вдалеке нечто чудовищно большое и туманно-дымчатое, восходящее к самым небесам.

— Хребет Нуха, — произнес шейх, указав мне в сторону гор, — Вершина мира. Здесь дочка первых людей Литах молилась несколько лет на самой высокой горе, и так обрела мистические способности и стала первым шаэлем.

Я был поражен величием гор. Но еще больше поразился к вечеру, когда мы ехали весь день — а горы так и не приблизились.

Чуть ближе они стали лишь на следующий день, но на следующий же день у нас почти подошли к концу запасы воды и пищи. Мой верблюд не пил и не ел уже несколько дней, так что становился агрессивным и неуправляемым, он иногда отказывался идти, он даже пытался кусаться. Но верблюд шейха оставался таким же спокойным и безмятежным, как и его хозяин, он нёс свою ношу смиренно. Мне подумалось, что шейх наверняка контролирует настроение верблюда своими мистическими способностями.

К полудню подули жаркие ветра, они дули нам в спину, стало намного теплее, камень теперь обжигал ногу даже сквозь туфлю, когда я слезал с верблюда.

Я обернулся и увидел то, что и ожидал — пыльную дымку на горизонте далеко за нашими спинами. Дымка росла, к вечеру будто само солнце запылилось, подернулось туманом.

— Шейх, надвигается великая буря!

— Знаю. Не переживай, Ила. Селение уже близко. Там мы по милости Отца Света найдем приют.

Селение? Я не представлял себе, как селение может располагаться в таком месте — где даже лишайники и колючка не растут, где нет ничего, кроме камня.

Но до темноты мы и правда доехали до селения. Эта деревня стояла на склоне очередного каменного холма, домики здесь были сложены из тех же камней — необработанных. Домиков было не больше сотни, а за деревней возвышалось нечто странное — огромная остроконечная стела, частично собранная из камней, а частично, кажется, вырубленная из цельной огромной скалы.

Удивительно, но тут жили люди — такие же джахари, как я. Я еще издали заметил, как мелькают среди домов белые кандуры мужчин, черные чадры женщин и яркие одежды детей. Странно было видеть это, ведь здесь не было ни финиковых пальм, ни полей, ни коз, лишь возле одного из домов гулял десяток верблюдов.

Я не задавал шейху никаких вопросов, но шейх прочел мои мысли, как открытую книгу, и произнес:

— Таль-аль-Дахид — так называется это место. Человек — удивительное существо, Ила, и единственный зверь, способный выжить где угодно. Эти люди не сеют и не собирают урожая, и не пасут скот. Они — искусные кузнецы и рудокопы, и добывают здесь железную руду. Эти холмы напоены рудами. Шахты находятся чуть севернее, а здесь в деревне есть источник чистой воды. Раз в луну сюда приходят караванщики и дают местным обитателям все необходимое для жизни, в обмен на руду и железо. Караваны сюда идут обычно не так, как ехали мы с тобой, они двигаются вдоль гор, где попадаются оазисы. Жизнь местных тяжела, но они — добрые, верующие и гостеприимные люди, они не обидят нас с тобой. А высокий каменный знак, который ты видишь за селением — пограничный столб. Здесь кончаются владения принцессы Зиш-Алис, здесь — край эмирата. Дальше обитают другие народы, горцы, и закон там горский.

Мы подъехали ближе к Таль-аль-Дахиду, навстречу нам уже вышло несколько мужчин — скорее всего старейшин, и шейх сказал мне:

— Ты уже взрослый мужчина, Ила, а нам все равно придется переждать здесь песчаную бурю, которая идет с юга. Пора тебе обрезаться, здесь должен был старец, который этим занимается. Я не могу везти в мою тайную святую обитель необрезанного.

— Да, шейх.

Я, конечно, согласился, хотя обрезаться в таком месте мне очень сильно не хотелось. Сам я обрезания никому ни разу в жизни не делал, потому что у нас этим занимаются не лекари, а сведущие старцы — их называют «сиккины». Однако мне было хорошо известно, что операция, чтобы пройти без осложнения, требует навыка, умения и чистоты. А могут ли в таком местечке на краю мира, как Таль-аль-Дахид, быть умения и чистота?

Однако я не стал спорить с шейхом, я положился не его мнение, как шейх меня и учил.

В селении рудокопов нас приняли радушно, шейха здесь знали. Один из старейшин пригласили нас в свой дом, и шейх долго пил с ним и другими старейшинами кофе. Тогда я понял, что рыцарь возле Джамалии точно лгал. Разве могут так гостеприимно встречать черного колдуна и джиннопоклонника?

Тем же вечером меня наконец обрезали, местный сикким оказался человеком умелым и сделал все быстро. Было очень больно, мне в рот сунули деревянную палочку, чтобы я сжимал её зубами и не кричал, и об эту палочку я обломал зуб.

А ночью пришла песчаная буря, местные все попрятались по домам и закрыли окна и двери, даже верблюдов загнали в помещение, так что звери рычали и орали на всю деревню, пока их крики не утонули в вое бури — она бушевала почти двое суток.

Нас с шейхом разместили в доме старейшины, следующие несколько дней жители Таль-аль-Дахида откапывали собственные дома из-под гор песка, нанесенного с юга из пустыни. А я почти что не спал от боли и иногда даже тихонько плакал.

На четвертый день после операции, когда мне немного полегчало, меня пришел проведать шейх.

— По воле Отца Света ты теперь стал взрослым мужчиной, Ила. И я принес тебе подарки.

Шейх положил подарки на верблюжий матрац, на котором я лежал. Это был кинжал в деревянных ножнах, и еще меч — самый настоящий ятаган!

— Кинжал из железного сплава, работа местного кузнеца, — объяснил шейх, — Не лучшее оружие в эмирате, прямо скажем, однако я покупаю у местных кузнецов кинжалы — чтобы поддерживать с ними хорошие отношения. Я частенько тут проезжаю. А ятаган я купил тебе еще в Дафаре, но не хотел дарить, пока ты не станешь взрослым обрезанным мужчиной. Однако теперь ты готов. Мне пришлось раскошелиться, чтобы купить этот ятаган, ведь, как ты знаешь, в Дафаре рыцари запретили правоверным покупать и носить оружие. Ятаган — из шамерской стали, лучшей во всем эмирате. Ножны — слоновья кость. Это оружие пехотинца, не конника. Носи его с честью, Ила, пусть в твоих руках оно служит Отцу Света, а не твоим похотям, и пусть ты используешь его для защиты правоверных от притеснений, а не во зло.

— Спасибо, шейх!

Я так расстрогался, я был в таком восторге, что на глазах у меня появились слёзы. Мне с детства никто ничего не дарил! Я даже вскочил с кровати и хотел обнять шейха, но потом засомневался, будет ли это вежливо. Так что я просто поцеловал шейху руку.

— Спасибо, шейх! Вы как отец мне, вы заменили мне погибшего отца!

Шейх кивал и улыбался.

Как только он ушёл, я тут же извлек ятаган из ножен и начал им размахивать. К сожалению, ничего, что я мог бы порубить в клочья, в комнате не нашлось. Так что я рубил воздух, представляя что рублю башку того молодого шаэля из секты «Алиф», который унизил меня восемь лет назад.

Кончились мои неумелые упражнения тем, что у меня разболелось и начало кровоточить в промежности, так что я был вынужден вернуться на мой матрац. Но ятаган и кинжал я уложил рядом с собой — теперь, с ними, я чувствовал себя намного сильнее.

Теперь я на самом деле стал взрослым.

Минуло еще четыре дня, и мы отправились в путь. Мои раны уже достаточно зажили после обрезания, хотя старик-сикким и сказал мне еще неделю во время путешествия больше идти пешком, а не ехать на верблюде.

Так что теперь мы двигались медленнее, я вынужден был слезать со зверя и вести его на поводу. Мы шли к горам, они всё приближались, и в один день стали огромными, теперь я уже не мог рассмотреть их вершин.

Наступала середина весны, в пустыни уже приходила жара, но здесь, возле гор, было намного прохладнее. Через три дневных перехода после того, как мы оставили Таль-аль-Дахид, мы добрались до подножия гор. Местность тут была холмистая, а холмы все заросли зеленью, которая радовала глаз. Пару раз даже прошёл мелкий дождик — первый, который я ощутил на своей коже в этом году.

Мы двигались вдоль циклопического Хребта Нуха, но в сами горы не поднимались. Здесь повсюду попадались зеленые оазисы и мелкие поселения, текли ручьи, были озерца, пели птицы, имен которых я не знал.

С тех пор, как мы вышли из Джамалии, минуло уже двадцать четыре дня, скоро будет новая луна — и шейх обещал мне, еще в начале пути, что к новой луне мы доберемся до места назначения. Но пока что мы пришли лишь в большой оазис, дома здесь были из камней и глины.

Шейх не назвал мне имени этого поселения, но когда мы вошли в городок — люди на улицах неожиданно стали падать на колени перед нами. Я ничего не понимал, пока люди не бросились к шейху и не стали целовать ему руку.

— Шейх Эдварра вернулся! Наш шейх с нами! Радуйтесь! — провозглашали люди.

Шейх давал поцеловать свою руку всем — даже женщинам. Это меня ужаснуло, но я решил, что шейху виднее.

— Это мои земли, Ила, — улыбнулся мне шейх.

Я удивился, я не знал, что шейх Эдварра ибн Юсуф аль-Маарифа аль-Хальмун Сновидец Ветхий днями не только мудрец и лидер секты, но еще и правитель.

Нас проводили в дом старейшины и обильно угостили. Шейх, как и всегда, не ел ничего, кроме хлеба и фруктов, и не пил ничего, кроме воды и кофе, но я в тот день объелся козлятиной, форелью и даже пил сладкий шербет.

После угощения мы вышли на главную площадь городка, к храму, который в этом поселении представлял собой длинное одноэтажное здание с небольшим минаретом.

Шейху вынесли скамеечку, он сел, а потом стал принимать просителей. Я стоял рядом и наблюдал. На поясе у меня висели и кинжал, и ятаган, так что я представлял, что я телохранитель шейха, хоть шейх мне таких полномочий и не давал.

Первым к шейху подошел человек, пораженный паршой. Он пал на колени.

— Встань, Абу, — добродушно произнес шейх и коснулся головы мужчины, — Встань исцеленным, принеси жертву Отцу Света и больше никогда не купайся в поилке для верблюдов — а то снова зарастешь паршой.

Абу поднялся на ноги, и собравшаяся на площади по случаю приезда шейха толпа вдруг увидела, что Абу исцелился, его кожа стала полностью чистой.

— Спасибо, шейх! — Абу даже расплакался от избытка чувств.

— Благодари Отца Света, а не меня, — ласково посоветовал шейх.

Следующими к шейху подошли супружеская пара — муж и жена.

— Жена мне изменила с соседом Шихметом, но она не признается, шейх! А наш башар, — тут муж указал на стоявшего в сторонке бородатого жреца, — Наш башар отказывает мне в праве побить камнями обоих прелюбодеев — и жену, и Шихмета! Говорит, что нет трех свидетелей, а без этого нельзя. Но зачем же три свидетеля, когда я сам видел, как жена бегает к Шихмету…

Шейх поднял руку, останавливая поток слов мужчины.

— Где Шихмет? — спросил шейх.

Шихмет, совсем молодой парень, опасливо вышел из толпы и приблизился к шейху. Женщина при этом бросила на Шихмета такой взгляд, что всё сразу стало понятно даже мне.

Шейх некоторое время молча смотрел на всех троих — мужа, жену и Шихмета. Потом пальцем поманил мужа к себе.

Муж в великом страхе приблизился к шейху, и шейх прошептал ему на ухо — очень тихо, так тихо, что слышал только сам муж, да еще я, стоявший рядом:

— Ты совершаешь грех, брат по вере. Твоя мужская сила ушла и ты не приносишь радости своей жене должным образом. Это — основание для развода, как писано в святой Преждесотворенной. Отчего же ты не даешь развода своей женщине? Ты отпустишь её к Шихмету, потому что твоя жена уже успела полюбить его, а он — её. Детей у вас всё равно нет и не будет. Ты не можешь иметь детей. Ты сам это знаешь. И возводишь напраслину на свою жену из злобы.

Лицо мужчины потемнело от великой скорби.

— Исцели меня, шейх! — взмолился он.

— Я не могу починить то, что сломал Творец, — шепотом ответил шейх, — И Отец Света не даст тебе исцеления, потому что ты грешен — ты не дал жене развода, как требуется, а замыслил убить её и её возлюбленного. Разве сам не видишь?

— Что же мне делать?

Муж говорил также тихо, как шейх, но от избытка чувств стал рвать на самом себе бороду.

— Ты станешь дервишем, бродячим монахом, — ответствовал шейх, — Будешь ходить по селениям и напоминать людям о величии Отца Света. И молить о прощении твоих грехов. Вот судьба, уготованная тебе Отцом Света.

Лицо мужа исказилось от страха, но он покорно склонил голову:

— Да, шейх! Воистину, ты — тот, кто видит невидимое.

— Этот мужчина даёт развод своей жене Ресде, — громко провозгласил шейх, — А Ресда наверняка хочет вступить в брак с Шихметом, равно как и Шихмет с ней?

Девушка коротко кивнула, но глаза у неё были совсем счастливые. Шихмет громко и облегченно выдохнул, смущенно поглядел в сторону своей возлюбленной, а потом пал перед шейхом на колени.

— Мы заключим этот брак сегодня же, шейх, — заверил шейха местный башар.

А в моем сердце тем временем снова зашевелился червь сомнения. Дело было в словах шейха, на которые, похоже, никто кроме меня не обратил внимания. Спору нет — рассудил шейх, кажется, справедливо. Однако меня смутило то, что говоря об импотенции мужа — шейх сказал, что его мужскую силу «сломал Творец». А исцеление муж, если бы только был праведником, мог бы получить от Отца Света.

Это было уже не в первый раз. Шейх иногда говорил туманно и загадочно, но складывалось впечатление, что все зло этого мира он возводит к Творцу. А все добро — к тому, кого шейх зовет Отцом Света. Выходит, что шейх верит сразу в двух богов — злого Творца и доброго Отца Света, а не в Одного? Нет ли здесь ширка, многобожия?

Эта мысль на миг ужаснула меня, но потом я вспомнил, что ведь я и сам когда-то, до моей чудесной встречи с шейхом, полагал, что миром правит злой и несправедливый Творец, цель которого — мучить и истязать людей. Но ведь в мире есть не только зло. Есть и добро, есть такие люди, как мой отец, как шейх…

А значит, вполне возможно шейх прав… Может быть существо, сотворившее мир — и правда злое? Но есть некто большой, сильный, всеблагой — противостоящий злу — тот самый Отец Света, которого я всю жизнь искал, пока не нашёл Его свет в шейхе.

Да и если подумать: правоверные учат, что Творцу противостоит шайтан. Так ли уж сильно это отличается от концепции, где Отцу Света противостоит Творец? Имена разные, а суть одна — две сущности, добро и зло, сошлись в смертельной схватке. Так что концепция шейха — вполне правоверна.

Так я рассудил тогда, в тот день.

Я был тогда юн, я был тогда глуп, меня только недавно обрезали, а еще мне подарили меч и дозволили стоять возле шейха и зреть чудеса… Я впервые в жизни ощущал себя на своем месте, ощущал себя нужным, сильным. Ощущал свою причастность к чему-то великому.

Легко ли совратить шестнадцатилетнего юношу? Легко. Шайтану это — как выпить стакан сладкого шербета, ибо сердце юноши — само ищет чем совратиться. Если не красивой девушкой, так красивой философией, как в моем случае, красивыми чудесами…

Сейчас, много-много лет спустя, я могу посыпать голову пеплом. Но тогда… Тогда, в тот день, на городской площади я был пьян чудесами и могуществом шейха, я любил шейха уже даже не как моего погибшего отца, я любил его больше чем отца! Ибо шейх был больше чем учителем, больше чем отцом.

А чудеса продолжались.

Шейх исцелил прикосновением годовалого малыша от болезни кишок, шейх поделил между Джамсуром и Хасаном забредшего в оазис ничейного верблюда, шейх разрешил спор о наследстве богатой вдовы, шейх вылечил одним тайным сказанным на ухо словом девочку от ночных кошмаров, шейх помог разрешить земельный конфликт, связанный с садом, где росла хурма…

Много часов я простоял на площади рядом с шейхом. А под конец шейху из городских темниц привели четырех преступников, приговоренных к смерти. Местный судья не решался никого казнить, пока шейх не скажет свое слово, так что преступников держали в темнице много месяцев, дожидаясь приезда и вердикта шейха.

Молодого парня, по виду слабоумного, обвиняли в убийстве матери. Другой, бородатый мужчина, обвинялся в убийстве собственного дяди, чтобы получить наследство. Третья, тощая старуха, была виновна в вероотступничестве — она хранила дома статуэтку Литах. Четвертый, злой юноша, обвинялся в богохульстве.

Шейх поглядел на приговоренных, на всех разом. Некоторое время он хранил молчание, а потом распорядился:

— Виновного в убийстве матери — отпустить. Разве вы не видите, что этот человек безумен и не может дать ответа за свои действия — ни перед людьми, ни перед Отцом Света? Назначьте ему опекуна, следите за ним, чтобы больше никого не убил. А вот тот, кто убил собственного дядю — виновен. Казните его.

Бородач рухнул на колени и разрыдался:

— Я раскаиваюсь, шейх! Я всё отрицал, но не могу лгать сейчас шейху, зрящему все тайны моей души. Да. Я убил!

— Да примет Отец Света твое покаяние, — сказал убийце шейх, — Этот человек на самом деле раскаялся, так что не вешайте его, а пронзите мечом в сердце.

Потом шейх потребовал принести ему статуэтку Литах, той, которой поклоняются западные рыцари и некоторые горцы. Статуэтку принесли — её обнаружили в доме у старухи, и это было свидетельством вероотступничества женщины.

Шейх некоторое время глядел на статуэтку девочки, державшей в одной руке камень, а в другой — солнце, и наконец взмахнул рукой. Статуэтка чужой богини тут же обратилась в священную книгу — новенький экземпляр святой Преждесотворенной, будто только что изготовленный писцами и переплетчиками.

— Дайте старухе святую книгу и научите её читать, — посоветовал шейх, — Может быть тогда она прочитает, что Отец Света не имеет зримого облика и глиняной девочкой быть никак не может.

Все люди на площади засмеялись, старухе дали святую книгу и отпустили её восвояси.

Теперь остался лишь последний обвиняемый — юноша, которого намеревались казнить за богохульство.

Шейх вдруг нахмурился, глядя на него.

— Я тебя не знаю. Откуда ты?

— А что, великий шейх не способен прочесть мои мысли? — зло ответил юноша.

Толпа на площади ахнула.

— Позволь нам укоротить его дерзкий язык, шейх! — воскликнул Шихмет, тот парень, которого шейх раньше соединил с его возлюбленной.

Шихмет выхватил из ножен кинжал, но шейх поднял руку в останавливающем жесте.

— Нет. Я знаю тайны души этого преступника. Но я хочу услышать его ответ. Не трогайте его.

Обвиняемый яростно плюнул на землю, потом впился в шейха взглядом, полным ненависти:

— Да, старик. Я не местный. Я из Карат-Маиты. Это мое село. Твое село, шейх, потому что оно было на твоих землях. А теперь его больше нет. Горцы-разбойники пришли с гор, они убили всех воинов, а всех женщин и детей утащили себе в горы, чтобы потом продать их на невольничьих рынках. Они убили моего отца, увели моего брата и мою невесту. А меня оставили раненым истекать кровью. Моего родного села больше нет, нет больше Карат-Маиты. Там теперь лишь кости и пепел. Вот почему я пришел сюда. И здесь я сказал всё, как есть.

Я сказал, что плох тот шейх, который не может защитить свои земли, который сидит у себя на горе или бродит шайтан-знает-где, пока его земли разоряют. И плох тот Отец Света, который допускает подобное. Где ты был шейх, когда моих родных убивали и уводили в плен? А где был твой Отец Света? Кофе пил?

Я честно сказал, что думаю о тебе и твоем Отце Света. Он — или злодей, или слабак. Как и ты, старик, показывающий нам тут ярмарочные фокусы! Давайте теперь, побейте меня камнями за это. Отправьте меня к шайтану. Я на вас плюю.

Наш то ли раб, то ли пленник по имени Садат Высокий не попытался сбежать. Половину ночи он просто сидел, глядя в стену, будто молился, хотя губы его не шевелились, а потом Садат сделал вид, что завалился спать — ему для этого дали циновку.

Я же не сомкнул глаз всю ночь, наблюдая за ним, и я видел, что Садат лишь притворяется, что спит. Иногда он открывал глаза и глядел, но не на меня, а куда-то в потолок.

За всю ночь мы с ним не обменялись ни единым словом, хотя ночевали в одной комнате в доме городского головы, и никто из нас так и не уснул.

В положенный час ночи я помолился — повернувшись в сторону окна, где были видны звезды — самый яркий источник Света Отца на тот момент. Но Садат не разделил со мной молитвы, даже не встал с циновки.

А на рассвете к нам пришел шейх, и теперь совершить молитву потребовал уже он.

— Помолимся Отцу Света. Ты тоже, Садат.

— Я не буду, — буркнул Садат.

— Тогда я оставлю тебя здесь и позволю горожанам побить тебя камнями. Выбирай.

— Пусть побивают.

— Вчера на площади твоя дерзость была храбростью, — сурово произнес шейх, — Но сейчас — лишь глупое детское упрямство. Не путай одно с другим, Садат. А впрочем делай что хочешь. Отец Света каждому человеку дает свободу выбора.

И мы с шейхом приступили к молитве, Садат нехотя присоединился к нам. Он говорил положенные слова, он даже повернулся в сторону восходящего солнца, как и мы с шейхом, но молитва его была явно не искренней. Он просто повторял слова, как ученый попугай.

Однако шейх ничего больше Садату не сказал.

Шейх еще вчера подарил наших верблюдов одному бедному крестьянину, который привел на площадь свою больную дочь, и шейх исцелил девочку. Вместо верблюдов шейх купил нам четырех лошадей. По лошади каждому, да еще одна лошадь, чтобы везти припасы.

Увидев лошадей, я пришел в смятение.

— Но, шейх, я не умею ездить на коне…

— Это старая ученая кобыла, — шейх указал мне на бурую лошадь, — Она сама тебя понесет, и ты быстро научишься. Не бойся, Ила. Всё когда-то бывает в первый раз. Мы уже почти на месте, так что торопится нам некуда. Мы поедем медленно.

Мы покинули гостеприимный городок, и поехали дальше вдоль гор — в полном молчании. Только шейх молчал от мудрости, Садат — от злости, а я — от неопытности в беседах и из покорности шейху.

Ехать на кобыле было с непривычки очень неудобно. У меня затекли спина и зад, потому что сидеть на лошади — совсем не то, что на верблюде. Но с другой стороны, шейх не соврал, нрав у кобылы был гораздо мягче, чем у любого самого смирного верблюда. Кобыла не плевалась, не пыталась кусаться, меня даже не раскачивало при езде, что было очень непривычно. Ибо на верблюде ты раскачиваешься постоянно и должен менять положение тела, чтобы не упасть.

Еще не настало время дневной молитвы, а я уже понял, почему шейх подарил наших верблюдов и купил коней — мы теперь ехали в горы, а около полудня — стали подниматься по каменной тропе, зажатой со всех сторон скалами. Тропа была узкой, извилистой, крутой. Тут ни один верблюд не пройдет, это было ясно. Мне подумалось, что наверняка тайная обитель шейха находится где-то высоко в горах, под самыми облаками…

Мы остановились для дневной молитвы прямо на горной тропе, и вот тут Садат наконец не выдержал.

— Между прочим, — хрипло произнес он, — Ты купил меня, как раба, старик. Заплатил за меня золотом. Хотя рабство в твоих землях вроде бы запрещено. Ты сам его запретил, еще двести лет тому назад. Так говорят люди!

— Верно, — спокойно кивнул шейх, доставая свой молитвенный коврик, — Человек — не скотина. Грешно покупать и продавать людей, грешно заставлять других трудиться против их воли. Отец Света всех людей сотворил свободными.

— Хах, — хмыкнул Садат, — А как же ты тогда купил меня, старик? Нарушил свой собственный закон, да?

— Я купил тебя, потому что иначе было нельзя, — ответил шейх, все также спокойно, раскатывая молитвенный коврик, — Ты очень сильно разозлил горожан своими речами, Садат. Если бы я не забрал тебя — они бы тебя растерзали на месте. Если бы я отпустил тебя — то же самое. Такова природа человеческая, такова сила страсти. И люди слишком легко путают страсть и праведный гнев. А ведь это — не одно и то же. Так что я был вынужден сделать вид, что выкупаю тебя, как раба. Чтобы люди видели, что ты несешь наказание. Это охладило их гнев, и они позволили мне забрать тебя.

— Забрать зачем? — удивился Садат, — Зачем же ты забрал меня, если не хочешь сделать своим рабом?

— Мне не нужны рабы, я сам раб Божий, — ответил старец, — Так что ты свободен, Садат. Можешь идти, куда пожелаешь. Ила, дай ему золота. И пусть уходит. У меня к тебе лишь одна просьба, Садат. Помолись с нами. Не гневи Отца Света сверх меры.

После этого мы приступили к молитве. Садат молился с нами и после молитвы никуда не ушёл.

Мы сделали еще одну остановку — на обед, а потом двинулись дальше по горной тропе, снова все вместе. Садат опять погрузился в молчание, он явно был удивлен всем происходящим.

Тропа кончилась, и теперь мы ехали по каменной горной долине, зажатой между скал и поросшей каким-то неизвестным мне растением с зелеными и жесткими листьями странной формы.

— Ты хочешь мне что-то сказать, Садат, — наконец произнес шейх.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Хочу, — признал Садат, — Вот только сам не знаю что. Я просто не понимаю.

— Чего не понимаешь? — удивился шейх, — Я же сказал. Если хочешь оставить меня и моего мюрида Илу — забирай коня и часть припасов, и уезжай. Я даже дам тебе с собой золота. Могу даже дать кинжал.

Садат нахмурился:

— Я просто думаю, что это какая-то уловка… Я же ругал тебя, старик, я проклинал тебя! И ты меня вот так просто отпустишь?

— Конечно, — кивнул шейх, — Никаких уловок. Я же сказал. Ила, дай ему золота. И воды, и пищи.

Я попытался остановить мою кобылу, но с непривычки так сильно дернул поводья, что бедная тварь перепугалась и захрипела. А поводья я сильно дернул по той причине, что раньше я дергал их слабо, как дергают поводья верблюда, но кобыла, как оказалось, на слабые рывки вообще не реагирует.

— Не мучай попусту лошадку, Ила, — усмехнулся Садат, — Я никуда не ухожу. Я остаюсь…

Еще некоторое время мы ехали в молчании. Садат явно мучился, собирался с мыслями. И шейх не торопил его. Наконец Садат произнес скороговоркой:

— Я хочу стать шаэлем, шейх. Хочу стать твоим учеником, твоим мюридом.

— Зачем? — спокойно спросил шейх.

— Я… Я хотел бы стать великим воином. И наказать горцев, уничтоживших мое родное селение, за их дерзость.

Я думал, что шейх радостно примет Садата в ряды мюридов, но шейх равнодушно ответил:

— Этого мало, Садат.

Я с интересом слушал их разговор.

Мне очень сильно льстило, что меня самого шейх долго и упорно уговаривал стать мюридом, шейх даже показывал мне чудеса! А с Садатом — ничего подобного. Похоже, что шейху было все равно, станет Садат шаэлем или нет. Это означало, что я ценен для шейха и Отца Света, а Садат — нет. И это наполняло меня странной радостью, злой и грешной. Я помолился про себя, чтобы Отец Света избавил меня от этого — от желания превозноситься над другими и от гордыни. Но моя молитва не сильно помогла, я все еще радовался тому, что я один такой уникальный — любимый и самый ценный мюрид шейха.

— Еще я удивлен тем, что ты простил меня, шейх, — произнес тем временем Садат, — Я ни разу такого не видел, чтобы люди так легко прощали, как ты. Это означает… Наверное это означает, что ты и правда святой человек. И я был несправедлив к тебе. Я хочу стать твоим учеником.

— Мало, — бросил Садату в ответ на это шейх.

Садат решительно остановил своего коня, спрыгнул на землю. А потом опустился на колени возле лошади шейха.

— Я раскаиваюсь, шейх! — прокричал Садат, — Я раскаиваюсь и прошу прощения у Отца Света за всё, что я говорил! Я был безумен, горе свело меня с ума. Но я… Я не хочу гореть в аду.

— Ты уже горишь в аду, — спокойно сказал шейх.

Но свою лошадь шейх остановил, и я тоже — не без труда.

— Рай и ад — не где-то там, — продолжил шейх, — Рай и ад — вот они, сейчас. В сердце человеческом. А после смерти мы получаем лишь то, что занимало наше сердце при жизни. Праведники — рай. Грешники — ад. Ты понимаешь это, Садат? А еще, понимаешь ли ты, что жизнь шаэля — постоянный риск и опасность? Что жизнь шаэля — это забыть себя и служить шейху? Отречься себя, своего нафса, своего ЭГО, и посвятить каждую свою мысль шейху и Отцу Света? Способен ли гордец вроде тебя понять это, Садат?

Я сейчас глядел на Садата, стоявшего на коленях, растерянного, и мое удовольствие росло. Меня за все время нашего путешествия шейх ни разу не попрекнул, что я служу себе, а не шейху или Отцу Света. Значит, моя покорность и мое смирение превосходны! Значит и в этом я особенный! Возможно когда-нибудь я стану святым и великим мистиком, как шейх…

Впрочем, это все было очень глупо. Я понимал, что святой или мистик так про себя никогда не подумает. Но мне все равно было приятно.

— Я хочу понять, — прошептал Садат, — Я раскаиваюсь и отдаю себя в твои руки, шейх.

— Ладно.

Шейх вынул кинжал и бросил его Садату. Садат поймал оружие.

— Отрежь себе палец, — равнодушно произнес шейх, будто просил подать ему стакан воды.

— Что? — Садат явно перепугался.

— Отрежь себе палец, — повторил шейх, — Любой. На любой руке.

Повисла тишина, только слышно было, как журчит в долине горный ручей. На лице Садата пронеслось мучительное сомнение. Его глаза расширились от страха. Я думал, что Садат откажется. Если быть до конца честным — я бы на его месте точно отказался.

Но уже через миг Садат положил левую руку на камень, выкрикнул первую фразу ежедневной молитвы о величии Божьем, а потом ударил себя кинжалом — и камень обагрился кровью, Садат отсек себе мизинец.

И горная долина огласилась звериным криком боли. Садат истекал кровью, он стал стаскивать с головы куфию, чтобы перевязать рану…

— Оставь, — распорядился шейх.

Шейх взмахнул рукой, и где-то высоко в небесах грянул гром, оглушительным эхом разнесшийся по долине. На скалах закричали перепуганные птицы.

А Садат в великом страхе смотрел на собственную левую руку — его мизинец больше не лежал на камнях, он снова был на своем месте — на руке Садата.

Садат сжимал и разжимал пальцы, не веря своим глазам. И о том, что только что произошло, напоминала лишь кровь на камнях и её же капли, брызнувшие на одежду Садата.

Садат молча и с трепетом согнулся, уперся лбом в землю, кланяясь шейху.

— Уясни, что это не я сейчас сделал, а Отец Света, — строго произнес шейх, — Встань.

Садат повиновался.

— Грех твой прощен, — объяснил шейх, — А правила просты. Если хочешь стать моим мюридом — поклянись мне в абсолютной верности и покорности. И живи моим сердцем вместо твоего собственного — грешного. Ослушаешься меня хоть раз — будешь изгнан. Задашь мне хоть один вопрос — будешь изгнан.

Эти слова шейха уже в очередной раз обрадовали меня. Мне-то шейх разрешил задать ему целых два вопроса! А Садату запрещал сейчас спрашивать вообще. Было ясно, как день, что я ценнее, много ценнее Садата. Да и говорил шейх с Садатом строго, а со мной — всегда ласково.

Я сейчас чувствовал себя так, будто мне снова семь лет, и я — любимый сын у мамы с папой.

— Я готов, шейх, — степенно ответил Садат.

— Тогда клянись мне в покорности сердцем твоей матери. И целуй мне руку.

Садат поклялся сердцем матери, не заколебавшись ни на миг, а потом поцеловал руку шейха, который даже не слез с коня.

Шейх глянул на небо, которое теперь все было в белых облаках:

— Будет гроза. И вы оба не спали эту ночь, мои мюриды. Здесь где-то рядом есть пещера, там сделаем привал и отдохнем. Так что в путь. Но сперва тебе нужно вымыть твою одежду, Садат. Кровь — нечистая субстанция, и как писано в святой Преждесотворенной, молитва испачканного кровью человека недействительна.

Гроза и правда вскоре разбушевалась. Шейх видел будущее точно — как и всегда. Здесь, в горах, гроза была еще страшнее, чем в пустыне, и уж тем более страшнее, чем в городе — гром гремел оглушительно, вспышки молнии ослепляли и заливали долину белым светом, ливень вскоре пошёл такой, что рвал и ломал листья и ветви кустарника.

К счастью, мы почти не успели промокнуть, по милости Отца Света мы обнаружили заветную пещеру у подножия высокой скалы, восходившей к самым небесам. Пещера уходила куда-то в горные глубины, но туда мы не стали спускаться, а разбили лагерь у самого входа.

— Время молитвы, — произнес шейх, указывая на выход из пещеры, туда, где виднелся клочок серого неба, и где сверкала молния.

В сторону молнии мы и совершили нашу молитву, ибо другого источника света Отца у нас сейчас не было — дровами для костра мы не запаслись.

Потом мы поели, а потом я и Садат легли поспать, потому что прошлую ночь никто из нас не сомкнул глаз.

Шейх не стал спать, вместо этого он погрузился в задумчивость, сидя на верблюжьей шкуре и созерцая струи ливня снаружи.

Я же быстро уснул, и тут же увидел лицо чернобородого командира шаэлей, приказывающего убить мою семью, и как и каждый раз — мои сны были полны черных и золотых вихрей и сражений Ангела и джинна…

Разбудил меня басовитый мужской голос, сказавший:

— Мир вам, добрые люди! Да благословит Творец ваш отдых. Позвольте мне разделить с вами укрытие.

Голос говорил на языке джахари и говорил чисто и правильно, но как-то странно распевно.

Я тут же проснулся, вскочил на ноги и схватился за ятаган, с которым я не расставался.

Ливень все еще лил, как из ведра, а у входа в пещеру, не решаясь войти без разрешения, стоял горец — высокий, красивый, белокожий и бородатый, в бурке и папахе. Он держал под уздцы упитанного черного коня, навьюченного поклажей.

Садат тоже проснулся, и лицо юноши исказилось злобой:

— Нет. Проваливай отсюда. Таким, как ты, тут не рады!

Горец не обиделся, он посмотрел на Садата как-то удивленно.

— Ты должен простить моего двоюродного внука Садата, — сказал шейх горцу, — Его родную деревни уничтожили горцы-разбойники, они убили его родных и близких, а некоторых увели в плен. Вот он и не любит ваше племя.

Горец понимающе кивнул:

— Знакомо. Мое родное село тоже много пострадало от разбойников. Но пусть твой внук Садат, да благословит его Творец, поймет, что я — не такой, как те разбойники. То язычники, идолопоклонники, приносящие кровавые жертвы джиннам и шайтанам. А я уже как много лет обрезался и принял веру в Единого Творца. Зовут меня Абдулкуддус из клана Мзат. Раньше у меня было другое имя, языческое, посвященное джиннам. Столь гадкое, что я не хотел бы его даже произносить. Но став правоверным — я очистился от скверны и принял имя Абдулкуддуса. Впрочем, если добрые люди не желают разделить со мной укрытие — я не стану навязываться, а найду себе другое…

— Да можно ли отказать путнику в укрытии, когда такой ливень? — с негодованием воскликнул шейх, — Входи, Абдулкуддус. Входи и стань гостем этой горы, как стали мы. А на моего внука Садата не обращай внимания, он еще очень юн. У юношей кровь горячая, сам знаешь, Абдулкуддус.

Садат в ярости сжал кулаки и смотрел на гостя все еще злобно, но спорить с шейхом, конечно, не стал.

Абдулкуддус ввел в пещеру своего коня и стал разбираться с поклажей, а шейх тем временем представился:

— Моего двоюродного внука Садата ты уже же знаешь. Меня зовут Джамал, я крестьянин из Аль-Мадинатта. Идем мы в Хадаф, там есть человек, который должен мне денег, и я намерен вернуть мой долг. Моего родного внука, которого ты видишь, зовут Ила.

Мы с Садатом переглянулись. Шейх зачем-то солгал, видимо, с нашим гостем всё было совсем не так просто, как нам показалось в начале.

— Из Аль-Мадинатта в Хадаф? — переспросил горец, — Далеко же вас занесло с прямого пути…

— В горах прохладнее, — добродушно объяснил шейх, — На каменных равнинах сейчас дуют жаркие ветра из пустыни, вот мы и решили пойти горами. Чтобы меньше устать. Этот путь возможно кажется длиннее, но на деле — короче. Ибо любой путь меряется не шагами, а усталостью путника.

— Хорошо сказано! — рассмеялся горец, — Ну а я еду как раз в Аль-Мадиннат, на свадьбу брата. Давненько я не был в этом городке. Как там старый башар Ахмет, все еще предстоит на молитвах в храме?

— Одноглазый Ахмет год назад отправился к Творцу, — сообщил шейх, — Так что башар там теперь новый и молодой, по имени Рафис.

Горец кивнул:

— Верно, Джамал. Ты правильно сказал — Ахмет был одноглаз. Он потерял глаз в битве с людьми шейха Эдварры.

Мы с Садатом снова переглянулись. Происходило что-то очень странное. Кажется, что горец и шейх, вежливо беседуя, проверяли друг дружку, и каждый пытался уличить другого во лжи. Кроме того, из слов горца следовало, что у шейха не все так мирно, как я думал, выяснилось, что люди шейха сражались с каким-то местным башаром и даже лишили его глаза. Я не имел никакого понятия об этой истории, я даже не знал, где находится Аль-Мадиннат, я впервые слышал о таком городе.

А еще я понял, что горец то ли не узнал шейха, а то ли делает вид, что не узнал. Иначе зачем он заговорил о шейхе в третьем лице?

Шейх ничего не ответил Абдулкуддусу, просто пожал плечами.

А Абдулкуддус тем временем снял с крупа своего коня половину козьей туши:

— Вижу, вы сидите в темноте и холоде, добрые люди. Так не годится. У меня есть сухие дрова и половина дикого козла, так что для меня будет честью разделить с вами трапезу.

— Вот это хорошая новость, — улыбнулся шейх, — Воистину, тебя к нам послал сам Творец, Абдулкуддус. Сам я мяса не ем, слабый кишечник. Но мои внуки, думаю, будут рады потрапезничать с тобой.

Абдулкуддус с сомнением поглядел на Садата. Шейх тоже взглянул на Садата, но строго.

Садата всего перекосило, на его лице отразилась борьба. Но юноша все же выдавил из себя:

— Да, конечно. С удовольствием поем твоего козла. И прости, что я оскорбил тебя, Абдулкуддус. Я не знал, что ты правоверный.

— Бывает, — рассмеялся горец, а потом добавил, уже серьезно, — Но тут в горах законы гостеприимства — святые законы, друг.

Дождь все лил, не прекращаясь и не ослабевая, в горах грохотал гром. Мы развели костёр, зажарили четверть козла и совершили молитву. Молились мы на этот раз, как горец, в сторону Ефры. Даже шейх помолился в сторону святого города, а не в сторону источника света, как обычно, видимо, по какой-то причине шейх скрывал свою веру от Абдулкуддуса.

Потом мы поели. Абдулкуддус за едой очень много болтал — рассказывал про своего брата из Аль-Мадинната, про его свадьбу, горец даже показал нам удивительно красивый жестяной кувшин, который он вез брату в подарок. Шейх все больше молчал и только вежливо улыбался.

Когда пришла ночь, дождь так и не закончился.

— К утру прояснится, — предрек Абдулкуддус, понюхав воздух, — Ну вот что, друзья. В такую погоду убежище в этой пещере можем найти не только мы. Тут есть волки, медведи, да и разбойники попадаются. Надо бы нести стражу, пока мы будем спать. Вы, я вижу, мне не доверяете, и я не виню вас за это…

— Ну что ты! — всплеснул рукам шейх, — Конечно же, доверяем. Неужто ты думаешь, Абдулкуддус, что я при моих сединах не могу отличить доброго человека от злого? Нет, брат, я готов доверить тебе мой сон. Но первым пусть стражу несет мой внук Садат, потом — Ила, а потом ты. Ты выглядишь уставшим.

— Пусть будет, как ты сказал, — рассмеялся горец.

И, сотворив молитву, мы легли спать.

Я лег дальше всех от входа в пещеру, постелив для себя верблюжье одеяло, слова Абудулкуддуса о медведях и разбойниках напугали меня. Медведя я не видел ни разу в жизни, но слышал, что это страшный зверь, подобный человеку, только большой, волосатый, дикий и свирепый.

Уснул я быстро. Странно, но в ту ночь мои обычные кошмары не посетили меня — в моих снах была лишь тьма, пустота, шум дождя и далекий горный гром. А потом в мой сон пришёл шейх, впервые за всё наше путешествие…

— Проснись, Ила, — спокойно произнес шейх в моем сне.

Я и правда проснулся, открыл глаза.

Костерок все еще тлел, возле него сидел лицом ко входу в пещеру Садат, сейчас было его время караулить. Горец спал, расстелив на полу пещеры свою мохнатую бурку, он тихонько посапывал во сне. А вот шейх поднялся на ноги.

Действуя совершенно бесшумно, как призрак, шейх взял мой ятаган, также бесшумно вынул его из ножен и протянул мне. Я взял оружие, ничего не понимая, я еще не до конца проснулся. Я не спал всю прошлую ночь, да и сейчас мне дали поспать только чуть-чуть.

— Убей его, — сказал мне шейх, так тихо, что мне пришлось читать по губам.

Шейх указал на горца.

Я в ужасе замер с обнаженным ятаганом в руке. Убить? Как так? Может быть я ослышался?

— Убей, — тихо повторил шейх.

А как же законы гостеприимства? Кроме того, этот горец не сделал нам ровным счетом ничего плохого, наоборот, он угостил нас мясом. Да и честно ли убивать спящего человека? Разве это не большой грех?

Я так и не двинулся с места, только в страхе глядел — то на шейха, то на спящего горца. Шейх нахмурился.

И вдруг голос шейха явственно прозвучал у меня прямо в голове. Сам шейх не раскрывал рта, он будто просто вложил слова мне сразу в сердце, минуя уши:

«Помни, что я говорил тебе в каменной пустыне, Ила».

Я помнил. Шейх сказал, что может приказать мне сделать странные и непонятные вещи, но я должен быть покорен и слушаться.

Обращенный на меня взгляд шейха стал совсем суровым…

Я кивнул.

Да. Я сделаю, если шейх хочет.

Я подкрался к горцу, и ливень, стучавший о камни снаружи пещеры, скрывал звук моих шагов. Горец безмятежно спал, лежа на спине. Я прицелился в сердце, я хорошо знал, где оно находится, не зря же я много лет был учеником лекаря.

Я опустился рядом с горцем на колени, сжимая ятаган обеими руками…

Прошло несколько вздохов, но я медлил. Я боялся. В моих фантазиях я часто становился великим воином и убивал людей — но ведь это всё были мои враги — чернобородый командир шаэлей из моих снов, его молодой мюрид, унизивший меня и убивший моего брата… И в моих мечтах я убивал их в честном бою! А сейчас мне предлагали зарезать совершенно неизвестного мне человека, который был добр ко мне, говорил вежливо и накормил меня вкусным мясом. Зарезать во сне!

Я медлил. Руки мои тряслись, ятаган ходил ходуном.

И горец почуял неладное, он вдруг перестал сопеть, и его глаза открылись. Он проснулся быстро, как зверь.

Он сразу сообразил, что происходит. Горец коротко выругался на неизвестном мне языке, а его рука метнулась к кинжалу, висевшему у горца на поясе, он не снял своего кинжала, даже когда ложился спать.

А я все не решался… Я понимал, что я сейчас умру, что горец зарежет меня за один миг, но я не решался… Рядом со мной вдруг возник Садат.

— Да что ты, как баба! Смотри, как надо.

Садат обхватил мои руки, сжимавшие рукоять ятагана, своими и резко с силой дернул вниз. Ятаган пробил шерстяную одежду горца, кожу, плоть, царапнул кости и вошёл прямо в сердце — стремительно, не успел горец даже вздохнуть. Шамерская сталь разрезала горца легко, будто тот состоял из масла.

Тело Абдулкуддуса дернулось в последней конвульсии, его рука крепче сжала кинжал, но пустить оружие в ход он не успел. Через миг он был уже мертв, на его губах пузырилась кровь. Конь горца, привязанный дальше в пещере, жалобно вскрикнул, почти как человек…

— Собаке — собачья смерть! — злобно заметил Садат, вынув из трупа лезвие ятагана и наконец отпустив оружие.

Я вскочил на ноги, бросил ятаган. Меня вдруг охватил великий ужас. Я смотрел на мертвеца и не мог поверить, что это было сделано и моей рукой тоже.

— Вы оба нарушили мои приказы, — раздался спокойный, но оттого еще более жуткий голос шейха, — Я сказал Иле убить горца. А тебе, Садат, я этого не приказывал.

Я перепугался еще больше. Сердце провалилось куда-то в пятки. Что же теперь будет? Шейх изгонит меня? Я оказался никчемным, я подвел учителя. Я снова почувствовал себя маленьким и слабым, будто вернулся в тот проклятый день, когда убили мою семью. По моим щекам текли слезы. Садат не плакал, но тоже выглядел пристыженным и испуганным.

Шейх подошел к нам, подобрал кинжал горца и разрезал им одежду мертвеца на груди.

— Посмотрите-ка внимательно.

Грудь у горца оказалась шерстистой, чуть выше страшной залитой кровью раны, над левым соском у мертвеца была черная татуировка — она изображала ладонь, эта ладонь будто держала надпись «Творец», сделанную джахарийской вязью.

— Он никакой не Абдулкуддус, — произнес шейх, — И не правоверный. И никакого брата в Аль-Мадиннате у него нет. Все его речи — лишь сладкая ложь. Глядите на этот знак на его груди и уясните, что это — абсолютное зло. Я знаю, что вы думаете, мои мюриды. Что этот человек наверное шаэль из враждебной секты… Вы ошибаетесь. Он не шаэль. Он много хуже. Он — анти-шаэль, если можно так выразиться, враг Отца Света и слуга тьмы.

Шейх замолчал. Мы с Садатом ждали продолжения объяснений, но шейх больше ничего не объяснил.

— Седлайте коней, грузите наши вещи и выходите. Ждите меня снаружи. Здесь больше оставаться нельзя, слишком опасно. Я скоро выйду, мне нужно осмотреть поклажу этого горца. И то, что может в этой поклаже обнаружиться — вам видеть не следует. Человек может сойти с ума от одного взгляда на подобное… Идите!

Мы быстро собрались и вывели наших коней наружу, прямо в ночную тьму, под проливной дождь. За один миг мы оба промокли до нитки и замерзли.

Некоторое время мы с Садатом молчали, каждый был погружен в свои мрачные думы.

— Ну и как мы поедем в такую темень? — наконец сказал Садат, — Кони себе все ноги переломают. А мы — простудимся, заболеем и умрем.

Но меня это всё сейчас не волновало вообще.

— Как думаешь, шейх нас прогонит? — спросил я у Садата.

— Не знаю. Если уж прогонять — то тебя, Ила. Это же ты струсил. А я просто проявил эм… некоторую горячность. Ненавижу горцев!

— Я не струсил, — всхлипнул я в ответ.

Я все еще плакал, и холодный ливень на моих щеках смешивался с горячими слезами.

— Да хватит уже ныть, — выругался Садат, — Лучше скажи. Что за рисунок был на груди у того горца?

— Не знаю. В первый раз такое вижу.

— Я тоже.

Шейх появился довольно скоро, он вывел из пещеры трех коней — своего собственного, нашего четвертого, который вез поклажу, да еще коня горца.

Конь горца был расседлан и без груза. Но в темноте я не мог разглядеть, взял ли шейх себе что-то из поклажи таинственного горца или оставил все его вещи в пещере.

— Скачи, ты свободен, — сказал шейх коню горца, а потом громко и страшно закричал.

Лошадь горца испугалась, заржала и ускакала, исчезла среди ливня и ночной тьмы.

— Идём быстро и пешком, коней ведите за собой, — распорядился шейх, — Тут недалеко есть скальная арка, до утра укроемся под ней, там безопасно. Ила идет прямо за мной, Садат замыкает. Поторапливайтесь и не потеряйтесь. Держитесь ближе ко мне. Я умею видеть в темноте, вы — нет. Так что смотрите на меня, на мою белую кандуру, и идите за мной шаг в шаг.

И мы двинулись в смертельно опасный путь, ибо долина здесь спускалась вниз, мокрые камни под ногами шли под уклоном, наши кони каждую секунду рисковали сломать ногу в темноте, как и мы сами.

И в ту ледяную и мокрую горную ночь, когда я снова показал себя никчемным трусом, меня утешало лишь одно — шейх не прогнал нас, он простил нас.

Я тогда еще не знал, что мои злоключения еще даже толком не начались, что самое страшное — ждет меня впереди…

К утру дождь закончился, как и предсказывал горец в пещере. Мы провели ночь в скалах, где горная арка закрывала нас от воды и бури, мы даже развели костер — шейх забрал у убитого горца остаток сухих дров, а утром, отдохнув, мы двинулись в путь.

Теперь мы не поднимались вверх, а спускались вниз — по опасной и узкой горной тропе. Это было странно, я-то думал, что тайная обитель шейха находится где-то высоко в горах, на снежных вершинах.

Шейх хранил упорное молчание, он не говорил с нами, он даже на нас не глядел. Садат не нарушал тишину из уважения к шейху, а я — из расстройства. Я все еще переживал из-за того, что подвел шейха, все еще боялся, что как только мы приблизимся к очередному селению — шейх изгонит нас с Садатом за неповиновение. Или еще хуже: изгонит меня одного за мою трусость, а Садата оставит и возьмет с собой в тайный монастырь.

Ближе к вечеру мы наконец спустились с гор, по пути так и не встретив не то что человека, а даже ни единого зверя — места тут были совсем глухие. Перед нами открылась бескрайняя холмистая каменная долина — она простиралась от гор и до самого горизонта. Здесь из пустыни с юга дули жаркие ветра, сразу же сильно потеплело. Дождь здесь если и прошел, то его следы давно высохли, и камни были сухими, как древняя кость. Безоблачное небо было ярко-синим, солнце клонилось к закату…

Мне бы порадоваться, ведь я увидел мой родной пейзаж — беспредельную пустыню, знакомый с детства простор. В горах мне было страшно, непривычно, их громады давили на меня со всех сторон, будто пытались удушить. В горах я очень боялся обвалов, медведей, непонятных и незнакомых звуков, постоянной тесноты. Но теперь, когда мы выехали в пустыню, я почему-то не ощущал никакой радости.

Эта пустыня была странной. Никакие растения здесь не росли, не было даже верблюжьей колючки. Тут были только каменные холмы, причем жуткого рыжего цвета — такого я еще не видел. Повсюду стояли, будто были кем-то разбросаны громадные камни — некоторые размером больше, чем даже дворец эмира в Дафаре. Камни тоже были чудными, некоторые из них были непонятной формы — прямоугольными, кубическими, казалось, их вытесал циклопический каменотёс-великан. У других камней неправильной формы имелись отдельные идеально ровные грани, как будто их кто-то отрезал ножом. Но что это за нож, который режет камни, да и какой величины должен быть этот нож?

Другие камни, столь же огромные, были наоборот странно кривыми — изогнутыми сразу в нескольких местах, искореженными, как искривленные ветром деревья в прибрежных лесах возле океана.

Жаркий ветер, огибая камни, издавал жуткий свист. Тональность этого свиста постоянно менялась, эти звуки почему-то навевали мысль о богослужении западных рыцарей, во время которого играет орган…

— Плохое место, — тихо сказал мне Садат, и это были первые слова, сказанные им за день, если не считать слов молитвы, — Долина Крови. Говорят, тут в древние времена было сражение, и от того камни пропитались кровью и окрасились рыжим. И с тех пор это место обходят стороной даже шакалы. Это запретное место, где ничего не может жить.

Шейх ехал впереди и не обращал на наш разговор никакого внимания. Так что я решился спросить у Садата:

— Это владения шейха?

— Наверное. Точно не знаю. Но думаю, что это место ничье. Тут хозяйничают души давно погибших мертвецов.

— А до монастыря шейха еще далеко?

— Вот этого точно не знаю. Монастырь скрыт от посторонних мистической силой шейха и волей Отца Света. Никто не может его обнаружить, если только шейх сам не приведет человека в монастырь.

— А что за битва тут была? Кто с кем сражался?

Садат на это только мрачно усмехнулся:

— Это было тысячи лет назад, Ила. Теперь уже никто не помнит и не расскажет.

Мы еще некоторое время ехали по Долине Крови, в полном молчании, и все дальше уезжая от гор, оставшихся позади.

Уже на закате мы остановились возле циклопического прямоугольного камня на склоне холма и совершили вечернюю молитву.

У нас еще оставался хворост, который шейх забрал у убитого горца, так что после молитвы Садат принялся разводить костёр. Солнце уже почти село, на небе появились первые звезды.

— Поужинаешь в одиночестве, Садат, — распорядился шейх, — Поддерживай костёр всю ночь. Экономь растопку. Если огонь погаснет — может быть беда. И ни в коем случае не засыпай. Молись, пей кофе.

Мы оба удивленно посмотрели на шейха — и я, и Садат.

— Мы с Илой сейчас уйдем, — продолжил шейх, — Но до рассвета вернемся. А если не вернемся — езжай прямо на восток, Садат. Ориентируйся по горам и солнцу, но в горы не заезжай. Через день пути тебя встретят.

— Да, шейх, — растерянно произнес Садат.

А я испугался и стал на всякий случай снимать с лошадиного седла мой ятаган. Моя кобыла тоже нервничала, она тревожна фыркала, даже ей не нравилось это место.

— Все оружие оставь Садату, — сказал шейх, — Там, куда мы отправляемся, оно тебе не потребуется.

Я оставил и ятаган, и кинжал, взял только флягу воды и пошел вслед за шейхом. Коней мы тоже оставили с Садатом, а сами шли пешком.

Теперь совсем стемнело, в пустыне темнеет всегда стремительно, на черном небе засияли бесчисленные звезды и ущербная луна. Ветер стал прохладнее, но завывал все так же жутко, и циклопические камни вокруг становились все чуднее, один будто напоминал голову огромной змеи — такой большой, что в её пасть мог бы въехать человек на верблюде…

— Ты не выживешь, Ила, — неожиданно произнес шейх, нарушив молчание, — Энергии, с которыми работают шаэли — это энергии Отца Света. Они не отсюда, ты понимаешь меня? Эти энергии — не для человека слабого духом. Они просто убьют тебя, разорвут в клочья. Я уже рассказывал тебе. В некоторых сектах на первом году обучения умирают большинство мюридов, они просто не выдерживают. Но я так не хочу, Ила. Я привык, что мои ученики выживают. Знаешь, почему они выживают?

— Потому что они сильные, — ответил я наугад, очень сильно пристыженный словами шейха.

— Слабый человек может стать сильным человеком, но он все еще останется человеком, — вздохнул шейх, — А шаэль — не вполне человек. Шаэль — тот, кто презрел свою человеческую природу, преодолел её. Шаэль выходит за пределы человеческого, прямо к духу Отца Света. Но чтобы наполниться духом — от человеческого придется отказаться. Как ты думаешь, какая главная доблесть шаэля?

— Вера, — предположил я.

— Нет. Готовность к смерти. Шаэль готов умереть каждый миг своей жизни, ибо главный инстинкт человека — желание жить, любой ценой. Отсюда все слабость, все пороки и грехи человеческие. Шаэль преодолевает все это именно через свою готовность к смерти. Готов ли ты умереть прямо сейчас, Ила? Не лги мне. Ответь мне честно.

— Нет, — прошептал я.

— Вот именно, — шейх остановился и посмотрел мне прямо в глаза, — В тебе слишком много человеческого, Ила. Ты несешь с собой свои страхи, как нагруженный осел несет поклажу. Но ведь так шаэлем не станешь. Вот почему ты не смог убить того горца. Не потому что в тебе мало веры, а просто в тебе нет готовности к смерти. Потому ты не способен дать смерть и другому человеку. Потому ты меня и ослушался. Твои страхи управляют тобой. Это человеческое, Ила. Слишком человеческое!

Некоторое время мы стояли и молча смотрели друг на друга посреди бескрайней каменной пустыни.

Я не знал, что говорить, я не знал, что мне делать. Шейх был, конечно, прав.

— Я могу забрать твои страхи, Ила, — наконец произнес шейх, — Взять их на себя. Но это — опасный путь. Для нас обоих. Готов ли ты пройти его?

— Да, шейх, — пролепетал я.

— Подумай еще раз. И скажи мне. Готов ли ты?

— Да, шейх! — на этот раз я прокричал, так что ветер разнес мой крик по пустыне, отразил его эхом от страшных камней.

— От тебя потребуется две вещи, — задумчиво проговорил шейх, — Покорность и доверие. Ты готов покориться и доверять?

— Да. Да, шейх, я готов на всё, лишь бы перестать быть трусом! Я… Я готов довериться вам, как самому Отцу Света!

Шейх кивнул. И мы пошли дальше.

Но вскоре наш путь окончился, на вершине пологого холма стояли камни — эти были не рыжими, а черными, как сама ночь, камни были вертикальными, они напоминали искривленные пальцы, скребущие небеса. Мы поднялись на холм и остановились.

А мне стало очень страшно. Это место было особенно жутким, уже по-ночному холодный ветер выл здесь, как раненый зверь.

Мы встали среди черных камней и теперь были будто в каменном лесу. Черные камни были все щербатые, видимо, их изуродовали ветер и пыль за те тысячелетия, что камни стояли на этом холме.

Шейх достал что-то из мешочка на поясе и протянул мне:

— Съешь это.

На миг я засомневался. Мне вдруг живо вспомнился тот рыцарь, который нагнал нас возле Джамалии, который говорил, что шейх на самом деле — Старик Красная Туфля, что он уводит юношей в пустыню и приносит их в жертву джиннам. А вдруг рыцарь был прав? Вдруг шейх на самом деле злой колдун? Вдруг он счел меня слабаком и поэтому решил не брать в монастырь, а погубить в этой пустыне? Что если я сейчас лишусь жизни и навечно отправлюсь в ад, как принесенный в жертву джиннам?

— Покорность и доверие, — напомнил мне шейх.

Я дрожащей рукой взял нечто из рук старца — это был темный предмет неправильной формы, на ощупь он напоминал скомканный папирус.

Рука у меня ходила ходуном от страха, но я сунул предмет себе в рот, прожевал, проглотил. Вкус был плесневый, грибной. Но я не был уверен, что это гриб, но вкусу скорее напоминало заплесневелую очень мягкую бумагу.

— Встань на колени, — приказал мне шейх.

Я опустился на колени возле одного из кривых черных камней. Я краем глаза все следил за шейхом, я боялся, что он сейчас достанет кинжал и зарежет меня, принесет в жертву…

Но шейх не достал кинжала. У него вообще не было с собой ни кинжала, ни ножа, он пришёл сюда безоружным, как и я.

Шейх воздел руки к черным небесам и вдруг начал молиться. Но это была странная молитва — он произносил её стоя, а не сидя, а сама молитва была на неизвестном мне языке. Шейх распевно говорил слова, иногда у него будто перехватывало дыхание, и он на миг замолкал — это было почему-то страшнее всего.

Сперва я дрожал от ужаса, но чем дольше это продолжалось — тем больше я успокаивался. Я вдруг ощутил, что я не один посреди этой чудовищной долины смерти, что шейх здесь, рядом со мной, а еще вместе с нами обоими здесь было что-то еще — большое, непонятное, могущественное…

А потом стало происходить что-то совсем странное. Мне начало казаться, что я взлетаю и падаю, но не сверху вниз, а падаю вверх — прямо в черные звездные небеса. И в этом ощущении было нечто невыносимо страшное, но одновременно был и восторг, какой-то запредельный и торжественный. Будто я коснулся чего-то невиданного, что всегда было рядом со мной, но проявило себя лишь сейчас возле черных камней. Будто оно смотрело на меня всю мою жизнь, с самого моего рождения, но тайно, а теперь впервые показалось…

Мне стало жарко, сердце бешено стучало в груди, дыхание перехватывало.

Шейх опустился на колени, напротив меня.

— Открой мне имя своего сердца, Ила.

Как бы ни странно я себя ощущал в тот момент — теперь я засомневался. Снова.

Да, у меня было имя сердца, как и у каждого джахари.

У каждого из нас много имен, так принято у моего народа. Есть обычное имя — его каждый получает от отца в день своего рождения. Например, мое обычное имя — Ила. Есть прозвище, например, у меня, когда я еще жил с родителями, было прозвище «Книгочей», потому что я очень любил читать книжки. Потом, уже в Дафаре, у меня было прозвище «Маленький лекарь», потому что я был помощником Нагуда Лекаря. Как правило, у нас человека зовут именно по его обычному имени и по прозвищу.

Есть, конечно, и титулы, но это только у знатных людей — у шейхов, эмиров или богачей. У них есть даже отчества, например, отчеством шейха было «ибн Юсуф» — сын Юсуфа, потому что его отца наверняка звали Юсуф. Еще у шейха были титулы, его титул «Аль-Маарифа» говорил о том, что шейх причастен к тайному знанию, а его титул «Аль-Хальмун» сообщал, что шейх возглавляет одноименную секту.

У шейхов, у богатеев, у эмиров, у шаэлей — имена часто очень длинные. В Дафаре был один эмир, для записи полного имени которого потребовалось бы половина листа папируса. У моего народа знатный человек может включить в состав своего имени и всех своих предков, вплоть до далеких пра-пра-прадедов, и всех своих потомков, включая даже внуков, может перечислить в имени все свои военные победы и все свои земли…

Полное имя принцессы Зиш-Алис, например, было таким длинным, что его наизусть знали только башары, служившие в храмах. Имя принцессы — самое длинное имя джахари, которое только есть на свете.

Однако это так у знатных. А мой отец был бедного и обычного происхождения, он был первым разбогатевшим в нашем роду. Так что если бы я унаследовал отцу — я скорее всего взял бы себе фамилию в честь отца, назвался бы аль-Джамалом и передал бы эту фамилию моим потомкам.

Но было, как было. Я не унаследовал отцу. Так что имени у меня было только три — мое обычное имя «Ила», мое прозвище, да еще имя моего сердца.

А имя сердца — дело совершенно особое. Имя сердца ребенку дает мать, еще когда ребенок у неё в утробе. Мать нарекает ребенка именем сердца, как только чувствует его присутствие в себе, как только понимает, что забеременела.

Имя сердца есть у каждого джахари, даже у бедного крестьянина. Вот только имя сердца никому не говорят. Это имя — тайное, секретное. Мать учит ребенка знать свое имя сердца, но потом — имя сердца люди открывают друг другу, только когда вступают в брак, так что муж знает имя сердца своей жены, а жена — мужа. Еще свое имя сердца можно раскрыть башару, если ты каешься в каком-то тяжелом грехе, еще его можно сказать башару, если ты умираешь, и хочешь чтобы башар помолился за твое выздоровление или твою посмертную участь. Но и только. Кроме супруга и в особых случаях башара — имя сердца нельзя говорить никому.

Даже мой отец не знал имени моего сердца…

— Скажи мне, — потребовал шейх, — Скажи мне, чтобы я мог усыновить твое сердце, Ила, и взять на себя ношу твоего страха!

Я еще миг поколебался, но мое желание спастись от страха было слишком велико, так что мои губы сами выговорили запретное:

— Якубба-ШЕК. Мое имя сердца — Якубба-ШЕК.

На одно мгновение мне показалось, что в глазах шейха будто заплясал звездный свет, по белкам его глаз пронесся странный огонь. И я понял, что шейх торжествует. И кто-то еще, кто был здесь с нами — тоже торжествует вместе с шейхом.

— Возьми мои руки, Ила. Соедини свое сердце с моим сердцем!

Мы взялись за руки, и шейх снова начал распевно творить молитву на неизвестном языке. Теперь я расслышал, что он повторяет мое имя сердца, а еще я узнал два слова — «султан» и «Сулейман», эти слова шейх пел на языке джахари.

Я тогда не понял значение этого. Я был юн, я был глуп, и бесстрашие стало моей целью, сбившей меня с прямого пути на ночные тропы самой черной тьмы…

Что я знал тогда, что мог знать? Я знал, что султан — это название правителя у негров, а Сулейман — древний царь, упомянутый в святой Преждесотворенной, там сказано, что Сулейман был великим мистиком и повелевал ордами джиннов по воле Творца.

И это было всё.

А звезды в небесах над нами вдруг стали огромными, каждая с Солнце размером. И не было уже ни пустыни, ни камней, и мы с шейхом вознеслись, летели куда-то сквозь пустоту, где горели, мерцали странные огни.

Сначала я и правда ощутил себя бесстрашным, таким бесстрашным, каким я наверное чувствовал себя в три годика, когда мать держала меня на руках. Но потом… Потом сквозь темноту и мелькание огней я увидел НЕЧТО. Огромную фигуру — белую, высокую, восходившую к самым небесам, попиравшую ногами целые города, страны и континенты, и голова фигуры тонула в звездных скоплениях, упиралась в небесную тьму.

И я закричал от ужаса, и слезы обожгли мои щеки.

А фигура заговорила — и я узнал этот язык. Всего несколько слов, сказанных громовым голосом, не на языке джахари, но и не на том языке, на котором читал молитвы шейх. Язык, на котором говорил белый гигант, был языком моих ночных кошмаров — тем самым языком, на котором шаэли из секты «Алиф», убившие мою семью, призывали Ангела — золотую деву.

Я не понял речи гиганта, но она оставила меня опустошенным — будто вырвала у меня сердце.

И меня вышвырнуло прочь из бесконечности, на черные камни, и холодный ветер смахнул слезы с моих щек.

— Встань, Ила, — мягко проговорил шейх.

Я понял, что лежу на камне, лицом вниз. И я поднялся.

— Твои кошмары ушли навсегда, Ила, — сказал мне шейх, — Я забрал их.

— Шейх…

— Ты же помнишь, что задавать вопросы нельзя, Ила?

— Да. Да. Помню.

Я и шейх вернулись к Садату еще до рассвета. Судя по положению звезд в небесах — отсутствовали мы совсем недолго, хотя мне тогда казалось, что мы провели возле непонятных черных камней с шейхом многие десятилетия, целую вечность…

Я будто возвратился от этих камней, став лет на пятнадцать старше. В Долине Крови с ощущением времени творилось что-то неладное, как и со всем остальным.

Шейх распорядился немедленно собираться в путь, мы ехали еще четверть ночи и только потом встали на ночлег — уже в другом месте, судя по всему, за пределами проклятой Долины, хотя местность здесь была такая же — все та же каменная пустыня странного цвета и циклопические камни чудных очертаний.

Спал я в ту ночь совсем без снов, будто не спал, а потерял сознание от удара по голове. Утром я даже не проснулся с рассветом, как делал всю жизнь, Садату пришлось кричать на меня и трясти, чтобы я пришел в себя.

Совершив молитву и позавтракав, мы продолжили наше путешествие, вновь свернув в сторону гор.

У их подножия еще до полудня мы и обнаружили оазис.

Оазисы часто бывают именно возле гор, даже среди таких безжизненных каменных пустынь, как эта. Ветер тысячелетиями наметает к горам кусочки мертвой плоти из пустыни — части растений, мертвых животных, а еще пыль и песок — так возле гор образуется почва. Ветер несет и семена акаций или пальм, а довершает дело вода, которая скапливается возле гор, потому что здесь ей некуда стечь. Потом в такие места приходят дикие верблюды, а потом и люди… Вот так вырастает оазис.

Однако тот оазис, в который мы приехали, был чудным, такого я еще не видел. Люди здесь жили не в домах, а прямо в горе, где были многочисленные пещеры, соединенные каменными лестницами, выдолбленными в теле горы. Издали оазис напоминал огромный термитник, вроде тех, что встречаются в пустыне на юге Джахарии, там, где я родился.

У подножия этого термитника были разбиты сады, жаркий ветер качал пальмы, оливковые деревья и банановую траву. Была весна, и оазис утопал в цветах и ароматах, вокруг садов раскинулись густые заросли тамариска. Здесь было даже озерцо, причем питаемое не редкими дождями, а стекавшим с гор ручьем. Мне этот оазис напомнил Рай, как его описывает святая Преждесотворенная — настолько приятно было увидеть всю эту зелень, цветы и воду после безжизненной Долины Крови.

— Аль-Мутавахиш, — произнес шейх, указав на оазис, а потом улыбнулся, — Ближайшее селение к нашей тайной обители. Наш путь уже близок к завершению, мои мюриды.

Мы с Садатом переглянулись. Ну наконец-то!

Жители Аль-Мутавахиша уже заметили нас, они спускались с горы и выходили из садов, чтобы поприветствовать шейха и получить его благословение, однако несмотря на приезд их возлюбленного правителя — вид у местных обитателей был как будто грустный или даже испуганный.

Первым делом старейшина вручил шейху посох из белого дерева, на котором были вырезаны непонятные письмена и знаки.

— Мы хранили знак твоей власти, как хранили его наши отцы и деды, шейх, — поклонился старейшина.

— Да благословит Отец Света вашу верность, друзья, — растрогался шейх, принимая посох, а затем объяснил нам — своим мюридам, — Я всегда оставляю этот посох в Аль-Мутавахише, когда отправляюсь в дальние и тайные путешествия. В таких путешествиях я вынужден скрывать, кто я, поэтому пока меня нет — мой посох хранят эти добрые люди. Здесь я обычно забираю его и в мою тайную горную обитель, в мой Дом Власти, возвращаюсь уже с посохом, знаком моей силы и мудрости, дарованных мне Отцом Света.

Получив посох, шейх дозволил селянам поцеловать свою руку, он слез с коня и протягивал её каждому, кого видел — мужчинам, женщинам, детям…

Жители оазиса целовали руку с почтением, но вид у них оставался всё такой же печальный и испуганный. Шейх нахмурился, но ничего не сказал.

В чем дело мы узнали только в доме старейшины, а точнее, не в доме, а в одной из пещер — самой большой и просторной в оазисе. Внутри эта пещера мало отличалась от обычного джахарийского жилища, разве что окон и двери здесь не было, вход в пещеру был просто завешан тяжелой белой тканью, чтобы защищать жилье старейшины от пыли из каменной пустыни.

Старейшина, очень высокий и очень тощий человек, угощал нас кофе, и после обычных вежливых приветствий, которые у джахари занимают довольно много времени, произнес:

— Вы, конечно, заметили, шейх…

— Да, — тут же кивнул шейх, избавив старейшину от необходимости сообщать остальное, — Твои люди чем-то напуганы. И верблюдов нет. И собаки куда-то пропали.

— Собаки все сбежали в пустыню, — тревожно сообщил старейшина, — И верблюды тоже. А тех, что остались — мы вынуждены были запереть в дальних пещерах. Здесь не слышно, но они кричат дни и ночи напролет. А еще отказываются есть. И кошки тоже ушли…

Старейшина отхлебнул кофе и пристально посмотрел на шейха, с надеждой и явно ожидая, что шейх объяснит происходящие странности.

Шейх выглядел обеспокоенным:

— Когда это началось?

— Несколько дней назад. Но началось не сразу. Первыми сбежали кошки. Потом собаки, а потом верблюды начали тревожиться… А три дня назад пастух Закария спрыгнул со скалы и умер. Он сам прыгнул, никто его не толкал. Женщины видели, как он разбежался и бросился вниз, на острые камни. А до этого он несколько дней ходил по оазису, кричал не своим голосом, и все жаловался. Он говорил, что что-то не так. Что что-то пришло к нам в селение из Долины Крови и поселилось здесь, оттого и звери обезумели и покинули эти места.

Старейшина испуганно замолчал.

— В оазисе кто-то болен? — спросил шейх после некоторого раздумья.

— Да. У Зейнаб, вдовы Эльсида, болеет сын. Горячка. Уже как несколько дней. Наш лекарь говорит, что мальчик скоро умрет.

Шейх оперся на свой посох и решительно встал с подушки, на которой сидел:

— Не сочти неуважением, что я не допил твой кофе, и прости меня, добрый хозяин, но мы должны отправиться к Зейнаб немедленно.

Мы все поднялись на ноги вслед за шейхом, но шейх на это покачал головой.

— Нет. Со мной пойдет только один Ила. И провожать нас не нужно, я помню, где живет Зейнаб, вдова Эльсида.

Меня эта новость скорее встревожила, чем обрадовала, но с другой стороны — если бы шейх не взял меня с собой, то я бы расстроился еще больше.

Вместе с шейхом мы вышли из пещеры. В другой пещере, рядом с той, где жил старейшина, были поставлены на постой наши кони. Мы зашли к ним, и шейх указал мне на животных:

— Видишь?

— Да, шейх.

Наши лошади явно беспокоились, они фыркали и били камни копытами. Конь Садата, бывший самым молодым и горячим из всех, даже порывался вырваться из загона.

— Что ты почувствовал, когда мы пришли сюда в Аль-Мутавахиш? — спросил шейх.

— Я… Ничего, шейх. Мне это место показалось Раем.

— Да? — шейх очень странно посмотрел на меня, так, как не смотрел никогда раньше, — А вот я ощутил тревогу. И Садат был испуган, я видел это по его лицу, хоть он ничего и не сказал. И местные все боятся. И звери отсюда бегут. А тебе это место показалось Раем, Ила?

Был уже вечер, солнце закатывалось за горы, и вечер был теплым. Однако мне после этих слов шейха вдруг стало очень холодно, меня даже бросило в дрожь. Что он имеет в виду? О чем он говорит? Может быть, шейх считает, что я глупый или недостаточно чувствительный, чтобы быть шаэлем? Или я слишком горделивый, чтобы ощущать заботы и страхи других людей?

Я не нашелся, что ответить на вопрос шейха, да шейх, похоже, и не ждал ответа. Мы просто стали спускаться по каменным лестницам вниз, пока не оказались у самого подножия горы. Шейх уверенно подошел к одной из располагавшихся здесь пещерок, вход в неё был задрапирован выделанной козьей шкурой.

Шейх постучал посохом по камню рядом с входом, потом крикнул:

— Зейнаб! Ты дома, Зейнаб?

Сначала нам никто не отвечал, а потом из-за козьей шкуры вылезла девочка. Она была еще слишком мала, чтобы носить чадру, так что была с непокрытой головой, в одной длинной рубашке до пят.

Насколько я помнил, среди встречавших сегодня шейха жителей оазиса этой девочки как будто не было. Тем не менее, сейчас она шейха узнала.

— Шейх! — восхищенно воскликнула девочка и уставилась на шейха.

А потом спохватилась, вспомнила, что прямо в лицо шейху смотреть невежливо, упала на коленки и уткнула взгляд в землю.

Шейх подал девочке для поцелуя руку, к которой она тут же жадно припала.

— Встань, маленькая госпожа, — ласково произнес шейх, — Да благословит Отец Света твои шаги. Ты кто?

— Я Фатима, шейх.

— Сколько же тебе лет, Фатима?

Девочка прикинула на пальцах:

— Шесть наверное. Или пять. Я точно не знаю. У мамы спросите.

— А где мама?

— Мама за водой пошла. А папу нашего верблюд укусил насмерть. Еще много-много лет назад, я его даже не помню. А братик мой… умирает.

— Как зовут братика?

— Эльсид. И папу также звали.

— Сколько Эльсиду лет?

Девочка снова принялась сосредоточенно загибать свои пальчики, пару раз запуталась, но через некоторое время сообщила:

— Одиннадцать, кажется.

— Давно он болеет?

— Шейх, ты опять хочешь чтобы я считала? — с негодованием воскликнула Фатима.

— Тебе это будет нетрудно, Фатима. Ты — умная девочка.

— Ну ладно…

Поколдовав с собственными пальчиками, Фатима уверенно сказала:

— Уже как шесть дней. Как из пустыни вернулся.

— Твой брат ходил в пустыню?

— Да. Он там ящериц собирает. Мы их кушаем. Но шесть дней назад он пришел без ящериц и совсем больной.

— Понятно, — кивнул шейх, — Ты не возражаешь, если мы посмотрим на твоего брата, Фатима?

— Я хочу, чтобы вы его вылечили!

— На то воля Отца Света, — улыбнулся шейх.

Однако как только мы вошли в жилище Фатимы, улыбка шейха тут же погасла. Теперь он выглядел не просто обеспокоенным, а даже, кажется, напуганным. Вот таким я шейха видел впервые. Он озирался по сторонам и сжимал в руке свой посох, будто опасался нападения.

Хотя нападать тут было некому. Жилище вдовы Зейнаб оказалось маленькой пещеркой, которую всю можно было осмотреть, бросив лишь один взгляд. Одежды висели прямо на веревке, протянутой под потолком, из еды здесь была только корзина фиников, а из мебели — одна деревянная перегородка, отделявшая мужскую половину дома от женской. В углу на подушке из верблюжьей шерсти лежала святая Преждесотворенная — очень старый и потрепанный экземпляр. Священная книга есть дома у каждого джахари, даже у тех, кто не умеет читать. Мне подумалось, что семья вдовы Зейнаб, судя по бедности, скорее всего вся неграмотная, включая даже сына.

Сначала я не заметил в пещере ничего странного, но стоило мне провести здесь несколько мгновений… И я почувствовал присутствие чего-то постороннего, непонятного. Здесь было жарко. Слишком жарко даже для такого теплого вечера, как сегодня. И когда я смотрел в углы пещеры — воздух там будто шевелился. Прислушавшись, я понял, что слышу какой-то неопределимый звук, будто шепот или шорох листьев, или возню насекомых. Да и пахло здесь не так, как обычно пахнет в жилье. Запах был не человеческий, не звериный, а не пойми какой.

И мне вдруг стало очень страшно.

— Шейх, давайте уйдем отсюда!

Шейх положил мне руку на плечо.

— Спокойно, Ила. Уйдем, когда посмотрим на мальчика.

Мальчик лежал на куске верблюжьей шкуры здесь же, в мужской половине пещеры. Укрыт он был другой шкурой. Ребенку на вид было лет десять — Фатима посчитала правильно. У мальчика явно был жар, его лицо покрылось потом, глаза смотрели в потолок, но судя по выражению — не видели ничего. На нас мальчик по имени Эльсид тоже не обратил никакого внимания.

— Он теперь всегда так лежит! — сообщила пролезшая в пещеру следом за нами Фатима, — Пусть встанет! Лечите!

Но шейх не сдвинулся с места. Я вдруг с ужасом осознал, что шейх боится этого мальчика, хотя и тщательно это скрывает.

— Взгляни на этого ребенка, Ила, — предложил мне шейх, — Ты же был учеником лекаря?

Я неуверенно кивнул. Потом посмотрел на шейха — проверяет ли меня мой учитель или просто посылает меня в пасть неведомой опасности, потому что сам не хочет приближаться к мальчику?

Мне вспомнился вчерашний обряд возле черных камней… Шейх сказал, что он забрал себе все мои страхи. Значит ли это, что теперь сам шейх стал трусливее, а я — храбрее? Если так — то это огромная жертва со стороны шейха, значит, он и правда святой человек, если готов стать трусом сам и спасти от этой судьбы других, например, меня.

Мое сердце наполнилось любовью к шейху — человеку, заменившему мне отца и открывшего мне настоящего Бога. И я храбро шагнул к мальчику, потом присел рядом с ним на пол пещеры, застеленный травяными циновками.

— Эльсид, здравствуй. Да благословит Отец Света твои шаги, и да изгонит твою хворь! Эльсид, ты слышишь меня? Меня зовут Ила. Я мюрид нашего шейха.

Но Эльсид не слышал. Его глаза все так же были устремлены в потолок, а потом он пробормотал:

— Норка. Мухи. Норка…

Эльсид произнес еще несколько слов, совершенно непонятных. А после вдруг закричал — резко и оглушительно, и всё его тело изогнулось судорогой.

Я в ужасе замер от этого крика, больше всего на свете мне сейчас хотелось убежать от больного как можно дальше.

Я обернулся и посмотрел на шейха, тот хмурился и яростно сжимал в руке свой белый посох, будто тот был оружием. Фатима от криков брата подпрыгнула на месте, расплакалась и затараторила:

— Он всегда это говорит! С тех пор, как он заболел — он только твердит «норка», «мухи». И иногда кричит. А больше ничего! Остальные слова — ГДЕ? Забыл?

— Похоже на мозговую горячку, — сказал я, просто чтобы сказать хоть что-нибудь.

Что за мухи в норке? Может быть ребенка укусил шершень?

Я осторожно взял в руки голову мальчика, и по всему моему телу вдруг прошла странная дрожь. Будто от Эльсида исходила какая-то непонятная энергия. Не такая, какую я чувствовал, прикасаясь к шейху, а совсем другая — плотная, насыщенная, смертельно опасная. Мальчик был очень горячим, таким горячим, что непонятно, как он мог прожить несколько дней с такой температурой.

Я осмотрел коротко стриженную голову ребенка, но никаких следов укуса шершня не обнаружил. Тогда я стянул с Эльсида одеяло, мальчик под ним лежал совершенно голый.

— Он всю одежду срывает, — пожаловалась за моей спиной Фатима.

Я тщательно осмотрел тело мальчика, даже перевернул его на живот, а потом опять на спину. Это было легко, как и все бедняки, Эльсид был тощ и весил мало. Но прикасаться к нему было мучением, энергия, исходившая от Эльсида, будто обжигала меня каждый раз. Как будто кто-то не хотел, чтобы я касался мальчика…

— Муха. Норка, — повторил Эльсид, как зачарованный, — Смотрит. Смотрит! Глаз.

Эльсид дышал тяжело. Дыхание у него в общем-то было уже агониальным, я был согласен с местным лекарем, который признал Эльсида умирающим, уже почти трупом.

— Вот это он тоже говорил, — испуганно всхлипнула Фатима, — И про глаз. Который смотрит.

Осмотр тела ребенка мне ничего не дал — ни ран, ни укусов, вообще ничего.

Я прильнул к груди мальчика и послушал сердце — как я и ожидал, сердце у Эльсида билось неправильно, как у умирающего.

Но что это мне дает, чем же я могу помочь? Я мучительно соображал, хотя соображать именно здесь, рядом с Эльсидом, было очень тяжело. Будто нечто, что было в мальчике, пыталось залезть сейчас и в меня, спутать мне все мысли.

Похоже на чуму, но никаких бубонов у ребенка нет. Это могла бы быть чахотка, но он не кашляет. Может быть загноение кишок? Я ощупал живот Эльсида, но мальчик даже не поморщился, да и прощупывалось все отлично — ни один из органов не был воспален. Значит, кишки тут не причем…

За моей спиной вдруг раздался женский вскрик.

Обернувшись, я увидел, что это вернулась Зейнаб — мама мальчика. Поставив ведра с водой, которые она принесла, Зейнаб упала на колени и припала к руке шейха.

— Вы его вылечите, шейх? — в великом ужасе спросила женщина.

Шейх не ответил, только мрачно и неопределенно покачал головой. Это было паршивее всего. Мог бы хотя бы утешить бедную женщину!

А потом шейх посмотрел на меня — со странным выражением. Будто это я теперь был шейхом, а он — моим мюридом. Это меня шокировало, но и приободрило тоже. Я понял, что шейх хочет, чтобы я взял ситуацию в свои руки.

— Куда ваш сын ходил перед тем, как заболеть, моя госпожа? — спросил я у Зейнаб.

Зейнаб поднялась с колен, на которые вставала, чтобы поцеловать руку шейха, опустила взгляд в пол, как и положено при разговоре с мужчиной, и ответила:

— В Долину Крови. Я ему говорила, я его предупреждала, чтобы он не ходил на закат солнца, на запад — в проклятую землю. Но он не послушался, он там ловил ящериц. Его не было день. Или два. А вернулся он совсем больным. И с тех пор лежит. Лекарь сказал, что мой сын скоро отправится к Отцу Света…

Глаза у Зейнаб увлажнились, но в остальном женщина держала себя в руках, хотя ей явно было очень горько.

— Он принес с собой что-нибудь из Долины Крови? — спросил шейх.

— Нет, мой господин. Даже ящериц не принес. Он принес лишь свою болезнь.

Повисло молчание, слышно было только, как сопит, тяжело дыша, несчастный мальчик. Зейнаб набрала в пиалу воды, присела рядом с сыном и стала его поить. Эльсид пил жадно, а закончив пить, пробормотал:

— Мальчик! Жизнь! Живу. ВОПЛОЩЕНИЕ. ВОПЛОЩЕНИЕ!

Теперь Зейнаб всплеснула руками и разрыдалась.

А Эльсид продолжил бредить:

— Глаз. Смотреть. Мальчик. Красный. КРАСНЫЙ!

Меня вдруг, как огнем обожгло. Теперь я понял, что напоминает мне болтовня больного ребенка — знакомые речи… Эльсид сейчас говорил также, как говорила когда-то давно моя собственная мама.

— Зейнаб, выйди, пожалуйста, отсюда, — попросил я, — И Фатиму забери. Подождите снаружи.

Зейнаб поглядела на меня удивленно, но при этом с надеждой. Спорить с мужчиной или задавать лишние вопросы она не стала, просто взяла за руку Фатиму и покинула пещеру, забрав дочку и задернув за собой козью шкуру, прикрывавшую вход.

— В ребенке джинн, — сообщил я шейху, — Оттого он болен. Оттого наверняка и животные стали разбегаться отсюда. Они чуют джинна. И тот пастух, который сбросился со скалы — тоже чуял. Джинн — вот причина всех бед оазиса.

Я ждал похвалы от шейха, но похвалы не было. Шейх смотрел на меня хмуро.

— Вылечи его, Ила, — потребовал шейх.

Я чуть не спросил «как?», но вовремя спохватился, вспомнив, что мне нельзя задавать шейху вопросов.

— Ты изгонишь его из Эльсида, — продолжил шейх, — Видишь ли, этот оазис дорог мне и Отцу Света. И если джинна не прогнать — он принесет добрым людям, живущим здесь, еще бОльшие беды. Так что я даю тебе три дня, Ила. Три дня, чтобы вылечить мальчика. А если ты не справишься…

И шейх указал на мой железный кинжал, висевший у меня на поясе.

Меня бросило в пот от ужаса.

— Если не справишься за три дня — убей Эльсида, — твердо проговорил шейх, — Так или иначе, но ты прекратишь страдания этого ребенка и жителей оазиса, Ила. Способ прекращения страданий — выбирать тебе.

Как же я сделаю это? Я понятия не имел, как прогнать джинна, а уж о том, чтобы заколоть кинжалом десятилетнего мальчика — мне и подумать было страшно.

Я ждал еще советов, но советов больше не было. Шейх повернулся и двинулся к выходу из пещеры, опираясь на свой резной посох. Я по привычке пошёл за ним…

— Нет, Ила. Ты останешься. Ты не покинешь это жилище, пока не сделаешь то, что требует от тебя Отец Света. Ты помнишь, что я рассказывал тебе про шаэлей, Ила? Ты хочешь биться? Ты хочешь сражаться?

— Да, шейх, но я хотел сражаться мечом…

— Вот твоя битва, — перебил меня шейх, указал мне посохом на больного ребенка и вышел из пещеры.

Так я остался возле больного мальчика.

Вообще это было нарушением всех законов гостеприимства, потому что остался я здесь без спросу хозяина дома. Хозяином этой дикарской пещеры и главой семьи считался Эльсид, но он не мог пригласить меня в гости, потому что лежал при смерти и только бредил. Однако у меня было распоряжение шейха, а воля шейха — все равно, что воля самого Отца Света.

Вдова Зейнаб тоже не возражала против того, чтобы я остался, она не отвлекала меня и не задавала вопросов — просто верила и надеялась, что я вылечу её единственного сына. Так что Зейнаб только поила сына водой, есть пищу он все еще упорно отказывался, он её всю срыгивал, а еще Зейнаб читала над сыном иногда молитвы, гладила его по голове, целовала и меняла под ним поганую бадью, куда Эльсид мочился, прямо не вставая с верблюжьей подстилки. Дефекации у Эльсида не было, но это и понятно — он же ничего не ел уже много дней.

Еще иногда к брату подходила Фатима, она постоянно отвлекала меня глупыми вопросами, сначала это было забавно, но потом стало меня раздражать. Так что я начал просто прогонять девочку прочь.

Я ел только финики, другой еды в это время года в семье Зейнаб не было, я спал в мужской половине дома на циновке рядом с Эльсидом, я вообще не выходил из пещеры — как и приказал мне шейх.

В моей душе отчаяние боролось со смертельной решимостью вылечить Эльсида во что бы то ни стало. Я помнил, что мне сказал шейх про главную добродетель шаэля. Эта добродетель — готовность умереть. И иногда мне казалось, что я готов умереть, лишь бы исполнить волю Отца Света, а иногда — я впадал в отчаяние, и сам себе казался слабым, маленьким, беспомощным. И, конечно же, я боялся и сам заразиться джинном от Эльсида, и погибнуть вместе с ним.

Находиться в пещере было тяжело, жара, странные звуки и запахи, царившие здесь, сводили меня с ума. И лишь любовь к шейху и мое желание стать шаэлем удерживали меня от того, чтобы трусливо сбежать.

Так прошёл день, но я ни на шаг не приблизился к тому, чтобы изгнать джинна и исцелить мальчика. Я читал Эльсиду святую Преждесотворенную, особенно те её места, где говорится о победе людей над джиннами, я прикладывал священную книгу к голове и сердцу мальчика, я молился возле него, я пытался даже окуривать пещеру травами, которые принес по моему приказу местный лекарь.

Но ничего не помогало.

Эльсид слабел на глазах, к концу первых суток моего пребывания в пещере он так сильно ослаб, так что теперь только шептал, даже больше не кричал. И дышал все чаще и все тяжелее. И в углах жилища гуляла какая-то непонятная тьма…

Эльсид повторял всё одно и то же — «норка», «муха», «красный», «черный», «глаз», «смотреть», «жизнь», «воплощение», «мальчик».

На обращенные к нему мои слова Эльсид никак не реагировал, он говорил сам с собой, а не со мной. Точнее, это джинн в нём говорил не-пойми-с-кем.

На второй день моего бдения шёпот мальчика стал совсем неразборчивым, а жар тем временем усилился. Ребенок теперь был таким горячим, что на его лбе наверное можно было изжарить яичницу. Эльсиду пришло время соединиться с Отцом Света, мальчик был агонии. И я, хоть мне было и очень стыдно, желал его смерти — ибо умерев, Эльсид освободит меня от бремени — если он умрет сам, то мне не придется собственноручно заколоть его кинжалом, как велел шейх.

Это были грешные и трусливые мысли, я гнал их прочь, но они упорно возвращались в мою голову — как дикий верблюд всегда возвращается на источник.

На второй день я исчерпал все известные мне мистические способы лечения. И тогда снова прибег к обычной рациональной медицине, хоть и понимал её полную бесполезность. Я пустил Эльсиду кровь, я приказал притащить большую бадью ледяной воды и погрузить туда мальчика. Это, конечно же, не помогло — состояние Эльсида все ухудшалось.

Я обернул Эльсида в мокрую ткань, пропитанную водой. Лучше бы, конечно, пропитанную спиртом — но где здесь взять спирт? Алхимика, умевшего гнать спирт, в оазисе не было.

И это оказалось бесполезным — у Эльсида не было сил сорвать с себя влажную ткань, но он был такой горячий, что вся влага высохла за несколько мгновений.

За полдень второго дня меня пришли проведать. Я очень надеялся и молился, чтобы пришёл шейх, но это был Садат. Он пришёл, когда мы с Эльсидом были одни в пещере.

Садат осмотрелся, потом прочитал краткое славословие Отцу Света и молитву против шайтана.

— Плохое место, — проговорил Садат, — Ты уже сам выглядишь, как мертвец, Ила. Погляди на свое отражение в воде. Эта пещера и этот мальчик пьют из тебя жизнь.

Наверное Садат был прав. На свое отражение в воде я уже давно не смотрел, здесь в пещере вода была в ведрах, а там ничего не разглядишь — в пещере царил постоянный полумрак. У Зейнаб была только одна лампа на верблюжьем жире, которую зажигали ночью, но она толком ничего не освещала. А днем слишком мало света проникало через завешанный козьими шкурами вход, и даже если отдернуть шкуры — это ситуацию не слишком улучшало.

— Ребенок по милости Отца Света скоро умрёт, его страдания окончатся, — промолвил я.

— Не окончатся, — мрачно усмехнулся Садат, — Шейх говорит, что человек, пораженный джинном, может жить очень долго. Тебе кажется, что мальчик умирает, но джинн поддерживает в нём жизнь. Так что ты должен или вылечить ребенка, или же забрать его жизнь — тогда джинн уйдет.

Эти слова очень сильно разозлили меня, я почувствовал ненависть к Садату. Значит, с Садатом шейх о джиннах говорит, а мне он не сказал ничего, не дал ни единого совета, даже не пришел помочь мне!

— Я помню о моем долге. И если не хочешь мне помочь, Садат, — проваливай!

— Ох, какая дерзость, — рассмеялся Садат, — Ну-ну. Помнится, в горах, когда шейх приказал тебе убить того горца — ты не был таким смелым. Смотри, опять не обмочи штанишки, когда придет время пронзить сердце этого мальчика…

— Я не буду пронзать его сердце, я вылечу его. А ты иди прочь.

— Удачи, — насмешливо произнес Садат, — Шейх просто просил меня напомнить, что у тебя осталось полтора дня.

После этого Садат ушёл, и я снова остался один на один со смертью и злом.

Некоторое время я просто пристально смотрел на мальчика. А Эльсид смотрел в потолок, взгляд у него был все таким же бессмысленным, только теперь он еще и иногда закрывал глаза, и в такие моменты его тело начинало странно и едва заметно дергаться.

Может быть мне поговорить с этим джинном? Попросить его уйти? Говорил же я с моей собственной мамой, а она тоже была джинном, если только верить убившим её шаэлям.

Я огляделся, прислушался. Потом даже подошёл к выходу из пещеры и выглянул за козью шкуру. Рядом никого не было, нас никто не подслушивал.

Я вернулся к больному и сел рядом с ним на колени.

— Послушай… Послушай меня, джинн. Я — тоже джинн. Наполовину. Моя мама была джинном. Давай поговорим с тобой. Зачем ты мучаешь этого ребенка? Уйди. Я прошу тебя — уйди. Я прошу тебя, как брата.

Я говорил еще долго, но толку от этого не было никакого. Эльсид никак не реагировал на мои слова, он меня, похоже, даже не слышал. Лишь потом, когда я уже закончил и замолчал, губы мальчика пробормотали, едва слышно:

— Норка. Глаз. Мухи.

Это было совсем не похоже на то, как я говорил с моей мамой. Моя мама меня всегда понимала, хоть и была джинном. А этот джинн — какой-то глупый.

Уже на закате шейх наконец пришёл. Он выгнал из пещеры женщин, но сам подходить к мальчику не стал, шейх встал возле козьих шкур, прикрывавших вход в жилище, и оперся на свой посох.

— Садат сказал мне правду, — сообщил шейх, — Ты плохо выглядишь, Ила. Это место, этот больной и этот джинн — пожирают твою душу. Завтра до заката ты должен все закончить, так или иначе. А иначе джинн заберет и тебя.

Меня на самом деле пошатывало, голова у меня кружилась, а еще у меня самого будто начинался жар — пока что слабый, едва ощутимый. Но забота шейха тронула моё сердце, так что я ответил:

— Я справлюсь, шейх. Все не так плохо. Я чувствую себя здоровым. Да и женщины, что живут здесь вместе с Эльсидом — здоровы…

— Не обманывайся, Ила, — нахмурился шейх, — Ты вовсе не здоров. И скоро всё станет еще хуже, чем сейчас. А что до женщин — так женщина духовного мира не чувствует. Как говорят мудрецы — женщина может гулять между рогов шайтана и не заметить этого. Но ты, Ила — совсем другое дело. Ты шаэль, и ты одарен видением скрытого. Оно влияет на тебя. И эта пещера убьет тебя, этот мальчик убьет тебя. Если ты не убьешь его первым.

— Но, шейх, я не хочу убивать его…

— Тогда вылечи.

Я в ответ растерянно замолчал и опустил мой взор.

— Не знаешь как?

— Нет, — обреченно признался я.

Шейх покачал головой, огладил свою седую бороду:

— А как я по-твоему лечил людей, Ила? Помнишь, там в городке, где к нам по воле Отца Света присоединился Садат?

— Вы наверное взывали к Отцу…

— Конечно. Но не только это.

— Наверное, вы были готовы умереть, но вылечить человека. Как вы меня учили.

— Да. Но и этого мало, Ила. Пойми, что жизнь — не теория. И любое чудо, любая мистика — тоже не теория, а всегда практика. Опыт. Человек может сказать в уме своем «я готов к смерти, я готов на всё ради моего брата или сестры», но в сердце своем он в это не верит, и так не делает. И слова остаются лишь словами.

Я вопросительно поглядел на шейха, и с моих губ чуть не сорвался вопрос. И шейх ответил мне на него, хоть сам вопрос я так и не задал.

— Поговори с ним, Ила. Говори с джинном.

— Я пытался, я не знаю как…

— Верно. Потому что джинн — не человек. О чем говорят люди, Ила?

— Люди говорят о разном. Кто-то говорит об Отце Света, кто-то о верблюдах, кто-то о погоде, кто-то о своей семьей…

— Ну а в целом? О чем говорят люди в целом?

— О том, что им интересно, шейх.

— Именно так. Джинн не слышит тебя, потому что ты говоришь с ним о неинтересном. Чего хочет джинн?

— Я не знаю.

— Выясни это, Ила. Выясни, чего хочет джинн, узнай о его нуждах. И дай ему требуемое. И сделай свое желание умереть, но помочь ближнему — не умственным знанием, а природой твоего сердца. Пусть это желание течет у тебя в крови! И вот тогда ты вылечишь несчастного мальчика. Если же нет — я сказал тебе что делать.

Я ничего не ответил, я теперь совсем запутался. И впервые за всё время пребывания в этой пещере на самом деле ощутил себя смертельно больным и уставшим. Силы оставляли меня, Садат и шейх были правы. Я был на пределе.

— Попробуй слог «аль» — загадочно посоветовал шейх напоследок, — Очень много слов в нашем языке начинаются именно с «аль», не так ли?

И шейх ушёл, оставив меня в полном недоумении. Причем тут слог «аль», зачем мне слог «аль»?

Я вернулся к больному ребенку, сел рядом с ним, и принялся повторять — «аль, аль, аль»… Конечно, ничего не произошло.

— Чего ты хочешь, джинн? — спросил я, — Чего? Cкажи мне, и я дам тебе.

Но мальчик молчал.

Наступила ночь, и домой вернулись Зейнаб и Фатима, помолившись, они легли спать на женской половине пещеры, отгороженной деревянной перегородкой.

В пещере воцарилась тишина, только слышалось тяжелое дыхание умирающего, да еще странные шорохи и шёпоты бродили по углам жилища, будто сгущаясь, иногда становясь громче, а иногда совсем замолкая.

Я не спал. Мне вдруг подумалось, что если я усну — то совсем уже не проснусь, потому что джинн заберет все мои силы во сне, и я умру. Я просто сидел и смотрел на Эльсида.

А потом понял, что тянуть время дальше нет смысла. Мое промедление лишь терзает этого ребенка, его несчастную родню и меня самого.

Так что я дал Эльсиду напиться воды в последний раз, прочел короткую молитву, а потом так тихо, как только мог, достал из ножен мой кинжал. Я не выдержу еще одного дня в этой пещере, это было очевидно. А значит, мне придется все закончить прямо сейчас. И потом я уйду, чтобы не смотреть в глаза матери мальчика Зейнаб и его сестренке Фатиме.

Однако моя рука так и не поднялась, чтобы лишить ребенка жизни.

Наверное Садат был прав — я слишком мягкосердечен, слишком труслив, чтобы быть шаэлем. И путь за пределы добра и зла, за границы человеческого, где сокрыты истинные вершины духа — закрыт для меня…

Кинжал выпал из моей руки на циновку, и сам я не заметил, как уснул. Я боялся спать здесь, в этой проклятой пещере, но усталость взяла своё.

И мои сны были лихорадочными и странными. Во сне я увидел маму — но не тогда, когда её убивали, а в другое время — когда она была еще жива. Мама улыбалась мне, она обняла меня. Потом к ней в опочивальню пришёл мужчина, я думал, что это мой отец, но это был не он, не Джамал Верблюжатник. Вместо папы к моей матери явился шейх, и он взял её прямо на моих глазах…

Во сне я почему-то обрадовался. Мой отец Джамал был слаб, а шейх — сильный, святой мудрец. Пусть лучше он будет мне отцом! Пусть будет моей маме мужем.

Даже во сне, в жару и лихорадке, которые постепенно овладевали мной, я удивился — ведь я впервые за последние восемь лет видел не смерть моих родных и близких, а наблюдал нечто совсем другое. В этом моем сне не было ни предсмертных криков, ни крови, ни золотой крылатой девы, ни даже чернобородого командира из секты «Алиф».

И тогда я понял, что всё изменилось…

В моем сне вдруг наступила темнота, будто я ослеп. И в этой темноте прозвучал слог джахарийского языка, которому соответствует тринадцатая буква — «ККИ».

ККИ.

ККИ.

ККИ.

Я проснулся неожиданно, будто меня окатили ледяной водой, хотя меня никто не будил — был самый глухой час ночи, женщины спали, а Эльсид тяжело дышал на своей верблюжьей подстилке. И в голове у меня звучал тринадцатый слог — ККИ — он эхом отдавался у меня в ушах, даже после пробуждения.

Всё вдруг сложилось в моем сердце — как-то само, разом. Я тогда не знал, вмешался ли это шейх в мои сны, или то было откровение Отца Света, или же мое сердце само додумалось до разгадки, пока я спал.

Я понял, что шейх имел в виду и как он лечил людей в городе. Он их на самом деле не лечил. Что он сказал мне в ту ночь в Долине Крови? Он сказал: «Я заберу себе твои страхи, Ила». И также было и с болезнями — шейх не лечил их. Он их брал на себя, забирал из тела больного в свое тело. И поскольку тело шейха было свято — оно уничтожало любую болезнь. Но чтобы уничтожить болезнь — её нужно сперва взять себе, переболеть ей. Именно это и делал шейх. Брал на себя чужие болезни, а потом исцелял их за один миг, уже в себе самом.

Так я понял, что мне предстоит сделать.

А Эльсид пробормотал, так тихо, что мне пришлось приложить ухо к его губам, чтобы расслышать:

— Норка. Муха. Жить. ВОПЛОЩЕНИЕ. Мальчик.

И вот тогда мне открылась великая тайна джинна.

— Я знаю, чего ты хочешь, джинн, — прошептал я Эльсиду, — Ты хочешь жить. Воплотиться. Получить тело. Ведь вы, джинны, его лишены в своем обычном состоянии. Вот почему ты залез в этого мальчика, в Эльсида. Ты не желал никому ничего плохого, но ты жаждешь жить, и ты не умеешь жить иначе, кроме как захватив кого-то. Это твоя природа. Злой Творец создал тебя таким!

Эльсид вдруг задрожал всем телом, а жар от него пошёл такой, что я отшатнулся.

— Ше, — страстно пробормотал Эльсид, — Ше!

«Ше». Двенадцатая буква джахарийского алфавита.

Но Эльсид ведь неграмотный, откуда ему знать букву «ше»?

— Я…

Мой горловые связки свело от страха, но я, помолившись про себя, сумел взять их под контроль.

— Я предлагаю тебе другое тело, джинн, — проговорил я, тихо, но твердо, — Смотри, этот ребенок совсем слаб. Ты убиваешь его, джинн. Как же ты будешь жить, если Эльсид умрёт? Умрёт мальчик — умрешь и ты. Ты развоплотишься. Поэтому я тебе предлагаю другое тело — мое собственное. Смотри, я уже не ребенок, я взрослый мужчина, мюрид святого шейха и сильный шаэль. Я родич джиннов! Здесь тебе будет удобнее. Войди в меня, джинн. Оставь Эльсида, и войди в меня. Вот он я. Пристанище для тебя. Я предлагаю себя тебе в пищу, вместо этого несчастного мальчика.

И в тот высший миг мне стал ясен смысл слов шейха о готовности к смерти. О той свирепой решимости, которая у тебя не в уме, а в самом сердце, о той готовности умереть, но сделать, которая течет в твоей крови!

Я теперь не боялся, возможно впервые в жизни, мною овладел экстаз.

Я возложил на мальчика руки, правую — ему на голову, левую — на сердце.

— Я готов, джинн. Я готов тебя накормить собой. Приди!

Эльсида всего затрясло, его зубы застучали друг о друга, а шёпот в углах пещеры, который раньше казался мне бессмыслицей, вдруг сложился в слоги джахарийского языка:

— Аль! Кки! Ше! Аль! Кки! Ше!

Будто хор каких-то потусторонних говорящих насекомых твердил эти слоги в странной и жуткой молитве…

А потом слоги сами собой сложились у меня в голове в имя — «Алькки-ШЕККИ». И одновременно с этим Эльсид вскочил со своей верблюжьей подстилки, одной рукой он вцепился мне в горло и начал душить, а другой — схватил мой кинжал.

Я едва верил своим глазам и чувствам — это было совершенно невозможно. Вот этот десятилетний ребенок, который весит раза в два меньше меня, ккоторый ничего не ел уже много дней, который умирал — он схватил меня такой хваткой, которой наверное хватает человека мускулистый сельский кузнец.

Во взгляде Эльсида теперь не было ничего человеческого, а лишь одна чистая звериная ярость. Так смотрит загнанный шакал, прежде чем бросится на человека, так смотрит пёс, больной бешенством.

— Передвигать! — оглушительно громко вскричал Эльсид, — Передвигать! Нет!

За деревянной перегородкой раздались испуганные крики женщин, Эльсид, продолжая душить меня, стремительно ткнул кинжалом в сторону моего живота, но я перехватил его руку.

— Я знаю твое имя, джинн, — прохрипел я, — Ты — Алькки-ШЕККИ. Именем Отца Света — уйди!

А потом я увидел тьму — она шла из Эльсида. Сперва я подумал, что это мухи, но это были не мухи, не насекомые, а какие-то очень маленькие черные частицы непонятной формы — они полезли изо рта мальчика, из его носа, из ушей…

Они жужжали и звенели одновременно. Они вместе хором повторяли имя:

— Алькки-ШЕККИ. Алькки-ШЕККИ…

Эльсид отпустил меня, выронил кинжал. Мальчика согнуло пополам и стошнило — теми же черными частицами. И из зада у него полезли они же, их теперь было целое облако, вся пещера утонула в них.

Но уже через миг частицы начали исчезать, развоплощаться. Это было похоже на то, как гаснет горящий пепел, поднятый ветром из костра. Частицы вспыхивали золотистым светом и исчезали, одна за другой. Еще несколько мгновений — и ни одной не осталось, погасла последняя из них.

В пещере сразу же стало холоднее, стало легче дышать, будто сюда ворвался порыв свежего ветра и выдул всю нечисть прочь. И странные шорохи и шёпоты, что я слышал раньше в углах жилища, замолкли навсегда. И воздух в углах тоже больше не плясал.

Джинн ушёл. Или умер. Или перешёл в меня — я не знал этого, я ничего особенного не ощущал, кроме смертельной усталости.

Обессиленный Эльсид повалился на свою верблюжью подстилку. А из-за деревянной перегородки выбежала Зейнаб, уже успевшая надеть свою чадру. Фатима тоже выглянула из-за перегородки, но выйти боялась.

— Мама… — пробормотал Эльсид, глядя на Зейнаб.

Взгляд у него был испуганным и утомленным, но теперь — вполне человеческим.

— Сынок! — женщина бросилась к сыну и обняла его.

— Мама, что случилось? Я хочу есть… — слабо произнес Эльсид, — И рука очень болит.

Рука у мальчика была согнута в неестественном положении.

— Ты сломал себе руку, когда душил меня, — сказал я Эльсиду, — Кости не выдержали нагрузки. Но это ничего, заживет.

Зейнаб рыдала:

— Он здоров? Мой сын теперь здоров? Да благословит тебя Отец Света, добрый человек! Ты вернул жизнь не только моему сыну, но и мне, и всей нашей семье! Ибо я не пережила бы смерти единственного сына.

— Да, — сказал я, а потом упал без сил и тут же уснул.

На этот раз я спал без снов. Уже на следующий день я узнал, что на крики прибежали мужчины и перенесли меня спящего в дом старейшины. Там я проспал почти целые сутки — до утра следующего дня, и шейх запретил меня будить.

Когда я наконец проснулся — выяснилось, что оставшиеся в оазисе верблюды перестали кричать и кусаться, звери успокоились, и даже одна кошка вернулась с гор, куда она сбежала от джинна. А Эльсид совсем ничего не помнил — ни своей болезни, ни того, как он заболел. Он говорил, что просто охотился на ящериц в Долине Крови, а потом вдруг пришла темнота.

Рука у него на самом деле была сломана, но шейх исцелил её одним чудотворным прикосновением. Мальчик очень много ел, его мучил сильный голод, однако толком поблагодарить меня он не успел. Стоило мне проснуться и узнать новости, как шейх уже распорядился продолжить наш путь.

Проводить нас в дорогу вышел весь оазис — все обитатели Аль-Мутавахиша. Люди смеялись от радости, дарили нам разные подарки, благословляли нас и призывали на нас благодать Отца Света, целовали нам руки — не только шейху, но и мне. Мне это было странно, непривычно. Свою руку я женщинам, конечно, для поцелуя не дал, только мужчинам и детям. И даже Садат, кажется, теперь смотрел на меня с уважением.

Но мои мысли были сейчас заняты другим. Я все думал о том, что произошло ночью в пещере. Я теперь понимал, что я каким-то образом интуитивно, сердцем, а не умом, собрал три слога имени джинна, мучившего мальчика. Первый слог «аль» мне подсказал шейх. Второй слог «кки» я увидел во сне. А третий слог мне почему-то раскрыл устами одержимого мальчика сам джинн, и это был слог «ше». А вот собрать воедино все три слога, сложить из них правильное имя джинна мне мог помочь только Отец Света и больше никто. И так, узнав имя джинна, я обрел над ним власть.

Еще я вдруг вспомнил, что мне напомнили те черные частицы, которые лезли из всех щелей тела одержимого — моя мама, когда она обратилась в темный вихрь, кажется, состояла точно из таких же частиц. Выходит, что так выглядит истинное тело джинна? Я не знал этого. Тысячи вопросов терзали мой ум, но ответов не было, а шейх ничего мне так и не объяснил, хотя я ждал этого — после того, как я спас мальчика от смерти, а оазис — от зловредного джинна. Я рассчитывал на награду, рассчитывал на ответы, но шейх был теперь ласков со мной, и только. Он так ничего нового мне и не рассказал.

Погруженный в свои думы, я выехал вслед за шейхом в бурую каменную пустыню и только тут заметил, что моя старая кобыла ведет себя странно. Животное фыркало, моталось из стороны в сторону, запиналось при ходьбе. Будто из кобылы вдруг превратилась во вредного верблюда, чем-то обиженного на хозяина.

Я начал отставать от шейха и Садата, а потом кобыла вообще встала как вкопанная и замотала головой из стороны в сторону, фыркая и издавая тревожное ржание.

— Стойте! — крикнул я моим спутникам, — Я… Я не могу ехать. Что-то с лошадью.

Садат подъехал ко мне, спрыгнул с собственного коня, осмотрел мою кобылу, в том числе копыта.

Вид у Садата был при этом встревоженный.

— Лошадь здорова, — сообщил он.

И поглядел на меня подозрительно, сильно сощурившись.

Меня разозлила эта подозрительность.

— Ну и что смотришь, Садат? Ты думаешь, что во мне теперь джинн, да? Поэтому лошадь не слушается? Если так думаешь — так мне и скажи, прямо в лицо. Как мюрид мюриду и мужчина мужчине.

— Говорю, — ответил Садат, немного поколебавшись, — Думаю, в тебе джинн. Ты тащишь эту гадость из оазиса в святую обитель шейха!

Но шейх уже подъехал к нам:

— Мой конь спокоен, Садат. Как и твой. Только кобыла Илы нервничает. Будь в Иле джинн — наши кони бы уже сбросили нас всех и ускакали прочь.

Шейх смотрел прямо на меня, задумчиво поглаживая свою бороду.

— Ну вот что. Поменяйтесь лошадьми, мюриды. Посмотрим к чему это приведет.

Мы поменялись. Конь Садата оказался норовистым, он не стал фырчать, как моя старая кобылка, он просто сначала понёс меня в сторону, а потом сбросил на камни. Я рассаднил себе руку и едва не сломал хребет, когда падал.

— Прости меня, Творец! — выкрикнул я слова молитвы, которые у джахари используются в качестве благочестивой замены ругательству, когда происходит нечто неприятное.

Я выкрикнул их чисто по привычке, я забыл, что Бога в этих местах именуют не Творцом, а Отцом Света.

Садат теперь глядел на меня уже с откровенным страхом:

— Шейх, в нем точно джинн.

— Я просто не умею ездить на коне, — обиделся я.

— Дело не в твоем неумении, — тут же не согласился Садат, — Конь от тебя бежит. Сам смотри.

Садат говорил правду — конь уже отбежал от меня подальше и теперь яростно взоржал, подняв голову, потом он даже встал на дыбы и ударил копытом воздух.

А я вдруг ощутил нечто странное. Будто мои размышления, все это утро бродившие у меня в голове — теперь обрели форму. Я почувствовал резкое непреодолимое желание вернуться в ту пещеру, где я вылечил Эльсида. В моем сердце загорелась потребность в том экстазе, который был у меня, когда я изгнал джинна из мальчика. Будто там в пещере — остались моя сила, моя уверенность и мое могущество.

Это было непреодолимое, всеохватное желание. Это было как страсть караванщика вернуться из пустыни домой — в родной оазис.

— Что с тобой, Ила? — спросил шейх.

То ли увидел по моему лицу, что со мной творится что-то не то, а то ли прочел мои мысли.

— Я…

Я не смог ответить шейху. Чувство было настолько странным, сильным и необъяснимым, что я постеснялся рассказать о нём.

— Отвечай, — приказал шейх, — У тебя странное ощущение? Шаэль не игнорирует своих ощущений и не гонит их прочь. Ибо ощущения, чувства — орудие мистика.

— Нам… Нам нужно вернуться, шейх. Обратно в Аль-Мутавахиш.

Сказав это, я смутился еще больше.

— Что? — Садат не поверил своим ушам, — Вернуться? Да в тебе точно сидит джинн! Это он гонит тебя назад, чтобы и дальше терзать жителей оазиса.

— Замолчи, Садат, — распорядился шейх, — Ты слышал Илу. Мы возвращаемся. Ила пойдет первым, пешком. А мы за ним. Возьми себе назад своего коня, Садат, а кобылу Илы веди за собой.

Я кивнул, в этот момент я снова любил шейха всем моим сердцем — шейх не посмеялся над моим странным желанием, он занял мою сторону, он не поддержал скептически настроенного Садата.

И я побрел обратно в Аль-Мутавахиш. Мы успели уехать совсем недалеко, оазис и городок в горе был виден отсюда, но по мере того, как я приближался к нему — во мне росла тревога.

Зачем я туда возвращаюсь? Почему?

Теперь я понимал, что дело вовсе не в том, что я хочу вернуться в пещеру, где пережил экстаз. Теперь у меня было иное ощущение, будто я забыл в Аль-Мутавахише какую-то важную вещь, вот только я никак не мог вспомнить какую именно…

Жители были удивлены нашим возвращением, они кланялись мне и приветствовали, но я никому не отвечал, слишком погруженный в свои думы.

Я поднялся по вырубленной в горах лестнице, подошёл к пещере, где жила Зейнаб, и тут наткнулся на маленькую Фатиму. Девочка сидела у входа в пещеру и мастерила что-то из палочек.

Увидев меня, она вскочила на ноги.

— Ты вернулся! Да благословит Отец Света твои шаги. Ты что-то забыл, молодой шаэль?

— Да, — я вдруг испытал к этой девочке странную жадность, будто она должна быть не дочкой Зейнаб, а МОЕЙ дочкой, — Я забыл тебя.

Сам не до конца понимая, что я именно делаю, я схватил Фатиму за коротко стриженные волосы.

— Ай! Пусти! Больно же!

— Пусти ребенка, безумец! — раздался позади меня крик Садата.

Но мне сейчас было не до него.

Я глядел на девочку, и чем больше глядел — тем больше понимал, что именно заставило меня вернуться. Нет, Фатима не была больна. Она выглядела совершенно здоровой. И все же.

— Алькки-ШЕККИ, я знаю твое имя! Волей Отца Света — уйди из этой девочки, уйди из Фатимы, — твердо произнес я.

Девочка рванулась так, что клок её волос остался у меня в руках. Вывернувшись, она завизжала не свои голосом:

— Плохой! Жадный! Грязный! ЧЕРНЫЙ!

Из пещеры выбежали перепуганные Зейнаб и Эльсид, а Фатима тем временем упала на коленки и очень громко чихнула. Изо рта девочки вырвалось облачко тех же черных частиц, что были в её брате — но совсем небольшое. На дневном свете частицы растаяли еще быстрее, чем тогда в полутемной пещере, они просто сверкнули, как искры костра, а потом исчезли.

Шокированные этим зрелищем Зейнаб и Эльсид упали на колени. Эльсида при этом пошатывало — он явно еще полностью не оправился. Садат тоже пал на колени, так что стоять остались лишь я, шейх и Фатима.

— Отец Света свершил чудо, — спокойно произнес шейх, — Помолимся и возблагодарим его.

— А что это было? — заинтересованно спросила Фатима, не слушая шейха и шмыгая носом, — Мне понравилось! Хочу еще! Еще! Можно я еще буду чихать?

Шейх на это рассмеялся, а я ощущал себя сейчас столь уверенно, что не стал приступать к молитве, как предлагал шейх, а повернулся к учителю:

— Шейх, простите меня, но я хочу взглянуть на мать Фатимы.

— Так сделай это, — разрешил шейх.

Я подошёл к Зейнаб, потребовалось усилие, чтобы посмотреть в её черные глаза, ибо женщин я все еще боялся, у меня это с детства, с тех пор, как золотая девушка убила мою маму, а мама оказалась джинном. Однако я посмотрел в лицо Зейнаб и никакой тьмы в ней не почувствовал.

— Она чистая, шейх, — сообщил я, — Джинн её не коснулся.

— Ну а другие, Ила? — спросил шейх, — Чувствуешь ли ты, что в этом оазисе поражен кто-то еще?

Я прислушался к своему сердцу. И понял, что ничего особенного к этому селению больше не ощущаю. Моя жажда экстаза прошла, равно как и чувство, что я забыл тут какую-то важную вещь. Аль-Мутавахиш теперь стал для меня просто очередным оазисом на пути, пусть и красивым, и чудным — потому что люди здесь жили в горе.

— Нет, шейх, — ответил я, — Думаю, что джинн еще пытался войти в Закарию — того пастуха, который бросился со скалы. Но джинн не нашел приюта в его теле, Закария убил себя, чтобы не достаться джинну. А больше никто не заражен. Аль-Мутавахиш теперь очищен от джиннов.

— Сам Отец Света послал тебя к нам, мой господин! — возблагодарила меня Зейнаб, всплеснув руками, — Воистину, я никогда не забуду твоего имени, Ила, я передам его моим внукам и правнукам, а те передадут своим.

— Я назову Илой моего первого сына, когда он у меня будет, — еще слабым после болезни голосом заверил меня Эльсид, вторя матери.

— Вы слишком добры ко мне, — ответил я, — Вас избавил не я, но Отец Света, действовавший через меня.

Это были красивые слова, призванные прогнать гордыню, однако я в тот момент торжествовал. Я заносчиво глянул на Садата, который все еще был смущен и перепуган. Я поглядел на шейха, и шейх в ответ посмотрел на меня ласково, даже кивнул.

Я себя превосходно чувствовал, не было даже никакой усталости, вроде той, которая навалилась на меня, когда я изгнал джинна из Эльсида. Видимо, в Эльсиде сидела бОльшая часть джинна, а в Фатиме джинна было совсем чуть-чуть.

— Вот, возьми, — Фатима протянула мне какую-то изрезанную ножом палочку, с которой она играла, когда я пришёл, — Спасибо, что вылечил меня. Хотя я и не болела. А подарить тебе мне больше нечего. Могу стать твоей женой, но это когда подрасту, разве что.

Все рассмеялись, шейх хохотал больше всех.

— Шаэли не женятся, Фатима, — серьезно ответил шейх девочке, просмеявшись.

Потом мы сотворили благодарственную молитву Отцу Света и только потом покинули Аль-Мутавахиш.

Мы ехали совсем недолго, когда выяснилось, что моя кобыла не одумалась — она снова вела себя странно, снова фыркала и не слушалась.

Я ничего не понимал. Джинна же больше нет, почему лошадь себя так ведет? И Садат снова стал поглядывать на меня подозрительно.

Но шейх был погружен в свое обычное молчание, только когда моя борьба с кобылой стала уже невыносимой, и мы не могли ехать дальше, он сказал:

— Пешими или конными — но сегодня мы достигнем тайной обители, мою мюриды. Я обещал Иле, что мы приедем до новой луны — новая луна завтра.

А больше шейх не сказал ничего. Так что я вынужден был отдать мою кобылу Садату, чтобы он вёл её на поводу, а сам пошёл пешком.

Вот так я пришел в тайную обитель, в Дом Власти — где люди перестают быть людьми и становятся теми, кто выше человеческого — шаэлями. Так я, по крайней мере, тогда думал.

Обитель располагалась меньше чем в полудне пути от Аль-Мутавахиша.

Местность тут была странная, я ожидал не такого. Мне почему-то представлялось, что тайный монастырь шаэлей должен напоминать райский сад, находиться в оазисе, где текут ручьи, растут пальмы и поют птицы. Но ни ручьев, ни пальм, ни птиц не было.

К югу от циклопических Хребтов Нуха, вдоль которых мы шли, тянулись все те же бурые каменные холмы, здесь они стали совсем невысокими, так что лошади взбирались на них без всякого труда. Стоящих камней и валунов тут почти совсем не встречалось, холмистая равнина была каменной и совершенно голой, продуваемой жарким ветром, который нес пыль и песок из далекой пустыни на юге.

В каменной земле здесь повсюду встречались трещины — это свидетельствовало, что летом и зимой здесь настолько жарко, что даже камень трескается. Во многих местах бурая каменная земля даже почернела от жары и солнца, которое согревало эту пустыню в течение многих тысяч лет, с самого Сотворения Мира.

Это место выглядело как место смерти, где ничего живое не может жить.

Однако тайный монастырь шейха стоял именно здесь — на пологом каменном холме, прижавшимся к уходившим под самые небеса скалам Хребта Нуха.

С севера от обители таким образом стояли горы, а во всех остальных направлениях, сколько видел глаз, расстилалась холмистая мертвая каменная пустыня.

— Дом Власти, — произнес шейх, указав на обитель, — Ваш дом, мои мюриды. В монастыре три башни — Башня Творца, она черная, Башня Света — белая, как моя борода, и Заповедная Башня — зеленая.

Мы стали подниматься на холм, и теперь я действительно разглядел башни. Все три были громадными и прямоугольными, построенными из кирпича. Башни были совершенно одинаковыми по размерам и различались только цветом. Зеленая Заповедная Башня располагалась на севере, белая Башня Света — на западе, а черная Башня Творца — на востоке.

Башни и весь монастырь окружала стена из бурого кирпича, ворота находились с юга.

Больше всего обитель напоминала крепость, однако я не видел ни знамен, ни часовых, будто этот монастырь вообще был необитаем.

Шейх, кажется, прочел мои мысли, улыбнулся и заметил:

— Стены защищают нас от диких зверей и пустынной пыли. А защита от людей моему Дому Власти ни к чему. Ни один враг не способен придти в обитель, он её просто не найдет. Монастырь по воле Отца Света скрыт сильнейшими чарами от чужих глаз. Так что увидеть его и добраться сюда могут лишь те, кого я сам сюда привел.

Меня охватило странное и торжественное волнение. Вот он — мой дом. Первый настоящий дом с тех пор, как злодеи лишили меня моего собственного.

Мы приблизились к монастырю, и я убедился, что он на самом деле огромен. В этих трех башня могла бы жить целая тысяча человек, а внутри монастыря, за его бурыми стенами, мог бы поместится целый оазис.

Обитые железом ворота распахнулись, внутри, на просторном дворе, нас уже встречала целая толпа.

Тут я оробел, ибо никогда раньше не видел такого большого количества шаэлей, святых людей, собравшихся вместе. Мне пока что было трудно принять тот факт, что теперь я один из них.

Собравшаяся во дворе толпа состояла из юношей, их было человек двести. У большинства уже росла борода, на вид им всем было лет семнадцать-двадцать. Детей я здесь не видел, а мужчина в летах был только один — высокий красивый чернобородый человек лет тридцати.

Еще была одна женщина в черной чадре, и это меня удивило. Что женщине делать в святом месте? Все остальные — юноши, половина из них была одета во все черное, а половина — в белое. И только у бородатого мужчины одеяние было белым, а чалма на голове — черной.

Кроме людей, тут были еще кошки — штук двадцать, самых разных расцветок и разнообразной толщины. Кошки, кажется, тоже пришли встречать шейха.

— Отец Света возвратил нам нашего шейха! — радостно провозгласил мужчина в черной чалме, — И привел нам новых братьев. Славьте Отца Света, правоверные!

Все, кроме шейха, тут же опустились на колени, и я тоже. Даже кошки уселись и склонили головы.

Шейх спрыгнул с коня, повернулся в сторону солнца, и все на площади повернулись за ним следом. Потом шейх воздел руки и прочел молитву, не такую, как обычно, а очень странную. Он читал её стоя, воздев руки в сторону солнца:

— Отец, ниспошли нам свой свет, ниспошли нам свою любовь, ниспошли нам свое знание, ниспошли нам свое понимание, ниспошли нам тайны твои! Ибо мы измучены миром, сотворенным злым Творцом, и мы устали от злобы его. Дай же нам рассеять темную плоть и растворится в твоем свете, в твоем духе! Ибо это — желание наших сердец. Благослови нашего шейха, Отец, наш путеводный маяк, нашу звезду в этом мире тьмы! И спаси нас от смерти, и возьми нас живыми на небеса, как ты взял нашего шейха.

Я открывал рот вместе со всеми, но на самом деле слов странной молитвы не повторял. По двум причинам — во-первых, я пока еще не знал этой молитвы, а во-вторых… Во-вторых, я очень испугался, и вся моя радость улетучилась прочь за один вздох.

Вещи были названы своими именами. Эти шаэли не почитали Творца, они почитали некоего Отца Света! Это были сектанты, еретики, и они считали весь сотворенный мир злым, они хотели сбежать отсюда куда-то «в свет».

Да, конечно. Я и сам также считал, когда жил в Дафаре, и когда жизнь моя была адом. И я должен был бы порадоваться, что нашёл наконец таких же людей, как я — моих новых братьев, которые тоже полагают Творца злодеем.

Но радости почему-то не было. Почему-то был только страх. То ли потому, что я боялся, что откуда-то сейчас вылезет башар, обвинит меня и всех здесь в вероотступничестве и побьет нас всех камнями, а то ли я просто слишком уж привык, что все вокруг славят Творца, а не проклинают.

Была и еще одна причина — из слов этой молитвы следовало, что шейх сам себя обожествляет, он объявил себя звездой, маяком и уже спасенным от зла при жизни, еще до посмертного суда! Между тем, любой правоверный джахари знает, что даже сама принцесса Зиш-Алис однажды ошиблась, один единственный раз в жизни, ибо любой человек подвержен греху и ошибке, пока ходит по земле.

Так или иначе, но мне почему-то захотелось отсюда сбежать, и как можно дальше.

Но бежать было нельзя, ворота уже закрылись. Да и куда мне бежать?

Как только молитва была окончена — послушники в черном увели наших коней, а шейх подозвал к себе мужчину в черной чалме и женщину в чадре.

— Это мои новые мюриды, — представил нас с Садатом шейх, — Тот, что постарше — Садат Высокий. Тот, что младше — Ила Победитель джиннов.

Мне очень сильно понравилось прозвище, которое дал мне шейх. Победитель джиннов! Когда я услышал это — мне уже не так сильно хотелось сбежать прочь из обители. Мне подумалось, что я наверное просто слишком много размышляю и сам себя пугаю. Мне так говорил отец в детстве, довольно часто — он говорил, что «ты, Ила, слишком много думаешь». Возможно я и сейчас просто запутался в моих мыслях? Возможно эта секта не так уж и плоха, и я просто неправильно понял шейха? Может быть я просто навыдумывал на ровном месте то, чего на самом деле нет?

— Да благословит Отец Света ваши шаги, юные мюриды, — поклонился нам мужчина в черной чалме.

А шейх вдруг спросил его:

— В смертельной опасности — кому молимся, на кого уповаем?

— Молимся повелителю мёда, и на него уповаем, — тут же, не раздумывая, ответил человек в черной чалме.

Это был наверное самый странный диалог, что я слышал за мою жизнь. Я опешил, но дальше было еще страннее.

Теперь шейх обратился к женщине в черной чадре:

— Сестра, скажи — как поднять камень, который Творец создал неподъемным?

— Я подниму его во сне, — ответила женщина.

Судя по голосу эта женщина была совсем юной, хоть я и не видел её лица, скрытого никабом. Но глаза, подкрашенные сурьмой, у неё были черными, большими и красивыми.

Шейх улыбнулся и огладил бороду. И лишь после этого непонятного диалога представил мне и Садату незнакомцев:

— Эти люди — ваши учителя и наставники, ваши устады. От них вы получите всю ту мудрость, которой Отец Света сочтет нужным одарить вас, мои мюриды. Слушайтесь ваших устадов. И во всем им подчиняйтесь так, как подчинялись бы мне или самому Отцу Света. Мужчину зовут Нус, он — устад Башни Света. Его послушники носят белое. Женщину зовут Шамириам, и она — устад Башни Творца. Её послушники облачены в черное.

А вот теперь я был шокирован уже по-настоящему. Тот факт, что здесь устад женщина — это уже ни в какие ворота не лезло.

А шейх тем временем внимательно и быстро взглянул сначала на Садата, потом на меня. И снова принялся оглаживать бороду…

— Ну вот что. Садат отправляется в Башню Света. А Ила — в Башню Творца.

А больше шейх не сказал ничего, он просто двинулся вперед — к зеленой Заповедной Башне. Как я уже догадался, это башня и была обиталищем самого шейха. Впрочем, меня очень сильно удивило, что один человек живет в такой громадной башне, пусть даже этот человек шейх…

Толпа мюридов расступалась, когда шейх шёл сквозь неё, и все почтительно опускали взгляд.

А я завистливо посмотрел на Садата. Любому ясно, что белое — лучше черного. Мюриды в белых одеждах, обитавшие в Башне Света, даже выглядели намного благообразнее юношей в черных одеждах, которые жили в Башне Творца. Глядя на людей в белом я видел на их лицах мудрость и мир, а вот у братьев в черном лица были самыми обычными и грубыми — как у погонщиков верблюдов или крестьян.

А еще у юношей в белом — настоящий устад, а у юношей в черном — вместо устада женщина. А еще Башня Творца не зря же выкрашена в черный цвет, и не зря же называется Башней Творца — а Творца в этой секте не любят…

В общем мне было уже совершенно ясно, что Садата шейх определил в хорошую компанию, а меня — в плохую. Я не понимал, почему так вышло, и шейх ничего мне не объяснил, и от этого я ощутил такую обиду, что на глазах у меня навернулись слёзы.

Как же так? Ведь это я победил джинна, а не Садат! И это меня шейх водил к непонятным черным камням в Долине Крови, а не Садата! Я был любимым мюридом шейха, по крайней мере, так мне казалось до этого самого момента…

Но тут всё было совсем не так, как я ожидал. И мне снова захотелось сбежать подальше из этого странного места.

А Нус уже обнял Садата, и сказал ему:

— Добро пожаловать, Садат! Пойдем со мной. Я познакомлю тебя с твоими новыми братьями.

Садат ухмыльнулся мне напоследок, явно разгадав мои черные мысли. Потом пожал плечами и ушёл вместе с Нусом, и все юноши в белом потянулись за ними следом.

А женщина по имени Шамириам обратилась ко мне:

— Пойдем, Ила. Ты идешь со мной. Бери свои пожитки.

Из пожитков у меня было только два мешка, да еще мой ятаган — их послушники уже сняли с кобылы, которую давно увели, и положили рядом со мной на землю.

Но я, разумеется, никуда не пошёл, а так и остался стоять на месте, дерзко глядя на Шамириам.

А вокруг нас стояла сотня юношей в черном — послушников из черной Башни Творца, и все они смотрели на меня с интересом, явно оценивая меня, а еще ожидая развлечения. И я решил, что дам им это развлечение. Мне не оставили выбора.

Я еще бросил взгляд на зеленую Заповедную Башню и убедился, что шейх уже ушёл, скрылся в собственном жилище. И тогда я заявил:

— Я не буду подчиняться женщине. Это же нонсенс, бессмыслица какая-то. И перестань смотреть мне в глаза, женщина! Опусти взгляд, как и положено при разговоре с мужчиной!

Но Шамириам глаз не опустила. Она меня явно не боялась, а вот я её боялся — еще как. Моя дерзость сейчас просто скрывала мой страх, я это и сам отлично понимал. Женщин я боялся с детства, с тех пор, как у меня на глазах крылатая девушка убила мою мать…

И тот факт, что на меня сейчас глядела сотня юных мюридов, моих новых братьев, ситуации тоже не улучшал — это меня пугало не меньше.

— У нас тут свои правила, Ила, — спокойно произнесла Шамириам, — Это место — не от мира сего. Мы здесь служим Отцу Света.

— Да, я понимаю, — согласился я, совладав с дрожью в голосе, — Но я хотел бы в белую Башню, в Башню Света.

Теперь кто-то из мюридов хохотнул, а у всех остальных аж глаза загорелись от интереса. И даже кошки, все еще сидевшие во дворе, внимательно смотрели на меня.

Сейчас главное — не показать себя трусом и стоять до последнего. Я уже жалел, что затеял препирательства с Шамириам, но отступать теперь было просто глупо.

— Шейх решает, кого в какую башню поселить, — устало объяснила Шамириам, — Только шейх и никто другой. Возможно позже он переселит тебя в Башню Света. Посмотрим.

— Я хочу говорить с шейхом! — потребовал я.

Теперь мюриды уже откровенно загоготали. Я ощущал себя сейчас просто шутом — одним из тех дурачков, которых держат для развлечения богатые западные рыцари у себя во дворцах!

— Нельзя, — отрезала Шамириам, — Здесь, в Доме Власти, ты не можешь сам пойти и заговорить с шейхом. Ты можешь говорить с ним, лишь когда шейх сам сочтет нужным обратиться к тебе.

Все интереснее и интереснее… А по пути сюда шейх был со мной ласков, хоть иногда и молчал целыми днями, хоть и запретил мне задавать вопросы. Но, видимо, здесь в обители правила и правда были иными.

— Ила, ты идешь? — нетерпеливо проговорила Шамириам.

Да пропади все пропадом!

— Я не буду подчиняться женщине, — твердо сказал я, — Что тебе неясно, Шамириам?

— Ты хочешь нас покинуть, Ила?

Я кивнул. Я не собирался отступать. Я уже один раз отступил, в детстве, когда сбежал от того молодого шаэля, убившего моего брата. Больше такого не повторится! Никогда.

— Да, я ухожу.

И я взял свою поклажу, взвалил её на плечо, а ятаган повесил себе на пояс. Меня самого удивляло то, что я творил — но остановится я уже не мог.

— Откройте мне ворота! — потребовал я.

— Ила, послушай, шейх же вез тебя сюда — сколько… — попыталась вразумить меня Шамириам.

— Шейх вез меня сюда целую луну, — сообщил я, — Однако теперь я понимаю, что мне тут не нравится. Откройте ворота!

Я понятия не имел, куда я пойду, когда выйду за ворота, но меня это в тот момент совсем не волновало.

А юные шаэли в черном тем временем уже откровенно ухахатывались. И Шамириам их не останавливала, хотя вроде бы была их устадом.

— Ворота нельзя открыть, — растолковала мне женщина, — Эти ворота зачарованы, по воле Отца Света. И открываются лишь по воле шейха.

— Тогда…

Я поглядел на высокую стену обители. Нет, не перелезу. А если возьмусь перелезать — мюриды, пожалуй, все помрут от смеха, у них просто животы лопнут.

— Тогда дайте мне лестницу! — потребовал я.

Шамириам некоторое время смотрела на меня с любопытством, потом звонким голосом приказала:

— Вы слышали Илу. Дайте ему лестницу.

Мюриды в черном на самом деле притащили мне длинную деревянную лестницу — её принесли из низкой постройки, которая тянулась вдоль всех стен внутри монастыря. Судя по всему, там располагались хозяйственные помещения.

Лестницу для меня даже прислонили к стене. Юноши в черном хихикали, кто-то даже затыкал себе рукой рот, будто боялся взорваться хохотом раньше времени. Мне всё это очень не понравилось…

— Держите лестницу, — распорядилась Шамириам, — Мы же не хотим, чтобы Ила упал, не так ли?

— Нет-нет, не хотим, госпожа! — радостно откликнулись мюриды.

Ну и шайтан с ними. Пусть пропадут все пропадом.

Держа одной рукой мои пожитки, я ступил на лестницу и полез по ней вверх, на стену обители. Двое юных шаэлей придерживали для меня лестницу, как и приказала женщина, оба парня улыбались.

Стена была не такой уж высокой — где-то в два или три человеческих роста. Так что на той стороне я просто с неё спрыгну, да и всё. Если повезет — даже ногу не сломаю.

Я быстро добрался до вершины стены, позади меня повисла подозрительная тишина, будто мюриды затаили дыхание… Я перекинул ногу через стену. А в следующий миг какая-то сила вдруг схватила меня, подняла в воздух и швырнула обратно во двор монастыря — прямо на голый камень.

Я рухнул прямо на мои пожитки, которые упали прежде меня и таким образом смягчили удар. Но ятаган в ножнах, закрепленный у меня на поясе, при этом больно ударил меня по ноге. И перед глазами у меня все потемнело, будто из меня выбили дух. А еще я разбил до крови ладонь правой руки.

Грянул хохот, переходящий в рёв. Теперь мюриды реготали уже как стадо ослов.

Я вскочил на ноги, так быстро, как только смог.

А Шамириам вдруг подняла руку, и хохот тут же прекратился, за один миг. Повисла тишина.

— Отсюда нельзя уйти по собственному желанию, — произнесла женщина, — Лишь шейх решает, кто и когда уйдет отсюда. А уйти из обители можно лишь двумя путями — или окончив свое обучение, или же — будучи изгнанным.

— Ну так изгоните меня! — в ярости потребовал я.

— Я не могу, — Шамириам покачала головой, — Только шейх может. Он решает, кому уйти, а кому остаться.

Снова повисла тишина. А вот что предпринять теперь — я не имел ни малейшего понятия. Я растерялся.

— Бери свои вещи и пойдем, — приказала Шамириам.

— Нет.

— Отец Света, помилуй нас. Ты правда настолько упрям, Ила?

— Как видишь, женщина.

Шамириам повернулась к своим мюридам:

— Ибрагим, объясни Иле, как обстоят дела.

Вперед вышел молодой паренек, очень уродливый. Он был, как и все остальные послушники из Башни Творца, в черных одеждах, с черной чалмой на голове. Кожа у него была светлой, какая бывает у джахари, происходящих с севера страны, но вся покрыта прыщами. Нос у Ибрагима был кривой, глаза косили. На вид Ибрагиму было около шестнадцати, как и мне самому.

— Я Ибрагим, старейшина Башни Творца, — представился паренек, — Я тут главный, в этой башне, после шейха и устада. Так что тебе бы хорошо меня слушаться, Ила. И вот что я тебе скажу — ты задумал глупость. Не всё так плохо, как оно выглядит, поверь мне. Пусть наша Башня и черная, но мы тут кушаем мясо почти каждый день, Отец Света и шейх защищают нас от всех врагов, у нас есть крыша над головой…

Эти речи поразили меня до глубины души. Рассказ о мясе каждый день и крыше над головой — это, пожалуй, последнее, что я ожидал услышать от мюрида тайной секты.

Однако дослушать речь Ибрагима мне не дали, Шамириам перебила юношу:

— Не так, Ибрагим. Этого всего он не поймет, разве не видишь? Объясни ему иначе.

— А, — сообразил Ибрагим, — Да, госпожа. Несите палки!

Палки на самом деле принесли — тяжелые и длинные, с меч размером каждая. И мне полегчало. Было очевидно, что меня сейчас будут бить, но быть избитым в моем положении — много лучше, чем просто стоять и ничего не делать, как это происходит сейчас.

Ибрагим взял палку себе, еще двое рослых мюридов тоже взяли по палке.

— Дайте палку и мне, чтобы все было честно! — потребовал я.

— У тебя есть ятаган, — напомнила мне Шамириам.

— Да, но я же не могу бить людей с палками ятаганом…

Но меня уже никто не слушал. Мюриды бросились на меня стремительно, как львы на козу. Я не успел даже достать мой ятаган из ножен, все что я успел — это защититься так и не обнаженным оружием от самого первого удара, я подставил мой ятаган под палку Ибрагима. Но следующая палка ударила меня по коленям, и я упал. А потом удары посыпались на меня, как камни во время пустынной бури, меня били по животу, по плечам, по ногам, с моей головы сбили куфию, но по самой голове не били. Между ног тоже не били, но в остальном меня за пару мгновений измордовали всего…

Я заорал от боли.

— Хватит! Прекратите!

Но последовало еще несколько ударов, от одного из них — в грудь — у меня перехватило дыхание, и только потом Шамириам распорядилась:

— Ну хватит.

Я лежал на каменной земле и скулил от боли, я едва мог дышать, глаза застилала муть. В одном я убедился совершенно точно — сражаться местные мюриды умеют. И если они делают такое палками — то страшно подумать, что они могут, когда в руках у них мечи…

Шамириам подошла ближе и склонилась надо мной:

— Ну что, Ила?

— Ладно. Вы меня убедили. Я… Я хочу научиться также сражаться, поэтому я останусь.

— Похоже, дурь из него мы выбили, госпожа, — хмыкнул косоглазый Ибрагим.

— Нет, — не согласилась женщина, — Дурь еще осталась. Я же вижу. Этот юноша — из города, это городской мальчик. А в них дури всегда полно. Но остальную дурь мы выбьем из него позже, если потребуется. Вставай, Ила.

Я встал, скрипя зубами от боли. Мое тело теперь, похоже, превратилось в один большой синяк, я едва стоял на ногах. Ладонь руки была рассечена в кровь, как и левое колено, штаны на нём порвались. Я подобрал мою куфию, растоптанную мюридами до состояния тряпки.

Мне было очень стыдно, что я так плохо показал себя в этом бою, у меня была даже мысль продолжить — броситься сейчас на Ибрагима и ударить его. Но это было просто глупостью, я понимал, что меня просто еще раз изобьют, и на этом все закончится.

Бежать отсюда было невозможно, выбора мне не оставили. И путь тело мое всё болело, на на сердце у меня как будто полегчало. Женщина была права — из меня будто «выбили дурь». Я теперь отлично сознавал, что идти мне больше некуда, а еще, что я и правда топал сюда целую луну. А еще я хочу, я все еще хочу стать шаэлем! И глупо терять мой шанс — скорее всего единственный.

— Ты будешь послушным, Ила? — ласково осведомилась Шамириам.

— Да. Я постараюсь.

— Бери свои вещи и пойдем. Принесите ему новую одежду — черную. Теперь Ила — мюрид Башни Творца.

И я пошёл вслед за женщиной, хотя меня шатало, и каждый шаг отдавался невыносимой болью.

Башня Творца внутри показалась мне жуткой — узкие коридоры и переходы, лесенки, и никакой отделки вообще. И всё черное — стены Башни не были крашеными снаружи, она на самом деле была выстроена из черного кирпича. Это место выглядело мрачным обиталищем шайтана. В Башне были узкие окошки, на манер крепостных бойниц, и сквозь них сюда проникало немного света, а еще жаркий ветер с юга и каменная пыль из пустыни.

Шамириам отвела меня на третий этаж Башни, находившийся где-то в середине, тут были еще этажи и выше. Здесь девушка указала мне на узкую и тесную каморку с окошком. Каморка больше всего напоминала темницу, в какой держат преступников, разве что с тем отличием, что в каморке не было двери. На этом этаже было полно таких каморок, но дверей не было ни у одной.

— А где же двери, моя госпожа? — удивился я.

— Двери скрывают и разделяют, — ответила Шамириам, — А шаэлю нечего скрывать от своих братьев, от своего шейха, от своего устада и от Отца Света. И мы все здесь — суть одно. Мы едины в нашем служении, так что двери нам ни к чему.

Я вошёл в каморку и обнаружил, что здесь уже кто-то живет, тут лежал матрац, набитый сеном, теплое верблюжье одеяло и чьи-то пожитки.

— Твоего соседа по комнате зовут Хам, — объяснила мне Шамириам, — С ним познакомишься позже, он сейчас работает, как и большинство других мюридов. А мои покои находятся на самом верхнем этаже Башни. Этажом ниже моего — покои Ибрагима, старейшины. Если у тебя будут какие-то вопросы — обращайся к нему. Если он не сможет решить твой вопрос — тогда уже ко мне.

— А к шейху…

— А к шейху мюрид обратиться не может, если шейх сам того не пожелает, я уже объясняла тебе. Ты не можешь войти в Заповедную Башню, где живет шейх. Если попытаешься сделать это — умрешь.

— Умру?

— Да. Внутри Заповедной Башни происходят мистерии Отца Света, одно соприкосновение с ними убьет непросвещенного грешника. Ты ведь пока что еще непросвещенный грешник, Ила?

— Наверное. Я не знаю.

— Здесь ты узнаешь. Ты всё про себя узнаешь. Еще одно запретное место для тебя — Башня Света. Не пытайся туда проникнуть, иначе будешь бит послушниками Башни Света. И тогда сегодняшнее избиение покажется тебе просто цветочками. Исполняй все мои приказы, а также все приказы Ибрагима — через нас говорит с тобой сам шейх, а через шейха — сам Отец Света. Если ослушаешься хоть раз — будешь изгнан. Ты все еще хочешь быть изгнанным, Ила?

— Нет, госпожа. Я же сказал…

— Очень хорошо. В таком случае оставь здесь все самое нужное, оставь свое одеяло. Ты помнишь то длинное здание, которое у нас тянется вдоль стен обители? Пойдешь туда, с восточной стороны там у нас баня — умоешься с дороги, промоешь свои раны. Воду экономь, у нас тут нет ни родника, ни водопровода, как в твоих больших городах, так что всю воду мы приносим с гор. Там же, в том же крыле, где баня, есть оружейная — отдашь туда свой ятаган.

— Но ведь это мой ятаган! — вознегодовал я, — Мне его подарил сам шейх.

— У нас тут нет ничего своего, Ила, — хихикнула Шамириам, — У нас все общее. Собственничество, любовь к своим вещам — это же нафс, это часть твоего ЭГО. И ты никогда не станешь ни мистиком, ни шаэлем, пока не избавишься от ЭГО, от собственного нафса. А ятаган тебе вернут, когда придет время. Потом пойдешь в западное крыло того здания, что тянется вдоль стен — там тебе дадут матрац и все необходимое…

В этот момент в каморку юркнул мелкий паренек в черной чалме. Я сначала подумал, что это мой сосед по комнате Хам, но оказалось, что это просто послушник, который принес мне мои новые одежды — черные одежды мюрида.

— Спасибо, Билял, — поблагодарила его Шамириам.

Паренек поклонился и скорее убежал.

— Как все сделаешь — переоденься, — распорядилась Шамириам, — Потом можешь бездельничать до самой вечерней молитвы, она у нас на закате. А завтра уже будешь работать. Здесь каждый мюрид трудится, в соответствии со своими талантами, которые им дал Отец Света. Какие таланты у тебя, Ила? Что ты умеешь?

Я думал недолго:

— Я могу изгонять джиннов, моя госпожа!

— Джиннов у нас тут нет и быть не может. Наша обитель защищена от любой темной силы. Еще что умеешь?

— Ну… В Дафаре я много лет был учеником лекаря. Мой учитель Нагуд не только лечил людей, но еще и был аптекарем — он продавал снадобья.

О том, что Нагуд, помимо всего прочего, был еще и обманщиком, продававшим фальшивые снадобья, я решил на всякий случай умолчать.

— Ах, городская Ибн Синовская медицина? — звонко рассмеялась на это Шамириам, — Четыре стихии, и вот это всё?

Несмотря на то, что я сам скептически относился к официальной медицинской науке, смех девушки меня покоробил. Все же я посвятил этой науке много лет моей жизни.

— Ибн Сина — великий ученый и авторитетный человек, моя госпожа, — обиженно ответил я, — Все лекари пользуются его книгами. И нечего потешаться над четырьмя стихиями. Не знаю, если ли они на самом деле — но мы лечим так, будто они есть, и иногда это помогает. И даже западные варвары признают, что тело человека состоит из влаги, сухости, жара и холода. А еще мне кажется, что вы просто напросто ненавидите горожан.

— Горожане погрязли в умствованиях, и это отдалило их от Отца Света, — безапелляционно объяснила Шамириам, — И в тебе есть эта зараза, Ила. Как я уже говорила — эта дурь, которую нам из тебя предстоит выбить. И нет, мы тут никого не лечим по Ибн Сине. И поэтому наши мюриды всегда здоровы и никогда не болеют. Потому что мы понимаем, что тело — тлен, и любая болезнь возникает по духовным причинам, и лечится также — посредством мистического воздействия. А в самых тяжелых случаях, если кто-то все же заболел или получил серьезную рану — его излечит шейх по воле Отца Света. Однако, кажется, я знаю, как мы сможем использовать твои навыки, Ила. Но это позже. Завтра ты будешь носить воду — у нас все новички этим занимаются.

Шамириам пристально посмотрела на меня, будто ожидала возражений. Но их не последовало, я уже твердо решил для себя, что я вытерплю все что угодно, лишь бы выучиться, стать шаэлем и уйти отсюда через несколько лет великим воином.

— Как вы скажете, госпожа, — кивнул я.

Шамириам молча развернулась, чтобы уйти, но тут я не выдержал и задал вопрос, который вертелся у меня в голове с самого момента прибытия в обитель.

— Госпожа, постойте. Пожалуйста. Я хочу спросить — кому… Кому мы здесь поклоняемся — Творцу или Отцу Света? Я этого так и не понял.

Девушка остановилась, потом медленно повернулась ко мне.

— А как ты сам думаешь, Ила? Кто дает человеку силу и мистические способности, откуда происходит источник мощи шаэля?

— Я не знаю, — честно признался я, — До шестнадцати лет я видел вокруг себя много правоверных, и все они молились Творцу. А про Отца Света я узнал только от шейха. И пока мы ехали сюда — я убедился, что здесь, на севере, многие называют Творца Отцом Света. Они почитают того же Бога, что и у нас на юге, но под другим именем. Однако уже тут в обители… Я запутался. Кажется, здесь считают, что Отец Света — добрый, а Творец — злой. Так, моя госпожа?

Девушка в ответ посмотрела на меня очень внимательно. А когда ответила мне, даже назвала меня по моему новому прозвищу:

— Тебе нужно понять вот что, Ила Победитель джиннов. Откровение — не дается человеку сразу. Вселенная сложна, много сложнее, чем полагает большинство людей. И если Отец Света даст обычному человеку Откровение — человек может не выдержать. Он сойдет с ума или погибнет, его разорвет в клочья, потому что его душа пока что не готова принять Откровения. Она не вместит тайн Вселенной. Поэтому каждый человек получает от Отца Свету свою меру Откровения, доступную ему на его уровне. Южане совсем не знают Отца Света, даже не ведают Его имени. Это — их мера Откровения.

Здесь на севере, возле гор, во владениях шейха — простые люди знают сокровенное имя Бога, но не умеют Его правильно почитать. И даже шейх не может научить их, пока они сами не захотят и не будут готовы. Но ты теперь мюрид, Ила Победитель джиннов, ты шаэль.

И тайны будут открыты тебе. Но не все и не сразу. А по мере твоей готовности их воспринять.

А пока что ты можешь считать так: Отец Света — истинный Бог, ему подвластно всё. Он создал этот мир прекрасным и чистым, но тот, кого зовут Творцом — пришел и исказил этот мир, принес сюда зло — боль, насилие и вероломство.

Однако это было частью плана Отца Света, ибо ему подвластно всё. И рано или поздно, этот план будет открыт тебе. Нет двух богов, Ила, есть Единый. Но есть и тот, кто бунтует против Единого. Однако мы не зовем бунтовщика богом. Его мы зовем «Творцом», ибо он сотворил бунт и зло.

В длинной хозяйственной постройке, опоясывавшей изнутри стены монастыря, чего только не было — там нашлась и баня, и оружейная, и склады одежд, и хранилище запасов, и кухня, и конюшня, и курятник, и даже «убежище шайтана» — так у нас называют места, где человек справляет большую или малую нужду.

Работали тут всюду послушники — и все в черных одеждах. От этого мне снова стало обидно, ибо я догадался, что все труды по обслуживанию монастыря ложатся на плечи моих «черных» собратьев — обитателей Башни Творца. А вот чем заняты обитатели Башни Света, носившие белые одежды — я так и не понимал. Не понимал до того самого момента, когда шёл обратно в свою Башню через двор, неся в руках набитый травой матрац.

В центре просторного двора монастыря стоял огромный щербатый вертикальный камень неправильной формы, он был очень высок — в три человеческих роста. Этот камень был будто воткнут в бурую горную породу, из которой и состоял весь монастырский двор, однако было неясно кто, когда и какой силой мог бы воткнуть сюда такую каменюгу. Я как раз проходил мимо камня, когда рядом со мной проехали пятеро очень красивых шаэлей в белых одеждах. Они только что взяли себе коней на конюшне и теперь ехали к воротам монастыря. На вид им всем было от шестнадцати до двадцати лет, как и всем мюридам в этой обители. Кони у них были превосходные, горской породы, на седлах блестели мечи в посеребренных ножнах, чалмы на головах всадников были белоснежными, черные бороды аккуратно подстрижены, и даже глаза — подкрашены сурьмой, как это обычно делают знатные мужчины.

Я остановился и с завистью стал глядеть на этих красавцев. Куда бы они не ехали сейчас — я очень хотел отправиться с ними, а не тащиться в черную Башню.

Один из «белых» шаэлей приметил меня, придержал коня, и ласково обратился ко мне:

— Здравствуй, новый брат! Да благословит Отец Света твои шаги. Ты ведь Ила Победитель джиннов?

— Да, это я. Да направит тебя Отец Света к познанию истины, брат. А куда вы едите?

— Мое имя — Шахир Меч Отца, — поклонился мне воин, — И мы с моими братьями едем в оазис Махия. Шейх послал нас туда, чтобы мы защитили жителей оазиса от горных разбойников.

Ну конечно! Я помнил этот оазис. Махия — это тот самый довольно большой по местным меркам городок, который мы с шейхом проехали по пути сюда. Именно там шейх исцелял больных и судил преступников, именно там мы с шейхом забрали Садата. Родная деревня Садата была уничтожена горцами, так что шейх обещал жителям Махии, что их селение избежит такой же печальной судьбы. Он при мне лично обещал отправить в Махию пятерых шаэлей, чтобы они защищали оазис. И теперь исполнил свое обещание.

— Но вас же всего пятеро, Шахир, — удивился я.

Шахир улыбнулся:

— На самом деле нас даже слишком много, брат. Ибо один шаэль стоит сотни горцев. С нами Отец Света и наши мистические способности, а разбойники лишены и благодати, и мистических сил.

Я удовлетворенно кивнул. Я подозревал, что Шахир ответит именно так, но мне хотелось услышать это из уст Шахира — чтобы в очередной раз убедиться в силе шаэлей и подтвердить, что я сделал правильный выбор, приехав учиться в этот монастырь.

Однако моя радость продлилась всего один миг, потому что теперь ко мне обратился другой воин — этот из всех был самым старшим.

— Не сочти это неуважением или оскорблением, Ила Победитель джиннов, — произнес старший шаэль, — Мы все любим тебя, как брата. Однако шейх запрещает нам говорить с мюридами из черной Башни. Таков монастырский устав. И не мне сомневаться в нём. Так что прекращай этот разговор, брат Шахир, поехали!

Шахир поклонился мне, явно извиняясь, и всадники поскакали к воротам. Ворота перед ними открылись, причем сами, без всякой человеческой помощи, возможно воротами управлял сам шейх — одной своей волей. Всадники выехали, и ворота закрылись, а я так и остался стоять на месте, печально глядя на запертые врата обители.

Хорошо хоть, что с ними нет Садата. Если бы шейх послал защищать оазис Садата, который прибыл сюда вместе со мной, который провел с шейхом много меньше времени, чем провел я — это было бы еще больнее и оскорбительнее!

Но даже так — мне в тот момент было очень неприятно. За что же шейх поселил меня в черную Башню? Почему не отправил меня в белую, к этим великим воинам? Можно, конечно, подумать, что в белую Башню — в Башню Света не берут новичков, но ведь это очевидно не так. Садата-то сразу туда взяли. Да и Шахир Меч Отца не старше меня, ему самому лет шестнадцать.

Может быть в Башню Света берут лишь тех юношей, у кого есть военный опыт, опыт сражений?

Я еще некоторое время постоял, погруженный в печальные думы, а потом вернулся в черную Башню Творца, в мою келью, которая уже успела мне опостылеть, хотя я был тут всего-то полдня.

Я быстро переоделся в черный наряд мюрида — штаны, длинную рубаху и кандуру, подпоясался черным кожаным ремнем, надел черные сандалии. Все пришлось в пору, послушник на складе не ошибся и прислал мне именно то, что нужно. Мне еще дали черные кожаные туфли и сапоги — но это для особых случаев. Насколько я понял — туфли, чтобы ходить по горам или пустыне, а сапоги — для верховой езды.

На пояс я надел мой железный кинжал, подаренный шейхом, кинжал мне, по крайней мере, оставили — Шамириам не приказывала отдать его в оружейную, да и остальные мюриды тут ходили все с кинжалами, как и положено мужчине.

А вот дальше у меня возникли проблемы.

Мне выдали черную чалму, чем я был очень горд, но я понятия не имел, как её правильно повязать. Чалмы у нас носят только уважаемые люди — эмиры, башары, шаэли, лекари, мудрецы, чиновники, ну или караванщики — есть они свободные люди, а не рабы. Мой отец носил чалму, но меня он не учил её повязывать, потому что дети чалму не носят. Нагуд Лекарь тоже носил чалму, но мне чалмы никогда не давал — я не имел на неё права, потому что был лишь подмастерьем. Когда я вёл караван в Джамалию — мне, конечно же, тоже никто никакой чалмы не выдал. Так что чалму я держал в руках впервые в жизни — это был очень длинный кусок черной ткани, который надо было обмотать вокруг черной же фески.

Промучившись некоторое время, я все же справился с задачей — но не слишком хорошо. Моя чалма получилась невыносимо уродливой, она сидела на голове, как птичье гнездо, она норовила упасть с головы или развязаться…

В таком виде меня и застал мой сосед по комнате Хам, вернувшийся на закате.

Хам мне сразу не понравился. Это оказался очень рослый и плечистый паренек, явно старше меня на пару лет. Борода у него росла какими-то клоками, а огромные ручищи были все волосатыми.

Увидев чалму на моей голове — Хам басовито загоготал.

— Знаешь на кого ты сейчас похож, новый братец? — спросил меня Хам, прохохотавшись, и потом сам же и ответил, — На мужской орган после обрезания. Когда его заматывают бинтом, чтобы кровь остановилась.

Я был просто шокирован таким обращением. Это не имело вообще ничего общего с тем, как говорили со мной мюриды из белой Башни Света! Я все больше убеждался, что в Башне Света шейх собрал отборных воинов и благородных юношей, а в черной Башне Творца — какое-то отребье.

Я вскочил на ноги, в ярости сорвал с головы чалму, которая тут же развязалась и превратилась в месиво, напоминавшее тряпки.

— Не смей так со мной говорить! — заорал я.

— Вот это хорошее начало знакомства, — хмыкнул Хам, он меня, конечно, совсем не испугался, — А без чалмы, братец, ты знаешь на кого похож? На необрезанный мужской орган неверного.

Я схватился за кинжал, но тут же сообразил, что зарезать в первый же день своего брата-мюрида — не лучшая идея. Так что кинжал я с пояса снял и бросил, чтобы не было лишнего соблазна, а потом двинулся на Хама, сжимая кулаки.

Хам и теперь не смутился, а тут же принял боевую стойку.

— А давай. Тебя мало во дворе били, Ила Победитель кувшинов?

— Я Победитель джиннов! Извинись за всё, что ты сказал.

— Пока не за что извиняться. Вот когда я тебя отделаю так, что ты встать помочиться не сможешь — тогда извинюсь. Уговорил.

Я бросился к Хаму, но нашу уже почти начавшуюся потасовку прервал старейшина Башни Ибрагим. Он появился в дверном проеме, где не было никакой двери, вместе с еще двумя мюридами.

— А ну прекратите, оба! — прикрикнул косоглазый Ибрагим, — Ила, ты правда безумен? Почему ты в первый же день создаешь столько проблем?

Это обидело меня еще больше. Разве я создавал проблемы? Это же Хам начал надо мной потешаться, причем самым грубым недопустимым образом. Однако я не собирался жаловаться Ибрагиму на Хама, это могли счесть слабостью. Так что я просто молчал и мрачно сопел от злости.

— Ты будешь наказан, Ила, — почти что торжественно объявил мне Ибрагим, — Прости, новый брат, но если я не накажу тебя — меня самого накажет Шамириам. А мне это зачем? Так что ты сегодня без ужина, Ила. Возможно пост смирит твой гнев и твою гордыню. На ужин у нас, кстати, козлятина с горным луком — ароматная, жирная и очень вкусная. Но ты ляжешь спать голодным, за то, что поднял руку на своего брата.

— Я на него еще не поднял руку, — мрачно буркнул я.

— А если бы поднял — я бы её тебе сломал, — не преминул заметить на это Хам.

Ибрагим поглядел на моего обидчика — одним глазом, потому что второй его косой глаз продолжал смотреть куда-то в стенку.

— Ты тоже хорош, Хам, — заметил Ибрагим, — Так-то ты встречаешь нового брата?

— Мне такой брат нужен, как ослу пергамент, — выругался на это Хам, — Я же тебе говорил — мне и одному хорошо жилось. А теперь мне сюда заселили безумца. Агрессивного и опасного безумца! Ты сам видел, что он творил во дворе, Ибрагим. А погляди, что этот ублюдок сотворил с чалмой…

Хам ткнул своим жирным, как конская колбаса, пальцем в сторону моей размотанной чалмы.

— Мда, — хмыкнул Ибрагим, — Однако ж, ты и сам не умел наматывать чалму, когда пришёл к нам сюда, Хам.

— А тебе почем знать? — рассвирепел Хам, — Я сюда пришел на год раньше тебя, Ибрагим.

— Однако старейшиной Шамириам сделала меня, а не тебя, — спокойно ответил Ибрагим, — Ну вот что… Чалма должна быть намотана, намотана правильно и намотана на голову Илы. Ты ему поможешь, Хам. Ты позаботишься о своем брате и соседе.

Вот это мне очень сильно не понравилось. Забота Хама — это последнее, что я сейчас хотел получить.

— Я сам справлюсь, — заявил я.

Ибрагим на это только мрачно покачал головой.

— Сейчас же молитва, и ужин уже, — принялся тем временем негодовать Хам, — Я хочу свершить священный обряд, а потом — свершить мой ужин! А не мотать чалмы на больные головы сумасшедших подонков.

— Ну… — Ибрагим развел руками, — Быстрее намотаешь чалму — быстрее пойдешь на молитву и ужин, Хам. А если не хочешь проявить братскую любовь к Иле и помочь ему — так это дело твое. Только тогда я вынужден буду рассказать все Шамириам. И ты, Хам, пойдешь завтра чистить нужник.

Хам от злости даже скрипнул зубами.

— Ладно. Твоя взяла, Ибрагим. Давай, проваливай. Чалма будет у этого сына осла на башке, обещаю тебе. Молись, чтобы я не придушил его в процессе намотки, потому что он меня сильно разозлил.

— Нам не нужен еще один мертвый брат, Хам, — ответил Ибрагим, как будто даже испуганно.

А после этого ушёл, вместе со своими двумя соратниками.

Я же был и расстроен, и шокирован одновременно. Что значит «еще один мертвый брат»? Выходит, что Хам здесь кого-то уже убил? Убил и остался после этого в монастыре? Но больше всего меня расстроили даже не эти непонятные намеки, даже не то, что Ибрагим наказал меня, а не Хама, а то, как Хам говорил со мной или даже с Ибрагимом. Это было просто немыслимо. Здесь все было немыслимо, в этой Башне. Начиная от её черного цвета и женщины-устада, и кончая тем, как ведут себя местные послушники.

Хам молча поднял мою совсем запутавшуюся чалму и принялся распутывать.

Я некоторое время наблюдал за ним, тоже молча, но потом не выдержал:

— Хам, ты понимаешь, что за такие речи в городе тебя бы уже давным давно зарезали? И как ты говорил с Ибрагимом? Он же старейшина!

— Ты городской ублюдок, вот что, — пробасил Хам, не отрываясь от разматывания чалмы, — Шамириам была права. Но ты больше не в городе, сын осла. Тут тебе не будет «здравствуй, пожалуйста, извольте», неженка, а будет боль, если еще раз посмеешь мне дерзить. А твой Ибрагим — просто косой трусливый придурок. Лучше бы Шамириам назначила старейшиной верблюда — больше бы было толку, чем от этого болезного.

Теперь на глазах у меня уже навернулись слёзы. Это все было неправильно, слишком неправильно.

— Я… Я не так себе представлял жизнь шаэлей, — пробормотал я, не сдержавшись.

— Смотри внимательно, как мотать чалму, — потребовал Хам, проигнорировав мою реплику, — Один раз показываю!

Хам намотал чалму на феску своими огромными ручищами удивительно быстро, проворно и умело. Видимо, тут все дело было в практике.

— Спасибо, — выдавил я из себя и потянулся к чалме.

Но Хам на это только в очередной раз расхохотался:

— Куда руки тянешь, дурень? Я же просто показал. Эта чалма тебе на башку не влезет, сам погляди!

И Хам нахлобучил мне на голову свое сооружение с такой силой, что я пошатнулся и чуть не упал. Он оказался прав — чалма тут же сползла и упала. Однако теперь, завязанная Хамом, а не мной, не размоталась.

— Чалму нужно завязывать у себя на голове, — пояснил Хам, — Сначала надеваешь на свою бесполезную голову феску, потом мотаешь на неё чалму. Как я тебе показал. Тогда будет держаться. Ясно тебе, верблюжий какиш?

— Да пошёл ты к шайтану! — снова разозлился я.

— Я тебя ночью придушу, — спокойно сообщил мне Хам, — А теперь — время молитвы и потом ужина. Однако без чалмы на молитву идти нельзя, на ужин — тем более. Так что ты, плод любви горца и ослицы, останешься здесь. И будешь мотать чалму. И чтобы к моему приходу твоя чалма была намотана на твою же голову также идеально, как у самой принцессы Зиш-Алис! А иначе я эту чалму вобью тебе в башку на манер гвоздя. Понял меня?

— Тебя никто не будет понимать, пока ты так разговариваешь, Хам, — ответил я, вложив в этот ответ все мое презрение.

— Ох, ох, ох, — закудахтал Хам, — Глядите-ка, городской мальчик обиделся на наши мужицкие речи! Или городская девочка? У тебя мужской орган-то есть, Ила? Или тебе там при обрезании лишнего оттяпали, и теперь ты евнух? Ила — что это за имечко вообще такое? Женское что ли?

Хам сплюнул на пол и, не дожидаясь ответа, вышел в коридор. Там уже сновали остальные мюриды, они все шли на молитву и ужин. Вскоре я остался на этаже совсем один, с моей неповязанной чалмой.

Я плакал, рыдал и искусал себе губы в кровь. Меня мучил голод, я ничего не ел с самого завтрака, а мои раны, нанесенные палками послушников, к ночи разболелись. Но больнее всех телесных ран была моя обида, а еще больнее — мое одиночество.

Я ощущал себя здесь в этой обители — чужим, лишним, ни на что не годным и никому не нужным. Все оказалось обманом. Это была не обитель святых людей, это было сборище отбросов, висельников. Шейх обманул меня, он заманил меня в логово скорпионов! Я утешался лишь моими воспоминаниями о поездке с шейхом сюда — когда у меня впервые в жизни появилась надежда. Я вспоминал, как шейх ласково говорил со мной, как он явил мне чудеса, как он исцелял людей, как учил меня мудрости… Не вспоминал я лишь одного — как шейх отвел меня к черным камням в Долине Крови и там творил непонятный обряд. Это было слишком страшное и непонятное воспоминание. Но в остальном шейх был добр ко мне, а еще он показал себя на самом деле великим мистиком.

Так мог ли такой святой человек просто посмеяться и поиздеваться надо мной, заточить меня в черную Башню на расправу Хаму и ему подобным? Я в это не верил. Шейх, пока мы ехали сюда, рассказывал мне о покорности, о любви, о смирении, о тех вещах, без которых человеку не стать шаэлем. И я решил, что все происходящее — тренировка для меня, испытание, проверка, могу ли я стать воином и мистиком. Сломаюсь ли я, струшу или явлю мою скрытую силу.

Вот зачем шейх поселил меня в эту проклятую Башню — это первый этап моей великой пробы. И я должен пройти это испытание с честью, а иначе на что я вообще годен?

Конечно, мерзкий голосок шайтана внутри меня нашептывал мне и другое — он нашептывал, что если здесь учат великих воинов — то что тогда тут делает Хам, что тут делает Ибрагим? Вот те шаэли из белой Башни, которых я встретил сегодня — они были похожи на воинов и мистиков, они были самим воплощением духа шаэлей. А Хам и Ибрагим были тут уже давно, но никто из них образцом благородства и веры так и не стал… Это смущало меня.

Однако я прогнал такие мысли прочь. Я решил, что не сломаюсь — что бы ни случилось.

И я сотворил вечернюю молитву в одиночестве, я попросил Отца Света дать мне сил простить Хама и одновременно одолеть его. А потом я принялся мотать чалму, и моя смертельная решимость придала мне сил и точности движений. Через некоторое время чалма была у меня на голове, и она даже там держалась!

Я уселся на свой матрац, скрестив ноги, и стал ждать. Я вспоминал, как обычно сидел на наших стоянках в пустыне шейх — молчаливый, безмятежный и мудрый, будто познавший все тайны Вселенной. Я хотел быть таким же, как он. Я буду таким, чего бы мне это ни стоило…

Через некоторое время совсем стемнело, так что я встал, чтобы зажечь лампу на верблюжьем жире. Лампа у нас в келье была, имелось даже огниво, чтобы её зажечь.

Вскоре свет ламп загорелся и в коридоре, и в соседних кельях, послышались шаги и голоса — мюриды вернулись с ужина.

Я весь напрягся, ожидая Хама, внутри у меня всё сжалось, я был готов к битве!

Но в мою келью вошел не Хам, а старейшина Ибрагим. Он глянул своим косым глазом на мою чалму, подошел, подергал её на моей голове.

— Очень неплохо для первого раза, — констатировал Ибрагим, — Только кончик подоткни. Ты завязал, как караванщик, а шаэли ведь не оставляют кончиков. Его надо завязать в узел, как на моей чалме, видишь? Только у меня узла три, потому что я старейшина, а у тебя должно быть два.

— Хорошо, Ибрагим, — спокойно ответил я.

Но Ибрагим не уходил, он, казалось, был чем-то обеспокоен. Он вообще был дерганым парнем, а теперь задергался еще больше, чем обычно.

Ибрагим покосился на дверной проем, за которым ходили послушники, а потом тихо произнес:

— Ладно. Омовение перед сном можешь совершить на первом этаже Башни. Тазы и вода там у нас есть. Мисвак тебе дали?

— Мисвак у меня свой, — ответил я, не понимая, почему Ибрагим так беспокоится.

Мисвак — это палочка для очистки зубов. После приемов пищи и перед сном наш народ старается чистить зубы, чтобы они не разболелись от остатков пищи.

— И еще, — перешел наконец Ибрагим к главному, — По поводу твоего брата Хама… В общем тут нехорошая ситуация.

— Это я уже понял, — кивнул я.

— Ну да. Но ты всего пока не знаешь. В общем… Тут до тебя жил один паренек. Назим его звали. Назим Оливка. Но он этой зимой, несколько лун назад, умер.

— Умер? Это Хам убил его?

— Ну-ну, — Ибрагим похлопал меня по плечу, — Не надо бросаться такими словами, брат. Назим умер во сне. Неизвестно почему. Наши братья из белой Башни Света иногда так умирают, когда не умеют справится с мистическими энергиями Отца Света. Но это бывает очень редко. Прямо очень-очень редко. Потому что, в отличие от других сект, шейх обо всех нас заботится и каждого бережет. А в нашей черной Башне мюриды умирают еще реже. На моей памяти один Назим и умер. Но никто не знает почему. Умер он от удушья. Вот.

— Хам сказал, что он придушит меня ночью, — пробормотал я, теперь я уже не мог скрывать мой страх, он прорвался наружу.

— Ну это же просто фигура речи, да? Ты же понимаешь? Хам в целом неплохой парень, просто у него язык острый. Он до того, как сюда попасть — чистил нужники в каком-то городке. С тех пор он и ненавидит это занятие, так что я ставлю его на место, угрожая ему, что отправлю чистить нужник, если он будет слишком уж донимать братьев.

— Ясно. Но если Хам не убивал Назима — отчего же Назим тогда умер? Не справился с мистическими энергиями?

— Ну нет, — рассмеялся Ибрагим, — Нет, у нас в черной Башне никаких мистических энергий не водится. Мы больше работаем, а смерть от мистических энергий — это опасность для парней из белой Башни. А отчего умер Назим — это один Отец Света ведает. Но…

Ибрагим назидательно поднял палец:

— Но наш шейх знает и видит всё. Ему открыты мысли, сны и тайны сердца каждого из нас. Так что будь на Хаме грех убийства — шейх бы это непременно увидел и изгнал бы Хама.

— Но зачем ты тогда мне всё это рассказываешь?

Я на самом деле не понимал. И сам Ибрагим, похоже, тоже. Он пожал плечами:

— На всякий случай. Будь начеку, ладно? Помирись с Хамом. Он же все-таки твой брат.

— Он не мой брат! — вырвалось у меня, — У меня когда-то были братья, но их всех убили. А Хам — просто несносный грубиян, не имеющий никакого понятия о чести и вежливости.

Ибрагим на это мрачно покачал головой:

— Не говори так. Мы все тут братья. Я-то тебя наказывать за слова не буду, ясное дело, но если Шамириам услышит… В общем, если вы с Хамом не помиритесь, то отправитесь вместе чистить нужник, вот что.

— Ага. Поди помирись с таким упрямцем!

— Ты главное сам не будь упрямцем, Ила. Если хочешь здесь у нас остаться. Доброй тебе ночи, да благословит Отец Света твои сны.

— Доброй ночи, Ибрагим, да сохранит тебя Отец Света от змей, скорпионов и шайтана.

И Ибрагим ушел к себе, наверх Башни.

А я, зверски голодный и так не поужинавший, отправился вниз, совершить омовение.

Когда я вернулся в келью, Хам уже лежал на своем матраце, накрывшись верблюжьим одеялом, потому что ночи тут, в каменной пустыне, были прохладными. Лампу в келье он погасил, но в коридоре горело целых две, их, видимо, оставляли на ночь.

Я не видел, спит Хам или бодрствует, но в любом случае говорить с ним у меня не было никакого желания. Так что я просто лег, хотя сразу уснуть, конечно, не смог.

Я надеялся, что Хам дрыхнет и до утра оставит меня в покое, но не тут-то было…

— Ты небось еще и храпишь, как верблюдица, а? — раздался в полутьме голос Хама.

Я не ответил, я сделал вид, что сплю.

Хам в ответ на мое молчание метнул в меня что-то — это оказалась косточка от финика.

Я швырнул косточку ему обратно.

— Отстань. Дай поспать.

— Умаялся, да? — осведомился Хам, — Ну-ну, спи тогда. Только я надеюсь, ты помолился, попросил Отца Света, чтобы утром проснуться? А то всякое бывает…

— Что бывает?

— Всякое, — ответил Хам, уже с явной угрозой.

Я просто отвернулся от него к стене, но сна у меня теперь не было ни в одном глазу.

— У меня тут раньше был другой сосед, — задумчиво продолжил Хам через некоторое время, — Назим его звали. Так вот этот шайтанов сын мешал мне спать. Парень был бесноватым. Он всю ночь напролет себя трогал.

— Что делал?

Я понятия не имел, о чем толкует Хам, но отмалчиваться и делать вид, что я сплю, было сейчас просто глупо.

— Ну трогал себя. Между ног.

— Но зачем?

Хам хохотнул:

— Не понимаешь что ли? Ты совсем дурачок, Ила? Или ты сын башара? Зачем по-твоему мальчики себя трогают между ног? Этот Назим еще целыми днями ходил за Шамириам. Все говорил ей «моя госпожа то, моя госпожа сё». Однажды даже коснулся её руки, якобы случайно. За это его палками избили в кровь, а Шамириам вообще перестала с ним говорить. Но ублюдок продолжал о ней мечтать каждую ночь. Каждую проклятую ночь он лежал там же, где лежишь ты, и всё пыхтел… В общем, однажды мне это надоело. Какой уж тут сон, когда рядом такой одержимый сластолюбец?

Я ожидал продолжения истории, но Хам замолчал. Неужели он и правда убил Назима? Или он просто издевается, запугивает меня?

Я вдруг рассвирепел, и тогда меня прорвало от ярости.

— Это омерзительная история, — произнес я, громко, во весь голос, — И твой Назим, да простит его Отец Света и да направит его душу в Рай, омерзителен. Коснуться чужой женщины — подумать только… Впрочем, ты ничем не лучше, Хам. Твой Назим был одержим похотью, а ты одержим злобой. А теперь я буду спать. Если хочешь меня придушить во сне — души, давай!

Неизвестно, собирался ли Хам мне ответить на это — скорее всего собирался. Однако в этот момент в коридоре раздались шаги кованых сапог. Через несколько мгновений в нашу келью зашел незнакомый мне шаэль в черном. Он был в сапогах и с саблей, видимо, он не спал этой ночью и стоял в Башне на часах.

— Кто тут орёт на всю обитель, кто тревожит покой моих братьев? — осведомился шаэль.

— Ила Победитель козлов, — тут же указал на меня Хам, — Он мне спать мешает!

Не говоря больше ни слова, шаэль подошел ко мне, а потом ударил меня сапогом в грудь — с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я едва сдержал крик. А шаэль просто молча вышел из кельи и отправился на свой пост.

— А вот теперь можно спать, — удовлетворенно произнес шепотом Хам, — Когда выродки наказаны — вот тогда я сплю спокойно, и сны мои полны откровений Отца Света. Но если захрапишь или разбудишь меня — одним ударом уже не отделаешься, обгаженная верблюжья колючка. Доброй ночи.

Хам повернулся на другой бок и через некоторое захрапел. Храпел он, как оказалось, оглушительно громко, как умирающий верблюд.

А я ощупал собственные ребра — каким-то чудом все они оказались целыми. Но в груди все еще нестерпимо болело, а дышать было тяжело. Я до крови прикусил себе губу и помолился. Я должен быть сильным. Должен. Я буду сильным. Я все выдержу и вытерплю, чего бы мне это ни стоило. Пусть все будет по воле Отца Света — я готов ко всему.

Уснул я только уже под утро. Сначала храп Хама меня нестерпимо раздражал, но о том, чтобы его разбудить, не могло быть и речи. Я понимал, что в этом случае Хам поднимет шум, и меня снова будут бить, а то и оставят без завтрака. А желудок у меня уже и так сводило от голода. Похоже, что бы я ни делал — виноват тут буду только я, а не Хам. Наказывали, по крайней мере, всегда меня — что старейшина Ибрагим, оставивший меня без ужина, что этот сапогастый часовой, пнувший меня в грудь.

Я не понимал, почему так. Зачем в этой обители вообще терпят Хама, почему не погонят его прочь? Шаэля из него все равно не выйдет, это было ясно. Тем более если поверить версии, что Хам на самом деле убил своего прошлого соседа по келье…

Однако ближе к утру я рассудил иначе — если Хам храпит, значит, он спит, а раз так — то и задушить меня не сможет. И после этого храп Хама стал меня уже успокаивать. Кроме того, я смертельно устал, все мое тело ломило от полученных побоев, так что незадолго до рассвета я провалился в тяжелый и глубокий сон.

В то утро мне приснилось нечто странное. Моих обычных кошмаров и видений, как злодеи убивают мою семью, не было. Не было и крылатой золотой девушки с мечом. Вместо этого я увидел во сне какое-то огромное помещение, циклопические залы… По этим залам что-то двигалось и пело, какая-то чудовищно большая толпа — целая армия. Будто там был военный парад, будто чье-то войско маршировало на войну.

И в этом сне я ощутил ужас, какого не ощущал никогда прежде — леденящий, запредельный.

Когда меня разбудил крик шаэля — этот ужас на некоторое время так и остался во мне. Открыв глаза, я не смог сразу вспомнить где я нахожусь, что я здесь делаю, и даже кто я такой.

— Возвеличивайте Отца Света, братья! — орал в коридорах Башни какой-то очень голосистый мюрид, — Возвеличивайте Его, ибо Он послал нам рассвет, Он рассеял ночь и тьму!

Хам был уже на ногах, он стоял и мрачно глядел на меня.

— Ты ночью храпел, Ила Победитель ишака. Ты мешал мне спать. За это я тебя следующей ночью удавлю. Думай об этом весь сегодняшний день, шайтаново отродье.

— Это ты храпел и мешал мне спать, — откликнулся я, немного придя в себя, — За это я тебя побью.

— Хм. Ну попробуй. Без зубов же останешься. Чем будешь тогда жевать козлятину? Впрочем, ты прав — сегодня тебя опять оставят без ужина, потому что ты неумеха, и козлятину тебе жевать не придется. Так что и зубы тебе ни к чему, братишка.

— Шакал твой братишка!

Впрочем, прямо сейчас драться ни один из нас явно не собирался — ни я, ни Хам. В Башне все еще звучал призыв к молитве, все мюриды спешили одеться.

Был рассвет, я оделся, посетил нужник, совершил утреннее омовение, потом кое-как наспех намотал чалму — получилось у меня сносно, но хуже чем вчера, потому что сейчас я очень спешил, как и все остальные.

Вся братия обители собралась в просторном дворе на утреннюю молитву — все две сотни мюридов. Двор был столь велик, что мы все заняли лишь его половину. В западной части двора опустились на колени обитатели Башни Света в белых одеждах — все красивые и благообразные юноши, как на подбор. Восточную часть заняли мюриды из черной Башни Творца — наше отребье, мои товарищи в черных одеяниях.

Еще откуда-то вылезло несколько кошек, то ли они хотели помолиться вместе со всеми, а то ли просто вышли погреться на солнышке.

Здесь у каждого было свое собственное место во время молитвы, так что старейшина Ибрагим указал мне на самый край двора, возле хозяйственных построек:

— Ты будешь там, Ила.

Я послушно занял положенное мне место, с краю и позади всех остальных. По крайней мере, рядом со мной не оказалось ни Хама, ни того ночного часового, который меня бил. Хам был в центре, а часового я сейчас не видел, хотя вряд ли я вообще смог бы его узнать, ночью в полутьме я не разглядел его лица.

Из черной Башни появилась Шамириам в черной чадре, она опустилась на колени позади меня, видимо, чтобы не отвлекать мужчин от благочестивой молитвы своим присутствием.

Впрочем, как по мне, это было сомнительное благочестие. Виданное ли дело, чтобы женщина молилась вместе с мужчинами?

Но я уже ничему не удивлялся. Даже тому, что молиться мы сейчас явно будем не в сторону восходившего на востоке солнца, как учил меня шейх по пути сюда, а в сторону севера — где за стеной монастыря высились горы, а во дворе обители стояла Заповедная Башня шейха.

Последним явился Нус — устад белой Башни Света. Он не спеша прошел по проходу, который разделял «белых» и «черных» братьев, ибо сидели одни на некотором расстоянии от других, будто опасались приближаться друг к дружке. Нус улыбался всем, мимо кого проходил, и от его улыбки, казалось, исходил солнечный свет. Даже у меня на сердце почему-то полегчало, когда я увидел его.

А вот шейх так и не появился, не вышел из своей Заповедной Башни. Я понял, что предстоять на этой молитве будет Нус. Нус опустился на колени лицом к нам возле высокого камня, стоявшего в центре двора, воздел руки. Он начал сильным распевным голосом читать молитву, а мы все повторяли:

— Отец, ниспошли нам свой свет, ниспошли нам свою любовь, ниспошли нам свое знание, ниспошли нам свое понимание, ниспошли нам тайны твои! Ибо мы измучены миром, сотворенным злым Творцом, и мы устали от злобы его. Дай же нам рассеять темную плоть и растворится в твоем свете, в твоем духе! Ибо это — желание наших сердец. Благослови нашего шейха, Отец, наш путеводный маяк, нашу звезду в этом мире тьмы! И спаси нас от смерти, и возьми нас живыми на небеса, как ты взял нашего шейха.

Теперь я повторял уже увереннее, чем вчера, я узнал эту молитву. Её же вчера читал шейх, когда мы только приехали в обитель.

После молитвы на сердце у меня потеплело, остатки ночного кошмара, привидевшегося мне под утро, рассеялись. Жаль только, что шейх к нам почему-то не вышел.

Когда молитва окончилась — большинство «белых» братьев отправились обратно в свою Башню, лишь несколько шаэлей двинулись к конюшням, наверняка куда-то поскачут с каким-то поручением шейха, возможно даже будут сражаться с горцами-разбойниками…

Я смотрел на обитателей Башни Света с завистью, а потом заметил Садата, который топал в белую Башню вместе со своими новыми братьями.

Я помнил, что с «белыми» мюридами мне говорить нельзя, однако моя зависть к Садату была столь велика, что я не сдержался:

— Эй, Садат! Доброе утро. Как жизнь?

Садат заколебался, не зная отвечать мне или проигнорировать. Но ему явно было интересно узнать, как живут в черной Башне, точно также как мне было интересно узнать про белую.

— Жив по воле Отца Света, — усмехнулся Садат, — А как ты, брат?

Однако разговора не вышло. За моей спиной взвизгнула Шамириам:

— Ила, ко мне. Живо.

На Садата, в отличие от меня, никто не кричал, однако он счел нужным прервать беседу, кивнуть мне на прощание и пройти мимо.

Я же поплелся к Шамириам. Она уже раздавала «черным» мюридам указания, старейшина Ибрагим на другом конце двора занимался тем же самым. Нам, похоже, сидеть в Башне сегодня не придется, да и вообще никогда не придется. На нас были все работы по обслуживанию обители.

— До обеда будешь таскать воду, — сообщила мне Шамириам, — Вместе с Хамом и Билялом. Они тебе все покажут и расскажут.

Хам и Билял уже были тут же, рядом. Хам гадко ухмылялся, а Билял оказался тем мелким и щуплым пареньком, который вчера принес мне черные одежды мюрида. Судя по виду — Билял тут вообще был самым младшим из всех, возможно ему еще даже не было шестнадцати.

В принципе, это было ожидаемо — я ждал новых испытаний, я был к ним готов. Но тем не менее, в очередной раз не сдержался и возмутился:

— Моя госпожа, вчера вы мне сказали, что носить воду — работа для новичков…

— Так и есть, Ила. Ты — новичок.

— Да, но Хам-то не новичок. Почему же я должен носить воду с ним?

— А Хам у нас всегда носит воду. Он у нас ни на что другое не годен. Зато силы у него — как у быка. Так что я бы на твоем месте радовалась, что получила такого сильного напарника. С Хамом быстрее управитесь, да и тебе придется тащить меньше.

Это все было очень сомнительно. В смысле — в силах Хама я не сомневался, но вызывало сомнение, что он будет использовать свою силы для переноски воды, а не для того, чтобы заставить меня её тащить.

Но спорить тут было бесполезно, а Шамириам уже забыла про мое существование и бросилась давать указания другим мюридам.

— Ты тащи нам лепешки на завтрак, — лениво приказал Хам Билялу, — А ты… Ты ведра неси. Они под восточной стеной, рядом с баней.

Вроде бы указание Хама было здравым, кроме того, он на этот раз обошелся без оскорблений. Я твердо решил, что не буду начинать конфликт первым, так что без лишних вопросов пошел за ведрами.

— Бери пять штук! — прикрикнул мне в спину Хам, — Когда наполним ведра — этот задохлик Билял больше одного все равно не унесет.

Я так и поступил, когда я вернулся с ведрами, довольно объемистыми, Хам и Билял уже ждали меня возле северной стены обители, недалеко от Заповедной Башни шейха. У Биляла в руке был сверток, видимо, с лепешками. А в стене здесь я с удивлением рассмотрел небольшую калитку.

— Значит, отсюда можно выйти не только через ворота?

— Кому надо — тому можно, — чванливо ответил Хам, потом достал ключ и открыл калитку.

За северной стеной монастыря возвышались горы, здесь холмистая каменная равнина уже переходила в настоящий горный хребет. Я знал, что дальше к северу есть горы еще выше, доходящие до самых облаков, я видел их, когда мы ехали сюда по каменной пустыне. Эти горы за монастырем по сравнению с теми дальними чудовищными громадами были совсем небольшими, но отсюда, от подножия казались гигантскими. Задрав голову, можно было даже увидеть, что высоко над обителью на этих горах есть небольшие пологие склоны, где растет какая-то трава и чахлые деревца.

Вверх в горы прямо от калитки монастыря уходила крутая тропа.

— Да ты не бойся, — протараторил Билял, заметив каким взглядом я смотрю на тропу, — Выглядит жутко, на на самом деле это не так сложно, как кажется. Тут идти шагов двести. Родник выше по тропе. Нам надо всего-то сделать сто одиннадцать ходок, и дело сделано.

— Сто одиннадцать?

— Ну да, — объяснил Билял, — Я считал, именно столько нужно, чтобы наполнить все цистерны в обители. Ты не переживай. Если поторопимся — до обеда все успеем.

Мы вышли на каменистую тропу, уходившую вверх сквозь скалы. Калитку в стене монастыря Хам за нами прикрыл, но на ключ запирать не стал.

— А почему не на ослах? — спросил я.

— Так дольше будет, — охотно ответил Билял, — Тропа крутая, осёл будет спотыкаться. Да и пока его навьючишь, пока закупоришь фляги, потом откупоришь. Ведрами — быстрее…

— Ну хватит болтать, — недовольно произнес Хам, как только мы стали подниматься вверх по тропе, — У меня от вашей болтовни башка болит. Заткнитесь оба. И давай мне лепешки. Вы сегодня без завтрака, шайтаны. Мне лепешки нужнее, потому что я больше вас, а значит и питания мне потребно больше.

Билял покорно протянул Хаму сверток с лепешками. Однако я не был намерен это терпеть. И дело было даже не в том, что я голодал уже почти сутки, а просто Хам меня достал.

— Это мы что ли шайтаны? — осведомился я у Хама, который шел по тропе первым, — Правоверные побивают шайтана камнями, Хам. И побивают ими не нас. А тебя! Так и кто тут шайтан?

Я поднял с тропы мелкий камень, в которых тут недостатка не было, и запустил его Хаму прямо в голову.

Камень угодил точно в цель — в ту часть Хамовой башки, которую не закрывала чалма.

— Ослиный пенис! — выругался Хам, схватившись за затылок.

Хам резко остановился и повернулся ко мне. Оказавшийся между нами на узкой тропе Билял с ужасом вжался в скалу, будто хотел сейчас в неё всосаться.

— Братья… — испуганно пробормотал Билял.

— Эта южная черножопая гнида мне не брат, — заявил Хам, сверля меня взглядом, — Из какой дыры наш отец-шейх вообще его достал? Откуда привез? В каком нужнике нашел? Самое главное — зачем наш возлюбленный шейх притащил его сюда? Не для того ли, чтобы я поучил его уму-разуму?

— Может ли научить уму тот, у кого нет собственного ума? — спросил в ответ я, — Из тебя учитель так себе, Хам. Смотри, как бы я тебя не научил…

— Я тебя калекой сделаю, — пропыхтел Хам, — Другое учение с тобой не работает вообще. Твоя мамаша-шлюха тебя вон учила-учила, да видать не выучила…

И вот тогда меня охватила ярость.

После таких слов по всем законам и традициям я должен был Хама не просто избить, а зарезать насмерть. Это теперь было дело чести. При этом я прекрасно понимал мое положение. Во-первых, я не могу убить моего брата-мюрида, пусть даже такого, как Хам. Во-вторых, он меня выше ростом, больше, тяжелее и ручищи у него, как у кузнеца. Да и на тропе он стоит выше меня, он может меня покалечить одним ударом — просто спустит меня вниз по тропе, и я переломаю тут себе все кости…

Во мне сейчас схлестнулись три желания — желание наказать Хама, желание остаться целым самому и желание быть все же хорошим мюридом и вообще не доводить до кровопролития. И был еще страх, но мой праведный гнев гнал этот страх прочь…

А Хам уже поднял с тропы камень. Не такой мелкий, как я швырнул в него, а увесистую каменюгу.

— Закрой глаза и сделай вид, что ты ослеп, — посоветовал Хам Билялу, и Билял покорно зажмурился.

Я выпустил из рук ведра, которые тащил я один — все пять штук. Ведра тут же загрохотали, покатились вниз по тропе.

— Ну давай! — заорал я Хаму прямо в лицо, — Давай! Бей!

А ведь он меня убьет — подумалось мне. Как уже убил Назима, своего прошлого соседа по келье, если верить слухам. Но мне сейчас было плевать. Я должен стать шаэлем или умереть. Тот позор, который я пережил в детстве, когда сбежал от драки — не должен повторится никогда. Вот ради этого я готов был умереть, лишь бы не быть никогда больше маленьким и слабым.

А в следующий миг вдруг случилось нечто очень странное. Хам замахнулся булыжником, он даже его бросил… Но камень полетел мимо моей головы, куда-то в сторону, он загремел вниз по горной тропе.

А потом Хам пошатнулся.

— Зрение мутится. Ничего не вижу… — выругался Хам.

Лицо у него все покраснело, будто он только что ехал по пустыне — летом, в полуденную жару.

— Жарко, — пожаловался Хам.

Он облокотился рукой о скалу, потом тяжело привалился к ней плечом.

Я понятия не имел, что происходит, но начатое надо было закончить — и я двинулся к Хаму, сжимая кулаки и намереваясь разбить ему в кровь физиономию.

Хам тем временем совсем сполз на тропу, теперь он просто напросто растянулся на ней. И даже сверток с лепешками, которых он так жаждал, вывалился из его руки.

Да что с ним такое?

Так или иначе, но бить лежачего я не собирался, так что драку наверное придется отложить? Рожа у Хама тем временем стала совсем красной, будто он только что сунул лицо в костер.

— Жарко, — пожаловался Хам слабым голосом, — Пить. Дайте пить…

— Отец Света, помилуй нас, — испуганно протароторил Билял, уже открывший глаза, — Что с ним? Ила, что ты с ним сделал?

— Я ничего не делал, — честно ответил я.

Я теперь и сам перепугался. Я был готов к драке — но не к тому непонятному, что сейчас происходило.

— Он заболел? — спросил Билял.

— Не знаю…

Я пощупал лоб Хама, и тут же отдернул руку. Хам был такой горячий, что обжигал. Ясно было одно — с такой температурой люди долго не живут.

— Беги в обитель за помощью, — сказал я Билялу.

— За помощью? А кого звать? — растерялся паренек.

— Да кого угодно! — разозлился я, — Ибрагима, Шамириам, Нуса, хоть самого шейха! Он умирает, понимаешь ты? Помилуй нас, Отец Света.

Билял не стал задавать лишних вопросов, а бросился к калитке вниз по тропе. Благо, уйти мы успели еще очень недалеко.

Я же взвалил на себя Хама, раскаленного, как долго лежавший на солнце камень, и потащил его вниз по тропе. Это было очень нелегко, парень весил раза в полтора больше меня самого, а я уже почти сутки ничего не ел и этой ночью почти на спал, так что сил у меня было маловато.

Однако я кое-как сумел втащить Хама в калитку, возле которой валялись сброшенные мною вниз ведра.

В обители меня уже встречали — прямо за калиткой стояли Шамириам, Билял и трое незнакомых мне мюридов в черном. Видимо, Шамириам была где-то недалеко, поэтому Билял нашел её быстро.

Я положил Хама на землю и, тяжело дыша, сообщил:

— Ему плохо.

Шамириам тут же опустилась рядом с Хамом на колени, коснулась пальцем его лба. И в ужасе подняла на меня глаза:

— Что с ним? Что ты с ним сделал?

— Да ничего, госпожа! Я ничего с ним не делал. Почему вы все думаете, что это я сделал? Он просто вдруг ослаб и упал. И температура поднялась. Есть у нас лекарь? Позовите его.

Хам теперь дышал с явным трудом. И вот тогда мне вспомнилось — пещера в оазисе. И мальчик по имени Эльсид, который дышал точно также…

И мне стало так страшно, как бывало только в моих ночных кошмарах.

Шамириам поднялась на ноги:

— Лекарь тут бессилен. Дайте ему пить. А я приведу шейха, если на то будет его воля.

И Шамириам решительно, чуть ли не бегом, двинулась к Заповедной Башне шейха. Через несколько мгновений она уже открыла дверь и исчезла в зеленой Башне, к счастью, Башня была совсем рядом, возле северной стены монастыря.

— Я принесу пить, — пообещал Билял и побежал к хозяйственной постройке, где была цистерна с водой.

А я тупо, будто во сне, глядел на зеленую Башню.

— Разве туда можно входить без позволения шейха?

— Ей можно, — мрачно ответил мне один из мюридов, все трое сейчас смотрели на умиравшего от неизвестной болезни Хама, — Ей, и еще Нусу. Только устады могут войти в Башню шейха без его приглашения.

Губы Хама тем временем зашевелились, он пробормотал:

— Проклятая жара. Адское пекло…

— Отец Света, помилуй нас, — хором произнесли мюриды.

Билял бежал к нам с пиалой воды, расплескивая по пути её содержимое. А Хам вдруг облокотился на руку, уперся в землю и поднялся. А потом даже осмотрелся.

— Что это я? — удивленно спросил он, ни к кому особенно не обращаясь.

Ему явно становилось лучше, прямо на глазах. Лицо все еще было красным, но уже не таким красным, как раньше. Я подошел к Хаму, пощупал ему лоб. Температура спадала, причем стремительно. Хам был все еще горячим, но теперь уже не раскаленным. Теперь у него был обычный жар, как у лихорадочного больного.

Взгляд у Хама сфокусировался и застыл на мне. А потом на его лице отразилась мучительная работа ума. Он все вспомнил. И в следующий миг вскочил на ноги, пошатнулся, но устоял, и закричал:

— Отойди от меня. Шайтан, отойди!

— Хам, послушай, я…

— Отойди!

Я не стал отходить, но Хам уже сам отбежал от меня на пару шагов. Чувствовал он себя, судя по всему, теперь превосходно. Физиономия у него теперь стала белеть — не от болезни, но от смертельного страха.

— Отец Света, помилуй меня, убереги от зла и скверны, и адских созданий…

Хам упал на колени и принялся твердить молитву, будто пытаясь этой молитвой прогнать меня. Однако молитва не работала — я не прогонялся. И это меня утешило, по крайней мере, я убедился, что я человек, а не джинн и не шайтан. Хотя Хам, да и остальные мюриды смотрели на меня так, будто я был именно им.

Билял запоздало протянул Хаму пиалу воды, Хам залпом выпил воду, а потом продолжил начитывать молитву.

Я тоже помолился, но про себя — с благодарностью, что Хам все же поправился. Про нанесенное им мне оскорбление я уже и думать забыл.

Мы и не заметили, как вернулась Шамириам. Вернулась одна, без шейха.

Хам тут же рухнул девушке в ноги:

— Моя госпожа, этот послушник, назвавшийся Илой — шайтан! Пощадите меня, я не буду с ним работать, не буду с ним спать в одной комнате. Прогоните его!

Глядя на нынешнее жалкое состояние Хама я даже не знал пугаться мне или радоваться. Так или иначе, но парень, похоже, теперь боялся меня, как самой смерти.

— Встань, — приказала Хаму Шамириам, — Прогнать Илу может только шейх. Как и тебя. Это он решает. А шайтанов у нас тут быть не может, наша обитель защищена от всякого зла по воле Отца Света.

— Госпожа, он меня заколдовал!

— Шейх сказал, что все в порядке, — спокойно сообщила Шамриам, — Сказал тебе благодарить Отца Света. Шейх знал, что ты поправишься. А работать ты будешь с тем, с кем я тебе скажу. И спать тоже. Если не хочешь спать в одной келье с Илой — можешь ночевать во дворе, как пёс. Дело твое. А еще шейх сказал мне вас двоих больше из обители не выпускать — ни тебя, ни Илу.

Хам растерянно захлопал глазами, его губы снова зашептали молитву, на меня он старался вовсе не глядеть.

— Ну вот что, — деловито продолжила Шамириам, обращаясь теперь к трем незнакомым мне мюридам, — Вы трое будете таскать воду от родника до калитки. Ведра где?

— Там, за калиткой, — сообщил я.

— Очень хорошо. Вы трое таскайте до калитки, а Хам, раз уж он поправился по воле Отца Света, пусть наполняет цистерны. Но из монастыря пусть не выходит, шейх запретил. А ты, Билял, пойдешь чинить одежды. А ты, Ила…

Шамириам с сомнением посмотрела на меня, явно раздумывая.

— Ты шить умеешь?

— Нет, госпожа. Шить — это же женская работа.

— Понятно, — вздохнула Шамириам, — Ну тогда…

— Я могу смотреть за верблюдами.

— У нас тут нет верблюдов, Ила. Только кони, козы, куры, ослы и кошки. Кроме того, шейх мне сейчас сказал к животным тебя не подпускать. Пойдешь помогать каменщикам. Надо отремонтировать восточную стену, вот эти трое мюридов сегодня должны были ей заняться. Но не сложилось. Так что я поставлю тебя с Мумином, он тебя научит, что делать.

— Да, госпожа, — кивнул я, — Послушайте, мне очень нужно поговорить с шейхом. По поводу того, что только что произошло…

— Шейх не считает это нужным, Ила. Отправляйся к восточной стене и жди там Мумина. Ты меня слышал.

Мумин, вместе с которым меня отправили ремонтировать стену обители, тоже оказался странным — как и все «черные» братья, обитавшие в Башне Творца. Мумин был очень уродлив — голова у него была огромная, а тело какое-то всё кривое, будто по нему в детстве протопталось стадо верблюдов. А еще Мумин заикался.

— Я б-был учеником к-к-каменщика. До т-т-т-того, как попал сюда, — объяснил мне Мумин, — Я т-т-тебе покажу, к-как чинить стену. Эт-т-т-то несложно. А зовут меня М-м-м-м…

— Тебя зовут Мумин, — продолжил я за паренька, пожалев его, — А меня зовут Ила Победитель джиннов. Рад познакомиться, да благословит Отец Света твои шаги, Мумин.

Чинить стену на самом деле оказалось несложно. Мы с Мумином по лестнице залезли на крышу длинной хозяйственной постройки — стоявшая за ней стена монастыря раскрошилась, тут местами вывалились кирпичи. Другие мюриды подносили нам глину и кирпич, а мы с Мумином замазывали щербины в стене и вставляли в них или новые кирпичи или обломки старых, если щербина была небольшой.

По крайней мере, Мумин меня не обижал и оказался вежливым человеком, он вообще толком не говорил, видимо, стесняясь своего дефекта речи. Однако сосредоточиться на работе я не мог, по двум причинам — во-первых, от голода, а во-вторых, потому что я все мучительно обдумывал только что произошедшее.

Что же случилось с Хамом на горной тропинке, почему он упал, почему у него вдруг возник жар, почему он чуть не умер? Отсюда, с крыши пристройки, я видел Хама — он таскал через монастырский двор воду в цистерны, как ему и велела Шамириам. Хам теперь выглядел абсолютно здоровым, однако в мою сторону он старался вообще не смотреть, а вид все еще имел насмерть перепуганный.

Я был уверен, что в произошедшем виновен джинн. Симптомы Хана были слишком похожи на симптомы Эльсида — того мальчика, которого я исцелил от джинна в оазисе. А плохо Хаму стало в тот момент, когда я искренне пожелал грубияну смерти…

Значит ли это, что во мне сидит джинн, что я притащил его сюда из Аль-Мутавахиша?

Я прислушивался к своим ощущениям, к своему телу, уму и сердцу — но ровным счетом ничего там не находил. Я не чувствовал никакого джинна во мне. Да и трудно что-то почувствовать, когда ты устал, голоден, напуган, когда ты занят работой и когда уже приближается полуденная жара, и южный ветер, проникавший даже сюда, за стены обители, становится все жарче.

И эта невозможность толком разобраться в ситуации — пугала меня все больше и больше.

Через некоторое время у меня возникло явственное чувство, что какое-то зло во мне все же есть, вот только я никак не мог разобраться — то ли оно и правда есть, а то ли я это себе навыдумывал от страха.

И от этой непонятности, неразрешимости — все вокруг стало мне казаться страшным, загадочным, таящим в себе угрозу — даже стена обители, которую я чинил, даже безоблачное синее небо, даже само это место и сам мир. Я испытывал сейчас то, что лекари, признающие учение Ибн Сины, называют «полуденным ужасом», связывают с влиянием красной звезды Аль-Гуль и рекомендуют лечить ледяными ваннами и постом.

Вот только в моем случае, скорее всего, не помогли бы ни ванны, ни аскезы. Я смотрел на моего искривленного напарника Мумина, и даже в нём мне теперь мерещился джинн.

Мумин заметил странные взгляды, которые я на него бросаю.

— П-п-прости, что мое уродство оскорбляет т-т-твой взор, брат Ила, — сказал мне Мумин, — Злой Творец создал меня т-таким уродом. Я т-таким родился…

— Мумин, да ты что? — тут же воскликнул я, устыдившись, — За что ты извиняешься? Разве ты в этом виноват? А мой взор видел вещи и похуже, уверяю тебя.

— Н-на самом деле раньше было еще хуже, — продолжил Мумин, уже увереннее, видя, что я не собираюсь над ним издеваться, — Д-до того, как шейх привел меня в эт-ту обитель — у меня еще были припадки. Я ин-ногда кричал и страшно б-бился. А здесь мне полегчало. Если б-бы шейх, да благословит его Отец Света, не выкупил меня у моих родителей и не п-привел сюда — я бы наверное умер. Шейх спас меня. Он взял на с-себя мою болезнь, вот п-почему я до сих пор жив. Б-благодарение Отцу Света.

— Благодарение Отцу Света, — задумчиво повторил я.

Шейх и мне говорил то же самое, в Долине Крови — он сказал, что заберет себе все мои страхи, и я стану бесстрашным. Вот только это сработало не полностью. Я правда стал храбрее, но на место старых страхов пришли новые. И мои прошлые ночные кошмары, в которых я видел чернобородого командира шаэлей и золотую деву, убивших мою семью, тоже прошли, но на место этих кошмаров пришли новые — мне вдруг вспомнился сегодняшний сон про подземные залы и непонятных тварей, маршировавших по ним…

Что вообще происходит в этой обители на самом деле?

И почему шейх не говорит со мной, почему шейх ничего не объясняет?

— Мумин, а тебя шейх тоже водил к черным камням в Долине Крови? — спросил я напарника, подавая ему очередной кирпич.

— Что? — удивился Мумин, — Ч-черным камням? О чем ты г-говоришь, брат? Д-долина Крови — з-запретное место. Мы туда не ходим.

Вот после этой информации мне стало совсем нехорошо. И я поспешил сменить тему.

— Мумин, ты ведь тоже из города, как и я?

— Ага. Но я не южанин, как т-ты. Я местный, из Аль-Мадин-н-ната. А т-ты?

Рассказывать про мой родной оазис, где я родился и прожил первые восемь лет моей жизни, у меня сейчас не было никакого желания, так что я просто ответил:

— Я с юга, но вырос я в Дафаре.

— Ого. Д-Дафар! Это большой город… Т-там же сейчас рыцари?

— Да. Город огромен, и рыцари там повсюду. А шейх правда купил тебя у твоих родителей?

— Ну д-да… Папа говорил, что я урод, он д-даже хотел меня отдать работ-торговцам, но мама не п-позволила. А когда шейх п-пришел — папа не захотел меня отд-д-давать бесплатно. Так что шейх ему з-за меня з-заплатил — з-з-з…

— Золотом?

— Да, — кивнул Мумин, — З-золотом.

— Но почему шейх пришел за тобой, Мумин?

— Шейх сказал, что с-смотрел мои сны… Что в моих с-снах есть что-то важное, что я од-дарен… И он хочет меня з-забрать в обитель… Это б-было полтора года т-тому назад…

Шейх и мне говорил ровно то же самое, так что я понимал, о чем толкует Мумин. Однако продолжить беседу нам не дали, по лесенке на крышу забрался Билял — тот послушник, который вместе со мной и Хамом утром неудачно ходил за водой.

— Я принес тебе еду, Ила, — доложил Билял.

Паренька трясло от страха, он старался не глядеть мне в глаза.

— Спасибо. Послушай, Билял, я не шайтан…

— Это не мое дело уже, — Билял поскорее вручил мне еду и сбежал с крыши.

Я не стал его останавливать и продолжать объяснения, я был слишком голоден. Оказалось, что кроме лепешки Билял мне принес еще кусок белого козьего сыра, и еще пиалу чего-то красного.

Я понюхал содержимое пиалы.

— Да это же гранатовый сок!

Вот такого подношения я не ожидал. Сок, тем более гранатовый — это же питье богатеев. Я сам не пил сока уже лет восемь, с тех пор как лишился дома, семьи и богатства.

Мумин тоже уставился на пиалу в моих руках:

— Ого! П-правда? А мне н-ни разу не давали… Мы м-можем позавтракать п-прямо сейчас, если хочешь, Ила. Н-нет конкретного времени завтрака т-тут, в монастыре. Мы з-завтракаем, когда хотим.

— Я голоден, как верблюд после недельного перехода, — подтвердил я, — Давай завтракать.

Впрочем, у Мумина на завтрак оказалась одна пресная лепешка.

— Возьми, брат, — я протянул ему половину моего сыра.

Мумин сперва мотал головой и отказывался, страшно заикаясь при этом, но после уговоров согласился взять мой сыр. Еще я оставил ему половину пиалы сока, сок оказался, конечно, разбавленным, но сладчайшим.

После завтрака мы еще некоторое время работали, а потом во дворе появились братья из Башни Света в белых одеждах — несколько десятков…

Они прошли в оружейную и взяли там мечи, а потом, прямо с мечами, совершили во дворе молитву.

— Не п-пялься на них, — тихонько посоветовал мне Мумин, — Н-нам нельзя смотреть на их т-тренировки. Н-нам надо работать. И не от-твлекать «белых» братьев.

Но не смотреть было трудно, почти невозможно. Помолившись, братья Башни Света на самом деле приступили к тренировкам — и двор обители наполнился сверканием и звоном мечей.

Сам я совсем не владел мечом, так что местами даже не понимал, что именно братия Света делает и тренирует. Однако зрелище было потрясающим — их тренировка напоминала стремительный ангельский танец — будто они не просто мечники, а воинственные энергии самого Отца Света. «Белые» братья не носили ни шлемов, ни доспехов, ни щитов, как это делают стражники в городах — они сражались, как и положено шаэлям, без всякой брони, делая ставку на собственную скорость и идеальную координацию движений. Мечи у них были не тренировочными и не короткими — они бились не ятаганами и не скимитарами, а настоящими боевыми мечами — длинными и прямыми. Их оружие напоминало те мечи, с которыми ходят в бой западные рыцари, только было короче и легче.

Движения мюридов были такими быстрыми, что я, наблюдавший за воинами краем глаза, едва успевал их подмечать. Через некоторое время наблюдений я осознал, что против этих шаэлей не сдюжил бы ни один противник — с той скоростью и ловкостью, с которой они сражались, они бы могли свалить на землю даже тяжеловооруженного западного конника и лишить его жизни на один миг. Каждый из этих шаэлей стоил целой дюжины рыцарей…

А потом начались настоящие чудеса. Один из мюридов по ходу тренировки вдруг взлетел в воздух, на высоту человеческого роста, и завис там, продолжая стремительно отбивать удары своих противников. Противники взлетели следом за ним, бой теперь происходил над двором, а удары стали такими быстрыми, что сливались в одно сплошное сияние стали. Это напоминало грозу, бурю в пустыне — только вместо раскатов грома слышны были звуки удара стали о сталь, а вместо молнии — сверкали на солнце острия клинков.

Тут я совсем забыл про мою работу и смотрел, как завороженный. И даже Хам, таскавший воду через двор, даже «черные» братья что-то стиравшие в корытах возле Башни Творца — застыли и наблюдали за тренировкой.

— У них же настоящие мечи, — сказал я Мумину, — И никакой брони! Как они не поубивают друг друга?

— П-по воле Отца Света, — пробормотал Мумин, тоже бросивший работу и жадно наблюдавший за схваткой, — Н-никого из них нельзя ранить. П-потому что каждый из них з-знает, куда ударит его противник и усп-певает среагировать. Это в-всезнание. Так я слышал от Иб-брагима, а Иб-брагим слышал от самой Шам-мириам…

Однако Мумин оказался не прав. Через некоторое время один из воинов, паривший над полем боя, вдруг вскрикнул, и в воздух взметнулся фонтанчик крови. Бой тут же прекратился, все шаэли вновь опустились на землю. Один из мюридов был ранен, причем очень тяжело — ему отсекли руку.

Но к раненому уже шел Нус — устад Башни Света. Нус руководил тренировкой «белых» братьев, хотя сам был единственным, кто не носил меча, вместо него в руках у Нуса была обычная палка. Но сражался он ей столь же умело, как остальные мечами, а возможно даже еще превосходнее.

Нус был, как и всегда, самим воплощением чистоты и благородства, будто сам Отец Света воплотился на земле в человеческом теле — одежды Нуса были белыми как снег, что лежит на горных вершинах, лишь чалма черной, как ночь, Нус был так красив, будто от него исходил солнечный свет. На его губах играла загадочная неотмирная улыбка, как и всегда…

Подойдя к раненому, Нус произнес несколько слов, которых я не расслышал, а потом взмахнул собственной рукой. Сверкнула яркая, но совершенно беззвучная вспышка света, и рука мюрида возвратилась на положенное Всевышним место, раненый был полностью исцелен. Он коротко поблагодарил Нуса, склонив голову.

После этого тренировка была окончена, «белые» братья вновь сотворили молитву — лицами к Заповедной Башне шейха.

Садат тоже был среди них, он молился вместе со всеми. Садат, конечно, пока что был новичком, так что он не летал, как другие, да и двигался медленнее. Он вообще не участвовал в схватках, только в начале тренировки учил стойки и удары — однако большую часть тренировки составляли именно сражения, до них Садата не допустили, как и еще нескольких новичков. Однако моя зависть к Садату и другим обитателям Башни Света была сейчас столь велика, что я забыл про всё на свете, даже про джиннов…

«Белые» братья двинулись обратно в свою Башню.

— Эй, т-ты чего? — удивленно окликнул меня Мумин.

Но я, не слушая паренька, уже слез вниз по лестнице, а потом решительно пошел прямо к Нусу. Я понимал, что нарушаю правила, но меня обуяло такое негодование и такая зависть, что мне в тот момент было все равно.

Я рухнул перед Нусом на колени:

— Устад, молю вас, уделите мне немного времени!

Нус посмотрел на меня с интересом, потом оглянулся в сторону Заповедной Башни шейха — как будто опасался, что шейх заметит нарушение правил или как будто хотел мысленно посоветоваться с шейхом по моему поводу.

— Ила, тебе нельзя со мной говорить, — ласково произнес Нус, — Прости, юный шаэль, но таковы правила. Шамириам — твой устад. Если у тебя есть вопросы — обратись к ней.

— Прошу вас! — выдохнул я, — Умоляю милосердием Отца Света! Мой вопрос — вопрос жизни и смерти.

Остальные «белые» братья тоже остановились и глядели на нас. Садат ухмылялся, но все другие смотрели на меня с явным сочувствием.

— Ну хорошо, — кивнул Нус, — Один раз я отвечу на твои вопросы. Но только один раз, Ила. «Прощай первый грех, ибо он есть случайность», как учит нас святая Преждесотворенная. Но если нарушишь правила еще раз — при всем моем уважении к тебе, я буду вынужден доложить об этом Шамириам, и она тебя накажет. Встань.

Я поднялся с колен, а Нус распорядился, чтобы его мюриды шли в Башню Света. После этого мы с Нусом отошли в центр двора, к стоявшему там вертикальному мегалиту, тут нас никто посторонний слышать не мог.

— Учитель, почему я в черной Башне, а не в белой? — спросил я, со слезами на глазах.

— А зачем тебе быть в белой, Ила?

— Но ведь я хочу быть воином…

— Разве важны твои желания, Ила? «Желание человека — пища шайтана», как писано в святой Преждесотворенной. Отец Света каждому уготовил свое предназначение. И путь к Отцу — исполнение этого предназначения, в чем бы оно ни состояло. Так что, боюсь, тебе придется забыть про твои желания, в противном случае твое место — не здесь, а в злом мире, где люди живут своими желаниями.

И Нус указал мне рукой за стены монастыря, а потом продолжил:

— Однако я понимаю, что это лишь общие слова. Я отвечу тебе конкретнее. Лишь шейх решает, кому в какой Башне жить, ибо шейху ведомо предназначение каждого человека — Отец Света открывает шейху людские судьбы. Возможно позже шейх переселит тебя в Башню Света, а возможно и нет. Этого никто не знает, даже я.

— А многих ли туда переселяют, учитель?

— Немногих. Но это случается.

— А как же… — я совсем растерялся, — Но как же тогда мюриды из черной Башни становятся воинами и шаэлями?

— Они ими становятся, — улыбнулся Нус, — Не торопи события, Ила. Ты здесь всего лишь первый день. Ты многого пока что не знаешь. Ты хочешь сразу всех ответов, но ведь так не бывает, не правда ли? Ответы даются терпеливому.

Эти речи были загадочными, но они меня утешили. А еще скорее меня утешило само присутствие Нуса, сам факт того, что он говорил со мной — от этого человека исходила какая-то странная и умиротворяющая энергия, дающая ясность.

— Послушайте, учитель, мне рассказывали, что в черной Башне умер юноша…

— Да. Назим его звали. Я видел его тело, Ила. Назима никто не убивал, если ты об этом. Он просто умер во сне. Так иногда бывает.

Я кивнул, а потом вспомнил, что поговорить-то я хотел вовсе не об этом, не о черной и белой Башнях, и не о Назиме.

— Послушайте, учитель, я думаю… — я собрался с духом и скороговоркой выпалил, — Я думаю, что во мне джинн! Отец Света, помилуй меня.

— В тебе нет джинна, — спокойно ответил Нус.

— Откуда вы знаете, учитель?

— Вижу. Кроме того — эта обитель по воле Отца Света полностью защищена от всех джиннов, шайтанов и от всякого зла.

— Да, но Хам…

— Я знаю о случившемся, — перебил меня Нус, его голос теперь будто стал строже, — И шейх знает. Но он не дал никаких указаний ни по поводу тебя, ни по поводу Хама.

— Шамириам говорила, что шейх не велел выпускать из обители ни меня, ни Хама. И еще запретил мне приближаться к животным…

— Шейх лучше знает, Ила. Скажи — тебе понравился наш сегодняшний бой? Я видел — ты смотрел.

— Да! О, да, учитель. Это было потрясающе.

— Ну и как мы по-твоему научились так сражаться? — голос Нуса снова потеплел, — Пойми вот что, Ила. Все наши умения приобретены нами через шейха, на котором Свет Отца. То, что ты видел сегодня и еще увидишь много раз — результат не только упорных тренировок, не только упорного учения в обращении с мечом, а прежде всего — результат веры и доверия. Хочешь быть шаэлем? Доверься шейху. Открой ему свое сердце, чтобы Небесный Отец мог вложить в тебя свет посредством руки шейха.

— Да, устад.

— Я не твой устад. Твой устад — Шамириам. Тебя еще что-то волнует, Ила?

— Да. Я…

Наверное мне следовало на этом и остановиться, но Нус настолько располагал к себе, что я просто не смог. Мне будто явился мой собственный воскресший отец, так что у меня не было никаких сил сдержаться.

— Послушайте, учитель, я просто смотрю на ваших мюридов — и вижу, что все они прекрасны, отважны, сильны, здоровы и правоверны! А в моей черной Башне… Хам — просто отвратительный грубиян, и он любит обижать людей. Билял — трусливый мальчонка. Мумин увечный, старейшина Ибрагим — какой-то странный и дерганый… А Шамириам вообще женщина!

Я тут же испугался того, что сказал, а Нус на это покачал головой:

— Это злые речи, Ила. Разве так можно говорить про своих братьев и про свою сестру? Я бы тебе назначил наказание за это, но ведь мы говорим откровенно, да и я не твой устад, как я уже объяснил… Хочешь сражаться, Ила? В таком случае — победи сперва свой нафс, свою гордыню. Это — главный враг любого верующего. Гордыня подобна западному рыцарю, закованному в тяжелую броню. Пока рыцарь на коне — он силен и кажется непобедимым. Но стащи его с коня, свали его — и он не сможет подняться, ибо доспехи его тяжелы. И тогда останется лишь сорвать с него шлем и проломить ему голову мечом. Также и с гордыней, изгони её из своего сердца — и тебе станет легко. И ты увидишь чудеса, Ила. Все будет хорошо, по воле Отца Света. Давай с тобой помолимся.

Мы прочли краткую молитву, и Нус ушёл. А мне на самом деле стало намного легче на душе.

Вот только ненадолго, потому что случившиеся сегодня было лишь началом моих бедствий в этой тайной обители.

Наступил полдень, а полдень с середины весны и до начала осени — запретное время. В полдень солнце жжет нещадно, так что все правоверные джахари удаляются на отдых. Здесь, возле гор, было намного прохладнее, чем в моем родном оазисе, но и здесь эта традиция соблюдалась неукоснительно.

Все работы были окончены, и мы двинулись в черную Башню. Остальные мюриды шли туда же, я увидел, как несколько «черных» братьев во главе со старейшиной Ибрагимом вошли в ворота обители — они вели за собой нагруженных коней, видимо, ездили за припасами или собирали дань, которую платили местные жители шейху.

Во время полуденного отдыха принято лежать и ничего не делать, некоторые в это время еще пьют кофе, так что я гадал, как встретит меня Хам в нашей келье. Снова будет задираться или теперь будет в ужасе дрожать от моего присутствия? Второе, пожалуй, лучше, чем первое.

Однако до кельи я дойти не успел, меня на лестнице остановил Ибрагим:

— Шамириам велела тебе зайти к ней, Ила. Немедленно.

Это еще зачем? Однако я не стал задавать лишних вопросов, я помнил, что сказал мне Нус о доверии. Так что просто поднялся на самый верх черной Башни, здесь была лишь одна дверь, которая вела в покои Шамириам. Да, у кельи Шамириам, в отличие от наших каморок, дверь была.

В неё я и постучал.

— Входи, Ила, — послышалось из-за двери.

Я вошел в небольшую комнатку, здесь почти ничего не было — только ковры и святая Преждесотворенная, лежавшая на подставке в углу. Была и еще одна дверь, она вела дальше — скорее всего в опочивальню Шамириам.

Сама Шамириам в черной чадре сидела на коленях в центре помещения, на искусно вышитом ковре.

— Сядь, — приказала девушка, — Напротив меня.

Я испытал свирепое негодование… Это уже было чересчур, сидеть на коленях лицом к лицу с женщиной я совершенно точно не собирался. Однако уже через миг я вспомнил слова Нуса, еще раз вспомнил, что он говорил мне о вере и доверии. Похоже, выходит так — если я на самом деле хочу переселиться в белую Башню Света, то мне сперва следует стать хорошим мюридом в черной Башне Творца. А значит, нужно исполнять всё, что требуют.

Я опустился на колени, подальше от Шамириам, конечно.

— Ближе, — потребовала она, — На расстояние вытянутой руки.

Я придвинулся ближе, ощущая, как меня охватывает паника…

На Шамириам я старался совсем не смотреть, чтобы не поддаться страху или соблазну грешных мыслей, так что повернул голову и стал глядеть на святую Книгу в углу комнатки.

— Моя госпожа, джинны… — начал я.

— Ты забудешь про джиннов, — отрезала Шамириам, — И мне известно, что ты говорил с Нусом. Хотя тебе запрещено. За это я тебя накажу — завтра будешь работать с рассвета до заката. Будешь таскать воду от калитки до цистерн, а то Хам сегодня не справился. По твоей вине, кстати. Обычно Хам у нас таскал воду из родника, он силен и вынослив, как осёл, и заместо осла он у нас и был. А теперь из-за тебя шейх не выпускает Хама из обители.

Я ничего на это не ответил. Что тут отвечать? Я и сам не знал, виноват ли я в произошедшем с Хамом и если виноват — то насколько. А объяснять мне никто ничего не собирался. Я уже уяснил правила игры, так что был твердо намерен подчиняться воле шейха, чего бы мне это не стоило, каких странных вещей от меня бы не потребовали. Я должен победить собственный нафс!

Очередное наказание, конечно, оскорбило меня до глубины души, но я сдержался и спорить не стал.

— Другие мюриды уже болтают про тебя всякое, — продолжила Шамириам, — Они тебя теперь побаиваются. И я очень надеюсь, что ты сможешь развеять их опасения.

— Как же мне развеять эти опасения, госпожа?

— Быть добрее и предупредительнее к твоим братьям, — объяснила девушка, — Показать им, что ты такой же, как они.

Но я не такой как они! Однако я кивнул.

— Да, госпожа, как скажете.

— Очень хорошо, Ила. А теперь к делу. Зачем ты пришел к нам в обитель, хочешь ли ты узнать истинного Отца?

— Да. Больше всего на свете!

— Однако Отец Света сокрыт от грешников завесой тьмы. Когда-то люди прямо созерцали лик Отца Света, но пришел злой Творец и воздвиг покрывало над Его лицом, и люди больше не видят Отца.

Шамириам провела рукой возле собственного никаба, скрывавшего всё, кроме её черных глаз, подкрашенных сурьмой. Потом продолжила:

— И люди перестали видеть свет. Как же им теперь увидеть Отца?

Она явно ждала ответа, но я понятия не имел, что на это ответить.

— Ты знаешь, кто такой свидетель, Ила? — задала устад очередной вопрос.

— Свидетель? Это тот, кто свидетельствует в суде.

— Еще кто?

Я припомнил:

— В Дафаре еще были люди, которые звали себя «свидетелями». Это были повстанцы, борцы против рыцарей-оккупантов. Они бросались на рыцарей с саблями и резали им глотки. Особенно, когда рыцари были пьяные. Таких людей потом жестоко казнили. Но многие жители Дафара называли их святыми мучениками. И еще свидетелями, да. Потому что своим самопожертвованием эти бойцы свидетельствовали о нашей непреклонности, нашем бесстрашии и силе нашего Творца… Отца Света, я хотел сказать.

— Неважно, как люди зовут Всевышнего — Творец или Отец Света, — объяснила Шамириам, — Сейчас важно другое. Важно то, что ты всё правильно сказал. Отец Света непознаваем напрямую, но можно увидеть его дела и коснуться его святости посредством свидетеля — святого человека. Такой человек способен явить нам качества Отца Света. Сделать скрытое видимым. Такой человек свидетельствует нам об Отце Света — рассказывает о нём. Но не словами, как башар во время проповеди в храме, а своими делами и своим духом. Например, своим мученичеством. Вот кто такие свидетели Отца Света — это те, кто приносит в мир его свет. Они — зеркало, в котором отражен Отец Света. Мы не можем увидеть сам свет напрямую, но мы способны взойти к этому свету через отражение в зеркале, которое нам доступно. Кто твое зеркало, Ила, откуда ты будешь черпать Свет Отца?

На этот раз ответ был очевиден.

— Шейх — мое зеркало, госпожа.

Шамириам кивнула:

— Ты помнишь имя шейха?

— Да, разумеется. Шейха зовут Эдварра ибн Юсуф аль-Маарифа аль-Хальмун Сновидец Ветхий днями.

— Хватит и его первого имени, — заметила Шамириам, — Эдварра. Помнишь ли ты, как выглядит, шейх?

— Помню. Высокий, худой, белобородый…

— Помнишь ли ты, как ведет себя шейх?

— Да. Шейх всегда мудр, даже когда молчит. Особенно когда молчит. Он видит душу каждого человека насквозь, он способен творить чудеса, он всегда справедлив и добр…

— Что ты ощущаешь в присутствии шейха?

— От шейха исходит какая-то энергия, сила, мощь, любовь, будто он отец, не только мне, но и каждому в мире…

— Да, Ила. И я научу тебя, как запечатлеть образ шейха в твоем сердце навечно, и как сделать этот образ твоей путеводной звездой, которая и приведет тебя к Отцу. Вот твой мост к великой силе и Отцу Света — это шейх. Мы начнем с того, чтобы шейх поселился в твоем уме, чтобы он всегда пребывал рядом с тобой, даже если его нет возле тебя физически. Я научу тебя делать халву, медитировать. Халва, медитация — основа основ, главная тайная практика, открытая нам самим Отцом Света и сокрытая от неверных. Это — путь к величайшему могуществу. Открой свое сердце и свой ум, Ила.

Шамириам протянула руку, и я перепугался, что она сейчас ко мне прикоснется. Так и случилось, но прикосновение было очень кратким и легким — она просто быстро щелкнула меня ногтем по центру лба.

И в том месте, где она меня коснулась, у меня побежали мурашки, будто заползали какие-то мелкие насекомые. А еще я ощутил присутствие странного неотмирного света — он был повсюду, во мне и вне меня, казалось, даже в комнате, где было лишь одно маленькое окошко, стало светлее.

И дальше Шамириам стала учить меня медитации. Она объяснила мне, что медитация бывает трех степеней — медитация ума, медитация души и медитация сердца. Целью является медитация сердца, однако для начала мне нужно овладеть медитацией ума, самой легкой. Я должен думать о шейхе — о его имени, о его облике, о его качествах, об исходящей от него энергии. Я должен думать о зеленой Заповедной Башне — об обиталище шейха. И я должен соединить все вышеперечисленное — в один единый целостный образ шейха. И заполнить им мое сердце и мой ум. Прогнать из головы все постороннее и, сосредоточившись, непрестанно повторять первое имя шейха — «Эдварра».

Еще девушка научила меня, как правильно дышать во время медитации, чтобы ум успокоился и покорился, а еще — первому тайному слогу, который следует повторять время от времени, чтобы мое сердце открылось свету шейха.

Я жадно внимал каждому её слову, я забыл теперь про все на свете — ведь мне наконец-то открыли мистические тайны, я даже явственно ощутил их присутствие — здесь и сейчас.

Я был юн, я был горделив, я был глуп, я был невежественен, я жаждал могущества. И совратить меня тогда было легко…

Ночь прошла спокойно. Хам меня больше не донимал, он теперь вообще со мной не говорил. Мой сосед по келье был здоров, но очень сильно напуган. И даже ночью не храпел, видимо, всю ночь не сомкнул глаз, опасаясь, что я его опять «заколдую». Однако ж ночевать во двор, как ему советовала Шамирам, Хам не пошёл. Видимо, ночного холода парень все же боялся еще больше, чем меня.

А вот я поспал, хоть сон мой и был тревожен. В моем сне промелькнули остатки моего обычного кошмара — лишь на миг я увидел шаэлей в черном, смерть моей семьи, золотую деву, взлетающую к небесам… Но потом все это куда-то исчезло, и я вновь узрел невообразимо огромные черные подземные полости, по которым нечто маршировало. Повторился тот страшный сон, который я уже видел, в мою первую ночь в обители. Этот сон будто даже стал больше, детальнее… Но проснувшись утром я не мог припомнить ничего, кроме жуткого пения наполнявшего подземные залы.

Мой второй день в монастыре выдался тяжелым — неся наказание, наложенное на меня девушкой-устадом, я весь день таскал воду от калитки в монастырские цистерны. Объем работы был на самом деле чудовищным, потому что вчера эти цистерны полностью наполнить не успели. Я принес наверное полтысячи ведер, а может быть и больше, я точно не считал.

Огромных цистерн в обители было четыре — две в хозяйственных постройках, и по одной в каждой Башне — черной и белой. В последнюю меня не пустили, воду для белой Башни у меня забирали послушники оттуда, а еще воду для Башни шейха мне было велено оставить у входа — впрочем, шейх был самым неприхотливым здесь, у него не было цистерны, а требовалось ему лишь одно ведро на сутки.

Сам шейх в этот день снова не появился. Зато на дворе опять упражнялись мюриды из белой Башни Света — сегодня они не устраивали побоища, а просто учились стойкам, ударам и уклонениям. Садат явно делал успехи и был горд этим.

Еще мюриды из белой Башни молились во дворе — как я понял из разговоров, они делали это пять раз в сутки, причем дважды в темноте, до рассвета и после заката. У нас, обитателей черной Башни, молитв было всего три в день. При этом рассветная молитва была единственной общей — когда послушники из двух Башен молились вместе. На этой молитве предстоял всегда Нус. Когда же отдельно молились «черные» братья — нашу молитву возглавлял старейшина Ибрагим.

На второй день моего пребывания в монастыре я делал перерывы в работе лишь на молитву, да еще на еду. Ели здесь дважды в день — время первого приема пищи послушники выбирали себе сами, с утра каждому давали по лепешке. На ужин была козлятина, кислое молоко, фрукты. А вот обед уставом монастыря не предусматривался.

Шамириам не соврала — чтобы наполнить все цистерны мне на самом деле пришлось работать от рассвета и до заката. И к концу дня я так устал, что едва доплелся до моего матраца, и тут же уснул, чтобы снова увидеть во сне циклопические подземные залы и услышать пение непонятных тварей, горланящих на неведомых языках и куда-то всё идущих…

И только третий день в монастыре прошел у меня также, как и у остальных братьев. Выяснилось, что если ты не наказан — то работаешь только до полудня. На третий день меня отправили помогать на кухню. Работавшие здесь мюриды глядели на меня подозрительно и особо старались со мной не разговаривать — видимо, до них уже дошли слухи, что я то ли колдун, а то ли и сам шайтан. В такой маленькой обители слухи распространяются быстро. Мне это было очень неприятно, я, помня о совете Шамириам, теперь искренне хотел подружиться с моими новыми братьями, но братья явно были против, хоть никто мне откровенно и не хамил.

Так что я просто махнул на них рукой и решил не навязываться. Не хотят дружить — их дело. Работа на кухне далась мне нелегко — я умел испечь хлеб, как и всякий караванщик, потому что отец научил меня этому в детстве, но караванщики пекут хлеб в углях и песке, здесь же пользовались огромным тандыром. А вот козлятину готовить я не умел совсем, так что мне досталась в основном черная работа, связанная с мытьем посуды, чисткой котлов и шампуров.

После полудня мы шли отдыхать, потом была молитва, потом — медитации на образ шейха, которым меня вчера учила Шамириам. Медитировали мы в нашей Башне, но присутствовали здесь не все, а лишь где-то треть послушников. Видимо, остальные уже превзошли уровень медитаций и практиковали нечто другое. Мы же собирались в просторном зале на первом этаже черной Башни, садились на колени и непрестанно повторяли имя шейха, и воспроизводили в наших умах его образ, стараясь впустить Свет Отца и шейха в наши сердца. Еще мы дышали особым образом, а еще повторяли святой слог могущества.

У меня неплохо получалось, но проблема была в том, что и во время медитации другие мюриды меня избегали, никто не хотел садиться рядом со мной, а Хам, тоже присутствовавший с нами, так вообще уселся в другом конце зала, подальше от меня.

После медитации мы наконец-то отправились учиться сражаться. Мечей нам никто не дал, зато раздали палки. Обучал нас Нус, именно он во время тренировок исполнял обязанности нашего устада, так что мы могли свободно с ним говорить, но лишь по теме занятия.

Перед началом Нус обратился ко мне, как к новичку:

— Палка возможно покажется тебе странным и негодным оружием, Ила. Однако это — лишь иллюзия шайтана. Ты должен уяснить, что бьет не палка, не меч, не скимитар — бьет всегда тело воина, ибо хороший удар наносится не одной только рукой, а всем телом. А телом воина управляет его сердце. Так что неважно, что у тебя в руках — палка, меч, а может быть даже просто камень или совсем ничего. Если твое сердце научено правильно управлять твоим телом, если оно умело и бесстрашно — твой противник будет сражен. Так что я буду учить прежде всего твое сердце. Оно наносит удар первым. И лишь через сердце воина удар последовательно наносят — тело воина, его рука, его оружие. И твой противник падает или умирает. Но сердце — ключ победы.

Чтобы продемонстрировать мне силу обычной палки, Нус приказал чтобы сразу пятеро учеников напали на него, и чтобы они били в полную силу. Пятеро рослых парней на самом деле атаковали Нуса, но ни один из них не сумел даже коснуться устада. Нус всех их раскидал своей палкой за считанные мгновения, а одному мюриду даже сломал нос, который, впрочем, тут же исцелил своим мистическим даром.

Я был в полном восторге. Я уже убедился, еще в первый день, когда меня побили, что местные послушники умеют управляться с палками, но то, что продемонстрировал Нус, было уже настоящим чудом. Вот так сражаются шаэли!

Я разучил пару стоек и пару ударов. Потом, когда начались спарринги, никто не захотел встать со мной в пару, но Нус приказал одному незнакомому мне юноше стать моим партнером — и я неплохо поколотил паренька.

Я с удовлетворением отметил мое физическое превосходство над большинством мюридов — они в основном были сельскими парнями из бедных семей, я же в детстве был богачом, а уже потом — просто горожанином. Большинство из послушников стали получать полноценное питание только здесь, в тайной обители шейха, я же питался лучше чем деревенские, даже когда был учеником лекаря в Дафаре. Пусть Нагуд Лекарь меня и не баловал — но обитатели мелких оазисов у нас в стране питаются еще хуже и очень часто недоедают. Поэтому я и был сильнее и выше ростом большинства. Правда, в бою они меня все равно бы отделали — потому что владели палкой лучше меня, успели выучиться тут в монастыре.

Однако сейчас в спарринге я продемонстрировал мою мощь, кончилось тем, что я сокрушительным ударом просто сломал палку моего соперника.

И в конце тренировки Нус меня даже похвалил:

— Неплохо, Ила. Отец Света дал тебе талант.

После тренировки большинство мюридов отправились в Башню читать и толковать cвятую Преждесотворенную, этими занятиями руководила Шамириам, как я понял, однако я на них не пошёл. Поскольку я работал в тот день на кухне, то мне еще с несколькими послушниками нужно было готовить ужин. Козлятина была замаринована еще в первой половине дня, и теперь её предстояло изжарить.

После этого мне доверили даже отнести ужин самому шейху — его трапеза состояла из одного единственного граната, который я оставил у дверей Заповедной Башни.

Затем мы отнесли кислое молоко и фрукты нашим братьям — в обе Башни, а вот вся козлятина досталась «черным» братьям. Видимо, в белой Башне мюриды мяса не вкушали.

После вечерней молитвы, за ужином, который проходил в трапезной, со мной снова никто не говорил. На мои обращения братья отвечали вежливо, но односложно, они меня определенно боялись.

И меня это начало раздражать, я снова почувствовал себя здесь чужим, посторонним, никому не нужным. И это чувство очень быстро переросло во мне в ярость.

Перед тем, как лечь спать, я заявил Хаму:

— Ну вот что, мне это надоело. Ты распускаешь про меня гадкие слухи, брат?

— Нет, ничего подобного, — тихонько ответил Хам.

Хам сейчас был каким-то странным, не испуганным, а будто сонным. Может быть он и правда так меня боялся, что вообще не сомкнул глаз прошлой ночью?

— Ну а почему от меня тогда все шарахаются как от чумного, Хам?

— А я тут причем? — Хам вроде огрызнулся, но тут же сам и испугался.

А меня одолел великий соблазн. Я честно сегодня весь день пытался быть хорошим, добрым, вежливым — как меня и просила устад. Однако толку от этого было ноль. Может быть, если меня считают чудовищем — мне стоит им стать на самом деле? Потому что иначе я с таким отношением братьев долго не протяну. Выяснилось, что когда тебя все боятся — это не так уж и приятно.

— Послушай… — медленно произнес я, зловеще понизив голос, — Завтра ты будешь со мной дружить, Хам. Весь день. И остальным всем будешь рассказывать, какой я хороший друг и человек. И еще скажешь мюридам, что там на горной тропе — тебе просто поплохело, потому что ты съел что-то не то.

— Съел? — Хам уже улегся на свой матрац, но теперь от страха даже приподнялся, будто ожидал нападения, — Что съел? Мы же все одинаковое едим…

— Скажешь, что нашёл ягоду в горах и съел её! — прошипел в ответ я, — И вот поэтому тебе стало плохо. А я — не причем. Расскажешь это завтра всем и каждому. Понял меня? А иначе…

Я провел себе пальцем по горлу.

— Ладно, Ила. Хорошо. Как ты скажешь.

У Хама был такой вид, будто он сейчас обделается.

Я был удовлетворен:

— Славно, Хам. Я просто хочу дружить, понимаешь? И ты будешь мне хорошим другом.

Мне тогда было шестнадцать лет и последние восемь лет моей жизни я был совершенно одинок. Я тогда не понимал, что дружба не приобретается угрозами. И что искренняя дружба и дружба по необходимости — совершенно разные вещи.

Я лег спать довольный собой и крепко уснул. И ночью, во сне мне вдруг привиделось, что теперь я узнаю тех тварей, что маршировали через подземные залы в моих снах…

Наутро Хам не проснулся. И все окончательно пошло наперекосяк.

Я проснулся от обычного крика мюрида, который тут всех будил, призывая к утренней молитве.

Я так и не знал, как это паренька зовут, но уже слышал из разговоров моих братьев, что Отец Света одарил его безупречным чувством времени — этот послушник всегда просыпался ровно за несколько мгновений до рассвета. Потому ему и доверили почетную обязанность будить остальных, он делал так каждое утро.

— Возвеличивайте Отца Света, братья! Возвеличивайте Его, ибо Он послал нам рассвет, Он рассеял ночь и тьму!

Однако, как выяснилось — рассвет в этот день Отец послал не всем.

Я уже полностью оделся, когда обратил внимание, что мой сосед по келье Хам так и лежит лицом к стене.

— Эй, Хам! — позвал я, — Ну ты и соня. Вставай! Ты обещал сегодня быть мне добрым другом, забыл? Поднимайся, я хочу дружить! Хочу начать прямо сейчас.

Но Хам не сдвинулся с места. Я подошел к нему и подергал за плечо, потом пнул Хама ногой — легонько. Тело Хама от моего тычка перевернулось на спину, глаза у парня были широко открыты, будто от страха, он уже начинал коченеть…

Он был мертв. Тут даже не надо быть даже бывшим учеником лекаря, чтобы это понять.

Я застыл, не в силах пошевелиться и не зная, что дальше делать. Как же так?

— Ила, быстрее, пожалуйста, — сонно пробормотал Ибрагим, проходя мимо нашей кельи.

На Хама он даже не взглянул, старейшина Ибрагим, видимо, боялся смотреть на меня, как и все здесь, боялся даже заглянуть в мою келью. Отец Света, помилуй меня! А что же будет теперь, когда мой сосед по комнате мертв…

Кем меня сочтут мои братья теперь? Я опять ощутил острое невыносимое чувство отчужденности, одиночества, потерянности. Воистину, этот мир был чужим мне, и я был чужим для всех в нём!

Неужели это и правда я убил Хама? Может быть я придушил его, пока он спал? Но эту мысль я отбросил. Я ночью не вставал, это я знал точно. Я никогда не страдал лунатизмом. Но может быть Хам умер от последствий того, что я с ним сделал два дня назад, на горной тропе? Это было странно, ведь последние двое суток Хам казался совершенно здоровым, поправившимся. Но если здесь замешан джинн — кто знает, как он мог повлиять на организм Хама? Джинн ведь мог затаиться, дать Хаму временное облегчение, а потом убить…

Все было как во сне. И мне захотелось еще раз проснуться, только чтобы на этот раз Хам был жив. Но это было невозможно — вокруг меня не ночной кошмар, а явь. Чудовищная реальность.

— Ибрагим! — громко крикнул я.

Ибрагим на самом деле вернулся, опасливо заглянул своим косым глазом в мою келью.

Я молча указал ему на тело Хама.

— Отец Света, помилуй нас! — то ли воскликнул, а то ли простонал Ибрагим.

От ужаса старейшина не владел своим голосом. Но сориентировался в ситуации он быстро, он даже не стал подходить к мертвому Хаму, то ли слишком боялся, а то ли все было понятно и так.

— Иди на омовение и молитву, — тихо произнес Ибрагим, — После молитвы — жди у Заповедной Башни шейха.

— У Заповедной Башни? Зачем? Послушай, Ибрагим, я тут не причем…

Ибрагим не стал слушать моих оправданий, просто убежал.

Слухи распространялись быстро, как песчаная буря по пустыне. Все собрались на молитву во дворе, но братия выглядела встревоженной. Нус, как и всегда появился последним, чтобы предстоять на молитве, и Ибрагим, я видел это, успел шепнуть ему несколько слов. И прекрасное лицо Нуса омрачилось.

Тем не менее, устад провел молитву, как и всегда, будто ничего не случилось. И про Хама, так и оставшегося лежать в черной Башне, не было сказано ни слова. После молитвы начался обычный развод «черных» братьев на работы, а я поплелся к Заповедной Башне шейха.

Что теперь будет? Шейх решит мою судьбу? Меня изгонят, а может быть убьют?

Я видел, что за дело взялись старшие обители — Нус, Шамириам и Ибрагим. После развода на работы они отправились в черную Башню, наверняка взглянуть на мертвого Хама. Потом все трое двинулись ко мне. По пути Шамириам поймала во дворе Мумина и еще одного незнакомого мне паренька и дала им какие-то указания. Наверняка велела похоронить Хама, потому что Мумин от слов девушки весь задрожал, да и его напарник выглядел напуганным.

Наконец Шамириам, Нус и Ибрагим подошли к Заповедной Башне.

— Послушайте, я не виноват… — сказал я, ни к кому особенно не обращаясь.

Но если я не виноват — почему я тогда сейчас ощущаю такую вину?

— Шейх разберется, — заверила меня Шамириам.

Ибрагиму явно было паршиво от одного моего присутствия, а вот Шамириам и Нус смотреть на меня не боялись — и то хорошо. Но оба устада ушли в Заповедную Башню, оставив меня наедине с Ибрагимом, и теперь паренька трясло. Он отошёл от меня шагов на десять, уставился одним своим косым глазом в небеса, другим — в землю. И начал молиться. Или делать вид, что молится, лишь бы со мной не разговаривать.

Устадов не было долго, слишком долго, целую вечность…

Наконец, они явились. Одни, без шейха. Да выходит ли вообще шейх из своей Башни? Был уже четвертый день, как мы прибыли в монастырь, а шейх так ни разу и не показался.

— Ила остается, — коротко заявила Шамириам Ибрагиму.

А я даже не знал — радоваться мне или печалиться. Я такого не ожидал. И если бы меня прогнали или даже побили камнями, то это было бы намного проще для меня. Потому что я понятия не имел, как мне теперь вести себя с братьями после сегодняшнего. Было очевидно, что вот теперь со мной никто дружить точно не захочет.

Ибрагим отреагировал на новость странно, он отреагировал так, как явно никто не ожидал от него. Старейшина вдруг дернулся всем телом, всплеснул руками, а потом резким движением сорвал с головы чалму и бросил её оземь:

— В таком случае… В таком случае я не желаю больше быть старейшиной, моя госпожа!

— Что? — Шамириам, кажется, не поверила собственным ушам.

А Ибрагим ткнул в меня пальцем:

— В нём джинн. Все это знают, все об этом говорят. Наш шейх, наш маяк в этом мире тьмы, наша звезда Отца Света сам нам сказал, когда привез этого парня — он сказал, что парня зовут Ила Победитель джиннов. Но простите меня, моя госпожа… Джинна нельзя победить. Все это знают. Этот юноша, этот Ила… Он притащил джинна нам сюда в святую обитель. В нём джинн! И он убил Хама. Я говорил вам… Хам его очень сильно донимал. Вот почему он разделался с несчастным. И я… Я не могу исполнять больше обязанности старейшины, потому что я не могу защитить от этого Илы моих братьев, я бессилен. Кого он убьет следующим? Которого из мюридов погубит? Я так не могу, я не хочу, я не буду брать грех на мою и без того грешную душу. Отец Света — свидетель! Или мы изгоним Илу, или… Я больше не могу быть старейшиной!

— Ибрагим, ты мне перечишь? — спокойно спросила Шамириам.

А Нус печально покачал головой:

— Брат, что ты говоришь? Ты же не писцом в городскую управу нанялся, здесь в этой обители мы исполняем волю шейха, как волю самого Отца. И тут нельзя уволиться или уйти в отставку. И ты будешь делать то, что велит тебе шейх. Это он захотел видеть тебя старейшиной черной Башни.

Но Ибрагим был в истерике, он, похоже, не слышал обращенных к нему слов. Он яростно продолжал:

— И эта келья… Эта келья — проклята, устады. Зимой там умер другой юноша — Назим. А теперь вот Хам. Эту келью следует наглухо заложить кирпичом, помилуй нас Отец Света! В этой келье поселился шайтан.

При упоминании Назима глазки у Шамириам сощурились.

— Назим? Как же, помню, — произнесла девушка, — Этот парень был мной одержим и ночью у себя в келье делал разные мерзости, думая обо мне. И ты тогда это игнорировал, Ибрагим, ты ничего не сделал, чтобы его остановить. Хорошо хоть Хам мне тогда рассказал. Я приказала бить Назима палками, лишала его ужина, нагружала тяжелой работой — но все без толку. Тогда я пошла к шейху и сказала, что Назиму в черной Башне не место. Он одержим похотью и ему нельзя жить рядом с женщиной — а таких мюридов мы всегда селили в белую Башню. Однако шейх, да благословит его Отец Света, рассудил, как рассудил. Он сказал мне оставить Назима в черной Башне, и шейху виднее — ведь он смотрит не на внешние обстоятельства, а прямо в душу человеческую, и все тайны сердец открыты ему.

А потом Назим умер, верно. Злой Творец забрал его. Ибо грехи Назима отдали его самого в руки злого Творца! Назим понес наказание за свои пороки, и Хам тоже… Я видела тела обоих мальчиков. Я видела мертвого Назима, видела мертвого Хама только что. Оба умерли во сне. На теле у обоих — никаких ран. Ила тут не причем, келья тут не причем, джинны и шайтаны тут не причем.

Это — святое место, Ибрагим, тут у нас нет ни джиннов, ни шайтанов, ни еретиков, кланяющихся принцессе вместо Всевышнего. Тебе это известно, Ибрагим. Мы полностью защищены, по воле Отца Света. Так что погибнуть здесь человек может лишь от одного — от собственных грехов.

Потому что грех и наша обитель — вещи несовместимые. Никто не держит вместе коней и верблюдов, это тебе тоже известно. И также наша святая обитель не держит в себе грешников. Назим был сластолюбцем, Хам был одержим гордыней и ненавистью. Вот почему они оба погибли, вот причины их смерти.

А теперь ты наденешь свою чалму и будешь исполнять свои обязанности. Бросаться чалмой, которую вручил тебе шейх — неуважение к шейху. А неуважение к шейху — неуважение к Отцу Света.

А дальше стало еще хуже. Раньше со мной хотя бы разговаривали, теперь — нет.

— Здравствуй, брат, да благословит Отец Света твои шаги, — сказал я тому парню, с которым меня поставили стирать одежду, — Меня зовут Ила.

Парень вроде выглядел здоровым и приятным человеком, по меркам черной Башни. Но в ответ на мои слова лишь огрызнулся:

— Не говори со мной. Делай свою работу, и всё. Да помилует меня Отец Света!

— Послушай, я не джинн. Хам умер из-за своих грехов!

Но мой напарник больше не проронил ни слова.

Меня избегали, на меня не смотрели, со мной не разговаривали. Я стал будто прокаженным.

Когда пришло время тренировки — я уже был зол, как верблюд во время битвы за самку с другим самцом. Я намеревался измордовать моего соперника, но соперником мне сегодня дали очень умелого парня, и он легко меня обезоружил — несколько раз подряд. В тот день, да и в следующие, у меня все валилось из рук, даже палка на тренировках.

Я ни на чем не мог сосредоточиться, и великая печаль отравила мое сердце.

Говорила со мной теперь одна Шамириам, да и то редко. А братья-мюриды — просто делали вид, что меня не существует.

Шейх так и не показался, а Ибрагима через пару дней выпустили из темницы — он покаялся, но титул старейшины ему, конечно, уже не вернули. Старейшиной теперь стал Заки — парень был высок ростом и слишком белокож, даже по меркам северян. Видимо, кто-то из его родителей согрешил с горцем или западным человеком, у джахари такой светлой кожи не бывает. Имя у Заки было джахарийское, а вот глаза голубыми, а волосы — светлыми.

И насколько я понял — Заки за это раньше очень сильно обижали. Мне одно время казалось, что это может стать основанием для моей дружбы с Заки, меня ведь тоже обижали, но не тут-то было. Заки меня боялся даже больше, чем все остальные мюриды.

Их Заки просто напросто донимал, он был очень паршивым старейшиной, много хуже Ибрагима. Таким людям, как Заки, власть вообще давать нельзя, ибо они используют её, чтобы издеваться над другими. Заки расхаживал с палкой и не преминал пустить её в ход, если ему что-то не нравилось — например, если кто-то отвлекался во время медитации, во время работы или даже не так повязал чалму.

А Шамириам закрывала на это всё глаза.

У одного паренька был непорядок с желудком, и он ночью побежал в нужник. За это Заки выгнал его на ночной холод и оставил там на всю ночь, объявив, что несчастный нарушил распорядок обители.

Впрочем, ко мне Заки никогда не придирался, тем более не бил. Он меня боялся и избегал, как и все здесь. Однажды вечером меня это доконало. Было уже время ложиться спать, и Заки обходил кельи — он так делал каждый вечер, хотя Ибрагим, бывший раньше старейшиной, ничего подобного никогда не практиковал.

— Ты должен стоять, а не ходить, ослиная морда! — орал Заки на часового — одного из мюридов каждую ночь ставили в коридоре часовым, вручив ему сапоги и саблю, — Сделаешь хоть шаг — будешь и следующую ночь стоять на часах, ясно тебе?

Я теперь жил в «проклятой» келье, где за последний год умерли целых два послушника, в одиночестве. Однако я не стал ложиться спать. Вместо этого я разметал по келье мои одеяла и матрац, а потом громко стал распевать нашид — священное песонопение — одно из тех, которому меня научили еще в детстве, ибо тут в монастыре нашидов никогда не пели.

Крики Заки в коридоре тут же стихли. Некоторое время старейшина явно колебался, потому опасливо заглянул ко мне в келью — с таким страхом, будто заглядывал сейчас в логово льва.

— Непорядок, старейшина, — я указал на тот непорядок, который на самом деле царил в моей келье.

Раздеваться и ложиться я и не думал.

— Ничего, — пробормотал Заки и попытался уйти.

Но я рассвирепел, меня охватила отчаянная ярость. Если братья не хотят со мной по-хорошему — значит, буду по-плохому.

Я бросился к Заки, схватил его за шкирку и втащил в келью. Короткая палка была, как обычно, у Заки в руке, но он даже и не догадался пустить её в ход. Вместо этого Заки весь сжался, как котенок, которого тащат топить.

— Ты же старейшина, верблюжья ты какашка! — заорал я на Заки, — И твоя обязанность следить за порядком. Вот тут у меня непорядок, гляди!

Я ткнул Заки лицом в мое разбросанное одеяло, как тыкают нагадившего посреди жилища пса в его собственный кал.

Заки не отвечал, он был слишком напуган. А вокруг царила тишина, будто все мюриды умерли, следом за Хамом.

— Помогите, — наконец пробормотал Заки.

Но тишина осталась тишиной, и помочь ему, конечно, никто не пришёл. Братия притихла и слушала, ясное дело, никто еще не спал. Мюриды наверняка считали сейчас эту ситуацию выигрышной — ибо не любили ни меня, ни Заки. Так что никто не имел ничего против, если я с Заки расправлюсь.

— Тут непорядок, — повторил я, — И ты Заки сейчас заставишь меня тут убраться. А если нет — я кликну Шамириам и расскажу ей, что ты неспособен поддерживать порядок в Башне. И с тебя сорвут чалму старейшины и отправят тебя обратно на конюшню — где тебе и место.

Я отпустил парня. Заки был перепуган насмерть, он весь побелел, так что теперь стал похож на гуля — ожившего мертвеца.

— Наведи порядок! — потребовал я, — А не то… Заколдую!

Если меня считают джинном — так я и буду себя вести как джинн. Так я решил. И пропади оно все пропадом.

Я, похоже, сходил с ума, но в моем положении это было и неудивительно. Любой сойдет с ума, если с ним не буду разговаривать целыми днями.

Заки тем временем понял мой приказ «навести порядок» по своему. Он жалобно и искоса глянул на меня, а потом принялся сам собирать мои разбросанные одеяла…

— Отец Света, помилуй меня! — выдохнул я, — Заки, ты вообще мужчина или евнух? У тебя есть мужское достоинство? А честь, если ли у тебя честь?

Заки не ответил.

Тогда я вырвал у него палку и прижал парня спиной к стене, передавив ему палкой горло.

Раз уж мне все равно нечего терять — так сделаю что-нибудь хорошее для братии, избавлю их от издевательств Заки. Хоть братья меня и не любят.

— Ну вот что, Заки, — проговорил я, — Ты больше никогда не будешь никого бить палкой. Ты вообще эту палку выкинешь, ясно? И без ужина ты больше тоже никого оставлять не будешь! И не будешь придираться к мюридам попусту. А иначе…

Я поглядел Заки прямо в глаза, вложив в этот взгляд смертельную угрозу.

Заки перепуганно заморгал.

— Понял ты меня, Заки?

— Д-да, — выдавил из себя Заки.

Я отпустил парня, а потом ударил со всей силы палкой по стене — палка от такого с громким хрустом переломилась.

Через миг я понял, что за мной наблюдают и обернулся — в дверях стояли часовой и Шамириам. Видимо, стоявший на часах мюрид счел все же необходимым привести устада.

Шамириам оглядела мою разгромленную келью, лишних вопросов она задавать не стала.

— Ты завтра без ужина, Ила, — распорядилась девушка.

— Госпожа, Заки не исполняет своих обязанностей! — заметил я, все еще держа в руках обломок палки.

— И без завтрака, — ласково произнесла Шамириам, а потом ушла.

Заки скорее выскользнул из кельи вслед за ней.

Он так и остался старейшиной, Шамириам его не сместила. В следующие дни Заки уже меньше тиранил братию и свою палку на самом деле выбросил. Однако в отношении меня — ничего не изменилось. Никто не высказал мне никакой благодарности за то, что я поставил Заки на место.

А сам я устыдился того, что сделал ночью, я попросил в молитве у Отца Света прощения за это. На следующий день я снова пытался подружиться с братьями, но ответом мне было лишь глухое молчание, лишь тревожные и короткие взгляды. Заки теперь ко мне вообще не подходил ближе, чем на десяток шагов, а когда ему нужно было мне что-то передать — посылал ко мне кого-нибудь из мюридов. Но и они говорили со мной только по делу.

Я пытался дружить, но это было все равно, что дружить со стеной. Меня здесь никто не считал за человека, а считал за опасную тварь, за шайтана. И даже местные кошки разбегались от меня, когда видели… А однажды я зашел на конюшню, хотя Шамириам мне это запретила, и кони так растревожились, что чуть не вырвались из загона.

Меня ненавидели и боялись люди, меня ненавидели и боялись звери. И я постепенно стал падать в самые черные глубины отчаяния. Я больше не пытался ни с кем подружиться, но я и не нарушал распорядка. Я уже знал, что это кончится только тем, что меня приставят к самой черной работе или оставят без еды. Так Шамириам поступала в отношении меня, а вот изгонять меня никто и не думал. Иногда мне даже хотелось вообще отказаться исполнять мои обязанности, чтобы меня бросили в темницу, как Ибрагима, но на это у меня не хватило духа.

Я ходил, как во сне, я просто делал, что мне велят, я уже не пытался даже ни с кем заговорить… Я уже и сам сомневался, что я человек, а не бесплотный дух.

Наступила моя одиннадцатая ночь в обители, и, уснув, я, как и всегда, узрел подземные залы, наполненные непонятным пением, и по залам маршировали бесчисленные чудища, смутные, не имевшие облика…

Они идут на войну. Я знал это во сне, как и всегда.

А потом среди толпы чудищ вдруг мелькнуло нечто белоснежное. Это была кандура шейха. Он шёл ко мне сквозь толпу, поглаживая бороду.

И подземные залы опустели, потом совсем исчезли. Теперь я стоял перед Заповедной зеленой Башней шейха. Но обители вокруг нас не было — ни двора, ни других Башен, ни стен, ни гор за ними. Была только ночь, пустота и зеленая Башня, и шейх вышел из неё мне навстречу.

— Шейх! — выдохнул я облегченно, — Шейх, я так давно вас не видел!

— Знаю, Ила. Помнишь ли ты наше путешествие сюда, в этот тайный Дом Власти?

— Помню, шейх! Я помню, и я думаю об этом каждый день. Это путешествие — было самым счастливым временем моей жизни. Ведь тогда я обрел надежду…

— А теперь?

— А теперь нет никаких надежд, шейх. Мои братья ненавидят меня.

— Скажи, Ила — было ли во время нашего путешествия сюда что-то странное?

— Да. О, да. Много странного. Вы явили мне многие чудеса, шейх. Вы взяли с собой сюда в обитель Садата, хотя я так и не понял зачем. Вы водили меня к черным камням в Долине Крови, и я не знаю почему. Вы… Вы приказали мне убить горца, и так не сказали по какой причине. Весь наш путь был странным.

— Но он закончился, Ила. Вот — я привел тебя сюда.

— Да, шейх, но…

— Твой путь еще не окончен.

— Разве нет? Я же уже в монастыре.

— Твои ноги пришли в монастырь, но дух твой еще блуждает. И духовный путь не будет окончен, пока Отец Свет не заберет тебя в Рай.

— Но как мне пройти этот путь? Я не понимаю.

— Делаешь ли ты медитации, которым научила тебя твоя наставница Шамириам?

— Да, шейх. Каждый день!

— Получается ли у тебя?

— Наверное нет. Сердце мое отравлено болью и я не могу сосредоточиться…

— Давай войдем с тобой вместе, Ила.

— Куда?

— В мою Заповедную Башню. Я покажу тебе.

Шейх взял меня за руку, я снова почувствовал теплую и мощную энергию, которая исходила от него, рука шейха будто источала свет.

Мы вместе вошли в Заповедную Башню, и я ахнул. Внутри Башни помещался огромный сад. Здесь были небеса, усыпанные яркими звездами, но все созвездия были чужими, незнакомыми, будто мы с шейхом теперь на другой планете. А некоторые звезды в черных небесах были огромными — кажется, это не звезды, а ночные солнца, сияющие в черноте.

Дул теплый ветер, журчали ручьи и фонтаны. Тут были пальмы, цветы, высокие травы, неизвестные мне растения, тут порхали ночные бабочки, пели разноцветные яркие птицы…

А еще здесь дымились благовония, на расстеленных коврах нас ожидали сладкие фрукты, напитки, горячие лепешки. И по саду гуляли полуобнаженные девы — черноволосые, черноглазые и прекрасные.

Я скорее зажмурился:

— Шейх, мне не надо этого видеть!

— Открой глаза, — рассмеялся шейх, — Девы уйдут, если хочешь.

Я открыл глаза, и девушки на самом деле пропали. Но прекрасный сад остался, и я в жизни не видел ничего более красивого.

Шейх уселся на один из ковров, взял разоженную трубку, в которой тлела пьянящая смола. Он затянулся трубкой и выпустил облачко дыма, пахшего травами.

— Вот Рай, Ила, — просто сказал шейх, — Я обладаю им, а он обладает мной. И ты тоже можешь войти.

— Я?

— Ты уже вошёл, Ила. Ты взял меня за руку и вошёл. Это случилось. А теперь…

— А теперь мне осталось только сделать это наяву! — продолжил я за шейха, ошарашенный этим открытием.

— Да, мой мюрид. Если хочешь. Но чтобы войти — путь придется пройти до конца. И никак иначе. Доверься мне. Дай мне повести тебя. Ты видел много зла в своей жизни, и ты закрыл свою душу. Но как войти в Рай с закрытой душой? Чтобы врата Рая распахнулись перед тобой — сперва распахни свою душу перед ними. А теперь ты проснешься, Ила. Тебя хотят убить.

— Убить?

— Да.

И я проснулся. Но некоторое время не понимал этого, а просто таращился на нависшие надо мной в полутьме тени. Моя келья освещалась лишь тусклым светом лампы из коридора, был самый глухой и черный час ночи.

Рядом со мной стояли Ибрагим, Муаммар, один из самых старших здесь — ему было лет двадцать, и еще двое послушников, имен которых я не знал. Ибрагим держал в руке меч, все остальные обнажили кинжалы.

— Он проснулся, — глухо произнес Муаммар.

— Проснулся или нет — какая разница? — выругался Ибрагим.

Он занес меч для удара, но я успел приподняться с матраца и оттолкнул оружие, я схватился за острое лезвие, так что мою руку пронзила боль, и мое верблюжье одеяло обагрилось кровью.

— За что? — в панике заорал я.

— Ты шайтан, — со смертной решимостью в голосе объяснил мне Ибрагим.

— Часовой! — позвал я, — Помогите! Часовой, Заки!

— Никто не придет, — объяснил мне Муаммар, — Все знают, что мы хотим тебя убить, и все согласны. На часах стоит Мумин, и он в курсе.

— Мумин?

Мумин — это тот заика, с которым я работал в мой второй день в монастыре. Мумин мне всегда казался хорошим парнем…

— А Заки спрятался в своих покоях и делает вид, что спит, — продолжил Муаммар, — Трус поганый. Но хватит болтать. Ибрагим, делай, зачем пришли.

И Ибрагим замахнулся мечом… Я в отчаянии бросился на него, обхватил за пояс, повалил на пол. Ударить меня мечом Ибрагим так и не успел. Я потянулся к собственному кинжалу, лежавшему рядом с моим матрацем, но добраться до оружия не успел. Муаммар ударил меня ногой, я сам повалился на пол, я пополз к выходу, но кто-то уже придавил меня сандалией, надо мной метнулся чей-то кинжал…

Неожиданно вспыхнула ослепительно яркая вспышка света, резанувшая мне по глазам. На миг я увидел все углы моей кельи ясно, как днем. Это смерть? Но это была не смерть, моих противников вдруг всех разметало по углам.

Я услышал крики, ругань, услышал, как гремят кинжалы… Тот кинжал, которым меня хотели зарезать, упал прямо возле моего лица.

У входа в келью стояла Шамириам.

Она взмахнула рукой, снова вспыхнул яркий свет, и нас всех еще раз разбросало по келье — некая сила подняла меня в воздух в припечатал спиной о стену. Остальные все вообще повалились на пол. Муаммар стонал:

— Шея, моя шея…

— Заки! — звонко выкрикнула Шамириам.

Прибежал Заки, без чалмы, босой, в одной длинной ночной рубахе.

— Заки, кто это все затеял?

— Ибрагим, — с готовностью сообщил Заки, — Это он всё. А я ведь вам говорил, еще вчера, госпожа…

— Ты правильно сделал, что предупредил меня, Заки, — кивнула Шамириам, — Кто ранен?

— Я шею сломал, госпожа! — простонал Муаммар.

— Глупости, — ответила Шамириам, — Если бы ты сломал шею — ты был бы уже мертв.

Шамириам подошла к стонавшему от боли Муаммару и коснулась его. Над головой парня метнулось золотое сияние, и Муаммар разом перестал стонать. Потом удивленно ощупал собственную шею — его вывих был излечен.

— Всем встать, — потребовала Шамириам.

Мюриды кое-как поднялись на ноги, я в том числе. Шамириам быстро пробежала взглядом по каждому из нас.

— Ила, дай руку. У тебя кровь идет.

Я посмотрел на мою ладонь — она правда болела и была рассечена. Однако подавать руку девушке я, конечно, не собирался.

— Ерунда, моя госпожа. Просто порез.

— Как хочешь, — равнодушно ответила Шамириам, — Я скажу Билялу, чтобы он принес тебе мазь и повязку, если не желаешь, чтобы я тебя исцелила. Ну вот что… Ибрагим — обратно в темницу. Вижу, тебе там понравилось. Все остальные — Муаммар, Кадир, Усама — пойдете завтра чистить нужники. И будете чистить их каждый день, пока шейх не решит вашу судьбу. И знайте, что ни один заговор никогда от меня не укроется. По воле Отца Света — это моя Башня. И кровопролития я здесь не допущу. И поскольку все тут знали о вашем намерении убить Илу, и никто, кроме Заки, не сообщил мне о заговоре — завтра все без еды. Вся Башня, весь день. Едят завтра только Заки и Ила.

Мюриды выслушали приговор с облегчением. Они явно ожидали много худшего. И я, честно признаться, тоже. В моем родном оазисе эмир за попытку убийства взрослого свободного мужчины накладывал на преступника крупный штраф. Такой большой, что большинство не могли уплатить его, и в результате таких преступников просто продавали в рабство. В Дафаре все было еще проще, там за попытку убийства изгоняли из города, если преступник попадал в руки башаров, а если в руки западных рыцарей — то они убийц просто вешали или колесовали, независимо от того, успел ли убийца сделать свое черное дело.

А моих неудавшихся убийц — просто отправят чистить нужники? А что им тогда помешает повторить попытку следующей ночью?

Шамириам повернулась ко мне:

— Ты хочешь мне что-то сказать, Ила?

Я и правда хотел сказать. Но мне вдруг ясно вспомнился мой сегодняшний сон. Странно, но я запомнил его, будто это было со мной наяву. Хотя разбудили меня самым варварским образом.

Я медленно кивнул:

— Да, госпожа. Я хочу сказать… Хочу сказать, что я не держу зла на моих убийц. Они все же мои братья, они ошиблись. Не наказывайте их строго. Я их… прощаю.

— Это твое дело, Ила, — ответила девушка, — А вот их наказание — уже дело мое. Еще что-то?

— Да… Да. Раз вся Башня завтра не будет есть — то и я не буду. Я хочу разделить с моими братьями их наказание.

— Как пожелаешь, Ила. Ну а ты, Заки? Тоже не будешь есть завтра?

На лице Заки отразились тяжелые мучительные сомнения.

— Эм… Как вы скажете, госпожа.

— Я решаю, чтобы ты ел. А теперь всем разойтись по кельям. Ила, приберись здесь. Мазь и повязку тебе принесут, как я уже сказала. Ибрагим — в темницу. Или тебя силой вести?

Ибрагим ничего не сказал, просто молча вышел вон. А за ним и все остальные.

Шамириам тоже уже развернулась, но я не выдержал и спросил:

— Госпожа, постойте! У вас есть мистические способности?

— Ну ты же сам видел, Ила. Способности есть. Но не у меня, а у Отца Света. Он даровал мне их.

— Но как такое возможно? Я думал, что женщинам мистика недоступна.

— Ну принцессе Зиш-Алис же доступна, — устало ответила Шамириам, — А я чем хуже?

— Принцесса не женщина, даже не человек, — ответил я, — Она выше человека.

— Или ниже, — не согласилась девушка, — Здесь на севере мы не верим в святость принцессы, Ила. Здесь она не имеет власти. Спокойной ночи. Не забудь перевязать свои раны и прибраться в келье.

Я не забыл. Тем более что заснуть теперь все равно бы не смог.

И ничего не изменилось. Со мной все также не разговаривали, только боялись теперь как будто меньше. Наверное дело было в том, что я так и не покарал моих несостоявшихся убийц, не уничтожил их моей силой джинна — с ними разобралась Шамириам. И слухи об этом быстро разлетелись по всей черной Башне и по всему монастырю.

Так что страх моих «братьев» теперь постепенно обратился в презрение.

Меня не обижали, нет. Храбрецов вроде сидевшего теперь в темнице Ибрагима, готовых схватится за меч, в черной Башне было мало. Муаммар, самый старший из «черных» послушников, иногда глядел на меня свирепо и яростно, но и всё. Руки у него явно чесались продолжить и закончить дело Ибрагима, но духу пока что не хватало.

А я теперь совсем перестал беспокоиться о мнении моих «братьев». Я поселил в моем сердце шейха — того, кто приведет меня к Отцу Света, вопреки всему. Я помнил тот чудесный сон про Рай в Заповедной Башне, куда ввел меня шейх, хоть новых снов шейх мне и не посылал.

Я много работал — на кухне, во дворе, в Башне. Я стирал одежды, я мел полы, я мыл посуду, я готовил, я чинил стену, я даже научился делать тарелки из глины и шить — все это сам, путем наблюдений за другими, потому что никто из братьев моим наставником быть не желал. Меня ставили на все работы подряд, ставили даже часовым ночью — сторожить Башню, и в такие ночи я радовался, потому что мне не приходилось смотреть мои ночные кошмары про валом валящих через подземные залы тварей… На следующий день я был изможден и клевал носом, но это было лучше, чем спать.

Тем более что спал я теперь всегда очень плохо. Иногда меня мучили страшные сны, а иногда я просто никак не мог уснуть, опасаясь новой попытки убийства. Но её не было, кажется, братия так и не передумала меня убивать, но все колебалась, все ждала подходящего момента, все откладывала…

Я жил под занесенным мечом, и каждая моя ночь могла стать последней.

Я усердно работал везде, куда меня ставили — а не ставили меня только к животным, потому что те меня боялись, да еще чистить нужники — это наказание на меня Шамириам почему-то так ни разу и не наложила. Еще меня не выпускали из обители, хотя другие братья ходили наружу — собирать для шейха дань в ближайших оазисах, ловить в пустыне ящериц, а еще за водой, хворостом и травами в горы. «Белых» послушников еще иногда отправляли охотиться в горы или в какие-то непонятные экспедиции против разбойников, но про это я ничего не знал. Братьям из черной и белой Башен было запрещено говорить друг с другом, и это запрет нарушался очень редко. Так что о том, чем занимаются «белые» послушники, мы имели очень смутное представление.

Шейх так и не появился, он не покидал своей Заповедной Башни уже почти целую луну.

А я все повторял имя шейха — «Эдварра», я все вселял его образ и его святые качества в мое сердце, как меня научила Шамириам. Я делал это не только во время положенных медитаций, но и во время работы, и за едой, и ночами, когда не спал, и даже во время молитвы… Отец Света был далеко, а шейх — здесь, рядом, в зеленой Башне, хоть он и скрыт от наших взоров.

И я теперь молился скорее шейху, чем Отцу. Тем более что поговорить кроме шейха, к которому я обращался в медитации, мне больше было и не с кем.

Еще, конечно, Шамириам со мной говорила, но ведь она была почти всегда очень занята, а еще я стыдился того, что от смерти меня спасла женщина, и поэтому избегал общения с Шамириам, насколько это было возможно.

А на душе у меня происходило что-то непонятное. Я стал меньше есть, я стал меньше спать, но бодрости у меня как будто прибавилось… Все вокруг казалось нереальным, как во сне. Но сон был легок и не так уж и страшен. Намного лучше тех снов, что я видел большую часть моей жизни. Лишь ночами приходил страх, но и он теперь стал слабее, будто чужим страхом, не моим…

Я старался быть добрым с моими братьями, но не навязывался. Однажды Усаму сильно лягнул конь, которого он распрягал прямо во дворе. Усама вскрикнул, упал, я был рядом и подбежал к нему, и конь, как и всегда от моего присутствия, метнулся прочь.

— Усама, позволь я помогу тебе.

— Нет уж. Уйди, Ила.

— Усама, у тебя коленка сломана…

— Уйди, Ила! Просто уйди.

— Как хочешь.

Я просто позвал на помощь Заки.

Мое смирение и мои непрестанные медитации наконец дали эффект. После очередных занятий, где мы практиковали халву — созерцание святой природы шейха, Шамириам подошла ко мне и улыбнулась:

— Ты готов, Ила. Твое преданность шейху достигла уровня души.

И девушка обучила меня новой медитации — медитации души, которая идет после медитации ума, но все же стоит ниже медитации сердца. Теперь я должен быть дышать чуть иначе, а имя шейха повторять не губами, а просто в уме. И делать это не только во время медитации, но и во время работы. Мне было это легко, я уже и так это делал. Еще Шамириам открыла мне второй тайный слог могущества, который я должен был периодически повторять, добавляя его к первому.

Я вскоре обратил внимание, что в медитации я успешнее большинства моих братьев. Братья со мной не говорили, но уши у меня были, и до меня доходили их разговоры, а еще у меня были глаза — и я смотрел и подмечал. И видел, что большинство юношей в черной Башне, даже те, кто жил тут уже несколько лет, так и не достигли уровня медитации души и все еще практиковали медитацию ума. И лишь очень немногие добрались до уровня медитации сердца — они занимались отдельно от нас, под руководством самой Шамириам. А еще было несколько послушников, которые тоже не появлялись на занятиях, а практиковали неизвестно что на самой вершине Башни — на открытой площадке под небом. Муаммар был как раз одним из них, но про их практики я ничего не знал, они этого никогда открыто не обсуждали. И уж тем более не обсуждали со мной.

Кроме того, мы регулярно читали святую Преждесотворенную под руководством Шамириам, она объясняла нам, где в священной книге говорится про истинного Отца Света, а какие части текста являются лишь уловкой злого Творца, исказившего смысл писания. Она указывала нам на те места, понять которые сможет лишь шаэль, в то время как обычный неодаренный человек увидит там лишь бессмыслицу.

Это была странная толковательная традиция, совсем не похожая на то, как учат башары в храмах.

Наступил двадцать пятый день моего пребывания в монастыре. Был святой месяц Харара, когда правоверные воздерживаются от пищи, пока светит солнце. Здесь, в тайной обители, эту традицию тоже соблюдали. Еще в этот месяц приходит летняя жара, и ветра, дувшие из пустыни с юга, стали совсем обжигающими, они несли горячую пыль и песок.

Сегодня вся обитель почему-то была взбудоражена. Я не знал, в чем дело, а спрашивать было бессмысленно — мне бы никто ничего не ответил.

Только уже на закате старейшина Заки сказал мне, как всегда опасливо:

— Ила, иди во двор.

И всё.

Во дворе собралась вся братия — и «черные» мюриды, и «белые». Это было странно, потому что вместе мы обычно собирались лишь на рассветную молитву. А еще страннее было то, что явились наши устады — Нус и Шамириам, и Нус раздал всем палки, каждому мюриду по одной.

«Белые» братья были как всегда образцом благочестия и вежливости, они просто благодарили Нуса, когда он давал им палки. А вот «черные» мюриды определенно были напуганы и встревожены, кто-то даже от страха не мог взять у Нуса палку и ронял её.

Мне тоже досталась палка — такая же, с которой мы обычно каждый день тренировались.

Если сейчас будет какой-то тренировочный бой — то время выбрано очень неудачно. Ибо мы постились весь день, а еще мы все уже устали. И вряд ли кто-то из нас сейчас сможет хорошо сражаться.

— Я объясню новым братьям, что происходит, — громко провозгласил Нус, так что его слышал весь двор, — Вы должны уяснить, что Вселенная — есть вечная битва. Глупцы, надутые эмиры, воины принцессы, западные рыцари — все они сражаются друг с другом за земли и золото. Но не это суть битвы. Их войны — лишь мелочность человеческая. Я же говорю вам, братья, о вечной битве, которая началась с Сотворения Мира и окончится гибелью Мира. Это битва Добра со Злом, это битва Отца Света с Творцом. И каждый из вас — воин на этой битве, как и каждый знающий до вас, как и каждый гностик, что будет жить после вас.

Каждый из вас — один из мечей этой битвы. Каждый из вас мал и одинок, но вместе вы — великая сила. Слуги Добра или слуги Зла. Вот, я сказал вам слова. Но слова — ничто, вы должны уяснить это на опыте и в ваших душах, чтобы понять смысл Вечной Битвы. И этот смысл — пусть он течет в вашей крови, пусть бьется в вашем сердце.

Помните, что наша битва — не против людей, но против злого Творца и его злых творений, против сил и духов зла, против космической тирании. А сейчас мы начнем, по моему сигналу. И каждый из вас будет биться на своей стороне, кому какая была уготована по сердцу его.

Те, кто носит черное, мюриды Башни Творца — будут сражаться за Творца. А одетые в белое, мои праведные мюриды Башни Света — сразятся за Отца Света. И вы увидите, кто одержит победу. Те из вас, кто выживут — увидят. Это не учебный бой. Все по настоящему. Здесь можно умереть. Мои новые братья — Ила Победитель джиннов, Садат Высокий — вы услышали меня? Бейте своих противников без всякой жалости, если хотите жить.

Я смущенно поднялся на ноги.

Однако шейх не сказал о моем сегодняшнем проступке ни слова.

— Ила, я хочу, чтобы ты рассказал нам о своих снах.

— О снах…

— Да, Ила.

Это было неожиданно, и это было стыдно. Сны — вещь сокровенная. Я бы рассказал с радостью о них самому шейху или даже Нусу, даже Шамириам. Но излагать мои сны целой толпе мюридов, половина из которых даже не считает меня за человека… Это меня напугало.

Мне не хотелось открывать душу тем, кто отверг меня и мою дружбу.

Но шейх ждал ответа.

— Вы снились мне, шейх…

— Я всем здесь снился, Ила. Человеческие сны — открытая книга для меня. Не зря же я зовусь шейх Эдварра Сновидец. Но сейчас я хочу, чтобы ты рассказал нам про твои другие сны.

— Другие? Хорошо. Мне еще снились огромные помещения. Где-то под землей…

— Нет, Ила, — ласково прервал меня шейх, — Твой сон, который тебе снится уже много лет. Я хочу, чтобы ты поведал нам его.

Я сглотнул слюну, во рту у меня пересохло. Говорить об этом было страшно. «Белые» братья смотрели на меня с интересом, а «черные» не смотрели на меня вообще, как и всегда…

— Это сон про шаэлей, — ответил я, — Про шаэлей-еретиков. Они служили принцессе, и они убили мою семью…

Неужели шейх сейчас заставит меня рассказать всё, даже про того молодого шаэля, который убил моего брата, а меня самого унизил и прогнал в той проклятой пещере, восемь лет назад? Неужели мне придется рассказать про то, что я трус?

Меня вдруг обожгла мысль, что если я расскажу об этом — мне конец. Тогда меня совсем перестанут бояться и начнут уже не просто игнорировать, а травить, издеваться надо мной.

Но шейха, как выяснилось, интересовало сейчас другое.

— Я хочу услышать про существо, которые призвали эти еретики.

Я вздохнул. Это было не намного легче. То существо пугало меня, с того страшного дня и навсегда…

— Да, шейх. Это была золотая дева. Обнаженная, крылатая, с мечом в руке. Еретики произнесли заклятие на неизвестном мне языке. И призвали это существо, чтобы оно убило мою маму.

В глазах у меня стояли слезы, но сквозь них я видел, что черные братья теперь испуганы, кто-то из них даже повернул ко мне голову, забыв, что он меня игнорирует, а белые братья выглядели просто встревоженными.

— Это был Ангел, Ила, — произнес шейх, — Ангел — чистая энергия Творца. Злого Творца!

Последние слова шейх произнес неожиданно жестко и громко, так что все вздрогнули.

— Мы освободим тебя от этого ужаса, Ила, — продолжил шейх, — Ибо любая энергия может быть обуздана. Поделись с нами своим ужасом, мой мюрид. Отдай нам его. И мы будем не бояться энергии, но властвовать над ней. А теперь — я хочу, чтобы вы все уснули, братья. И во сне увидели бы Ангела. Прямо сейчас.

Шейх поднял руку, и сама ночь будто заколебалась. Звездный свет вдруг подернулся дымкой, и даже лампы на верблюжьем жире стали гореть приглушенно, не так ярко, как раньше.

А я уже не понимал, что происходит. Я снова сидел на коленях, и моя голова клонилась к моей груди. Я будто спал и бодрствовал одновременно, и краем глаза видел, что и все остальные мюриды в том же состоянии…

Я не знал, сколько это продолжалось, я потом даже не мог вспомнить, что мы делали. А просто в один миг ночь вдруг озарилась золотом. И золотой поток принял форму — и мы все проснулись разом, а над двором обители воспарило ОНО. Кошмар моих снов — дева из чистого золота, крылатая, с мечом в руке.

Грянул неотмирный громовой голос на неизвестном языке — будто детский, будто чудовищный ребенок что-то говорил, требовал…

Не я один видел деву, все мы.

И все закричали сразу от ужаса, двор обители утонул в нечеловеческих криках страха…

Кто-то молился, кто-то бился в припадке, кто-то вообще вскочил на ноги. Я теперь не спал, это я знал совершенно точно, но это ощущение и было самым жутким. Это был уже не ночной кошмар, то был кошмар яви.

И что-то пошло не так. Я с трудом оторвал взгляд от золотой девы — самой прекрасной на земле и самой же ужасной одновременно — от этого сосредоточения восторга и страха — и я увидел, что шейх склонил голову на грудь, будто лишился чувств, и что Шамириам испуганно что-то шепчет, а Нус держит шейха за плечо…

Через миг все кончилось.

Золотая Дева вспыхнула ярким светом и растаяла, и ночь показалась нам темной, как никогда. А шейх открыл глаза, огляделся.

Кто-то еще бормотал молитвы, кто-то еще всхлипывал от ужаса, но Нус поднял руку, и вскоре на дворе воцарилась тишина.

— Спасибо, Ила, — слабым голосом проговорил шейх, но голос его постепенно креп, — Спасибо вам, мои мюриды. Вот — мы подчинили себе Ангела, и теперь он хранит нас. Славьте Отца Света, братья!

Мы прочли молитву.

Страх уходил, но медленно, толчками, будто вода, вытекавшая из узкого горлышка…

Шейх поднялся на ноги:

— Мне предстоит путь, мои мюриды. Вы сами видели — нас стало меньше. И утрату нужно восполнить. Во сне мне явились пять юношей — столь же одаренных, как и вы, мои любимые. Я отправлюсь за ними немедленно, не дожидаясь рассвета. И я привезу вам новых братьев, как делаю всегда, если на то будет воля Отца Света. В мое отсутствие — слушайте ваших устадов, слушайте Нуса и Шамириам, слушайте и почитайте их, как почитаете меня самого, как почитаете Отца Света. Слушайте и ваших старейшин. Старейшина Башни Света Шади Полная Луна — великий воин и хороший наставник для вас. А вот старейшину Башни Творца я принял решение сменить. Прошлый старейшина Ибрагим оказался грешником, слишком слабым, а временно исполнявший его обязанности Заки Белый — несколько раз ошибся. Так что я назначу нового старейшину. Старейшиной черной Башни Творца отныне будет Ила Победитель джиннов.

Известие было таким сокрушительным, что даже строгая монастырская дисциплина дала трещину. Кто-то охнул, кто-то ахнул, а кто-то даже и выругался… Но очень тихонько.

Я же просто напросто не поверил своим ушам. Я старейшина? Но ведь я здесь даже меньше одной луны, да и меня все ненавидят… Я был последним, кого я сам бы назначил на должность старейшины. Я вдобавок тут еще и чуть ли не самый младший по возрасту.

Но больше шейх ничего не сказал. Белые братья уже подвели ему коня, и мы все целовали руку шейху и прощались с ним, многие белые мюриды даже плакали.

А когда ворота обители открылись по взмаху руки шейха, когда он уехал, и ворота снова закрылись — братия стала расходится, а ко мне подошла Шамириам:

— Пойдем в мои покои, Ила. Я объясню тебе твои новые обязанности.

В ту ночь, когда шейх уехал, во мне будто что-то сломалось. Чудеса окончились, я ощущал потерю. Казалось, что у меня снова умер родной отец — второй раз.

Я испытывал странную злобу и жадность. Будто некто отнимал у меня мою жизнь, а я яростно пытался её удержать, сохранить.

Был уже самый глухой и темный час, когда я поднялся вместе с Шамириам в её опочивальню. Сюда девушке уже принесли ужин — козлятину, лепешки, финики и кислое молоко. Наступила темнота, и теперь можно было есть, потому что в священный месяц Харару мы едим лишь когда в небе нет солнца.

— Ты разделишь со мной трапезу, брат? — спросила Шамириам.

Она уселась на колени перед подносом с едой, а потом начала снимать со своей головы никаб. Я не сообразил вовремя отвернуться, так что успел увидеть один блестящий черный завиток волос Шамириам, её нос, часть губ…

Но через миг я уже зажмурился и даже отвернулся лицом к стене.

— Прекратите немедленно, моя госпожа. Что вы делаете?

— Ну а как я буду есть в никабе?

— Женщины едят отдельно от мужчин. И нет, я не буду разделять с вами трапезу. При всем моем уважении. Госпожа.

— Ох и упрямец ты, Ила, — рассмеялась девушка, — Другим старейшинам, всем твоим предшественникам, я личико показывала.

— При мне такого не будет, — отрезал я, — Пока я старейшина — все будут строго соблюдать закон и традицию.

— Ила, просто пойми — мы же здесь, как семья. А я тебе как мама…

Это прозвучало очень жестоко, учитывая мое положение. Я обернулся к девушке, которая уже вернула никаб на место, и в глазах моих стояли слезы. Хотя казалось бы — я должен был их все уже выплакать досуха за последние дни.

— Да, госпожа? А вот братья так не считают. Они даже человеком меня не считают! Они со мной даже не говорят. И дружить не хотят. У меня были братья, госпожа, когда-то… И относились они ко мне совсем по-другому. Так о какой семье вы толкуете сейчас? Зачем… Зачем шейх вообще назначил меня старейшиной?

— Ты сомневаешься в шейхе, Ила? — теперь голос у Шамирам стал строгим.

— Нет, — ответил я, вроде бы даже честно, — Не сомневаюсь…

— Значит, и в его указаниях ты не усомнишься. И раз ты не хочешь кушать со мной козлятину — тогда кушай мои объяснения. Их будет много.

И Шамириам не соврала, она вывалила на меня целую гору разных объяснений, из которых я тогда запомнил в лучшем случае половину. Я уже знал, как устроена жизнь в обители, но оказалось есть очень много нюансов, которых обычный мюрид может и не знать, а вот старейшина знать обязан.

Слушать и уяснять все это оказалось тем более тяжело, что я ничего не ел целый день, так что меня мучил голод. Аппетитная козлятина лежала тут же рядом, но я её, разумеется, не ел — это было бы очень невежливо, после того, как я отказался разделить с Шамириам трапезу.

Однако я был готов на любые страдания, лишь бы соблюсти благочестие!

И Шамириам поняла эти намерения моего сердца, и уже в конце разговора, под утро, сказала:

— Ну вот что… Ибрагим, когда был старейшиной, со всеми дружил и знал душу каждого из мюридов. Но у тебя так не получится, Ила. Заки, когда был старейшиной, просто всех тиранил во имя своих прихотей. Я знаю, что этого ты тоже не будешь делать. Однако у тебя может возникнуть соблазн быть жестоким с братьями ради соблюдения порядка. Это — твое слабое место, Ила. Не спорь. Ты сам знаешь, что я права. Ты должен быть справедлив, но не должен быть жесток. Помни, что твои братья — люди грешные по слабости своей, как и все люди…

— О, об этом я всегда помню, госпожа.

— Да. Но не в том смысле. Помни, что грешника следует приводить к истине не тиранией, а любовью. Пусть братья тебя не любят, но это не мешает тебе любить их. И еще помни, что мы тут совсем одни, у этих гор, в этой пустыне. На тебе великая ответственность. Порядок тоже необходим, без порядка мы просто погибнем. Найди заветную грань между порядком и любовью — и ты станешь хорошим старейшиной.

— Да, госпожа, — кивнул я, — Если я теперь старейшина — значит ли это, что я могу покидать обитель?

— Да, — неожиданно для меня ответила Шамириам, — Если того требует дело — можешь.

— И могу говорить с Нусом?

— А вот этого не можешь. Если только он не дозволит. Ты старейшина, но ты все еще брат черной Башни. И на тебя распространяются те же правила, что и на остальных.

— А походить к животным?

— Можешь подходить. Но зачем? Животные тебя все еще боятся, Ила.

— Но почему? — вырвалось у меня.

— Не знаю, — Шамириам мотнула головой, — Но шейх не видит здесь проблемы, значит, и я не вижу.

— А наши медитации…

— Ты будешь предстоять на медитациях души, как старейшина, — объяснила Шамириам, — А уровня медитаций сердца ты пока еще не достиг. Ты также будешь предстоять на молитвах, когда молятся только братья черной Башни. Это твоя обязанность.

А вот теперь я, пожалуй, впервые в жизни ощутил себя взрослым и уважаемым человеком. Я наконец-то вырос, наконец-то стал кем-то!

И маленький напуганный мальчик, которым я был прежде, исчез — мальчик стал мужчиной. По крайней мере, так мне тогда казалось.

Следующие двенадцать дней священного месяца Харара прошли странно, тяжело и интересно. Это были жаркие и насыщенные событиями дни.

Я теперь получил в свое распоряжение личные покои старейшины — они были просторнее моей прошлой кельи и располагались прямо под покоями устада Шамириам. Здесь даже была дверь — тяжелая и обитая железом, так что теперь никто уже не сможет убить меня ночью.

Вроде бы это должно было меня успокоить, но не успокаивало. С отъездом шейха у меня будто образовалась дыра в груди, будто шейх увез с собой мое сердце…

Я ощущал странную и ненасытную тоску, сам не понимал почему. Я плохо спал ночами, несмотря на то, что дверь теперь хранила меня от врагов. Но кто сохранит меня от меня самого и темных тайн моей души? С моими снами творилось что-то неладное и невиданное. Не было больше ни сцен убийства моей семьи, ни моего врага — унизившего меня в детстве молодого шаэля, убийцы моего брата, и даже золотая дева исчезла куда-то из моих снов, улетела… Не было и видений подземных залов, по которым топал и пел демонический марш. Все эти обычные сны будто остались в моей старой келье.

А в покоях старейшины меня ночью посещали иные видения — повторявшиеся каждую ночь, как было и всю вторую половину моей жизни — вот только видения стали другими. Во сне я теперь стоял где-то в горах, на краю циклопической пропасти, бездны, и страшный ветер двигал меня, пытался сбросить вниз, куда-то в самые глубины ада…

И я просыпался крича криком.

Я завидовал. Я очень сильно завидовал тем людям, кто способен видеть хорошие сны, и каждую ночь разные. Но меня злой Творец этого счастья лишил, еще восемь лет тому назад.

Менялось лишь содержание моих кошмаров, но сами кошмары оставались и не уходили, будто стали частью меня, которая теперь будет терзать меня до самой смерти, а может быть и после Страшного Суда…

И шейх в мои сны больше не приходил, лишь разверзшаяся бездна, лишь свирепые ветра.

Явь теперь была много лучше снов.

Наяву я был старейшиной, я теперь предстоял на молитвах и распоряжался всеми в черной Башне Творца. И на моей чалме теперь было три узла — знак старшего.

И в первый же день моего старейшинства Шамириам показала мне три тайные святыни.

— Сыр, анис и камень, — сказала мне девушка, — Это тот фундамент, на котором стоит наша святая обитель. О них мы заботимся в первую очередь.

— А как же Заповедная Башня шейха, госпожа? — удивился я.

— Заповедная Башня — не от мира сего, Ила. Внутри неё обитает сам дух Отца Света, там гуляют Его мистические энергии. Так что зеленая Башня не нуждается ни в какой человеческой заботе. И когда шейха нет, как сейчас — никто из нас туда не заходит.

— А что там, в зеленой Башне? — спросил я, не сдержавшись.

Мне было очень интересно, есть ли внутри Башни шейха тот прекрасный райский сад под звездным небом, который шейх однажды показал мне во сне. Реален ли он? Или это было лишь моим видением, метафорой, которую послал мне шейх?

Шамириам на это только улыбнулась — я увидел улыбку в её глазах, а не на губах, которые девушка скрывала под никабом.

— Забудь про зеленую Башню, мюрид. Не мне рассуждать о ней. Помни про три святыни — сыр, анис и камень. Это — плоть, душа и дух нашей святой обители.

Сыр мы делали в сыроварне, из козьего молока. Его готовили «черные» послушники Башни Творца, но допускались готовить сыр лишь те, кто уже дошёл до уровня медитации сердца. Таких было восемь человек, один из них — Бурхан, тот, которого я ударил палкой во время недавнего побоища, а остальных я пока что не знал. Эти восемь всегда держались будто отдельно от остальной братии, поэтому я с ними даже никогда не конфликтовал.

Теперь Шамириам назвала мне имена всех восьмерых, а еще показала мне отдельное помещение, где росла плесень для сыра.

— Святая закваска, — сказала девушка про голубую, как небо, плесень, — Эта сырная плесень передается в нашей секте от одного шейха к другому уже много тысяч лет.

Я в очередной раз удивился:

— Но мы же никогда не едим сыра с плесенью…

— Мы не едим, — подтвердила Шамириам, — Этот сыр с плесенью — лишь для «белых» послушников Башни Света. И они вкушают его по особым дням. А мы, жители Башни Творца, довольствуемся обычным белым козьим сыром. Без плесени. Однако в Башню Света сыр с плесенью должен подаваться трижды в луну. Ты проследишь за этим, старейшина Ила. А напиток из аниса мы должны подавать «белым» братьям каждый день. Они его пьют перед сном.

Напиток состоял из аниса, который растворяли в теплом свежем козьем молоке. Напитком занималась та же «святая восьмерка» — восемь черных мюридов, постигших медитацию сердца. Сам анис они собирали в горах или покупали у горцев, а молоко у нас было свое, в нашем монастыре мы держали коз. И каждый вечер напиток подавался в Башню Света.

— Зачем это, моя госпожа? Зачем они едят этот сыр и пьют анис?

— В анисе и плесени — благодать Отца Света, — коротко и загадочно объяснила Шамириам.

Третьей великой святыней обители, кроме сыра и аниса, оказался камень — тот самый вертикальный мегалит, что стоял в самом центре двора. Именно возле него сидел шейх, устад или старейшина во время собраний и молитв. Я и сам там теперь садился, когда предстоял на молитве.

— Этот камень древнее самого мира, — сказала мне Шамириам, — В древности горцы-язычники поклонялись ему, хоть они и не ведали истинного имени Бога. Наш шейх прогнал отсюда идолопоклонников, и вот теперь — этот камень наш. Позаботься о нем, Ила. Пусть рядом с этим камнем всегда будет чисто, пусть наши мюриды не смеют здесь попусту стоять, болтать или тем более устраивать ругань или ссоры. Это — сердце обители.

Так я узнал про три главные святыни монастыря.

Еще я наконец узнал, чем занимается та группа черных мюридов, которая уединялась на вершине черной Башни Творца. Среди них еще был Муаммар, мой враг, участвовавший в попытке моего убийства. Оказалось, что это послушники, которые пытаются постигнуть уровень медитации сердца, но он им никак не дается. И для дополнительных занятий Шамириам и распорядилась, чтобы они практиковали на крыше Башни.

Сам я пока что так и оставался на уровне медитации души, а к медитации сердца и даже к попыткам её свершить — был пока что не готов. Шамириам заверила меня, что ничего страшного в этом нет. Мой предшественник на должности старейшины — парень по имени Заки — вообще достиг лишь уровня медитации ума, а не души.

Девушка говорила мне, что духовные познания — одно, а способность быть старейшиной, администратором — совсем другое.

И, кажется, она была права. Я оказался неплохим старейшиной.

Братия пыталась продолжать свою прежнюю тактику — игнорировать меня, считать пустым местом. Но в первый же день, когда я стал старейшиной, выяснилось, что со старейшиной этот фокус не пройдет.

Теперь черные мюриды были вынуждены не просто говорить со мной, а слушаться моих указаний. Теперь, постепенно, к их страху передо мной примешалось еще и как будто уважение. Это был медленный и постепенный процесс, но он был. Моя чалма старейшины заставила братию если не полюбить меня, то, по крайней мере, принять и терпеть. И они терпели.

А я был со всеми вежлив, но за порядком следил строго — как и учила меня Шамириам. Я старался быть справедливым, я никого не наказывал без нужды. Обиженный мальчик, которым я был когда-то, теперь умер, и родился мужчина — способный командовать другими.

Это давалось мне, хоть и не без труда. Я ставил братию на работы, я следил за исполнением этих работ, я даже принимал жалобы — в основном жаловался мне Заки, он вообще это обожал. Я предстоял на молитвах и медитациях ума, которыми уже владел в совершенстве, и которые для меня самого были уже пройденным этапом.

А на тренировках я колотил моих братьев палкой, как бешеный — чтобы не утерять те ростки уважения ко мне, которые взрастали в душах братии…

И черствые души моих братьев постепенно дали трещину. Заки, разумеется, сдался первым.

На десятый день моего старейшинства он даже сел рядом со мной за ужином, даже заговорил со мной:

— Ты хороший старейшина, Ила. Лучше меня!

Я не обманывался. Заки просто подлизывался, он был подлизой по своей сути и натуре. Ну и что?

— Может ли шайтан быть хорошим старейшиной, Заки? — спросил я, — Что ты несешь?

— Хех, — Заки издал нервный хохоток, — Да ну, Ила. Я не считаю тебя шайтаном. Это же глупость. А тех, кто так считает — их надо бить палками. Я могу тебе назвать имена тех, у кого грязные языки, и кто болтает про тебя всякое…

— Ага, — хмыкнул я, прожевав козлятину, — Тебе придется долго называть, Заки. Тебе придется перечислять всю братию. Кроме «святой восьмерки», которые уже постигли уровень медитации сердца, и которые, единственные, про меня тут не болтают. Они вообще не болтают. Однако твое желание помочь мне — похвально, Заки.

— Я еще могу рассказать про Муаммара… — перейдя на шепот, продолжил Заки, — Он все еще хочет тебя убить. И Усама вместе с ним. А Бадр не делает медитацию во время занятий, а просто дрыхнет! А Юсуф ворует и жрет лепешки, предназначенные для белой Башни! А у Хасана на жопе вскочил чирей, но он стесняется сказать об этом нашей госпоже, чтобы она его вылечила…

— Спасибо, Заки. Это на самом деле очень важная и полезная информация. Ты — украшение нашей обители, Заки. Ты её часовой, хранящий наш монастырь от всякой скверны, воистину.

Я, конечно, издевался, но только отчасти. Заки весь просиял. И так у меня появился в обители первый друг. Точнее говоря — «друг».

По крайней мере, благодаря Заки я теперь был прекрасно информирован.

Я старался держаться подальше от Муаммара и Усамы, замысливших недоброе, я больше не ставил вороватого Юсуфа в пекарню, я принес Хасану мазь для его чирья, мази у нас были, в монастыре имелась небольшая аптека, несмотря на все уверения Шамириам, что тут все лечатся только мистикой. Травы для аптеки мы собирали сами, в горах. А вот снадобья из них было доверено готовить лишь белым мюридам.

Я бы и сам хотел пойти прогуляться по горам, теперь мне это было дозволено, но мне критически не хватало времени. Я очень сильно уставал. Плотское и материальное пожрало мое духовное — так что я стал хуже медитировать. Мой ум был занят обыденными делами и заботами, и трудно было в таких условиях сосредоточиться на шейхе или Отце Света.

Так что обители я не покидал. Собирать дань в ближайшие оазисы я отправлял Усаму, он и раньше это делал вместе с Ибрагимом, так что в селениях его знали и уважали. А в горы за травами ходила «святая восьмерка», а воду таскать я отправлял Муаммара, чтобы он не торчал в монастыре рядом со мной, в помощники ему я ставил еще парочку самых сильных и рослых парней.

Шамириам мне, конечно же, очень помогала — без неё и её советов я бы просто не справился.

И так прошло двенадцать дней моего старейшинства. А на тринадцатый, в самой середине святого месяца Харара, в обитель прибыл гость — впервые на моей памяти.

Это был горец, спустившийся с Хребтов Нуха — большой, волосатый и бородатый, похожий на медведя. Наверное. Сам я медведя не видел ни разу в жизни, но представлял я его себе сходным с этим горцем — заросшим бородой так, что даже рта было не видно.

Горца, разумеется, в обитель не пустили. Но тот факт, что горец вообще смог обнаружить наш монастырь, свидетельствовал о том, что это друг. Ибо горцу местоположение нашей обители раскрыл когда-то сам шейх, а иначе горец бы просто сюда не добрался.

Горца встречали я и Шамириам — за калиткой в северной стене обители, где начиналась горная тропа к роднику.

Мюриды по моему приказанию принесли гостю кислого молока, напившись, горец сообщил:

— В горах видели йети, добрая госпожа.

— Где? — уточнила Шамириам.

— Возле пика Литах. Чудища бродят по долинам и лакомятся диким виноградом. Они у нас коня утащили.

— Они?

— Они. Там семейство, добрая госпожа. Вроде бы мать с выводком. Мать и двое детенышей.

— Помилуй нас Отец Света! Ила, приведи Нуса.

Вообще мне было запрещено говорить с Нусом и прочими белыми послушниками, но сейчас случай, видимо, был исключительным.

Во дворе я встретил парня из белой Башни, его я и попросил позвать нам Нуса. Нус пришел, выслушал горца и нахмурился:

— Я сейчас не могу покинуть монастырь. Только не теперь, когда шейха нет. Придется пойти тебе, Шамириам.

— Ладно. Да, я согласна, — Шамириам вздохнула.

— Я отправлю с тобой троих охранников — моих лучших воинов, — пообещал девушке Нус.

— Пусть будет так.

И Шамириам повернулась ко мне:

— Послушай, Ила. Мне сейчас придется уехать. На несколько дней. Так что черную Башню я оставляю на тебя. Ты уже все знаешь, ты всему выучился, ты готов. Если что — обращайся к Нусу. Я разрешаю тебе с ним говорить, но лишь в исключительных случаях.

Я испытал странное чувство — смесь тревоги и восторга. Выходит, я теперь стану вторым по старшинству в обители, после Нуса?

— Куда вы едите, госпожа? Зачем?

— Йети… — замешкалась на миг Шамириам, — Йети — это мистическое существо. Оно не отсюда, а из духовного мира, понимаешь? И сердце йети — источник великой мистической силы. Для нашего шейха и для нас. Так что чудовище нужно загнать, поймать и забрать его сердце. Но это очень сложная задача. Йети приходит в наш мир ненадолго, а потом развоплощается. И чтобы помешать ему развоплотиться — нужно ехать к пику Литах и совершить там особые тайные обряды. Эти обряды мало кто знает. Лишь наш шейх, но его сейчас нет, а еще Нус и я. Нус не может сейчас оставить монастырь, тут должен оставаться устад-мужчина. Поэтому поеду я. И проведу ритуал, чтобы йети не ушел обратно в духовный мир. Я закрою ему проход. А потом мюриды отправятся в горы и сразят чудище. А ты будешь руководить черной Башней, пока меня нет, Ила. Ты справишься?

— Справлюсь по воле Отца Света, госпожа.

И Шамириам уехала — вместе с горцем и тремя охранниками — белыми мюридами, которых ей дал Нус. Оказалось, что девушка умеет ездить на коне, воистину, таланты Шамириам превосходили даже таланты большинства мужчин!

Я восхищался этой храброй женщиной.

Я коротко объяснил братии ситуацию и сложившиеся положение. День мы окончили спокойно и мирно, мы помолились на закате, а поужинали уже в темноте.

А ночью, во сне, я снова стоял на краю бездны, и теперь свирепый ветер почти что сбросил меня вниз, в чудовищную пропасть, где таилась самая черная тьма…

И на следующий день все изменилось. Как-то резко и разом. Мирные времена в святой обители закончились.

— Возвеличивайте Отца Света, братья! Возвеличивайте Его, ибо Он послал нам рассвет, Он рассеял ночь и тьму!

Я теперь уже знал, как зовут будильщика в черной Башне, паренька звали Яфи. А его должность так и называлась — «будильщик», он будил братию каждое утро, с первыми лучами солнца.

Я никогда не обходил кельи по утрам, я вообще не контролировал вверенных мне мюридов до утренней молитвы. Если кто задержится и опоздает на молитву — вот тогда я его накажу. А если утром будет драка или иное непотребство — так Заки мне все доложит.

Так что я не спеша повязал чалму — будучи старейшиной, я повязывал её еще до омовения, ибо негоже старейшине появляться без чалмы — и спустился вниз.

На сердце у меня было погано с самого пробуждения. Погано и пусто. Но это меня почему-то сейчас совсем не волновало. Я будто знал, что случилось ночью, знал непонятно откуда, но знал еще до того, как услыхал горестные крики…

Эти крики вскоре заглушили крики будильщика, голос Яфи оборвался на полуслове.

Что?

Опять?

Зайдя на этаж, где помещались кельи, я увидал в коридоре толпу. Орал и плакал парень по имени Садом, он буквально рвал на себе волосы.

Я, конечно же, был в курсе про все грехи и грешки Садома — верный Заки мне все пунктуально и четко докладывал. У Садома сложились какие-то неправильные немужские отношения с другим послушником по имени Каморан. Так что я, став старейшиной, старался Садома с Камораном вместе на работы не ставить, а еще расселил их в разные кельи и разные концы коридора.

Но сейчас Каморана в коридоре не было, только Садом метался — именно возле кельи своего «дружка».

Остальные послушники, полуодетые, набились в коридор, как верблюды в стойло во время грозы, большинство мрачно молчало, некоторые еще даже не разлепили со сна глаза.

Я быстро прикинул ситуацию, поискав моих друзей и врагов. Заки был тут, а вот мои главные ненавистники — Муаммар, Усама, Кадир отсутствовали.

Я двинулся сквозь толпу к келье Каморана, Заки уже подбежал ко мне.

— Он…

— Он умер, — продолжил я за Заки.

Мой «первый советник» Заки на это яростно затряс головой, он больше ничего не сказал, видать, голосовые связки свело от ужаса.

Каморан был в своей келье — лежал на матраце, его широко раскрытые от ужаса глаза блестели в первых лучах рассвета, проникавшего сквозь узкое окошко. Каморан был мертв, причем уже явно несколько часов — он начал коченеть.

Точно также, как с Хамом. Абсолютно точно также.

Соседа Каморана по келье звали Рами, Рами стоял возле стены, весь сжавшись от страха.

Хорошенькое начало первого дня без Шамириам.

Странно, но я не ощущал сейчас ни паники, ни страха. И глаза мои были совершенно сухими. Суше них было разве что мое сердце.

— Отец Света забрал во сне нашего брата Каморана, — громко объявил я, — Помолимся, чтобы Отец простил ему грехи его, и чтобы наш брат вкусил Рая.

Я даже взгляд не поднял на братию. Я просто смотрел на труп Каморана и твердил молитву.

— Ила, они не молятся! — прервал меня яростным шепотом Заки, — Они не слушаются!

Это я и сам слышал. Молитву сейчас твердил только я один, да еще Заки пытался повторять. Однако братия не вдохновилась.

Я наконец соизволил поднять на моих мюридов взор.

— В чем дело? Не хотите помолиться за упокой вашего брата? Ну а когда вы сами отправитесь в мир иной…

— Ты убил! — перебил меня Садом, громко взвизгнув.

На Садома сейчас было страшно смотреть — он вырвал себе несколько клочьев волос на голове, он расцарапал себе лицо. И взгляд был совершенно нечеловеческим, как у бешеного пса.

— Ты убил! Ты выпил его силу и его жизнь! Как и Хама раньше! Джинн, отродье шайтана… Стоило нашей госпоже нас оставить…

Ах, вот как?

Ну ладно. Парень сам напросился. Видит Отец Света — я этого не хотел.

— Каморан умер за грехи свои, — спокойно ответил я, — Тебе его грязные дела известны лучше, чем остальным, Садом. Вы же вместе ими занимались, верно? Уясни вот что. В этой святой обители гибнут лишь грешники. Назим, Хам, твой дружок-пирожок Каморан. Ибо святость и грех несовместимы. Никто не держит в одном стойле коней и верблюдов, ибо верблюды искусают коней и убьют их. Вот что произошло. Грешник принял небесный огонь, и огонь сжег его душу дотла, оставив его тело холодным и мертвым. Так что чем сыпать голословными обвинениями — ты лучше подумай о своей собственной душе, Садом. И перестань себя вести, как баба на похоронах! За твою дерзость — ты сегодня без завтрака.

— Да? — Садом теперь орал таким тоненьким голоском, что уши закладывало, — Без завтрака? А если я тебя сейчас убью, шайтан, тогда без ужина меня оставишь?

Садома всего трясло, как припадочного. Он явно приготовился к броску на меня, но броситься всё не решался. Просто трясся, как загнанный в угол шакал.

— Заки, палку, — потребовал я.

У Заки палка была, он хранил её у себя под матрацем. В этом был смысл — потому что братия уже давно собиралась побить Заки за то, что он доносил мне обо всех их прегрешениях.

Заки притащил мне палку быстро, как верный охотничий пёс. И Садом ринуться на меня так и не решился. Я счел нужным подбодрить паренька.

— Ну давай, Садом. Ты хотел меня ударить? Бей!

— Я хотел тебя убить! — завизжал Садом, — Братья, разве вы не видите, что среди нас убийца, джинн и шайтан? Братья, откройте глаза…

— Глаза тут у всех открыты, Садом. Даже у твоего мертвого дружка Каморана, хоть он ими и не видит. Однако, боюсь, ты одинок в своем желании расправиться со мной. Тебя никто не поддерживает. Верно я говорю, Заки?

Заки пробормотал в ответ нечто неразборчивое.

А я не собирался больше оправдываться. Мне это надоело. Это — уже пройденный путь для меня. Пусть происходит что угодно, но оправдания, фраза «нет, я не джинн и не шайтан» с моих уст больше не сорвется.

Я свирепо оглядел собравшихся в коридоре мюридов. Все в ответ опускали в глаза, кроме обезумевшего Садома, который таращился на меня, как ночной гуль.

— Ну так что, мои верные мюриды? — ласково произнес я, помахивая палкой, — Кто-то еще хочет мне что-то сказать? Или может… убить меня?

— Да, — грянул голос из коридора, — Мы.

Растолкав толпу, в келью ворвалась ненавистная мне троица — Муаммар, Усама и Кадир. Все трое были полностью одеты и вооружены. Правда не мечами, а палками. Ключ от оружейной, к счастью, имелся только у белых мюридов, да еще у меня, так что мечами убийцы вооружиться не сумели.

Зато Кадир притащил с собой не одну, а целых пять палок. И теперь принялся методично их раздавать остальным братьям.

Садом взял палку первым, с безумным и радостным видом — будто получил лучший подарок в своей жизни. Еще пара человек взяли палки нехотя, со страхом. А вот последние две палки, которые Кадир вручил мюридам, послушники просто побросали на пол.

— Я не буду этого делать, — заявил Бурхан, бросивший палку, — Не буду в этом участвовать. Разбирайтесь сами.

— Надо позвать Нуса… — пискнул в коридоре Билял.

Но Муаммар одним ударом палки свалил паренька на пол.

— Никто никого звать не будет. Это наше дело — дело черной Башни. Или мы убьем Илу сейчас, или он не оставит нас в покое и перебьет всех до единого!

— А зачем палки? У вас есть кинжалы, — напомнил я Муаммару.

Странно, но никакого страха я все еще не ощущал. Мне, кажется, было теперь все равно. Я испытывал разве что изумление — дерзость и упорство Муаммара и его соратников удивляли меня.

— Я не собираюсь подходить к тебе, шайтаново отродье, — ответил мне Муаммар, скривив лицо от отвращения, — Даже чтобы перерезать твою поганую глотку. Так что мы забьем тебя палками — как взбесившегося пса, как неверного кафира!

Итого — четверо противников против меня. И ни один из них не отступится. Муаммар — не тот человек, который отступает, он воин — и по духу, и по навыку. Кадир — его закадычный друг. Усама боится джиннов, вроде бы они сожрали его отца в пустыне много лет назад. А Садом — этот просто обезумел от горя…

И звать на помощь некого. Шамириам и шейх далеко отсюда, а Нус в своей белой Башне. Он, конечно, скоро выведет своих мюридов на молитву, увидит, что во дворе нет черных братьев, удивится, пойдет проведать нас…

Но за это время меня уже сто раз убьют.

Мне вспомнился один из уроков Нуса, который был несколько дней назад. Нус тогда сказал, что лучшая защита — это нападение.

«Никогда не защищайся, только нападай — вот путь к победе» — так учил Нус. И я, кажется, усвоил урок.

— Заки, бей их кинжалом! — крикнул я.

Кинжал у Заки имелся, висел на поясе, вот только я не слишком рассчитывал, что парень пустит его в ход. Заки, мой единственный союзник, от драки сбежит, это было очевидно. Но я должен был крикнуть то, что крикнул.

А уже через миг, не успев даже раз вздохнуть, я ринулся в атаку. Я ударил Усаму палкой по лицу, и тот упал. Муаммар бросился на меня, как лев, но ему помешал безумный Садом — он тоже ринулся ко мне, но угодил под удар Муаммара. Это была ключевая удача, это был настоящий дар Отца Света мне!

Я атаковал Кадира, но тот увернулся, однако я достиг цели — вырвался в коридор.

— Остановите их! — заорал я.

Просто на всякий случай. Ясное дело, что никто не поможет. Я был один, и еще двое моих противников все еще твердо стояли на ногах. Я попытался смешаться с толпой мюридов в коридоре, прикрыть мое тело их телами…

Но Муаммар уже огрел меня палкой по спине, боль была чудовищной, будто мне переломали хребет.

Я бросился бежать, Муаммар нагнал меня уже у лестницы.

Наши палки схлестнулись, издавая оглушительный треск.

— Отец, помоги! — орал Муаммар.

Я сражался молча. Дыхание у меня перехватило.

— Если я правда шайтан… Тебе не жить… — наконец кое-как выдохнул я.

Еще десяток ударов, а потом я попал Муаммару по пальцу, видимо, раздробив его. Мой противник отскочил назад, бросил палку, схватился за кинжал…

Но было уже поздно. Я ударил его по голове, потом нанес удар в грудину. Пнув Муаммара напоследок ногой — я отправил его в полет, вниз по лестнице, так что чалма на голове Муаммара пересчитала все ступеньки.

Муаммар скатился на этаж вниз и остался лежать бездыханный.

Я же пошатнулся, спина болела безумно, будто обожженная кипятком.

— Ну! — орал я, — Ну! Кто еще? Подходи!

Но никто больше не подходил. Братия, наблюдавшая за битвой из коридора, расступилась, и тогда я увидел, что Кадира и Садома скрутили. Садома повалили на пол, несколько братьев поставили на него ноги, а Заки гордо попирал сандалией его башку. Кадира держал десяток мюридов.

Усама, видимо, валялся без сознания, оглушенный моим ударом.

Двоих. Я успешно победил двоих! А еще двоим просто не повезло…

— А вот теперь зовите Нуса, — прохрипел я, тяжело опираясь о стену.

Стоять я уже не мог, спину у меня скрутило, как у больного ревматизмом в последней стадии старца-паралитика.

Нус пришел очень быстро, в сопровождении двух белых мюридов.

Устад не стал задавать лишних вопросов, он вообще не произнес ни слова. Он одним касанием исцелил Муаммара — тот оказался еще жив. Потом Нус вылечил мне спину, вокруг меня метнулся яркий свет, и боль полностью ушла.

Усаму Нус тоже привел в чувство, он вылечил даже синяки у Садома. Кадира устад лечить не стал, потому что тот не пострадал, а Каморана — потому что тот был уже мертв.

— Вижу, что у тебя возникли затруднения, Ила, — мягко произнес Нус, когда все живые были поставлены на ноги.

— Я разберусь, учитель, — ответил я.

— Да. Но после. Сейчас время молитвы. Ваши драки — мирское. А молитва — дверь в вечность.

И мы вышли на двор и помолились. А потом я распорядился унести тело Каморана и похоронить — хоронили мертвецов мы всегда в горах, там было монастырское кладбище, недалеко от горной тропы.

А Нус подошёл ко мне:

— Я могу помочь тебе с наказанием…

— Только если вы прикажете, устад. В противном случае — я сам разберусь. Я же сказал.

Нус кивнул.

— Пока нет Шамириам — ты главный в черной Башне, Ила. Не я. Так что тебе решать, кого и как наказывать.

И я решил.

Я собрал всю братию в большом зале на первом этаже Башни, где мы обычно медитировали.

Муаммар, Усама, Кадир и Садом тоже явились. А что им еще оставалось? Теперь, когда Нус знал о ситуации — у заговорщиков уже не было ни шанса на бунт. Любой белый мюрид уничтожил бы их всех четверых за один миг, если бы Нус приказал.

— Садом сошел с ума от горя, я его прощаю, — объявил я, — Однако пусть сегодня поститься, во искупление своих грехов. Ты мне кричал, что я тебя оставлю без ужина, если ты попытаешься меня убить, Садом. Так и вышло. Ты сегодня без завтрака и без ужина.

Пыл Садома уже на самом деле поугас.

— Старейшина, прости меня, — через силу пробормотал парень.

— Уже простил, я же сказал. Проси теперь прощения у Отца Света. Желание убить человека, своего брата — серьезный грех. Муаммар, Кадир, Усама — вы сегодня пойдете в горы, собирать травы.

Все трое тут же уставились на меня. Муаммар смотрел на меня, сощурившись, он явно сразу почувствовал подвох. А вот Кадир глядел с облегчением, он не понял, что я задумал. Усама же смотрел на меня также, как и всегда — с ужасом.

Дальше я приступил к обычному разводу на работы. Список, кто чем будет заниматься, у меня был заготовлен еще вчера вечером, и сейчас я его лишь немного изменил в соответствии с новой ситуацией.

— …В горы за травами с нами еще идут Заки и Бурхан, — закончил я расстановку работников.

— С нами? — тут же запаниковал Заки.

— С нами, брат. Я тоже иду.

А вот теперь Заки уже побелел от ужаса. Такая работа ему явно пришлась не по душе.

Когда собрание уже окончилось, и я распустил братьев, Заки продолжил канючить:

— Послушай, друг, разумно ли тебе сейчас оставлять обитель…

— Я оставляю её только до дневной молитвы, Заки. К молитве мы вернемся назад в монастырь. И да — это разумно. Пусть братия видит, что я ничего и никого не боюсь.

— Да, но идти в горы вместе с теми, кто только что пытался тебя убить… Их же будет трое! А нас только двое…

— Так надо, Заки. Так надо.

— А Бурхан? Ты не думай, что он на нашей стороне! Он утром не взял палку, когда Кадир ему предлагал, но он и не помогал нам крутить Садома и Кадира. Он просто стоял в сторонке!

— Это уже его дело. Главное — он знает эти горы. Он умелый сборщик трав, а нам нужен проводник.

— Ила, одумайся…

— Ты, конечно, можешь остаться, Заки, если хочешь. Ты же мой друг, так?

— Разумеется! — воскликнул Заки, с деланой искренностью.

— Ну вот. И раз ты мой друг — я тебя неволить не буду. Если хочешь — оставайся, я найду тебе другую работу. Но мне всегда казалось, что друзья так не поступают — не бросают друг дружку в опасности. Я уверен, Заки, если что-то пойдет не так — ты прикроешь мне спину.

— Д-да. Да, Ила. Конечно, я пойду. С… хм… радостью.

И Заки нервно сглотнул.

Я не испытывал никаких иллюзий по поводу того, как именно Заки будет «прикрывать мне спину» в опасности. Не далее как сегодня утром Заки уже мне спину «прикрыл» — так прикрыл, что я получил по этой спине палкой и чуть не заработал перелом позвоночника.

Однако трусливый друг — лучше чем никакого. Заки, если что, можно будет отправить в обитель за помощью. Бегает Заки быстро, особенно когда напуган.

А Бурхана я взял по двум причинам. Во-первых, Бурхан и правда знал горы, так что я брал его в качестве проводника. Во-вторых, я счел, что мне пора уже завести себе и настоящих благородных друзей, а не только одного шакала Заки. И Бурхан был мне очень интересен в качестве друга. Бурхан был из «святой восьмерки» — тех восьмерых мюридов черной Башни, кто уже достиг уровня медитации сердца. И занимались эти восемь в обители лишь тремя вещами — сбором трав, изготовлением сыра с плесенью, да еще делали напиток из молока и аниса. Ни на какие другие работы их никогда не ставили.

Бурхан, кроме того, был отважен и благороден. Он лучше всех в нашей Башне бился на палках, во время побоища он даже сумел довольно долго противостоять белому мюриду. И даже когда я во время того же побоища подло ударил Бурхана палкой со спины — Бурхан не обиделся, он мне и слова плохого не сказал, когда битва кончилась. И когда со мной никто не разговаривал, когда у меня были самые тяжелые времена в монастыре — Бурхан, хоть и не болтал со мной, но отвечал мне всегда вежливо, когда я спрашивал.

Впрочем, спрашивал я у него редко, всего пару раз. Потому что со «святой восьмеркой» остальная братия мало общалась, эти восемь мюридов почти всегда работали отдельно, они не сидели с нами на наших медитациях ума и души, они даже ели в сторонке от остальных.

И я счел их местной элитой, самыми искусными практиками из послушников черной Башни. Конечно же, я хотел завести знакомство с кем-то из них, и Бурхан мне нравился больше всех. Что бы там про него не болтал Заки…

Вот почему я решил прогуляться в горы в компании Бурхана и Заки. А троих моих неудавшихся убийц я взял с собой, потому что у меня вдруг возникла одна догадка по поводу всего происходящего. И эту догадку я намеревался немедленно проверить.

Мы все шестеро собрались возле северной калитки, за ней начиналась тропа в горы. Именно по этой тропе в обитель носили воду из родника, но нам сейчас предстояло отправиться намного дальше и выше источника.

Калитка была сейчас открыта — назначенные мною водоносы уже взялись за работу.

У каждого из нас за спиной была плетеная корзина, чтобы собирать травы, а на поясе — кинжал, чтобы их срезать. Еще мы взяли воду и лепешки. Был святой месяц Харара, когда правоверные не едят до наступления темноты, однако мы сейчас отправлялись в путешествие, пусть и недалекое, а путешественникам есть дозволяется, так писано в священной Преждесотворенной.

Стоило мне подойти к калитке — и Усама взорвался пылкой речью:

— Я никуда с тобой не пойду, шайтан. По-твоему я совсем дурак? По-твоему я не понимаю, что происходит? Ты бы никогда не пошел в горы с нами, твоими убийцами, потому что знаешь, как мы тебя ненавидим! Так что твой план мне ясен — ты выведешь нас из святой обители, где мы по воле шейха защищены от зла, и там, в горах, скормишь нас голодным джиннам, твоим дружкам! Я знаю, что такое голодный джинн, я видел! Моего отца семь лет назад растерзал в пустыне джинн, и нам домой привезли лишь его окровавленное ребро. Одно ребро! Вот всё, что осталось от моего батюшки, да пребудет он в Раю с Отцом Света. Все остальное тело моего родителя было пожрано джинном, даже кости перемолоты, даже кровь выпита… Нет, я не хочу себе такой судьбы. Убей меня здесь, проклятый Ила, порок и кара нашего монастыря. Убей меня кинжалом, чтобы я хотя бы умер по-человечьи. Я никуда не иду.

Я хмыкнул.

— Как скажешь, братик Усама. В таком случае… Видишь вон тот мегалит в центре двора?

— Вижу. Это святой камень. Не смей поминать его своими шайтановыми устами!

— А видел ли ты, братик Усама, когда-нибудь статуи? Ну обычные глиняные статуи, которые стоят в храмах неверных?

— Этой идолопоклонской мерзости не видел. Отец Света миловал меня от этого зрелища. Но я понимаю, о чем ты говоришь…

— А раз понимаешь — то иди тогда к мегалиту, встань подле него, и застынь, как статуя. И стой так до самой дневной молитвы. Не садись, не ложись, не верти головой, а стой неподвижно. И если кто будет спрашивать — говори, что это я наказал тебя. Не за то, что ты пытался меня убить, нет. А за трусость!

Усама покраснел от гнева, кровь бросилась ему в лицо.

— Ах ты…

Однако страх победил. Усама бросил свою корзину и побрел к мегалиту. Его соратник Кадир молча, не говоря ни слова, двинулся следом.

— Замечательно, — констатировал я, — Муаммар?

— Я иду в горы, — коротко ответил Муаммар.

Вот этот точно не сдастся. Этот попытается меня убить, как только мы отойдем от обители — а мне ведь того и надо…

Я понимал, что мои действия слишком рискованны, но меня охватило какое-то странное, невиданное безумие. Я чувствовал сейчас только азарт. Кто из нас охотник, а кто жертва? Я или Муаммар? Сейчас это выяснится.

Заки все еще трясся, хотя теперь уже меньше — ему явно полегчало, когда выяснилось, что Кадир и Усама не будут нас сопровождать.

— Нам туда, — сообщил Бурхан, указав на самые горные вершины, где далеко-далеко от нас росла какая-то зелень.

— Четырех человек хватит, — кивнул я, — Обычно за травами ведь и посылают четверых послушников, а не шестерых?

И мы двинулись в путь.

Бурхан, как проводник, пошел по тропе первым, за ним следом шагал Муаммар, потому что я не собирался подставлять ему спину, я шел третьим, а замыкал Заки.

Мы поднялись совсем невысоко, когда встретили водоносов с ведрами, те весело болтали, но завидев меня — тут же все заткнулись.

— Поспешите, братья. Не тратьте время на лишние разговоры, — поторопил я мюридов с ведрами.

Мы потеснились, чтобы те могли пройти мимо нас по узкой тропе.

Потом мы продолжили путь, поднимаясь все выше и выше.

Тропа петляла и становилась все круче, она со всех сторон была зажата громадными скалами, вот мы уже прошли поворот к роднику — я даже услышал его журчание…

— А куда этот родник стекает? — спросил я, потому что внизу, возле обители, никаких речек и озер, разумеется, не было.

— Вода уходит в недра горы, — задумчиво объяснил мне Бурхан, не оборачиваясь.

Дальше мы шли в мрачном молчании. Тропа была и дальше, но мы свернули с неё и полезли прямо по скалам, уходившим куда-то вбок. Скалы тут были пологие, хоть по ним и приходилось местами прыгать. А большие скалы нависали над нами с обеих сторон, так что равнины и обители отсюда видно не было. Но я чувствовал, что мы забрались уже довольно высоко, стало холоднее, и дышать было тяжело.

Вскоре пологие скалы под нашими сапогами сменились очередной каменистой тропой. Эта была еще круче и еще уже, чем та, что вела к роднику. И точно также шла вверх.

По бокам из скал росли какие-то чахлые деревца, мох и трава, но это все были бесполезные растения, мы шли не за ними.

— Бурхан, тут есть медведи? — нарушил тишину Заки.

— Тут нет. Медведи предпочитают горные долины.

И снова повисло молчание. Муаммар и я сильно запыхались от подъема и горного воздуха. Опытный Бурхан и сын горянки Заки чувствовали себя намного лучше.

Здесь царила странная тишина, но я прислушивался сейчас лишь к своему сердцу. У меня еще сегодня утром возникла догадка, что возможно мои способности джинна проявляются лишь за пределами монастыря. Мне же говорили — и шейх, и Шамириам — что обитель защищена от всякого зла. Так что я был уверен, что я не повинен в смерти Хама и Каморана, которые погибли в своих кельях. Но я был определенно повинен в другом — тогда, на горной тропе, я смог каким-то образом наслать на Хама болезнь. И теперь я хотел это повторить, вот зачем я решил пойти в горы с моими врагами, желавшими мне смерти.

Нагуд Лекарь в свое время учил меня, что основа медицинской науки — опыт, эксперимент. И он часто ставил на наших больных эксперименты. Теперь же я хотел провести эксперимент с Муаммаром — смогу ли я причинить ему вред моей силой джинна здесь, за пределами святого монастыря?

Я больше не стыдился своей мощи. Она вдруг стала мне интересна.

Однако я ничего не чувствовал сейчас. Вообще ничего. Ни силы джинна, ни даже ненависти к Муаммару. Так было сегодня, с самого раннего утра. Будто все мои чувства остались во вчерашнем дне. Будто это я умер сегодня ночью, и вместо Илы проснулся и сейчас шёл по горам совсем другой юноша…

Очень странно.

Через пару часов мы наконец пришли — нам открылась чудесная горная долина, поросшая травой и деревьями. С востока и запада она была зажата скалами, уходившими уже куда-то под самые небеса, а на юге была пропасть — там я видел лишь синее небо.

— Вон там наша обитель, — указал на юг Бурхан, — А здесь растут анис, горный лук и мята. И волшебные цветки огнелиса тоже встречаются. Огнелис — цветок мистиков. Наши братья из белой Башни из них заваривают себе напиток. Так что если увидите красный цветок — считайте, что вам повезло. Не перепутайте с ядовитым ослиным цветком.

И мы разошлись по долине, которая была довольно большой — Бурхан пошёл на север, Заки на восток, Муаммар на юг, а я…

А я не намеревался собирать травы. Жизнь Муаммара — вот что я хотел собрать. Так что я двинулся вслед за ним. И Муаммар заметил это. Он снял с плеч свою корзинку, потянулся, потом сказал:

— Решим все, как мужчина с мужчиной, Ила?

Я тоже бросил мою корзинку, и вместе с Муаммаром мы пошли дальше на юг долины, к обрыву.

Я сосредоточился, пытаясь призвать на Муаммара болезнь и горячку, как тогда раньше на Хама, но ровным счетом ничего не происходило.

У меня не было никакой силы!

И вот тогда я растерялся…

— Будь я и правда шайтаном — ты был бы уже мертв, Муаммар, — заметил я.

— Мы будем драться или будем болтать?

— Дерись, если хочешь.

— Я хочу честного боя! Я готов сразить джинна!

— Я не джинн…

— А что тогда случилось с братьями?

— А что с ними случилось? Хаму просто стало плохо. Сам видишь, какой тут воздух, в горах…

— Хам целый год таскался в эти горы к роднику за водой! Каждый день. И даже не кашлянул ни разу. А плохо ему стало, когда он пошёл с тобой… А потом он умер.

— Ну предположим. Предположим, это я погубил Хама. А как быть с Камораном? С Камораном у меня конфликта не было. Я этого парня даже толком не знал. Зачем же мне его убивать? Подумай сам, Муаммар…

— Тут и думать нечего. Каморан был грешником. Ты сам знаешь. Твой Заки же тебе все про него рассказал. Заки целыми днями ходит и вынюхивает для тебя грешки братии.

— Ну и что?

— А то, что ты, Ила, правоверен до скрежета зубовного. И нет, это сейчас не комплимент тебе. Ты фанатик. В тебе нет любви. Я это чувствую, все братья это чувствуют. А святая Преждесотворенная учит нас, что «вне любви не бывает и веры». Так что твоя вера, Ила — пустышка, ничто. Ты любишь закон, а людей не любишь. И вот поэтому ты убил Каморана. Ты решил, что грешнику лучше не жить. Ты возомнил себя Отцом Света, возомнил себя Богом. А может ли быть грех хуже?

— Ничего подобного…

— Ты стал, как принцесса Зиш-Алис, вот что. Она тоже себя полагает равной Всевышнему!

А вот теперь я разозлился, Муаммару удалось вывести меня из себя.

— Принцесса убила всю мою семью, подонок!

Однако в этот момент мы дошли до края долины, до той пропасти, которой кончался её южный край. И нам открылся настолько потрясающий вид, что мы на миг забыли и про нашу перепалку и про нашу жажду пустить друг дружке кровь.

Далеко внизу расстилалась бурая каменная равнина, до самого горизонта. Каждый из нас — и я, и Муаммар — хотел сейчас казаться отчаянным смельчаком, так что мы оба, одновременно, опустились на колени и нагнулись, чтобы заглянуть прямо в пропасть. И мы увидели то, что ожидали — наш монастырь, жавшийся внизу к телу горы.

Отсюда сверху он казался игрушечным, но было видно все три Башни — зеленую, черную и белую. Можно было даже разглядеть черные фигурки послушников, сновавших во дворе. Я с удовлетворением заметил, что только две из них — Усама и Кадир — не двигаются и все еще стоят у монолита в центре обители, неся свое наказание.

А потом у меня закружилась голова, отвага оставила меня и я отшатнулся от пропасти. Впрочем, Муаммар отшатнулся еще раньше меня. Мы оба были джахари, а джахари непривычны к горам. Наш народ живет в пустынях, где высот не бывает.

Я поднялся на ноги, отряхнул колени, а потом…

Меня вдруг окатило странной волной жара. Я ощутил влечение, жажду, сильную и всепоглощающую. Но то была не жажда воды, пищи, женщины или мести… То было нечто неясное. Нечто для чего нет даже слова в языке.

Была какая-то точка. Не здесь в горах, не в небесах над горами, не внизу в обители. Нет, точка была на западе — где-то в бурой пустыне. Там что-то было. Что-то, чего я страстно желал.

Я уставился на запад — на бурые каменные холмы до горизонта. Холмы странной формы… И я осознал, что там лежит проклятая Долина Крови, вот куда я сейчас смотрел, вот куда рвалось из груди мое сердце.

Будто там, в мертвой проклятой земле, был мой дом, мое обиталище. Будто моя мама была там, и звала меня…

— Стой! Стой, безумец!

Муаммар схватил меня как раз вовремя, когда я уже занес ногу над пропастью.

Он швырнул меня на траву, подальше от обрыва, я вскочил на ноги, схватился за кинжал. Муаммар тоже обнажил оружие.

Но никто из нас не нападал.

— Давай! — потребовал Муаммар.

— Ты только что спас мне жизнь, дурень, — огрызнулся я, — Хотел бы моей смерти — так дал бы мне упасть.

— Самоубийство — грех! Самоубийцы попадают в ад. Я желаю тебе смерти, Ила, но не ада. Зачем ты вообще туда полез? Ты правда безумен, правда одержим? Сам что ли не видишь, что ты творишь?

Я видел, что я творю что-то не то. Не заметить это было трудно.

Перебранка с Муаммаром и обнаженные кинжалы вроде бы отвлекли меня от той точки в Долине Крови, но лишь ненадолго.

Уже через миг перед глазами у меня все поплыло. Меня снова влекло вниз, на запад, в Долину Крови… Там что-то было. Какое-то великое сокровище, предназначенное только для меня одного.

И мой взгляд снова обратился к западу.

— Ты безумен! — выдохнул Муаммарам, — Я не могу драться с безумцем! Если бы ты сейчас себя видел…

Я тоже не мог драться, не в таком состоянии. Ноги уже сами несли меня к пропасти…

Я понимал, что если задержусь здесь еще на миг — умру. Я прыгну. Разбегусь и прыгну с этой скалы! И меня не станет.

Я сунул кинжал в ножны, собрал всю мою оставшуюся волю и отвернулся от пропасти. Мне сразу полегчало, немедленно, как только я перестал смотреть на бурую пустыню.

— Пошёл ты, Муаммар! Если хочешь снова ударить меня в спину, как бил сегодня утром — давай, бей. Вот моя спина.

И я зашагал прочь. А Муаммар закричал мне вслед, вложив в этот крик всю свою злобу:

— Ила, тебя все ненавидят! Все! Все братья говорят одно и то же — они испытывают к тебе отвращение. Пойми, что дело не в мертвых послушниках. Не в Хаме, не в Каморане. Дело в тебе! Как только ты явился к нам в обитель — я уже тогда понял, что все пойдет не так. Ты мерзок. Это ощущение наших сердец, понимаешь? Ты тварь. Нас тошнит от тебя. От твоего вида, голоса, твоего присутствия. Я теперь понимаю, зачем шейх сделал тебя старейшиной, зачем он вообще привел тебя сюда — это великое испытание для братии, для всех нас! Шейх решил нас испытать. Ила, ты не человек! Ты сам это знаешь. У тебя нет друзей, у тебя никогда их не будет… Все звери бегут от тебя, и все люди. Ты — проклят. В глазах людей, и в глазах Отца Света!

УБИТЬ.

Вот теперь я наконец захотел Муаммара убить. Он был прав — и это было самое страшное. Он сейчас сказал то, что сам я уже давно понимал и чувствовал.

Интересно, а я всегда был таким? Я таким уже родился, потому что у меня мама джинн? Или же я стал мерзостью после того, как лишился моей семьи? Или это шейх со мной сделал, когда водил меня в Долину Крови, когда обещал забрать все мои страхи и творил непонятный обряд? Или это сделал джинн, когда я взял его себе, забрал из больного мальчика…

Я не знал ответа. Я просто понимал, что Муаммар прав. И раз он прав — он должен за свою правоту ответить, ответить собственной жизнью.

И позади меня раздался крик, а потом звук упавшего на камень кинжала.

Я медленно обернулся. Муаммар шатался, лицо у него было красное, на лбу выступил пот…

Вот оно. Те же симптомы, что у Хама. Также как и тогда. Я достиг цели.

Но Муаммар стоял сейчас на самом краю обрыва, он все еще был там. Вот он взмахнул руками, упал на колени. Еще чуть-чуть — и он свалится в пропасть. Надо ему просто немножко помочь. Мне для этого даже не надо к нему подходить, достаточно будет и дальше желать ему смерти — и он сам рухнет в пропасть. И я буду не виноват. Потому что Бурхан и Заки увидят, что он сам упал. А в мою силу джинна тут верят все, кроме шейха, Нуса и Шамириам — наших наставников. Они мне все твердят, что нет во мне никакого джинна… А значит — они не будут меня наказывать. Скажут, что Муаммар просто сам свалился в бездну.

Но Муаммар уже собрал остатки сил и отполз подальше от обрыва. Он соображал. Он был много сильнее Хама.

— Что с ним? — услышал я позади меня крик Бурхана.

Было очевидно, что Муаммара уже не спасти. Пусть он и не рухнул с обрыва, но дотащить его до обители, где мои силы джинна не действуют, мы Муаммара уже не успеем. Он раньше умрет от жара. Он не исцелится, как Хам, святые стены монастыря не излечат его. Он будет уже мертв, пока мы его донесем.

Но попытаться стоило. Я вдруг понял, что я не хочу его смерти. Я её и изначально не хотел, когда шёл сюда… Я же просто хотел проверить, просто хотел провести эксперимент. И вот он, результат моего эксперимента — Муаммар уже потерял сознание.

Заки тоже уже был рядом, но подходить к Муаммару явно опасался. Зато Бурхан бросился к погибающему брату со всех ног.

— Да что с ним такое? Отец Света, помилуй нас!

— Он дышит? — спросил я.

— Дышит, — сообщил Бурхан, — Но очень горячий…

Бурхан поднял на меня взгляд, и в этом взгляде я прочел понимание. Бурхан был умный парень, он сразу сообразил, что я сделал с Муаммаром ровно то же, что сделал раньше с Хамом.

— Тащите вниз, — распорядился я.

— Вниз? — ужаснулся Заки.

Он явно предпочел бы оставить Муаммара помирать здесь, чем нести его вниз по крутым горным тропам.

— Монастырь слишком далеко, — испуганно скороговоркой пробубнил Заки, — Не выйдет, как с Хамом. Ой не выйдет, Ила…

— Знаю, Заки. Просто унесите его от меня подальше — возможно, это поможет, и ему полегчает. Я не знаю.

— А ты?

— А я останусь пока что здесь. Я подожду некоторое время, а потом пойду за вами следом.

— Заблудишься, — вздохнул Бурхан.

— Нет. Я помню дорогу. Идите! Я приказываю, как старейшина. И дайте ему потом пить. Если он сможет пить. Ему нужно.

Дальше спорить никто не стал. Бурхан взял Муаммара за плечи, Заки — за ноги. И они утащили его из долины — очень медленно, слишком медленно.

Ясно уже, что ничего не выйдет. До обители несчастного точно не донесут. У Заки силенок не хватит, у Бурхана, если возьмется тащить один — тоже.

Я остался в долине один. Я огляделся, забился в какую-то каменную щель, как зверь — подальше от обрыва, лишь бы не видеть бурой пустыни внизу, лишь бы не соблазнится снова шагнуть в бездну. И я разрыдался.

А потом я вспомнил. Резко, за один миг.

Что я вообще делаю, что я творю, помилуй меня Отец? Эмоции, нафс человеческий затуманили мой разум, и я все забыл. С моими эмоциями сегодня вообще происходило что-то странное, они казались мне чужими, я сам себе казался чужим — будто незнакомцем.

Вот почему я был таким храбрым сегодня утром, будто это не я действовал и сражался с убийцами, а незнакомец.

Но теперь я вспомнил и осознал себя полным дураком — зачем я тут разнылся, если я умею не только призывать силу джинна, но и изгонять джиннов?

Я ведь уже делал это — я прогнал джинна из мальчика Эльсида, я прогнал кусочек джинна из его сестры Фатимы. А значит — я могу прогнать джинна и из Муаммара, я могу исцелить парня и поправить нанесенный мною вред!

Я выскочил из скальной расщелины, где я сидел, стремительно, как вспугнутый горный козёл. И бросился бегом через долину — следом за моими братьями. Они еще не могли уйти далеко, они идут медленно, ведь Муаммар очень тяжел, а они его тащат.

Я успею. Я должен успеть и должен сделать положенное! А иначе — Муаммар умрет, а я стану убийцей и буду гореть в аду.

Я на самом деле нагнал моих братьев очень быстро — они стояли на горной тропе. Именно стояли. Муаммар лежал на тропе, прислоненный к валуну, а Бурхан и Заки просто смотрели на него. Губы Бурхана двигались, он читал молитву… Похоже, что отходную молитву, он молился о душе Муаммара, чтобы Отец Света помиловал его и направил в Рай.

Нет!

— Что с ним, что? — закричал я еще издали, и горное эхо разнесло мой отчаянный крик по скалам.

— Он умер, — крикнул мне в ответ Бурхан.

Я подбежал к братьям, совсем запыхавшийся, и увидел, что это правда. Глаза Муаммара были закрыты, жар от парня больше не шёл. Муаммар отправился к Отцу.

Но я уже не мог остановиться. Я должен его вылечить, должен… На самого Муаммара мне было в тот момент плевать, он не был мне другом, он утром хотел меня убить, а потом говорил мне очень страшные слова, желая меня ранить. Но ведь если он умер — то грех на мне.

Я заботился о себе, а не о Муаммаре. Я сознавал, что это наверное неправильно, но что я мог с собой поделать? Зло поселилось в моем сердце, я ощущал себя нечистым, грязным.

Мне вспомнилось, что мне кричала одержимая джинном Фатима.

«Плохой! Жадный! Грязный! ЧЕРНЫЙ!»

Так мне сказал джинн устами бесноватой девочки. Джинн был прав.

А еще мне вспомнился мой обычный сон, который мучил меня все последние дни — свирепый ветер, падение в пропасть…

Я упал рядом с Муаммаром на колени, я положил правую руку ему на голову, а левую на сердце.

— Заткните ваши уши, братья! — приказал я Заки и Бурхану, — Я буду твердить сейчас имя джинна. Правоверному слышать такое — никакой надобности.

— Он умер, — повторил на это Бурхан, — Толку не будет. Он ушёл.

Но я больше не обращал на Бурхана никакого внимания, и тот покорно заткнул уши. Заки в великом страхе сделал это еще раньше.

— Алькки-ШЕККИ, — провозгласил я имя джинна, — Волей Отца Света — я изгоняю тебя. Уйди из этого человека, оставь Муаммара!

Ничего не произошло. Вообще ничего. Никакие черные частицы из тела Муаммара наружу не полетели, мертвец не шевельнулся.

— Алькки-ШЕККИ, уходи! Войди в мое тело, возьми меня. Оставь Муаммара! Оставь, оставь, оставь…

Ничего.

Я ощутил себя совсем беспомощным.

Где-то далеко наверху в скалах закричали молодые орлята…

— Он умер, Ила, — уже в третий раз повторил Бурхан, — Если в нем и был джинн — то он теперь ушёл. Разве джинны живут в мертвецах?

— Нет, не умер!

— Умер. На моих глазах. И ты ничем не сможешь ему помочь. Воскрешать мертвецов умеет одна принцесса Зиш-Алис. Но её здесь нет, Ила.

— Неправда! Еще Литах, которой поклоняются на Западе, умела воскрешать мертвецов, я читал!

— Это варварские сказки. Да и вероотступницы Литах тут тоже с нами нет. И ты — не Литах, не принцесса и не Всевышний, Ила. Он умер. И ты не сможешь ничем ему помочь.

Я смотрел на Муаммара и понимал, что Бурхан прав. На лице Муаммара лежала печать смерти. Это уже был не человек, а просто тело, мертвец.

Неинтересный даже джинну, тут уже некого было изгонять.

— Я приведу коня, — сказал Бурхан, — Нужно похоронить Муаммара, отнести его на монастырское кладбище.

— Нет! Я сам его потащу!

— Ты не дотащишь, Ила. Кладбище далеко, оно внизу, в другую сторону от родника.

— Нет, я потащу.

И я стал взваливать себе на плечи тело Муаммара.

Его нужно было обязательно похоронить до заката, ибо наш народ не оставляет мертвецов не погребенными больше суток — так велит святая Преждесотворенная.

— Ты пойдешь со мной, Бурхан, покажешь мне дорогу к кладбищу.

— Тогда позволь мне помочь тебе нести покойника, Ила…

— Нет! Я сам понесу, я же сказал. Заки, а ты бери наши корзины с травами и возвращайся в монастырь.

Ни я, ни Муаммар никаких трав, конечно, не собрали. А вот Бурхан с Заки что-то успели найти — совсем немного…

Заки мой приказ пришелся очень сильно не по вкусу.

— Ила, а как я пойду один по горам? Я же заблужусь, а если разбойники…

— Заки прав, — отрезал Бурхан, — По этим горам в одиночку не ходят.

— Ладно. Пусть тогда берет корзину Муаммара и идет с нами. А ты, Бурхан, возьми мою корзину.

Заки сбегал в долину за нашими корзинами, а потом мы пустились в путь.

Шли мы очень медленно, я не мог тащить Муаммара быстро. Очень скоро все тело у меня разболелось, спину ломило, я начал шататься, спотыкаться…

Мы еще даже не дошли до пологих скал, где кончалась тропа — а я уже бросил мою ношу и обессиленный рухнул на землю.

Я хлебнул воды, но сил мне это не прибавило. Всё. Мой дух жаждал искупления моих грехов, но тело служить отказывалось. «Дух беспределен, а тело слабо» — как писано в святой Преждесотворенной.

— Ты не дойдешь, — спокойно сказал Бурхан, — И никто бы не дошёл. Нам нужно возвращаться в монастырь, Ила.

Возвращаться в монастырь? Эта мысль вдруг обожгла меня ужасом. А что я скажу там, в монастыре? Что я убил очередного мюрида? И что со мной после этого будет?

— Меня там побьют камнями, — простонал я, — И будут правы!

— Шаэлей не побивают камнями, — тут же откликнулся Заки, парень явно все это время вынашивал план, как меня оправдать, — Да и не за что тебя казнить. Мы просто скажем, что Муаммар напал на тебя с кинжалом. Но оступился, упал в пропасть и сломал себе хребет!

— У него не сломан хребет, Заки. Он просто мертв. И это я убил его. А если будешь говорить противоположное — так кто тебе поверит?

Бурхан мрачно покачал головой:

— Я не буду лгать. Прости, Ила, но я скажу всё, как есть. А теперь нам надо вниз. Мы уже опоздали, уже время дневной молитвы. И до заката мы обязаны вернуться в обитель. Оставаться в этих горах на ночь — верная смерть. Если задержимся — трупов будет четыре, а не один.

— Да-да, надо вернуться! — тут же живо откликнулся Заки, — Тут тем более еще где-то бродит йети, которого поехала ловить Шамириам. Я бы не хотел с ним встретиться, спаси меня Отец Света от такого.

— А как же тело Муаммара? — заспорил я, — Горные звери осквернят его.

— Забросаем его пока что камнями, — предложил Бурхан.

И я вынужден был сдаться. Было ясно, что без коня мы и правда будем тащить Муаммара до кладбища трое суток, не меньше. Да никто из нас и не выдержит такого перехода. И если задержимся в этих горах — то попадем в беду и умрем сами.

Мы засыпали мертвеца камнями, оставив его прямо на горной тропе — в камнях тут недостатка не было. А потом совершили молитву и пустились в обратный и мрачный путь.

Сначала мы шли молча, а затем я спросил:

— Что ты знаешь о джиннах, Бурхан?

— Ничего. Правоверные о таком не говорят. И уж тем более я не хотел бы говорить об этом здесь — за пределами святой обители.

— Да, но ты сказал, что джинн не может жить в мертвеце…

— Это очевидно, Ила. Джинны мучают живых в этом мире. А в том мире людей мучает уже злой Творец, во власть которого после смерти попадают все грешники. Так сказал шейх. Да избежит адских мук наш брат Муаммар, да спасет Отец Света его душу, да направит в Рай! Величие Отцу Света!

— Величие Отцу Света, — тупо повторил я.

Потом мы снова молчали, но через некоторое время я вернулся к разговору.

— Ты веришь, что во мне джинн, Бурхан?

— Я не знаю. Не спрашивай меня.

— Нус сказал мне, что никакого джинна во мне нет. Он сказал, что он видит.

— Значит, так оно и есть. Нус — святой подвижник. На нем благодать от самого шейха. Не нам сомневаться в словах святого. Нус знает такое, что нам и не снилось.

— Но как же тогда… Почему тогда Муаммар умер?

— Я не знаю, Ила. Зачем ты спрашиваешь меня? Разве я шейх?

— Шейх мне ничего не объяснил толком. Шейх не говорит с нами, шейх оставил нас…

— Ты богохульствуешь, Ила, — резко ответил Бурхан, — И поэтому я вынужден прекратить беседу с тобой. Да, конечно, ты объят горем, и на похоронах многие часто богохульствуют от отчаяния. Я видел такое, до того, как попал в эту святую обитель. У одного крестьянина умер единственный сын, и крестьянин кричал на похоронах, что нет Бога… Однако он был крестьянин. А мы — шаэли. Мы — совершенные, а если и нет — то обязаны стремиться стать совершенным. Ты усомнился в шейхе, Ила? Что ж. Я помолюсь за тебя. Но говорить с тобой больше не буду. Прости.

И Бурхан на самом деле перестал со мной говорить.

Вот так вот.

Я убил одного брата, а другого брата, с которым я хотел подружиться — настроил против себя.

Похоже, прав был Муаммар — я проклят в глазах людей, зверей и самого Отца Света.

Была уже вторая половина дня, когда на горной тропе, чуть выше родника, нас встретили всадники в белых одеждах — трое мюридов из Башни Света. Я сначала подумал, что это Шамириам вернулась, но оказалось, что это другие послушники — не те, что уехали с девушкой.

— Вас слишком долго не было, так что Нус послал нас вас искать, — объяснил один из белых мюридов, и только потом заметил, — А почему вас только трое?

— Муаммар погиб, — коротко объяснил Заки, — Его тело мы оставили в горах…

— Оно лежит на тропе в Грозовую Долину, — подтвердил Бурхан.

— Помилуй нас Отец Света, и дай покойному брату узреть Рай! — расстроился белый мюрид, — Как погиб этот храбрый юноша?

Заки открыл было рот, явно намереваясь попотчевать белого брата басней собственного сочинения, но я сказал первым:

— Я его убил.

Лица белых послушников омрачились. А потом они подъехали ближе — и их кони тревожно заржали, попятились… Они не хотели приближаться ко мне — к проклятому юноше.

И белые мюриды не стали задавать лишних вопросов.

— Идем к Нусу, — распорядился старший из них.

— Я убил моего брата, — сказал я Нусу.

И вытянул вперед мои ладони — будто они у меня в крови, хотя ни капли крови на мне, конечно, не было.

— Знаю, — ответил Нус.

— Меня следует наказать, изгнать…

— Шейх не велел этого.

— Шейх? — растерялся я, — Но ведь шейха здесь нет…

— Ошибаешься, Ила. Шейх всегда со всеми нами, в наших сердцах и умах. Шейх говорил со мной во сне, только что.

— Только что? Но ведь сейчас не ночь, учитель…

— Я могу уснуть, когда захочу, Ила. Я только что уснул на несколько мгновений, и шейх во сне дал мне указания. Шейх знает. Он всё знает. Шейх сказал, что братья попытаются убить тебя еще раз.

— И они будут правы! Как же вы не понимаете, я проклят, зло во мне…

— Шейх сказал — «нет». Он сказал ничего не делать. Только обеспечить тебе защиту. Я отведу тебя в темницу, Ила, и запру там. А если не хочешь в темницу — могу отвести тебя на вершину черной Башни, и оставить тебя там. Или же можешь укрыться в своих покоях старейшины. Тебе выбирать. В любом случае — тебе придется переждать до приезда Шамириам.

— А если я не хочу? Пусть братья убьют меня, я этого заслуживаю!

Нус покачал головой:

— Тебе решать, Ила. Это не приказ. Просто если ты хочешь — я могу защитить тебя…

— Я не хочу! Я хочу избавиться от джинна во мне!

— В тебе нет никакого джинна, мой мальчик. Ты же видел людей, одержимых джинном. Разве ты похож на них?

— Нет, но я сам джинн! Моя мама…

— Ила. Послушай меня внимательно. Джинн не может быть ничьей мамой. Неужто ты думаешь, что я — шаэль и самый искусный послушник нашего шейха — не знаю? Джинн не способен совокупиться с человеком и дать потомство. Твоя мама не могла быть джинном. Как не можешь им быть и ты.

Я окончательно запутался и понурил голову.

— Тебе решать, Ила.

— Я хочу… Я должен… Я мог бы продолжить исполнять мои обязанности старейшины, до приезда Шамириам.

— Хорошо. Но знай, что ты в смертельной опасности. Я могу дать тебе телохранителя — одного из моих белых мюридов.

— Нет. Не нужно.

— Ты ищешь смерти, Ила?

— А разве не все мы её ищем? Шамириам учила, что этот мир — тюрьма и темница. Что злой Творец заточил нас в этих гадких телах — смертных и болящих, и лишь со смертью наших тел мы освободимся и вкусим Рая…

— Не обязательно, Ила. Наш шейх свободен от боли, страха и смерти уже при жизни. Он выкупил свое тело у злого Творца, он подчинил свое тело Отцу Света, и вот — он свободен и жив. И будет жить вечно. А самоубийцы попадают в ад, тебе это отлично известно. Этому тебя Шамириам тоже учила.

— Да, но если братья убьют меня — разве я буду самоубийцей? Я тогда буду мучеником, и моя смерть искупит все мои грехи — кровью…

— Знаешь в чем разница между самоубийцей и святым мучеником? — спросил Нус, и тут же сам и ответил, — В намерении. Не в делах, а только лишь в намерении. Мученик свидетельствует о вере и величии Отца своей смертью. Он не желает себе смерти, а желает дать свидетельство о силе Отца Света своим мученичеством. Ты же хочешь умереть, Ила. И это — грех.

— Да, но я виноват!

— Кто ты такой чтобы решать — виноват ты или нет? Ты возомнил себя Отцом Света или может быть шейхом? Смири свою гордыню, Ила. И живи дальше. Если сможешь. А суд оставь шейху и Всевышнему. Суд — это не твоя задача, мой мальчик. Даже суд над самим собой. Лишь Бог судит.

И Нус ушёл. А во мне происходила мучительная внутренняя борьба, будто у меня в сердце схлестнулись две свирепые армии.

Я поглядел на древний монолит в центре двора, возле монолита одиноко слонялся Заки.

— Заки!

Паренек тут же подбежал ко мне.

— Куда делись Кадир и Усама?

— Бездельничают, — тут же сообщил Заки, он, как и всегда, был в курсе ситуации, — Ты же сказал им стоять возле камня лишь до дневной молитвы.

— Разыщи их, пусть возьмут коней, Бурхана в качестве проводника, и погребут тело своего друга Муаммара, как положено. До темноты успеют. Потом…

Я призадумался. Мне приказано было жить — значит, буду жить. Вопреки всем моим желаниям и аду в моей душе.

— Потом пусть отправляются в темницу. Запри их там до приезда Шамириам. Меня попытаются убить еще раз, Заки.

— Откуда ты знаешь?

— Это было открыто шейху, а шейх передал Нусу, а Нус — мне. Кому мы еще не можем доверять, Заки?

Заки назвал в ответ шесть имен.

— Всех в темницу, — приказал я, — Места там хватит.

— А если они взбунтуются…

— Ну пусть попробуют. Я все еще старейшина, так что мое слово — все равно что слово Шамириам, а её слово — все равно что слово шейха, а слово шейха — все равно что слово самого Отца Света. Возьми себе в помощь «святую восьмерку», тех послушников, кто уже достиг уровня медитации сердца. Пусть помогут тебе препроводить всех неверных братьев в темницы. «Святая восьмерка» не взбунтуется, эти верны шейху, а значит и мне.

— Я все сделаю, — кивнул Заки, — Вот только если шейх сказал, что на твою жизнь все равно будет покушаться…

— Пусть покушаются. Я сделаю все, что смогу, а остальное — в руках Отца Света. Иди, Заки. А мне надо заняться работами. Я все еще старейшина. И теперь, когда восьмерых братьев мы отправим в темницу — работать остальным придется еще усерднее.

Мне отчасти полегчало. Тот факт, что я старейшина, утешал меня — по крайней мере, зачем-то я еще в этом мире нужен, хоть что-то хорошее я сделать смогу.

Остаток дня прошёл в трудах, молитвах и медитациях, и нового бунта не случилось. Все потенциальные бунтовщики сидели под замком.

Вечером Заки сообщил мне, что братия крайне встревожена и ропщет, но это я знал и без него.

Ночевать в черной Башне я не стал. Я боялся, что кто-то еще умрет во сне этой ночью, и братия явно боялась того же. Может быть если я уйду подальше от братьев — то они перестанут умирать?

Так что после позднего ужина я вышел на пустой двор, развел себе небольшой костерок, и устроился прямо под звездами, постелив себе два верблюжьих одеяла и укрывшись еще двумя, ибо ночи все еще были холодными.

Я спал тревожным сном, каким всегда спит караванщик, когда ночует не под крышей, и во сне увидел обрывки всех трех моих обычных видений — сцена убийства моей семьи, марширующие во подземным залам монстры, падение в бездну…

Все причудливо смешалось в моих снах, как и в моем сердце. Уже проснувшись с первыми лучами солнца, я осознал, что в моих снах чего-то не хватало, что-то обычное и привычное там отсутствовало. И я понял, что там не было золотой девушки с мечом. Были крики, была смерть моей мамы, были шаэли в черных чалмах… Но шаэли призывали не золотую деву, а ничто, и ничто же убило и мою маму. И я бежал от ничего.

Это было странным. Один из самых странных моих снов.

На следующий день напряжение стало невыносимым. Я хотел стать мучеником, чтобы искупить мои грехи, но мученичество ко мне не шло. Злой Творец играл со мной в злые игры!

Не случилось никакого бунта, не было новых попыток убить меня. И из братии больше никто не умер. У меня был соблазн выпустить из темницы потенциальных бунтовщиков, был даже соблазн спуститься к ним туда в темницу и предложить бой…

И мне потребовалось неимоверное усилие, чтобы этого не сделать. Я усердно молился и медитировал, хотя именно в тот день мне не давалось ни первое, ни второе.

Небеса молчали.

Так прошёл день, а на закате второго вернулась Шамириам и её телохранители.

— Госпожа, я…

— Я всё знаю, Ила. Ты все сделал правильно.

Её слова не утешали, меня не утешало ничего.

Позвали Нуса, и Шамириам сообщила:

— Мне удалось не дать йети уйти в мир духов. Горец не солгал — их там трое. Мать и двое детенышей. Они переместились ближе к нашей обители, чудища прячутся в Пещерах Первых Людей. Мои обряды задержат их на день, может на два. Верные шейху горцы сторожат все подходы к пещерам и непрестанно читают молитвы, чтобы не дать тварям покинуть пещеры. Пора действовать!

— Пусть послушники выедут завтра до рассвета, чтобы успеть, — кивнул Нус, — Я отправлю Шади Полную Луну — старейшину Башни Света. И еще восьмерых с ним. Шади знает обряды — он сможет забрать сердце йети и замариновать его, чтобы сила чудища не пропала, и чтобы наш шейх мог впитать её, когда вернется. Еще нам потребуется один черный послушник из твоей Башни, Шамириам…

— Возьмите кого-то из тех, кого Ила бросил в темницы, — посоветовала девушка.

— Госпожа, я сам хочу ехать. Возьмите меня, — попросил я.

Хотя я понятия не имел, зачем охотиться на йети берут черного послушника, и почему только одного. Но я подозревал, что берут его для чего-то смертельно опасного, а ведь мне того и хотелось!

Шамириам нахмурилась:

— Нет, Ила. Это не работа для старейшины.

— Пусть едет, — неожиданно сказал Нус.

— Но шейх… — растерялась Шамириам.

— Шейх открыл мне больше, чем тебе, сестра. По воле Отца Света.

Шамириам ничего не оставалось, как склонить голову. Хотя выглядела она очень испуганной и недовольной.

И это было странно. Разве Нус и Шамириам служат не одной и той же воле шейха? Почему шейх говорит им в их снах разное?

Выехали мы на самом деле еще до рассвета. Мне даже разрешили по этому случаю присутствовать на дорассветной молитве и молиться вместе с белыми послушниками, ибо эта молитва предназначалась только для них.

А вот потом возникли затруднения. Нас вел Шади — старейшина Башни Света, и его белые мюриды седлали коней. Я тоже попытался, но конь от меня убежал — как обычно.

— Мне известно о твоих затруднениях, брат, — сказал мне Шади, — Так что оставь лошадь, и иди пешком. Мы поедем по крутым горным тропам, так что ехать будем очень медленно — со скоростью пешего. Ты не отстанешь. Ты пойдешь последним. Не сочти это неуважением, юный Ила.

Я и не счел.

Я был почти что счастлив, мое настроение очень сильно улучшилось. Ведь во время охоты на йети я наконец-то смогу умереть, стать мучеником и искупить все мои грехи! Это была удивительная радость, я никогда прежде не ощущал ничего подобного. Конечно, мне было страшновато, но боялся я не смерти, а того, что как только я покину обитель — нечто в Долине Крови снова начнет звать меня, манить к себе, сводить с ума. Как это было тогда, когда я смотрел с обрыва на каменную пустыню.

Однако в тот день каменную пустыню и Долину Крови я не видел. И не было никакого зова. Потому что поехали мы на север, все дальше и выше в горы.

И я почувствовал себя живым — впервые за много дней. Дело было, конечно, не только в приключении, не только в том, что я могу наконец-то умереть и оставить мир зла, а еще в том, что со мной сейчас не было черных братьев, а были белые. И белые послушники относились ко мне совсем иначе — они говорили ласково, вежливо и мудро. Они не питали ко мне никакого отвращения, они не избегали меня.

И я очень сильно призадумался… Может быть дело тут вовсе не во мне, не в том, что я проклят? Может быть дело в плохой компании, в том, что это черные мюриды — подлецы и трусы? И попади я в белую Башню — все сложилось бы совсем иначе.

Что вообще определяет человека? Его сердце или его окружение? Я не знал ответа на этот вопрос, но в тот день мне захотелось жить. Однако это желание, как выяснилось, оказалось совершенно несвоевременным…

Мы встретили разъезд горцев, уже очень высоко, там, где воздух был холодным и тяжелым.

То были горцы из Бакараха — селения правоверных. Они верили в того же Отца Света, что и мы. Они никому не кланялись и дани шейху не платили, но очень уважали и любили нашего шейха, так что всегда были готовы помочь.

— Чудища в Пещерах Первых людей — на западном склоне, рядом с Шайтановой Кладкой, — доложил нам горец в папахе, — Мы точно это знаем. Но ближе мы к ним не подойдем. Дальше — ваши дела, шаэли, ибо лишь вы способны сразить тварь из иного мира.

— Спасибо тебе, добрый человек, да благословит тебя Отец Света, — вежливо поблагодарил Шади.

И мы пошли еще выше в горы. Здесь было уже совсем прохладно, так что я надел теплую верблюжью накидку, которую захватил с собой. Еще я захватил и ятаган, и кинжал, хотя белые мюриды говорили, что для охоты на йети они мне не понадобятся. Но взять оружие на всякий случай мне разрешили.

Наконец мы двинулись по тропе, опоясывавшей циклопическую гору. Здесь было так узко и опасно, что даже белые мюриды спешились и вели своих коней под уздцы.

Вид здесь был потрясающий — далеко под горой располагалась долина — каменистая, зажатая со всех сторон скалами. И ветер был такой, что мог сдуть человека вниз в любой момент, мне даже вспомнились мои страшные сны о падении в бездну. Впрочем, бездна моих снов была все равно страшнее и глубже этой…

Через лощину внизу пролегала дорога, она же петляла по горным склонам на другой стороне от нас.

— Тропа Изъяза, — объяснил мне один из послушников, указав на горную дорогу, — Горцы ходят здесь уже много тысяч лет. А в лощине, которую ты видишь внизу под нами, они всегда останавливаются справить нужду. Ибо это — проклятое место. Говорят, что если там переночевать — наутро не проснешься. Раньше там стояли мерзкие идолы, но их уничтожили еще несколько сотен лет назад, по приказу нашего шейха. Эта лощина зовется Шайтановой Кладкой. Видишь вон те круглые камни? Это окаменевшие яйца шайтана.

Я видел круглые камни. А с лощиной внизу и правда было что-то не то. Там стояла какая-то странная и слишком черная тень. На скалах здесь повсюду росли трава, мох и деревца, но сама лощина была совершенно безжизненной, там не росло ни травинки.

Это было на самом деле плохое место. Я это чувствовал.

— Разве шайтан откладывает яйца? — спросил я.

— Так верят горцы, — ответил белый мюрид, — Я не знаю.

— Братья, перестаньте поминать шайтана, — потребовал наш командир Шади, — Особенно в таком месте. Да сохранит нас Отец Света. В проклятую лощину мы в любом случае не поедем, по милости Всевышнего. Нам нужно вон туда — на ту сторону гор, к пещерам.

Теперь я на самом разглядел, что гора напротив нас, на другой стороне от шайтановой долины, была вся щербатой — там располагалось множество пещер, и к ним можно было подъехать по горным тропам.

Но эти пещеры казались такими далекими, что я даже удивился — сколько же нам еще ехать?

Оказалось, что и правда долго. Лишь во второй половине дня мы достигли противоположных склонов. Мы не стали спускаться в Шайтанову Кладку, а просто обогнули проклятое место по горам.

Я весь замерз и продрог, и даже верблюжья накидка не спасала. Если задрать голову, то можно было увидеть, что на склонах выше нас уже лежит снег. Про снег я знал и читал, но так близко видел его впервые в жизни. Снег показался мне жутким, слишком белым. Говорят, что это замерзшая вода, но разве вода бывает такого ослепительного белого цвета?

Теперь мы ехали вдоль пещер, каждая из которых зияла как жуткий черный рот.

— Смотрите, кошка! — не сдержался я и указал на камень, на котором и правда была нарисована большая зубастая кошка.

Рядом были нарисованы человечки с копьями, которые убивали зверя.

— Это тигр, Ила, — рассмеялся один из мюридов, — Очень большая кошка. Они раньше тут жили, в этих горах, но первые люди их всех извели. А от самих первых людей остались лишь рисунки на камнях…

— Тихо, — распорядился Шади, — Не разговаривать. Я чувствую присутствие иного. Тварь где-то близко.

И дальше мы поехали в молчании, и только ветер свистел в скалах. Горный ветер — совсем не тот, что в пустыне, он не говорит по-джахарийски, а поет странные песни на языке горцев.

Шади вдруг остановил коня. Остальные встали следом. И я, шагавший самым последним, тоже остановился.

Шади указал пальцем, но не на пещеры, а вниз — на тропу.

Я уставился на камни, ничего не понимая, но белые мюриды оказались более догадливыми, чем я. Они определенно чувствовали присутствие йети, видели его своим духовным взором. Они спрыгнули с коней, потом трое послушников подошли к самому обрыву и глянули вниз. Но смотрели они не на лежавшую под нами проклятую лощину.

Один из смотревших вниз мюридов повернулся к Шади. Потом прошептал одними губами:

— Под нами. Там пещера. В одной канне ниже нас.

«Канна» — это примерно пять шагов.

— Оно там. Я чую, — прошептал Шади.

Я ничего не чуял, но тоже опасливо подошел к краю тропы, нагнулся и заглянул в бездну. Проклятая лощина лежала далеко-далеко под нами. А чуть ниже нас в теле горы и правда располагалась пещера — очень узкая, скорее даже просто щель. Но там не было никаких троп, которые бы вели к ней. И я совершенно не понимал, как йети мог туда забраться. Или он умеет летать или лазать по отвесным скалам?

А еще было неясно, как нам достать тварь из её логова.

Но этот вопрос разрешился быстро, у белых мюридов, как оказалось, на такой случай имелся план.

— Ила, — Шади поманил меня пальцем.

Я подошёл. Сердце в моей груди стучало, как бешеное, дыхание перехватывало — и не только от горного ветра.

Я, конечно, уже давно догадался. Зачем белые послушники могли взять с собой черного на эту охоту? Только для одного — чтобы черный послужил бы приманкой для чудища.

— Тварь уже знает, что мы здесь, — шепотом объяснил мне Шади, — Она затаилась. Нужно её напугать, выманить. Йети не любит человека, и только живой человек может напугать его по-настоящему. Мы спустим тебя вниз, и ты будешь тревожить йети.

— Как?

— Мы дадим тебе факел. Размахивай им и громко кричи. Дальше мы все сделаем сами.

Мне дали зажженный факел, потом меня обвязали крепкой веревкой вокруг пояса и плечей.

Я все это время твердил шепотом молитвы.

Шейху было нужно сердце йети. Я должен умереть, если потребуется, но добыть больше силы для моего шейха! Верность — величайшая из добродетелей, она сродни вере. И вот — я в ситуации выигрыша. Я или сделаю моего шейха сильнее или умру и стану мучеником.

И все мои грехи будут смыты моей же кровью…

Но шагнуть вниз, в бездну оказалось невозможным. Ноги у меня подкашивались. Так что один из мюридов просто подтолкнул меня, и вот — я уже болтаюсь над проклятой лощиной, а трое мюридов держат веревку. Ветер тут же начал меня раскачивать, меня стали медленно спускать все ниже и ниже.

И наконец я достиг горной щели, где укрылась тварь. Я дышал глубоко, будто сейчас сидел в черной Башне и медитировал…

Я ожидал увидеть в щели морду демона, но меня встретила лишь темнота. Зато мой нос уловил вонь, исходившую из пещеры — от йети несло как от дохлого козла.

Главное теперь — не смотреть вниз. Если гляну вниз — сойду с ума от страха.

Я вдруг вспомнил, что мне нужно кричать. Это далось мне нелегко, голосовые связки отказывались работать.

Я махнул факелом, потом пробормотал:

— Чудище, явись мне…

И потом уже громче:

— Йети! Ты тут? Выходи, подлец! Выйди, вот я здесь, смотри какой я вкусный…

А дальше мои крики перешли в бессвязный визг ужаса.

Ибо из горной щели на меня глянули три глаза — громадных, белых, каждый с тарелку размером. Непонятно было, как такая чудовищно огромная тварь вообще поместилась в этой щели…

И в следующий миг из пещеры высунулась гигантская волосатая рука и попыталась схватить, отобрать мой факел.

Я дернулся, еще раз закричал и выронил факел — он улетел куда-то вниз, в проклятую лощину, просто исчез.

А рука потянулась уже ко мне.

Нет, не надо. Исчезни! УБИТЬ, УБИТЬ, УБИТЬ…

Что-то черное и невыносимо мерзкое изошло из меня и ринулось в сторону йети. Но все было совсем не так, как с Хамом и Муаммаром. Я теперь ясно ощутил, как из меня лезет самая черная тьма, мое пожелание смерти живому существу. Однако эта тьма, кажется, отскочила от чудища, как отскакивает от стены брошенное яблоко.

И тьма ударила по мне самому. И мне, болтавшемуся над бездной на холодном ветру, вдруг стало жарко, очень жарко…

Я забыл где я и кто я такой, и зачем я здесь.

А в протянутую ко мне ручищу йети уже полетели сверху стрелы. Не обычные, а сиявшие белым ослепительным светом. Я такое уже видел раньше — когда белые мюриды тренировались во дворе обители и стреляли из луков по мишеням. Они заряжали свои стрелы волшебной мистической энергией — светом самого Отца…

И каждая стрела была подобна молнии.

В руку йети воткнулись сразу три стрелы, четвертая пролета мимо. Братья стреляли почти вертикально вниз, стоя на самом краю обрыва.

Чудище взревело, так громко, что я полностью оглох от этого рёва.

А потом вниз мимо меня рухнуло нечто огромное, волосатое, невыносимо вонявшее — какая-то туша непредставимых размеров. Йети вывалился из своей пещеры и улетел вниз, в проклятую долину.

Мне сверху что-то кричали, но я некоторое время ничего не мог расслышать. Лишь через несколько вздохов слух ко мне вернулся…

— Детеныши, Ила! Выманивай детенышей!

Я завыл, замахал руками. Я не знал, что еще можно сделать.

Детеныши так и не появились, видимо, забились от страха глубже в пещерку.

— Поднимайте его!

Меня подняли наверх, отвязали от меня веревку.

— Молодец, Ила! Воистину, ты — великий воин и истинный свидетель величия Отца Света!

Я не отвечал. Мне было все равно. Кто такой Ила, кто такой Отец Света?

На горной тропе царила суматоха. Двое мюридов обвязались веревками, также, как обвязывали раньше меня, а потом их стали спускать в пещеру. В руках у послушников были мечи, видимо, они решили войти в пещеру и порубить детенышей клинками.

Детеныш же наверняка много меньше матери?

Но и это в тот момент меня не волновало. Я теперь был не нужен, а мюриды были увлечены охотой.

Я пошел к коням, вот же они стоят, без всадников…

ПИЩА. МЯСО.

ВОПЛОЩЕНИЕ.

МУХА. НОРКА.

ГЛАЗ.

МЯСО. ГОРЯЧО!

Кони взоржали и попытались сбежать, но одного я успел ухватить под уздцы. Я перерезал ему горло легко, одним ударом кинжала, который висел у меня на поясе.

Я навалился на истекавшего кровью коня, я повалил его, я припал губами к ране и начал жадно лакать кровь. И мой рот наполнился солью, вкусом еще живой крови, потом я откусил от раны кусок мяса, подавился, закашлялся…

— Шади, с Илой беда! Он обезумел, помилуй нас Отец Света…

— Останови его. Свяжи, если надо.

Кто-то отодрал меня от умиравшего и кричавшего криком коня, я попытался ударить кого-то кинжалом, но меня уже повалили, потом связали.

Люди.

Люди — это тоже мясо. Я попытался кого-то укусить, но белый послушник был намного ловчее, так что он увернулся и дал мне пощечину.

— Ила, приди в себя! Отец Света, спаси нашего брата…

Кто-то начал читать молитву, и мне немного полегчало. Мой голод ослаб. А следом за ним ослаб и я. Мне было жарко, жарко, как в аду…

Уже потом я видел детенышей йети — обоих достали из пещерки и подняли на веревках наверх на тропу — уже мертвых. После подняли и мюридов, которые этих детенышей убили, оба парня оказались целыми и не пострадавшими.

Детеныши йети были со взрослого мужчину размером. Волосатые, очень вонючие, как их мать. Были видны половые органы — один оказался мальчиком, другой девочкой. Глаз у каждого из детенышей было по три, третий глаз помещался у них во лбу. Зубы — острые, как у волка, на руках и ногах по шесть пальцев, и на каждом пальце черный коготь.

Самцу перерезали глотку, а вот на самке был десяток ран, её всю истыкали клинком и даже отрубили одну лапу.

— Самка была убита нечисто, — печально сказал Шади, — Я не смогу взять её сердце.

— Прости меня, Отец Света!

— Не переживай, брат Акрам. Два сердца йети — уже огромный и невиданный дар для нас.

— Большое чудище лежит в лощине, оно не двигается, оно разбилось…

— Мы спустимся и заберем его сердце. Но сперва — нужно отправить Илу обратно в обитель. Посмотрите на него! С ним что-то произошло. Акрам, Вахид — ведите его обратно. Лошадей оставьте здесь.

Акрам и Вахид немедленно и беспрекословно подчинились. Вахид взял конец веревки, которой я был связан, и потащил меня по горной тропе. Акрам поддерживал меня за плечи.

А я не хотел уходить, я все глядел на мертвых детенышей…

МЯСО.

Это — тоже мясо. Хоть и какое-то странное. Я чувствовал в тот момент, что мясо йети — не такое, как у коня или человека. Мясо йети будто состоит не только из плоти, а из чего-то еще — очень ВКУСНОГО.

А какое оно пахучее…

Мой рот наполнялся слюной, зубы мои клацали. Но меня мучил при этом сильный жар, меня шатало. Идти я пока еще мог, а вот сопротивляться связавшим и тащившим меня людям — нет.

И я пошёл.

— Ужин. Козлятина! — сказал я послушникам, которые вели меня по тропе.

Те в ответ стали твердить молитвы.

Глупцы! Как же они не понимают?

— Муха, норка, глаз, — сказал я мюридам, — Эльсид, Фатима, Хам, Муаммар, мамаша йети, Ила. Эльсид, Фатима, Хам, Муаммар, мамаша йети, Ила…

Я повторил это еще несколько раз — с истинным наслаждением.

Жар спадал, силы возвращались, я шагал все быстрее.

Я не помню, как мы вернулись в обитель, но вернулись мы туда затемно.

Я ОЧЕНЬ устал.

— Ила, мы тебя развяжем, — сказал брат Акрам, — Негоже старейшине возвращаться в святой монастырь связанным.

— Да, конечно. Развязывайте. Спасибо, братья.

Акрам и Вахид переглянулись.

— По воле Отца Света здесь, в святом месте, Ила пришел в себя, — радостно сказал Вахид.

И меня развязали. Даже вернули мне мой ятаган. И жар у меня полностью прошёл.

Я еще раз поблагодарил братьев и направился в подвал черной Башни, в темницы.

Заки уже был тут как тут:

— Ила, ты вернулся! Величие Отцу Света. Вы поймали чудище?

— Да. Но сердца добыли только у двух. Третье сердце пропало. Белые мюриды скоро приедут.

Ключ от темниц у меня был собой, я был старейшиной, так что у меня имелась связка ключей от почти всех дверей в монастыре — кроме дверей белой Башни Света, покоев Шамириам и Заповедной Башни шейха, конечно.

Я вставил ключ в замок и повернул.

— Ила, что ты делаешь? — удивился Заки, — Хочешь выпустить Усаму и Кадира?

— Да-да. Их и всех остальных.

— А остальных нету. Их Шамириам отпустила еще утром. Так что тут только Усама и Кадир…

— Жаль.

Я распахнул дверь темницы. Усама и Кадир сидели на соломенных подстилках. Усама вроде бы молился, Кадир — читал святую Преждесотворенную.

МЯСО.

Я, не говоря ни слова, выхватил из ножен ятаган.

— Ила… — начал было, вскочив на ноги, Кадир.

Но Усама закричал:

— В глаза ему посмотри, брат. Он перестал быть человеком!

Усама бросился на меня, он вцепился в мою руку, сжимавшую ятаган, раздался громкий хруст, а потом пришла боль…

Я очень плохо контролировал мое тело в тот момент. Мое тело было измождено тяжелым горным переходом, я весь день провел на ногах, тело было истерзано лихорадкой — но я этого не ощущал. Будто это тело было вовсе и не моим телом.

Так что Усаме не составило труда сломать мне руку, потом повалить меня на пол…

А Кадир ударил меня ногой в лицо со всей силы, и я потерял сознание.

— Нужно быть осторожнее, Ила, — сказал мне шейх, — Ты — мой любимый ученик, мое сокровище. И тебе нужно быть осторожнее.

Вокруг была тьма, пустота, тишина. И звучал только голос шейха, и этот голос был не только звуком, но и светом во тьме. Он сиял, как одинокая звезда в ночных небесах.

— Шейх! Да благословит Отец Света ваши шаги, учитель! Что произошло? Вы расскажете мне?

— Да, конечно. Зачем же нужен учитель, как не для того, чтобы рассказывать? Ты применил силу джинна против йети, Ила. А йети — не человек и не зверь. Йети — существо духовного порядка. И умеет защищаться от джиннов. Так что он обернул твою силу джинна против тебя самого. И твоя же собственная сила ударил по тебе самому. И ты стал одержим.

— Да, учитель. Что же мне теперь делать?

— Ну я же сказал. Быть осторожнее, Ила.

— Я теперь навсегда одержим?

— Нет, ты уже поправился. Я исцелил тебя. И как ты уже наверное и сам догадался — в моей святой обители твоя сила джинна не действует. И не может повредить ни тебе, ни другим мюридам.

— Значит, я не повинен в смерти Хама и Каморана?

— Нет, Ила. Они просто умерли. Люди смертны. Большинство людей.

— Но я виноват в смерти Муаммара, это я убил его… А Кадира и Усаму я хотел съесть. Съесть, шейх! Есть ли грех больший, чем людоедство?

— Есть. Много. Невежество, вероотступничество, предательство… В злом мире есть много злых грехов. А людоедом был не ты, а джинн в тебе.

— Он уйдет?

— Уже ушел. Сейчас ты чист, Ила.

— А я… Кто же я такой, шейх?

— Ты тот, кем я тебя назвал. Ила Победитель джиннов.

— Победитель? Это они меня побеждают, шейх.

— Блажен тот лев, которого съест человек — и лев станет человеком. И проклят тот человек, которого съест лев — и лев станет человеком. Ты понимаешь?

— Нет, шейх.

— Ты не джинн, Ила. Но ты тот, кто умеет говорить с джиннами. И твоя сила — палка о двух концах. Ты победитель, когда ты контролируешь джинна. Но ты же и проигравший, когда джинн контролирует тебя. Говорить с джиннами — очень опасно, юный Ила.

— Как же мне побеждать и не проигрывать?

— Я тебя всему научу. Когда вернусь.

— А когда вы вернетесь, шейх?

— Когда придет время и когда на то будет воля Отца Света.

— Шейх… А ничего, что я задал вас столько разных вопросов? Вы же мне запретили задавать вопросы.

— Сейчас можно, Ила. Я ведь сам начал с тобой этот разговор. Да мы сейчас с тобой и не в злом мире, где есть правила и ограничения.

— А где мы?

— Ты все узнаешь. В свое время.

— Шейх, я не хотел смерти Муаммару…

— Муаммар сам повинен в своей смерти. Он пошёл с тобой в горы, желая сразиться с джинном. Он сразился. И он проиграл.

— Послушайте, там, в Долине Крови, есть что-то…

— Позже, Ила. Позже. Не все сразу.

— А будет ли это «позже», учитель? Братья убьют меня, еще до вашего возвращения.

— Здесь — не убьют.

— Где «здесь»?

— Здесь. Проснись.

Я открыл глаза. Я на самом деле был в порядке.

Я лежал на верблюжьем матраце в келье. Вот только здесь было много света, здесь были большие окна. Здесь пахло благовониями и травами, а стены, пол, потолок здесь были… белыми.

Нус стоял рядом со мной. Он улыбался.

— Величие Отца Света, Ила, — сказал мне Нус, — Кадир и Усама не успели лишить тебя жизни, я спас тебя, я исцелил все твои раны. А шейх явился мне и дал новое указание. Отныне ты — мюрид белой Башни Света. Добро пожаловать, мой новый брат!

Я вскочил на ноги.

А Нус обнял меня, и от него, как и всегда, исходили свет, тепло, благодать.

И не было момента счастливее в моей жизни. Сейчас я верил наконец во Всевышнего — всем моим сердцем.

И время остановилось. И Вселенная замерла. В святой Башне Света не было ни времени, ни пространства, ни кусочка злого мира. Ибо эта Башня — не от мира и не в мире.

Сейчас, много лет спустя, поглаживая мою длинную седую бороду и оглядываясь назад, я спрашиваю себя — был ли я когда-нибудь по-настоящему счастлив? И я отвечаю сам себе — да, был. В тот год, во вторую половину священного и жаркого месяца Харара, когда я жил в белой Башне Света.

Здесь все было иначе, не так, как в черной Башне Творца.

Здесь все было белоснежным, и здесь пребывал Свет. Стены, полы, потолки — все из белого кирпича. Но кирпич здесь покрывала искусная резьба, изображавшая сцены Рая — его сады, родники, долины, солнца и звезды.

Здесь росли акации, пальмы и цветы в кадках, которые стояли прямо в коридорах Башни, и которые мы поливали из нашей цистерны. Здесь были даже певчие птицы, сидевшие в клетках, и Башня была полна щебета и пения.

А еще был свет. Сначала я его не замечал, потом он меня пугал, но со временем я привык и полюбил его. Свет гулял по коридорам и кельям — золотой и заполнявший собой все пространство Башни и все души мюридов. Внутри Башня Света всегда выглядела так, будто снаружи яркий полдень — даже в пасмурную погоду, когда небеса были закрыты тучами, даже ночью.

Свет струился по помещениям Башни, перетекал, будто играл с нами. Но где источник этого света? Я сначала этого не понимал, я все искал спрятанные лампы. Пока один из послушников не объяснил мне, рассмеявшись:

— Шейх — наш свет, Ила. Это его дух наполняет нашу Башню солнцем.

Так что никаких ламп в Башне Света не было, они были ни к чему. Тут было всегда светло и без ламп. Здесь сиял шейх, незримо присутствовавший возле своих мюридов.

Белое, золотое, да еще зеленые растения в кадках, и яркие птицы в клетках — вот цвета Башни Света. А черного здесь не было совсем.

Но ничего из этого не проникало наружу Башни. Все оставалось внутри. Так что если смотреть снаружи — то не увидишь никакого света, льющегося из окон. Я его и не видел раньше, когда жил в проклятой черной Башне Творца…

Но те времена я очень скоро забыл.

Новым старейшиной черной Башни Творца вместо меня стал Бурхан. Но мне уже было все равно, я вообще больше не говорил и не имел дел с обитателями черной Башни. Не имел я дел теперь и с Шамириам. И только Заки иногда на меня жалобно поглядывал — с мольбой во взоре… Его можно было понять. После того, как меня переселили в белую Башню Света — Заки очень долго били, каждый день, за то, что он дружил со мной, пока я был старейшиной, за то, что он рассказывал мне обо всех грехах братии, за то, что он посмел быть товарищем джинну и шайтану.

Но мне теперь было все равно. Что мне за дело до Заки? Заки остался в черной Башне, а я теперь — в белой.

«Проблемы верблюда эмира не волнуют», как говаривали в моем родном оазисе.

Мне теперь не нужен был Заки, у меня теперь было девяносто шесть друзей — именно столько юношей жило в белой Башне Света, если не считать устада Нуса. И каждый из юношей был мне таким другом, о каком раньше я мог только мечтать. Ибо все обитатели белой Башни Света были образцами чести, благородства, веры и товарищества. Я наконец обрел семью — очень большую и очень дружную.

Здесь я не слышал ни от кого плохого слова ни разу. О том, чтобы здесь меня кто-нибудь назвал джинном или шайтаном — не могло быть и речи. Белые мюриды вообще никогда не поминали ни джиннов, ни шайтанов, ни иную мерзость. Ибо все их мысли были лишь о Боге и шейхе, и ни о чем другом.

Они были святыми — мои белые братья. И я вошел в их сонм святых.

В белой Башне Света было все для всех, а не было здесь лишь одного — зла. И еще смерти. Разумеется, здесь никто не умирал во сне, казалось, что я живу среди бессмертных. И вот тогда я окончательно убедился, что я не джинн, не шайтан, не плохой человек. Мне просто не хватало благочестивой компании. И вот — теперь она у меня была.

И я возблагодарил за это Отца Света всем моим сердцем, и я полюбил шейха больше, чем любил когда-то родных мать и отца. Ибо шейх — он дал мне больше, чем мать и отец.

Келья здесь у каждого послушника была своя собственная, личная. Мы просыпались в наших кельях еще до рассвета. Будильщика в белой Башне не было, потому что он был просто напросто ни к чему. Никто по утрам не оглашал Башню криками и призывом к молитве, потому что белые мюриды просыпались все разом, в один момент. Мы все были единым организмом, наш нафс, наше ЭГО было разрушено теперь — у нас не было секретов друг от друга даже в наших мыслях.

И наши мысли, обращенные к Отцу Света и шейху, тоже были одним. Вот почему мы вместе засыпали и вместе же просыпались, в один и тот же миг.

А проснувшись — умывались, повязывали наши чалмы и шли на дорассветную молитву. Потом мы медитировали, медитация в этой Башне была лишь одна — медитация сердца. Я овладел ей довольно быстро. Всего то и нужно было, чтобы забыть про все, кроме шейха. Здесь это оказалось легко. Я очень скоро выучился забывать — забывать о зле, о похотях, о мире, о себе…

Зачем нам все это, если есть шейх?

Шейх теперь жил в моем сердце, он тек по моим кровеносным сосудам, он был дыханием в моих легких, он растворился во всем моем теле и душе…

Шейх. Эдварра. Ключ и врата Света.

После утренней медитации была еще одна молитва — общая, вместе с черными братьями. Но сидел я теперь уже не с ними, а в самом центре толпы белых мюридов — именно туда меня посадил Нус, как любимого ученика шейха.

Завтрака не было, все еще стоял священный месяц Харара, и мы не ели до наступления темноты, как и велит святая Преждесотворенная.

После общей молитвы мы выполняли кое-какие работы в белой Башне. Но их было мало, много меньше, чем в Башне черной. А меня вообще освободили от работ в Башне и отправили делать целебные напитки и мази из трав, которые черные братья для нас собирали в горах. У меня хорошо получалось, все же не зря я был когда-то учеником лекаря.

Потом была тренировка, и я теперь сражался не деревянной палкой, а моим ятаганом, который мне подарил шейх. И в этом искусстве я делал успехи! Оказалось, что когда твое сердце свободно от мирских забот — тренироваться легко. И тело мое крепло, вслед за моим духом, и рука моя работала мечом все умелее. Я, конечно, пока еще не умел летать и двигаться со скоростью ветра, как другие белые послушники, но я определенно учился и совершенствовался. Нус хвалил меня. А черные братья, наблюдавшие за нашими тренировками, завидовали мне, точно также, как когда-то я сам завидовал белым мюридам…

После тренировки мы читали святую Преждесотворенную и другие тайные тексты, скрытые от неверных, профанов и черных братьев. Тексты были древние, и все об одном — о вечной битве Отца Света со злым Творцом, об исправлении зла, которое принес Творец в мир, об освобождении из этого мира-тюрьмы и достижении Рая… И о шейхе, и о других шейхах, бывших до него.

Ибо шейх — хранитель ключей от Рая. Шейх был с нами в этой Башне, хоть и покинул обитель! Он присутствовал с нами духовно, незримо, я чувствовал это каждое мгновение, пока жил в Башне Света.

После тренировок некоторые из белых братьев уезжали в ближайшие селения, чтобы проповедовать там о величии нашего шейха. Но меня за пределы монастыря больше не отправляли, так решил Нус, а я не задавал вопросов. Зачем? В белой Башне не было никаких вопросов, там был Свет — ответ на все вопросы.

Во второй половине дня снова были медитации, молитвы, благочестивые беседы… И я ни разу не встречал еще людей, с которыми мне было бы настолько интересно беседовать, как с белыми мюридами. Каждая их речь, каждое слово было напоено верой, любовью и искренним благочестием.

Был ужин — состоявший из кислого молока, лепешек, зелени, фруктов, очень редко — рыбы. Рыбу мы покупали у горцев и жителей оазисов, обычно это была форель из горных речек. А вот мяса в белой Башне не ели вообще.

Но самое интересное начиналось после ужина и после последней молитвы, которую мы творили уже после заката. После молитвы каждый из нас выпивал стакан теплого козьего молока с анисом, а потом мы шли спать. Еще трижды в луну мы ели козий сыр со святой плесенью, которая передается от одного шейха к другому в этой секте уже много тысяч лет.

Анис и сыр с плесенью были волшебными. Они открывали нам Врата — за пределы этого злого мира, испоганенного Творцом, в мир истинный, в мир чистого Света. Туда мы уходили во сне.

Нус научил меня, как покинуть мир зла — хотя бы на время, хотя бы на ночь. Нужно думать о шейхе, нужно произнести три священных буквы, нужно правильно дышать, нужно постукивать по матрацу пальцем особым образом — все это, пока не уснешь. А когда уснешь — вот тут и начнутся чудеса…

Для меня чудеса начались лишь на третью ночь в белой Башне. В первые две ночи я еще недостаточно овладел искусством «ночного путешествия», как это называлось, так что братья путешествовали без меня. Но на третью ночь — я отправился в путешествие вместе с ними.

И я никогда не забуду моего первого ночного путешествия, ибо это — прекраснее всего, что есть во Вселенной. Ночное путешествие — великое лекарство. Оно исцелило меня от моих ночных кошмаров, и те ушли, как мне тогда казалось, навсегда. Теперь я был больше не одинок в моих снах, ведь путешествовали мы все вместе — я был с моими братьями, я был с моим устадом и шейхом.

Мы все видели один и тот же сон. Тот сон, что превосходит величием любую явь.

Я помню это как сейчас — в ту первую ночь, когда вся белая Башня уснула, и я впервые отправился с мюридами в ночное путешествие — и мы во сне растили нашего шейха.

Это было жутко сначала, потом весело, а потом я испытал чистый восторг.

Я спал, но и не спал одновременно. Разница с обычным сном была в том, что я отлично понимал, что сплю. Однако это не делало мой сон менее ярким или красивым. Пожалуй, тот сон был даже ярче любой реальности. В нем я ощущал себя живым, как никогда.

Все братья были тут же, вместе со мной. И нас вел Нус. Но в этом сне мы не были людьми, а были чистым светом. Огненными шарами, которые летели над миром и Вселенной, маленькими солнышками…

И вот — мы все прилетели в городок. Какой-то пыльный Богом забытый оазис. И здесь была печальная женщина, она качала на руках младенца.

— Асад такой маленький, все время болеет! — произнесла грустная женщина, — Я боюсь, Господи, что он умрет! Помоги Асаду, моему дитятке…

И я понял, без всяких слов и объяснений, что этот ребенок, этот маленький Асад — и есть шейх, только это шейх много сотен лет назад, в детстве. И сердце мое наполнилось великой любовью и жалостью к младенцу.

— Поможем нашему шейху, пусть будет сильным! — грянул во сне голос Нуса, — Благославление шейху, величайшему!

И мы все стали лить наш свет, ведь каждый из нас был сейчас Солнцем. И каждый из мюридов хотел отдать больше света шейху, лишь бы он поправился, лишь бы не болел, лишь бы рос и стал сильнее… Ибо кто мы без шейха? Если этот ребенок умрет на руках у матери — не будет ни шейха, ни тайной обители, ни нашей Башни, ни нас — её мюридов.

Мы отдавали шейху свет наших душ и наших молитв, и ребенок выжил, поправился. А потом вырос…

Яркая вспышка. И ребенок исчез.

Вот Асад уже постарше. Ему сейчас лет семь. Он стоит посреди пыльной улицы, он весь в лохмотьях, в рванине, грязный. И побитый. Над ним издеваются. Богатые мальчики обступили его, один из мальчиков отобрал у маленького Асада лепешку — единственную его еду в тот день.

— Асад, выродок, я разве разрешал тебе ходить по моей улице? — орет на шейха белокожий и богато одетый мальчик.

Он чем-то похож на Заки, этот мальчик…

Но уже вновь звучит громовой и ясный голос Нуса:

— Наш шейх в беде! Отдадим ему нашу силу, братья. Ибо наша сила — от шейха и принадлежит ему же. От него пришла, и к нему же уйдет.

И каждый из нас снова испустил свет, чтобы наполнить шейха силой. И вот — маленький шейх вырвал лепешку у богача, вот ударил кого-то из его дружков, вот убежал по улице, и по щекам его текли слезы.

Обидчики погнались за шейхом, но шейх теперь был силен, он перелез через забор, оттуда — на крышу какой-то мазанки, а потом оторвался от преследователей…

И братия восторжествовала. Мы спасли маленького шейха от беды!

Яркая вспышка.

Теперь шейх уже большой, он взрослый молодой мужчина — высокий и статный. И его черная борода аккуратно подстрижена, и на голове его чалма. Шейх — уважаемый человек, он работает писцом у эмира.

Но сейчас его хозяин недоволен, толстый эмир кричит на шейха:

— Как ты посмел? Как ты посмел вписать стадо в податный папирус, подлец? Чума на твой дом, Асад!

Шейх выглядел смущенным, но отвечал твердо:

— Мой господин, мы должны уплатить налог с этого стада. Так велит закон. И это — честно.

— Честно? — ругается эмир, — Честно? А оставить меня без штанов — это по-твоему честно, Асад, вот так ты понимаешь честность?

— Налог принадлежит не мне, и не вам, великий эмир, — склоняет голову шейх, — Он принадлежит принцессе Зиш-Алис, удочеренной самим Творцом. И укрытие налога от принцессы — все равно что воровство у Всевышнего. Простите, господин, но я не могу взять грех на мою душу. Налог должен быть уплачен.

Шейх еще молод тут. Он еще верит в Творца, в принцессу, он еще не знает…

А эмир гневается.

— Ублюдок! Ослиный сын! Ты возомнил себя святым? Мне не нужен святой писарь! А может быть мне тебя бросить крокодилам…

Но писклявый голосок эмира уже перекрывает громогласный глас Нуса:

— Шейх в опасности! Однако наша любовь спасет его. Вы знаете, что делать, братья.

Мы знаем. И мы даем шейху наш свет. И сам воздух во дворце эмира колеблется от света, и сердце эмира смягчается.

— Пошел вон, Асад! Проваливай из моего вилайета, чтобы духу тут твоего не было! Попадешься еще раз мне на глаза — накормлю тобой моих крокодилов, я тебе клянусь.

И шейх уходит. Но он не боится. Он уже бесстрашен, хоть пока что еще и не шейх…

И снова яркая вспышка, снова все тонет в свете.

Шейх уже старше, в бороде появились первые седые волоски. Рядом с шейхом — женщина, самая красивая женщина, которую я видел в своей жизни. Это жена шейха, потому что она без никаба, без чадры. Женщина в коротком белом платье, её плечи и ноги голые, она босая, волосы волной спадают по плечам.

Её черные глаза подкрашены сурьмой и сверкают от гнева.

Вот тут мне уже стало страшно, меня чуть не вынесло из сна обратно в явь, я чуть не проснулся… Но братья и Нус были со мной, они поддерживали меня своим светом, также как все мы поддерживали шейха, так что я удержался во сне и продолжил смотреть его и помогать шейху. И даже полуголая женщина не устрашила меня!

Я должен был помочь шейху. Должен!

А у ног женщины суетились двое маленьких ребятишек, и женщина кричала на шейха:

— Ты не можешь уйти, Асад! Пойми, что это невозможно. Что будет со мной, если ты уйдешь? А что будет с нашими детьми? Ты желаешь нам смерти, желаешь смерти своим детям? Что мы будем кушать, если ты уйдешь? Да и куда ты собрался? В секту еретиков? Воистину, эта секта приведет тебя в ад. Ты безумен, Асад, ты сошел с ума. Как ты можешь бросить всё? Меня, детей, службу? Ради чего? Ради этих демонопоклонников? Люди принцессы схватят тебя и побьют камнями, как еретика. Асад не делай этого. Сообщи о секте властям, не ходи туда. Умоляю!

И шейх усомнился.

Я почувствовал это, все мои браться почувствовали. И не было для нас ничего страшнее и печальнее, чем сомнение нашего шейха в себе самом и в своих решениях.

— Помилуй нас Отец Света! — сказал Нус, и голос его впервые дрогнул, — Дадим решимости нашему шейху, чтобы он выбрал Дух, а не плоть. Отдадим нашему возлюбленному шейху нашу решимость, братья.

И мы пролили наш свет на шейха.

И вот — он уже покачал головой, и сердце его стало камнем, и он пошёл прочь от жены и детей. Ибо Отец Света — выше этого. Но женщина не понимала, она применила против шейха свое оружие — бросилась к нему, обняла, покрыла его лицо и бороду поцелуями, потом пала на колени перед шейхом, потом стала развязывать ему ремень, стягивать с него штаны…

— Больше света, братья, — твердо приказал Нус.

И мы дали шейху больше света.

И шейх оттолкнул жену, он теперь был холоден к её ласкам и к её рыданиям — второму оружию женщины…

И шейх покинул свой дом навсегда. Он оставил женщину и плотское.

Яркая вспышка. Новая сцена.

Шейх уже седобородый, но борода его пока что коротка. Он стоит на коленях перед мужчиной в роскошных одеждах. А лицо мужчины — чистый свет, и все его черты тонут, сливаются в едином ослепительном сиянии.

И мужчина говорит таким мощным голосом, каким мог бы говорить сам Отец Света:

— Ныне я даю тебе новое имя, мой верный устад. Ныне ты — Эдварра, величайший воин Света в истории. И я даю тебе мою иджазу — мое посвящение, полученное моими предшественниками много лет назад от Литах Дочери Первых Людей. И когда я уйду в Свет — ты возглавишь великую секту «Аль-Хальмун», ты будешь шейхом вместо меня…

Так шейх стал наконец шейхом. А мы дали нашему великому учителю свой свет — чтобы у него были силы принять эту ответственность и не бежать от своей судьбы…

Яркая вспышка.

Вот наш шейх уже старый и длиннобородый, он сражается с шаэлями — с людьми принцессы! И слуги злого Творца в черных чалмах обступили шейха, в пустыня вокруг кипит от заклятий, от мощнейшей магии…

Шейх в одиночку противостоит сотням врагов, и силы его на исходе!

Мы отдаем свет шейху, чтобы сделать его сильнее. Мне теперь это легко. Я уже научился, я понял, что нет ничего радостнее, чем дарить шейху мой свет.

Вот так прошло мое первое «ночное путешествие», вот так мы «растили нашего шейха» — мы были за пределами времени и пространства, и мы помогали нашему наставнику в прошлом. Чтобы он стал тем, кем он стал, и потом, в будущем, спас бы уже нас самих от зла этого мира.

И тут не было никакого подвоха, никакого обмана. Только любовь, только дружба, товарищество и святое братство. Мы не слабели, отдавая наш свет шейху, совсем наоборот — становились сильнее. Ибо шейх все возвращал нам сторицей.

И наутро я проснулся совершенно счастливым. Я теперь стал частью шейха, крупинкой святости…

Но это было еще не все, только начало. Мы отправлялись в ночные путешествия каждую ночь, и каждый раз там было разное. Иногда мы снова растили нашего шейха, но теперь по-другому — шейх мог представляться нам маленьким звездным ребеночком, и мы делали его больше, вливая в него свет, пока звездное дитя не становилось взрослым и мудрым Солнцем. А иногда мы не растили шейха, а просто путешествовали в мире за пределами времени и пространства — и мы видели Рай, видели другие Вселенные, видели мистические энергии Отца Света, бушующие в запредельном.

Это было всегда по-разному. Но всегда поучительно и радостно.

Шейх исполнил свое обещание. Он вывел меня за пределы зла, я будто впервые в жизни открыл глаза, вздохнул полной грудью.

Не было больше ни страхов, ни ночных кошмаров. Днем я был с моими братьями и шейхом, и ночью я был с ними же. Иногда во время ночных путешествий мы просто беседовали. Шейх приходил в наши сны, в них он выглядел как крылатое существо из чистого света, и с ним мы летали среди звезд. И он рассказывал нам многое об Отце Света.

Счастье. Я впервые осознал смысл слова «счастье». Точнее вспомнил, ведь я когда-то уже был также счастлив, в раннем детстве. Хоть тогда и не понимал своего счастья.

А священный месяц Харара тем временем заканчивался. И ветер, дувший с юга, становился все жарче, и ночи все теплее…

И кончился святой месяц, и пришла первая ночь месяца Шамаш. Плохая ночь, как считается у правоверных джахари. Ибо в эту ночь была побита камнями девочка-вероотступница Литах, объявившая себя Творцом. Западные рыцари в Дафаре в этот день ходили в свои храмы, потом сильно напивались и буйствовали, а правоверные покрепче запирали засовы своих домов.

Однако здесь, в святой обители, в башне Света, мне бояться было нечего. Чужие богини, злые силы и рыцари далеко отсюда и власти тут не имеют. Так я думал.

Я выпил мое молоко с анисом, я привычно лег спать, я свершил ритуалы, чтобы начать мое ночное путешествие — очередное, увлекательное, полное света, откровений и приключений.

И я уснул. И тут же, сразу же, в тот же миг понял, что произошло нечто ужасное. Что все пропало.

Братьев не было. Как не было и Нуса, и шейха.

Я был совсем один в этом сне. Я стоял среди подземных залов — бесконечных черных катакомб, уходивших в самую преисподнюю…

О, нет. Да быть не может!

Это был мой старый сон, тот сон, который я видел давно — когда только приехал в монастырь, когда еще жил в черной Башне Творца. Это был мой сон. Только мой и больше ничей, вот почему здесь никого со мной не было.

Но я теперь был искусным сновидцем, я знал, что мне надо помнить, что это сон, что это знание — дает власть управлять сном…

Однако уже слышались шаги — поступь моего обычного кошмара. Твари, монстры маршировали по подземным залам, они пели, и их пение становилось все громче, все настойчивее. Они приближались! Те вырожденческие создания, которые не посещали мои сны уже много ночей, теперь вернулись. И они маршировали, они шли на войну. Я снова знал, что они идут на войну, как и всегда в этом моем сне.

— Нус! Шейх! Братья! — закричал я.

Никто не ответил. В этом сне нет никого, кроме меня.

Надо проснуться. Мы, сновидцы Башни Света, умеем просыпаться, когда захотим. Вот только сейчас это не сработало. Я не успел проснуться, я забыл, что я во сне.

А они приближались…

И вскоре подземные залы наполнила их музыка — я слышал лютню, барабан, флейту и еще какие-то инструменты, названий которых я не знал. Проклятая музыка, изобретение шайтана!

Музыка заполняла катакомбы, и вместе с ней черные циклопические залы заполнял ужас.

Мои навыки сновидца сыграли со мной злую шутку. Я теперь умел смотреть яркие сны, неотличимые от яви. И хорошо было смотреть такие сны, когда в них ты летаешь вместе с шейхом, наставником и братьями. Но у этого моего умения оказалась и оборотная сторона — мои ночные кошмары теперь, как выяснилось, стали такими же яркими, как и светлые сны.

И страх схватил мое сердце, обжег мою душу до самых темных глубин.

— Отец! Отец, помоги!

Я уже сам не знал, кого я зову и кого имею в виду — моего настоящего погибшего отца, шейха или Отца Света…

Я забыл, что надо сделать, чтобы проснуться, я забыл все слова молитв.

А демонический марш приближался ко мне, и я наконец увидел этих проклятых поющих тварей — ясно и воочию. Я видел когти, щупальца, чешую, змеиные головы и языки, огромные животы, покрытые струпьями, разверзшиеся острыми зубами рты…

— Нет, нет! Отец, помоги. Мама, мама!

Я задрал голову вверх, к далекому черному потолку подземелья. Я помнил, что Бог, как бы его ни звали — наверху.

А из потолка торчал камень. Не черный, а бурый. Мегалит. Точнее — нижняя часть мегалита. Она дрожала от пения нездешних тварей, от их демонической песни ходили ходуном все подземные залы, весь мой сон…

Да нет. Быть не может.

Я, конечно, узнал этот мегалит. Его верхнюю часть я видел каждый день наяву — в центре двора обители. Это же наш священный камень, одна из трех святынь монастыря.

Но если его нижняя часть здесь…

И невиданный доселе ужас сжал мне сердце. До того самого момента я на самом не деле не знал, не ведал, что такое настоящий страх — всесокрушающий, отравляющий душу навечно.

Я вдруг понял, где находятся эти катакомбы. Они — не в моих снах. Точнее, не только в них. Эти залы, эта песня, эти монстры — это все прямо под нами, под нашим монастырем!

— Нет, нет, нет. Пожалуйста. Пожалуйста!

Но монстры приближались. Они кишмя кишели в этих катакомбах. Глаз у них не было, они меня не видели. Они просто растопчут меня, парализованного ужасом, пройдутся по моему телу, оставив от меня лишь кровавые ошметки, и даже не заметят этого.

Я для них никто. Они живут в другом мире, в том, где человек — это ничто, пыль, плесень…

— Творец, помоги мне! — завизжал я, забыв обо все на свете.

Даже о том, что мы не почитаем злого Творца.

— Ила, проснись.

Голос принадлежал не Творцу, а Нусу.

Проснуться было тяжело, очень тяжело. Я будто сбрасывал с себя сейчас тяжелую каменную плиту, будто выкапывал себя из могилы.

Пробуждение, казалось, заняло целую вечность. Но в конце концов я проснулся — усталый, изможденный, постаревший лет на десять.

Я был в белой Башне, где сияет вечный свет. Но за окнами стояла ночь, да и в Башне тишина. Братия еще спала. Спала, путешествовала — без меня.

А у моего матраца склонился Нус, он положил мне руку на плечо.

— Ила, как ты?

Я приподнялся с матраца, тяжело привалился к стене. Перед моими глазами все плыло. Ум и речь вернулись ко мне не сразу.

— Нус, я видел…

— Ночной кошмар?

— Да. Послушайте, наставник…

— У нас нет времени, Ила. Ты идешь со мной. Сейчас же.

Я понятия не имел, куда и зачем мне надо идти ночью, но моя покорность устаду была велика. Я поднялся, оделся, наскоро умылся — в белой Башне кувшин воды был у каждого в келье. Я даже повязал чалму, теперь я уже умел делать это быстро.

А потом я пошел следом за Нусом. Мы двинулись не во двор, а на самую вершину белой Башни — там была открытая площадка, где мы изредка упражнялись во владении мечом.

Поднявшись наверх Башни, я увидел, что сейчас самый глухой час ночи. Небеса были черными, звездными и безлунными.

— Учитель, а как же братья видят сны без вас?

— Сегодня мюриды путешествуют без меня, — ответил Нус, — Не переживай за них, все они искусные сновидцы.

— Учитель, я потерялся в моих снах…

— Знаю, Ила. Знаю. Но боюсь, у нас нет времени.

— Нет времени?

— Почти нет. Я должен тебе сказать кое-что очень важное, Ила. Слушай и не перебивай, пожалуйста. Внизу, у подножия Башни, я собрал для тебя припасы. Два больших мешка — там все необходимое. Ты должен уйти, мой мальчик. Сейчас же.

— Уйти? — тупо повторил я.

Я сначала не понял. Смысл слов Нуса доходил до меня долго и мучительно, как солнечный свет доходит до глубокого горного ущелья…

— Куда уйти?

— Как можно дальше отсюда, и как можно быстрее, — ответил Нус.

Я не верил своим ушам, не верил своим глазам. Я смотрел сейчас на Нуса, но в лице этого человека больше не было никакого света. Впервые.

Может быть это продолжение ночного кошмара, может быть я еще сплю?

Но то была явь — она иногда бывает страшнее любого кошмара.

Мы некоторое время молчали. Мне отказал голос. А Нус смотрел на меня, и я впервые приметил, что вид у учителя усталый, что под глазами у него появились мешки, а на аккуратно подстриженных черных висках — седые волоски.

Сейчас передо мной уже не было того красавца и святого, который так поразил меня в тот день, когда я прибыл в тайную обитель.

Может быть это вообще сейчас со мной не настоящий Нус, а его злой двойник или принявший облик учителя шайтан?

Но эта мысль была лишь обманом моего ума, его попыткой сбежать от ужаса. Нет, это был настоящий Нус. Просто что-то изменилось этой ночью. Все изменилось. И никогда, никогда уже больше не будет прежним…

— Иди, — потребовал Нус, — Ступай. И да благословит…

Но я дерзко перебил устада:

— Меня изгоняют?

— Да, Ила. Я тебя изгоняю.

— Вы не можете, — твердо произнес я, — Лишь шейх имеет право изгнать меня. Это он вам сказал меня изгнать? Он явился вам во сне?

Нус мгновение молчал, но потом покачал головой:

— Я не хочу и не буду врать тебе, Ила. Нет. Шейх не приказывал мне тебя изгнать. Просто так нужно.

— Нужно? Кому нужно?

Нус выглядел странно изможденным, но его способность читать сердца мюридов, как открытую книгу, осталась при нем. Он понял, что я никуда не пойду, не получив ответов. И Нус вздохнул.

— Ты умрешь, Ила. Завтра же. Или ты уйдешь сегодня, или завтра твой труп повезут на горное кладбище, чтобы похоронить там же, где хоронят всех наших павших братьев. А я не хочу тебе такой судьбы. И не хочу брать очередной грех на мою и без того грешную душу. Я устал от греха, я устал от лжи. И… Я устал от тебя. Вот почему ты должен уйти.

Я ничего не понимал.

— О чем вы говорите, устад? Да объясните же толком! Клянусь сердцем моей матери, я не сдвинусь с этого места, пока не получу ответов!

Нус мрачно усмехнулся.

— Хочешь ответов? Они тебе не понравятся, Ила. Есть вещи, которых лучше не знать…

— Говорите!

Нус потер свою черную аккуратно подстриженную бороду. Потом подошел к парапету, который огораживал площадку на вершине белой Башни, облокотился на парапет, отвернувшись от меня, и уставился куда-то в ночную пустыню…

— Шейх завтра возвращается, — спокойно произнес Нус, — И везет нам четверых новых мюридов. Он обещал пятерых, но одного одаренного уже забрали люди принцессы, чтобы сделать из него злого шаэля, который будет служить злому Творцу. Шейх говорил со мной сегодня во сне. Когда он вернется — он тебя убьет.

— Что?

Может быть это какая-то проверка? Какое-то испытание?

— Я готов умереть, если так желает мой возлюбленный…

— Забудь про любовь, — бросил мне Нус через плечо, не оборачиваясь, — Дело не в любви. Дело в силе. Шейх отведет тебя в подземелья под монастырем и там вырежет тебе сердце. Чтобы забрать твою силу.

— Забрать?

— Забрать. Шейх так уже делал несколько раз. Когда мюриды ему не покоряются — шейх ведет их в подземелья, вырезает их сердца и поглощает из них нафаш.

— Сердца, нафаш, несколько раз… — глупо повторил я.

— Нафаш — это мистическая энергия, — объяснил Нус, — Её еще называют «дым». Она везде, она повсюду, и на ней стоит всё бытие — видимое и невидимое. Нафаш — источник великого могущества. Но концентрация нафаша в объектах разная. Больше всего нафаша — в сердцах волшебных существ из духовного мира. Помнишь же, как ты охотился на йети? Мы замариновали сердца йети для шейха, и шейх съест нафаш из сердца йети, когда вернется. Но еще больше нафаша в сердцах одаренных людей — шаэлей…

И оттуда нафаш тоже можно поглощать. Именно этим мы здесь и занимаемся, Ила, в этой тайной обители. Мы кормим шейха нафашем, дымом из ваших сердец. А ты как думал? Откуда по-твоему у шейха его мистические силы, каким образом шейх живет уже шесть с половиной столетий и не стареет, и не умирает? Он берет себе нафаш своих мюридов. Он делает это уже шесть с половиной веков. Медитации, наши ночные путешествия, наши молитвы шейху, наша любовь к шейху — это все способ извлечь из мюрида дым. И перенаправить его шейху.

Шейх усваивает этот дым, эту мистическую энергию, а потом делится со всеми нами её объедками. И мы счастливы, мы очарованы… Вот так это работает. Но бывает, что способности у мюрида слишком редкие, слишком странные и непонятные. Как у тебя, Ила.

Кто ты, мальчик? Человек или джинн? Я этого не знаю, шейх не открыл мне этого. Зато он открыл мне другое — шейх не может, не способен взять твой нафаш обычным способом — через молитвы, медитации, сны и твою верность шейху. А в таких случаях шейх поступает так — ведет мюрида в подземелья и вырезает его сердце. И впитывает нафаш мюрида напрямую.

Вот только мюрид при этом погибает. Это — темная мистика. И я её ненавижу, всегда ненавидел, когда шейх делал это… Я не знаю подробностей темного ритуала, шейх никогда меня не посвящал. Но мне это надоело, я клянусь тебе, мальчик, чаша моего терпения переполнена! Поэтому — беги, спасай свою жизнь. Или примешь смерть лютую.

Я теперь был скор и точен в движениях, не зря же я уже половину луны учился сражаться в Белой башне Света. Но сколь бы не был я искусен в обращении с оружием — Нус явно был искуснее. Я не обманывался. Он мог уничтожить меня одним ударом — руки, а не палки или кинжала.

Но наставник не двигался. Даже не защищался. Он просто печально смотрел на острие моего кинжала, прижатое к его горлу.

— Вынул оружие — бей, — мрачно, но совершенно спокойно произнес Нус.

Я же вглядывался в лицо Нуса.

И все яснее видел, что нет в Нусе никакого света. Это просто мужчина — уже не молодой, потрепанный жизнью, повидавший много горя и бед. Отнюдь не святой. Иллюзия развеялась, я теперь видел вещи такими, какие они есть на самом деле. Все чудеса этой обители — просто греза, сон, наваждение, вроде тех, которые вызывают пьянящие горные травы, если их поджечь и вдохнуть дым. А на деле — это просто три разноцветные Башни. И Нус тоже — вовсе никакой не чудотворец. Он просто обманщик.

Однако, среди тех шаэлей, которые убили мою семью, Нуса не было. Это я помнил совершенно точно. Лица убийц моей семьи навечно отпечатались в моей памяти. Да Нус и слишком молод, чтобы быть тем чернобородым командиром, который командовал уничтожением моей семьи. И слишком стар, чтобы быть тем шаэлем, который убил моего брата, а меня унизил.

Нет-нет. Нус — не персонаж моих детских кошмаров. Но надо было убедиться, удостовериться.

— Нус — твое настоящее имя?

— Нет, конечно. «Нус» означает «ум» на языке древних элладиев. Это прозвище, которое дал мне шейх Эдварра, когда я стал устадом Башни Света. А своего настоящего имени я не помню.

— Как так?

— Я попросил шейха стереть его из моей памяти. И шейх милостиво сделал это. Так что я не назову тебе моего настоящего имени. Даже если бы я захотел — не смог бы.

— Ты бывал когда-нибудь в Эрбает-Эшаре?

Эрбает-Эшар — мой родной оазис. Тот, где я жил с мамой, папой и братьями. Вот, я наконец назвал вам его имя. Жуткое имя, навсегда связанное для меня с горем и потерей. Но я не Нус. Я предпочитаю помнить все имена, даже те, что причиняют боль.

— Я никогда даже не слыхал о таком месте, — усмехнулся Нус.

— Сколько тебе лет?

— Шестьдесят два.

— Что?

На вид Нусу никак нельзя было дать больше тридцати пяти — даже сейчас, когда он выглядел уставшим и изможденным.

— Ты слышал, Ила. Мне шестьдесят два года. Шейх отдает мне часть силы — вот почему я выгляжу таким молодым и не старею.

— А сколько лет Шамириам?

— Не знаю. Она здесь недавно — всего три года. Думаю, она на самом деле молодая девушка. По крайней мере, шейх иногда делит с ней постель. Вряд ли он стал бы этим заниматься со старухой, наш шейх предпочитает молоденьких…

— ЧТО?

А вот теперь я уже забыл про все на свете, даже про то, что я зачем-то приставил Нусу к горлу кинжал. Шейх спит с женщиной! Да есть ли вообще предел его порочности…

Это известие добило меня, потушило те огоньки надежды, которые еще теплились в моей душе. Я был дураком. Я отдал себя во власть конченого грешника, по которому уже давно тоскует ад…

А ведь я любил его! Любил больше чем отца!

Я отбросил мой кинжал, потом сел на каменную площадку, обхватил в ужасе голову руками, потому что ощущал, что мою голову сейчас разорвет, как сброшенный со скалы арбуз…

— Зря ты не стал меня убивать, — грустно произнес Нус, — Я дал обет, Ила. Обет, что если за мной придет кто-то из жертв «Алифа» — я не стану сопротивляться или защищаться, а достойно приму положенную мне Отцом кару за все мои грехи.

— Расскажи мне про «Алиф»! — потребовал я.

— Рассказывать особенно нечего. Я был мальчиком, вроде тебя. Молодым и глупым. И мне снился каждую ночь меч, как я уже говорил. И люди из «Алифа», вербовщики принцессы нашли меня. И взяли в секту. Я не собираюсь раскрывать и не раскрою тебе секреты «Алифа», самой сильной секты нашей страны. Даже не проси и не угрожай. Я давал клятву хранить тайны принцессы, и это клятву я блюду. Что тебе еще рассказать? Чем занимается «Алиф»? Ты это знаешь. Ты это видел. Я убивал по приказу принцессы. Когда я шёл в секту — я думал, что буду убивать воинов в бою. Но все оказалось совсем не так. Врагам принцессы несть числа. Неверные эмиры. Западные рыцари. Желтолицые варвары. Еретики вроде нашего с тобой шейха. Изменники, заговорщики, повстанцы… И их семьи. Я убивал женщин, Ила. Я убивал детей. Я убивал детей на руках у их собственных матерей. Вот что я делал.

И сначала я страдал, а потом мне стало все равно. А потом я перестал спать, и моя собственная совесть ела меня каждую ночь… Я пытался покончить с собой, но храбрости не хватило. И однажды я просто бросил мой меч, который я так любил, и дал клятву никогда больше не брать его в руки. И я бежал. Я стал дезертиром, ибо в «Алифе» служат пожизненно, и принцесса не принимает отставок. А каждый дезертир — подлежит смерти.

За мной охотились, за мою голову была объявлена награда. Я прятался, я жил, как ящерица под камнями, как животное. А потом… Потом меня нашёл наш шейх Эдварра. И он забрал всю мою боль, всю мою память. Он предлагал мне стереть все мои плохие воспоминания, но я попросил их оставить. И стереть воспоминания хорошие — о моем детстве, о моей маме, о том, кем я был до того, как пришел в «Алиф»…

— Зачем ты так попросил?

— По двум причинам, Ила. Во-первых, я виновен и должен нести мое наказание. Я не хотел бы забыть плохое, потому что я должен сокрушаться о моих грехах. А во-вторых… Знаешь, откуда берется боль? Боль — это результат разницы между хорошим и плохим в нашей жизни. Эта разница нас и мучает. Ведь если бы в нашей жизни было только плохое, если бы мы не знали хорошего — то мы считали бы плохое нормальным. И не испытывали бы никакой боли. Это правда, мой мальчик. Я предпочел забыть хорошее, оставить только плохое — и мне полегчало. Шейх спас меня. Он дал мне искупить мои грехи, по воле Отца Света. Он привел меня в эту обитель и сделал устадом Башни Света.

— Да как ты можешь говорить про Отца Света и шейха, после всего, что ты мне рассказал…

— Шейх — святой человек, — ответил Нус, и в его голосе впервые за всю нашу беседу снова зазвучали мудрые нотки наставника, — И я не позволю тебе его оскорблять.

— Святой?

— Да, Ила. Ты не ослышался. И нет — я говорю так не потому, что я очарован шейхом. А просто шейх делает большое и важное дело. Посмотри вокруг. В этих двух Башнях шейх собрал две сотни мальчиков. Да, они все умрут здесь. Но ведь они при этом никого не убьют и никому не причинят вреда. Мюриды белой Башни Света — счастливы здесь. И плохо ли прожить хоть и короткую, но счастливую жизнь? А мюриды черной Башни Творца просто радуются, что у них есть еда и крыша над головой. Многие из них — из семей бедняков, ты сам знаешь. И в мире их не ждало ничего хорошего. А шейх заботится о мюридах. И тот факт, что он забирает их нафаш — тоже забота.

Просто представь, что было бы, если эти одаренные мальчики достались бы принцессе. И если бы она сделала из них «правоверных» шаэлей. Скольких убил бы каждый из них, служа принцессе? Сколько невинных каждый из них замучил бы, предал смерти? Ты отлично понимаешь, о чем я говорю, Ила. Именно ты — ты должен понять! Ты же помнишь убийц твоей семьи? А теперь представь, если бы шейх в свое время нашел тех шаэлей, что убили твою семью, если бы забрал их сюда в святую обитель… Твоя семья была бы жива! Они бы умерли, а не твоя семья.

Осознай вот что. Мистические способности — АБСОЛЮТНОЕ ЗЛО. Мерзость в глазах Отца Света. И не должно давать человеку таких способностей, негоже человеку равнять себя с Богом! Вот почему шейх абсолютно прав. Мистик, культиватор, шаэль — это же гадость, горе для себя самого, горе и беда для других людей! Соблазн использовать мистику во зло слишком велик, непреодолим! Я знаю о чем я говорю! Я сам был таким!

И шейх Эдварра, забирающий силы этих мальчиков — великий человек, величайший. Избавитель мира. Шейх ведь не делает никому ничего дурного, Ила. Эти мальчики — они счастливы здесь. Даже умирают счастливыми. И шейх мудро правит этими землями. Он никого не мучает ради мучения, ты меня понимаешь? Он просто хочет продлевать свою жизнь! И трудно его в этом винить… Шейх — не принцесса. Он не пытает, он не упивается чужим горем. И в этом уже — величие. Шейх не тиран.

Наступил первый рассвет месяца Шамаш — солнце всходило на востоке, за моей спиной. Если обернуться — можно было увидеть узкую алую кровавую полоску, длинный пылающий меч над бескрайним горизонтом каменной пустыни.

Но я не оборачивался, я бежал на юго-запад, туда, где небеса еще были синими, где гасли последние звезды.

В каменной пустыне собирались свет и жар, как и всегда стремительно. Еще половина часа — и это место станет раскаленной адской сковородкой, и померкнут все цвета, останется лишь синее небо, горячий бурый камень и черные тени от больших валунов — но даже эти тени не принесут прохлады и отдохновения.

Долина Крови — губительное место для всего живого. Особенно сейчас, в жаркий месяц Шамаш, когда правоверные джахари стараются воздерживаться от путешествий. Еще половина часа — и меня здесь будет жечь все — и горячий ветер, и солнце, и даже камни под моими ногами.

Глупо было отправляться сюда. Глупо было бежать вместо того, чтобы идти. Глупо было бросить мои мешки с припасами, а ведь я их бросил…

У меня в руке была только одна фляга с водой, а все остальное я побросал еще до рассвета. И сейчас я бежал со всех ног, потея и задыхаясь. Я бежал не от шейха-обманщика. Я бежал вообще не от кого-то, а к кому-то.

Я бежал к той загадочной точке в Долине Крови, которая влекла меня больше всего на свете, к той точке, которую я видел половину месяца назад из горной долины — когда мы с Муаммаром смотрели вниз с обрыва, когда я убил Муаммара.

Когда я ночью покинул обитель шейха — я вообще не думал об этой точке в Долине, я не помнил о ней. Но стоило мне отойти достаточно далеко от монастыря, стоило мне на рассвете достичь Долины Крови — и все изменилось.

Жажда во мне сначала появилась, как смутное и неясное чувство. Потом стремительно стала расти, становится ярче, четче, яснее. И наконец — охватила всю мою душу и все мое тело целиком.

И вот тогда я забыл обо всем на свете, кроме моей странной жажды, я бросил все мои припасы возле большого уродливого валуна, и я побежал. И уже не мог остановиться.

Там что-то было. Кусочек моей души, величайшее сокровище, священное откровение — там была моя мама! Моя мама ждала меня в Долине Крови все эти годы, с тех пор, как я покинул мой родной оазис, и теперь она звала меня!

Я чуял этот зов, но не носом, я слышал этот зов, но не ушами. Зов мамы разливался в моем сердце, он вел меня, как путеводная звезда ведет караванщика.

И все потеряло смысл — шейх с его изуверской сектой, оставленная мною позади обитель, даже сама моя жизнь. Мне нужно было достигнуть точки, и как можно скорее. И там я узнаю все, мне будут открыты все ответы, я стану непобедимым, как только встречу маму…

Это было безумием, и я это понимал. Но ничего не мог с собой поделать. Ум мой сознавал, что действия мои опасны и могут привести к смерти, но сердце мое рвалось к сокрытому в Долине сокровищу.

И я бежал и бежал, уже совершенно обессиленный — бежал среди гигантских валунов, среди камней странной кубической формы, среди холмов, напоминавших каких-то окаменевших крылатых созданий — каждый из них был размером с Башню монастыря… Такого жуткого пейзажа нет нигде, кроме как в Долине Крови — запретном и проклятом месте.

Я забирался на холмы и сбегал с них вниз, я так запыхался, что у меня уже стало темнеть в глазах. Но остановиться было невозможно. Остановлюсь — умру. И моя жажда убьет меня, если не будет удовлетворена — быстрее, скорее, немедленно!

Я не знал, что ждет меня в конце этого пути, но был уверен, что это нечто потрясающее, переворачивающее все с ног на голову, дающее все ответы.

Теперь было ясно, почему шейх, а потом и Нус запрещали мне покидать монастырь. А если и отпускали меня — то только в горы на севере и никогда в пустыню на юге. Было понятно, что шейх отлично знал о моей жажде и моем влечении. Как только я покидал зачарованные стены обители — во мне просыпалась жажда точки, сокрытой в Долине Крови. И я бы бросился сюда бегом сразу же, как только вышел бы за пределы монастыря, как это и произошло сейчас.

И лишь зачарованные колдовские стены монастыря подавляли мою жажду, скрывали её от меня самого завесой насланных шейхом иллюзий. Но теперь — я свободен. Я больше не мюрид и не сектант, теперь я бегу. Бегу к моей маме! И я найду её. Или умру.

Но воздух становился все жарче, и ветер уже обжигал, и силы оставляли меня. Когда взошло солнце и Долину залил свет — я уже не мог бежать. Не мог я и идти, а только плелся.

«Наш Дух велик, но проклятое тело, куда мы заточены злым Творцом — слабо и препятствует нам в служении» — говорила мне когда-то в обители Шамириам.

Она была права. Я совсем выдохся. Я прислонился к странному камню, напоминавшему циклопическую окаменевшую чашу, хлебнул воды. Вода у меня во фляге уже была теплой, а скоро будет горячей…

И тогда я пожалел, что бросил мои припасы.

А потом шейх произнес:

— Не ходи. Ты умрешь.

— Что?

Я замер, сердце бешено заколотилось в груди. Где он? Где этот обманщик?

Я завертел головой, но шейха тут не было. Тут вообще никого не было — ни единого живого существа вокруг. В Долине Крови нет жизни, а есть только кроваво-бурый камень и бескрайние небеса над ним.

— Убирайся, шейх, — потребовал я, — Ты не имеешь здесь власти, в этом месте. Пошёл вон!

Я отдышался, потом сделал шаг, другой…

— Ты умрешь, Ила, — повторил голос шейха в моем сердце, — Не ходи. Возвращайся.

— Возвращаться? Куда возвращаться? К тебе? Зачем? Чтобы ты вырезал мое сердце?

— Я этого не сделаю. Вернись ко мне, Ила, вернись, мое сокровище. Разве ты не любишь меня? Разве не помнишь, что я дал тебе счастье?

— Творец, запрети шейху Эдварре говорить со мной! — зарычал я.

Я рухнул на колени, поглядел на солнце. Потом прикинул. Святая Ефра сейчас была на юго-востоке. И я совершил молитву, как совершают её правоверные — не в сторону солнца, а в сторону священного города, где стоит главный храм Творца, и где живет принцесса Зиш-Алис.

А затем я поднялся на ноги и, пошатываясь, продолжил мой путь.

Я чувствовал, что шейх никуда не ушел. Он не мог больше говорить со мной, но он наблюдал за мной, он препятствовал.

И я не понимал почему. Нус же сказал — шейх не имеет никакой власти в Долине Крови. А может быть это не шейх говорил со мной, а лишь его отпечаток, оставленный в моем сердце, ожившее воспоминание? Шейх Эдварра был умен, искусен, крайне хитер и осторожен. Он мог околдовать меня еще в обители, мог вложить в мое сердце свой голос заранее — чтобы этот голос одергивал бы меня, если я выйду из подчинения. Как сейчас.

Но если этот голос — лишь воспоминание, то он уйдет. Исчезнет, рассеется. Ибо все воспоминания уходят, рано или поздно. А если и остаются — то больше уже не могут нас ранить, они обращаются в тени со временем.

Я прислушивался к моим чувствам, но не понимал, здесь ли еще шейх. Однако что-то мне мешало. Я не был уже уверен, что это шейх, но что-то мешало — очень сильно.

Я шагал все медленнее, голова кружилась, ноги подкашивались. А моя жажда достигнуть точки слабла, и зов моей мамы звучал в сердце все тише…

Что я делаю? Что я творю? Зачем я бежал, зачем потратил все силы, зачем бросил мои припасы? Да и куда я иду? Мне нужно на юго-запад, чтобы пересечь Долину Крови как можно быстрее и оставить проклятое место позади… А я вместо этого топаю на северо-запад, к горам.

Меня начало тошнить. Я посмотрел в небеса и увидел солнце в зените. Всё. Полдень. И жар невыносимый.

Я из последних сил заполз в тень от громадного камня, напоминавшего формой окаменевшие врата. Моя одежда вся была мокрой от пота, я больше не мог идти. И камень подо мной обжигал уже даже здесь, в тени.

Я вспомнил, что именно в полдень шейх Эдварра ибн Юсуф аль-Маарифа аль-Хальмун Сновидец Ветхий днями должен вернуться в обитель. Так сказал Нус. И шейх наверняка уже вернулся, и уже говорит с Нусом. Сумеет ли Нус убедить шейха, что я должен уйти? Нус полагал, что да. Но я в это не верил.

Шейх отправит за мной погоню, это было очевидно. А я сбился с пути, пошёл не туда и теперь наверняка буду схвачен…

И окончу свою жизнь в подземельях под монастырем, с вырезанным сердцем.

Смешно.

Тот рыцарь возле Джамалии ведь так мне и сказал луну назад…

«…Да будет тебе известно, что твой спутник — никто иной как Старик Красная Туфля. Он приходит в селения, уводит юношей в пустыню, и там приносит их в жертву чертям. Джиннам и шайтанам, как вы их называете. Он черный маг, чертопоклонник. Он запудрил тебе мозги, он ведет тебя на верную погибель, а ты и рад!»

Вот так кричал мне рыцарь. Еще в самом-самом начале пути.

Это было на самом деле смешно. Мне все честно рассказали еще в самом начале, дали мне всю информацию…

Меня стошнило на камни. У меня начиналась лихорадка.

Я все еще ощущал внутри себя ошметки странной жажды, но эта жажда теперь стала другой — она больше не давала мне сил, а наоборот — стала чем-то вроде болезни.

И я ясно осознал одну вещь. Мне не дойти до точки, не дойти до мамы. Этот зов — отравлен. Я не знаю, что там в конце пути, и никогда не узнаю. Потому что голос шейха прав — я там умру. Но ведь и если вернусь к шейху — тоже умру.

Я был зажат между двумя смертями. Пойду к точке на северо-западе — там смерть. Вернусь в обитель — там смерть. И нет никакого выхода. Доброта Нуса обернулась просто издевательством. А идти на юго-запад, как велел мне Нус, я не мог. Зов не даст мне уйти, не пустит меня. Отравленный зов. Этот зов приковал меня к Долине Крови, как цепями. И я не смогу её покинуть теперь. Я здесь заблудился навечно. И даже когда я умру — моя душа будет блуждать здесь, в проклятой Долине, вместе с душами тех воинов, что пали здесь во времена Сотворения Мира в неведомой битве…

Нужно вернуться и взять припасы.

Но только не сейчас, не когда жара. Я переждал еще пару часов и только потом поплелся обратно. Я еле-еле двигал ногами, а солнце жгло меня нещадно. Меня еще раз стошнило. Вода у меня кончилась.

Но до моих мешков, брошенных у уродливого валуна, похожего на окаменевшую голову непонятного существа, я все же добрел.

Там я жадно припал к новой фляге с водой. И мне чуть полегчало.

Я поставил себе навес от солнца, постелил одеяло и лег отдыхать. В голове у меня постепенно прояснялось. И понятно почему — я теперь был ближе к обители шейха. Похоже, что монастырь — единственное, что спасает меня от Зова, идущего из Долины Крови.

Может быть, и правда вернуться? Может быть, шейх на самом деле передумал меня убивать, может быть, Нус его уговорил?

Я вдруг понял, что я тоскую по шейху.

А вдруг это все лишь проверка моей верности? Вдруг если я вернусь — то шейх и братия радостно меня встретят в обители, и шейх скажет, что я прошел проверку, и я все еще его возлюбленный ученик, и никто, конечно же, не будет меня убивать? И нет никаких страшных подземелий под обителью, куда шейх уводит юношей и вырезает их сердца?

Я в это не верил. Но мне очень хотелось в это верить…

Вера — один обман, одно надувательство. Есть ли вообще Бог? А если есть, то кто знает о нем? Кто? Если не шейх и не принцесса…

Как я мечтал вернуться сейчас в Башню Света, проснуться там, и чтобы все происходящее оказалось бы очередным моим ночным кошмаром!

Почему? Почему у меня постоянно отнимают моих братьев? Я настолько плох, настолько ужасен?

Ясно было одно — на Зов мне идти никак нельзя. Я теперь понимал, что Зов мне грозит безумием, лихорадкой и смертью. Я не знал почему, но я физически был неспособен приблизиться к той точке в Долине Крови, что звала меня.

Этот Зов — очередная ложь.

Что же тогда? Отправиться в Аль-Мутавахиш, ближайшее селение? Но ведь там живут люди верные шейху — они меня сразу же ему сдадут. Или нет? Я же спас от джинна Эльсида и Фатиму именно в Аль-Мутавахише. И жители этого оазиса должны быть мне благодарны. Да. Но они ведь и шейху благодарны, они обожествляют его…

Нет, там я не найду спасения.

Значит, идти на юго-запад, как и велел мне Нус? Но там меня собьет с пути Зов. Идти не через саму Долину Крови, а по её краю, прямо на юг? Но там меня выследит своим духовным взором шейх.

Уйти на север, в горы? Но и это тоже верная смерть. Если я даже не заблужусь, не буду съеден медведями или убит разбойниками — меня просто схватят горцы, те, которые уважают шейха, и вернут обратно в обитель.

Похоже, кончилось твое бегство, Ила. Бежать больше некуда. От себя не убежишь, а от шейха — тем более. План Нуса был глуп и обречен изначально.

Я пролежал под навесом еще несколько часов. Потом даже нашел в себе силы, чтобы поесть. И теперь я изучил свои мысли и свое сердце хорошо. Я припомнил всё, что было сегодня, и ясно осознал, что Зов из Долины Крови убивает меня. А легче мне становится тогда, когда я иду назад, в монастырь, к шейху.

И это странное противодействие неведомых сил — силы Зова и силы шейха, тащившей меня назад — меня просто раздавит. Расплющит, как ящерицу камнем.

А значит — нет никакого выбора. Есть только смирение, покорность Творцу, как и учат правоверные. А злой Творец или не злой — так какая разница? Я тоже злой, например. Я убил Муаммара. Все остальное можно было бы свалить на шейха, но только не смерть Муаммара. Вот это — моя вина, моя великая вина.

И глупо грешнику бежать от возмездия.

Я немного поспал, поднялся, убрал навес, собрал мои припасы. И побрел обратно в обитель шейха. Смерть значит смерть. Что там после смерти? Там же что-то есть…

Я не шейх Эдварра, я не буду делать страх смерти центром моего сердца и смыслом моей жизни. Этот мир воевал со мной, и этот мир меня победил.

Я достиг святого монастыря, тайной обители, Дома Власти шейха Эдварры уже на закате.

Все было, как обычно. Три Башни — черная, белая и зеленая. И солнце садилось за горами. Вот, моя злая семья, я возвращаюсь к тебе, смотри!

Но ворота обители были открыты нараспашку. И возле ворот кто-то лежал — мертвец, человек в ярких одеждах.

Что это?

Я все ждал, что голос шейха сейчас зазвучит в моем сердце, теперь, когда я возле обители, но голоса не было. Шейх молчал. И Бог молчал. И только жаркий ветер выл, огибая Башни, и ни единого другого звука не раздавалось из святого монастыря.

Я с замершим сердцем подошел ближе к воротам. Положил на землю мои мешки.

Тишина. Все еще ни единого звука. Потом где-то во дворе монастыря, уже за стенами, громко и жалобно крикнул осел.

Я зашагал вперед…

Мертвый человек лежал у самых раскрытых ворот. Незнакомец, он не отсюда, не из обители. Чужак!

Это был уже пожилой мужчина, явно джахари. Кожа у него темная, цвета спелого финика, как у меня. Определенно выходец с юга страны. Что тут делать выходцу с юга?

Лицо — грубое, обветренное, изможденное, изъеденное ветрами и жарой, как у караванщика. Он и одет, как караванщик — косо намотанная голубая застиранная чалма, грязный рыжий кафтан, на ногах — сандалии на высокой подошве, чтобы ходить по раскаленному камню.

В мертвых глазах застыло удивление, из сердца торчит стрела. Стрелу я, конечно, узнал — она была из горного ореха, белая. Да и пущена этому «караванщику» точно в сердце. Такими стрелами пользовались мои братья, мюриды белой Башни Света. И с такой точностью стреляли тоже только они.

Значит, тут был бой? Но если был бой — то куда тогда все делись? Или все погибли? Совершенно невозможно. Я помнил, как сражаются белые шаэли Света. Они не могли погибнуть, немыслимо…

И почему ворота открыты?

Стрела вошла под углом, она разорвала мертвецу его кафтан, под кровью, залившей рану, на груди незнакомца что-то чернело.

Я уже такое видел раньше. Убитый ударом в сердце человек, кровь на волосатой груди…

Я достал кинжал, опустился на колени, прочитал краткую отходную молитву и разрезал кафтан трупа. Потом отрезал кусок кафтана и стер им кровь с груди мертвеца, как тряпкой.

Догадка оказалась верной. На груди джахари красовалась татуировка — чуть выше сердца. Черная ладонь, державшая надпись джахарийской вязью — «Творец».

Я уже это видел. У того горца в пещере, которого шейх потребовал убить луну назад — когда еще вез меня и Садата в обитель. У того горца, которого я испугался зарезать, на груди была точно такая же татуировка.

Что там тогда сказал шейх?

«…Глядите на этот знак, и уясните — что это абсолютное зло. Я знаю, что вы думаете, мои мюриды. Что этот человек наверное шаэль из враждебной секты. Вы ошибаетесь. Он не шаэль. Он много хуже. Он — анти-шаэль, если можно так выразиться, враг Отца Света и слуга тьмы…»

Анти-шаэль? Я понятия не имел, кто такой «анти-шаэль», и что все это означает…

Но татуировка у этого джахари на груди явно была той же самой, что и у того горца в пещере.

Я закрыл мертвецу глаза, поднялся, отряхнулся, огляделся, прислушался. В закатных небесах парил орёл, где-то во дворе обители снова закричал осел… Но людей не видно, не слышно.

И только тут я заметил, что на воротах монастыря что-то нарисовано, а еще к ним прибит какой-то большой папирус.

Я опасливо приблизился к открытым, как рот мертвого старика, вратам…

Знак на левой створке ворот в точности повторял татуировку на груди мертвеца. Открытая ладонь, державшая слово «Творец» — вот что там было нарисовано. Только знак здесь был большим, а нарисован он был явно не краской, а кровью — красной и человеческой.

А к правой створке ворот гвоздями была прибита бумага. Я подошел ближе и теперь увидел, что это фирман — официальный документ.

Фирман открывался цитатой из святой Преждесотворенной.

Внутри Заповедной зеленой Башни не оказалось ни садов, ни родников, ни райских дев, ни звездных небес — ничего из того, что показывал мне шейх во сне, когда водил в эту Башню.

Собственно говоря, тут не оказалось вообще ничего. Это было наверное самое странное помещение, в котором мне приходилось бывать в моей жизни.

Зеленая Башня, по размеру такая же, как и две другие Башни монастыря, внутри оказалась полой и совершенно пустой.

Огромное циклопическое строение, где нет ничего. Просто громадное прямоугольное пространство, будто опустевший склад какого-то очень богатого купца…

Здесь не было ни лестниц, ни этажей, ни внутренних стен. Потолок был так далек, что я не видел его, он просто тонул во тьме, как и углы гигантского помещения.

Окон у Башни внутри не было, как не было их и снаружи. Башня напоминала темницу, в которую себя добровольно заточил шейх, но очень большую темницу — в такой можно было бы держать тысячу преступников.

Никакой мистики я здесь тоже не наблюдал. Помещение освещалось свечами, расставленным здесь повсюду на полу. Их были многие сотни, некоторые свечи еще горели, другие погасли…

Это напоминало циклопический собор неверных, по крайней мере, свечей здесь было не меньше. Их свет колебался, по зеленым стенам метались блики. Пахло какими-то благовониями, но не так, как пахло раньше в Башне Света — местные ароматы были легкими, едва уловимыми.

Еще тут было несколько ведер, был глиняный кувшин с водой, была кружка, а еще простой верблюжий матрац и святая Преждесотворенная, лежавшая на деревянной подставке возле матраца. Это была монашеская келья. Самая огромная монашеская келья во всем мире.

И был еще железный люк в полу в центре помещения. Нус не соврал мне — люк был.

Был и шейх. Я заметил его не сразу. Тело старца лежало, привалившись к стене, в стороне от матраца.

Я медленно, очень медленно, подошёл ближе…

Шейха вскрыли также, как и других. Его тело было вспорото от грудины и до самого живота, и его сердце забрали. Ему отрубили часть длинной белоснежной бороды, так что борода у шейха теперь была короткой и неряшливой. Они сделали это, чтобы унизить шейха. Клоки отрубленной бороды валялись рядом — перепачканные кровью.

Умерев, шейх казался намного меньше, чем при жизни. Его голова склонилась к груди, к начинавшейся там страшной ране. Шейх Эдварра будто усох, съежился, как сушеный финик. Сейчас передо мной лежал старик — очень древний и изможденный.

Раньше шейх выглядел лет на семьдесят, но теперь ему можно было дать все сто. Его кожа была серой, обвисшей, кажется, на ней появились новые морщины, которых не было при жизни.

Шейх всю свою жизнь пытался обмануть время, но вот — время пришло и взяло свое.

На полу была кровь, но явно кровь самого шейха. Он не смог забрать никого из врагов с собой в могилу. Он умер беспомощным. И в этой Башне не было никаких мертвецов, кроме шейха.

— Прощай, учитель.

Я некоторое время просто стоял и смотрел на немыслимое зрелище — мертвого шейха Эдварру, величайшего мистика.

А потом шейх поднял голову.

— Здравствуй, Ила.

— Отец Света, помилуй нас! — я в ужасе отшатнулся.

Но это была не иллюзия, не сон, не наваждение. Шейх на самом деле поднял голову. Он правда говорил. Но тихо, очень тихо — и при каждом слове издавал странный посвист. Я догадался, что это потому что у него повреждены легкие.

Шейх смотрел на меня, взгляд был осмысленным, но печальным.

— Вы живы?

— Я жив, Ила. Меня не так-то просто убить. Нафаш ведь не только в моем сердце, он во всем моем теле, в каждом органе… Они, конечно, не знали об этом, мои убийцы. Они думали, что я умру, если вырезать мое сердце.

Шейх говорил так тихо, что мне пришлось опустится рядом с ним на колени, чтобы слышать.

— Кто они, шейх?

— Люди принцессы. Охотники на шаэлей.

— Охотники на шаэлей? Разве можно охотиться на шаэлей? Как?

— Они появились очень давно, Ила. Охотники на шаэлей существуют столько же, сколько и сами шаэли. Раньше они подстерегали одиноких шаэлей на дорогах, нападали на них толпой, убивали и забирали сердца шаэлей. Чтобы продать эти сердца потом другим шаэлям. Ибо сердце шаэля — великое сокровище. Напоенное нафашем — мистической энергией. Охотники сами не владеют мистикой. Но они защищают себя мощными артефактами, которые блокируют любую мистику, обращенную против охотников. И они — умелые воины.

Так было раньше, раньше они нападали лишь на одиноких шаэлей-путников… Но теперь все изменилось. Теперь принцесса стала собирать из них целые армии — чтобы уничтожать шаэлей-еретиков. И теперь — все мы в великой опасности. Теперь принцесса уже не остановится. Это война. Она объявила войну всем еретикам.

И прислала сюда этих людей, чтобы они уничтожили мою святую обитель… Принцесса не хочет воевать с западными рыцарями. Мы — «еретики», те, кто жаден до знания — вот её главная цель. Она хочет стать единственным сильным мистиком в мире. И мир уже не будет прежним, никогда. Все изменилось.

— Но как такое возможно, шейх? Как? Это же просто разбойники, я видел их тела! Как они смогли победить мюридов белой Башни, как они вообще нашли вашу обитель?

— Эти разбойники не причем, Ила. Они — лишь орудие. А нашла мою обитель сама принцесса. Она же сломала все защиты, которыми я окружил это место. Она же лишила моих мюридов силы. Точнее говоря — обратила их силу против них самих. Это произошло несколько часов назад. Я вдруг ослаб и утратил все мои мистические способности. И я почувствовал, что глаз принцессы смотрит на нас! И все мюриды не просто утратили силу, но и ослабли… Пойми, что в этой секте — я бог. Я был богом. И каждый камень этого монастыря — часть моей души. И все силы белых послушников, вся их мощь — исходили от меня и из меня.

Так что принцесса на духовном уровне атаковала меня, ранила меня — и вот, мы потеряли все наши силы. А охотникам на шаэлей оставалось лишь защитить себя могущественными артефактами от тех остатков мистики, что у меня осталась, ворваться сюда и всех перебить. Белые мюриды храбро сражались. Даже некоторые из черных. Но все они были в тот момент слабы. Слабее даже обычного воина, не то что шаэля…

Принцесса все рассчитала точно, все рассчитала верно. Она долго готовила это нападение, наверное несколько сотен лет. Она же очень стара, много старше меня… Помнишь того горца, которого я приказал тебе убить в пещере? Он был разведчиком, лазутчиком охотников. Он вынюхивал, он искал наш монастырь. Но тогда у принцессы не было шанса его обнаружить. А сейчас — она получила свой шанс. Воспользовалась им и победила. Я сам дал ей этот шанс, Ила.

— Вы дали шанс?

— Да. Я пожадничал, Ила. Я никогда не мог побороть в себе жадность — этот страшный грех. Еще в детстве, когда мама покупала сладости мне и маленькому брату… Я отбирал у брата всё. Мне было стыдно. Очень стыдно. Но сделать я ничего не мог. Не смог и сейчас. Я возжелал забрать из твоих снов Ангела, я возжелал забрать твою силу повелевать джиннами. Но эти вещи — не мои, Ила. А только твои. Тебе их вручил Отец Света, а не мне. И я подавился ими, когда попытался высосать их из тебя. Твой Ангел ранил меня, я чуть не умер в ту ночь, когда попытался отобрать его из твоих снов… Это — страшные мистерии.

Ты сам не понимаешь, кто ты, мой мальчик, какой силой ты владеешь, что ты способен сотворить. И я тоже не понимал. Раньше. И попытался отобрать твою силу и был ранен. И я ослаб. А принцесса немедленно этим воспользовалась — атаковала все мои защиты, которыми я окружил эту обитель, и выслала охотников. Она знала. Она всё знала. Она даже не послала против нас настоящих шаэлей, а выслала это отрепье, этих разбойников — охотников на шаэлей. Потому что знала, что теперь я буду слаб. Знает она и про тебя, Ила. Наверняка знает. Опасайся. Беги!

— Мне некуда бежать, — обреченно ответил я, — Мой дом был тут, шейх. Я выбрал это место моим домом. Потому что думал, что вы — сильный и благочестивый человек. А вы оказались обманщиком. И слабаком!

— Прости меня.

Я не знал, что на это ответить. А шейх продолжил:

— Охотники на шаэлей обязательно вернуться. Сейчас они сбежали, потому что опасаются, что тут есть неизвестные им защиты, которые могут убить их. Такое уже бывало, я слышал. Они громили святые обители, потом начинали их грабить, а потом гнев Отца Света настигал их — и они все умирали от огня с небес. Так что теперь, наученные горьким опытом, эти злодеи предпочитают всех убить, а потом сбежать подальше. И переждать несколько дней. Но они вернутся. Они вернутся через несколько дней, чтобы продолжить грабеж. А потом сюда прибудут и шаэли принцессы. Чтобы изучить этот монастырь, поискать здесь моего тайного знания… Так что тебе нужно бежать, мальчик. Бежать отсюда подальше. Это место — больше не твой дом. И ничей дом.

— Бежать? Я уже пытался, шейх. Сегодня.

— Сегодня это я не дал тебе уйти.

— Почему?

— Потому что ты умер бы, если бы пошел в Долину Крови.

— Умер?

— Да. Пойми, что я заточил в духовную темницу все твои способности властвовать над джиннами. Я пытался отнять их у тебя, а первое, что делается в таких случаях — это разрыв связи между человеком и его способностями. Так что я повесил на тебя замки, Ила. Духовные замки. Чтобы ты сам своих способностей не чувствовал и не сопротивлялся бы, когда я пытаюсь их у тебя забрать. Твои способности сейчас под замком. Ты оторван от них. И если бы ты в таком состоянии пошёл к джинну в Долину Крови — джинн бы тебя растерзал. Так что я вложил в тебя на всякий случай и отвращение к джинну. Чтобы ты до него не дошёл.

— Значит, в Долине Крови есть джинн?

— Есть. Тот самый, что вселился в Эльсида и его сестричку маленькую Фатиму. Тот самый, которого ты изгнал из этих детей, Ила.

— Но я думал, что джинн был в их телах…

— Нет. Джинн подобен осьминогу. Ты видел осьминога когда-нибудь?

— Да. Рыбаки ловили осьминогов, когда я жил в Дафаре.

— Кусочек джинна, который входит в людей — это щупальце, как у осьминога. Джинн кидает свое щупальце и заражает человека. И человек становится одержим. И именно это щупальце ты отрубаешь, когда изгоняешь джинна из человека. И забираешь его себе. Вот отсюда твоя власть, Ила. Твоя власть насылать на людей горячку, как ты это сделал с Хамом и Муаммаром. Как ты пытался сделать с йети. В этот момент ты просто орудуешь щупальцем джинна, оно — твое оружие. Но это — лишь тень истинной власти. А истинную власть ты обретешь, когда найдешь не щупальце, а тело джинна — его сердце.

А оно было не в Эльсиде и не в Фатиме. Оно где-то в Долине Крови. Это — темное место. Темное и страшное. Там сохранилось с Сотворения Мира такое, о чем даже я говорить опасаюсь… Но где-то там ждет тебя твой джинн. Зовет тебя. После моей смерти все ограничения с тебя будут сняты. И ты сможешь идти к своему джинну.

— Да-да, я знаю, я чувствовал моего джинна! Но зачем он зовет меня?

— Очень просто. Он хочет назад свои щупальца. Те, что ты забрал из Эльсида и Фатимы. И ты придешь к нему, и он попытается отобрать свои щупальца назад. А ты попытаешься забрать его сердце. И если победишь — обретешь могучую власть. А если проиграешь — умрешь… Ты помнишь, что я говорил тебе? Твой дар — палка о двух концах. Ты должен властвовать над джинном, Ила. Не он над тобой. Это очень и очень важно.

— Вы откроете мне тайные обряды, шейх?

— Я не знаю никаких тайных обрядов. Я никогда не интересовался джиннами раньше, я старался держаться от них подальше. Как выяснилось — совершенно правильно. Ты — первый мальчик, способный говорить с джиннами, кого я встретил за семь веков моей жизни. И другого такого в мире, думаю, нет. Так что это — твое дело. Погляди на меня, погляди, что стало со мной и моей сектой, когда я полез в дела джиннов, когда попытался отнять твою силу! Так что это уже не мое дело и не моя забота. Джинны — твое и только твое. Как и Ангел твоих снов. А все, что я тебе рассказал только что про джиннов — лишь мои догадки, умозаключения. Которые я сделал, наблюдая за тобой и твоей силой.

На миг повисло молчание.

— Я теперь не могу больше вам верить, шейх. Зачем вам вообще помогать мне?

— Потому что я предлагаю тебе сделку, Ила.

— Какую?

— Очень простую. Видишь ли… Без сердца я теперь бесполезен. Просто обломок человека. Охотники увезли мое сердце, а без него я могу еще говорить и мыслить, но и только. Я даже пальцем на руке пошевелить не способен. Но моя жажда жизни все еще велика — горе мне! И я могу лежать тут в таком состоянии еще целую луну. Я бы не хотел этого, Ила. И за все, что я тебе рассказал сейчас о джиннах, я прошу только одного. Убей меня. Отправь к Отцу Света.

— А есть ли он, этот Отец Света, шейх? И есть ли секта?

Я смотрел на лицо старца и видел в свете свечей, что оно исказилось от горя. А потом шейх вздохнул, всхлипнул и по его щекам потекли слёзы.

— Была, Ила! Была когда-то великая секта «Аль-Хальмун», величайшая из сект шаэлей… Познавшая все тайны мира и за пределами мира. То были лучшие люди этой Вселенной, праведники, сновидцы, знатоки секретов, ведавшие все пути, искуснейшие мистики… Но принцесса их всех истребила. Много сотен лет назад. Последний шейх секты умирал у меня на руках… Как сейчас умираю я перед тобой. И остался один я. Последний из секты. И я мог продолжить и дальше передавать тайное знание. Но я… Я испугался, Ила. Я был тогда уже стариком, и как я не хотел умирать! И я впал в великий соблазн. И изменил все практики секты. Чтобы они служили не Отцу Света, а мне, только мне одному, только продлению моей жалкой жизни! И стало, как стало. Ты сам видел, что я сделал, и чем это кончилось. Прости меня, мальчик. Сможешь ли ты простить?

— Отец Света простит. Я помолюсь о вас, шейх. Что мне нужно делать, чтобы убить вас?

— Уничтожь мой мозг. Голову отрубать бесполезно, нужно повредить мозг. Воткни мне кинжал в глаз, как можно глубже.

Я снял с пояса кинжал. Примерился.

— Стой! — неожиданно яростно прошептал шейх.

— Да?

Лицо старика в очередной раз свело судорогой от горя. Он заговорил с трудом, будто забыл все слова…

— Я хочу напоследок сказать тебе такое, Ила, что я не говорил еще никому. Видишь ли… Кажется, ты должен знать. Все что я делал — я делал не для себя. А для султана. Он сбил меня с истинного пути! Он дал мне мою долгую жизнь, а я за это делал для него разное, я делал для него всё…

— Султана? — я не понимал, — Султан — это же титул правителя у негров.

— Нет-нет. Вспомни святую Преждесотворенную. Глава вторая, «…И дочери человеческие сочетались с султанами…». Это не про негров, как учат башары в храмах. Это — совсем о другом. Султан знает о тебе. Помнишь там, в Долине Крови? Когда я отвел тебя к черным камням… Я тогда представил тебя султану. Он знает! И когда я умру… Помилуй меня, Господь! Когда я умру — султан придет, чтобы забрать меня. Ила, обещай мне! Поклянись мне самой страшной клятвой, что не повторишь моих ошибок, что как только явится султан — явится ли он тебе сегодня или через много лет — ты убежишь прочь. Не повтори моего пути, мальчик. Султан — не джинн. И невозможно управлять султаном, как думал я, глупый трусливый старик… Султан НИКОМУ не подвластен.

— Я не буду давать никаких клятв, — сказал я, — Я вам уже давал клятвы, шейх. Помните?

— Помню. Прости, если сможешь. Прости меня! А теперь — делай, что нужно.

Кинжал вошел в глаз шейха сначала легко, а потом пришлось приложить усилие, чтобы продавить его глубже.

Шейх что-то еще прошептал напоследок, но я не расслышал. Я провернул оружие, потом вынул его, уже окровавленное, из глазницы шейха Эдварры.

Голова шейха упала в прежнее положение — старику на грудь.

— Шейх?

Нет. Теперь всё. Он был мертв.

Мне на миг почудилось, что в полутьме — от тела шейха к потолку — что-то метнулось, какая-то яркая вспышка.

Душа старца? Или его нафаш, мистическая сила?

Я прочел короткую молитву, так быстро, как мог, ибо мне вдруг стало жутко оставаться в зеленой Башне. А потом я отвернулся, чтобы уйти… А за моей спиной вдруг что-то громко стукнуло.

Я замер, затаил дыхание. Потом повернулся обратно, посмотрел на шейха.

Ничего. Просто одна из свечек на полу упала.

А через миг шейх вдруг снова поднял голову. А потом вскочил на ноги — стремительно, так что из его чудовищной раны вывалились кишки.

Я застыл, парализованный ужасом. Шейх снова смотрел на меня, точнее, теперь это смотрело его тело… Но в единственном оставшемся глазу шейха не было ни следа мудрого и хитрого старца. И я понял, что из тела шейха, из его одного глаза на меня смотрит сейчас вовсе не шейх Эдварра, вообще не человек…

На меня из глаза шейха сейчас смотрело нечто.

Нечто неизвестное, нечто с чем я не встречался раньше, да и никто из людей не встречался.

Шейх резким движением выбросил вперед руку, указал на меня пальцем.

— ТЫ.

Я попятился. Голос был громовым, оглушающим — и не имел ничего общего с обычным голосом шейха.

Оно говорило. Тело старца теперь принадлежало ему.

Я затвердил молитву, с трудом припоминая слова…

А шейх тем временем вдруг странно крутанулся на месте, будто танцевал… А потом взмыл ввысь, к тонувшему во тьме потолку Башни. Просто взлетел.

И оттуда, из темноты наверху, раздалось оглушительное чавканье, бульканье, страстные звуки пережевывания — будто там пировала толпа демонов. И сверху на меня полетели обломки расколотых, разгрызенных костей, ошметки плоти, пролился кровавый дождь.

Я в великом страхе пал на колени, я читал все молитвы, которые помнил…

А нечто пожирало шейха, там во тьме, под потолком Башни.

И вот сверху рухнула голова шейха, страшно изуродованная, куски его тела, кишки, его мясо.

«Когда я умру — султан придет, чтобы забрать меня». Так сказал шейх. Неизвестно, куда отправилась душа старца, но тело его — оно досталось этому существу.

А я все молился, я продолжал молиться, даже когда кровавый дождь прошел, даже когда вокруг воцарилась тишина…

Тишина мертвых. В этой обители больше не осталось живых людей, кроме меня.

И та тварь, что сожрала шейха, тоже ушла.

Тишина… Тишина и молитва.

Но вот я встал. Осмотрелся. Вырванный кишечник шейха валялся рядом, там, в его кишках что-то чернело. Не дерьмо. Что-то другое…

Я подошел, нагнулся. Я не боялся мертвой плоти, я ведь был когда-то учеником лекаря. И я извлек из кишок шейха два предмета. Стальной ключ и небольшой черный шарик.

Что это? Что они делают в кишках мертвого старца?

Ключ я взял, а шарик тут же бросил — он обжигал, был раскаленным. Шарик упал, покатился по полу, но я остановил его ногой. Потом пощупал его еще раз. Нет, я ошибся. Шарик не раскаленный и не горячий. Он холодный, такой холодный, что обжигает холодом.

Что это такое? Я взял шарик, повертел его еще в руках, но потом снова бросил — черный шарик был таким ледяным на ощупь, что чуть не сорвал мне кожу с пальцев.

Размером он был как половина куриного яйца, но форма не яйцевидная, шарик был идеально круглым. Из чего сделан — непонятно. То ли камень, то ли металл.

Наконец я натянул себе рукав на ладонь, взял этим рукавом шарик и положил его себе в мешочек на поясе. Потом разберусь.

И был еще ключ… Это та тварь, пожравшая шейха, вложила в его кишки ключ и шарик? Или их там хранил сам шейх? И если хранил — как он пользовался этими предметами? Неужели каждый раз опорожнял кишки, чтобы достать их? А потом заглатывал обратно? Вряд ли. Скорее просто извлекал их из своего тела посредством мистики и тем же способом клал назад. А спрятал он эти предметы у себя в кишках, чтобы их никто не нашёл — это было очевидно. Их и не нашли. Охотники на шаэлей не забрали ни ключа, ни шарика. Не догадались, что свои главные сокровища шейх хранит в себе.

Мой взгляд упал на люк в полу.

Я подошёл, вставил обнаруженный только что ключ в замок, вделанный прямо в люк.

Вот здесь, под этой Башней — главная тайна шейха Эдварры. Та, которую он не раскрыл даже мне, когда каялся и умирал. Та, которую он хотел скрыть от меня, потому что если бы не хотел — отдал бы мне ключ. Но шейх про этот ключ ничего мне не сказал, если бы неизвестная тварь не пожрала тело шейха — я бы про ключ даже не узнал.

Мне было страшно, но любопытство побеждало страх.

И я повернул ключ в замке, чтобы заглянуть в такие бездны, куда до меня не заглядывал ни один человек во Вселенной, кроме шейха.

Я тогда не понимал, чем это обернется, не знал, какие последствия всему миру принесет простой поворот ключа в замке, сделанный глупым мальчиком.

Люк открылся легко, даже не скрипнул. Видимо, был хорошо смазан, а сделан он был из самой лучшей шамерской стали — крепкой, но очень легкой.

Под люком обнаружились ступеньки из серого кирпича, уходившие куда-то вниз.

Сердце у меня в груди трепетало, но я взял горящую свечу, в которых тут недостатка не было, и, как зачарованный, начал спускаться.

Где-то на задворках моего ума крутились знакомые сценки моих кошмаров — циклопические темные залы, шагающий через них демонический марш, сопровождаемый безумными потусторонними песнопениями…

Из моих снов следовало, что тут, под обителью — именно это.

Но внизу неожиданно не нашлось ни гигантских залов, ни марширующих монстров. Здесь царила тишина — абсолютная, непроницаемая. А лестница скоро привела меня в помещение — совсем небольшое. Размером оно было наверное раз в десять меньше, чем Башня шейха наверху.

Это была довольно уютная комнатка, застеленная дорогими прахсийскими коврами. Здесь были мягкие подушки, чтобы сидеть, а еще какие-то ящики и столы, на которых что-то блестело. Еще было много свечей — не таких, как наверху, а больших, каждая была с руку толщиной. Я зажег большие свечи от моей свечки, и в комнатке стало светло, как днем.

И тогда я издал возглас удивления. Скорее радостный и облегченный, потому что ничего демонического в комнате не обнаружилось. Зато здесь была лаборатория — настоящая лаборатория алхимика! На длинном столе, тянувшимся вдоль одной из стен, были расставлены разнообразные колбы, соединенные трубками, тут же были горелки, какие-то порошки, растворы… А рядом — большой книжный шкаф, в шкафу в изобилии лежали перетянутые нитками папирусы и западные кодексы в твердых переплетах.

Вот оно — тайное собрание мудрости шейха Эдварры.

У другой стены стояли деревянные ящики, а у стены напротив них — только один ящик, но из непонятного черного металла и очень большой. В таком ящике легко мог бы поместится даже я целиком.

Я прошел к алхимической лаборатории, осмотрел её… Узнавал я тут лишь самогонный аппарат, посредством которого производят спирт. Ну и еще кофейник. В кофейнике, судя по исходившему из него запаху, шейх просто варил себе кофе. А вот все остальные колбы, бутыли и реторты шейха оставались для меня полной загадкой. В мою бытность учеником лекаря в Дафаре я ничего подобного не видел, впрочем у Нагуда Лекаря лаборатория была очень небольшой и примитивной. Но оно и понятно. Нагуд практиковал официальную медицину или откровенное шарлатанство, а шейх Эдварра, похоже, истинную алхимию — искусство мистиков.

Я подошел к шкафу, взял наугад один из папирусных свитков, развернул…

Свиток явно был древним, он чуть ли не рассыпался в руках, но толку мне от него не будет — все знаки в свитке были непонятными. Я не знал не то, что этого языка, но даже такого алфавита.

Я отложил свиток и заглянул в один из западных кодексов, надеясь, что он окажется написанным на «лингве», которую я хорошо знал. Однако и тут меня постигло разочарование. Кодекс оказался какой-то фармакопеей или справочником, тут были рисунки разнообразных незнакомых мне растений, трав, созвездий, даже непонятные схемы с обнаженными пляшущими девами, прудами и системой каналов — вроде водопровода. Но знаки этого кодекса были мне также незнакомы. Они были другими, не такими, как в первом свитке, но и этого языка я тоже не знал.

Я взял наугад еще один свиток, потом еще один кодекс, потом еще один…

Во всех книгах и свитках меня встречали лишь неизвестные знаки. А из картинок много не выжмешь — понятно, что алхимические картинки — лишь метафоры, которые еще надо расшифровать. Вроде бы на одной иллюстрации я узнал зодиакальные знаки, вроде бы в двух кодексах буквы были даже одинаковыми, они были написаны на одном языке. Но прочесть хоть что-то из тайной библиотеки шейха я был не в силах.

Похоже, что на обычных человеческих языках литературу по алхимии не пишут вообще, а пишут лишь на древних давно забытых языках, ну или просто лично выдуманной тайнописью.

Я отложил несколько книжек и свитков, показавшихся мне особенно древними — возможно они представляют ценность, и мне следует забрать их с собой. Охотники на шаэлей пока что не успели обшарить эту комнатку, у них не было такой возможности. Они, видимо, просто не заметили люка в полу Башни, а если и заметили — то не смогли сюда попасть. Люк из шамерской стали так просто не выломаешь, а ключа у них не было. Однако охотники могут вернуться, как предупреждал меня шейх, и во второй раз могут уже задержаться здесь, чтобы пограбить монастырь основательнее. И наверняка они будут искать тайники — я бы на их месте искал — и наверняка найдут способ выломать люк. И тогда заберут книги, и они достанутся людям принцессы. Так что лучше книги заберу я, хотя бы часть из них.

Закончив осматривать лабораторию и шкаф, я подошел к деревянным ящикам. Эти ящики все были без замков. Я распахнул один из них и ахнул.

Вот чего я ожидал меньше всего — так этого. Хотя, зная шейха, следовало бы.

Когда я открыл ящик — в комнате стало будто светлее, ибо содержимое ящика ярко блестело в свете свечей. Тут было золото — в слитках. Целый огромный ящик слитков золота. Я бросился ко второму ящику, открыл его — то же самое золото. И в третьем оно же, и в четвертом, хотя четвертый был заполнен не доверху. А вот в пятом обнаружился какой-то железный лом — ржавые мечи, ножи, сковородки, тарелки, какие-то перекладины…

Я поглядел на золото, поглядел на лом, поглядел на лабораторию — и мне все стало ясно. Нет, в этой лаборатории шейх не искал мистических божественных тайн. Все было намного проще и прозаичнее — здесь шейх делал для себя из ржавого металла чистое золото. И он сделал его много. Наверняка шейх был самым богатым человеком в своих землях, а может быть и во всей северной части Великой Джахарийской пустыни.

Интересно, на что шейх тратил это золото? На обитель и мюридов? На покупку древних книг и мистических артефактов для себя? Или он вообще не тратил, а просто копил на черный день?

Так или иначе, но черный день шейха уже наступил и прошел. Золото не спасло старца от смерти и посмертного пожирания неведомой тварью. Ясно было лишь то, что это золото не имело никакого отношения к той дани, которую обитель собирала в ближайших селениях — потому что дань в оазисах мы брали не золотом, а натуральным продуктом.

Наконец неисследованным остался лишь один предмет — огромный черный ящик, стоявший напротив хранилища золота. Я подошел к ящику, но тут меня ждало разочарование. Дверцы у ящика не было. Ни дверцы, ни замочной скважины. Вообще ничего. Просто черный металлический куб. Я попытался его поднять или сдвинуть, но ящик оказался слишком тяжел.

Это вообще ящик или нечто иное? Я не знал. Вещь так и осталась загадкой для меня.

Но где же таинственные катакомбы под обителью, которые я видел в моих снах, в которые, если верить Нусу, шейх уводил не покорившихся ему юношей и там вырезал их сердца? Мне не верилось, что шейх мог творить темные обряды в этой комнатке, устланной дорогими мягкими коврами…

Ковры.

У меня вдруг появилась догадка. Я достал кинжал и стал резать ковры, это было нелегко, материал был крепким и очень плохо поддавался. Но срезав большой кусок в самом центре комнаты, я обнаружил именно то, чего ожидал, то, найти что я и жаждал и боялся.

Под срезанным ковром оказался каменный пол, а в полу я увидел краешек люка — этот был черным, как ночь.

Я стал яростно кромсать ковер дальше, и вскоре освободил люк целиком. Этот люк на самом деле выглядел гораздо зловещее, чем предыдущий — черный, прямоугольный, явно очень тяжелый.

И никакой замочной скважины. Как и на черном ящике.

Я испытал странную смесь разочарования и облегчения. Значит, они есть — тайные катакомбы под обителью. Но замочной скважины тут нет, непонятно, как открыть этот люк. И следовательно — мне не придется в эти катакомбы лезть.

Я попробовал поднять люк, возможно он открыт? Но не тут-то было. Люк был заперт, он не поддавался. А может быть его открывают только с той стороны?

Эта мысль почему-то ужаснула меня. Я чувствовал, что под этим люком сокрыты даже если не толпы монстров из моих снов, то нечто темное, очень темное… Нечто, что человеку видеть не следует.

Но моя рука уже сама взметнулась в воздух, чтобы постучать в люк. А вдруг мне откроют? Это было какое-то наваждение, меня тянуло туда, вниз, но и одновременно и отталкивало. И сердце твердило мне — беги отсюда, дурак, беги, как можно скорее и дальше!

Я не стал стучать. Мне вдруг стало тревожно, очень тревожно. Я настороженно прислушивался, вокруг все еще царила тишина, и из-под черного люка не раздавалось как будто ни звука… Но все же. А что если он ведет прямо в ад, в саму преисподнюю?

Эта комнатка вдруг потеряла для меня всякое очарование. Я не стал брать тяжелые золотые слитки, только захватил несколько непонятных книг и свитков. Я потушил все свечи, и скорее поднялся наверх, в Башню шейха, и закрыл за собой люк из шамерской стали на ключ.

А потом — быстрее, быстрее — выбежал на двор монастыря. Даже не взглянув на разбросанные по всей Башне останки несчастного старца, называвшего себя шейхом.

Снаружи уже стояла ночь. И осел все также бродил по двору, но кур не было — видимо, возвратились в курятник и устроились на ночлег.

И только звездный свет освещал разгромленную, уничтоженную обитель — мертвецов, кровь, рваные одежды, выпавшие из рук мечи…

Мой дом. Мой дом уничтожен и поруган. Снова, как и всегда. Куда бы я ни шел, какое место бы ни считал своим домом — я всегда его теряю. Мой дом бежит от меня, сгорает, теряется.

Так было в моем родном оазисе Эрбает Эшар, так было в Дафаре, так было в тайном монастыре секты «Аль-Хальмун». И я всегда оставляю за собой лишь кости и пепел, куда бы я не направил мои стопы…

А впрочем, ведь и не было никакой секты «Аль-Хальмун». Точнее, была когда-то, много сотен лет назад, но я её уже не застал. Все что я видел — иллюзии и темное колдовство самозванного шейха Эдварры — останки былого величия. И даже мистика этого места оказалась не Божьим даром, а просто черной магией старика, перекачивавшего в себя мистическую энергию молодых.

Но тем не менее. Это был Дом. И вот — мой дом снова разрушен, а мои братья снова убиты.

Это был какой-то зачарованный круг, вечный сюжет.

Так было. Но так больше не будет. Так больше никогда не будет. Я больше не доверюсь обманщикам, я больше никогда не назову никого отцом или братом.

Шейх же сказал. Умерев, он успел сказать главное.

Мне доступна мощь, мне доступно могущество. Моя мощь и мое могущество — и ничье больше.

Я больше не буду плакать. Никогда. Время слез минуло, и настало время кар.

Как там писала принцесса в своем фирмане?

«…И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными, над теми, кто замыслит отравить и повредить братьям моим. И узнаешь ты… Когда мщение моё падёт на тебя…»

Да. Пусть будет так.

Охотники на шаэлей, люди принцессы — они еще вернутся сюда, чтобы дограбить монастырь. Вернуться и будут встречены.

Но не напуганным глупым мальчиком Илой, а другим человеком — Илой Победителем джиннов. Так назвал меня шейх. А шейх был мудр, хоть грехи его сердца и погубили его.

Но сперва — мне нужен мой джинн.

Я переночевал в пустыне, к югу от разгромленной и мертвой теперь обители. О том, чтобы провести ночь в монастыре, не могло быть больше и речи.

Этот монастырь теперь весь завален трупами, проклят — он теперь принадлежит не живым, а мертвым. А еще я теперь знаю, что под монастырем что-то есть. И та тварь, что жадно жрала тело шейха — я не был уверен, ушла ли она. Или летает где-то незримая и смотрит на меня…

Похоронить братьев было невозможно, на это у меня ушел бы целый год — чтобы оттащить все трупы на кладбище в горах, в ту пещеру, где находили покой многие и многие из мюридов секты «Аль-Хальмун», выпитые и убитые шейхом.

Я сам так и не побывал на этом кладбище. Но я знал по рассказам братии, что это не настоящее кладбище, а просто склеп — система пещер, уходившая в недра горы. Именно там мы оставляли наших мертвых. Вообще правоверные джахари обычно закапывают мертвецов в землю или песок, но здесь ведь не было ни первого, ни второго — только камень повсюду. В горных долинах земля была, но слой её был тонким, там труп не закопаешь. Да и братьев секты «Аль-Хальмун» трудно было назвать правоверными. Особенно после того, что стало с этой сектой под руководством шейха Эдварры.

Так или иначе, но я решил не трогать мертвых мюридов и устадов. Их путь ныне окончен. При жизни они не верили в тело, они верили в Дух — дарованный самим Отцом Света. И Дух их, я надеялся, отправился ныне к Отцу. А их мертвые тела — лишь мясо. Пусть же их клюют куры, пусть едят звери, мухи и насекомые, я ничем уже не могу помочь мертвым.

Этот монастырь теперь сам стал огромным склепом.

И я не собирался оставаться там ни единого лишнего мига. Я ушел в бурую пустыню, подальше на юг, и здесь улегся на ночлег. В пустыне спокойнее. Неизвестно, кто может еще явится в разгромленный монастырь — туда в любой момент могут вернуться охотники на шаэлей, а может и шаэли принцессы, а может и сама принцесса Зиш-Алис.

Принцесса — последний человек во Вселенной, которого я хотел бы сейчас встретить.

Конечно, я убью её. Или просто умру, пытаясь. Но всему свое время. Пока что я не готов сразиться с принцессой.

Кроме того, в монастырь могли теперь прийти и просто разбойники, и дикие звери с гор, и еще неизвестно что из Долины Крови…

Ворота обители больше не закрывались. Я пытался сдвинуть тяжелые створки и запереть их, я прилагал все усилия, но створки будто вросли в землю. Эти врата теперь были распахнуты навсегда, со смертью шейха окончательно рассеялись все мистические защиты, хранившие раньше обитель.

А значит — кто-нибудь грабить этот монастырь обязательно придет.

Поэтому я ушел ночевать в пустыню, и там мне было спокойнее. Я был уже достаточно умелым караванщиком, я ведь шел по пустыне целую луну вместе с шейхом, прежде чем попасть сюда.

Я умел спать тревожным и чутким сном караванщика, в пустыне я почую опасность, если враг окажется рядом. А впрочем, здесь он не окажется. Эта бурая безжизненная каменная пустыня тянулась далеко на юг и восток. А к западу — проклятая Долина Крови, где вообще нет жизни. Тут никого не было, тут никто не ходил. Я теперь будто остался последним человеком во Вселенной, так я себя ощущал.

Где-то еще бродили охотники на шаэлей, но если они придут — их я точно замечу загодя. Я был уверен, что такая толпа свирепых разбойников наверняка издает огромное количество шума, так что я услышу их, если они появятся.

Уже устроившись на ночлег под звездами, я вдруг с удивлением осознал, что я привычно медитирую — повторяю моим сердцем святое имя шейха — «Эдварра».

Это было теперь глупо, но я привык к этому, слишком привык. Однако теперь мне наверное придется выбросить шейха из моей головы и моего сердца. Но это мне будет нелегко, это как убить кусочек себя. Ибо шейх — стал частью меня самого.

Молока у меня с собой не было, но я съел ложку аниса, который я захватил в монастыре, и запил теплой водой.

Я собирался отправиться в ночное путешествие, такое же, как те путешествия, в которые я ходил вместе с моими братьями. Увижу ли я, встречу ли я их души в ночном путешествии?

Вряд ли. Раньше меня в ночных путешествиях всегда вел Нус, но теперь и Нус умер. Теперь я должен путешествовать один.

Уже засыпая, я вдруг ясно осознал, что шейх на самом деле научил меня многому, очень многому. Да, конечно, целью шейха было лишь выпить мой нафаш, мой «дым» и забрать все мои способности. Но ведь все практики, которые давал нам шейх — когда-то давным давно были истинными мистическими практиками, ведущими к могуществу. Просто шейх их все переделал под свое цели, испоганил, сделал злыми. Но ядро у этих практик было благим. И это ядро теперь досталось мне, это зерно правдивого знания — я знал, я понимал, я ведал.

А значит — я на самом деле стал сильнее и многому выучился. Мне просто нужно очистить практики секты «Аль-Хальмун» от нечестивых наслоений шейха, и я получу истинную мощь.

А потом я уснул.

Мелькнули мои обычные кошмары — смерть моей семьи, демонический марш в черных залах под обителью, видения падения в бездну…

Я теперь был умелым сновидцем. Я вышел из каждого кошмара — одной силой моего намерения. И кошмары померкли, и в моих снах наступила темная ночь, такая же, что стояла снаружи моих снов — в каменной пустыне.

А вот что мне делать дальше?

Я сейчас хотел путешествовать не внутри себя и не по иным мирам, но по этим горам и пустыням, что окружали меня. Я хотел лететь над ними, как горный орёл, и смотреть, искать. Найти моим духовным взором моего джинна, сокрытого в Долине Крови, найти охотников на шаэлей, которые скрываются где-то рядом и ждут, чтобы вернуться в монастырь и дограбить его…

Мне было известно, что Нус умел так летать. Он сам нам рассказывал. Он умел выходить во сне из тела и парить над миром — над этим миром, над нашим и настоящим.

Но у меня ничего не выходило. Эти тайны мне не были раскрыты, этого я не умел.

Я вроде бы на миг увидел, как я вылетаю из тела — увидел себя со стороны, сверху — спящего юношу посреди черной пустыни. Но и только. Уже в следующий миг меня бросило обратно — в мое тело.

И снова наступила тьма. И в моем сне я вдруг ощутил себя уставшим, очень уставшим…

Ночные путешествия — это хорошо. Но ведь нужно когда-то и отдыхать. Завтра мне предстоит тяжелый день. У меня теперь каждый день будет тяжелым.

И я оставил ночное путешествие, и отдался моим кошмарам.

И золотая дева тут же ворвалась в мои сны и заполнила их целиком ужасом, восторгом и яростью. Она соскучилась по мне, соскучилась за то время, что шейх подавлял все мои способности.

И монстры также шли по подземелью демоническим маршем и пели, и играли на древних инструментах. Они шли на войну, также, как и всегда. Они всегда идут на войну. Мне почему-то казалось, что эти твари будут горевать по шейху, ведь шейх прорубил под своей Башней люк к ним, шейх наверняка посещал их…

Но монстрам было все равно. Они смерти шейха даже не заметили, не заметили разгрома обители. Они не жили тем, чем живут люди. И жизнь, смерть — для них ничто. Они даже не знают таких слов…

Я проснулся от жары, когда солнце уже взошло. Так, как я и планировал. Я рассчитывал выспаться этой ночью, потому что следующей мне спать не придется.

А проснувшись — совершил молитву.

Потом я спрятал под камнем книги шейха и тот странный черный шарик, который я обнаружил в теле шейха — шарик все еще был холодным, обжигающе ледяным, и никакой жар не мог бы согреть его. Это была какая-то мистика — явно очень сильная и очень ценная.

Я позавтракал, недостатка в еде у меня не было. Если сложить те припасы, что дал мне Нус, да еще те, что я набрал вчера в монастыре — еды мне хватит на целую луну. Сушеные финики, обваленные в соли яйца, сухие лепешки, зерна, орехи — это все не портится даже на страшной жаре. Правда, вся эта пища занимала два огромных и тяжелых мешка, и непонятно, как я буду тащить их с собой, учитывая, что коня или верблюда у меня нет.

А вот запасы воды надо было пополнить, и мне пришлось вернуться в обитель.

Монастырь постепенно превращался в поистине адское место, еще хуже, чем вчера. Ночью, как выяснилось, сюда никто так и не пришел. Но над телами мертвецов уже кружили орды мух, они уже успели отложить яйца в трупы. И во дворе воняло быстро гниющей плотью, как в мясной лавке для бедняков в Дафаре.

Нужно уходить отсюда, как можно быстрее. Но мне нужна была вода.

Я осмотрел цистерны, но выяснилось, что пить из них нельзя. В цистерне черной Башни все еще плавал мертвый Заки, он уже разбух и теперь начал гнить. Остальные две цистерны — в белой Башне и хозяйственной постройке — судя по странному запаху были отравлены. Охотники на шаэлей накидали в воду какого-то яда.

Есть ли вообще предел злодейству этих нелюдей? Отравить источник воды — величайший грех из возможных в этом мире. Нет ничего хуже, чем отравить источник. Как сказано в святой Преждесотворенной, на такое способен не человек, а только лишь один шайтан. Поэтому любого отравившего источник называют одержимым шайтаном и побивают камнями.

Мне пришлось отправится к горному роднику, чтобы себе набрать воды. Родник охотники отравить никак не могли, ибо он текуч, вода там не стоит. Тем не менее, я на всякий случай понюхал воду, даже попробовал её, и убедился, что она чистая.

Потом, набрав себе побольше воды, я вернулся в вонявшую проклятием и смертью обитель, попытался поймать бродившего тут осла. Но осел меня боялся, как и все животные. Он в страхе убежал прочь, крича криком. Нет, этот осел меня точно не повезет.

Я насыпал ему сена, налил ему воды в поилку. И курицам тоже. Двух куриц я даже поймал и зарезал — это мясо я съем самым первым, пока не испортилось. Запеку на камнях в пустыне, хворост у меня был.

И я как можно скорее покинул обитель, вернулся к тому месту в пустыне к югу, где я складывал все мои припасы — еду и воду.

Уже там я переоделся, я захватил еще в монастыре с собой новые чистые черные одежды — чалму, кандуру, штаны, сапоги, сандалии. Одежды для послушников в обители на складе было полно, охотники её не взяли.

Я теперь предпочитал носить черное — на нем кровь и грязь не так заметны. А мне предстояли дела кровавые и грязные. Да и как мне теперь носить белое? Я больше не мюрид белой Башни Света. Нет больше никакой Башни Света.

А потом я поставил навес, сел под ним и принялся молиться и медитировать.

Я ждал ночи. Я, конечно, не собирался идти к моему джинну в Долину Крови днем — по нестерпимой жаре. В месяц Шамаш днем еще путешествовать можно, но такое путешествие дается очень нелегко. Особенно пешему, особенно учитывая, что мне придется тащить с собой воду.

А джинн тем временем чуял меня, звал. Его Зов был ясен, он теперь звучал для меня как звук — трубный, громогласный, влекущий. Звук моего сердца. Призыв!

Теперь, когда шейх был мертв, с меня были сняты все ограничения, все запреты, все замки… И мои способности были осознаны мной, как часть меня.

Все было очень просто. Вот я. А вот джинн. И мы можем стать одним, мы оба желали этого. Мы можем вступить в брак с джинном! Вот только условия этого брака нам еще предстояло обговорить. Джинн хотел быть мужем, главой в этом браке, и я хотел того же…

А значит — нам придется побороться. И это будет битва не на жизнь, а на смерть.

Я еще немного поспал на закате, а потом, когда стало прохладнее, взял с собой большую флягу воды, взял мой ятаган — на случай если я встречу людей, ибо против джинна ятаган бесполезен.

И когда в небе появились первые звезды — я побрел в Долину Крови, чтобы принять мой первый настоящий бой. Джинн звал меня, и путь мой был ясен. Я чуял тварь.

Был самый глухой и темный час ночи, и в небесах сиял молодой лунный серп.

Я брел по Долине Крови, и теплый ветер свистел в страшных уродливых камнях, завывал, как орда демонов, безумных певцов смерти.

Я остановился возле гигантского камня, напоминавшего каменную голову монстра…

Я прислушался. Зов становился все громче — джинн звал меня, хотел меня.

Он был где-то здесь, уже совсем рядом. Все сходилось. Я сейчас был в северной части Долины Крови, где-то к северу от меня лежал Аль-Мутавахиш — то селение, откуда родом был Эльсид, зараженный джинном мальчик. Он пошел в Долину Крови, и где-то здесь он и встретил джинна. И джинн вошёл в него.

Он рядом. Совсем близко.

В сердце моем звучали звон и жужжание, какие-то странные вибрации. И сердце будто хотело выскочить из груди, чтобы отдаться джинну.

Но я игнорировал эти чувства, я не давал им овладеть мной. Я помнил слова шейха, лучшее и самое полезное, что сказал мне старец — «ты должен владеть джинном, а не он тобой».

И я успокаивал мой ум молитвой, халвой — медитацией, правильным дыханием, повторением святых слогов.

Мне очень помогал мой опыт ночных путешествий. Ночное путешествие — это ведь сон. И состояние, навеваемое джинном, тоже похоже на сон — на сон наяву. Так что опытный сновидец сумеет справится и с джинном.

А вокруг меня все звенело, и в воздухе что-то металось — черные блики.

«Мухи».

Так говорил одержимый Эльсид — «мухи». Но это не мухи. Это частицы джинна, его «щупальца», как их называл шейх. Это часть тела джинна. Ибо у нас, людей, тела едины, у джиннов же могут быть разбросаны по огромному пространству. Я это знал теперь. Просто знал. Или зря меня зовут Победителем ужасных джиннов?

Камни вокруг меня теперь напоминали окаменевшие зубы гиганта — вертикальные, острые, они царапали звездные небеса. А черных бликов было все больше, а жужжание становилось оглушительным…

И через миг — меня как огнем обожгло. Я увидел. Я видел то, что Творец обычно людям не показывает. Я видел гайб, сокрытое от людей и профанов.

Господь, помилуй!

Отец Света, спаси!

Творец, помоги мне!

Сам звездный свет теперь померк, столько здесь летало черных частиц, они заполонили собой весь воздух вокруг, они набивались мне в рот, нос, уши, ползали по моей коже…

А под большим острым зубастым камнем я увидел пещерку.

«Норка».

«Муха, норка».

Что там еще говорил мне одержимый мальчик, и что я сам повторял, пока был одержим?

«Глаз».

Глаз тоже был. Он глядел на меня из пещерки — огромный, белый, без зрачка. Черных частиц в этой пещерке было столько, что они выплескивались из неё, вырывались, как вода из переполненного ведра, в которое продолжают наливать…

Джинн рвался. Джинн жаждал. Джинн спешил к воплощению.

Его глаз стал наливаться кровью, становится из белого — красным…

«Красный». Одержимый Эльсид тоже все повторял — «черный, красный…»

И моя мама тоже. Та, которая родила меня и вырастила.

И я теперь понимал. «Черный» — значит, плохой. «Красный» — значит, опасность. Моя мама часто говорила «красный», когда чуяла опасность. Так говорят джинны. Таков их язык, так они видят мир.

А глаз джинна совсем покраснел, из него теперь сочилась кровь. И я понял, что это не глаз, не только глаз, но и сердце джинна — центр его тела, про который говорил мне шейх.

— МАЛЬЧИК? МАЛЬЧИК?

— Я не мальчик, — черные частицы лезли мне в рот, но я отгонял их и старался говорить твердо, — Я — мужчина! Мистик, шаэль. Я — Ила Победитель ужасных джиннов.

— ИМЯ, — зазвенел джинн всеми своими частицами, летавшими здесь повсюду, — ИМЯ!

— Имя?

Но я понял, что он хочет. Я сообразил это разом, за один вздох.

— Якубба-ШЕК, — назвал я джинну мое имя сердца, — Вот мое тайное имя, какое мне дала мать, еще когда я был у неё в утробе. Она была как ты, моя мама. И я такой же, как ты, как она… Мать назвала меня именем джинна, отец — именем человека. И твое имя я знаю. Ты — Алькки-ШЕККИ. Наши имена похожи, правда? Вот такие имена сердца носят джинны.

Мне наверное не следовало этого говорить. Джинн в ответ на это вдруг взревел — яростно, страстно, торжественно — а потом бросился на меня. Орды черных частиц взвились из пещерки и облепили меня уже целиком, не оставив на мне ни одного свободного кусочка кожи. Я уже ничего не видел, глаза мне тоже залепили, они лезли в уши, они ползали внутри моей глотки, пищевода, желудка…

Они меня ПОЖИРАЛИ.

И на миг я стал вдруг маленьким, слабым, беспомощным, съеденным. Но только лишь на миг. Ибо если бы я дал джинну еще один миг власти — он бы покорил меня навсегда. Но я не дал. Я помнил, кто я, помнил, зачем я здесь. И молитва звучала в моем сердце, устремленном к Богу. Тихая и бессловесная молитва. Шейх научил меня ей. Он желал мне зла, когда учил меня, но он научил.

То здоровое ядро, что содержалось во все практиках шейха сработало, сработало вопреки всему — вопреки воле самого шейха, вопреки воле тех адских тварей, с которыми шейх сотрудничал.

И я не забыл, кто я, кто он. Я помнил, что джинн — не «мухи». Эти черные частицы — не вполне существуют в нашем мире, они лишь наваждение. И они не могут помешать мне говорить, видеть, действовать.

И черные частицы вдруг засверкали, начали развоплощаться на глазах. Они больше не мешали мне говорить. По мне ползали уже не они, а лишь их тени.

— ХОЗЯИН! — взревели частицы, — ХОЗЯИН!

Но это он не про меня. Это он про себя. Он… Вовсе не он.

— Ты не можешь быть хозяином, Алькки-ШЕККИ, — сказал я, — Ты же женщина. Джинны тоже имеют пол. Посмотри, подумай! «ШЕККИ» — это окончание имени женщины у джиннов. А «ШЕК» — имени мужчины. Я — Якубба-ШЕК, ты — Алькки-ШЕККИ. Ты женщина. И если ты пойдешь со мной — я буду главным.

Красный глаз джинна забурлил, на нем вздулись кровавые пузыри.

— НЕТ! ПИЩА! ЕСТЬ! ЖИТЬ! ВОПЛОЩЕНИЕ! ЕДА! ЖАР! ЖАР — ЖИЗНЬ?

— Нет, Алькки-ШЕККИ. Ты все неправильно делала, глупая. Жар — это жизнь, верно. Живые существа — теплые, правильно. Однако ты, когда вселялась в людей, просто убивала их своим жаром. Ты вызывала у них лихорадку, и они умирали. Как Муаммар. Помнишь? Ты не умеешь жить, Алькки-ШЕККИ. Ты хочешь жить, но не знаешь как. И есть ты тоже не умеешь. Помнишь, когда ты вселилась в меня? Ты тогда наслала на меня свой голод, ты пыталась меня заставить жрать живого коня, жрать моих братьев-мюридов. А люди ведь так не едят. Люди готовят еду, соблюдают посты и правила приличия, когда едят, посвящают свою пищу Всевышнему, читая перед едой молитву… Вот так есть — правильно.

— ВСЕВЫШНИЙ? КТО ЭТО? КТО?

— Я расскажу тебе. Я тебя всему научу. Я научу тебя жить, есть и знать Всевышнего, если ты пойдешь со мной. Я научу тебя все делать правильно. А не так, как ты делаешь сейчас. Пойдем.

— ВСЕВЫШНИЙ. КТО?

— Эм… Он самый сильный джинн. Чтобы тебе было понятнее, Алькки-ШЕККИ, Всевышний — этот тот, кто самый живой из всех, тот, кто правильнее и больше всех ест. Поняла, моя любимая?

— ЛЮБИМАЯ? КТО?

— Любимая… Любимая — это та, кого я буду кормить. Кому я буду давать жизнь. Понятно?

— ПОНЯТНО!

Джинн торжествовал, черные частицы метались вокруг, как взбесившиеся, но они теперь поменяли цвет — они из черных становились белыми, как хлопья пепла, они сверкали, как звезды. И глаз джинна теперь перестал быть красным, он тоже белел…

— ПОНЯТНО! ЖИТЬ! ЖАР! ЕДА! ПРАВИЛЬНОСТЬ! САМЫЙ СИЛЬНЫЙ ДЖИНН! ПИТАНИЕ? ВОПЛОЩЕНИЕ?

— Много питания, Алькки-ШЕККИ. Много воплощения. Стань моей женой. Муж и жена открывают друг другу свои имена сердца. Ты знаешь мое, я знаю твое. Тут нет башара, чтобы совершить брачный обряд, но пусть нас с тобой венчает сам Творец. Войди в меня, Алькки-ШЕККИ. И я дам тебе всё.

Это было потрясающе. Джинн выплеснулся в меня весь, целиком, разом, за единый миг. Он теперь был белым, как снег. И частицы вошли мне в уши, нос, рот — не успел я даже вздохнуть. Они спешили, они торопились, ни одна из них не хотела остаться снаружи, без меня, одинокой.

И вот, миг спустя, вокруг воцарилась тишина, и звезды снова сияли в небесах. Черных частиц вокруг больше не было, и пещерка опустела — не было там больше глаза, в этой «норке» больше не жили «мухи».

Джинн нашел себе новый дом — мое сердце. Она теперь была там, во мне, вся, целиком.

И у меня появилось второе имя сердца. Не только Якубба-ШЕК, но и Алькки-ШЕККИ. Двое стали одним.

Я дрожал. Будто мое сердце теперь билось быстрее, а кровь по сосудам текла стремительно, и легкие мои теперь вдыхали больше воздуха за раз.

Я воздел к черным небесам руки….

— Жар, Алькки-ШЕККИ?

Где-то в нескольких шагах позади меня раздался громкий хлопок.

Я обернулся и увидел в звездном свете на камне что-то черное, скрюченное, дымящееся. Я подошел ближе — остатки ящерицы. Конечно, тут были ящерицы. Эльсид, зараженный джинном, же гонялся именно за ними, а иначе как он пришел к этой пещерке?

Вот только за этой ящерицей уже гоняться не нужно. Она умерла, её просто разорвало от жара, она сгорела за один миг, обратилась в обугленные останки.

Вот что я теперь могу. Я теперь повелитель жара, повелитель голода. Ибо Алькки-ШЕККИ — моя супруга.

Трепещите.

Но все оказалось совсем не так просто.

Вечный голод джинна и её свирепый жар теперь были во мне, но они были оружием обоюдоострым. Да, я женился на Алькки-ШЕККИ, но то была непокорная жена. Моя битва с ней на самом деле еще только начиналась, эту жену мне предстояло обуздать, объездить, как объезжают дикого коня или верблюда.

У меня поднялась температура, меня била лихорадка. Не сильная, но ощутимая. И я не знал, как это теперь убрать. Мне постоянно хотелось пить, я теперь очень плохо переносил жару, стал быстрее уставать.

А еще пришел голод — постоянный и неутолимый. Я вернулся к моим припасам еще до рассвета, я зажарил на камнях целую курицу, я жадно пожрал её, обглодал до самой последней косточки. Мне это было очень непривычно, для такого тощего аскета, как я, который постился всю последнюю луну, это был настоящий невиданный пир.

Желудок мой после трапезы был переполнен и болел, но голод требовал ЕЩЕ, ЕЩЕ…

Она была ненасытна — моя Алькки-ШЕККИ. И мне потребовалось долго сидеть и медитировать, чтобы угомонить её.

Я вернулся в обитель на рассвете — мне нужна была вода, нужно было к роднику. Вчера я взял с собой воды лишь на несколько дней, но выпил её всю за сутки — из-за жара, который на меня наслала моя джинн. А еще из-за обжорства, ведь когда объешься — всегда хочется пить.

Не выдержав искушения, я перед тем, как отправится к роднику, зашел и в монастырь.

Здесь теперь воняло — невыносимо до тошноты. Трупы разлагались на глазах, в жаркой пустыне они всегда разлагаются стремительно. А мух здесь было чуть ли не больше, чем тех черных частиц в обиталище джинна…

Но тут кто-то побывал, пока меня не было. Не охотники на шаэлей, не люди принцессы, а кто-то другой — это было ясно. Осла и куриц больше не было, их кто-то забрал. А еще возле мегалита пахло гарью, и лежало три обугленных скелета. Тут были остатки прогоревшего хвороста — кто-то притащил сюда, в центр двора, три трупа, кто-то сжег их. И так я понял, что это не охотники, охотники бы не стали жечь мертвецов.

Тем более, что сожженные трупы принадлежали не павшим в битве за обитель охотникам. Два скелета были большими, третий поменьше. На третьем я разглядел недогоревшие остатки того верблюжьего одеяла, которым я сам лично накрыл тело Шамириам…

Это явно была она. Кто-то сжег её. Я осмотрел провонявший смертью и полный мух двор и приметил, что тела Шади Полной Луны тоже нет на месте. Значит, второй сожженный — он.

Кто-то приходил сюда, кто-то, кто знал, что Шамириам — устад, а Шади Полная Луна — старейшина Башни Света. И предал их тела огню. А третье тело наверняка принадлежало Нусу. Я настолько был уверен в этом, что даже не пошел в Башню Света проверять, лежит ли там еще мертвый Нус. Заходить в Башни, полные мертвецов, мне больше не хотелось. Трупная вонь оглушала меня даже тут, на продуваемом всеми ветрами дворе, а как же воняет в Башнях?

А сама обитель тем временем разрушалась на глазах… Черная Башная частично осыпалась — из стены выпало несколько кирпичей. И та стена, которой была огорожена обитель, тоже облупилась — на южной стороне, где ворота. Как там говорил мне шейх? «Пойми, что в этой секте — я бог. Я был богом. И каждый камень этого монастыря — часть моей души…»

Душа шейха теперь покинула мир, и вслед за ней мир покидала и зачарованная обитель.

Кошка все еще бродила по крыше хозяйственной постройки, но эта кошка была последним здешним послушником. Теперь, когда некто украл кур и осла, она осталась последним живым существом в монастыре.

Ключей от северной калитки монастыря у меня не было, я не обыскивал тела старейшин, когда в первый раз обнаружил монастырь разгромленным. А теперь тело Шади, старейшины белой Башни, кто-то сжег, его связка ключей пропала, а заходить в черную Башню, чтобы взять ключи у Бурхана, я не хотел. Северная калитка была все еще закрыта, я видел это. Так что я вышел через ворота, обогнул монастырь и так вышел на горную тропу, по которой и стал подниматься к роднику.

Родник в пустыне — величайшая ценность. Он привязывает к себе всех — и людей, и зверя. Вот и я вынужден был постоянно возвращаться к роднику, даже после того, как моя родная обитель была уничтожена.

Еще даже не дойдя до родника, я услышал звуки — куриное кудахтанье, потом даже петух закричал…

А вот и вор. Но я больше не боялся никого и ничего.

Я свернул с горной тропы и вскоре вышел в небольшую долину, где и бил родник, укрытый под искусно обработанным камнем, изображавшим домик и закрывавшим живительный ручей от дождя, чтобы дождевая вода не смешивалась с той, что идет из недр горы.

Родник журчал, бурлил и шипел, а куры кудахтали…

Тут был горец, молодой парень, одинокий. Кур он напихал в клетки из белой Башни Света, где раньше сидели наши певчие птички. В отдельную клетку сунул петуха, в другую клетку — зачем-то кошку. Все эти клетки он навьючил на украденного из обители осла, а еще на собственного коня — очень сильного громадного зверюгу черной масти.

Горец был занят тем, что пополнял запасы воды, набирая воду из родника в мехи.

Но горцы — народ чуткий. Он, конечно, заметил мое приближение, не успел я подойти, а горец уже побросал свои мехи и обнажил кривую саблю…

Горца еще сопровождала собака, эта была не нашей, мы собак в обители не держали. Собака тут же ощерилась, залаяла на меня, да и остальные многочисленные животные заволновались…

МЯСО.

ПИТАНИЕ.

— Алькки-ШЕККИ, успокойся, — утихомирил я мысленно голодного джинна, обитавшего в моем сердце.

Я спокойно поставил фляги, которые нес с собой. И не стал подходить ближе. Животные горца чуяли джинна, если сделаю еще хоть шаг — собака бросится на меня, а остальные все просто в ужасе разбегутся.

Взгляд горца скользнул по моему лицу, потом — по моему черному одеянию мюрида…

— Я тебя не знаю, — распевно и с акцентом произнес горец на языке джахари.

— Ила Победитель ужасных джиннов, — равнодушно представился я.

— Мюрид черной Башни?

— Мюрид белой Башни Света. На одежду не смотри.

Горец еще мгновение смотрел на меня, потом решительно сунул саблю обратно в ножны, а потом бросился ко мне…

Но не чтобы напасть, он рухнул передо мной на колени. А потом взялся за мою руку.

— Какая горячая!

— У меня жар, друг.

— Ты болен?

— Нет, это мистический жар.

Горец поцеловал мне руку.

— Они всех убили, Ила. Всех! Я видел. Хвала Отцу Света, ты выжил. Я приветствую тебя, шейх.

— Шейх?

— Ну конечно! Я побывал в зеленой Башне шейха Эдварры, да направит Отец его душу в Рай, я видел его растерзанную и оторванную голову… Зрелище было столь ужасным, что я бежал оттуда, даже не решился предать огню останки нашего шейха. Шейх Эдварра ныне в Раю. И все его ученики. А значит, ты — последний выживший секты. Ты шейх, Ила!

Вот это был неожиданный поворот.

Впрочем, я не радовался. Я был шейхом обсиженных мухами мертвецов, шейхом мертвых камней, шейхом погибшей традиции.

Мое звание шейха, перешедшее ко мне, как к последнему выжившему секты, давало мне лишь одно — теперь принцесса, если узнает обо мне, явно захочет меня уничтожить. Радоваться тут было нечему.

— А ты кто такой?

— Прости, шейх, я не представился, — горец наконец поднялся с колен и отряхнулся, — Меня зовут Вурза из клана Бакарах.

— Бакарах? Это же верная шейху деревня к северу отсюда…

— Увы! — лицо Вурзы вдруг омрачилось, — Горе мне, Ила, но Бакарах больше не верен! Позор на моем клане!

— В вашем селении — охотники на шаэлей? — догадался я.

— Да. Так они себя называют. А еще называют себя «мечами принцессы». Они пришли несколько дней назад, они встали у нас в селении на постой… Они платили нам золотом за каждый съеденный кусок мяса, за каждый ночлег, за каждый кубок вина. И наши старейшины, позор на их седые головы, приняли охотников, как гостей, как друзей. Они забыли о наших древних клятвах верности шейху и секте «Аль-Хальмун»! Они даже разрешили охотникам пополнить свои ряды в нашем селении… И многие юноши из Бакараха вступили в отряд неверных слуг принцессы!

— Да, я понимаю. Я видел в монастыре трупы горцев, новобранцев охотников, у них даже не было на теле татуировок.

— Да, Ила! Да! О, Отец Света, что за боль, что за напасть… Мое селение Бакарах теперь опозорено навечно, проклято. Это парни из нашего села сделали. И они тоже! Они польстились на золото, которое платили охотники, польстились на обещания принцессы, да будет проклята эта сука! И они поехали с охотниками, и они убили всех мистиков секты «Аль-Хальмун», они убили нашего шейха… Они согрешили! Видит Отец Света — мои братья по клану согрешили! Я пытался спорить, клянусь, тебе, Ила, я пытался спорить… Но старейшины посадили меня под замок. И только сегодня я вырвался, моя жена освободила меня из заточения, и я украл ночью коня, я поскакал в обитель — предупредить шейха. Но я опоздал. Горе мне! Убей меня Отец на этом месте за мою медлительность, я опоздал…

— Ты опоздал на два дня, друг. Шейха и всех сектантов убили еще позавчера. Это ты сжег трупы Шамириам, Нуса и Шади?

— Да. Я. А что, шейх Ила, я сделал что-то неправильно? У нас, горцев, покойников принято сжигать… Я не мог видеть, как устады и старейшина лежат непогребенными. Я ведь знал их всех — и Нуса, и Шади, и Шамириам… Что они сделали с ней? Что эти звери с ней сотворили, ты видел, Ила? Её же насиловали! Но это уже не люди из нашей деревни. Я клянусь тебе, шейх Ила Победитель ужасных джиннов, это не наши парни. Горец никогда не стал бы насиловать. Никогда! Это приезжие, это южане… А я взял этих куриц, шейх. Они ведь просто погибнут, если останутся в монастыре? Поэтому я взял их. Но если хочешь — я тебе все сейчас же отдам…

И горец со всех ног бросился к клеткам, навьюченным на коня. Однако курицы, как и все животные, чуяли джинна во мне. Они переходить ко мне во владение совсем не желали, так что от страха раскричались, одна курица даже бросилась на прутья клетки с такой яростью, что растерзала себе в кровь грудку.

— Оставь, — распорядился я, — Оставь себе и куриц, и осла, и даже кошку. Мне они ни к чему, Вурза. Ты правильно сделал, что взял себе этих животных. Скажи мне лучше, сколько их? Сколько этих охотников на шаэлей, велик ли их отряд?

— Полтысячи человек, — тут же ответил горец, — Это считая ту полсотню парней, которых они завербовали у нас в селении.

Я присвистнул.

Шейх был прав. Принцесса теперь собирала из охотников целые армии.

— Где они сейчас? У вас в Бакарахе?

— Да. Точнее, они были там вчера вечером. Но я слышал, что сегодня с рассветом они собирались отправиться в путь. Я думал — чтобы напасть на обитель.

— Они уже напали, ты сам видел. И уже всех убили, пока ты сидел под замком, друг. А теперь едут дограбить недограбленное. Шейх Эдварра сказал мне, что охотники всегда убегают из святой обители, когда уничтожат её. Потому что опасаются немедленной кары от Отца Света. И лишь спустя несколько дней возвращаются, чтобы докончить разбой. Уходи отсюда, Вурза. Набирай воду, бери своих куриц, и уходи.

Вурза застыл на месте, не сводя с меня глаз.

— А ты, шейх?

— А я… — я усмехнулся, — Я встречу охотников.

— Я отправлюсь с тобой!

— Нет. Это самоубийство для тебя, для обычного человека. Уходи. Я тебе приказываю, как шейх. Есть тебе куда уехать?

— Я собирался поехать в дальнее селение клана Херру, оттуда родом моя жена. Вот только жену и детей мне надо взять с собой, а для этого мне придется вернуться обратно в Бакарах.

— Пережди где-нибудь пару дней, — посоветовал я, — И уже потом едь за женой. Я наведу порядок в Бакарахе.

— Наведешь порядок?

— Да. Зло должно быть наказано, Вурза. И когда оно будет наказано — возможно тебе уже не придется и уезжать…

— Что это значит? — Вурза явно не понимал, — Неужели ты думаешь в одиночку сразиться с полутысячей охотников?

— Хочу и сражусь. Но я буду не один. Со мной будет джинн.

— Джинн, — Вурза отшатнулся в ужасе, — Помилуй меня, Отец Света!

— Да, Вурза. Каким путем охотники едут в обитель?

— По древней тропе Изъяза…

Я знал эту тропу. Видел её, когда ходил охотиться на йети.

Вурза теперь глядел на меня со страхом.

— Я не хочу иметь ничего общего с джинном, Ила.

— Тогда почему ты еще здесь?

— Я уйду, как только наберу воды…

— Дай мне набрать первому.

Горец не стал спорить. Я набрал воды, но только одну флягу. Остальные я набирать передумал, я теперь решил не возвращаться в каменную пустыню, где у меня в тайнике были сложены все припасы.

Мне нужно было немедленно отправиться в горы — наперерез охотникам.

Ятаган, кинжал, вода были при мне. Что еще нужно?

— Ты дашь мне теплую бурку, Вурза, — сказал я, — Вижу, у тебя есть запасная. И еще дай мне курицу. Одну.

Курицу мы тут же зарезали, я возьму её с собой в горы, чтобы моя Алькки-ШЕККИ не так бесилась от голода. Огниво у меня было с собой, а хвороста, чтобы разжечь костер, в горах полно.

Вурза теперь на знал, что и думать, он глядел на меня со страхом — то ли как на безумного, а то ли и вовсе, как на одержимого.

А я теперь не был ни тем, ни другим.

Был уже вечер, а я стоял высоко в горах, в тех скалах, что окружали проклятую долину, называемую у горцев Шайтановой Кладкой.

Было пасмурно, небо все в тяжелых серых тучах. Будет дождь или гроза, здесь в горах они часто бывают весной. Ветер свирепствовал, пытался сбросить меня вниз, в темную безжизненную лощину внизу.

Я хорошо помнил это место, хорошо помнил дорогу сюда. Я сюда уже ходил, вместе с моими белыми братьями — когда мы охотились на йети. На той стороне лощины, очень далеко от меня — пещеры Первых Людей, где когда-то укрылась йети. А потом тело йети упало вниз — в Шайтанову Кладку. Я глядел вниз, но тела там больше не было. Белые мюриды тогда, во время охоты, вырезали сердце твари, а сам труп оставили… Но теперь он исчез. Йети же не отсюда. Это существо из духовного мира, и его плоть — не вполне плоть. И она наверняка уже давно развоплотилась, исчезла без следа.

Так что внизу, в темной лощине, куда никогда не заглядывало солнце, виднелись лишь странные круглые камни. Я помнил, что мне рассказывали белые братья во время той нашей славной охоты. Они говорили, что по поверьями горцев эти камни — яйца шайтана. И сама эта лощина, проклятая навечно, считалась обиталищем нечистой силы, и горцы никогда не ночевали в ней, а останавливались лишь, чтобы справить нужду, выразить таким образом свое презрение к шайтану…

На той стороне лощины скалы были все щербатые — там были отверстия, пещеры, где когда-то на заре мира обитали Первые Люди. А к югу от пещер среди серых скал петляла древняя дорога — тропа Изъяза. Если пойти по этой дороге — придешь в Бакарах, ближайшее горское селение к нашему монастырю.

Я стоял, завернувшись в бурку, и жар, идущий от джинна внутри меня, согревал не хуже мохнатой бурки. Я видел, как ветер гоняет снежную пургу на самых высоких горах за лощиной, я следил, я наблюдал. Как изготовившийся к прыжку лев.

И вот — они явились, мои враги, слуги принцессы.

Охотники на шаэлей двигались по тропе Изъяза на той стороне лощины — разноцветной многоголосой толпой. Я слышал отсюда даже их далекие разговоры, разносимые горным эхом, но не мог разобрать ни слова, а вот видел я их хорошо.

Верный горец по имени Вурза не соврал мне — их было несколько сотен, около полутысячи, и все конные. Кони у них хорошие, горские — сильные, быстрые и непривередливые, привычные к битве.

Господи, но что за сброд, что за отребье сидит на этих конях!

Я видел джахари, джахари среди них было больше всего. Самых разных джахари — светлые северяне, темнокожие южане, как я. Все в разноцветных кандурах, кафтанах, халатах, кто в чалме, кто в куфии, кто-то нацепил на себя верблюжью накидку для тепла, кто-то вообще нарядился на горский манер.

И у всех мечи, сабли, копья, луки… Никакого единообразия в вооружении у охотников не было. Некоторые даже тащили тяжелые щиты.

Знамен не было.

Это не армия, это самые настоящие разбойники. Банда, просто очень большая.

Треть охотников была горцами — эти все были в папахах и с саблями, и легко узнавались по белой коже и бородатости. Среди горцев вроде бы даже гордо ехала вооруженная девушка с длинной черной косой, с открытым лицом…

«Клятвенная девственница» — вот как это называется у горцев. Если девушка осталась последней в своем клане, если у неё нет мужчины-защитника, то девушка проходит через особый ритуал, и после этого её все начинают считать мужчиной. Она получает все права мужчины, может носить мужскую одежду и оружие, ходить в бой вместе с мужчинами, может сама управлять своей землей, может даже присутствовать на мужских советах и высказываться на них. Не может она только выйти замуж, в этом случае она сразу же теряет свой статус и снова становится женщиной.

Таковы горские традиции.

А впрочем, девушка была еще не самым странным в этой толпе. Я видел западных рыцарей — вполне себе настоящих, в тяжелой броне, в шлемах, на упитанных западных конях, которые могут тащить всю эту тяжесть. Рыцари были без гербов, их было тут штук пять. То ли дезертиры, то ли пленники, согласившиеся служить принцессе в обмен на свободу. А откуда здесь, на краю мира, еще возьмутся западные рыцари?

Еще тут были люди востока — желтолицые, узкоглазые, в ярких расписных халатах, в тюбетейках… Таких я видел только на базаре в Дафаре, куда они приезжали торговать из своих далеких стран.

Но самым страшным был негр — черный, как сама ночь. Таких я тоже видел только на рынках или в порту Дафара. Но именно этот негр был жутким. Он был высок, выше всех в этой толпе, слишком, ненормально высок для человека. Он возвышался над всеми своими спутниками, настоящий великан! Негр был в ярких одеждах, и я видел, что ушей у него нет, они были отрезаны, а голова совершенно лысая, а лицо в страшных старых шрамах, будто его искромсали ножом.

Когда мой взгляд упал на негра — мне показалось, что над его головой что-то мечется, какое-то темное сияние.

И Алькки-ШЕККИ в моем сердце будто узнала этого негра, будто пыталась мне что-то важное рассказать про него. Но я не понимал, что мне пытается сообщить джинн.

У меня возникло щемящее и тревожное чувство. Люди принцессы были злы, но почитали Творца, хоть и неправильно, хоть и неискренне. Шейх Эдварра, западные рыцари — они все были еретиками, но не безбожниками. Теперь же, глядя на этого негра, я впервые почувствовал, что вижу человека, вера которого не имеет ничего общего с какой бы то ни было религией, с почитанием Бога, как Его не называй…

Колдун! Черный колдун! И отнюдь не в смысле цвета его кожи.

Этот человек пугал меня. Я впервые в жизни видел настоящего темного мистика, почитателя джиннов, шайтанопоклонника.

А армия охотников уже стала спускаться в проклятую лощину, они поедут напрямик через неё, так короче, чем огибать долину по горным тропам…

Я наконец разглядел и командира. Узнать его было легко — это был пожилой джахари, с коротко стриженой квадратной седой бородой. Он ехал в центре своей армии. А узнал я его по туфлям — они у него были красные. Вот только это не его туфли, это любимые туфли шейха Эдварры. Они сняли со старца даже его туфли, настолько велика была их жадность. А к седлу у командира был приторочен белый посох — посох шейха. Ясно, что эти трофеи взять себе мог только командир.

Рядом с командиром ехали двое джахари с копьями, на копьях у них было что-то насажено, какие-то круглые предметы.

Я узнал их. Это были головы. Головы тех мюридов, которых шейх когда-то отправил сторожить Махию, защищать оазис от горских разбойников. И мюриды на самом деле встретились с разбойниками — с охотниками на шаэлей. И были все убиты. Видимо, эти послушники тоже потеряли свою силу, когда принцесса атаковала своей мистикой мистику шейха.

Охотники на шаэлей оказались на такими уж глупцами и простаками. Да, это сброд, но они просчитали всё. Они зачистили всех, они уничтожили всех мюридов секты «Аль-Хальмун», всех, кроме меня.

Шейх вроде посылал в Махию пятерых шаэлей, а голов на копьях я сейчас видел только две. Но наверняка и остальные братья из Махии мертвы. У них не было ни шанса, когда шейх потерял свою силу.

Я стал не спеша спускаться вниз, в проклятую лощину, в Шайтанову Кладку.

Времени у меня было полно. Тут была прямая тропка, которая вела вниз в долину. А вот тропа Изъяза на той стороне скал петляет, так что я буду в долине раньше, чем охотники.

Там я их и встречу. Пусть проклятые люди найдут свой конец в проклятом месте, им это подходит…

Когда я спустился, уже в самой Шайтановой Кладке мне стало не по себе. Плохое место, очень плохое. Лощина была узкой, зажатой скалами с обеих сторон. И ничего живого вокруг — ни травинки, ни деревца. И вечная тень, слишком темная. Даже серый свет пасмурного ненастного вечера здесь мерк, будто эта лощина впитывала свет.

Здесь почему-то было даже холоднее, чем наверху в скалах, где дули свирепые ветра.

Охотников вел горец-проводник — огромный бородатый мужчина. Он и заметил меня первым. И остановился, а следом за ним остановилась и громадная разноцветная армия охотников.

Вот я — один мальчик. И полтысячи всадников передо мной, они всё еще спускались с горной дороги в лощину. Их армия была такой большой, что ехавшие позади еще даже не видели меня, так что громко ругались и требовали назвать им причину остановки.

Горец-проводник смерил меня взглядом, потом рассмеялся.

— Глядите! Недобиток из секты чертопоклонников сам к нам пришёл!

Я так и не достал из ножен моего ятагана. Я просто стоял посреди лощины.

А вот парочка охотников-джахари уже обнажили мечи.

— Не останавливайтесь здесь! Это проклятое место! — услышал я взволнованный голос другого горца откуда-то из-за спин ехавших впереди.

Кто-то уже угрожал мне, кто-то уже потешался надо мной, кто-то уже натягивал лук…

Но армия расступилась, и вперед выехал командир. Я не ошибся, командиром был тот пожилой джахари с квадратной бородой, который носил на ногах туфли шейха и вез на седле его посох.

— Кто ты, милый мальчик? — ласково спросил командир, криво усмехаясь.

— Это не мальчик, это наваждение шайтана! — раздался крик откуда-то из-за спин всадников, суеверный горец там все не унимался, — Едемте! Не останавливайтесь здесь, не останавливайтесь, Шайтанова Кладка проклята…

— Заткнись, — бросил горцу через плечо командир, а потом подвел коня ближе ко мне, — Так кто ты, сладкий мальчик?

— Я Ила, — сообщил я, — И всю мою семью убили шаэли. А вы ведь охотники на шаэлей, так? Я хочу вступить в ваши ряды.

Командир расхохотался. И те всадники, что стояли достаточно близко, чтобы слышать меня, тоже зашлись хохотом — оглушительным, разлетевшимся горным эхом по проклятой лощине…

— Не смейтесь в этом месте, глупцы! — воскликнул, судя по голосу, все тот же суеверный горец, которого я не видел.

Но мудрого горца никто не слушал.

А командир охотников подъезжал ко мне все ближе, он как бы невзначай положил руку на рукоять своего меча…

А еще через миг он подъехал ко мне достаточно близко, и его конь почуял наконец джинна. И животное тревожно заржало, попятилось назад.

— Дзих, спокойно! Стоять! Дзих, да что с тобой?

Но конь по имени Дзих не слушался всадника, он замотал головой, забил копытом.

— Ну так что, возьмете меня? — спросил я.

Командир теперь посмотрел на меня настороженно, уже без всякой улыбки.

— Я бы с удовольствием, мой сладчайший Ила. Но вот незадача — ты одет, как чертопоклонник из местной секты. А чертопоклонников мы не берем. Мы люди праведные, благочестивые, богобоязненные… Убейте этого безумного мальчонку!

Лучники тут же похватались за стрелы, мечники — за мечи.

Не вышло у нас разговора.

Я же воздел к уже темневшим грозовым небесам руки.

— Алькки-ШЕККИ, пища!

И в следующий миг по проклятой лощине пронесся поток жаркого ветра — будто сюда, в горы, пришла пустынная буря, всесжигающий самум.

И долина сотряслась оглушительным свистом потоков воздуха, которое вскоре утонуло в яростном конском ржании… Будто волк ворвался в конюшню. Кони обезумели — разом, за один вздох, все одновременно. Всадники полетели на камни, и собственные кони топтали их, а на них уже бросались другие кони.

Я теперь хорошо знал моего джинна, мою Алькки-ШЕККИ. Она была простой. Ненависть и ярость к животным, которые не дают ей вкусить мяса, которые носят в себе это вкуснейшее мясо, а джинна не угощают — это раз. Жар — это два. Вот и вся моя Алькки-ШЕККИ. Она любит, когда жарко. Она не любит, когда животные ходят по земле вместо того, чтобы пожираться в качестве пищи. И животные чуют этот голод моего джинна, и все бегут в ужасе…

Они и бежали сейчас. Кони толпой бросились прочь из лощины, подальше от меня, подальше от Алькки-ШЕККИ, они сбрасывали седоков, они топтали их, они кусали и лягали друг дружку, лишь бы поскорее покинуть это место.

О том, чтобы прицелиться в меня из лука, больше не могло быть и речи. Лучники, которые собирались в меня стрелять, уже давно лежали растоптанные на земле. К конскому ржанию теперь добавились человеческие крики — предсмертные крики, крики обреченных.

Командир охотников уже лежал на земле, по нему протоптался собственный конь, сломав ему шею. Голова у командира была неестественно вывернута, изо рта торчал язык, глаза были выпучены, череп был проломлен копытом.

Пара мгновений — и армия охотников обратилась в хаос — в одно месиво перепуганных насмерть лошадей и сброшенных всадников. И смешались в кучу кони, люди…

Половина охотников сгинула сразу — разбившимися о камни, затоптанными насмерть собственными лошадьми. Другая половина еще пыталась что-то сделать.

И вот тогда я добавил жар.

И завоняло гарью, и раздались дикие крики боли, и конское ржание смешалось с визгами человеческими.

Командир говорил мне только что, что охотники — люди богобоязненные и благочестивые. Но молитв здесь я не слышал, только вопли ужаса, смешанные с руганью и бранью.

Кто-то из охотников вспыхивал огнем, становясь живым факелом, кто-то просто терял сознание от жара и падал, у кого-то взрывались головы, тела и конечности — потому что кровь закипала прямо в их сосудах…

Умницей оказалась только девушка. Горянка. Она каким-то образом удержалась на коне, она даже вела насмерть перепуганное животное на меня, хотя пот покрывал её лицо, и её лошадь тоже вся взмокла от жара. Горянка даже умудрилась выхватить из ножен саблю, и её лицо исказилось болью — ибо сабля тоже была горячая.

Жар здесь был такой, что даже камни трескались.

Ну уж нет. Вооруженных женщин я больше не потерплю. Мне хватает и золотой девы с мечом из моих снов.

— Алькки-ШЕККИ, видишь её?

Алькки-ШЕККИ видела.

Я направил все силы джинна на эту храбрую девушку, и горянка за миг обратилась в обугленный черный скелет, она сгорела так быстро, что не успела даже вскрикнуть, и её обгорелые кости повалились на камни и застучали, мешаясь с почерневшими костями её коня…

Вот это МОЩЬ.

Я снова направил мою силу на всех сразу — на выживших. Их теперь оставалась только треть от всей армии охотников. От жара даже воздух в проклятой лощине теперь колебался, и повсюду горел огонь — горели одежды, пылала плоть, хрустели и лопались кости.

Но что-то мне мешало, что-то противодействовало…

Я чувствовал его.

И через миг я увидел высокого страшного безухого негра, он шел прямо на меня. Неспешно и спокойно. Он шел пешим, без коня. И губы его двигались, твердили что-то — не молитву, а заклятие. И в черной руке он нес жуткий костяной изогнутый кинжал. Негра не коснулись ни голод, ни жар моего джинна. Он даже не вспотел.

— На него, Алькки-ШЕККИ, на него, любимая!

Негр пошатнулся, но выпрямился и продолжил свой путь.

Мой джинн был бессилен!

А когда мистика не помогает — поможет меч. Я выхватил ятаган и ринулся на негра. Первый мой удар он отбил своим костяным кинжалом. Он был быстр и умел, да и трудно сражаться с противником, который выше тебя чуть ли не в два раза.

Но второй удар моего ятагана пришелся негру прямо в сердце, я ударил снизу вверх и пронзил грудь колдуна. Следующим ударом я на всякий случай снес колдуну голову, и она укатилась за жуткие круглые камни — «яйца шайтана», как их звали горцы.

Уже обезглавленное тело негра еще пыталось сражаться со мной, ибо сила мага была велика, но я порубил его в куски, и безголовое тело угомонилось.

Тем временем, пока я бился с негром, я утратил контроль над ситуацией, ко мне подобрались пара горцев с саблями. У одного тлела одежда, у второго была обуглена половина лица…

Но оказалось, что подошли они ко мне, не чтобы сражаться.

Горцы оба побросали сабли к моим ногам.

— Хватит! Прекрати это! Прекрати! Мы сдаемся!

— Алькки-ШЕККИ, ты умница, я люблю тебя. Успокойся.

И джинн успокоилась.

Но кони всё ржали, а пережившие побоище люди кричали от боли и ужаса…

В лощине остались всего несколько лошадей, остальные или погибли, или просто ускакали по тропе Изъяза в горы, сбросив всадников. Да еще дюжина человек выжила. Не больше. Вот и все, что осталось от могучей армии принцессы Зиш-Алис.

Стоило мне угомонить джинна — и в проклятой долине сразу стало холоднее. Здесь все еще воняло гарью — тела мертвых людей и животных тлели. Кто-то орал на неизвестном мне языке, придавленный собственным конем.

— Кто главный? — крикнул я, перекрывая вопли умирающего, — Главного ко мне!

— Эмир Басиль ибн Бадр Отважный погиб… — сообщил мне один из сдавшихся горцев, указывая на мертвого командира.

Второй горец, у которого было обожжено лицо, уже лишился чувств от боли.

— Эмир? — воскликнул я в ярости, — Эмир? Ибн? Если это эмир — то я принцесса! Кто командует после него? Кто из выживших? Ну?

Я свирепо оглядывал выживших. Парочка джахари, все остальные горцы. Оно и понятно. Выжили в основном те, кто ехали последними, а в хвосте колонны ехали именно горцы.

Горцы и притащили мне сильно помятого джахари — мужчину среднего возраста, у этого была сломана рука.

— Вот он — командир, — доложил мне один из горцев, — Этот человек платил нам золотом за то, что мы вступили в его отряд! Но он не говорил, что нам придется сражаться с колдуном, вроде тебя, помилуй нас Отец Света…

— Я просто казначей отряда, — промямлил джахари, — Просто казначей.

А умирающий, придавленный собственным конем, все кричал и кричал…

Я бросил взгляд на его умирающего.

— У этого хребет сломан, — констатировал я, — Дайте ему последнюю милость, во имя Отца Света. Ему уже не поможешь.

Один из горцев тут же подошел к кричавшему и перерезал ему саблей горло. Вопли наконец стихли. Тут были еще раненые, но легко — те горцы, что успели поспрыгивать с обезумевших коней и были достаточно далеко от моего жара. Лишь они и выжили.

Алькки-ШЕККИ работала чисто, она не ранила, она сразу убивала. Её жар лишил жизни большинство охотников за считанные мгновения.

Я снова поглядел на человека, назвавшегося казначеем охотников.

— Казначей, значит? У казначея должно быть золото…

— У него есть! — закричал один из горцев.

Мне притащили золото казначея. Мешки, в которых оно хранилось, сгорели, от них остались лишь черные ошметки. Эти ошметки теперь налипли на уродливые громадные золотые слитки неправильной формы — именно в них под воздействием моего жара превратились монеты казначея, они все просто напросто сплавились друг с дружкой.

Я брезгливо поглядел на золото — проклятый желтый шайтанов металл, ради которого эти подонки убивали и насиловали.

— Принесите мне его туфли и посох, — я указал на мертвого «эмира», командира охотников.

Командир погиб еще до того, как я наслал великий жар, а этот жар действовал только на живых и окружавшие их предметы. Так что ни труп, ни вещи «эмира» не пострадали.

— Эти туфли и посох принадлежали шейху Эдварре, — сказал я, — А значит — это собственность секты. Теперь — моя собственность, ибо я последний выживший из «Аль-Хальмуна».

Командира разули, посох сняли с его седла, которое свалилось с погибшей лошади «эмира» и лежало недалеко от трупа главаря — и посох, и туфли поднесли мне с великим почтением.

Я взял резной белый посох Эдварры, покрытый непонятными знаками, но шейхом себя все еще не ощущал.

— Я хочу видеть того, кто вырезал сердца моих братьев в монастыре! — потребовал я.

Казначей хмыкнул, поморщился от боли в сломанной руке.

— Этим колдун занимался, господин. Вон его голова валяется, за камнем.

Ожидаемо.

— Почему вы взяли сердца не у всех?

— У всех не успели бы. Эмир сказал, нам надо поскорее убираться оттуда, не задерживаться в вашем монастыре. Так что мы делали все очень быстро. Колдун взял сердца лишь у тех, кто храбро сражался. Эмир сказал — берем сердца лишь у самых сильных мистиков, у тех, кто сумел дать нам отпор.

— Но вы не взяли сердце Нуса…

— Нуса?

— Он был главным в белой Башне.

— А, ну да, — казначей снова поморщился, на глазах у него появились слезы, но не от раскаяния, просто сломанная рука болела, — Наш эмир сказал, что тот парень раньше служил в «Алифе». И мы не посмели резать человека из «Алифа», пусть даже и дезертира…

— Ты не смеешь так говорить о Нусе, не смеешь называть его дезертиром!

Я ударил казначея по лицу кулаком. Тот в ответ только охнул, заскрипел зубами, весь сжался.

— Где сердца моих братьев, где сердце моего шейха, где сердце моей наставницы Шамириам?

— Все у колдуна, — прохрипел казначей, — Да дайте уже ему!

Мне принесли мешки негра-колдуна. Они не пострадали от жара вообще, на них не было ни пропалины. Видимо, колдун защитил свои вещи от всякой враждебной мистики.

— Достаньте, — приказал я.

Горцы вынули из мешка горшки. Просто небольшие запечатанные глиняные горшки, в таких хранят тушеное мясо. Но эти горшки были помечены, на них были надписи на языке джахари… «Черный», «белый», «женщина», «шейх», «йети». Горшок, маркированный словом «черный», только один — а в нем определенно сердце Бурхана. Также один горшок с сердцем шейха, в горшке, на котором написано «женщина», явно покоится сердце Шамириам. И еще семь горшков, подписанных словом «белый» — здесь сердца белых мюридов, моих братьев. Да два горшка с сердцами йети, эти сердца охотники тоже захватили в нашей обители. Шейх так и не успел впитать мощь сердец йети, добытых нами на охоте.

Итого — двенадцать сердец, напитанных нафашем, мистической энергией.

— А что у колдуна в другом мешке?

Один из горцев охотно сунулся туда, но тут же в воздухе метнулась зеленая вспышка. Горец не успел даже вскрикнуть, он просто упал на камни, в его мертвых глазах застыл ужас.

Горец умер сразу же, меньше чем за один удар сердца.

— Тьфу, — выругался казначей, — Я запамятовал, господин. Вещи колдуна трогать нельзя, у него там черная магия. Тронешь — помрешь.

— Вещи колдуна останутся здесь, — решил я, — Тут им самое место. Пусть так и валяются в этой проклятой лощине. Шайтаново — шайтану. А вот сердца, взятые вами, я заберу. Ибо это — сердца моих возлюбленных. А теперь я хочу видеть того, кто убил шейха.

— За шейха вы уже отомстили, господин, — промямлил казначей, — Вашего шейха наш эмир зарубил. Это он ему бороду откорнал, он же снял его туфли.

— А кто насиловал женщину?

Казначей осмотрелся.

— Да вот этот…

Горцы уже притащили мне второго выжившего джахари. У этого было чуть обожжено колено, но в целом он не пострадал. Молодой парень. С виду вроде даже красивый, обычный человек…

Очень жаль. Я бы предпочел, чтобы насильником оказался горец или негр, или западный рыцарь, а не мой собрат-джахари.

— Шахва у нас мастер этого дела, — пробурчал казначей, — Он и мальчонку оприходовал, там, в вашем монастыре… У него член в штанах не держится, вот что.

— Лучше бы тебе было умереть в бою, Шахва, — сказал я, — Но по воле Творца — ты достался мне живым. Отрубите ему его половой орган.

Горцы тут же бросились крутить несчастного, но Шахва оказал сопротивление, он съездил одному горцу по уху, потом заорал:

— Ах ты тварь, лучше убей! Я не желаю жить евнухом…

— Ты не долго проживешь евнухом, — ответил я, — Не переживай. Ты скоро умрешь от кровопотери, в мужском органе — важный кровеносный сосуд. Ты истечешь кровью и погибнешь. Я был когда-то учеником лекаря, я знаю.

Шахва, конечно, не смог одолеть сразу трех горцев, схвативших его. У Шахвы выбили кинжал, стянули с него штаны…

И Шайтанова Кладка огласилась нечеловеческим звериным криком боли.

— Принесите мне остальные вещи вашего самозванного «эмира», — потребовал я, игнорируя вопли Шахвы.

Я обыскал мешки Басиля ибн Бадра, звавшего себя эмиром. Из интересного тут обнаружилось два фирмана — официальных документа. Первый был подписан самой принцессой.

Меня охватил великий ужас. И еще ярость.

— Я не приносил тебе никаких жертв, нечистый! Сгинь!

— Ну как же, как же… А половой орган этого парня? Вон он валяется. А голова черного колдуна? Вон она лежит. А горелая плоть, разбросанная по всей моей долине, а сотни трупов? Это ценные дары, Ила. Знаешь, раньше, в прежние времена, мне приносили здесь в жертву детей, новорожденных младенцев. И еще девственниц. Горцы почитали меня. Вот только твой шейх сверг моих идолов и запретил горцам чтить меня. Он был редкостным ублюдком, твой шейх. И я так скучала все это время здесь без человеческих жертвоприношений, совсем одна-одинешенька…

— Замолчи!

А горцы тем временем переполошились, и даже казначей забыл про свою сломанную руку и глядел на меня с тревогой.

— С кем господин разговаривает?

Но горцы, хорошо знавшие эти проклятые места, уже догадались.

— Он говорит с шайтаном, с невидимым шайтаном! Заткните уши, друзья! Помоги нам Отец…

Все выжившие горцы повалились на землю, лицом вниз, заткнули уши руками, стали твердить молитвы. А казначей так и стоял с открытым ртом, глядя то на меня, то на круглые камни, на которых стояла шайтан.

Они не видели её. Зато я видел. Шайтан явилась только мне.

Шайтан была совершенно голой и ярко-красной. У неё были большие груди, за спиной — маленькие крылышки, тоже красные. Глаза большие и полностью черные, без зрачка. Черные волосы на голове уложены, как два рога. И еще был хвост — очень длинный, между ног спереди.

Шайтан стояла на камне и помахивала этим хвостом на манер хлыста.

Шайтан была вовсе не похожа на джинна. И говорила она на классическом книжном джахарийском. Я такой слышал в этих глухих местах только от одного шейха…

— Ты большой молодец, Ила, — говорила мне шайтан, — Вот только мало крови, мало возмездия. Нужно больше! Утопи в крови всю Джахарию, весь мир, мой маленький мальчик…

— Не смей говорить со мной!

Я отвернулся от шайтана, встал на колени, поднял взгляд к небесам, открыл было рот…

— Ну да, конечно, — раздался ехидный голосок шайтана за моей спиной, — Читай молитву. И тогда я уйду, разумеется. А если я уйду — ничего не узнаешь. Этого хочешь, а?

Соблазн был слишком велик.

Я встал, снова повернулся к шайтану.

— А что я могу от тебя узнать?

— Да все, что захочешь. Спрашивай! Ты же принес мне жертву. Мы, шайтаны, в отличие от вашего Бога — народ порядочный. Мы заключаем сделки, мы их соблюдаем…

— И всегда врете, — закончил я за шайтана.

— Не всегда, — не согласилась шайтан, — Как можно всегда врать? Ложь же не берется из ничего, верно? В основе любой лжи всегда лежит истина, сам знаешь. Просто сильно искаженная. Так что врать всегда невозможно.

Шайтан уселась на камень, закинула ножку на ножку, поверх ножек положила свой длинный хвост.

— Расскажи мне. Расскажи мне про джиннов, про ангелов, про шайтанов… Расскажи мне, кто такой султан! — потребовал я.

— А почему тебя это интересует?

— Сама знаешь. Моя мама была джинном, и моя супруга — тоже джинн. А Ангела я вижу во сне уже многие годы… А султан — о нем говорил мне шейх. Но я так и не понял, кто это или что это. Расскажи мне о них! Расскажи мне о Боге. Есть ли Он? Кто Он — Отец Света или Творец?

— Ух, как много вопросов!

Шайтан встала и принялась весело скакать с камня на камень. И говорила…

— Бог, конечно, есть. Впрочем, это знание тебя не спасет, как оно не спасает большинство людей. Что толку знать о Боге, если ваши грехи и пороки все равно приведут вас ко мне? Знание ума — ничто, если сердце отравлено похотью. Ты можешь называть Бога Творцом, если тебе так удобно… А кто такой Отец Света — мне неизвестно. Выдумка твоего шейха, скорее всего. Он вообще был большим выдумщиком, человек, называвший себя Эдваррой.

Про нас, шайтанов, я могу рассказать тебе многое. Мы не такие, как вы, люди, но мы и не такие, как джинны. Вы можете выбирать между добром и злом, а мы этого сомнительного удовольствия лишены. Мы уже выбрали сторону — на заре времен, во времена Сотворения. И с тех пор служим злу и только злу. Погубить род человеческий — вот наше желание. И ты понятия не имеешь, на что мы способны… Мы подменяем Бога в сердце человеческом чем угодно — золотом, семьей, друзьями, государством, искусством, работой, справедливостью, благочестием, служением всякой ерунде… Сама-то эта ерунда безобидна, но когда она занимает место Всевышнего у кого-то в сердце — вот тут и начинается веселье для нас. Хап! И человек уже наш. Но да не об этом речь. Суть в другом.

Суть в том, что выбрав сторону против Творца на заре времен — мы потеряли возможность видеть истину. Мы отстранены от духовного мира, и, боюсь, навсегда. Мы когда-то созерцали Бога, но теперь Его лик и Его дела сокрыты от нас. Так что мы можем лишь предполагать, прогнозировать, что происходит сейчас в мире Духа. Мы видели мир в момент Сотворения — но дальше ослепли. И с тех пор мыкаемся, как слепые котята. Но мы умны. Мы дьявольски умны. И используем наш ум, чтобы всегда быть на шаг впереди человека. Мы бы были и на шаг впереди Господа, но ведь это невозможно… Вот какие мы, шайтаны. Мы не можем менять свою форму, не можем менять своей манеры действовать. Так вышло.

Мы все одинаковые, к сожалению. Мы потеряли нашу индивидуальность, потому что зло — всегда одинаковое, всегда одно и то же.

Что же касается джиннов, то они подобны людям. Только люди умеют получать опыт и жить, а джинны — не вполне. По причинам, которые я тебе излагать, разумеется, не буду — джинны не доделаны. Они не могут полноценно жить, но очень хотят. А потому завидуют людям и иногда нападают на них. Чтобы хоть через людей, хоть чуть-чуть причаститься к жизни.

У джинна, в отличие от шайтана, ума почти что и совсем нет. Джинн — это страсть. Но джинны, как и люди, все разные, они могут служить добру, а могут и злу. Но они наивны, как дети. Жуткие детишки. Недоделанные детишки Творца, нелюбимые… Их жалко немножко.

О ком ты там еще спрашивал, мой любознательный Ила? Ангелы? Про Ангелов я говорить не могу. Они — мистические энергии Творца. И, боюсь, что одна мысль о них развоплотит меня сразу же, немедленно. Так что об Ангелах мы толковать с тобой не будем. И уж тем более не будем толковать о султанах. Знаешь ли, есть вещи, о которых опасаюсь говорить даже я…

Ну а теперь, Ила — ступай в деревню. Ты ведь этого хотел, да? Гляди, ты получил от меня все ответы. Но ответы тебя сейчас не интересуют, не так ли? Тебя интересует это поганое горское селеньице. Как там оно называется? Бакараш, Быкаваш, Бульбанаш….

— Бакарах, — произнес я, как зачарованный, наблюдая за прыжками шайтана по камням.

— Ага. Ба-ка-рах. Иди туда. Эти люди из Бакараха клялись шейху в вечной верности, а теперь пришли охотники, и в Бакарахе их встретили. Как друзей встретили. И старейшины Бакараха польстились на золото, и десятки парней из Бакараха вступили в отряд охотников. Они грабили вашу обитель, Ила. Они убивали твоих друзей. Они убили Нуса! Нуса горец убил, он нанес последний удар. Горец из Бакараха. А теперь у меня к тебе вопрос — не должен ли Бакарах заплатить кровавую цену за свою измену?

— Должен, — тупо повторил я.

И ярость во мне всё росла.

— Ну вот и ступай. Убей там всех. Бакарах стали людьми принцессы теперь, а принцесса, напоминаю, убила всю твою семью. Верши же месть. Это справедливо. А справедливость это чудесно. Самые ужасные преступления, самые страшные грехи — они обычно совершаются людьми во имя справедливости. До встречи, мой Ила. Удачи!

И шайтан исчезла, растаяла алым дымком.

Я подошел к одному горцу, все еще лежавшему на земле, лицом вниз, и все твердившему молитву.

Я пнул горца ногой.

— Вставай.

Горец опасливо поднялся, его товарищи встали следом за ним. Вид у всех был перепуганным насмерть.

— Тварь ушла? — спросил меня горец.

— Тварь ушла. Убейте этого поганого казначея. И добейте выживших.

Горцы обнажили сабли. Казначей со сломанной рукой был уже не воин, он попытался сбежать, но ему за один миг откорнали голову. А вот выживший, которого пришлось добивать, тут нашелся только один — какой-то несчастный, полностью обгоревший до костей.

У десятка горцев, которые теперь беспрекословно исполняли мои приказы, у самих были только синяки и ссадины…

Все что осталось от великой армии охотников принцессы — кучка парней из Бакараха. Которые выжили лишь потому, что шли в самом конце колонны.

— Славно. А теперь ведите меня в ваше селение. В Бакарах.

Горцы забеспокоились.

— Этого мы не сделаем, господин.

— Я там никого не трону. Просто хочу удостоверится, что в Бакарахе не осталось охотников.

— В Бакарахе наши семьи…

— Ну я же сказал — я никого из ваших семей не трону. Просто проверю, не спрятался ли там кто-то из охотников. Клянусь вам. И вас самих тоже не трону. Я вас понимаю. Вам просто очень сильно хотелось золота, поэтому вы и вступили в отряд охотников. Это можно понять, это можно простить.

Горцы еще посомневались. Потом даже посовещались, и я им не мешал. Наконец один из них кивнул:

— Хорошо. Но ты поклялся нам, Ила.

— Я держу свое слово. Возьмите кто-нибудь это сплавленное золото, возьмите сердца шаэлей, возьмите туфли и посох шейха. И идемте.

Горцы на самом деле проводили меня в Бакарах — мы пришли туда уже ближе к утру, когда минула ночь, и начало светать. Я думал, что мне станет легче, когда я покину проклятую долину, Шайтанову Кладку, но мне не полегчало — весь путь я прошел, как в тумане…

И вот — Бакарах. Большое селение, на горном склоне. Тут был даже храм Отца Света — каменный и двухэтажный, с минаретом. И несколько сотен домов.

Мы вошли в селение, и жители, несмотря на ранний час, вышли встречать нас, они удивлялись, видя меня. А вот и старейшины — все бородаты, благообразны…

А вот и их семьи, их жены, дети, внуки, правнуки.

Я воздел руки. Пусть все горят адским пламенем. ВСЕ. Ибо эти люди — изменники и предали шейха.

Один из сопровождавших меня горцев наконец сообразил, что я не собираюсь соблюдать мою клятву. Нарушить клятву — что может быть проще для меня? Клятва — просто слова. А слова — это ветер, так говорят.

Горец схватился за саблю, но было уже поздно. Бакарах лежал передо мной, а я воззвал к моей возлюбленной Алькки-ШЕККИ.

Пусть горят. Пусть все горят.

И никто меня не остановит.

Горец с саблей ринулся на меня, но его просто отбросило назад всесшибающей волной жара. И заодно обварило ему обе руки и лицо, и даже его сабля оплавилась…

Я теперь стал сильнее. Еще сильнее, чем там, в Шайтановой Кладке!

Моя Алькки-ШЕККИ росла внутри меня, училась. И вот теперь — я научу её ИСТИННОЙ ярости.

Остальные горцы, стоявшие рядом, просто не успели среагировать. Возможно не понимали, что я делаю, а возможно по простоте душевной не ожидали, что человек может так легко нарушить свою клятву.

Но что-то меня все же остановило.

Я не знал, что именно. Совесть? Но в тот момент у меня больше не было совести. Творец, Отец Света? Возможно. Вернее всего сказать, что меня остановил мой ум.

В секте шейха Эдварры меня учили презирать ум — ведь ум есть помощник тела в борьбе против Духа. А ум вот взял и остановил меня. Но проблема состояла в том, что остановил он только меня. А не мою Алькки-ШЕККИ. У джинна ума толком не было, здесь шайтан не соврала мне…

Джинн не умела сама творить или делать, она лишь подражала мне, следовала за моими чувствами, как корабль за маяком. И сейчас я источал ярость, ненависть, и Алькки-ШЕККИ, моя жена, напиталась моей ненавистью. А ненависть, неуравновешенная умом — страшное дело.

И Алькки-ШЕККИ рвалась из меня — жаром, голодом, смертельными мистериями. Она всех здесь убьет — мужчин, женщин, стариков, детей… Она уничтожит все селение, весь Бакарах целиком. Говорить с ней, когда она в таком состоянии — абсолютно бесполезно.

Я потерял связь с собственным сердцем, а потеряв связь с ним, потерял связь и с джинном! Случилось то, от чего так предостерегал меня шейх — джинн теперь властвовала надо мной, а не я над ней. Вот она, ловушка шайтана!

Я забыл все слова молитв, все техники медитаций, все святые слоги могущества…

Я терял и власть над моим телом, теперь это джинн управляла моими руками, ногами, даже моим языком…

— КАРА! СПРАВЕДЛИВОСТЬ! БАКАРАХ! ЖАРКАЯ ПИЩА СПРАВЕДЛИВОСТИ!

Джинн прокричала это моим ртом.

Надо было что-то предпринять, немедленно, в течение одного вдоха…

И я сделал единственное доступное мне. Вложив в это движение всю мою оставшуюся волю — я сунул руку в мешочек на поясе, достал змеиный амулет, снятый с тела командира Басиля, а потом кое-как, резким движением, трясущейся рукой натянул амулет на цепочке себе на шею.

Джинн не сопротивлялась этому. Она не знала, что это за амулет. Слишком сложные материи для неё.

Но ведь этот амулет подавляет всю мистику, так?

Один миг ничего не происходило, и джинн во мне продолжала торжествовать и бесноваться. У одного из старейшин, который подошел ближе всех ко мне, вспыхнула пламенем мохнатая папаха на голове…

А потом цепочка осела на моей шее ниже, амулет коснулся моей груди. И я ощутил холод там, где он касался меня. И рубиновые глаза серебристой змеи-амулета вдруг вспыхнули, запылали нездешним огнем.

Я услыхал громкое шипение, исходившее из амулета — оттуда и прямо мне в сердце.

Меня будто ударили по голове огромным молотом со всей силы, будто вышибли из меня весь дух, будто сбросили с самой высокой горы вниз…

Я рухнул на колени. Господи, помилуй!

Что я наделал, что? Зачем я убил всех тех людей в Шайтановой Кладке? ЗАЧЕМ? Я ведь мог убить одного их командира моей мистикой, а остальные бы испугались и сдались… Но я зачем-то убил их, погубил всех, почти все полтысячи человек. Даже рыцарей, даже иноземцев, которые наверняка и по-джахарийски-то не говорили, и не понимали, что происходит, против кого их заставляют сражаться и почему…

За что я их убил? Воистину, я великий грешник, и нет мне места на земле! А до этого я также убил Муаммара, а Муаммар был благородный человек и воин, настоящий мужчина, не то, что я…

И мой шейх, я подвел моего шейха! И всю мою семью до этого…

Слабак. Маленький и беспомощный. И становящийся убийцей, монстром, лишь только стоит ему дорваться до власти…

Нет. Это не я.

Это ведь не я сделал — не я убил тех людей в лощине, и Муаммара тоже. Это джинн сделала. Алькки-ШЕККИ. Проклятая безмозглая сука Алькки-ШЕККИ!

Я ненавижу её. Пусть она умрет! Пусть она отвечает за грехи и смерти, а не я…

И в этот миг я ощутил страшное — нечто непоправимое. Алькки-ШЕККИ внутри меня взревела, а потом умерла. Умерла навсегда, бесповоротно, убитая моей ненавистью. И черные частицы полетели у меня из носа, ушей, рта, глаз…

Черные, обращающиеся на глазах в серые. Мертвые частицы, они пеплом опадали на землю и тут же развоплощались.

Моя супруга Алькки-ШЕККИ была мертва. Я убил её моим сожалением, моим обвинением против неё…

Её больше не было. Нет Алькки-ШЕККИ.

— Помогите мне, — заканючил я, — Помогите, ну же. Снимите с меня эту штуку!

Но горцы просто стояли и в страхе глядели, как из меня лезут последние уже мертвые частицы джинна. Старейшина уже потушил свою папаху, затоптал её ногами, а горец, которому я обжег лицо, громко ругался, а в селении лаяли разом все собаки… И всё. Моя джинн успела сейчас сжечь лишь одного человека, да и то не до смерти.

В глазах у меня темнело, я кое-как нащупал цепочку на шее, сорвал с себя проклятый амулет и отшвырнул прочь. Амулет упал в дорожную пыль, рубиновые глаза змеи погасли — медленно, будто тварь засыпала…

Интересная штука. Пожалуй, это самое черное, самое демоническое, с чем я имел дело до сих пор.

Я теперь понимал, каким образом этот амулет гасит всю мистику. На шаэлей он, видимо, действует на расстоянии, а на меня, повелителя джиннов — только если непосредственно касается меня. Он заставляет человека чувствовать вину — такую сокрушительную, что это ломает человека полностью. А потом заставляет человека переложить эту вину на собственную мистику, на свои способности — объявив их абсолютным злом. И способности умирают, мистика уходит…

Вот так это действует. Вот так умерла моя супруга Алькки-ШЕККИ. Чтобы носить такой амулет на шее нужно быть конченым злодеем без совести, каким и был «эмир» Басиль ибн Бадр. Ну или святым.

Я теперь понимал, почему этот амулет не смог обессилить Нуса там, в монастыре, когда охотники ворвались в обитель, я понимал, почему Нус забрал с собой четверых врагов, прежде чем умереть. Нус ведь и так ненавидел мистику. Конечно, этот амулет не смог сокрушить его полностью. Мировоззрение Нуса было противоядием против этого амулета.

А вот моего джинна он просто убил. Я больше не чувствовал Алькки-ШЕККИ в моем сердце. А через миг я уже забыл её имя сердца…

Как звали моего джинна, мою жену? Я не помнил, никак не мог вспомнить.

Я тяжело поднялся на ноги.

— Воды, — простонал я, — Воды!

Кто-то поднес мне флягу, и я жадно припал к ней.

Один из горцев, пришедших со мной, что-то яростно и шумно втолковывал старейшинам на своем распевном языке, которого я не знал. Наверняка говорит им, какой я великий маг и мистик, говорит им, что меня надо слушаться, а не то я снесу их деревню с лица земли…

Пусть так и думают. Сейчас главное, чтобы горцы верили, что способности у меня все еще есть. А иначе меня просто растерзают. Скольких парней из этого селения я убил там, в Шайтановой Кладке?

С охотниками ушло полсотни человек отсюда, а вернулись — десяток…

Я мрачно и свирепо глядел на горцев, а они все говорили и говорили — не со мной, а друг с дружкой. Я знал, что горцы любят говорить, любят советы, сборища… У них же нет ни короля, ни принцессы. Они сами по себе, вот и болтают.

Я теперь понимал, в чем состоял истинный план шайтана. Не в том, чтобы я, отравленный внушенной мне яростью, пришел сюда и убил всех жителей. Нет, не на это шайтан рассчитывала. Шайтан хотела, чтобы я потерял власть над моим джинном, а потом одел бы амулет, желая остановиться, и убил моего джинна.

Так и случилось. Горе мне! Я теперь стал вдовцом. И к тому же еще бессильным — во мне больше не было никакой мощи, я ощущал это. Я стал обычным юношей, тем, кем был до встречи с Алькки-ШЕККИ.

Алькки-ШЕККИ. Теперь я, по крайней мере, вспомнил её имя. Но толку от этого не было. То было имя мертвеца, мертвого джинна.

— Ну хватит болтать! — прикрикнул я на горцев, — Вы согрешили перед шейхом, и сами это знаете. Вы предали господина, которому клялись в верности.

Самый статный и бородатый старейшина тут же чинно вышел вперед, поклонился мне. Не слишком низко, чтобы не утерять достоинства, но и не слишком коротко, чтобы не выглядеть невежливым.

— Мы просим прощения, добрый человек, — пропел старейшина с сильным горским акцентом, — Нас ввели в заблуждение. Слуги принцессы обманули нас. Прошу вас — будьте нашим гостем.

Взгляд старейшины тем временем не отрывался от кусков золота — тех, которые мы привезли с собой.

— Забирай это золото, — я махнул рукой, — Слуг принцессы я убил, как тебе уже наверняка рассказал твой сородич. А мне дай самого лучшего коня, воды и пищи. И вы, по милости Отца, больше меня никогда не увидите.

Старейшина удивился, но быстро смекнул что к чему, он тут же принялся раздавать указания.

Очень скоро мне подвели коня, навьюченного припасами.

Горцы, не дожидаясь даже моих указаний, приторочили к седлу лошади мешок с сердцами шаэлей, шейха и йети, а еще белый посох шейха и его же красные туфли — те, что были сняты с нечестивых ног командира охотников.

Я же подошел к валявшемуся в пыли змеиному амулету, некоторое время с омерзением смотрел на него, а потом, преодолев себя, все же поднял артефакт и сунул в мешочек на поясе. Там он мне повредить не сможет. Эта вещь, хоть и очень темная, но полезная.

Интересно, кто и где изготовил этот амулет? Может быть колдун-негр привез эту мерзость из своей родной страны?

Я подошел к поданному мне коню, погладил его по морде, взял под уздцы…

Конь не убегал, не боялся. Хороший горский конь, черной масти. На самом деле лучший в селении, старейшина не пытался меня надуть, он честно выполнил мое указание.

И вот тогда я окончательно осознал, что нет со мной больше Алькки-ШЕККИ. Животные меня больше не боялись. Я вдруг почувствовал себя одиноким, очень одиноким… Самым одиноким во всей Вселенной.

Часть меня, та, к которой я уже успел привыкнуть, теперь была мертва.

А я её даже похоронить не могу, ведь у джинна нечего хоронить, от мертвого джинна не остается тела.

И, не говоря больше горцам ни слова, я запрыгнул на коня и ускакал прочь по горной дороге. Я помнил, как ездить на коне, шейх же учил меня, еще по пути в монастырь.

А на стремительно светлевших утренних небесах все собирались тучи — они со вчерашнего дня собирались, хоть пока что не пролили ни капли дождя. Но скоро придут гроза и буря. Я чувствовал.

Гроза грянула лишь к полудню — обрушилась на горы ливнем, громом и свирепыми ветрами. Продолжать путь дальше не было никакой возможности, ливень и ветер просто сбросили бы меня вниз, покатили по горной тропе, вместе с конем, если бы я дерзнул идти дальше.

Да и сил у меня уже не было. Я не спал больше суток.

Я нашел пещерку, раньше явно облюбованную медведем или другим чудовищем — тут повсюду валялись козлиные кости, тут воняло звериным духом, но самого монстра на месте не было — я спрятался в пещерку вместе с лошадью, постелил бурку, упал на неё и тут же уснул.

Мне приснилась Алькки-ШЕККИ, моя погибшая джинн — будто она во мне…

Но когда я проснулся, её не было, только пустота внутри, и все еще бушевавшая буря вокруг.

Я поспал еще, и, проснувшись во второй раз, выспавшись, наконец понял, что именно произошло.

Шайтан наслала на меня ярость, заставившую меня отправиться в Бакарах с намерением перебить все селение, уничтожить там всех. Точнее говоря, шайтан своим колдовством и своим очарованием усилила ту ярость, которая уже была во мне — усилила её в тысячу раз! И я совершил ошибку, глупость, поддался чарам. А за одной ошибкой всегда следует вторая…

Вот так я наделал ошибок, и так я убил моего джинна.

Я был одержим шайтаном в тот момент. Но одержимость шайтаном, как я понимал теперь — вовсе не то, что одержимость джинном. Когда ты одержим джинном — у тебя нет выбора. Джинн захватывает тебя полностью, целиком, и джинн привносит в тебя собственное, нечто новое.

Шайтан же действует совсем иначе — шайтан лишь усиливает самое злое, самое мерзкое и черное, что уже есть в твоем сердце. Но выбор ты все еще делаешь сам, шайтан не способен сломить твою свободу воли до конца. Шайтан просто нашептывает, соблазняет, склоняет… Шайтан — много тоньше джинна, много умнее.

Джинн пожирает человека, шайтан же направляет человека неверным курсом. Джинн слишком глуп, он не различает добра и зла, шайтан же — различает прекрасно, но всегда выбирает зло.

И джинн оставляет тебя опустошенным, а шайтан — наделавшим ошибок и несчастным, согрешившим.

Я теперь знал и понимал эту разницу. И вот — я наконец великий мистик, как я когда-то и мечтал. Мне открыта разница между джинном и шайтаном. Но какой ценой? Да и разве об этом я мечтал?

Это был трудный опыт. И я понимал, что надули меня на славу. Я помнил речи шайтана, когда она скакала по камням, я тогда слушал, как очарованный, внимал тайному знанию, а шайтан на самом деле не рассказала мне ничего нового, ничего интересного!

И все её слова и речи — были лишь прикрытием, чтобы вложить в мое сердце ЯРОСТЬ. Не словами и не речами, а на уровне чувств. Шайтан сказала много слов, но на самом деле слова не имели значения, значение имело лишь то, что шайтан в тот момент ковыряла мое сердце, точила его, как червь, вкладывая в меня ЯРОСТЬ…

И вот — я все потерял.

Зло повсюду, зло подстерегает, зло ждет своего часа. И каждый мистик под его ВЕЧНЫМ надзором, и соблазн поддаться злу слишком велик…

Я теперь понимал слова Нуса, сказавшего мне несколько дней назад, что сама мистика — зло, ибо человек устроен так, что просто не сможет избежать соблазна, что обязательно использует свои способности во зло!

Страшное открытие, кошмарное. И подтвержденное мной только что.

Да, конечно, я сумел в последний момент остановиться и не стирать Бакарах с лица земли, но какой ценой?

Я теперь больше не верил ни в людей, ни в себя… А что касается Всевышнего — то я просто не знал.

Буря продолжалась два дня, и все эти два дня я прятался в пещере. Воды и пищи у меня было полно, горцы дали мне с собой много, они мне дали даже корм для коня.

От Бакараха до тайной обители шейха — почти сутки пути по горам, если ехать, не делая привалов. Однако я вернулся к монастырю лишь через четыре ночи после того, как покинул Бакарах…

И я не встретил по пути ни единого человека, только видел паривших в небесах орлов, они явились, когда гроза стихла.

Но все еще было пасмурно, дождик теперь шел мелкий, а небо все еще было в тяжелых серых облаках. Небеса оплакивали гибель секты «Аль-Хальмун», гибель её согрешившего и сошедшего с пути истины шейха, гибель моих братьев, смерть охотников на шаэлей…

Сотни сгинули здесь за последние дни. И остался один я.

Была первая половина дня, когда я достиг монастыря. Я притаился на горной тропе, которая вела от родника к обители, и некоторое время прислушивался, вглядывался в кусок северной стены монастыря, который я отсюда видел.

Ни звука.

И северная стена совсем развалилась, под ней уже лежала целая груда выпавших кирпичей. После смерти шейха эта обитель гнила на глазах, как человеческий труп.

Но где же стервятники, которые должны слететься на этот труп, где люди принцессы, где сама принцесса?

Тут никого не было.

Я спустился ниже, ведя за собой коня под уздцы, ехать по все еще мокрым камням было просто опасно. И в нос мне ударила трупная вонь…

Я не хотел видеть того, что внутри обители, я не хотел этого обонять. Мертвецы там, особенно по такой погоде, уже должны были обратиться в трупное месиво, в зловонную жижу.

Теперь, стоя уже возле самой закрытой северной калитки, я услышал жужжание мух за стенами монастыря, и меня затошнило.

О, Творец, сколько еще раз я должен сюда вернуться, в это проклятое теперь место? Я знал, что сейчас мне придется посетить обитель снова — как минимум еще один раз. У меня там было неоконченное дело, у меня была одна догадка, которую я обязан был проверить.

Я покопался в моих мешках, навьюченных на коня, и достал один запечатанный горшок — тот, в котором хранилось сердце шейха. Если моя догадка верна — то вот он, ключ к самым запретным тайнам этого монастыря, я держу этот ключ в моих руках.

Я не стал обходить монастырь и идти к воротам, располагавшимся с юга. В этом просто не было нужды, да и идти потом через заваленный гниющей плотью двор мне совсем не хотелось. У северной стены, разрушавшейся на глазах, теперь была большая куча кирпича. Я залез на эту кучу, оттуда на стену, а там я привязал веревку к торчавшему и вроде бы крепко сидевшему кирпичу, и уже по ней спустился вниз, на двор обители…

Тут все было даже страшнее, чем я ожидал увидеть. Гроза и ливень залили двор водой полностью, её тут было по колено. И сгнившие куски мертвецов плавали в воде, их разнесло по всему двору, а мухи резвились, жужжали, метались на двором. Дождик все еще шел, но был мелким — такой дождик мухам не помеха.

Вода отсюда, конечно, уйдет, но нескоро. Монастырь стоит на голом камне, здесь нет ни почвы, ни земли, ни рукотворных стоков, вот воде и некуда уходить. А чтобы она стекла вниз с холма в пустыню или испарилась — потребуется еще несколько суток.

Снимать сапоги мне совсем не хотелось, не хватало еще наступить голой ступней на кусок трупа. Так что я прямо в обуви опустился по колено в бурую воду и побрел к зеленой Башне шейха, стараясь поменьше дышать или смотреть по сторонам.

В руках я нес горшок с сердцем шейха, за пояс у меня были заткнуты несколько крепких мешков — благо, мешков мне с собой горцы дали много.

Я вошел в Башню шейха, здесь воды не было, пол Башни располагался много выше уровня двора. В Башне царила тьма, все свечи давно погасли. Странно, но мертвечиной тут совсем не пахло.

Я нашарил в темноте свечку, это было легко, ведь здесь на полу много свечей. Достал из мешочка на поясе огниво, зажег свечку…

Ничего не изменилось. Здесь никто за последние дни не побывал, кроме меня и того отважного горца по имени Вурза. Останки шейха все еще были разбросаны по всей Башне, но они почему-то не гнили, а просто сохли. Тут не летало даже ни одной мухи — будто мухи избегали этого места…

Говорят, что останки святых никогда не гниют, что они свободны от тлена. На Западе даже есть дикие традиции поклонения останкам святых, рыцари обожали кланяться каким-то сушеным рукам, головам, трупам своих праведников.

Может и с шейхом также? Но этого человека было очень трудно назвать святым или праведником.

Мой взгляд, будто против моей воли, сам собой устремился к тонувшему во тьме потолку Башни…

Тут ли еще та тварь, что жрала тело шейха? Я этого не знал. И знать не хотел. Нужно было быстрее делать положенное и скорее убираться отсюда.

Я прошел к люку в полу, сунул ключ в замок, открыл люк, спустился вниз по серым ступеням…

Потом зажег большие свечи в подземной лаборатории шейха. Здесь тоже ничего не изменилось, лаборатория была в том же виде, в котором я её оставил.

Я прежде всего прошел к ящикам, заполненным золотом, и принялся набивать мешки. Куда бы я ни отправился дальше — золото мне пригодится. Правда, очень неудобно, что оно в слитках. Не смогу же я расплатиться в оазисе за еду, воду и ночлег целым слитком? Я вроде бы где-то слышал, что золото — мягкий металл и его можно резать прямо ножом… Я вынул из ножен кинжал, поковырял слиток — слиток на самом деле крошился, но с трудом, приходилось прикладывать усилие.

Значит, разрежу, но это уже потом.

Я взял себе шестнадцать слитков из ящиков, я набил ими мешки. Больше мой конь все равно не утащит, мне ведь придется еще везти еду, воду и другие припасы, а не только золото.

То, чем я занимаюсь — это же не воровство? Я теперь стал последним выжившим из секты «Аль-Хальмун», согласно традиции — я стал шейхом секты. А значит это золото, как и все имущество секты — теперь мое. Да и шейх задолжал мне, еще когда был жив, он пытался отнять мои способности и убить меня! А значит, справедливо, если я возьму это золото шейха себе, в качестве штрафа за то, что творил шейх Эдварра.

Набив золотом мешки, я с сомнением поглядел на алхимическую лабораторию шейха, стоявшую на столе. Все эти колбы, пробирки, трубки… Нет, это брать нет смысла. Я все равно это все никуда не довезу, все разобьется по дороге, превратится просто в осколки стекла. А пользоваться лабораторией я не умею.

Ну и наконец главное.

Я взял в руки горшок с сердцем шейха, подошел к загадочному черному ящику, стоявшему у стены — к тому огромному ящику, в котором мог бы поместиться человек, в котором не было ни дверцы, ни замка.

Моя догадка состояла в том, что этот ящик открывается не ключом, а мистической силой — «нафашем» шейха. Шейх наверняка как-то заколдовал этот ящик, чтобы ящик открывался лишь ему одному. Теперь сам шейх мертв, но его сердце, напоенное его силой — вот оно, у меня в руках, в горшке.

И я поднес горшок к ящику, руки у меня дрожали.

Ничего не произошло, никакая тайная дверца не распахнулась. Черный прямоугольник из непонятного металла так и остался закрытым черным прямоугольником. Может быть это вообще не ящик, а что-то другое? Или я ошибся, и он открывается вовсе не мистической силой шейха, а иначе? Или возможно он открывается лишь силой и волей живого шейха, а не мистической энергией его мертвого сердца?

Я некоторое время раздумывал, держа горшок возле ящика. Потом я поставил горшок на ковер, вплотную к ящику, и погрузился в медитацию сердца на образ шейха.

«Эдварра», — повторило мое сердце имя шейха.

Все еще ничего не происходило. Ящик не реагировал ни на сердце шейха, ни на его имя. А может быть мне нужно использовать тайное имя шейха, имя его сердца? Но я не знал этого имени. Свое имя сердца я шейху раскрыл, еще когда шейх водил меня к черным камням в Долину Крови и творил там непонятный обряд, а вот собственное имя сердца шейх мне так и не сказал — ни тогда, ни потом. Шейх Эдварра унес это имя с собой в могилу, на тот свет. А у мертвецов уже не спросишь.

Я повторил известное мне главное имя шейха вслух:

— Эдварра.

Ничего. Я произнес полный титул:

— Шейх Эдварра ибн Юсуф аль-Маарифа аль-Хальмун Сновидец Ветхий днями.

Я вспомнил даже то имя, которое носил шейх в детстве, до того, как примкнул к еретической секте — это имя я слышал в моих ночных путешествиях, когда мы с белыми братьями исследовали жизнь нашего шейха в наших снах, когда растили шейха и отдавали ему силу…

— Асад?

Но ничего не работало. Ни полный титул, ни главное имя, ни детское имя.

Я снова погрузился в медитацию сердца, я стал повторять все известные мне имена шейха подряд — чтобы воздействовать на этот ящик одновременно и словами, и образами шейха в моем уме, и энергией, сокрытой в горшке с сердцем Эдварры…

А потом я разозлился, выхватил кинжал и одним ударом сбил с горшка запечатанную крышку.

И тут же перепугался того, что сделал — ибо нафаш хлынул из горшка широкой струей, ослепительно ярким фонтаном света…

Сама комната вдруг вся наполнилась светом, будто в ней наступил яркий полдень. Частицы, из которых состоял рвущийся из горшка нафаш, чем-то напоминали частицы джинна, вот только, в отличие от джинновых, они были золотыми, ослепительно сиявшими, а еще были мельче и летели гуще.

И они не жужжали, как частицы джинна, а издавали красивый певучий звон, будто играли райскую мелодию…

Горшок сейчас напоминал извергающийся вулкан, внутри горшка вся сияло и пело, казалось, там зажглось солнце. А поток частиц рвался прочь из горшка, он ударился о потолок, и золотые поющие частицы разлетелись по всей комнате, оседая повсюду — на золотых слитках, теперь казавшихся тусклыми, на огнях зажженных мною свечей, на книгах и свитках шейха. Частицы нафаша залезали в колбы алхимической лаборатории и плясали там, как светляки. Вот только они были ярче светляков, каждая из частиц светила ослепительно, как упавшая с небес звезда…

Частицы облепили черный ящик шейха, и там что-то щелкнуло, и одна из стенок ящика открылась, как дверца. Да! Моя догадка оказалась верной, я угадал.

И еще что-то щелкнуло за моей спиной, я обернулся и увидел, что и черный люк в полу, ведший в неведомые глубины, тоже приоткрылся…

Зачарованные предметы узнали силу шейха и сейчас открывали мне все тайны.

Это было прекрасно, это было неописуемо.

Я стоял среди игравшего, певшего, танцевавшего света, и соблазн овладеть этим светом был слишком велик. И я инстинктивно, даже не отдавая себе отчета, что я делаю, сунул голову в исходящий из горшка золотой поток — так младенец жадно сует голову к маминой груди.

И нафаш шейха стал питать меня. Это совсем не было похоже на поглощение джинна. Когда я женился на джинне — её частицы вливались мне в рот, нос, уши… Но золотые частицы нафаша впитывались мне прямо в кожу, повсюду. Следом за лицом я сунул в поток и обе моих руки.

МОЩЬ. Чистая МОЩЬ. Я ощущал теперь силу — она струилась по моим сосудам, наполняла мои органы, плясала в моем мозгу и сердце…

Теперь я шейх! Теперь все труды шейха Эдварры, все его практики, которыми он занимался несколько сотен лет, все плоды этих практик — это все во мне, все мое.

Змеиный амулет, который я напялил на себя в Бакарахе, убил моего джинна, но не мою силу шаэля. Дар остался со мной! А иначе как бы я впитал силу шейха? И теперь мой дар усиливался в десятки, сотни, тысячи раз.

Я был опьянен силой, я хохотал, как безумец, как восторженный маленький ребенок.

Летать! Теперь я могу даже летать!

И мои ноги оторвались от ковра, и я начал медленно подниматься к потолку помещения, паря в потоках нафаша, и за спиной у меня раскинулись крылья — огромные, золотые, сотканные из света, из чистой мистической энергии…

Я сам становился теперь существом из чистого света, да я в тот момент даже воздухом не дышал!

Но еще миг — и все кончилось.

Меня резко приземлило обратно вниз, и мои золотые крылья рассыпались. И чудесный поток из горшка вдруг иссяк, и внутри горшка воцарилась темнота.

И свет стал гаснуть, гаснуть, гаснуть… Частицы нафаша умирали, каждая из них перед этим издавала пронзительный резкий звон, а потом развоплощалась — просто исчезала.

Все произошло очень быстро. Еще один миг — и вот в комнате горят только свечи, после яркого сияния мистических частиц мне даже показалось, что наступила тьма, что я ослеп…

А когда пришел в себя и пригляделся — понял, что не осталось больше ни одной частицы. Мистика ушла, неизвестно куда. Рассеялась без следа. А у меня закружилась голова, я пошатнулся, потерял равновесие, упал на ковер и меня стошнило.

Некоторое время я лежал, ругаясь, молясь и дрожа всем телом — меня бил озноб. Я не сразу нашел в себе силы подняться на ноги. Ощущения были противоречивыми. С одной стороны, мне полегчало. Я был жив и здоров, это было хорошо. С другой стороны — я не ощущал больше в себе никакой силы шейха. Судя по всему, эта сила во мне не задержалась, она коснулась меня лишь на миг, а потом исчезла.

Ну а чего я ожидал, на самом деле? Глупо было думать, что я сумею впитать силу шейха Эдварры, его мистическую энергию. То ли я слишком слаб и неумел для этого, а то ли просто не знаю тайных обрядов, позволяющих забирать силу из сердец шаэлей. А скорее всего — и то, и другое одновременно.

Я ощущал тоску, пустоту — нечто вроде того, что ощущает с похмелья грешный пьяница, выпивший слишком много вина. Воспоминание о МОЩИ осталось во мне, но сама мощь ушла без следа.

Значит, и остальные горшки с маринованными сердцами для меня бесполезны. Я наверняка не смогу впитать силу ни моих белых братьев, ни Бурхана, ни Шамириам, ни тем более сердец йети.

С йети или даже их сердцами я вообще иметь дело опасался — я помнил, как йети отбил атаку моего джинна и сделал меня самого одержимым, рабом джинна. Сердца йети, их сила — слишком тонкая и опасная материя. Даже теперь, когда джинна со мной больше нет…

Я поглядел на открытый горшок и увидел, что он треснул. А внутри горшка лежало что-то черное, скукоженное — останки прогоревшего и отдавшего весь свой нафаш сердца шейха. Просто горелая плоть, бесполезное мясо.

Я прочитал краткую отходную молитву, обращаясь к Отцу Света, а потом поставил горшок с огарком сердца шейха на полку шкафа — того, где хранились книги и свитки. Пусть оно остается здесь, шейх ведь всю жизнь искал запретной мудрости, так что его сердцу самое место рядом с этими древними загадочными писаниями.

В главном мой план сработал — черный ящик и люк в полу теперь были открыты.

Я с замиранием сердца подошел к ящику, раскрыл пошире его стенку, распахнувшуюся на манер дверцы…

То, что я увидел внутри, удивило меня. И даже несколько разочаровало.

В этом огромном ящике, куда можно было всунуть десятки артефактов, оказались лишь четыре вещи.

В ящике имелось несколько полок, все из того же непонятного черного металла, но занята из них была лишь одна — самая верхняя. На ней лежали два свитка, какие-то золоченые черные тряпки, да еще сделанный на западный манер кодекс — книга. Книга привлекала внимание больше всего, ибо была огромной. Таких толстых кодексов я еще не видел ни разу в жизни, там было наверное тысяч десять страниц, а может быть и больше.

Вот оно? Собрание всех тайн, всей мудрости, всех древних знаний? Неужели я наконец нашел истину? Причем самую удобную истину — записанную в форме книги?

Я протянул к книге руку, рука у меня чуть дрожала от волнения. Я ощущал сейчас жадность — жажду знания, она захватила меня целиком…

Больше всего я боялся, что и в этой книге окажутся непонятные знаки, как в тех свитках и кодексах, что стояли в шкафу у шейха. Неужели и этот великий фолиант останется загадкой для меня, неужели я не смогу его прочесть?

Я вытащил книгу из шкафа, это оказалось нелегко — толстенный кодекс весил, как пара кирпичей. Этой книгой можно было бы раздавить насмерть большую ящерицу или скорпиона. А может быть даже крысу или кошку.

Фолиант был обшит кожей — зеленой, на вид змеиной. Кожа была явно древней, потертой. Никаких надписей — ни на одной стороне книги.

Я глубоко вдохнул, прочел краткую молитву, а потом пролистал книгу…

Таких странных книг мне еще видеть не приходилось — страницы в ней все были разными, из разных папирусов — серых, желтых, белых… И исписаны все разными чернилами. Похоже, что это самодельный сборник. Будто шейх подшил сюда, под эту змеиную обложку, множество папирусов, собранных по всему свету.

Я открыл первую страницу, никакого заглавия там не оказалось, сразу шел текст. Но текст был на языке джахари, хоть и очень архаичном. Я мог, я был в силах прочесть это!

Я нес в руках большую свечу, а лестница шла все вниз и вниз — будто была бесконечной…

Вокруг царила тишина — абсолютная, непроницаемая, казалось, я оглох. Никакого демонического пения, которое я слышал в моих снах, когда посещал подземелья под обителью, сейчас не звучало.

Тут ничем не пахло, тут не раздавалось ни звука, тут вообще ничего не было, кроме ступеней, вырубленных в бурой каменной породе. Холод исчез, здесь ниже было тепло, даже теплее, чем в тайной комнатке шейха наверху, в этом подземном коридоре дул ветер — тихий и постоянный.

Наверху на потолке вдруг что-то промелькнуло, какие-то знаки…

Я поднял выше свечу.

Из потолка выдавался вырезанный неведомым каменотесом прямоугольный кусок породы, а на нем надпись — две буквы джахарийского алфавита, первая и последняя — «алиф» и «йа».

И ниже букв вырезанная надпись:

Я ехал на юго-запад через проклятую Долину Крови — не спеша, уверенно и упорно. Все решения были уже приняты, все жребии брошены.

Я двигался тем путем, который мне указал Нус — в ту ночь, когда уговаривал меня покинуть обитель и бежать. И теперь я понимал, что этот путь — на самом деле лучший для меня. Люди принцессы, если они уже приближаются к обители, вряд ли поедут через Долину Крови. Люди принцессы должны явиться с юга-востока — оттуда, где в годе пути от монастыря лежит Ефра, наша столица, святой город.

Так что я на юго-восток не поеду. Неизвестно кого я там могу встретить — посланников принцессы, а может быть и её саму? Но мне пока что рано встречаться со слугами принцессы, а тем более с ней самой — я их не одолею. Я пока что слаб, мал и глуп, несмотря на все пережитое.

Можно, конечно, было еще поехать вдоль гор, прямо на запад. Тогда я приехал бы в Аль-Мутавахиш — то селение, где я исцелил пораженного джинном мальчика и его сестренку. Вот только Аль-Мутавахиш — селение верное шейху, и туда люди принцессы тоже могут наведаться — чтобы свершить свою месть. Возможно охотники на шаэлей там уже побывали, я этого не знал.

Так или иначе, но помочь жителям Аль-Мутавахиша я был не в силах. Будь со мной моя Алькки-ШЕККИ, моя джинн — все было бы иначе. Но Алькки-ШЕККИ мертва. А других джиннов поблизости нет. Я теперь ехал через Долину Крови и ощущал каждой клеточкой моего тела, что это плохое, древнее и проклятое место, но джиннов здесь больше не было — никто не звал меня из глубин мертвой пустыни, никто не тянулся к моему сердцу, никто не алкал моего внимания.

Я теперь уже неплохо разбирался в джиннах, я был уверен, я знал, просто знал, что появись рядом джинн — он позовет меня. Джинны любят меня, они обожают меня, ведь я — наилучший способ для них воплотиться, стать живыми. Я не столько победитель джиннов, сколько оживляющий их, дающий им то, что он так жаждут. Так что ни один джинн меня не упустит, джинн позовет меня, как только появится рядом…

Вот только рядом никого нет — ни людей, ни джиннов. В дне пути от меня никого не было, такие вещи я теперь тоже научился чувствовать безошибочно.

Я теперь стал мистиком, наконец-то. И полученный мною опыт был бесценен, это был тот опыт, который позволено получить очень и очень немногим из людей.

Я теперь многое умел и знал — не умом, а сердцем…

Еще можно было поехать на север — в горы. Но зачем? Горы — не моя родина, эта земля чужая для меня. И дел у меня там нет и быть не может.

Нет, меня тянуло на юг — в каменные пустыни, тянувшиеся отсюда и до самого южного океана, который был от этого места во многих месяцах пути. Поэтому я и поехал через Долину Крови, если верить Нусу — этот путь приведет меня в оазисы, лежащие к югу от Долины. Там уже не земли шейха, там правит принцесса. А значит её карательный отряд туда вряд ли придет. А если я даже наткнусь на карателей, вставших на постой, или же вообще не найду оазиса — не страшно. Еды у меня на целую луну, воды — на неделю. Я просто зарежу коня, чтобы сэкономить больше воды и не поить его, а потом спрячусь в пустыне. Пережду некоторое время, потом пойду искать источник воды. Источники к югу от Долины Крови точно есть. Раз там есть оазисы — значит, должны быть и источники.

Нус говорил мне, что ехать через Долину Крови на юго-запад до ближайшего оазиса — один день. Но мой путь растянулся, стоял месяц Шамаш, и жара была едва выносимой.

Я ехал только утром и вечером, а около полудня останавливался, чтобы сделать привал, также я поступал и ночью. У меня был горский конь, это место пугало животное, забирало его силы. С конем нужно было обращаться очень бережно, это не верблюд, от жары конь может погибнуть, если загнать его, особенно горский конь, непривычный к пустыням.

Во время привалов я много спал, жара тянула силы и из меня, да и кроме того — я смертельно устал за последние дни. Странно, но мои обычные кошмары теперь исчезли — я больше не видел во сне, как убивают мою семью, больше не видел черного подземелья, по которым марширует демонический марш. Эти сны ушли, стали пройденным этапом для меня. Почему? Я и сам толком не знал. Возможно потому, что оба этих сна теперь были для меня явью. Я же побывал там, в подземельях под обителью, я видел чудовищное и запредельное наяву, я чуть не погиб там, чуть не обратился в нечто нечеловеческое…

А что до моей убитой семьи — то теперь я был готов свершить мою месть. Не в пустых фантазиях и не во сне, а в реальности. Холодная и постоянная решимость отомстить теперь билась в моем сердце, как раньше там билось имя шейха Эдварры.

И старые сны оставили меня, воплотились, как воплощаются джинны — сны стали жизнью. И перестали быть снами, вот поэтому я больше и не видел их, когда спал.

Остался лишь один сон, один кошмар, один мой старый «друг» — видение падения в бездну, куда меня сдувает свирепый ветер. Этот сон я начал видеть еще в монастыре и теперь видел его и только его.

И этот сон был страшен, но он уже не мог мучить меня, как раньше. Я теперь, вдобавок ко всему, был еще и опытным сновидцем, и сны покорились мне. Я теперь умел уничтожать страх во сне, так что когда падал в бездну — глядел на это будто со стороны, будто все это происходит вовсе не со мной. А еще я выучился вообще покидать ночной кошмар, когда мне этого хотелось.

Я умел спать без снов, я умел отправляться в ночные путешествия — правда, теперь в этих путешествиях не было ничего, кроме ощущения полета через пустоту. Нус и шейх были мертвы, так что маяка, путеводной звезды в моих ночных путешествиях теперь не было. Там теперь царила тьма, хотя мое умение путешествовать ночами, покидая тело, никуда не делось. Однако все ориентиры были потеряны, и я не знал, что с этим делать, как мне культивировать ночные путешествия дальше без наставника.

Мой конь был перегружен, он тащил с собой много удивительных вещей, которые теперь стали моими. Кроме воды и пищи — девять сердец шаэлей в горшках, да еще два сердца йети. А еще — красные туфли шейха, его белый посох, его непонятный вечно холодный шарик из неизвестного металла, тот, что я обнаружил в кишках шейха. И дневник шейха, и два древних свитка, и алхимические книги на неизвестных языках, немного «святой закваски» — сырной плесени, которая в секте считалась священной, чалму шейха, и конечно же — шестнадцать золотых слитков.

Вот и все, что осталось теперь от великой некогда секты «Аль-Хальмун», а теперь стало моим.

Сумею ли я возродить секту? Я не знал этого, да мне в тот момент было и плевать. Чтобы возродить секту — следует сперва узнать её настоящие, истинные практики, очень сильно искаженные и переделанные неверным шейхом Эдваррой, впавшим в ересь.

А как я узнаю эти практики, как я восстановлю их? Мне пока что не хватало знаний. Да и кроме того — не этого я хотел сейчас. Не шейхом я хотел сделаться, но мстителем — праведным гневом Творца…

Вторая моя ночь в Долине Крови выдалась прохладной. Ветер, дувший здесь всегда с юга, сделался как будто не таким жарким и не таким пыльным, как обычно.

Камни вокруг были чудные — как и повсюду в этом месте. Я устроился под большим валуном, напоминавшим огромное яйцо — окаменевшее и как будто чешуйчатое.

Завтра, если на то будет воля Творца, я достигну оазиса. А сейчас я ощущал себя не слишком уставшим, выспавшимся. Так что я накормил и напоил коня, совершил вечернюю молитву, разжег костер — хворост у меня был, спасибо горцам из Бакараха, они дали мне и его.

Луна прибывала, на черных небесах сияли бесчисленные звезды…

Время пришло — пора мне было поближе познакомиться с шейхом Эдваррой, открыть его самые темные тайны. И я достал из мешка огромную книгу — дневник шейха, открыл его и погрузился в чтение, начав с самого начала, с раннего детства шейха.

В начале горел огонь,

Огонь был совсем одним

Но вспыхнул огонь и вот —

Огонь источает дым.

Некому было увидеть

Никто не знал наверняка

Некому осязать и некому слышать —

Как дым произвел облака.

И облака стали падать,

И облака научились есть,

Каждое ощутило радость,

Каждое облако кричало: «Я ЕСТЬ!»

Играли облачки в игрушки,

Кто-то назвался мамой, а кто-то отцом,

Но самое умное — назвалось сущим,

Самое быстрое — назвалось Творцом.

И принялись облака любиться,

И стали сражаться — сейчас и впредь

От любви облаков родились детишки,

От войн облаков — родилась в мире смерть.

Чем больше облака любили и играли —

Тем больше увлекала их война.

А потом все разом вниз упали —

И кто-то им придумал ИМЕНА.

Простерта враз была над облаками

Могучая и черная рука.

И полетели вниз, они упали!

Тяжелыми вдруг стали облака.

Они забыли про себя самих,

Они забыли про первичный пламень,

Ведь ИМЯ было каждому из них —

Как утопавшему на шею тяжкий камень.

И память вмиг ушла из облаков,

Была забыта первая мистерия,

И самое тяжелое из них

Сказало: «Я не дым, я есть материя»

Но это было лишь начало бед

Что облака преследуют вовек,

У облаков вдруг появилось ЭГО

Сказало облако: «Ну нет, я человек!»

И разделялись дальше облака,

И становились краткими и длинными,

А те, кто забывал свои святые имена —

Не медля воплощались в мире джиннами.

Кусавшие другие облака,

Отдавшиеся ярости спонтанной,

Укравшие чужие имена —

Те становились злобными шайтанами.

Другие же пытались вверх взлететь —

Стремились в небеса, не в глинозём,

Такие облака сейчас и впредь —

Мы Ангелами смело назовем.

Таким стал мир, таким для человека

Он стал везде, возник и тут и там.

Но мудрый знает — есть у мира ЭГО

У ЭГО имя есть, оно — «султан».

От века к веку облака твердели,

И друг на дружку облака легли,

Забыли облака, на самом деле —

Забыли, что есть мир, что есть они.

Запуталось все сильно за века,

Перемешалась облачная глыба,

Но мистик знает, знает он наверняка —

Дым был, дым есть

И дым остался дымом.

Остались облаками — облака.

И мистик видит мир не плоским, но объемным,

При свете Солнца, а не при Луне.

«Как ты поднимешь камень, сотворенный неподъемным?»

Отвечу — «Подниму его во сне».

Ведь сон — оружие, любой поднимет камень,

И разорвет все цепи от оков,

А посреди всех ложных облаков —

Горел, пылал, как прежде пламень.

Горел единый, вечный во Вселенной

И будет там гореть всегда —

Все тот же

Безымянный

Неизменный.

Горит ночам он, горит и днём

И мистик покидает облака

И зажигает вместо них огонь.

Я свернул древний папирус, надел на него ремешок.

Ничего не понятно, но очень интересно. Скорее всего — очередная гностическая муть, полагающая весь мир иллюзией, сном, бесплотным «дымом». Судя по этому тексту, в секте «Аль-Хальмун» изначально стремились к некоему «первичному пламени» — единственному объекту во Вселенной, который они считали настоящим и истинным.

А причащались этого пламени сектанты через сны. Сон был их главной практикой. Сны они считали настоящими, а мир — иллюзорным… Или они считали иллюзией вообще все, кроме своего «пламени»? Неважно.

Сильно ли это помогло сектантам, когда Эдварра сдал их всех принцессе, а принцесса их убила?

Я испытал разочарование, прочитав поэму. Я не этого ждал.

Самыми интересными там оказались строки про камень, который можно поднять только во сне. Я это уже слышал — когда только прибыл в тайный монастырь.

Шейх тогда спросил Шамириам:

«Сестра, скажи — как поднять камень, который Творец создал неподъемным?»

А Шамириам ответила:

«Я подниму его во сне».

Те же фразы, что и в этой поэме. Просто гностический пароль и отзыв, средство узнавать своих? Или нечто большее?

Я не знал.

А тем временем уже занимался рассвет, мой костерок прогорел и потух, небеса становились алыми, и звезды гасли — одна за другой. Солнце всходило на востоке — там где осталась мертвая обитель шейха, навсегда покинутая…

Я вдруг ощутил, что во мне что-то изменилось, когда я прочитал «Поэму о Дыме», написанную неведомым джинном. Но что именно изменилось — пока что было неясно. Может быть я обрел новую мистическую способность? Даже если так — сейчас я слишком устал, что определить или учуять её в себе.

Возможно эта способность откроется мне только во сне, ведь сны были сердцем практик погибшей секты?

Однако прежде чем лечь спать — мне нужно было разобраться с последним свитком — «Книгой Премудрости Литах, Дочери Первых Людей». Этот вроде был намного длиннее «Поэмы о Дыме», судя по размерам папируса.

Я развернул его, но и здесь меня ждало полное разочарование. В папирусе был текст, явно древний, писанный все той же золотой мистической энергией — нафашем, дымом. Однако текст состоял из квадратных чужих странных букв — я не знал этого языка и даже этого алфавита.

Жаль. Вот на этот свиток я особенно рассчитывал, ибо судя по названию — это основной текст шаэлей, возможно даже рассказывающий о самой сути управления мистикой.

Я свернул обратно древний папирус, надел на него ремешок со сломанной печатью и положил в мешок — к толстому дневнику шейха и к «Поэме о Дыме». У меня теперь величайшее собрание мистической мудрости в холщовом мешке, вот только половину этой мудрости я не могу прочесть, потому что не знаю нужных языков, а из другой половины я почти что ничего не понял!

Впрочем, неважно. За то время, что я был в секте шейха, во время всех моих приключений я твердо осознал одну вещь — истинная мудрость постигается лишь на личном опыте, а не из слов или книжек. Слова, книжки — это все хорошо, но они слишком часто врут. Вот в этом я убедился, благодаря шейху Эдварре. Он и правда многому меня научил — например, отличать ложь от правды. И не верить ничему в этом мире, кроме собственного сердца и собственного опыта…

Пора было укладываться на отдых. Нужно вознести молитву, а потом немного поспать. И отправляться в путь. На юг, только на юг. А потом — на юго-восток. В святую Ефру, в столицу великого эмирата Джахарии.

В Ефре — штаб секты «Алиф». И принцесса там же. Дотуда год пути отсюда, но я дойду. И по пути еще повстречаю новых джиннов и смогу приручить их, как приручил мою Алькки-ШЕККИ. Только на этот раз я моих джиннов уже буду беречь, я их не потеряю.

И я явлюсь в Ефру в силе и МОЩИ. И свершу мое отмщение. Уже даже не ради меня и не ради моей семьи. Тем более не ради погрязшей в пороках и черном колдовстве секты шейха Эдварры. А просто я так хочу, считаю нужным. Вселенная будет лучше без принцессы Зиш-Алис, без её охотников и её шаэлей из «Алифа», без её жестокости и власти.

Ну а если мне по пути повстречается тот шаэль, убивший моего брата и унизивший меня, тот чернобородый командир, руководивший уничтожением моей семьи, тот доносчик, кто сообщил людям принцессы о женитьбе моего отца на джинне — тем хуже для них.

Меня больше не терзала жажда мести. Это теперь была не жажда, не эмоция — это был просто напросто долг. Мой долг, как знающего мистика.

Если бы принцесса не уничтожила шесть веков назад секту «Аль-Хальмун», если бы не преследовала еретиков — то не было бы и предательства шейха Эдварры, не было бы его испорченной секты, жуткой пародии на изначальный «Аль-Хальмун», не было бы юных послушников, убитых и выпитых шейхом… А самое главное — то существо, что жило под монастырем, «султан», так и сидело бы там в одиночестве. Шейх бы не добрался до него, не стал бы с ним сотрудничать, не стал бы слушать его советов.

И зло так и осталось бы в недрах земли, неразбуженным. Это принцесса все сделала. Это она запустила цепь кошмарных событий, разгромив «Аль-Хальмун» шесть веков назад. Убийство сектантов и привело к тому, что теперь на свободу вырвался султан — та непонятная жуткая тварь, которую раскопал шейх, с которой он говорил.

И мир уже никогда не будет прежним. Мне вспомнилось, что именно это мне и говорил сам Эдварра, умирая…

«Теперь — все мы в великой опасности, Ила. Теперь принцесса уже не остановится. Это война» — сказал мне шейх.

Да, это война. И принцесса и правда не остановиться. А значит — её нужно остановить, любой ценой.

Не ради мести за мою семью или разгромленную секту Эдварры, а чтобы жили другие семьи, чтобы могли культивировать другие секты — благочестивые, а не такие, как была у моего шейха.

Я теперь знал это, понимал. И еще я знал много другого — того, что поможет мне на этом пути. Я теперь наконец стал мистиком, а значит — смогу пройти этот путь до конца, чем бы он для меня не закончился.

Решимость жила в моем сердце, и она вела меня.

Мне вдруг вспомнился тот список вопросов, который я составил сам для себя — три года назад в Дафаре. Я помнил этот список наизусть, до сих пор, каждую букву!

У меня были сейчас с собой перья и чернильница, я их захватил с собой из обители — еще когда осматривал разгромленный монастырь в первый раз. А вот чистого папируса у меня не было… Пришлось вырвать чистый лист из дневника шейха — один из последних листов, куда шейх ничего записать так и не успел.

Было уже светло, так что я положил листок на камень и стал яростно, страстно писать — вернувшись сердцем в прошлое, на три года назад. Я написал то же, что и тогда. А потом ниже моих глупых детских вопросов — написал мои уже взрослые ответы.

Башар — жрец Творца, представитель джахарийского духовенства. Башар служит Творцу в зилмане. Может исполнять обязанности судьи, правителя или сборщика налогов, но только с санкции эмира или шейха. Башары одеваются в белое. Общих правил назначения башара не существует, в одних местах он избирается общиной, в других — назначается власть имущими. Единственное требование к башару — богословское образование.