В IV–III вв. до н. э. в Средиземноморье сложились предпосылки для возникновения единой средиземноморской империи. Вопрос ставился следующим образом: какое государство окажется достаточно сильным, чтобы навязать свою волю другим и возглавить империю. В западной и центральной части Средиземноморского бассейна на эту роль претендовали Рим и Карфаген. В кровопролитной схватке проблема была решена: победил Рим, Карфаген вообще был уничтожен, и средиземноморская империя стала Римской империей.

Незадолго до последней войны между Римом и Карфагеном Марк Порций Катон каждую свою речь в сенате заканчивал знаменитыми словами: «Кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен». Он не дожил до конца этой войны, но римляне добросовестно выполнили его политическое завещание, сровняв завоеванный город с землей и даже прокляв место, на котором он стоял. Правда, через некоторое время город возродился и продолжал существовать еще несколько веков, но это был уже римский город. Доримского, или, как обычно говорят, пунического города более не существовало. Однако память о нем сохранилась. И когда история Древнего мира перестала быть лишь темой «рассказов о богах и героях», а стала наукой, ученые, естественно, обратились и к изучению Карфагена. Появилось довольно много различных статей и отдельных монографий, в которых рассматривалась либо вся история этого города и государства, либо отдельные ее аспекты. К таким работам принадлежит и книга Вернера Хусса «История карфагенян».

В. Хусс — профессор Бамбергского университета в Германии. Он известен своими статьями по различным проблемам политической истории Карфагена. Основываясь и на них, и на многочисленных исследованиях многих других ученых, Хусс написал обобщающую монографию. Она впервые вышла в свет в 1985 г., а затем в течение десяти лет появились еще два издания (данный перевод сделан с издания 1994 г.). Каждая последующая версия учитывала результаты новейших исследований. Уже сам по себе факт появления нескольких изданий на протяжении двадцати лет, причем три издания вышло в течение десятилетия, свидетельствует о значимости и хорошем приеме у читателей этой монографии, которая рассчитана не только на узких специалистов, но и на широкую публику, интересующуюся древней историей.

Карфаген был основан финикийцами, и он являлся частью финикийского мира. Однако его историческая судьба была своеобразна, и цивилизация Карфагена приобрела оригинальные черты. Поэтому в современной науке для определения карфагенской цивилизации используется термин «пуническая» (римляне называли карфагенян пунами, пунийцами), подчеркивающий особое положение карфагенской цивилизации, которую нельзя рассматривать только как локальное ответвление от общефиникийской. Между тем в 60-х гг. XX в. начался, по сути, новый этап в изучении этого мира. Во-первых, с этого времени резко расширилось поле археологических исследований, и это увеличило источниковую базу исследований. Во-вторых, устанавливаются междисциплинарные связи, и до сих пор почти не пересекавшиеся линии исторического, археологического, филологического, искусствоведческого исследований теперь связываются друг с другом. В-третьих, появилась международная координация научных исследований, ведущихся в разных странах. Все это относится и к изучению Карфагена. На этом этапе историографии написана и опубликована и книга Хусса.

Надо, однако, подчеркнуть, что при всем отмеченном выше расширении Источниковой базы исследований финикийского мира, включая Карфаген и его державу, количество источников все же совершенно недостаточно для относительно полного освещения истории Карфагена. Собственно пуническая историография, которая, несомненно, существовала, до наших дней не сохранилась. Ее сведения были, по-видимому, привлечены некоторыми греческими и римскими историками. Однако в целом античные авторы интересовались Карфагеном только как партнером греков и римлян, которые вступали в разнообразные контакты с этим государством, и почти не обращали внимания на внутренний мир пунического общества. Больше других авторов пуническую традицию сохранил Помпей Трог, но его труд дошел до нас только в сокращенном изложении Юстина и в еще более кратком изложении отдельных глав. Юстин же брал у Трога лишь наиболее интересные для него и его читателей факты и сказания, делая акцент на чудесном и необыкновенном. Не сохранилась и «Карфагенская полития» — трактат о политическом устройстве Карфагена, написанный, скорее всего, Гиппагором. О нем можно судить только по тем его данным, которые использовал Аристотель в своей «Политике». Говоря об античной историографии Карфагена, надо подчеркнуть еще два важных обстоятельства. Во-первых, греческие и римские историки и философы не всегда могли понять своеобразие карфагенского общества и государства. Во-вторых, многие греческие авторы, и особенно римские, были далеки от объективности, ибо Карфаген выступал постоянным соперником западных греческих государств и прежде всего Рима, и сочинения многих писателей наполнены ненавистью к нему.

Значительное место среди источников занимает пуническая эпиграфика. В настоящее время известны тысячи надписей и из самого Карфагена, и из других западнофиникийских городов. Однако эти надписи довольно однообразны. Большинство их — посвятительные, причем адресатами являются в основном два божества — Баал-Хамон и Тиннит. Имеется некоторое количество погребальных надписей, но содержащиеся в них сведения ограничены, а сугубо исторических надписей почти нет. Надписи дополняются монетами.

Большую роль играют данные археологии. Карфаген раскапывается давно. Большое значение имела акция ЮНЕСКО, которая вместе с правительством Тунисской Республики стимулировала международные археологические исследования на территории Карфагена. Правда, римляне постарались столь успешно, что, как уже говорилось, следов пунического города почти нет. Гораздо лучше сохранились некрополи, которые и составляют основную массу археологических памятников пунического Карфагена. Это таит в себе определенную опасность: обстоятельства, связанные только с погребальными комплексами, можно некритически распространить на всю жизнь Карфагена.

Все это полностью учитывалось Хуссом. Недаром он предупреждает, что главы его книги, посвященные отдельным событиям карфагенской истории, различны по объему, и это определяется не значимостью тех или иных событий, а наличием источников. Автор использует все виды источников, но все же главным для него является литературная традиция. И в этом он безусловно прав. Мощное развитие археологических исследований последнего полувека привело к некоторому «археологическому фетишизму». В науке существует мощное течение, которое настолько преувеличивает значимость археологических данных, что полностью отвергает все сообщения письменных источников, не получивших (по крайней мере, пока) археологического подтверждения. Хусс совершенно справедливо отмечает, что методологический спор относительно доказательности археологических фактов еще не закончен. К этому можно добавить, что он, вероятно, никогда и не будет закончен, поскольку корпус археологических источников — открытый, и новые раскопочные сезоны могут принести и порой приносят совершенно неожиданные результаты.

Особенно важно это учитывать, как подчеркивает Хусс, при рассмотрении ранних фаз истории, и в том числе финикийской колониальной экспансии. В античной литературе имеются сведения, относившие создание первых финикийских поселений на западе и в центре Средиземноморья к концу II тысячелетия до н. э. Еще на рубеже XIX–XX вв. против этого решительно выступили С. Рейнак во Франции и Ю. Белох в Германии. Они стояли на почве весьма модного тогда гиперкритицизма, но на это их толкали и определенные политические взгляды. Рейнак защищал «права Европы против претензий Азии», а антисемит Белох не мог смириться с тем, что семиты-финикийцы опередили индоевропейцев (или как тогда говорили, индогерманцев) — греков. Теперь основанием для отрицания древности финикийской колонизации является отсутствие археологических доказательств. Хусс в ответ на это указывает, что такое отсутствие археологических данных вполне можно объяснить иным образом, а именно самим характером колонизации на ее ранних этапах и оставляемых ею материальных следов. Автор подчеркивает, что предпосылки для колонизации возникли у финикийцев с III тысячелетия до н. э., а реальные связи с западной частью Средиземноморского бассейна финикийцы установили в конце II тысячелетия. Правда, к тем ученым (а они есть), которые принимают историчность столь ранней колонизации, Хусс примкнуть не решился и занял, если так можно выразиться, среднюю позицию, признавая активность связей, но отвергая реальность непосредственного основания городов.

Книга Хусса посвящена в основном политической, можно даже сказать — событийной истории Карфагена, опираясь преимущественно на сообщения античных авторов. Эти сообщения использованы для описания путешествий Ганнона и Гимилькона в Атлантическом океане. Вместе с археологическими данными сведения греческих писателей дают возможность говорить о карфагенской колонизации на африканском побережье. Но более всего греческие и римские авторы говорили о Карфагене, когда он вступал в те или иные контакты с греками либо римлянами, и именно эти отношения отразились в монографии Хусса в первую очередь. Речь идет как о войнах, так и о различных договорах. Поэтому неудивительно, что самая большая глава книги посвящена второй войне между Карфагеном и Римом. Дело не только в том, что именно эта война решила вопрос о господстве того или другого государства, но и гораздо больше, чем в каком-либо другом случае, в обилии источникового материала. Активно используя данные античной традиции, Хусс относится ко всем этим сообщениям с мудрой осторожностью (иногда, пожалуй, даже излишней). Недаром он так часто употребляет глагол scheinen (казаться), который подчеркивает неокончательность тех или иных выводов.

Книга Хусса дает превосходную картину истории Карфагена, насколько ее можно нарисовать на основе существующего материала. Эту историю он пишет именно с карфагенской точки зрения. Автор ни в коем случае не затушевывает тех или иных промахов и ошибок карфагенских деятелей, которые приводили к неудачам или даже катастрофам карфагенян. И все же его симпатии, без всякого сомнения, на стороне Карфагена. Часто он оправдывает те или иные действия карфагенян. Так, описывая многочисленные и разнообразные столкновения с греками на сицилийской земле, Хусс почти всегда подчеркивает чуть ли не благородный и почти всегда оборонительный характер войн, какие вели карфагеняне, не замечая, что речь шла не только и не столько о защите финикийских и туземных «союзников» от греческих нападений, сколько о борьбе за власть над Сицилией. Подчинение финикийских городов Сицилии и Сардинии также объясняется стремлением самих городов получить защиту Карфагена и, с другой стороны, намерением карфагенян дать эту защиту. Между тем, пожалуй, сейчас уже можно говорить, что и эти акции Карфагена были продиктованы его экспансионистскими устремлениями, а сами города (по крайней мере, часть городов на Сардинии) пытались сопротивляться своим непрошеным защитникам. Характерно, что войны между Карфагеном и Римом Хусс называет не Пуническими, как это установилось в историографии, следующей, естественно, римской традиции, а Римскими, как они воспринимались карфагенянами.

Событийная история Карфагена дополняется в книге Хусса главами, трактующими проблемы карфагенского государства и общества. И это вполне естественно. Многое из того, что пишет немецкий ученый, можно только поддержать. Это касается и структуры власти, и устройства Карфагенской державы. Однако книга Хусса вызывает ряд вопросов, относящихся к социально-политической проблематике (а может быть, и шире — к цивилизационной проблематике), которые автором не поставлены, но которые, по нашему мнению, возникают при изучении истории Карфагена.

Ее социально-политическая сторона связывается со старым и почти вечным вопросом о взаимоотношении Востока и Запада. Применительно к древности эта проблема встает в виде дилеммы: Древний Восток и античный мир. Карфаген был основан финикийцами, т. е. представителями одной из восточных цивилизаций, но он находился на Западе и постоянно контактировал с западным миром. Остался ли он частью восточного мира или вошел в античный, сохранив при этом некоторое своеобразие, определенное его восточным происхождением? Таким образом, задается новый вопрос: был ли (стал ли) Карфаген полисом или восточным городом-государством, вставшим во главе крупной державы? Постараемся дать на это ответы, используя в том числе и данные Хусса.

Карфаген был основан оппозиционной группировкой тирской знати во главе с сестрой царя Элиссой.'Хусс сомневается в историчности этого сообщения, поскольку, по его мнению, невероятно, чтобы колониальную экспедицию возглавила женщина. Однако Элисса была не обычной женщиной, а царевной и вдовой верховного жреца бога Мелькарта, что ставило ее на совершенно другую ступень политической иерархии и позволяло возглавить экспедицию. Основание города оппозиционерами изначально заставило его быть в оппозиции к метрополии. А наличие во главе экспедиции женщины из царского рода и вдовы главы культа бога — покровителя города позволило Карфагену, в отличие от остальных финикийских колоний, сразу же обрести политическую независимость от метрополии. Карфаген возник как торговый, может быть торгово-ремесленный, центр и долго сохранял эту специфику. Однако позже карфагеняне завоевали обширные пространства и в Африке, и на островах, и в Испании. И это изменило не только экономическую (Карфаген стал еще и аграрным государством), но и социальную структуру Карфагена. Для карфагенского общества, как и для общества метрополии, характерны две группы граждан — «могущественные» и «малые», или, как эти группы называет античный автор, «сенат» и «плебс». Но они вместе составляли «народ Карфагена», а сами они именовали себя «господа карфагеняне» или «владыки карфагеняне». Это ясно говорит о суверенитете карфагенского народа. После самоубийства Элиссы царей в Карфагене не было. Царица не оставила наследников, а противостояние Тиру, по-видимому, помешало принять оттуда кого-либо из членов царского рода. Очевидно, это может решить и вопрос о дате основания Карфагена. В античной традиции сохранились две даты — 825 (или 823) и 814 гг. до н. э. Можно полагать, что первая дата относится к самому основанию города, а вторая — к установлению в нем республиканского строя. Карфаген превратился в олигархическую республику.

Не пытаясь сейчас исследовать социально-политическую структуру Карфагена (это уже сделано другими), подчеркнем лишь следующие моменты. Карфагенское общество представляло собой сложную пирамиду, в самом низу которой находились рабы, а венчали ее карфагенские граждане, сами состоявшие из двух ясно очерченных социально-политических групп — аристократии и «простого» народа. Но, несмотря на наличие этих двух групп, в целом гражданский коллектив противостоял всем остальным категориям населения республики. Он был довольно замкнут и не имел над собой никакой верховной власти, кроме исходящей от него самого. И даже в тех случаях, когда источником власти оказывались не выборы, а, скажем, наследование, нельзя говорить о внешней силе, противопоставленной коллективу, ибо и тогда власть принадлежала верхушке коллектива, а не посторонним силам, которые ее навязали обществу. Гражданский коллектив, в принципе, был суверенен, и его верховенство проявлялось в народном собрании, которое теоретически обладало высшими полномочиями. Граждане, принадлежавшие к этим двум группам, естественно, обладали разным имуществом. Однако и небольшая собственность крестьян и ремесленников или мелких торговцев, и крупная собственность карфагенских олигархов являлись частями одного социально-экономического уклада. Ни на территории самого Карфагена (его «хоре»), ни на территориях подчиненных ему финикийских городов не существовало царской собственности, в карфагенской экономике и соответственно в карфагенском обществе не был представлен монархический уклад. Политическим строем государства, за исключением краткого начального периода, была республика. Все это признак полиса. Можно говорить, что в ходе сложных социально-политических процессов, детали которых от нас ускользают, Карфаген превратился в полис. Он представлял собой еще одну его разновидность наряду с эллинским полисом и римской civitas. Недаром Аристотель выделил Карфаген из массы «варварских» государств и включил примеры из его политической жизни в свою «Политику», а его ученик Гиппагор (скорее всего, по поручению учителя) написал «Карфагенскую политию».

Таким образом, карфагенские структуры были монистичны (в отличие от метрополии, где они были дуалистичны). Экономика включала только общинный сектор (не говоря, естественно, о подчиненных территориях). Категории неполноправного населения перешли., в подчинение общине. Самоуправляющийся гражданский коллектив превратился в верховного владыку государства (по крайней мере, теоретически) и осуществлял свою власть через республиканские институты. Итак, в ответ на поставленные вопросы можно сказать, что при сохранении многих черт, унаследованных от восточной метрополии, Карфаген вошел в античный мир, хотя и занял в нем несколько особое положение.

Все это не означало, что политическое развитие Карфагена остановилось. Карфаген не раз переживал периоды острых кризисов. Один из таких кризисов разразился после поражения в первой войне с Римом. Его внешним признаком стала тяжелая Ливийская война, в ходе которой, по сути, оказалось под угрозой само существование Карфагена. Эта война красочно описана Хуссом, который подчеркивает роль в ней Гамилькара Барки, военное и дипломатическое искусство которого фактически спасло Карфаген. Далее Гамилькар отправился на завоевание (или отвоевание) Испании. И там возникла своеобразная держава Баркидов. Не обладая никакими формальными полномочиями, выходящими за пределы карфагенского государственного права, Гамилькар и его преемники сосредоточили в своих руках ряд этих полномочий и осуществляли их совершенно самостоятельно, без оглядки на центральное правительство, во всяком случае, пока одерживали победы. В Испании (и по-видимому в значительной части Африки) под властью Баркидов сложилось новое политическое объединение, обладавшее многими чертами эллинистического государства. В то же время оно не являлось полностью независимым, и в этом было его радикальное отличие от эллинистических государств. Можно говорить о возникновении в рамках Карфагенского государства политических структур эллинистического типа. Появление таких структур в карфагенском обществе и государстве говорит о том, что Карфагенская республика, в принципе, шла по пути античных государств.

Еще более жестокий политический кризис разразился после поражения во второй войне с Римом. Хусс совершенно справедливо говорит о Карфагене того времени как о «клиентском государстве Рима».

В условиях противостояния соседней Нумидии, почти постоянно поддерживаемой Римом, и самому Риму (хотя последнее часто было латентным) гражданский коллектив Карфагена был раздираем ожесточенной внутренней борьбой. Реформа Ганнибала открывала путь к оздоровлению общества, но своекорыстная карфагенская олигархия практически закрыла пути возможного оздоровления, призвав себе на помощь врага. По существу, в Карфагене наблюдаются явления, характерные для греческих полисов в IV в. до н. э. и в Риме во II–I вв. до н. э „т. е. кризис полиса. В греческом мире это завершилось подчинением Македонии, в Риме — заменой республики империей. В Карфагене кризис полиса закончился подчинением города римлянам и его полным разрушением.

Все сказанное совершенно не умаляет значимости труда Хусса. Оно лишь дополняет ту картину политического развития Карфагена, которая столь искусно представлена Хуссом в его книге.

В заключение надо отметить, что все даты, содержащиеся в книге Хусса (кроме специально оговоренных в последней главе), относятся ко времени до нашей эры. В книге В. Хусса не было никаких примечаний. Все подстрочные примечания сделаны переводчиком.

На I Международном конгрессе финикийских и пунических исследований, проходившем с 5 по 10 ноября 1979 г. в Риме, Жильбер Шарль Пикар задал вопрос: «Можно ли написать историю Карфагена?» И сам же ответил: для периода, предшествующего сражению при Гимере (480 г.), — невозможно. Я смотрю на это с еще большим скептицизмом: и для времени после сражения при Гимере нельзя написать историю Карфагена, разве что главы к истории Карфагена. Если мой труд и назван «История карфагенян», то причина скорее в следовании традиции, чем в объективном определении. Возможность успешного написания истории карфагенян в ограниченном масштабе зависит от количества и качества сведений, имеющихся в нашем распоряжении для реконструкции этой истории. Не считая эпохи войн, которые карфагеняне вели с римлянами, исторические источники очень скудны. Кроме того, отдельные фазы и отдельные аспекты карфагенской истории отражены в античном предании очень неравномерно. Например, ранняя история города погружена в почти непроницаемую тьму, и только случайный свет падает на внутриполитические отношения. Относительно торговых и политических отношений с племенами и городами Северной и Западной Африки, с островами Атлантического океана, с Пиренейским полуостровом, Балеарами, Южной Францией, Италией, Сардинией и Корсикой имеются лишь побочные замечания. И наконец, огромное значение имеет то, что писавшие о Карфагене античные авторы, чьи произведения до нас дошли, — это греки и римляне, т. е. представители тех народов, которые многократно вступали в сильное противоборство с Карфагеном в течение всей его истории. Может быть, мы обо многом были бы лучше осведомлены, если бы сохранился написанный на греческом языке и состоявший из восьми книг обширный труд императора Клавдия «Кархедониака», который ежегодно читался в новом Музее в Александрии.

И если я все же предпринял попытку написать «Историю карфагенян», то потому, что историки, даже при отсутствии надежных источников, ставят перед собой задачу систематизировать известные факты (со времени Мельцера и Гзелля во многих вопросах был достигнут прогресс), а также потому, что есть, быть может, небезосновательная надежда в некоторых пунктах подняться выше результатов нынешних исследований.

В интересах обучающих и учащихся я старался по возможности широко цитировать научную литературу, оставляя в стороне то, что мне казалось неважным. Во всяком случае, я твердо уверен, что все упомянутые в книге работы я просмотрел. Учтена литература, которая указана в «Аппёе Philologique» до 53-го (1984 г.) или в «Revista di Studi fenici» до 12-го (1984) тома.

Я благодарю издателя «Handbuch», моего учителя профессора доктора Германа Бенгтсона, читавшего вместе со мной корректуру, профессора доктора Якоба Зайберта, издательство Бека, особенно доктора Эрнста-Петера Викенберга, мою секретаршу фрау Хельгу Ферш, сотрудников Университета Бамберга и Государственной библиотеки Бамберга, моих помощников-студентов и, наконец, всех, кто взял на себя труд прислать мне критические замечания, даже самые малые.

Заслуга написания первой последовательной истории Карфагена принадлежит В. Бёттихеру (1798, Вормсдорф, близ Магдебурга — 1850, Галле). Бёттихеру повезло, ибо он мог использовать результаты экономических и историко-правовых исследований А. X. И. Херена (1760, Арберген, близ Бремена — 1842, Гёттинген). Немногими годами позже У. Ю. Г. Беккер (1791, Гросс-Гивиц, Мекленбург — 1843, Ратцебург) написал во «Всеобщей энциклопедии наук и искусств», издаваемой Й. С. Эршем и Й. Г. Груббером, историческую часть статьи «Карфаген», которая, однако, не представила ничего существенно нового по сравнению с работой Бёттихера. То же самое можно утверждать и о работе «Карфаген и карфагеняне», которую Р. Б. Смит (1839, Вест-Стаффорд, Дорсет — 1908, Бигхем'с Мелькомб, Дорсет) опубликовал в 1878 г.

Самое большое достижение в карфагенской историографии XIX в. принадлежит О. Мельцеру (1846, Лауенштайн, близ Диппольдсвальде, Саксония — 1909, Дрезден). Первый том его «Истории карфагенян» появился в 1879 г. Второй том последовал в 1896 г. К сожалению, Мельцер не сумел довести до конца начатую работу. У. Карштедт (1888, Нейссе, Верхняя Силезия — 1962, Гёттинген) завершил ее третьим томом. Труд Мельцера во многих своих частях еще и сегодня не устарел. Мельцер соединял прекрасное знание литературных, эпиграфических и археологических источников с ясным смыслом политических категорий.

Мельцер, однако, не сумел бы написать свой труд таким, каким он стал, если бы не было важнейших достижений предшествующих работ в трех областях: в области семитской филологии, в области истории права и в области финикийской и пунической археологии. Что касается семитской филологии, то здесь надо прежде всего назвать гебраиста С. Бошара (1599, Руан — 1667, Канн), труд которого носил латинское название «Geographiae sacrae pars prior. Phaleg seu de despersione gentium et terrarium divisione facta in aedificatione turris Babel; Geographiae sacrae pars altera. Chanaan seu de coloniis et sermone Phoenicum» («Первая часть священной географии. Пелег, или О рассеянии племен и земель, происшедшем из строительства Вавилонской башни»; «Вторая часть священной географии. Ханаан, или О колониях и речи финикийцев»). В этом труде автор вышел далеко за границы библейских писаний. Опираясь на свои топонимические исследования, результаты которых в большинстве случаев оказались правильными, хотя в некоторых — все же неверными, он стал предшественником «панфиникиизма», который «родился» прежде всего в опубликованном труде «Финикийцы» Ф. К. Моверса (1806, Косфельд, Мюнстерланд — 1856, Бреслау). Если нередко Моверс ошибался, то часто в других случаях он проявлял необыкновенную проницательность. Бошар создавал свой труд на базе еврейских и арамейских библейских текстов. Только Ж. Ж. Бартелеми (1716, Кассис, Прованс — 1795, Париж) в нескольких небольших своих работах начал использовать финикийские и пунические эпиграфические документы. Но к первому апогею еще молодую науку северосемитской эпиграфики привели В. Гезениус (1786, Нордхаузен, Тюрингия — 1842, Галле) и Э. Ренан (1823, Третье, Бретань — 1892, Париж). Гезениус достиг этого своим трудом «Scripturae linguaeque Phoeniciae monumenta quotquot supersunt» («Памятники финикийского языка и письма, какие сохранились»), а Ренан — обработкой 925 надписей первого тома «Корпуса семитских надписей», издание которого он начал.

Для уточнения своих историко-правовых концепций Мельцер мог опереться, кроме труда Херена, на работы Ф. Г. Клуге, Г. Вольфа и Г. Кернера. Кроме того, Мельцеру по счастливому случаю удалось использовать первые важные достижения финикийской и пунической археологии. Первые научные раскопки на карфагенской территории провел в 1859 г. Ш. Э. Боле (1826, Сомюр — 1874, Париж), после того как датский консул в Тунисе X. Т. Фальбе(1791, Гельсингёр — 1849, Копенгаген) из-за огромных трудностей отказался от соответствующих планов. После Боле следует прежде всего назвать «белого отца» А. И. Делаттра (1850, Девиль-ле-Руан — 1932, Карфаген), который в ходе более чем 50-летних «неутомимых» раскопок в Карфагене сумел раскрыть многие его тайны.

В XX в. С. Гзелль (1864, Париж — 1932, Париж) поднял исследование истории Карфагена и всей Северной Африки на новую высоту. Его огромные знания почти всегда предостерегали его от поспешных выводов. Все, кто пытался представить общую картину карфагенской истории после Гзелля, смогли в отдельных случаях добиться некоего прогресса, но в целом они не смогли не только превзойти, но даже достичь высот Гзелля.

История архаического периода Карфагена укладывается в историю финикийской экспансии. Но время написания истории финикийской экспансии еще не пришло. Несмотря на все остроумие, какое было проявлено в последние столетия при интерпретации соответствующих литературных и эпиграфических текстов, несмотря на прогресс, достигнутый за последние десятилетия в археологическом исследовании средиземноморских и атлантических поселений финикийцев, остается еще слишком много ненадежного, даже бессмысленного. К тому же еще ни в коем случае не окончен методологический спор относительно доказательной силы археологических фактов для истории ранней фазы той или иной фактории или поселения. Поэтому последующее изложение также может быть только предварительным.

Греки называли носителей самой далекой и самой значительной по последствиям экспансии древности «финикийцами» (этимологическое объяснение этого названия, кажется, еще не найдено). Как эти финикийцы, жители городов-государств, расположенных в основном на побережье сегодняшнего Ливана, называли себя сами, совершенно неизвестно.

Хотя феномен финикийской экспансии часто связывался и связывается с именем города Тира, все же едва ли вероятно, что только представители или граждане этого города преследовали цели экспансии. Но так как Тир с IX в.[1] господствовал над всем финикийским побережьем, включая Сидон, и так как финикийская колонизация в узком смысле в Западном Средиземноморье развивалась только во время политического главенства Тира, то возникла видимость, но только видимость, что Тир обладал монополией на экспансию. В действительности Сидон, кажется, не только в период своего подчинения Тиру участвовал в процессе колонизации, но уже тогда, когда он еще мог принимать автономные решения об участии в экспансионистской политике.

Самое позднее с VIII в. олигархический слой финикийских торговцев обладал сильной экономической властью, а с нею и политическим значением. Поэтому купечество, а не монархия, сила которой убывала, являлось в основном определяющим фактором колонизации.

Одной из самых спорных проблем, какие финикийская экспансия ставит перед наукой, является проблема датировки. Главным образом это связано с тем, что литературное предание датирует начало экспансии уже XII в., но самые ранние археологические находки в Западном Средиземноморье относятся только к VIII в.[2], а самые древние эпиграфические свидетельства восходят лишь к X в. Однако было бы ошибочным только на основании недостающих археологических находок вести разговор о поздней датировке финикийской экспансии. Тот факт, что археологические свидетельства относятся к сравнительно позднему времени, можно объяснить иначе, чем допущение, что финикийская экспансия началась только в VIII в.

Из рассказа египтянина Ун-Амуна следует, что в XI в. между египетскими и финикийскими гаванями существовало оживленное морское сообщение. Ограничивалась ли эта торгово-политическая активность финикийских городов только направлением север-юг? Это едва ли так. Надо учитывать динамику, присущую всем большим торговым предприятиям. Технические предпосылки для дальнего мореплавания существовали, во всяком случае, уже давно, очевидно, уже с III тысячелетия. И кажется, что финикийцы после нападений народов моря плавали по путям, которые они или их соседи использовали еще до появления народов моря. Таким образом, можно с некоторым основанием датировать начало финикийской экспансии XI в.

Финикийская экспансия, по всей видимости, прошла несколько этапов. Если первоначально финикийцы в качестве опорных пунктов использовали гавани других народов, то позже они создавали свои фактории частью на краю существующих поселений, частью в местах, защищенных природой, центрами которых они делали святилища, и, наконец, основывали замкнутые поселения. Из этих поселений они затем проникали, как это было особенно на Сардинии, внутрь суши.

Нет ничего удивительного в том, что от первых двух этапов экспансии едва остались археологические следы. Надо заметить, что первоначально вообще не существовало никаких собственно поселений, что экспортируемые товары — ткани, сосуды, мази, рабы — были по природе преходящими, что фактории и их святилища строились, конечно, из весьма скромных материалов и позже многократно перестраивались. Только третья фаза финикийской экспансии, которая в Западном Средиземноморье началась в VIII, самое раннее — в IX в., может считаться колонизацией в собственном смысле. К этому надо прибавить, что переход от факторий к колониям был плавным. Во всяком случае, VIII в. представляет некую цезуру в истории финикийской экспансии, когда отныне более значительные группы населения метрополии, а также финикийско-кипрского населения устремились в Западное Средиземноморье. Здесь они встретили людей, принадлежавших к различным туземным культурным кругам, и кажется, что они были в целом не берущие, а дающие.

Несомненно, первую пружину финикийской экспансии надо искать в торговле; не без основания этноним Kn'njm в некоторых местах Ветхого Завета означает «торговец». Вероятно, тот факт, что финикийцы были как бы втиснуты в полосу между морем и горами, привел к тому, что они в большей степени, чем израильтяне, стремились к морю. К этому добавляется и то, что они, обитая между Египтом, Месопотамией и эгейско-малоазийским регионом, уже давно узнали о ценности определенных товаров и об известных торговых путях. И у них образовалась, очевидно, определенная характерная предрасположенность, которая делала их способными не оглядываться на опасности, связанные с далекими землями.

Короче, перспективы и выгоды заморской торговли в первую очередь толкали финикийцев к морю. Особенно торговля металлами, и в первую очередь (во всяком случае, в Иберии) серебром, приносила весьма ощутимый барыш. Итак, это ни в коем случае не ассирийское давление возбуждало финикийскую экспансию. Надо иметь в виду, что до правления Тиглатпаласара III (745–727 гг.) Тир не терял свою независимость.

Во всяком случае, вполне возможно, что растущий ассирийский спрос на сырье в VIII в. привел к значительной интенсификации финикийской экспансии, экспансии, которая теперь стала колонизацией.

Хотя античные литературные свидетельства указывают на Дальний Запад как на цель самой ранней финикийской экспансии, все же вероятно, что Кипр (отвлекаясь от Египта) был первой заморской территорией, привлекшей финикийских купцов. Среди финикийских городов Кипра Китий был, очевидно, тем городом, в котором финикийские торговцы в первую очередь осуществляли свои меркантильные интересы, здесь они удовлетворяли значительную часть своих потребностей в меди.

Археологический материал показывает, что финикийцы были представлены в Китии в середине IX в. Если заметку Менандра Эфесского можно правильно восстановить, то Китий в качестве тирской колонии существовал уже в X, а может быть, даже в XI в. Спорно, носил ли город финикийское название Qrthdst (Картхадашт, Новый город). На основании надписи, найденной явно в окрестностях Лимассола, я считаю это невероятным.

Впрочем, существует возможность, даже вероятность, что по крайней мере до рубежа тысячелетий не только Тир, но и другие финикийские города, такие как Сидон и Арвад, создавали зависимые от себя пункты на Кипре. И может быть, не будет особой смелостью предположить, что Qrthdst был основан сидонцами.

Наконец, в этой связи следует упомянуть чашу, которую жители Тамасса посвятили 'strt (Астарте) Кития и которая датируется второй половиной IX в. На основании надписи на этой чаше можно не только говорить о значительном почитании 'strt (Астарты) Кития, но и сделать вывод об относительно раннем существовании финикийской колонии Тамасс или, по крайней мере, о финикийской «колонии» в Тамассе. Как и в случае Тамасса, финикийских колонистов интересовали медные рудники, находившиеся около города.

Литературные, эпиграфические и археологические свидетельства показывают, что финикийцы с X–IX вв. развивали экономическую активность в Анатолии и Ассирии и оказывали на них культурное влияние. Должно в следующем порядке назвать такие области: залив Искандерун (с неточно локализуемым античным Мириандом), Киликия (с Аданой, Тарсом и Аланией), Северная Сирия (с Халепом, Зин-жирли, Хасан-Бейли и Каратепе) и область Северного Евфрата (с Кар-кемышем, может быть, «Харакс-Сидой» и областью Харрана).

Относительно начала финикийско-греческих торговых связей в эгейском регионе мы находимся еще в большей неясности, чем в случае Кипра. С определенной вероятностью можно говорить, что финикийские торговцы с X в. закреплялись в гаванях Эгеиды. Следы этой ранней торговли в преобладающем числе сохранились, однако не в земле, а в литературной традиции[3]. Эта традиция указывает на то, что финикийцы использовали торговый путь, который шел через следующие стоянки: Родос, Анафа, Фера, Мелос, Скрифос, Коринф, Афины, Фасос, Фракия, Самофракия, Лемнос (?), может быть, даже Пронектос. Другой путь вел от Родоса через Итанос, Киферу, Мефону, Киллену, Закинф, Левку и Онхесм на Запад. Финикийские следы всплыли, кажется, и в Эфесе. Однако колонии в собственном смысле финикийцы в Эгейском бассейне, кажется, все же не создали.

Что касается Крита, то там с давнего времени известны некоторые финикийские предметы, относившиеся к IX в. и открытые в Идейской пещере. Но теперь нам известна финикийская надпись, относившаяся к X–IX вв., которая была нанесена на чаше, найденной вблизи Кносса. Текст надписи, по-видимому, был таким: «Чаша Šş, сына L'mn». Кроме того, кажется, что финикийцы в VIII в. приобрели новый центр в позднеминойском святилище, находящемся в Коммосе (Южный Крит), где они имели свою часовню с тремя бетилами. Примечательно, что внутри и снаружи святилища найдены многочисленные обломки финикийской керамики IX–VIII вв. Очевидно, с ранних времен финикийские торговцы стали посещать Крит.

По знаменитым словам Фукидида, которые, вероятно, восходят к Антиоху Сиракузскому, еще до прибытия греческих поселенцев финикийцы жили «вокруг всей Сицилии… ради торговли с ее жителями». Историчность этих слов нельзя оспаривать только потому, что финикийцы, в течение более короткого или более долгого времени жившие на «мысах» и «островах» Сицилии, до середины VIII в. оставили лишь немногие и частично неясные археологические следы. Очевидно, они не занимались строительством сооружений, имевшим длительный характер.

Первые финикийцы, достигшие Сицилии, были теми же финикийцами, которые еще до рубежа тысячелетий отправлялись в путь к Иберии. В последующее время многочисленные финикийцы рассматривали Сицилию не только как промежуточную стоянку, но и как собственную цель, пока они не были принуждены греческими колонистами к отходу в Мотию, Панорм и Солунт. До этого, кажется, они населяли не только эти упомянутые места, но также Тамприций, Тапс, Феник, Пахин, Макару и Мазару.

Мальту и Гавлос Диодор также справедливо считал финикийскими колониями.

Уже первым финикийским мореплавателям, которые достигли Сицилии, понадобилось немного времени, чтобы перебраться на Сардинию, хотели ли они использовать путь, ведший через Балеары в Иберию, или намеревались вести свои дела на самой Сардинии. Эти дела могли быть связаны с серебром, железом, оловом и свинцом Иглесьенте или с медью, особенно Барбаджи.

Археология и эпиграфика указывают на то, что во время самой ранней колонизации Сардинии доминирующую роль играли финикийцы Кипра, роль ведущую, но все же не исключительную.

Кроме археологических свидетельств, особенно так называемая надпись из Норы, которую обычно датируют IX в., говорит о том, что финикийцы уже ко времени создания этой надписи вели колонизаторскую деятельность на Сардинии. Уже в VIII в. Сардиния была окружена венком финикийских прибрежных поселений. Это были Каралис, Нора, Бития, Сулкос, Таррос и Боса. В VII в. финикийские поселенцы по речным долинам продвинулись от побережья внутрь острова, как это можно проследить по сооружениям военных поселений, таких как Монте Сираи (вблизи Карбонии) и Пани Лорига (около Сантади). Наконец, в VI в. карфагеняне вторглись на Сардинию, чтобы предотвратить направленный против распространяющихся финикийцев контрудар сардов.

Самое позднее в VIII в. финикийские торговцы, кажется, высадились также на берега Этрурии, Лация, Кампании и Бруттия. И если мы не обманываемся, то некая группа этих торговцев создала на Бычьем форуме «Рима» святилище Mlqrt (Мелькарта) — Ara Maxima. Но за рамки создания скромных факторий «колонизаторская» деятельность финикийцев не вышла. Этруски и во все увеличивающемся масштабе греки своим наличием помешали созданию собственно финикийских колоний. Все же финикийские метеки жили под защитой этрусских и греческих городов, как показывает пример Питекуссы (третья четверть VIII в.).

По преданию, сообщенному Патеркулом, Гадес (Gdr — «Укрепление») был основан как финикийская, или тирская, колония очень рано — «приблизительно за 80 лет до взятия Трои (приблизительно) через 120 (лет) после того, как Геркулес ушел к богам», т. е. около 1104/03 г., если в основу положить хронологическую систему Эратосфена и Аполлодора. Однако если не обращать внимание на то, что эти данные, находящиеся в мифологическом контексте, к тому же греческого происхождения, не заслуживают большого доверия, если речь идет о временной фиксации основания финикийской колонии, то прежде всего надо указать, что историческая вероятность говорит против принятия появления финикийской, и к тому же тирской, колонии в это раннее время. Дата основания Гадеса, названная Патеркулом, как и дата Ликса и Утики, очевидно, скорее относится к позднему установлению параллели между временем Гераклидов и временем финикийской экспансии на Дальнем Западе. Поэтому свидетельство Патеркула не заслуживает нашего доверия. Все же я считаю возможным, что финикийские купцы уже в конце II тысячелетия установили торговые контакты с иберами. С некоторым основанием можно в этой связи сослаться на аналогичный процесс экспансионистского толка: так, например, самые древние западные апойкии находились не вблизи греческой метрополии, а отдалялись от нее довольно далеко.

Побудительной причиной, гнавшей финикийских торговцев на Дальний Запад, было в первую очередь серебро Пиренейского полуострова. Наряду с ним интерес вызывали, по-видимому, также его железо, его олово и его свинец.

По данным археологических находок, к VIII в. надо отнести интенсивную колонизаторскую деятельность, явно обусловленную сильным притоком восточнофиникийских поселенцев[4]. Южное побережье Пиренейского полуострова стало почти финикийской «провинцией». Не говоря уже о Гадесе, в этой «провинции» находились следующие финикийские пункты: Альхараке около Уэльвы (?), Сер-ро дель Прадо (у Гибралтара), Эль Вильяр (около Малаги), Малага, Тосканос с некрополем Серро дель Пеньон (?), Хардин, Серро дель Маар и форт (?) Серро дель Аларкон, Моро де Мескитилья с некрополем Трайамар, Чоррерас, некрополь Серрильо де лас Сомбрас (около Фригильяны) (?), Альмуньекар с некрополем Серро де С. Кристобаль, Пуэнте де Ной и Велилья (?), Адра и Вильярикос (?). Дальнейшие выводы о размере территории, занятой финикийскими или пуническими поселениями, можно сделать из осторожной оценки топонимического материала.

Местные иберы реагировали, кажется, на внедрение финикийцев частично сопротивлением, частично приспособлением.

Проблемы локализации библейского Trŝjŝ (Таршиша) или грекоримского Tartēssós — Tartessus здесь Можно коснуться лишь слегка. В то время как в греко-римскую эпоху Тартесс многократно идентифицировался с Гадесом, сегодня Таршиш обычно вновь находят в Андалусии, или, точнее, в Уэльве, причем каждая попытка локализации считается невозможной или неадекватной. Я все же по-прежнему придерживаюсь взгляда, что Таршиш связан с Тартессом, и в этой идентификации нахожу опору для принятия более ранних финикийско-иберийских контактов. Все же несомненно, что культура Андалусии, которая видна в Уэльве, Кармоне и Осуне, отмечена больше финикийским, чем фокейским, влиянием.

Псевдо-Аристотель и Диодор сообщают о чудесном острове, который открыли и захватили финикийцы. Идет ли речь о Мадейре? Кое-что говорит в пользу этого. Во всяком случае, было бы неправильным принимать эти рассказы за чистый моряцкий обман.

Если уже храм Мелькарта в Гадесе имел внушающую уважение древность, то, по утверждению Плиния Старшего, храм Мелькарта в Ликсе был построен еще раньше. Важны также факты, которые, правда, не надо переоценивать, что в Ликсе был найден скарабей, который нужно датировать X в., и что древнейшие финикийские находки в этом городе восходят все-таки к VII в.

Вблизи Тингиса были открыты могилы, часть которых была вырыта в VIII в. и которые содержали финикийский погребальный инвентарь. Однако эти погребальные сооружения, как кажется, указывают скорее на торговую, чем на колонизаторскую, активность финикийцев.

Страбон утверждает, что в Kôlpos Emporicós (залив Эмпорик) южнее Ликса находились финикийские торговые поселения. Он сообщает даже, прибавляя, правда, осторожное «говорят», что в бухтах, расположенных еще южнее, имелись древние поселения тирийцев — не менее 300 городов. Было бы безрассудным без достаточных оснований оставить в целом без спора сообщение Страбона.

Самое позднее со второй половины VII в. финикийские (не карфагенские) торговцы посещали Могадор, и надо согласиться, что между Гибралтарским проливом и Могадором имелись финикийские опорные пункты или пункты, находившиеся под их влиянием.

Возможно, уже финикийцы, а не карфагеняне, создали опорный пункт на Керне, который приобрел определенное значение, учитывая торговлю гвинейским золотом. Вообще, кажется, что финикийская деятельность в Марокко была связана большей частью с западноафриканским золотом. Возможно ли, что некоторую роль играл доступ к рынкам слоновой кости этого региона?

Предположительно уже ранние финикийцы во время своих путешествий из Финикии на Дальний Запад использовали путь вдоль североафриканского побережья. Поэтому кажутся совершенно неудивительными утверждения Псевдо-Аристотеля и Плиния, что Утика, явно самый важный североафриканский опорный пункт, была основана в очень раннее время, точнее — в 1101–1100 гг. Надо, однако, подчеркнуть, что эта дата не более вероятна, чем дата основания Гадеса. Это — одна сторона, которую надо учитывать при ответе на вопрос о первых финикийско-ливийских контактах. С другой стороны, из второго римско-карфагенского договора и из «клятвы Ганнибала» очевидно, что Утика была старшей сестрой Карфагена, который был основан в IX–VIII вв. Поэтому не является безосновательным мнение, что финикийцы уже на рубеже тысячелетий вошли в соприкосновение с жителями Туниса и Алжира. В пользу ранних финикийско-ливийских контактов говорит сообщение Менандра Эфесского, что тирский царь Итобаал в IX в. основал в Ливии город Аузу. К сожалению, это сообщение нельзя проверить. Более несомненно, что финикийцы в течение некоторого времени располагали цепью якорных стоянок на алжирском и тунисском побережье, которые они использовали во время своих путешествий. Кажется, однако, что эти стоянки располагались не на одинаковом расстоянии друг от друга; они приблизительно соответствовали дневному пути.

Так продолжалось, во всяком случае, еще несколько поколений, пока финикийцы на территории западнее Утики не стали основывать прочные поселения. Впрочем, крайне трудно и даже, может быть, невозможно твердо различить финикийские и пунические поселения. Неоднократно в науке финикийское происхождение бесспорно приписывалось Гиппону (Диарриту), Гадрумету и Лептису (Малому).

Топонимические исследования показали, что такие названия, как Макомака. Макомада, Автомалака, Хосоль (?), Хорот, Хамин и Киртаний, имеют семитские, а в данном случае, следовательно, финикийские корни. Так что в этих местах надо видеть финикийские опорные пункты; думать об их карфагенском основании запрещает историческая вероятность. Но если эти опорные пункты были финикийскими факториями, то то же самое можно предположить и относительно лежащих западнее Лептиса, Эи и Сабраты.

Следовательно, оказывается, что с не известного точно времени финикийцы, путешествуя в Иберию и обратно в Финикию, использовали не только путь, который вел через Родос, Грецию, Южную Италию и Сицилию, но тот, который шел вдоль североафриканского побережья.

Странным порождением панфиникиизма прошлой эпохи выглядит утверждение, что финикийцы открыли Америку. Это утверждение уже потому неправдоподобно, что оно опирается на свидетельство «найденной» в Параибе (Бразилия) «надписи», которая, без всякого сомнения, является фальшивкой.

Финикийские колонии отличались от греческих апойкий в том числе и тем, что они, по крайней мере вначале в управлении, а следовательно, и политически, подчинялись метрополии. Мы не знаем ни одного царя (используя это слово в узком смысле) финикийской колонии. Но мы, видимо, знаем skn (сукина, наместника) одной финикийской колонии: «'htb, наместник Картхадашта (Кипр), раб Хирама, царя сидонян». Были ли в этом правиле исключения, хотя бы в случае Карфагена, — вопрос более чем дискуссионный. Зависимость финикийских колоний от метрополий особенно ясно проявляется в том, что они были обязаны платить «дань» метрополиям. А зависимость дочерних городов от материнских подтверждается тем, что египетские, ассирийские, нововавилонские и персидские цари, которые завоевывали Финикию или приобретали в ней влияние, претендовали и на власть в западных колониях.

Больше всего известно о связях, существовавших между Карфагеном и Тиром: в ежегодно уплачиваемом налоге следует видеть не только религиозные, но и экономические и политические аспекты. Политические изменения на Ближнем Востоке привели все же к тому, что колонии стали приспосабливать связи с материнскими городами к изменившимся условиям.

Карфаген в древности был известен под названиями Тир, Таршиш, Кайне Полис (Новый Город), Кадмейя, Ойнуса, Каккаба, Африка и Бирса[5], но нет никаких оснований предполагать, что город официально имел какое-либо другое название, кроме как Qrthdst (Картхадашт, Новый город).

Каким образом из финикийского топонима Qrthdst получились греческая форма Karchedon и латинская Carthago, спорно. Соответствует ли финикийская форма Qrthdst арамейской *Qrthdt', из которой (в результате ассимиляции d и t) возникла «западная» форма Саг-thada, которая затем, со своей стороны, превратилась (путем ассимиляции t и h) в Karchedon? Или из-за диссимиляции, с одной стороны, th в g и, с другой — t и h, или греки неизвестного происхождения создали из-за схожести с Kalcheddn форму *Karthadon, ибо в их языке окончание — st было не принято, форму, из которой получились Karchedon и Carthago? Последнее кажется более вероятным, поскольку принятие арамейской посреднической формы связано с трудностями и при принятии названий чужих мест нельзя принимать во внимание строгое следование фонетическим правилам.

Античная традиция по-разному описывает обстоятельства основания Карфагена. Одни античные авторы высказывают мнение, что некий Кархедон, поддержанный в этом случае неким Азором, или Зором, основал Карфаген. Другие полагают, что своим существованием Карфаген в действительности обязан женщине по имени Картаго, или Картагена, или Картера, или Кархос. Третьи утверждают, что основательницей Карфагена была тирская принцесса Элисса, или Дидона. Так как в первых двух версиях явно топонимы (Кархедон, Цор) превращены в легенду, то эти версии с исторической точки зрения не имеют никакой ценности. Но как обстоит дело с третьей версией, которая наиболее подробно приводится Юстином? По этой версии, Элисса ('1st), дочь тирского царя Мутона, бежала от преследований своего брата Пигмалиона, который убил ее дядю и супруга Гасдрубала[6], через Кипр к берегам Тунисского залива; там она купила у туземцев столько земли, сколько могла покрыть шкура быка (бирса), порезанная ею на полоски, основала на месте, где была найдена конская голова, город и наконец покончила самоубийством на костре, чтобы избежать брака с Гиарбом, царем макситанов. В сообщении Юстина содержатся, однако, некоторые подозрительные сведения. Личное имя Пигмалион в тирской ономастике не засвидетельствовано, кроме как в списке Менандра[7]. Утверждение, что руководство колонизаторским предприятием принадлежало женщине, трудно себе представить. Об обстоятельствах бегства рассказано в форме легенды. История с бирса возникла на основе греческой народной этимологии. Рассказ о находке конской головы связан с ее изображениями на карфагенских монетах. То, что Карфаген в первые времена своего существования управлялся царями, по меньшей мере, спорно, как и утверждение, что в Карфагене имелся культ Элиссы. На этом основании рассказ Юстина нельзя считать исторически надежным[8]. Одним словом, у нас нет надежного сообщения об обстоятельствах основания Карфагена.

А как обстоит дело с известиями о времени основания Карфагена? Из массы относящихся к этому литературных заметок надо выделить прежде всего три рассказа. Филист утверждает, что Карфаген был основан незадолго (может быть, за одно поколение) до Троянской войны (1215 г.). Эта дата, конечно, вызвана стремлением систематизировать легендарную хронологию, стремлением, какое можно было видеть также в установлении времени основания Гадеса, Ликса и Утики. Поэтому историку она не интересна. Тимей относит основание Карфагена к 38 г. до первой Олимпиады, т. е. к 814–813 гг. (по эксклюзивному счету времени) или 813–812 гг. (по инклюзивному счету). Эта дата, видимо, является исходным пунктом большинства хронологических отсчетов античных авторов. Ее нельзя ни подтвердить, ни отрицать. То, что она была создана искусственно, что отсчитывалось назад от посольства Ксеркса (483 г.) десять поколений по 33,5 года, мне все же кажется невероятным. По Менандру, Карфаген был основан в седьмой год правления тирского царя Пигмалиона. По менандровским, библейским и ассирийским данным, этот год соответствует некоторому году в промежутке 825–820 гг. Дата Менандра, следовательно стоит очень близко к тимеевской дате. Зависит ли она от нее? Кажется, что нет. Не говоря уже о том, что между датами обоих авторов все-таки существует различие, Менандр в своем рассказе основывается на тирских документах, и нет разумных оснований сомневаться в достоверности этого сообщения.

Трудность, однако, состоит в том, что самые ранние археологические находки относятся не к последней четверти IX в., а ко второй половине VIII в. Решающий ли это аргумент не в пользу менадровской или тимеевской даты основания? Судя по тому, что мы знаем о способе финикийской колонизации, нет, поскольку она создавалась из «легких строительных материалов». К этому надо прибавить, что при основании «города» акт обоснования нельзя понимать как создание в полном объеме способного функционировать городского поселения, а только как постройку тирского опорного пункта. Впрочем, существует, хотя и отдаленная, возможность, что более ранние археологические свидетельства все же появятся. По этим причинам, как и раньше, кажется правильным придерживаться тимеевской или менандровской даты основания[9].

Одной из существенных причин, подвигшей тирийцев основать факторию или колонию в этом месте на берегу Тунисского залива, является положение, удобное с торгово-политической и фортификационной точки зрения. Карфаген мог исполнять функцию шарнира между левантийским Востоком и Дальним Западом. Через Карфаген могла стать интенсивной и африканская торговля. Топография Карфагена представляет удобные предпосылки также для строительства укреплений и торговых сооружений. Но то, что при основании города определенную роль играла идущая от Ассура военная угроза для Тира, совершенно невероятно; ведь Тир только во времена правления Тиглатпаласара III (745–727 гг.) вступил в открытый конфликт с Ассуром. Возможно, конечно, что в это время был дан новый толчок для тирской эмиграции в Карфаген.

В первые периоды существования города, как удивительно сообщает Юстин, украшая свой рассказ легендами, кажется, определенную роль играл финикийско-кипрский элемент. Импорт, происходящий с Кипра, и параллели между ранними карфагенскими и финикийско-кипрскими изделиями позволяют сделать этот вывод.

Полибий, видевший Карфаген собственными глазами, так описывает положение города: «Карфаген… расположен на берегу морского залива, в который он вдается наподобие полуострова, так что он почти со всех сторон окружен водой, с одной стороны — морем, с другой — лагуной. Перешеек, который соединяет его с Ливией, имеет ширину двадцать пять стадий. Со стороны моря недалеко от него находится город Утика, со стороны лагуны — Тунет». Позже активный процесс обмеления привел к радикальному изменению топографии, особенно в северной части бывшего полуострова. Если когда-то море глубоко вклинивалось в сушу между мысом Сиди Али эль-Мекки и мысом Гамарт, северной оконечности карфагенского полуострова, то теперь побережье между этими двумя мысами тянется, только слегка искривляясь внутрь. От бывшего залива Утики остались только соленые бассейны озера Гар эль-Мелх (юго-западнее мыса Сиди Али эль-Мекки) и Себхет эр-Ариана (западнее мыса Гамарт). По-видимому, и Тунисское озеро, как и Себхет эр-Ариана, уже давно было бы отрезано от моря, если бы не существовало желания сохранить для города Туниса открытый доступ к морю.

До сих пор не найдено никаких следов первоначального финикийского поселения в Карфагене. Но если принять во внимание, на каких участках находятся места древнейших археологических свидетельств, и вспомнить, что новопришельцы высадились, конечно, на наиболее удобную землю, то, в сущности, можно иметь в виду только три участка карфагенского полуострова, которые можно рассматривать как место первоначального поселения. Это — территория вблизи находящегося на холме некрополя с пляжем Бордж Джедид, район Саламбо с бухтой Крам и район холма Св. Людовика-Саламбо с бухтой Крам. Однако точке зрения, что пляж Бордж Джедид являлся местом первоначального расположения Карфагена, может противоречить тот факт, что этот пляж не был защищен от неприятных северо-восточных ветров, факт, на который финикийцы, будучи опытными мореплавателями, не могли не обратить внимания. Поэтому надо принять, что первые поселенцы высадились в бухте Крам и там создали свои самые ранние постройки. Близость Тофета, восходящего к архаическому времени, как кажется, подтверждает это мнение. Возникает все же вопрос, надо ли, несмотря на некоторые сомнения, идентифицировать холм Св. Людовика с Бирсой и, поскольку он удален приблизительно на 1 км от бухты Крам, надо ли включать его в территорию самого раннего поселения. Окончательно решить этот вопрос едва ли возможно, ибо римляне при новом обосновании на плато Бирсы разрушили все более древние слои. Учитывая, что финикийцы при создании своих колоний обращали внимание и на возможность их обороны, будет вполне разумным предположить, что, как и всегда, именно Бирса лучше всего подходит для этого. Это предположение прямо-таки навязывается на основании новых находок: теперь мы знаем, что юго-восточные и восточные склоны Бирсы были заселены уже в архаическое время.

Если бухта Крам являлась, вероятно, древнейшей естественной гаванью Карфагена, то первым искусственным портом был канал шириной приблизительно в 15–20 м, который шел в направлении север — юг в районе более позднего порта и обеспечивал доступ к открытому морю. Названные гавани, кругообразная военная гавань и связанный с ней шестиугольный торговый порт были построены только в IV в. и потребовали значительных затрат. Для постройки военной гавани нужно было извлечь приблизительно 115 тысяч кубометров земли, а для создания торгового порта — около 120 тысяч. Посередине военной гавани располагался остров, служивший целям военного флота. Здесь, среди прочего, находились здание адмиралтейства и стоянки для 230 боевых кораблей. Торговый порт был связан с морем проходом шириной в 70 футов. Если торговцы, обосновавшиеся в нем, хотели пройти в город, то они должны были использовать ворота, которые вели туда прямо от порта. По воле карфагенских чиновников они не могли проходить через военную гавань, которая считалась закрытой военной территорией и поэтому была окружена двойной стеной. Двойная гавань называлась Kōtōn. Вероятно, это слово имеет пунический корень, очевидно, восходящий к незасвидетельствованному пуническому варианту корня qşş (обрезать, отсекать), встречающемуся в некоторых семитских языках. Греческие посетители Карфагена сделали, кажется, из этого слова название Kōtōn; возможно, при этом перед их глазами была лекана, чаша, которая своим видом напоминала форму карфагенской двойной гавани. Позже из этого названия получилось родовое понятие. Восточнее входа в торговый порт был создан мол («Квадрат Фальбе»), который защищал входившие в Котон корабли от неприятных ветров.

Части этого мола, которые первоначально возвышались над водой, теперь находятся под водой, так как море поднялось приблизительно на 0,5 м.

Хотя спорен вопрос, относилась ли Бирса в какой-либо форме к месту возникновения первоначального города, но несомненно, что к тому времени, когда возникла легенда о Бирсе, она считалась древнейшей частью города. По древним авторам, объем холма, во всяком случае, давал повод для обдумывания. В классическое и эллинистическое время на южном и юго-восточном склонах Бирсы были созданы новые ремесленные и жилые кварталы. И во время последней смертельной битвы города эта сильно укрепленная цитадель образовывала последний оплот обороны.

С классического времени Карфаген состоял по крайней мере из трех городских частей: Бирсы, Нижнего города ('mq qrt) и предместья, которое называлось Мегара, или Магара, или Мегалия, или Магалия. Нижний город, кажется, располагался вблизи Котона, распространяя оттуда свои кварталы, возможно, до подножия Бирсы. Предместье, которое надо отождествлять с Néa polis Диодора, находилось западнее и севернее Старого города; к нему относился также квартал Гамарт. Все оно носило характер обширной зоны усадеб.

Страбон утверждает, что город был окружен стеной длиной в 360 стадий. Это число, учитывая имеющиеся географические условия, явно преувеличено. Скорее, прав эпитоматор Ливия, который говорит о 23 римских милях, по крайней мере если иметь в виду условия, сложившиеся в эллинистическое время. Так как первоначально город живых был отделен от города мертвых, то стена архаического города должна была проходить южнее некрополей, находившихся на холмах. В более позднее время территория некрополей внедрилась в пределы города. Предместье было включено в городскую территорию и окружено стеной самое позднее в III в. С этого времени городская стена приобрела следующее направление: Крам — Эль Ауйна — Себхет эр-Ариана — мыс Гамарт — Сиди Бу Саид — Крам. Однако внутригородские стены между Старым и Новым городом не были уничтожены. Собственные стены, по крайней мере, в позднее время имели Бирса и Котон.

О положении улиц и площадей, а также религиозных и светских сооружений мы имеем лишь отдельные сведения. Тофет находился западнее торгового порта, а агора, видимо, севернее или северозападнее военной гавани. Агора, возможно, была окружена портиками, под которыми мятежник Ганнон хотел угостить народ. Здание совета должно было находиться на краю агоры, а вблизи неё стоял храм Ršp (Решефа). От агоры три улицы вели к Бирсе. На них располагался храм 'šmn (Эшмуна), к которому вели 60 ступеней и который превосходил роскошью все другие святилища города. Местонахождение остальных многочисленных святилищ неизвестно, может быть, за исключением храма 'štrt (Астарты) и храма Tnt bLbn (Танит в Ливане), который находился в северо-северо-восточной части Бордж Джедид, если об этом можно сделать вывод на основании места находки строительной надписи. В остальном облик города в существенной части определялся высокими, частично шестиэтажными зданиями и узкими улицами. Большое число общественных площадей было, кажется, украшено почетными статуями. Так как в распоряжении горожан имелось лишь небольшое количество ключевой воды, то водоснабжение города обеспечивалось колодцами и особенно цистернами; акведуков в пуническое время, кажется, не было.

Страбон сообщает, что в начале III Римской войны в Карфагене жило 700 тысяч человек. Это число обычно считается чрезмерным. Может быть, скептики правы. Может быть, они и ошибаются. Если Страбон нашел это число в труде Полибия, а это в некоторой степени вероятно, то оно идет от хорошо информированного современника. Кроме того, надо принять во внимание, что во время борьбы с Агафоклом город набрал из гражданского населения армию в 45 тысяч человек. Это количество говорит в пользу предположения, что Карфаген уже в конце IV в. являлся одним из самых больших городов древности.

К северу от Старого города тянулся длинный шлейф городов мертвых: холм Бирсы, холм Юноны, окрестности Дуиме и Дермеша, холм Одеона, окрестности Бордж Джедид и холм вблизи Санта-Моники. Ареал некрополей использовался с VII по II в. и расширялся с юга на север.

Карфагеняне по своему финикийскому происхождению были семитами. Но не по этой причине они в течение своей истории многократно сталкивались с греками и римлянами. Причина карфагено-греческих или карфагено-римских противоречий носила, скорее, государственно-политический характер. Хотя было бы неверно чрезмерно выдвигать на первый план эту точку зрения, но ее постоянно надо иметь в виду, говоря о народном характере карфагенян. Ее многократно выдвигали антикарфагенски настроенные греки и римляне, которые только (или почти только) и информировали или, кажется, что информировали нас о народном характере карфагенян.

Римские политики и писатели и греческие историки, писавшие в римское время, часто жаловались на «пуническую верность». Карфагенскую сущность они многократно'приравнивали к лживости и нарушениям данного слова как в частной, так и в политической жизни. Так как сами римляне себя считали народом, верным заключенным договорам более чем любой другой народ в мире, «народом: прославленным своей нерушимой верностью» (Силий), то именно в отношении верности они видели в себе абсолютную противоположность карфагенянам. Анализ текстов, относящихся к внешнеполитической стороне проявления вероломства, показывает, что это обвинение чаще всего несправедливо, что это обвинение скорее можно обратить против его авторов. Все же иногда, как кажется, римляне и позитивно судили о карфагенянах. Так, Цицерон называет философа Клитомаха «человеком… остроумным, как пуниец». Но подобные суждения очень часто были амбивалентными. Вообще, римляне считали алчность типично карфагенской характеристикой. А как иначе народ крестьян мог судить о народе торговцев?! И чтобы сделать их совершенно отвратительными, римляне обвиняли своих карфагенских врагов в жестокости, надменности и нечестивости.

Подобные суждения ни в коем случае не присущи только римлянам. Большую часть этих оценок римляне переняли от греков. Среди греков особенно антикарфагенски настроенный Тимей дал обширную картину безобразного карфагенянина, которая укоренилась в сознании многих греков. Однако и Плутарх нарисовал мрачный образ народного характера карфагенян: «Иная (чем порода афинского народа) порода народа карфагенян. Они суровы, мрачны, покорны властям и надменны по отношению к подчиненным, в обстановке страха ведут себя недостойно, в гневе чрезвычайно грубы, упрямы в соблюдении однажды принятого решения, наотрез отказываются от свободного образа жизни и прелести». Мы не знаем, как появилась такая плутарховская характеристика пунической сущности. Неопровержимо, однако, что образ карфагенян, который рисовали греки, до некоторой степени зависел от образа финикийцев, представленного некогда Гомером.

Было бы неверным принять эти изображения карфагенского народного характера за чистую монету, но и ошибочным без раздумья отбросить выдвинутые обвинения. Конечно, принимались политические решения, с моральной точки зрения весьма сомнительные; конечно, существовали продувные дельцы, пользовавшиеся грязными методами; конечно, имелось много торговцев, в мыслях которых прибыль играла чрезвычайно важную роль; были, наконец, государственные чиновники с менталитетом господина, которые в некоторых ситуациях действовали решительно и неумолимо. К этому можно добавить, что многие греки думали, что они видят в сущности резкость многих карфагенян, которая в чрезвычайных ситуациях доходила до фанатизма. Все-таки обобщенные и преувеличенные обвинения, выдвигавшиеся греками и римлянами против пунийцев, были, конечно, несправедливы. Из археологических и эпиграфических свидетельств, происходящих из Карфагена, видно, что ценность справедливости, братство, чувство семьи и религиозность занимали в жизни карфагенян очень значительное место.

Карфагенские пришельцы были финикийцами. Но оставались ли они финикийцами? Или иначе говоря: что есть «финикийское», что есть «пуническое»? Конечно, до известной степени, но именно только до известной степени, речь идет лишь о вопросе словоупотребления. Я считаю имеющим полный смысл называть карфагенян раннего времени финикийцами, а карфагенян, развивавшихся начиная с VII в. в политическом и культурном отношении самостоятельно, пунийцами.

Если дать полностью удовлетворительный ответ на вопрос, в какой степени финикийцы и ливийцы на земле Северной Африки слились в новое этническое единство, едва ли возможно, то все же от этого вопроса нельзя, по меньшей мере, отмежеваться. Надо принять факт, что финикийцы уже вскоре после создания своей фактории или колонии начали вступать в брак с представителями местных народов. Что касается Карфагена, то мы знаем, что в III и II вв. люди из высшего пунического и ливийского слоев были связаны родственными узами. Кроме того, из относительно широко представленных данных о ливийских персональных именах, заимствованных из Карфагена, видно, что ливийский элемент в городе был довольно силен.

Проблема финикийско-ливийского или пуническо-ливийского смешивания связана также с понятием «ливо-финикийцы», которое нередко встречается в античных источниках. Является ли первичным в этом понятии, что под ним подразумевается «пунический народ, смешанный с ливийцами» (Ливий)? Первоначально определенно нет. Так же как по названию «сиро-финикийцы» не стоит утверждать связь между сирийцами и финикийцами или по названию «бласто-финикийцы» — связь между бастулами и финикийцами? С использованием этих понятий, скорее, высказывалось прежде всего то, что финикийцы, о которых говорится в соответствующей связи, жили в области ливийцев, «сирийцев» или бастулов. Только Ливий интерпретирует понятие «ливо-финикийцы» в смысле этнического смешения финикийцев и ливийцев; во всяком случае, такое словоупотребление у него встречается впервые. В период организации Карфагенской державы понятие «ливо-финикийцы» использовалось в административном значении и обозначало граждан всех зависимых от Карфагена африканских пунических городов, которые большей частью являлись западнофиникийскими факториями и колониями. Когда карфагеняне в результате II Римской войны были отрезаны от своих опорных пунктов в Северной Африке (и Испании), слово «ливо-финикийцы» начали использовать в новом смысле, с одной стороны, более узком, с другой — более широком. Теперь под ливо-финикийцами понимались все жители Восточного Алжира, Туниса и Ливии. Впервые это понятие появляется в труде Страбона. Это новое понятие, однако, в последующее время подверглось еще некоторым модификациям. Но в этих различных формированиях понятия общим является то, что в нем происхождение окончательно перестало играть какую-либо роль.

История первых столетий Карфагена полностью скрыта тьмой неизвестности[10]. Мы знаем только, что город после периода стабилизации на основе своих дальних и становящихся все более интенсивными торговых связей, с течением времени все больше поддерживавшихся вооруженной силой, переживал относительно быстрый подъем, который не в последнюю очередь выражается в создании факторий и колоний. Если эту карфагенскую активность можно связать с тем, что со времени правления Тиглатпаласара III (745–727 гг.) Тир подвергался все более усиливающемуся ассирийскому давлению и поэтому его интересы на Западе уже не могли защищаться с требуемой энергией, то было бы, конечно, неприемлемо объяснять карфагенскую экспансию, которая началась, самое позднее, в середине VII в., только слабостью метрополии, тем более что Тир и в последующее время не разрывал свои контакты с западными опорными пунктами; в середине VII в. даже, как кажется, новая волна финикийских колонистов прибыла на Запад. Двигательные силы обширной карфагенской экспансии надо искать, скорее, во внутренних отношениях в Карфагене. Оба потока экспансии, восточнофиникийский и пунический, протекали, кажется, некоторое время в различных руслах. Надо также считаться с возможностью, что и другие западнофиникийские центры, как, например, Утика, тоже проводили экспансионистскую политику. Но именно Карфаген сумел во все увеличивающемся масштабе координировать финикийское экспансионистское движение и создать великую державу.

К сожалению, литературные или эпиграфические источники, которые информировали бы нас о хронологической последовательности карфагенской экспансии, почти полностью отсутствуют. Все-таки у Тимея имеется сообщение, что карфагеняне в 654–653 или 653652 гг. основали поселение Эбее ('jbshm — остров Бес)[11]. В результате они приобрели важный опорный пункт на пути в Испанию.

На Сицилии в период, когда Пентатл из Книда предпринял тщетную попытку поселить родосцев и книдян в районе мыса Лилибей и тем самым также самую западную часть острова передать греческим поселенцам, т. е. во время пятидесятой Олимпиады (580–576 гг.), Карфаген, кажется, еще не обладал никаким влиянием, ибо в это время не вмешался в столкновение, с одной стороны, селинунтян и Пентатла, а с другой, сегестинских элимов и финикийцев из Мотии, Панорма и Солунта. Через несколько десятилетий, а может быть, даже лет после поражения Пентатла ситуация изменилась. Теперь, видимо, западнофиникийские и, возможно, также элимские города, которым угрожала экспансионистская политика греческих городов, особенно Селинунта и Акраганта, запросили вмешательства Карфагена. И карфагеняне оказали эту помощь. Карфагенский генерал Малх (возможно, что до него и другие генералы) с успехом воевал на острове и заложил основы того, что западные финикийцы еще в течение нескольких столетий могли утверждать себя в качестве политической силы. Однако из-за карфагенского вмешательства сицилийские союзники Карфагена лишились части своей прежней независимости. Их регион стал карфагенской сферой влияния. Причину такого развития надо видеть не исключительно, но все же частично и в падении Тира (573–572 гг.): Тир больше не был в состоянии гарантировать защиту своих колоний. «Провинциальный» статус пунических городов Сицилии особенно проявлялся в области внешней политики и в выплате налога.

Возможно, что именно Малх командовал теми войсками, которые разбили жителей Селинунта в сражении, разыгравшемся перед воротами этого города. Может быть, это столкновение привело к заключению соглашения, заложившего основы мирного развития карфагено-селинунитских отношений.

Положение снова изменилось, когда спартанец Дорией после неудачи своего кинипского предприятия, о котором еще пойдет речь, предпринял вторую попытку колонизации. Вместе со своими земляками Фессалом, Паребатом, Келеем и Эврилеоном он высадился на Западе и попытался обосноваться недалеко от подножия горы Эрике. Основанную там апойкию он назвал Гераклеей. Вскоре он натолкнулся на решительное сопротивление сегестинцев, которые призвали на помощь карфагенян. Противоположные интересы столкнулись в битве, в которой спартанцы были разгромлены. Из их предводителей только Эврилеон сохранил жизнь. Позже он завладел Гераклеей Миноей, апойкией селинунтян, а затем на короткое время даже стал тираном Селинунта.

В результате успехов при Кинипе и Эриксе карфагеняне, политика которых в это время являлась, безусловно, экспансионистской, укрепили свои позиции в двух чрезвычайно важных пограничных областях, и на долгое время. Кроме отдельных исключений во время военных столкновений, в следующие столетия ни один греческий завоеватель не пытался укрепиться на земле региона Сирта или в Западной Сицилии.

Среди врагов Карфагена был также Гелон, позже ставший тираном Сиракуз. На контрудар, направленный против столь успешно действующих карфагенян и сегестинцев, он решился, когда еще был тираном Гелы (491–490 — около 485 г.). Мотивы его действия носили, кажется, в основном торгово-политический характер. В качестве союзников он пытался привлечь преимущественно спартанцев, особенно напоминая им о необходимости мщения за смерть Дориея. Но спартанцы были склонны поддержать предприятие Гелона так же мало, как и другие греки метрополии. К нему присоединился, однако, тиран Акраганта Ферон, хотя он и не имел сил, нужных для осуществления планов своего союзника. Война велась с большим напряжением сил. Карфагеняне и сегестинцы, как кажется, не добились в ней решающих успехов, но в целом сохранили свои позиции. Значение войн этого времени состояло в том, что в это время определилось положение дел, какое проявилось во время войны 480 г.

Определенная вероятность говорит в пользу того, что в середине VI в. карфагеняне использовали армию на Сардинии не для себя, а лишь откликаясь на призыв о помощи западных финикийцев, живших на Сардинии и испытывавших сильное давление туземных сардов, и поэтому не стремились создавать на острове свои опорные пункты или колонии[12]. Их военные акции натолкнулись, однако, на сильное сопротивление: Малх потерпел довольно чувствительное поражение, которое привело к тому, что карфагенское народное собрание постановило изгнать не только его самого, но и всех выживших солдат. Малх отказался подчиниться этому постановлению. Со своими войсками он подошел к Карфагену, осадил и завоевал свой родной город. После убийства десяти сенаторов, которые способствовали изгнанию Малха, в городе установились нормальные политические отношения. Однако политические противники Малха не успокоились, пока не осудили его за стремление к царской власти и не казнили.

Ганнон, по-видимому, принадлежал к той политической группе, представители которой ликвидировали Малха. Во всяком случае, именно он после Малха играл значительную роль в политической жизни Карфагена. Он укрепил государственный порядок, по-новому поставил военное дело и стал проводить активную экспансионистскую внешнюю и торговую политику. Значение, какое приобрел Ганнон в той важной фазе построения Карфагенской державы, едва ли можно переоценить.

Надо думать, что Ганнон занялся также событиями, в центре которых стоял город Алерия[13] (Корсика). Эта апойкия, основанная приблизительно в 565 г. фокейцами, переживала новый подъем в результате прибытия туда новых поселенцев, бежавших от власти персидского царя. Опираясь на Алерию, фокейцы вторгались в торгово-политическую сферу карфагенян и этрусков, занимаясь не в последнюю очередь активным пиратством. Обе силы оказались вынужденными выступить против фокейской активности в Тирренском и Сардинском морях. Ради обеспечения успеха своего замысла они приблизительно в 540 г. заключили союз. Затем в Сардинском море флоты карфагенян и этрусков (по 60 кораблей у каждого партнера), с одной стороны, и фокейсв, которых тоже было 60, — с другой, столкнулись. Союзники одержали бесспорную победу: они потопили 40 вражеских кораблей и повреди— ч ли оставшиеся 20. После этой победы карфагеняне еще более, чем раньше, оказались в состоянии устранять факторы, мешающие областям их влияния. Возможно, они заключили с этрусками соглашение о взаимном признании сфер интересов. Если это так, то Сардиния вошла в карфагенскую сферу, а Корсика — в этрусскую.

И позже на Сардинии шли опасные и долгие бои. После того, как, может быть, уже Ганнон возобновил военные действия, какие ранее вел Малх, и добился больших успехов, чем его предшественник, Гасдрубал, сын Ганнона, свои силы посвятил далеко идущей задаче подчинить Карфагену Сардинию. Он не менее одиннадцати раз возглавлял военные походы, и, как кажется, речь шла без исключения о походах на Сардинию. Факты показывают, что он четыре раза праздновал «триумф». Прежде чем он умер от раны на Сардинии, он передал верховное командование своему брату Гамилькару, который, вероятно, находился в его штабе.

Ко времени заключения первого карфагено-римского договора Сардиния находилась во власти Карфагена; по крайней мере, карфагеняне претендовали на это.

Раскопки особенно последних лет показали, что во внутренние районы Сардинии не только глубоко проникала пуническая культура, но там обосновались и пунические поселенцы. И если Диодор говорит, что карфагеняне никогда не контролировали весь остров, то это значит, что в лучшем случае лишь горные племена Барбаджи и Галлуры сумели избежать прямой власти Карфагена.

Влияние карфагенян на Корсику по его интенсивности нельзя сравнить с тем, какое они оказывали на Сардинию. Но и его ни в коем случае нельзя считать незначительным. Это понятно уже из того, что в карфагенской армии в 480 г. находились и корсиканские войска. Кроме того, многочисленные пунические находки ясно указывают на определенное пуническое присутствие на острове. По-видимому, в последние десятилетия IV в. и в первые шесть десятилетий III в. карфагеняне заполнили пустоту, которая образовалась на острове в результате подчинения этрусков римлянами.

На Апеннинском полуострове карфагеняне колоний не основывали, ибо этруски и греки на этой территории препятствовали не только им, но и их финикийским предшественникам. Все же торговые связи, особенно между карфагенянами и этрусками, развивались активно. Они возникли уже в VII в. и впоследствии только укреплялись. Карфагеняне нуждались прежде всего в этрусском железе, меди и свинце, а этруски — в карфагенском золоте, серебре и олове. Карфагено-этрусские договоры, о которых говорит Аристотель, вероятно, были заключены (по крайней мере, часть их) еще до битвы при Алерии (около 540 г.). Что касается рубежа VI–V вв., то находка этрусско-пунической квазибилингвы, сделанная в 1964 г. в Пиргах, гавани Цере, показывает, что политическое, культурное и религиозное влияние Карфагена на этрусские города было значительным. Кажется все же, что было бы преувеличением говорить о «ясном неравновесии сил в пользу Карфагена» (Катальди). В какое-то не определимое точно время, может быть в первой четверти V в., в отношениях между карфагенянами и этрусками возникла некая напряженность. Некоторые этруски планировали укрепиться на чудесном острове, лежащем в Атлантическом океане. Они были оттуда изгнаны карфагенянами. К большим последствиям это событие, кажется, не привело. Предполагают, что оно все ж_*е было историческим[14].

Пунические надписи и особенно металлические и керамические изделия, найденные в Южной Франции, ставят вопрос: каковы были связи между пунийцами, греками, кельтами и лигурами в этом регионе? Имеющийся до сих пор у нас материал позволяет заключить, что обмен между пунийцами (были ли это карфагеняне или пунийцы с Ибисы или южноиспанские пунийцы) и народами, жившими в Южной Франции и Каталонии, был гораздо более оживленным, чем можно было ранее предполагать. Этот обмен ни в коем случае не был эпизодическим; он был постоянным и в VI и частично в V в. достиг особой интенсивности. Однако до сих пор нет никаких указаний на то, что карфагеняне основывали в Южной Франции свои колонии, Но существование пунических «колоний» внутри таких городов, как Массалия, исключить все же нельзя.

Фукидид сообщает о морских победах «фокейцев, которые населяли (?) Массалию», над карфагенянами. Нечто подобное сообщает и Павсаний. Эти фокейские победы, кажется, можно датировать двумя последними десятилетиями VI и первым десятилетием V в.[15] К ним, по-видимому, надо отнести и победу, которую массалиоты около 490 г. одержали при помощи царя Гераклида Миласского около иберийского Артемисия (у Кап Нао). Археологический материал все же показывает, что эти столкновения не привели к разрыву торговых связей между двумя государствами.

Уже в VIII в. карфагеняне были связаны с финикийскими колониями в Южной Испании. Самое позднее в VII в. они установили торговые связи также с иберийскими городами и племенами. В конце VI в. они, видимо, вмешались в испанские дела и военными средствами. Их (при Алерии они доказали свою военную силу!) пригласили гадитане, которые вошли в конфликт, явно обусловленный экономическими мотивами, с соседними испанскими племенами[16]. И карфагеняне эту помощь оказали. Они сумели разрешить конфликт в пользу гадитан. Кажется, однако, что меньше пользы было для гадитан от того, что, если следовать Юстину, после окончания своей военной акции карфагеняне не вернулись в Северную Африку, а остались в Южной Испании. Насколько далеко проникло там их влияние, решить с несомненностью невозможно. Можно, однако, предположить, что наряду с Гадесом и другие финикийские колонии в Южной Испании подчинились новой власти.

На этапе расширения сферы карфагенского влияния с карфагенянами столкнулись и греки (вероятнее всего, массалиоты), которые, очевидно, уже до этого были связаны с врагами гадитан. Сведения о последующих столкновениях скудные. Возможно, эти столкновения повлекли за собой упадок (в пользу карфагенян) державы Тартесса.

Позже карфагеняне, кажется, укрепились на скале Гибралтара. Это произошло не позже того, когда они закрыли доступ в Атлантический океан кораблям чужих «национальностей». Но когда это произошло? В первом карфагено-римском договоре (первая половина V в.) о закрытии Гибралтарского пролива нет речи[17]. И из слов Пиндара, который в 70-х и 60-х гг. V в. называл крайним рубежом путешествий «Столпы Геракла», или Гадес, нельзя сделать вывод о карфагенской блокаде. Только во втором карфагено-римском договоре 348 г. можно увидеть, что карфагеняне объявили не только северное побережье Африки западнее Прекрасного мыса, но и юго-восточное и южное побережье Испании запретной зоной. Следовательно, она включала и пролив. Это закрытие имело место до 348 г., но предположительно не очень давно, ибо из того факта, что массалиот Пифей предпринял, вероятно, в промежутке между 380 и 360 гг. свое путешествие на Крайний Север явно в торгово-политических целях, можно сделать вывод, что в это время доступ в Атлантический океан для непунических судов был еще открыт. После закрытия пролива карфагеняне, если Страбон не преувеличивает, топили все непунические суда, приближавшиеся к проливу.

Как долго после этого карфагеняне осуществляли господство над Южной Испанией, мы не знаем. Думается, что контроль над испанской «провинцией» они потеряли только во время I Римской войны или даже во время Ливийской войны.

Предположительно после создания южноиспанской сферы интересов карфагеняне установили господство над чудесным островом, о котором рассказывают Псевдо-Аристотель и Диодор, т. е., по всей вероятности, над Мадейрой. Кроме того, они укрепились также на Азорских островах. В пользу этого говорит тот факт, что карфагеняне в конце III или в начале II в. принесли на Корву, самый северный из Азорских островов, свои монеты. Наконец, и Канарские острова не остались вне кругозора карфагенян.

Приблизительно во второй половине VI в. сначала независимо от финикийской колонизации началась карфагенская колонизация Марокко. Постепенно карфагеняне распространили свое влияние и на финикийские колонии в этой стране. Псевдо-Скилак утверждает, что в IV в. все фактории и города, расположенные между Большим Сиртом и Столпами Геракла, находятся под пунической властью. Раскопки доказали (отвлекаясь от знаменитой экспедиции Ганнона), что и места на атлантическом побережье Марокко тоже подчинялись карфагенянам. Им был открыт и хинтерланд атлантического побережья через Луккос и Себу.

Отдельно следует выделить следующие места: Rš'dr = Русаддир = Большой мыс (Мелилья), Эмса, Сиди Абдеслам дель Бхар, Tng = Тингис, Куасс, lкš = Ликс, Русибис (Эль-Джадида?), Тамусида, S'lt = Cana и Могадор. Наряду с ними надо назвать и некоторые другие местности, находящиеся внутри страны, прежде всего Тамуду (Тетуан), Банасу и Волюбилис. Наконец, надо упомянуть здесь и пунические некрополи, которые явно указывают на постоянные пунические, частично еще финикийские, поселения на прибрежной полосе между Аземмуром и Могадором. Это — сам Аземмур, Тит (около Эль-Джадиды), Блед Раба, ль-Хафира (около Квалидии), Мулай Мерс и Джорф эль-Юди.

Пуническая колонизация Марокко, вероятнее всего, протекала при согласии берберских вождей, ибо Карфаген едва ли был в состоянии основать, а тем более сохранить многочисленные и далеко находившиеся колонии, если бы они подвергались военному давлению. Становится все более ясным, что проникновение в Марокко пунических поселений и пунической культуры было много интенсивней, чем полагали многие более ранние исследователи.

В середине VI в. Карфаген в Африке, как и на Сицилии и Сардинии, перешел к военной целенаправленной экспансионистской политике, которую поддерживали такие люди, как Малх. Мы не знаем, пришла ли в это время борьба к какому-либо ясному завершению. Но несомненно, что после смерти Ганнона, который был некоторым образом наследником Малха, карфагено-ливийские столкновения вновь начались. Эти столкновения произошли из-за того, что карфагеняне в течение многих столетий, возможно со времени войн Малха, не платили дань, согласованную при основании города. Бои, очевидно, не приняли большого размаха, так как карфагеняне наконец были готовы согласиться с тем, чтобы выплатить задолженность и тем самым признать права ливийцев.

В V в. особенно Ганнониды расширили сферу карфагенской власти и влияния в Северной Африке. Юстин говорит о войнах с ливийцами, нумидийцами и маврусиями. В войнах с ливийцами карфагеняне добились, наконец, чтобы те отказались от «арендной платы за (позволение) основать город» (Юстин).

В IV в. (?) карфагеняне, кажется, систематически колонизировали плодородную долину Эль-Фахс. Впрочем, мы можем использовать только случайные сообщения античных авторов, которые дают нам возможность получить «моментальные снимки» процесса колонизации Северной Африки. Так, в 247 г. Ганнон завоевал Гекатонпил (Тевестс, нынешняя Тебесса). Гамилькар Молния в конце Ливийской войны расширил карфагенскую территорию. А Гасдрубал, зять Га-милькара, подчинил нумидийские племена и заставил их платить налог.

О масштабе карфагенской колонизации в Тунисе и Алжире мы до сих пор можем судить лишь частично по литературным или археологическим источникам. Во многих случаях трудно решить, идет ли речь о карфагенских или финикийских основаниях. Особенно это касается спорных мест на алжирском побережье. Исходя из осторожной оценки топонимов, в некоторых случаях необходимо выбрать, было ли это место первоначально или, во всяком случае, позже финикийским, пуническим или берберским. Это имеет отношение к местам, в названиях которых имеется элемент qrt (город), или 'j (остров), или rš (мыс). Надо ли их считать финикийскими или пуническими? В некоторых случаях это были финикийские, но в большинстве все же пунические основания или переоснования. Таковы Макосмадес (Малые) = Mqmḥdš = Новое место (южнее Фен), Русле (около Ахоллы), Тапс (Рас Димассе), Лептис (Малый) = Lpqj (Ламта), Руспина (Монастир), Гадрумет, Неаполь = Qrthdšst (?) = Новый город (Набел), Русукмона = Rš'šmn = Мыс Эшмуна, Гиппон = 'р' (?) (Бизерта), Русикада (Скикда), Русазус (может быть, порт Гейдон), Русипписир (в Мавретании Цезарейской), Иомний (Тигзирт), Ру-суккуру (Деллис), Русуббикари (Мерс эль-Хеджедс?), Русгунии (Кап Матифу), Икозий = 'ksm = Остров сов (Алжир) и Иол (Шершель).

По сообщению Псевдо-Скилака, между Иолом и Сигой находились пунические поселения Гебдомон, Псамат, Халка, Арилон и Мес, которые, к сожалению, точно локализовать невозможно. На этой прибрежной полосе мы наталкиваемся на пуническое наследство в следующих местах: Гунугу, Картенна (Тенес) (?), порт в Пулах (?), Лев Андалус, Мерса Мадах, Мерса Бу Зеджар, Камарата, порт Сигенсис и остров Рахгун, а также мыс Вардания и Хонйн (?). Большая часть-этих поселений, как кажется, не только находилась под влиянием Карфагена, но и была основана Карфагеном. Из внутренних районов Туниса мы не знаем никаких названий мест, кроме находящейся в Нумидии Макомады, которые указывали бы на их пуническое происхождение.

Было бы, конечно, неверным по относительно большому числу пунических прибрежных мест (а мы знаем только часть их) делать вывод о сплошной карфагенской колонизации побережья Северной Африки или Северной Африки в целом. Только в части Туниса и восточной части Алжира карфагеняне с течением времени создали территориально сплоченную область своего господства. Значительное число карфагенских прибрежных городов в Алжире являлись «анклавами», как и многие города во внутренних районах Туниса и Восточного Алжира.

Впрочем, надо исходить из того, что большая часть карфагенских колоний раннего времени была основана не с помощью военных средств, а путем договоренностей с местными берберами. Во всяком случае, после основания колоний колонисты были озабочены защитой от неприятных неожиданностей и строили укрепления.

К концу VI в. карфагеняне действовали в области между двумя Сиртами. Инициатива вмешательства в эту область исходила не от них, а от ливийцев маков, которые просили помощи для срыва попытки создать колонию Дориеем, сыном спартанского царя Анаксандрида. Дорией хотел создать свою апойкию в устье Кинипа (Уэд Каам). Объединившиеся карфагеняне и маки вынудили Дориея и его людей вернуться в Спарту. Спартанцы смогли удержаться на Кинипе всего лишь в течение двух лет.

Следствием поражения спартанцев стало то, что экспансия греков на африканской почве затихла. Вероятно, после этого карфагеняне построили пунические фактории Лептис Больший, Эю и Сабрату. Возможно, тогда они заключили соглашение с киренцами, которые поддерживали Дориея. В соответствии с этим соглашением границей между карфагенской и киренской сферами влияния должны были стать Филеновы Алтари. Если это так, то карфагеняне, по всей вероятности, отказались включать в область своей власти финикийские опорные пункты Автомалаку, Шосоль (?), Хорот, Хамин и Киртаний. Финикийские опорные пункты Макомада и Макомака позже все же перешли под пунический контроль.

Мы имеем только греческую версию повествования, которое составил некий Ганнон о своем западноафриканском предприятии и которое было в письменном виде выставлено в священном округе Баал-Хамона. Эта версия сохранилась в Гейдельбергском Codex Palatinus Graecus 398, fol. 55r–56r. Во введении к этой версии повествование названо периплом (описанием берегов). Это не совсем правильно, ибо оно только частично содержит сведения о западноафриканском побережье.

Время возникновения греческой версии спорно. Спорно так же и то, является ли она прямым переводом пунической надписи. Но так как автор псевдоаристотелевского сочинения «De mirabilibus auscultationibus», написанного около 300 г., знает греческую версию перипла Ганнона, то, следовательно, она возникла до этого времени. Полибий также не мог, как порой утверждается, быть ответственным за перевод этого документа. Если Эфор, который, как и автор существующей версии перипла, упоминал «Карикон тейхос» (топоним, который, вероятно, восходит к похоже звучащему пуническому или, возможно, берберскому названию), обращался не к не зависимой от перипла греческой версии, а самому периплу, то мы имеем доказательство, что перипл существовал уже в александрийскую эпоху. Как это делал Эфор, установить невозможно. Из наименований мест, рек и мысов, какие называют, с одной стороны, автор имеющейся версии перипла, а с другой — Аристотель, Псевдо-Скилак, Геродот и Гекатей, с несомненностью вытекает вывод, что эти авторы также знали перипл. Возможно, что они опирались на другие тексты, не зависимые от известного нам перипла. Поскольку другие прямые свидетельства, которые могли бы разъяснить, когда возник перипл, отсутствуют, то мы при определении его возраста опираемся на историко-лингвистические исследования. И эти исследования, которые, конечно, не в состоянии полностью устранить все сомнения, указывают на то, что перипл возник в VI, самое позднее — в V в.

Если перипл надо датировать столь ранним временем, то он вполне мог быть фальшивкой. И действительно, в прошлом для этого находили профессиональные, особенно навигационные, и литературные основания. Однако все эти попытки теперь следует считать рухнувшими.

Дошедшая до нас версия перипла ни в коем случае не является единственной греческой версией рассказа о предприятии Ганнона. В тексте перипла имеются лакуны, которые в более ранней версии, независимо, была ли она пунической или греческой, конечно же, были заполнены. Это доказывают исследования самого текста; это же доказывает его сравнение с короткими сообщениями Плиния и Арриана. Возможно, автор перипла сократил письменное сообщение Ганнона, в то время как другой или другие переводчики дали полный текст этого повествования. Возможно, автор перипла использовал этот или эти переводы. Возможно, Ганнон наряду с тем письменным рассказом, который мы имеем, составил более полное литературное повествование, которое автор перипла сократил, а другой или другие переводчики перевели полный текст. Возможно, автор перипла этот или эти переводы положил в основу своего сообщения. Мне лично кажется самой вероятной вторая возможность. Но разумеется, в этом вопросе нет никакой определенности.

Это путешествие было предпринято по решению Карфагенского государства, а его руководителем был Ганнон, который, по всей вероятности, занимал должность не «обычного» суфета, а командующего[18]. Хотя в этом Ганноне обычно видят отца Гамилькара, разбитого при Гимере, а иногда его сына, это всего лишь предположения. Имя Ганнона встречается часто.

Стоянки во время осуществления предприятия Ганнона были следующие: Гибралтарский пролив, Тимиатерий, мыс Солунт, некое озеро, направленное внутрь суши, Карикон Тейхос, Гитта, Акра, Мелита, Арамбис, река Лике, Страна эфиопов (?), живущих по ту сторону области ликситов, остров Керна, река Хре[ме]тис, озеро с тремя островами, река, в которой живут крокодилы и бегемоты, Керна, место у подножия высокой и лесистой горы, морская бухта, залив Западный Рог, в котором находится большой остров, недоступное место в вулканической области, гора Теон Охема (Колесница богов), залив Южный Рог, в котором имелся остров, похожий на остров в заливе Западный Рог. Идентификация этих мест, рек, озер, гор и областей в науке была и есть спорная. Это относится уже к Тимиатерии, первой колонии, которую основал Ганнон. Идет ли речь о Танжере, Лараше или Мехдии (у устья Уэд Себу)?

Из этих трех мест, конечно, о Мехдни! Ведь Танжер находится не в двух днях путешествия от Гибралтарского пролива, как сообщает перипл, а Лараш в древности основали финикийцы. Поскольку Тимиатерий надо искать в Мехдии, то мыс Солунт может быть не мысом Спартель, а только мысом Кантин.

Местонахождение пяти колоний — Карикон Тейхос, Гитга, Акра, Мелита и Арамбис — едва ли лишь в одном случае можно определить с точностью. Во всяком случае, они находились между мысом Кантон и Уэд Дра. Видеть Карикон Тейхос в Могадоре трудно, так как там встретились финикийские находки VII и VI вв., так что имеющееся там поселение можно принять не за новое основание, а за усиление финикийского элемента ливо-финикийскими поселенцами Ганнона.

Реку Лике идентифицируют, по-видимому, правильно, с Уэд Дра. Правильна эта идентификация или нет, в любом случае в ликситах надо видеть не жителей старой финикийской колонии Лике, а берберов, живущих южнее Ликса, с которыми, по-видимому, уже финикийцы Западной Африки установили дружеские связи.

Керна, самая южная колония Карфагена, может быть, конечно, только или островом Херна в бухте Рио де Оро, или островом в бухте Аргин. Замечание автора перипла, что Керна находится «как раз напротив Карфагена», едва ли может стать решающим при выборе из обеих возможностей. Все же надо заметить, что площадь Херны много больше площади, какую автор перипла приписывает Керне. Кроме того, сообщение автора перипла, что Ганнон плыл «в направлении восходящего солнца в течение одного дня», лучше подходит к бухте Аргин, чем бухте Рио де Оро. Вероятно, именно там находилась Керна, которую так долго ищут.

После основания Керны Ганнон предположительно провел экспедицию по рукавам Сенегала, по одному вверх, по другому вниз. Возвратившись к Керне, Ганнон еще некоторое время продолжал свой путь, который должен был довести его до Габона. После девятнадцатидневного путешествия он достиг залива «Западный рог» (бухта Бенин?) и после более чем четырехдневного похода добрался до вулкана Колесница Богов, в котором, по всей вероятности, надо видеть гору Камерун. После еще двух-трех дней пути он наконец доплыл до залива Южный Рог (бухта Биафра?). Отсутствие припасов, по его словам, заставило Ганнона повернуть назад.

Время путешествия Ганнона можно определить только приблизительно, так как соответствующие данные античных авторов носят лишь общий характер. Из того, что Геродот не упоминает об экспедиции Ганнона, конечно, нельзя сделать вывод, что она была предпринята только после составления его труда. Ныне часто встречающиеся гипотезы, датирующие ее серединой V в., также не имеют под собой твердых оснований. С некоторой осторожностью из того, что именно от карфагенян Геродот прямо или косвенно узнал о том, что перс Сатасп оплыл вокруг Африки во времена Ксеркса (486–465/64 гг.)[19], можно считать, что Ганнон отплыл из Карфагена в Западную Африку до 465–464 гг., ибо карфагеняне или ливо-финикийцы, жившие в Западной Африке, должны были проследить за путешествием Сатаспа и сообщить о нем в Карфаген. А до колониального предприятия Ганнона пунийцев на западном побережье Африки не было. Время незадолго до или после битвы при Гимере также нельзя назвать из-за напряженного положения, в котором тогда находилось Карфагенское государство. По вопросу о том, когда предприятие состоялось, речь может идти о начале V в. Но если исходить из того, что Гекатей Милетский знал об основаниях Ганнона, и если привести литературно-исторические аргументы, недавно введенные в оборот, то датировать экспедицию надо (приблизительно) до 500 г., т. е. последней третью VI в. Эта датировка также хорошо бы подошла к тому, что мы обычно знаем о тогдашней политике Карфагена.

Целью путешествия Ганнона автор перипла называет основание колоний, что было, однако, только частичной задачей Ганнона, ибо тот двинулся за Керну, самую южную колонию. Хотел ли Ганнон утаить другую половину правды? Это возможно. Однозначно, что путешествие за Керну исходило не из научных, а из экономических интересов. И здесь надо вспомнить о том, что карфагенские, как и финикийские, торговцы были чрезвычайно озабочены поисками металлов, а также особенно о том, что некий Гимилькон в то самое время, когда Ганнон плыл в Западную Африку, направился к Оловянным островам, и тоже ради достижения не научных, а экономических интересов. Направился ли Ганнон на поиски западноафриканского золота или меди окрестностей Ахджужта (Мавретания) или олова плато Джос (Нигерия)? Мы этого не знаем. Строгое или-или в данном случае постулировать нельзя.

У нас нет оснований считать, что колониальный проект Ганнона потерпел неудачу. Но как обстояло дело с новыми рынками металлов? Из рассказа Геродота о немом товарообмене можно видеть, что карфагеняне, кажется, собрали об этой области важную информацию, используемую ими с выгодой для себя. Все же не все надежды сбылись, особенно в областях южнее Керны.

Оригинальный рассказ некоего Гимилькона о его путешествии в Северо-Западной Европе потерян. Потерян также его перевод на греческий язык. Только некоторые отражения этого рассказа сохранились в произведении «Ога maritima» («Морские берега») поэта Ависна, которое было написано почти через 900 лет после путешествия Гимилькона.

Гимилькон не был первым средиземноморским капитаном, путешествовавшим в водах Западной и Северо-Западной Европы. До него в этих районах бывали тартессийские и западнофиникийские торговцы из Южной Испании. Но Гимилькон был первым известным нам по имени капитаном, который проник в эти воды[20]. Но о его личности мы не знаем ничего.

Плиний относит экспедицию Гимилькона к тому же времени, что и путешествие Ганнона. Даже если эта датировка и не основывается на реальном предании, все же она очень вероятна. Во всяком случае, это путешествие состоялось после крушения тартессийской дальней торговли, т. е. в последние десятилетия VI в.

Целью путешествия были «области, лежащие за пределами Европы» (Плиний), точнее — Эстримниды. Эти острова обычно отождествляются с Касситеридами, о которых говорят различные античные авторы и под которыми обычно понимаются острова Сцилли вблизи юго-восточной оконечности Англии. Текст Авиена позволяет предположить, что Гимилькон высаживался также на берега Ирландии и Южной Англии, с одной стороны, и Бретани — с другой. То, что он выезжал за пределы этих стран, совершенно неизвестно и даже невероятно.

Путешествие продолжалось почти четыре месяца. Если эти данные правильные, то Гимилькон устанавливал контакты во многих местах на атлантическом побережье, ибо даже при самых неблагоприятных обстоятельствах, какие могли случиться на море, путь от Карфагена до Эстримнид должен был занять существенно более короткое время.

Гимилькон, как и Ганнон, действовал по поручению государства. Государственные власти явно стремились монополизировать морскую торговлю с Северной Европой, особенно торговлю оловом и свинцом. Эти стремления совершенно понятны, если вспомнить, что, например, во всей Северной Африке не было ни одного месторождения олова. Что же касается предположения, что Гимилькон, кроме названных торгово-политических целей, преследовал еще и колониальные (например, основание колоний на западном побережье Иберии), то для этого нет надежных оснований.

Из описания Авиеном путешествия Гимилькона можно увидеть, что карфагенский капитан подчеркивал опасности морского пути к Эстремнидам. Он говорил о безветрии, мелях, испарениях, тумане, водорослях и морских чудовищах. Очевидно, это должно было удержать потенциальных конкурентов (и здесь надо в первую очередь думать о греческих торговцах) от намерений достичь Оловянных островов.

О дальнейших путешествиях карфагенян к Эстримнидам мы ничего не знаем. Однако существует очень большая вероятность того, что и после Гимилькона карфагенские торговцы плавали в СевероЗападной Европе для приобретения олова и свинца. Во всяком случае, опасно переоценивать значение этого путешествия[21].

Другим следствием путешествия Гимилькона или рассказа об этом путешествии явилось, возможно, то, что оно через полтора столетия облегчило массалиоту Пифею достижение части его целей в Северной Европе.

Первый карфагено-римский договор, имеющий огромное значение для понимания столь важного периода и карфагенской, и римской истории, дошел до нас не в своей первоначальной (латинской) форме, а только в греческом переводе Полибия. Оригинальный текст этого договора (как и других карфагено-римских договоров) был выгравирован на медных досках, которые римские эдилы хранили в Эрарии. Кажется, что текст этого договора и других карфагено-римских договоров обсуждался в сенаторских кругах накануне III Пунической войны. Полибий, вероятнее всего, узнал об этом договоре благодаря своим связям в римском нобилитете.

Договор, заключенный между карфагенянами и римлянами, а также союзниками с обеих сторон, мнения которых, впрочем, никто не спрашивал, предусматривал следующее:

I. Положения, касавшиеся римлян и их<союзников:

1. Римлянам на кораблях было запрещено пересекать определенную границу, которая была отмечена «Прекрасным мысом».

2. В случае, если римляне из-за врагов или бури будут вынуждены высадиться в пункте по ту сторону «Прекрасного мыса», они не должны там ни торговать, ни брать ничего, кроме того, что необходимо для ремонта корабля или совершения жертвоприношения.

3. Римским торговцам разрешено вести дела в Ливии и на Сардинии только в присутствии карфагенского (или союзного?) «чиновника» (kêryx или grammateýs).

4. В карфагенской части Сицилии римляне имеют те же (торговые) права, что и карфагеняне.

II. Положения, касавшиеся карфагенян и их союзников:

1. Для карфагенян не устанавливаются границы их путешествий.

2. Карфагеняне не должны наносить никакого вреда латинским городам, находящимся под властью Рима; названы конкретно Ардея, Анций, Цирцеи и Таррацина.

3. Карфагеняне должны держаться в стороне от латинских городов, которые не находятся под контролем Рима. Но если случится, что они захватили какой-либо город этой категории, то они должны этот город в том состоянии, в каком он находился до захвата, передать римлянам.

4. Кроме того, карфагенянам запрещается строить в Лации укрепления, а если они с враждебными целями вторгнутся туда, то они не должны там ночевать.

В то время как интересы римлян были направлены на предотвращение чужого влияния в Лации, интересы карфагенян не менее ясно были ориентированы на защиту своих торгово-политических интересов. Они твердо представляли, что есть две области, в которых деятельность некарфагенских торговцев не желательна. Это были те области, в которых нужна была концентрация торговли в карфагенских руках. К этим областям относилось пространство за «Прекрасным мысом».

Но где надо локализовать «Прекрасный мыс»?[22] В потоке публикаций многие специалисты занимались этим вопросом, и до сих пор нет конца спорам. В целом сегодня «Прекрасный мыс» видят или в promonturium Apollinis (= Кап Фарина = Рас Сиди Али эль-Мекки), или Promunturium Mercuri (= Кап Бон = Рас эль-Тиб). Так как от правильной локализации этого мыса зависит дальнейшее понимание торговой политики Карфагена по отношению к Риму, то этот вопрос следует рассмотреть несколько подробнее.

«Прекрасный мыс» упомянут также во втором карфагено-римском договоре: «По ту сторону Прекрасного мыса и (по ту сторону) Мастии Тарсейон римлянам запрещается заниматься пиратством, вести торговлю и основывать какие-либо города» (Полибий). В то время как в первом договоре устанавливается только требование, что римляне не должны плавать за «Прекрасный мыс», во втором договоре предел плаваний определяется двумя пунктами: один — это снова «Прекрасный мыс», а другой — Мастия, город тартессиев, который сегодня общепринято отождествляется с более поздним карфагенским основанием Новый Карфаген. Далее в этом договоре речь идет о том, что Карфаген является для римлян открытым местом торговли: «В Карфагене римский гражданин может торговать на тех же правах, что и (карфагенский) гражданин» (Полибий).

Полибий локализует «Прекрасный мыс» следующим образом: «…Прекрасный мыс — это тот, который идет непосредственно перед самым Карфагеном в северном направлении». Взгляд на карту показывает, что этим мысом может быть только Кап Фарина, если выражение «в северном направлении» имело для Полибия то же значение, что и для нас. Но именно это-то и оспаривается, хотя едва ли справедливо. Представления Полибия о географическом положении Туниса в общих чертах не отличались от наших. К тому же надо вспомнить, что Полибий видел Тунисский залив собственными глазами. Таким образом, кажется, что вопрос о местонахождении «Прекрасного мыса» в этом пункте уже решен.

И все же это не так. Причина в том, что Полибий прибавляет к тексту первого договора свой комментарий, в котором он пытается разъяснить смысл запрета римлянам «плавать в южном направлении»: карфагеняне «не хотели, чтобы римляне ознакомились с местностями Бисатиды и Малого Сирта». Следует ли из этих нс очень ясных слов, что области восточного побережья Туниса и Малого Сирта объявлялись запретными зонами? Несомненно! Значит ли это, что соответственно и «Прекрасный мыс» надо идентифицировать с Кап Бон, ибо в случае его отождествления с Кап Фарина и сам Карфаген окажется в запретной зоне вопреки положению второго договора? Конечно! Встает, однако, вопрос, а правильно ли понял в своем комментарии Полибий намерения договора. И утвердительный ответ на этот вопрос говорит о том, что исходным пунктом является не сам текст договора, а скорее вера в непогрешимость Полибия. Но исходным пунктом интерпретации должен быть только текст договора. Если текст договора недостаточно ясен, то нужно посмотреть на то, что находится вне текста. И только в последнюю очередь стоит спросить комментаторов об их мнении.

В тексте договора, однако, указывается, что римлянам и их союзникам запрещается плавать за «Прекрасный мыс», и это означает поэтому с большой вероятностью «за Кап Фарина», ибо Кап Фарина скорее можно рассматривать как заметную границу плаваний, чем Кап Бон. Корабли, шедшие из Италии и собиравшиеся плыть далее к западу от Кап Фарина, должны были пройти мимо этого мыса. И наоборот, корабли, которые хотели пройти к югу от Кап Бон, ни в косм случае его не проплывали. Вообще, нередко можно было из одного из городов Сицилии непосредственно достичь гавани на восточном побережье Туниса. И далее: как могли римляне торговать в Ливии, т. е. (в данном случае) на восточном побережье Туниса (возможность, которую им первый договор ясно предоставлял), если они не могли входить в гавани южнее Кап Бон? И последнее: название Kalón akrōtērion. Как уже упоминалось, этот мыс в древности назывался также Promunturium Apollinis. Но так как Аполлон, и именно только Аполлон, имел в более раннее время прозвище Pulcher, то мыс мог называться также Promunturium Pulchri (= Мыс Красивого). Такое название в его древнелатинской форме (*Promontousiom *Polkroi), вероятнее всего, и стояло в тексте договора. Полибий же, кажется, увидел в *Polkroi не субъективированное прилагательное (Promunturium Pulchri), а определение в форме прилагательного (Promunturium Pulchrum). И вместо того, чтобы перевести как Kaloý akrōtērion (мыс Прекрасного), перевел как Kalón akrōtērion (Прекрасный мыс). Но в связи с тем, что в местонахождении Promunturium Pulchri (= Ršršp = Рош Решеф = мыс Решефа) нет сомнения, а речь идет, как мы говорили, о Кап Фарина, то полибиевское выражение Kalón akrōtērion хорошо подходит к идентификации обоих мысов.

Из всего приведенного выше вытекает, что римляне в первом карфагено-римском договоре обязывались не плавать за Кап Фарина в западном направлении.

Но какие цели преследовали карфагеняне этим запретом? Конечно, они не намеревались закрыть римлянам Гибралтарский пролив; в таком случае они должны были установить предельный пункт и на испанском побережье, как они это сделали во втором договоре. Это запрещение было направлено только против возможности захода римлян в гавани северного побережья Африки. Это побережье от «Прекрасного мыса» на востоке до «Столпов Геракла» на западе должно быть закрыто для любого чужого влияния. «Закрытие североафриканского побережья от любого чужого влияния находит себе удовлетворительное объяснение только в том, что карфагенское господство здесь находилось еще в состоянии становления, и страна еще не стала карфагенской провинцией или, по крайней мере, территорией союзников» (Вернер). Карфагеняне не хотели, чтобы римляне или другие чужие народы имели в этих областях какое-либо влияние, используя торговлю либо основание городов. В «Ливии», на Сардинии и в Западной Сицилии положение уже было другим. Здесь карфагенское влияние было уже столь сильным, что карфагеняне могли указать их в тексте договора как доступные области, но учитывая при этом, что речь идет об областях карфагенских союзников, а не о собственно карфагенских областях. Кроме того, Карфаген не был заинтересован, по крайней мере тогда, в ограничении торговых возможностей, а с ними и возможностей подъема своих союзников. Вероятно, однако, что при предоставлении римлянам торговых уступок некоторую роль играло и соображение, что торговые интересы Рима в это время не выходили далеко за пределы Лация[23], так что, по большому счету, предоставляемые уступки надо рассматривать скорее как пропагандистскую дипломатическую риторику, чем как удовлетворение римских желаний и потребностей. И возможно, что за предоставлением торговых уступок стояла также попытка на длительный срок урегулировать некоторые вопросы.

Естественно, римляне при заключении этого договора тоже преследовали свои интересы, и карфагеняне высказывались за уважение этих интересов. Понятно, что римляне прежде всего стремились добиться признания партнерами по договору своих владений, какие они к этому времени имели. В это время они господствовали над прибрежными латинскими городами Ардеей, Анцием, Цирцеями, Таррациной и некоторыми другими, по именам не названными. Именно эти города были названы в соответствующих местах договора «союзниками», а в дальнейшем они более точно назывались «подданными». Причина того, что названы именно Ардея, Анций, Цирцеи и Таррацина, в том, что как раз эти города, будучи прибрежными, находились под угрозой нападений государства, тогда господствовавшего на море, и их перечисление в договоре должно было их особенно обезопасить. Примечательно также, что римляне, как кажется, включили в договор и латинские города, которые не были от них зависимы. И эти города получали в договоре некоторую защиту от карфагенских нападений, поскольку римляне считались с возможностью карфагенских нападений. Речь все же шла, исходя из текста договора, о подлинной защите, ибо карфагенянам запрещалось при проведении военных акций оставаться в Лации более одной ночи. А за один день карфагеняне только в редких случаях могли взять штурмом город, к тому же лежащий внутри страны. Абсолютная защита подчиненных городов, условная защита независимых городов, запрещение строить укрепления и запрет на ночевку — все это ясно показывает, что римляне стремились этим закрыть Лаций от всякого чужеземного влияния: «Условная защита независимых городов была включена в договор не ради них, а ради самого Рима. «Этому соответствует то, что заключение договора датируется временем, когда Рим был не только вынужден занимать оборонительную позицию в отношении иностранной державы, но и мог навязать части Лация ожидаемые положения договора. С одной стороны, Рим еще не был в состоянии противостоять карфагенскому укреплению в Лации военным путем, а с другой — уже предъявлял претензии к независимым латинам, и эти претензии были обусловлены тем, что эти латины когда-то находились под гегемонией Рима, а сам Рим, однако, не мог еще восстановить свои прежние владения силой оружия. Это состояние в целом соответствует периоду слабости Рима после свержения царей, когда преобладающая часть ранее зависимых латинов объединилась под руководством дружественного этрускам Тускула против прежнего гегемона, занимая, однако, в этой борьбе оборонительную позицию».

Полибиевская датировка 508–507 гг. второстепенна и более чем подозрительна. Но утверждение, что соглашение было заключено «после ликвидации царской власти», надо считать правильным. Из использования старого, довольскского названия «Таррацина» видно, что вольскская экспансия еще не достигла побережья Лация, во всяком случае Таррацины. В связи с тем что эту экспансию надо отнести к 60-м гг. V в., ясно, что договор должен был быть заключен до этих лет. Поскольку время события, после которого был заключен договор, а именно начало Римской республики, с точностью или хотя бы с вероятностью до сих пор не установлено, то и более тесные временные границы заключения договора фиксировать невозможно.

Аристотель сообщает о существовании карфагено-этрусских торговых договоров, и надо принять, что подобные договоры заключались и с другими государствами, ведущими торговлю, например с сицилиотскими и италиотскими городами. Первый карфагено-римский договор «вписывается» в традицию этих карфагено-этрусских договоров. Карфагеняне с заключением этого договора учли новую ситуацию, когда ведущие слои Рима изгнали из города этрусского царя — по традиции, Тарквиния Гордого — и создали новую форму политической жизни. Они, очевидно, были заинтересованы в том, чтобы в системе двусторонних договоров не возникло пробела, и вскоре после создания римского свободного государства вступили с новыми правителями Рима в переговоры, которые привели к заключению первого карфагено-римского договора.

Из содержания этого договора видно, сколь значительным было соотношение сил между Карфагеном и Римом. Очевидно также, что политическое влияние пунических форпостов в Средней Италии было значительным. Кажется, что именно первый карфагено-римский договор и золотые таблички из Пирг являются свидетельствами, позволяющими понять их историческую взаимосвязь[24].

Карфагеняне, кажется, строго придерживались положений этого договора. Во всяком случае, в римской традиции мы не имеем ни одного слова о том, что в эпоху ранней республики карфагеняне вели в Лации какие-либо военные операции. Римляне и без того не впадали в искушение что-либо предпринять против установления договора, поскольку их интересы в предстоящие полтора столетия сосредоточивались на Лации, а не на северном побережье Африки.

В 480 г. Гамилькар, сын Ганнона, в качестве главнокомандующего мощной армии отправился из Карфагена в Панорм. В течение трех лет была снаряжена армия из 300 тысяч человек и создан флот из 200 боевых кораблей. Карфагенские вербовщики наемников в это время успешно действовали почти во всех странах Западного Средиземноморья: в Испании, Галлии, Лигурии, на Корсике и Сардинии и даже, по-видимому, в Черной Африке. Кроме того, в море находилось свыше 3 тысяч транспортных судов для переправы на Сицилию лошадей, оружия и припасов. Но корабли, перевозившие лошадей и колесницы, во время переправы погибли в результате шторма. Из Панорма армия и флот двинулись в направлении Гимеры. Западнее Гимеры Гамилькар создал корабельную стоянку и военный лагерь. Затем он со своими элитными войсками двинулся к городу. Вышедших навстречу ему гимерцев он одолел без особых трудностей. Войска Ферона Акрагантского, который после свержения и изгнания из Гимеры тирана Терилла в 483 г. являлся подлинным правителем города, также не изменили ситуацию. Тогда Ферон обратился к тирану Сиракуз Гелону с просьбой о помощи. Просьба Ферона застала Гс-лона вполне подготовившимся. Он двинулся форсированным маршем к Гимере с 50 тысячами пехотинцев и более чем 5 тысячами конников. Очевидно, намерением Гамилькара было скрыть время и место высадки карфагенских сил. Если бы это было не так, греческие союзники явно могли бы уже ко времени высадки карфагенских частей собрать свои силы в подходящем, со стратегической точки зрения, месте. Но они были вынуждены распределить свои войска, ибо никто не мог заранее знать, в каком пункте начнется наступление карфагенян.

Если до сих пор почти все совершалось в соответствии с намерениями Гамилькара, то с прибытием сиракузских войск положение быстро изменилось. Диодор сообщает, что кавалеристы Гелона захватили в плен свыше 10 тысяч карфагенских фуражиров. Это число не кажется слишком большим, если вспомнить, что Гамилькар, лошади которого погибли при переправе на Сицилию, едва ли располагал значительной кавалерией, которая могла бы защитить фуражиров. В этих обстоятельствах карфагенский полководец постарался усилить армию кавалерией своих сицилийских союзников. И действительно, мы знаем, что при Гимере Гамилькар командовал кавалерией селинунтян и, конечно, не только селинунтян. Однако вестник, который вез ответ селинунтян Гамилькару, был захвачен людьми Гелона. Гелон понял, что можно использовать полученную информацию. Его кавалеристы выдали себя за селинунтских союзников, которых ожидал Гамилькар, ворвались на корабельную стоянку и убили полководца. План удался.

Однако Геродот не знает версию Диодора, в соответствии с которой Гамилькар был убит сиракузскими кавалеристами, когда он приносил огромные жертвы Посейдону. Наоборот, он приводит два отличающихся друг от друга варианта повествования об этом событии. Согласно одному (сицилиотскому[25]), Гамилькар исчез без следа после проигранного сражения. По другому (карфагенскому), он бросился в пламя жертвенного огня, увидев бегство своих воинов. Возможно, карфагенская версия, которую сам Геродот считал «вероятной», имеет преимущество перед другими версиями. Сицилиотско-геродотовское повествование, как кажется, является только вариантом карфагено-геродотовского, в то время как диодоровское полностью следует прогелоновской и просоюзнической тенденции всего рассказа Диодора и поэтому едва ли достойно доверия.

Как бы то ни было, союзники, будучи в меньшинстве, одержали однозначную победу. Конечно, утверждение Диодора, что на карфагенской стороне сражалось не менее 150 тысяч человек, вызывает скепсис. Остатки карфагенской армии капитулировали и попали в плен. Часть карфагенских воинов, которые ускользнули на военных кораблях, погибли в бурю, и только немногие на «одном небольшом судне» (!) достигли Карфагена.

Возможно, Диодор прав, утверждая, что в Карфагене считались с возможным вторжением Гелона в Северную Африку. Однако планы Гелона едва ли выходили за пределы Сицилии и Южной Италии.

Мирные переговоры велись в Сиракузах. С карфагенской стороны их вели «полномочные послы». По сообщению Диодора, мирные условия были крайне мягкими: они включали уплату репараций в размере 20 тысяч талантов и взятие карфагенянами на себя расходов по сооружению двух храмов, в которых должны были храниться тексты договора. Кроме того, карфагенские послы как будто обещали даровать Дамарете, супруге Гелона, золотой «венок» ценой в сто талантов, ибо она своим авторитетом способствовала достижению таких условий мира, какие устраивали карфагенян. Статьи, относящиеся к территориальному разграничению, в договор, кажется, включены не были. Может быть, Гелон и потому не настаивал на разграничении территорий, что оно касалось не его, а его тестя Ферона Акрагантского.

Как же дело дошло до этой войны, закончившейся печальным фиаско карфагенской сицилийской политики? Если верить сицилийскому логосу Геродота, то подлинным мотором всего предприятия являлся Терилл, тиран Гимеры, изгнанный Фероном Акрагантским. Он подтолкнул не только своего зятя Анаксилая Регийского, но и своего гостеприимца Гамилькара совершить этот поход, долженствующий отомстить за его изгнание. Но, не учитывая того, что Гамилькар в момент свержения Терилла еще не был полководцем, а «только» членом влиятельнейшей правящей группы, правдоподобно ли, чтобы Карфагенское государство в течение трех лет вкладывало огромные суммы денег и необозримое количество энергии, а также считалось с возможностями неудачи со всеми ее материальными, личными и, следовательно, политическими последствиями только ради того, чтобы помочь одному греческому тирану одного сицилиотского полиса восстановить свое ведущее положение? Это едва ли вероятно. За акцией 480 г. стояли далеко идущие карфагенские планы, и эти планы были, без всякого сомнения, экспансионистскими. То, что Гелон, по крайней мере по сообщению Геродота, считал, что карфагенская политика имела целью уже во время столкновения с Дориеем распространение своего господства на всю Сицилию, для конца 80-х гг. кажется, по меньшей мере, реальным. При этих предпосылках карфагенское правительство охотно ответило на просьбу Терилла об интервенции, поскольку она давала возможность приобрести стратегический и пропагандистский плацдарм в греческой части Сицилии.

Но достаточна ли такая интерпретация политических целей Карфагена? Или надо учесть и другие обстоятельства? Эфор и Диодор сообщают, что Ксеркс, после того как принял решение выступить в поход против Греции, заключил с карфагенянами пакт о нападении: когда он двинется против греков метрополии, они должны напасть на греков Сицилии и Южной Италии. Идет ли здесь речь об отзвуке греческой пропаганды, которая после Саламина и Платей не могла не быть преувеличенной? Или Диодор точно воспроизвел тогдашние политические обстоятельства? Ответ затруднителен. Если исходить из персидской точки зрения, то кажется вполне логичным, что Ксеркс пытался Гелона и его союзников, единственных, которые имели достаточно сил, чтобы поддержать греков метрополии, удержать от появления на театре военных действий в Греции. Чтобы этого добиться, он предложил союз Карфагену, «естественному» противнику греков, стоявших на стороне Гелона. Надо далее вспомнить, что финикийская метрополия, включая Тир, метрополию Карфагена, в великом противостоянии 480 г. была на стороне персов. И этот факт мог играть роль во время переговоров 483 г.; ведь пиетет, питаемый дочерними городами к материнскому городу, в это время существовал определенно. И наконец, персидские послы не упустили возможность указать карфагенянам на то, что в их собственных интересах распространить свою власть на всю Сицилию. Это предположение, кажется, не отвергает того, что политическая ситуация 480 г. вполне соответствовала чрезвычайно важному персидско-карфагенскому стратегическому плану.

Впрочем, надо отметить, что карфагенские власти, если принять историчность персидских предложений о союзе, находились в невыгодном положении. Что впоследствии делал бы Ксеркс, если бы Карфаген вовлекся в «общее (военное) наступление» (Диодор) и Греция, включая, возможно, и территорию, которой правил Гелон, превратилась бы в персидскую сатрапию? Ведь в победу антиперсидски ориентированных греческих государств, кроме некоторых греческих политиков, верили лишь немногие! То, что в первую очередь выглядит как чистое проявление карфагенского империализма, при более тщательном рассмотрении оказывается событием, не свободным полностью от политического принуждения.

Шок от Гимеры остался, кажется, в Карфагене надолго. Прошло семь десятилетий, пока карфагеняне не решились на новое военное предприятие на Сицилии. Вследствие этого политическая энергия прежде всего правящего слоя была направлена на другие цели, особенно на строительство державы в Африке и на расширение торговых связей в Средиземноморье и частично в Восточной Атлантике.

В период с 480 до 410 г. Карфаген в отношении греческих городов Сицилии и Южной Италии держался на осторожном расстоянии, и это явилось характерной чертой его политики. После 480 г. Карфаген не давал своим противникам повода нападать на его довольно многочисленные опорные пункты на Сицилии, прежде всего на Мотню, Панорм и Солунт.

Греческие союзники Карфагена вскоре после Гимеры перешли в лагерь победителей. К «ранее враждебно настроенным городам и династам» (Диодор), от которых Гелон потребовал присоединения к союзу, с большой долей уверенности надо отнести селинунтян и Анаксилая Регийского, ибо селинунтяне упоминаются Диодором среди сиракузских союзников в 466 г., а Анаксилай, как кажется, вскоре после решающей битвы отдал одну из своих дочерей в жены Гиерону, брату Гелона, в качестве залога нового военного братства. Так как, с одной стороны, Карфаген удовлетворялся своими скромными сицилийскими владениями и воздерживался от любого вмешательства во взаимоотношения греческих городов, а с другой — Гелон приобрел господствующую позицию почти на всей Сицилии, то после Гимеры на острове царил полный мир. Когда в 476 г. жители Гимеры восстали против правления Фрасидея, сына Ферона, карфагеняне не выказали никакого желания вмешаться во взаимоотношения гимерийцев и Ферона.

Прав ли автор заметки в схолиях, что победа, которую Гиерон и кимейцы одержали у берегов Кимы над «господствующими на море этрусками» (Диодор), которую Пиндар ставит наравне с победами при Саламине, Платеях и Гимере, одновременно была и победой над карфагенянами, находившимися в союзе с этрусками? Это все же крайне невероятно. Хотя в прошлом существовали различные полосы в отношениях с этрусками, участие карфагенян в войне 474 г. означало бы совершенно новую ориентацию карфагенской внешней политики, о чем абсолютно ничего не известно. Кроме того, Тимей едва ли упустил бы упоминание новой атаки карфагенских «варваров», если карфагеняне действительно участвовали бы в битве при Киме.

И наконец, Гиерон в надписи на своем жертвенном даре Зевсу Олимпийскому в честь победы не пропустил бы упоминание карфагенян, если бы они в 474 г. стояли на стороне его противников.

В последующее время ни процесс демократизации, который стал особенно значительным после ликвидации тирании в Сиракузах (466465 гг.) и в ходе которого внутриполитические отношения в греческих городах полностью преобразовались, ни межгреческие военные столкновения, ни концентрация сил сикулов под руководством Дукетия не оказали никакого влияния на карфагенскую внешнюю политику.

О военных действиях на западе Сицилии в 454 г. сообщает Диодор: «На Сицилии вспыхнули военные действия между сегестинцами и либейцами из-за области около реки Мазар». Давно признано, что это сообщение в дошедшей до нас форме недостоверно, ибо Лилибей был основан карфагенянами только в 397 г. вместо разрушенной Дионисием I Мотин. Уже сам по себе сомнительный выход из этого противоречия, предлагающий поставить на место Лилибея Мотию, едва ли приемлем, потому что Диодор говорит о давней вражде между этими городами (принятие сведений о длительной вражде между Сегестой и Мотией страдает из-за традиционных дружеских связей между элимскими и пуническими городами), а также потому, что Мотня едва ли предприняла бы какие-либо военные акции без предварительных переговоров с Карфагеном. Однако ни о каком военном вмешательстве Карфагена, ни о политической поддержке карфагенянами ничего не известно. Поэтому город, который в 454 г. и в последующие годы находился во враждебных отношениях с Сегестой, не может быть Мотией.

Мотия, а с ней косвенно и Карфаген, не могла, однако, столкнуться и с Акрагантом, о чем сообщает Павсаний. Периегет путает Мотию с акрагантским укреплением Мотион и к тому же помещает пунический город на место Мотики, находящейся в юго-восточной части острова.

Впрочем, уже замечание Диодора, относящееся к 442 г., согласно которому на острове в это время царил мир, поскольку карфагеняне заключили мирный договор с Гелоном (и потому, что сиракузяне удерживали бесспорное руководство сицилиотскими городами), показывает, что карфагеняне в этот период придерживались соглашения 479 г. Такого не было бы, если бы первая заметка Диодора была правильной.

Также после того, как сиракузяне, опять же по свидетельству Диодора, в 439 г. поставили цель «своей политикой постепенно подчинить себе всю Сицилию», Карфаген не вышел из своей резервации, а только ждал, какие конкретно шаги предпримут сиракузяне. Подвергшиеся непосредственной угрозе ионийские города Регий и Леонтипы пытались тогда, в 440–439(?) гг., получить помощь от Афин. Когда в 433 г. ситуация вновь обострилась, они возобновили союзный договор с ведущей греческой державой Востока.

С особым интересом карфагеняне следили за первым военным вмешательством афинян на Сицилии. Один из многочисленных сицилийских пограничных конфликтов привел в 427 г. к военному столкновению между Сиракузами и Леонтинами, во время которого Леонтипы и их союзники запросили помощь у афинян. Даже дорийские камаринцы примкнули к афинянам (427 г.). Теперь карфагеняне должны были считаться с тем, что военные действия разворачиваются в непосредственной близости от их союзников. Все же конфликт, кажется, не перекинулся на карфагенскую область Сицилии. Два года, с 426 до 424, очень интенсивно велась война, в ходе которой мелкие сицилиотские города оказались под угрозой быть растертыми между жерновами Афин и Сиракуз. Вскоре после начала военных действий стало ясно, что речь шла в первую очередь не о свободе леонтинцев и их союзников, а об уничтожении сиракузян и захвате первенствующих позиций на Сицилии. В интересах Карфагена было, чтобы ни Афины, ни Сиракузы не одержали победу, чтобы, наоборот, мелкие сицилиотские города на конференции в Геле (424 г.) сохранили свою относительную независимость.

Казалось, что опасность давящего влияния одной господствующей на Сицилии силы была устранена как для мелких сицилиотских городов, так и для сикульских, сиканских и элимских общин, и также для карфагенских опорных пунктов. Таким образом, со ставшего уже традиционным конфликта между Сегестой и Селинунтом началось развитие, имевшее со всемирно-исторической точки зрения большое значение. Жаждущие экспансии селинунтяне позволили себе злоупотребления по отношению к сегестинцам, а те приняли ответные меры (416 г.). Когда наконец дело дошло до регулярного сражения, силы сегестинцев оказались меньшими, чем селинунтян, и элимы, если они хотели сохранить остатки сферы своего влияния, были вынуждены просить помощи. Но к кому они обратились? Они прежде всего обратились не к Афинам, а (и это была новость!) к Акраганту и Сиракузам. Почему? Возможно, они страшились вмешательства имперских великодержавных Афин. Может быть, они опасались, что афинская интервенция в их пользу приведет, по крайней мере, к солидарности дорийских городов Сицилии. И при этом они опять же не обратились к Карфагену, так как им была хорошо известна карфагенская сицилийская политика последних десятилетий. Но почему они обратились за помощью к акрагантцам и сиракузянам? Просить одних акрагантцев было едва ли возможно, поскольку сиракузянс тщательно следили за каждым изменением соотношений сил па Сицилии и предположительно не допустили бы увеличения сферы власти Акраганта. К тому же возникал вопрос (так, видимо, думали сегестинцы), будет ли Акрагант в случае победы поступать иначе, чем Сслинунт. Последнее соображение вело к тому, чтобы и одних сиракузян не просить о помощи. Так сегестинцы пришли к выводу, что надо попытаться заключить союз и с акрагантцами, и сиракузя-нами. Они действовали столь явно в надежде, что взаимное соперничество двух городов обуздает державные стремления их обоих к выгоде для Сегесты. Действительно, Диодор сообщает о возникновении в следующем году (415 г.) между сиракузянами и акрагантцами принципиальных политических разногласий, зашедших так далеко. что акрагантцы заявили, что они будут сражаться на стороне афинян против сиракузян. По всей вероятности, эти разногласия существовали уже в 416 г. Такое предположение нам кажется тем более вероятным, что мы знаем, что Акрагант стоял на стороне Афин уже в 422 г. Однако план сегестинцев по неизвестным причинам рухнул. Но и теперь сегестинские послы направились не в Афины, а в Карфаген. Мы не знаем, в какой мере карфагенские сенаторы попытались откликнуться на просьбу сегестинцев. Все-таки они решили (об усилиях оппозиционной фракции мы ничего не знаем) продолжать традиционную сицилийскую политику и не ввязываться в сицилийскую авантюру. Теперь, после дипломатических неудач в Акраганте, Сиракузах и Карфагене, сегестинцы больше не видели другого выхода, кроме просьбы Афин о вмешательстве. Этим они, естественно, не осознавая этого, дали старт развитию, которое приведет к решающему изменению политической ситуации даже больше на Востоке, чем на Западе.

Диодор говорит, что сегестинцы «не только в своем городе», по и «в соседних городах» брали в долг деньги, чтобы скрыть от афинян свое подлинное финансовое положение, а Фукидид в дополнение к этому сообщает, что речь идет о «ближайших финикийских и греческих городах». Действительно ли сегестинцы заимствовали деньги в греческих городах, более чем сомнительно. Важно, что и в это время между Сегестой и пуническими городами Мотней, Панормом и Солунтом существовали тесные связи, которые, однако, не могли распространиться на договоры о военном сотрудничестве.

Мы также не знаем, исторический ли тот пассаж речи сиракузского политика Гермократа, в котором говорится о поисках сиракузянами помощи у карфагенян. Поэтому бессмыслен вопрос, можно ли из этого пассажа сделать вывод о начале постепенного изменения карфагенской внешней политики.

Когда война на Сицилии уже разгорелась, афинские полководцы Никий и Ламах весной 414 г. направили посольство в Карфаген, которое должно было заключить с ним «договор о сотрудничестве» (Фукидид). Но они, очевидно, ничего не достигли. В карфагенском сенате заседало все еще больше «голубей», чем «ястребов». Ведущие деятели Карфагена явно полагали, что большая война греков является лучшей гарантией безопасности его сицилийских союзников. Они не были готовы ввязываться в рискованное сицилийское предприятие.

Из того, как можно судить о карфагенской сицилийской политике с 480 до 410 г., ясно одно: эта политика подарила пуническим городам Мотии, Панорму и Солунту время непрерывного роста и благосостояния, поскольку только в этом северо-западном углу Сицилии в течение семидесяти лет царил мир. Кроме того, эти города, которые никогда не пытались разрушить союзнические отношения с Карфагеном, являлись прочными опорными пунктами в торговле Карфагена прежде всего с Этрурией, Сардинией и Испанией.

В 410 г. Карфаген решился изменить свою сицилийскую политику, и это изменение имело далеко идущие последствия. Проводимая ранее изоляционистская политика сменилась интервенционистской. По моему мнению, резкое изменение карфагенской сицилийской политики было вызвано скорее не изменениями во внутриполитических отношениях в Карфагене, а продолжающейся угрозой, исходящей из греческих городов Селинунта и Сиракуз, элимским городам, традиционным партнерам Карфагена на Сицилии, угрозой, которая стала действенной и для пунических городов Сицилии.

Старый сегестинско-селинунтский конфликт не был улажен большой афино-сиракузской войной. Так как сегестинцы сражались на стороне побежденных и испугались, что при сохранении ими прежней жесткой позиции они могут подвергнуться нападению сиракузян, то в 410 г. они заявили о готовности добровольно отказаться от области, спорной между ними и селинунтянами, дабы по крайней мере сохранить независимость города и гарантировать безопасность остальной своей территории. Селинунтяне, однако, отвергли предложенный компромисс и овладели не только спорной территорией, но и, без сомнения, сегестинской. Сегестинцы увидели себя вернувшимися к ситуации 416 г. Только значительная внешняя сила могла отвратить селинунтскую угрозу. Но круг государств, которые могли бы оказать такую помощь, по сравнению с 416 г. резко сократился. Обращаться к Сиракузам в сложившихся обстоятельствах было бы утопичным. Выдвигать дело на рассмотрение смешанного сицилиотского третейского суда было бессмысленно, как это уже стало ясно шесть лет назад. Надеяться на новое вторжение афинян в совершенно изменившихся условиях было абсолютно бессмысленным. Оставалась только одна сила, которая могла противостоять любому сицилийскому противнику и которая к тому же никогда в прошлом не была враждебна Сегссте, а чаще всего находилась с ней в дружеских отношениях, — Карфаген. Но разве не Карфаген в 416 г. отверг сегестинский призыв к помощи? Да, конечно. Но тогда сегестинцы имели в руках козырную карту — Афины, и поэтому они вели в Карфагене переговоры без должной настойчивости. Теперь это изменилось. Ныне они с энергией тонущего предъявили свои аргументы Карфагену. Сверх этого кажется, что по отношению к 416 г. они сделали более выгодное предложение, ибо Диодор говорит о «передаче» города Карфагену, а это выражение указывает на отказ от суверенитета. При положительном исходе планируемого предприятия, и это, как кажется, утверждали сегестиицы, территория Сицилии, находящаяся под карфагенским господством, существенно увеличится. Но это едва ли было решающей причиной, по которой карфагенские политики решились на интервенцию в Сицилии. Они после долгих и жарких дебатов потому все же решились на вмешательство, что общественное мнение требовало пресечь экспансионистские стремления греческих городов, прежде всего Селинунта. Отдельные карфагенские политики, как Ганнибал, руководились и личными мотивами. Конечно, при обсуждении в сенате важную роль играл вопрос, как в случае возможного военного столкновения между Карфагеном и Селинунтом поведут себя Сиракузы. Ведь карфагенские сенаторы никак не планировали вести войну за господство над всей Сицилией; они скорее стремились только к тому, чтобы создать спокойные условия, необходимые для развития городов, находящихся под карфагенским влиянием. Кроме того, победа сиракузян над афинянами, одержанная всего три года назад, не могла не оказать влияния и на карфагенских политиков. Карфагенское руководство, следовательно, стремилось обеспечить нейтралитет Сиракуз в грядущей войне. Последнее все же не казалось безнадежным делом, ибо сиракузяне, с одной стороны, еще не завершили войну с Катаной и Наксосом, а с другой — значительную часть своих военных сил направили на войну с Афинами. Девиз был, следовательно, такой: если необходимо, то воевать с Селинунтом, но не с Сиракузами!

Так как карфагеняне решились на скорое начало сицилийской войны, то, как только дали сегестинцам положительный ответ, сразу избрали полководца. Выбор пал на суфета Ганнибала. Он был сыном Гисгона, который — ирония судьбы! — жил изгнанником в Селинунте и там умер. Ганнибал, о котором антикарфагенски настроенный Тимей говорит, что он «по природе своей настроен антигречески», сделал кажущийся совершенно неожиданным шаг: он, видимо, после отклонения селинуитянами rerum repetitio направил послов в Сиракузы просить их о посредничестве в споре между Сегестой и Селинунтом. Этот шаг Ганнибала был точно рассчитан. Если сиракузяне отвергнут предложение (хотя селннунтяне с таким поворотом дел были бы согласны), то карфагеняне, по крайней мере, могут продемонстрировать свою добрую волю, а сиракузский отказ предоставлял Карфагену большую свободу рук, чем сиракузянам, которые при возможной военной поддержке селинунтян могли оказаться силой, стремящейся к войне. Коли Сиракузы согласятся с этой просьбой, они объявят себя стоящими над обеими сторонами и не смогут вмешаться в случае вооруженного конфликта между Сегестой и Селинунтом. В таком случае последующие возможности были ясны. Если бы селинунтяне вынуждены были согласиться с созданием сиракузского третейского суда, то его приговор мог быть как негативным, так и позитивным. Будь он негативным для селинунтян, дело будет решено так, как этого хотели ссгестинцы и карфагеняне, но на это в сложившейся ситуации нельзя было рассчитывать. Если приговор оказался бы благоприятным для селинунтян, дело сегестинцев и карфагенян было бы проиграно, но такой случай, очевидно, в расчеты Ганнибала вовсе нс входил. В случае же отказа Селинунта от сиракузского посредничества он перед всеми предстанет как государство, жаждущее начать войну, каковая теперь становится неизбежной. Именно на такой случай, если верить Диодору, Ганнибал и надеялся. И он, по крайней мере, нс обманывался в том, что селинунтяне действительно не подчинятся сиракузскому третейскому приговору. Однако карфагенские послы, а с ними и Ганнибал, не добились полного успеха, ибо сиракузяне в своем ответе на карфагенское предложение не заняли ясной позиции и обошли проблему посредничества. Они только заявили, что хотят и союзнические отношения с селинунтянами сохранить, и нс разорвать мирные отношения с карфагенянами. Сиракузянам, конечно, было ясно, что таким ответом они не способствуют никакому решению существующей проблемы. Они не хотели испортить отношения ни с одной стороной и желали только выиграть время. Для сиракузян этот момент не был подходящим для военного столкновения с Карфагеном. Может быть, их осторожная тактика была обусловлена тем, что они в морском сражении при Киноссеме (конец 411 г.) сражались па стороне побежденных. Состоялось ли к этому времени сражение при Кизике (май 410 г.) и пришло ли известие о поражении пелопоннесцев и сиракузян в Сиракузы и Карфаген, неясно.

В связи с тем что попытка добиться вмешательства Сиракуз, как и ожидалось, была безуспешной, Ганнибал начал действовать. Он послал 5 тысяч ливийских и 800 кампанских всадников в Сегесту. Относительно цели этого передвижения войск не могло быть никакого сомнения. С помощью этих подкреплений сегестинцы одержали победу над селинунтянами. Следствием этого было то, что селинунтяне, ссылаясь на существующий между ними союзный договор, запросили военной поддержки у сиракузян.

Но и сегестинцы направили послов к своему протектору с просьбой о присылке дополнительного контингента, разъясняя при этом, что селинунтяне готовятся к реваншу. Как селинунтяне, так и сегестин-цы были уверены, что только расширение конфликта даст шанс на удовлетворение каждому их притязаний. Союзники обеих сторон согласились оказать помощь, и «карфагенская война» началась. Хотя карфагеняне не планировали карфагено-сицилиотской войны, они с этой возможностью считались. Их целью было противостоять растущему влиянию сицилиотов, прежде всего селинунтян, в Западной Сицилии; элимскую буферную надо было сохранить при любых обстоятельствах.

После того как Ганнибал летом 410 г. и зимой 410/09 г. набрал в Ливии войска и навербовал в Испании наемников, он весной 409 г. приблизительно со 100 тысячами пехотинцев, 4 тысячами всадников, 60 военными кораблями и 1500 транспортными судами вышел в море и через несколько дней высадился у мыса Лилибей. Корабли он послал бросить якорь в Мотии, чтобы, как говорит Диодор, сиракузяне убедились, что его поход не направлен против Сиракуз. Конечно, к вмешательству сиракузян готовились: иначе зачем было посылать на Сицилию столь сильные воинские части. После прибытия сицилийских союзников он направился к Селинунту, чтобы осадить город. Селинунтяне, которые благодаря шпионам узнали о высадке карфагенского войска, тотчас направили в Сиракузы просьбу о присылке союзных войск. Когда город был уже осажден, а союзные войска так и не подошли, селинунтяне снова направили послов в Акрагант, Гелу и Сиракузы, подчеркивая неотложность своей просьбы. В Акраганте и Геле им разъяснили, что надо дождаться сиракузских войск, чтобы совместно выступить против карфагенской армии, осаждающей Селинунт. В Сиракузах понимали, что необходимо закончить войну с ионийскими городами, дабы иметь свободные руки для борьбы с карфагенянами, и с этой целью стягивали в город войска. Но прошло слишком много времени, и сиракузяне утешались (по крайней мере, внешне) мыслью, что хотя Селинунт будет захвачен, он все же не будет разрушен. Хотя и не все обманывались, в целом дипломатическое наступление Ганнибала, который ясно давал понять, что карфагенская акция ограничивается только западносицилийскими противниками, имело полный успех. Сиракузские колебания объяснялись также и тем, что сиракузяне знали о превосходстве карфагенских войск. После всего лишь девятидневной осады Селинунт пал, и Ганнибал отдал его своим войскам на полное разграбление. 16 тысяч человек погибло при захвате города, более 5 тысяч селинунтян попали в руки победителей, и только 2600 жителей города бежали в Акрагант.

Приблизительно в то время, когда пал Селинунт, сиракузский авангард — 3 тысячи «элитных солдат» (Диодор) — прибыл в Акрагант. Посланцы этой части призвали Ганнибала освободить пленников за выкуп и не посягать на храмы. Просьба, высказанная сдержанным тоном, показывала, что сиракузяне не заинтересованы в расширении конфликта! Но победитель остался непреклонным. Он отверг возможность выкупа и заявил, что боги ушли из Селинунта, потому что стали недовольны селинунтянами. Что касается бежавших селинунтян, то Ганнибал дал им возможность вернуться в Селинунт, если они будут готовы уплатить требуемую «дань» (Диодор) карфагенянам.

С разрушением Селинунта и новым упорядочением западносицилийских взаимоотношений задача, поставленная Карфагенским государством перед своим полководцем, была выполнена. Но последовавшее за этим разрушение Гимеры Ганнибал не мог объявить политически необходимой акцией. Этот акт был обусловлен большей частью эмоционально, стремлением восстановить скорее честь не Карфагена, а собственной фамилии. В битве при Гимере (480 г.) погиб его дед Гамилькар, из-за поражения при Гимере умер в изгнании его отец Гистон, по причине этого мрачного момента в карфагенской истории он сам в свои молодые годы испытал множество неприятностей. Поэтому со своими войсками, к которым (и это надо отметить, потому что это бросает свет на политические позиции несицилиотского населения Сицилии) присоединились еще 20 тысяч сиканов, он двинулся поперек острова к Гимере. Разрушение этого города должно было подвести черту под темной главой в истории его фамилии! Гимерийцам пришли на помощь 3 тысячи сиракузских «элитных солдат» (Диодор), которые ранее прибыли в Акрагант, а также тысяча других союзников, среди которых, вероятно, были прежде всего акрагантцы. Осада Гимеры была сопряжена для карфагенян с большими потерями, чем осада Селинунта. Только при вылазке гимерийцев погибло, как сообщает Тимей, 6 тысяч солдат, сражавшихся на стороне карфагенян, и 3 тысячи воевавших на гимерийской стороне. После этого сражения к Гимере подошли 25 сицилиотских кораблей, которые до этого воевали на стороне спартанцев в Эгейском и Ионийском морях и которые, вероятно, после падения Селинунта были вытребованы обратно. В самом городе распространился слух, что сиракузяне и их союзники теперь со всеми силами двигаются по направлению к Гимере. Однако Ганнибал, используя свой флот, до этого стоявший на якоре перед Мотией, напал на сиракузян. Был ли распространен слух о Диокле, который считал положение Гимеры безнадежным и ценил сиракузские интересы больше, чем гимерийские? Если это предположение правильно, то Диокл стремился достичь двойной цели: с одной стороны, сохранение доверия к ведущей сицилиотской державе, а с другой — определенное понимание причин ухода сиракузских войск. Во всяком случае, он приказал сиракузскому капитану двинуться в Сиракузы, но сначала флот должен был в два этапа эвакуировать население Гимеры в Мессану. Сам он со своими войсками, не причиняя никаких забот Ганнибалу, стал отходить к Сиракузам. Гимерийцы с действиями сиракузян не были согласны, но они находились не в том положении, чтобы их возражения были приняты. Именно в тот момент, когда появился флот, чтобы забрать па борт вторую половину населения, карфагеняне захватили город. Ганнибал сровнял город с землей, только храмы (в противоположность тому, что было сделано в Селинунте) не были тронуты. Около 3 тысяч пленных гимерийцев-мужчин на том месте, где его дед Гамилькар «был убит Гелоном», как сообщает Диодор, было подвергнуто пыткам и перебито. Позор фамилии, по его мнению, был смыт.

Теперь Ганнибал объявил поход законченным. Он свернул свой лагерь, отослал домой сицилийских союзников — сицилийских пунийцев, элимов, сиканов и сикулов — и кампанских наемников, по крайней мере, часть которых этим была недовольна, оставил достаточно сильные воинские части для защиты союзников на Сицилии и отплыл, вероятно, из Гимеры в Карфаген.

Ганнибал счел свои цели достигнутыми. Он сумел уничтожить селинунтских агрессоров и этим создать предпосылки для мирного развития на западе Сицилии. Кроме того, Сегеста теперь была еще теснее связана с Карфагеном, сиканы и сикулы стали союзниками, Сслинунт был низведен до положения податного города. Наконец, в полном объеме была восстановлена честь Ганноновской фамилии. С точки зрения Ганнибала и всех карфагенян, сицилийская проблема была решена. Может быть, такой же была и точка зрения сиракузян.

Однако достигнутое разрешение проблемы просуществовало лишь очень короткое время. Разрыв только что установленных отношений было делом рук сиракузянина Гермократа. Гермократ был противником Диокла, решением суда он был изгнан из Сиракуз и поэтому, как и его коллеги, был вынужден принять командование сиракузским флотом, действовавшим тогда в Эгейском море. После своего смещения в 408 г. он из Милета направился в Мессану. Там он на деньги, предоставленные ему сатрапом Фарнабазом, набрал частную армию, опираясь на которую решил силой добиться своего возвращения в Сиракузы. Когда эта попытка не удалась, он ушел в полуразрушенный Селинунт, чтобы там создать еще больший центр своей власти. Оккупировав Селинунт, Гермократ поставил под вопрос порядок, созданный Карфагеном в Западной Сицилии, поскольку Селинунт был податным городом. Своей вершины провокации против Карфагена достигли тогда, когда Гермократ вторгся на территорию Мотии, Папорма и других городов и навязал войскам этих городов, которых поддерживали находившиеся на Сицилии карфагенские воинские части, регулярные сражения. Проведение этих военных акций, вызвавших одобрение многих сицилиотов, в том числе многих сиракузян, было облегчено тем, что среди его 6 тысяч наемников было около тысячи гимерийцев и, возможно, еще больше селинунтян. Но когда он в следующем, 407 г. хитростью достиг Сиракуз, очевидно, чтобы стать тираном, он был убит поспешившими туда сиракузянами. Среди раненых сообщников Гермократа, которые пережили опасного авантюриста, находился Дионисий, сын Гермократа (?), будущий тиран города.

А как реагировали карфагеняне на провокационные действия Гермократа в Западной Сицилии? Если мы будем искать ответ у Диодора, то искать будем напрасно. Предположение, что карфагеняне просто нс обратили внимания на эти события, невероятно. Однажды Диодор все-таки указывает на то, что карфагеняне были этому очень поражены. Он пишет, что в 407 г. сиракузяне в Карфагене жаловались на войну. Из имеющегося текста Диодора, должно быть, выпал пассаж, в котором речь шла о карфагенских акциях на Сицилии. На демарш сиракузян карфагеняне, кажется, дали двусмысленный ответ. Одновременно они стали заготавливать в Африке значительное вооружение, ибо, как говорит Диодор, «они ставили своей целью подчинить все города острова». О политической подоплеке этого вооружения нам нс удастся составить достаточно ясную картину из-за отсутствия материала. Но все же можно предположить, что новые планы карфагенян были связаны с такими событиями, как грабительские походы Гермократа. Из замечания Диодора следует, и мы должны согласиться с Диодором в этом пункте, что ведущие карфагенские политики, среди которых, вероятно, находился и Ганнибал, пришли к убеждению, что частичное решение проблемы, которого они добились на Сицилии, решением не стало. Предстояло новое столкновение между Карфагеном и Сиракузами. Ганнибал снова был избран полководцем. Однако из-за своего возраста он выбрал себе в качестве коллеги Гимилькона, сына Ганнона, происходившего из того же рода, что и он сам. Набор и вербовка солдат на этот раз были еще масштабнее, чем в 410 г. В Африке были мобилизованы боеспособные мужчины из Карфагена, пригодные к войне мужчины пунических союзников и ливийцев, а кроме того, призваны к оружию мужчины союзных племен и царств — маврусиев, нумидийцев и других народов, живущих вплоть до киренской границы. В Испании и на Балеарах военный барабан пробил для видных карфагенян. В Италии вновь были завербованы кампанцы. Общее число солдат, выведенных карфагенянами в поле, достигало, по Тимею, 120 тысяч человек, а Эфор приводит даже невероятную цифру 300 тысяч.

Но прежде чем эти войска весной 406 г. переправились на Сицилию, карфагеняне, по сообщению Диодора, при помощи карфагенских и других африкано-пунических поселенцев основали колонию Ферму (приблизительно на полпути между Солунтом и разрушенной Гимерой). Являлась ли Ферма не гражданским, а военным поселением, задачей которого было занять выдвинутую вперед позицию с целью защиты пунических городов Сицилии?

Еще до того, как 120 триер и тысяча транспортных судов покинули гавань Карфагена, в начале весны 406 г. авангард из 60 карфагенских кораблей по приказу Гимилькона направился на Сицилию. Задачей этого авангарда было, вероятно, не только функционирование в качестве разведывательной эскадры, но и потопление сицилиотских кораблей, которые могли помешать переправе основных карфагенских сил. Вблизи Эрикса эта эскадра натолкнулась на почти такой же сильный сиракузский флот, поспешивший сюда при известии о переправе, чтобы навязать сражение. Карфагеняне потеряли 15 кораблей. Узнав об этом поражении, прибыл сам Ганнибал с 50 кораблями, чтобы исправить ошибку и обеспечить переправу. Он осуществил это с успехом.

Так как сицилиоты ожидали скорого вторжения, то они подготовились к нему. Сиракузяне запросили военную помощь у италиотов[26] и спартанцев, которые, конечно, уже в 407 г. видели очевидные приготовления карфагенян. Однако можно ли было ожидать поддержки спартанцев, которые должны были сконцентрировать все свои силы па заключительном этапе Пелопоннесской войны, в этом и сами сиракузяне сомневались. Кроме того, они направили во все (греческие) города Сицилии послов с призывом «к борьбе за общую свободу» (Диодор). Акрагантинцы, до сих пор важнейшие торговые партнеры карфагенян, будучи «пограничными соседями карфагенской эпикратии»[27] (Диодор), испугались, что по ним будет нанесен удар карфагенян. И это действительно было так.

Карфагенские войска высадились на Сицилии (у мыса Лилибей?) и двинулись к Акраганту. Из переговоров, которые велись до начала осады, ясно, что карфагенская «верхушка» рассматривала одинаково как врагов не все сицилиотские города. Иначе было бы непонятно, почему Ганнибал, вероятно, ссылаясь на прежние относительно тесные связи, требовал от акрагантинцев сотрудничества. Главной целью карфагенского удара считалось, несомненно, государство, которое в прошлом постоянно развивало антикарфагенскую деятельность: Сиракузы. Даже нейтральные сицилиотские города, поддерживавшие дружеские отношения с карфагенянами, должны были (так явно убеждал акрагантинцев Ганнибал) полностью сохранить свои права. Так как акрагантинцы, 1500 солдат которых находились под командованием спартанца Дексиппа, уже набрали в качестве наемников 800 кампанцев, с предложением карфагенского полководца не согласились, а тот едва ли рассчитывал на что-либо другое, то карфагеняне приступили к осаде города.

Временем осады Акраганта, а конкретнее — периодом с мая по июль 406 г., надо датировать документ, в соответствии с которым афиняне просили Ганнибала и Гимилькона о «дружбе и союзе» (строка 11). Несомненно, в этой надписи упоминается карфагенское посольство, прибывшее в Афины. Но отсюда без дальнейших рассуждений едва ли можно делать вывод, что «инициатива этого сближения ясно исходила от Карфагена» (Штроекер). Что могли ожидать карфагеняне от союзного договора с Афинами? Самое большее обещания, что ионийские города Наксом и Катана будут сохранять нейтралитет. А на что афиняне могли надеяться при заключении пакта о взаимопомощи? Гарантии, что карфагеняне позаботятся о том, чтобы сиракузяне ни при каких обстоятельствах не вернулись на восточный театр военных действий. Если цели обеих держав были в некоторой степени равноценны, то все же наверняка афиняне были больше заинтересованы в заключении соглашения. Не для карфагенян, а для них после поражения при Нотии (407 или 406 г.) положение стало критическим. Конечно, из того, чьи интересы в заключении соглашения были более значительными, нельзя сделать определенный вывод, но можно принять некоторую вероятность. Мнение, что инициатива была проявлена афинянами, напрашивается и из наблюдения, что карфагеняне уже до заключения союзного договора (строка 11) оказали услуги, признаваемые афинянами, ибо иначе карфагеняне нс назывались бы [ «благодетелями афин]ян» (строка 6 сл.) и карфагенские послы не почитались бы как [мужи, которые перед демосом афинян им]еют заслуги (строка 18 сл.). Признанные заслуги карфагенян заключались в том, что они поняли готовность афинян к заключению союзного договора. Как кажется, последовательность событий была такова: афиняне, которые после катастрофы у Нотия были вынуждены мобилизовать свои последние военные и дипломатические резервы, направили в 407 или 406 г. послов в Карфаген или на Сицилию ради заключения договора о союзе; карфагенские послы, прибывшие во второй трети 406 г. в Афины, сигнализировали о готовности карфагенян заключить этот пакт; после этого афиняне постановили направить на Сицилию к Ганнибалу и Гимилькону послов, которые должны были завершить переговоры. Что договор был действительно заключен, видно из того, что афинская псефизма нс была похоронена в архиве, а вырезана в камне. В какой степени этот договор имел реальные последствия, проследить трудно[28]. Однако рассматриваемый документ показывает, что политическая активность карфагенян (и афинян) крайне разнообразна, а кроме того, снова видно, что предполагаемая непроходимая пропасть между карфагенянами и греками была лишь выдумкой некоторых греческих политиков и историков.

При создании осадных машин Ганнибал использовал также могильные камни из некрополей, находившихся перед городом. Это, по-видимому, вызвало неприятные чувства у части войска, и когда чума опустошила армию и сам Ганнибал умер от заразной болезни, это всеми было признано как наказание богов за дерзкое разрушение могил.

После смерти Ганнибала Гимилькон принял единоличное командование карфагенскими войсками. Чтобы преодолеть распространившиеся в армии пораженческие настроения, он пожертвовал Баал-Хамону юношей, а Посейдону — большое количество животных. А затем он продолжил осаду с неистощаемой энергией.

Сиракузяне, которым, как и другим сицилиотам, было ясно, что борьба идет «за все» (Диодор), избрали полководцем Дафнея и направили его вместе с союзниками из Италии, Мессаны, Камарины, Гелы и из внутренних районов (вероятно, прежде всего из Акры и Камарины) к Акраганту. Всего было более 30 тысяч пехотинцев и 5 тысяч всадников. К этому надо добавить флот из 30 кораблей. Гимилькон, который, конечно, хотел избежать сражения под стенами Акраганта, направил против греческих войск половину своей армии. Однако эта часть карфагенской армии была разбита в сражении, разыгравшемся к югу от Гимеры. Погибло более 6 тысяч человек. Греческие войска овладели лагерем, который иберы и часть ливийцев оставили по приказу Гимилькона. В этот лагерь вступили также войска, ранее находившиеся в городе. Солдаты этих частей были чрезвычайно озлоблены на решение своих командиров не атаковать разбитого и отступающего врага. Они побили камнями четырех из пяти своих командиров. И Дексиппа они обвинили в предательстве. Несмотря на эти волнения, Дафней сумел блокировать карфагенский лагерь, так что возникли серьезные трудности в снабжении карфагенской армии. Но Гимилькон нанес врагам исключительно успешный удар: с помощью эскадры из 40 кораблей, которые он привел из Мотни и Панорма, он захватил сиракузский транспортный караван с зерном и потопил восемь сопровождавших его боевых кораблей. Мораль войска была сохранена. Даже кампанцы, которые до сих пор стояли на стороне акрагантинцев, подкупленные, как утверждает Диодор, пятнадцатью талантами, перешли к карфагенянам. Теперь возникли сложности у противоположной стороны. Италиотские командиры, утверждая, что срок их службы истек, отступили со своими войсками. На созванном вскоре после этого спешном заседании оставшиеся греческие командиры договорились, что город из-за критического положения со снабжением надо эвакуировать и сицилиотские войска должны отступить. Гимилькон не препятствовал отступлению. Он захватил город, но не разрушил его, ибо намеревался расположить там свою зимнюю квартиру.

Эта неудача привела к новым раздорам среди союзных греков. Акрагантинцы и другие сицилиоты обвиняли сиракузских полководцев, прежде всего Дафнея, в предательстве. Но и среди самих сиракузян подняла голову гидра раздора. Среди самых острых критиков полководцев был Дионисий, который в 407 г. сражался на стороне Гермократа. Он использовал несомненную неудачу, чтобы вызвать у олигархии подозрения по отношению к ведущим политикам Сиракуз, а своему образу придать большее значение у демоса. Его агитация имела успех, и он был избран полководцем города.

Еще зимой 406/05 г. гелейцы просили у сиракузян подкрепления. В ответ на это Дионисий был направлен в Гелу с 2 тысячами пехотинцев и 400 всадниками. Политическая жизнь в этом городе была в это время отмечена столкновениями между могущественным высшим слоем (эти люди были готовы к компромиссу с карфагенянами?) и представителями демоса. Дионисий провел радикальные решения в пользу демоса и, пообещав вернуться с более сильным войском, возвратился в Сиракузы.

Там он заявил, что во время его пребывания в Геле Гимилькон прислал к нему переговорщиков, которые, по видимости, должны были вести переговоры о возвращении пленников, а в действительности подкупить его, чтобы он подобно своим коллегам, которые уже получали такие суммы, сотрудничал с карфагенянами или по крайней мере не мешал им. Успех этого мнимого или действительного разоблачения был полным, и сиракузяне избрали его «полновластным полководцем»[29]. В том, что в утверждениях Дионисия могла содержаться правда, как и в том, что Гимилькон вел переговоры с сиракузянами, едва ли следует сомневаться. Но возможно, карфагенский полководец только пытался получить представление о личности и целях Дионисия.

В начале лета 405 г. Гимилькон выступил из Акраганта, и город перед выходом войска был основательно разрушен. Он стал опустошать территории гелейцев и камаринцев и начал осаду Гелы. Когда город был уже готов пасть, к Геле подошел Дионисий, который тем временем возвысился до тирана[30], с войском из 30 тысяч пехотинцев и тысячи всадников; под его командованием собрались сицилиоты, италиоты и наемники. Флот состоял из 50 военных кораблей. Дионисий составил план, согласно которому карфагеняне у Гелы должны были одновременно сражаться на суше и на море. Однако Гимилькон сумел противостоять ловким тактическим шагам сиракузян и со своим численно превосходящим войском одержать победу. В ночь после сражения Дионисий с побежденными солдатами и эвакуированными гражданскими людьми отступил от Гелы. Гела стала добычей карфагенян. На обратном пути Дионисий принудил тирана камаринцев оставить свой город и вместе с ним прибыть в Сиракузы. Поражение союзных греков резко ослабило позиции Дионисия. Италиоты вернулись на родину, гелейцы и камаринцы осыпали Дионисия упреками, а сиракузские всадники даже замыслили убить тирана.

О дальнейших событиях мы не имеем информации, в тексте Диодора в этом месте лакуна. В потерянной главе диодоровского повествования речь должна была идти о подступе карфагенян к Сиракузам, о начале осады города и об эпидемии, которая вспыхнула в осаждавшей армии. Эта эпидемия, по крайней мере по версии Диодора, вынудила Гимилькона предложить переговоры, хотя конечной цели войны, полного разгрома сиракузян, он так и не добился. Дионисий принял это предложение с облегчением, и обе стороны заключили мир на следующих условиях: 1) карфагенские владения — это бывшая территория западнофиникийских колоний, элимов и сиканов; 2) Гимера, Селинунт, Акрагант, Гела и Камарина являются зависимыми от Карфагена и платят ему дань; 3) автономны Мессана, Леонтины и все сикулы, т. е. потенциальные противники Сиракуз; 4) Сиракузы находятся под властью Дионисия; 5) обе стороны возвращают корабли и военнопленных. Из условий этого мирного договора видно, что карфагеняне продвинулись почти во всем. Вся Сицилия, за исключением Сиракуз, находилась теперь частично под прямым, частично под косвенным карфагенским господством. Усиление карфагенских позиций ясно прежде всего из факта, что в мирный договор была внесена статья, касающаяся внутренних отношений в Сиракузах: положение, по которому сиракузяне должны находиться под властью тирана Дионисия. По всей видимости, карфагеняне надеялись с помощью этой статьи консолидировать карфагено-сиракузские связи, а кроме того, в случае изменений во внутриполитических отношениях в Сиракузах получить право вмешательства. Очевидно, что Дионисий, справедливо или нет, это надо еще доказать, стал для карфагенян гарантом нового порядка на Сицилии.

Повествование Диодора о сицилийских предприятиях Гимилькона и Магона в 397–392 гг. дает лишь неполное представление о ходе и фоне военных и дипломатических акций этих лет. Но далее при всей неудовлетворительности этого описания ясно, что инициатива новых военных столкновений между карфагенянами и сицилийскими греками исходила в первую очередь от Дионисия, а не из Карфагена. Сиракузский тиран нуждался во внешнеполитических успехах, чтобы укрепить свое положение, которое в тот момент было довольно хрупким. Для осуществления своих планов он использовал то обстоятельство, что среди греческого населения острова, по крайней мере части его, господствовало сильное недовольство давящим карфагенским преобладанием. Не менее тяжелым было и то, что не только граждане городов, которые особенно страдали от последствий проигранной войны, по и сиракузяне лелеяли мысль о реванше. Для нового столкновения с Карфагеном необходима была тщательная подготовка. Прежде всего надо было сделать Сиракузы неприступной крепостью; с этой целью были построены укрепления Острова (Nesos, Ортигия), а через несколько лет — Эпипол. А затем требовалось расширить территориальную базу государства, и этому служила попытка подчинить автономные города. Причиной того, что именно автономные города Дионисий сделал объектом своих экспансионистских стремлений, является, кроме их географического положения, его надежда, что карфагеняне на нападение на эту группу политических образований будут реагировать менее энергично, чем на атаку на подчиненные или даже «союзные» города. Уже в 404 г. он осадил сикульский Гербесс, и только восстание сиракузян принудило его покончить с осадой. Находясь в крайне бедственном положении, он призвал на помощь 1200 кампанских всадников, которым Гимилькон поручил позаботиться о лояльности «сицилийских местностей» (Диодор). Тирану удалось обеспечить себе поддержку этих ненадежных воинов, и он сумел выйти из своего тяжелого положения. В следующем году (403 г.) Дионисий продолжал нарушать мирный договор 405 г. Он захватил частью хитростью, частью угрозами, частью силой сикульский город Генну и ионийские города Катану, Наксос и Леонтины, и только сикульский город Гербиту он не сумел покорить.

Встает вопрос, почему Карфаген терпел такие нарушения договора 405 г. Кроме того что судьба «автономных» городов действительно беспокоила карфагенян гораздо меньше, чем судьба подчиненных или союзных городов, и что подготовка к войне занимала у карфагенян много времени, главная причина инертности, как кажется, заключалась в том, что эпидемия, которую карфагенская армия принесла в Северную Африку, привела к большому числу жертв и все еще продолжалась. Возможно также, что имели место внутриполитические споры, препятствовавшие решительным внешнеполитическим действиям.

Если до сих пор Дионисий создавал только некоторые важные предпосылки для нового противостояния Карфагену, то в 402 г. он приступил к планомерной подготовке к войне. С 399 г. он форсировал эти приготовления, так как сознавал, что это будет война с «самыми могущественными жителями Европы» (Диодор). По сообщению Диодора, Дионисий ускорил приготовления к войне не только потому, что рассчитывал па ослабление в результате эпидемии военной мощи Карфагена, но и потому, что видел, что довольно большое число греческих граждан, ранее живших в греческих городах, ныне находившихся под властью Карфагена, вернулись со «свободного» греческого Востока в «несвободную» карфагенскую провинцию, восстановили там свои права и владения, но, кажется, тяготились сотрудничеством с карфагенянами и были готовы отдать себя в его распоряжение. Дионисий надеялся, что в случае скорого военного конфликта с Карфагеном все греки, живущие в карфагенской эпикратии, перейдут на его сторону. Когда вооружение было завершено, Сиракузы стали похожими на арсенал, а в гавани города стоял флот из более чем 310 кораблей. После концентрации войск, состоявших из сиракузян, граждан подчиненных городов, греческих (прежде всего спартанских) и негреческих наемников, Дионисий все же ждал до 398 г. Так как он явно справедливо опасался, что мессанцы и регийцы в случае войны встанут на сторону его противников, он пытался путем отказа от приграничной полосы или предложения о «взаимном праве брака» и переговоров о дальнейшей поддержке добиться если не заключения союзного договора, то по крайней мере сохранения ими нейтралитета. Регийцы с благодарностью отклонили все эти варианты, и их место заняли локрийцы; мессанцы же оказались готовыми к компромиссу. К официальному решению о начале войны Дионисий смог подойти безо всякого труда. В своей речи на народном собрании он говорил о традиционной вражде карфагенян к грекам, о наступлении удобного времени, об обязанности проявить солидарность с угнетенными сицилиотами и поставил этим сиракузо-карфагенскую войну под лозунг «свобода грекам». Бесчинства, которые учинили сиракузяне и другие сицилиоты по отношению к карфагенянам, жившим в Сиракузах и несвободных сицилиотских городах, напоминали еврейские погромы более позднего времени, хотя Диодор их мотивом называет не принадлежность карфагенян к другой расе, а «жестокость» победителей по отношению к побежденным. Дионисий направил карфагенянам ультиматум: если они не вернут за определенное время свободу сицилиотским городам, то между Сиракузами и Карфагеном начнется война. В ответе карфагенян тиран был полностью уверен.

В следующем году (397 г.) Дионисий исполнил свои намерения. Карфагеняне, которые были полностью разоружены, однако, не склонились перед требованиями греков. После страусовой политики прошлых лет неистовство эпидемии их теперь вполне бы извинило, но они стали проявлять лихорадочную активность. Они внимательно следили за дальнейшими действиями сиракузян и послали нескольких сенаторов в «Европу» (Диодор), т. е., видимо, в Испанию, для вербовки наемников.

Дионисий начал военные действия, двинувшись со своими войсками вдоль южного побережья в направлении Мотии. Мотия являлась для карфагенян городом, который был для них важен как ворота Сицилии. Дионисий видел в завоевании этого города ключ к господству над всей Сицилией. Его надежды на поддержку сицилиотов карфагенской эпикратии были не напрасны: камаринцы, гелейцы, акрагантцы, селинунтяне и, наконец, также гимерийцы присоединились к его походу. Силы его войск — 80 тысяч пехотинцев и 3 тысячи всадников; его флот состоял из почти 200 боевых кораблей и 500 транспортных судов. В то время как его брат адмирал Лептин получил задание осадить сильно укрепленную Мотию, которую в силу ес островного положения захватить было очень трудно, сам Дионисий с пехотой вторгся в область карфагенских «союзников», чтобы взять в свои руки некоторые укрепленные пункты противника. Элимы из Эрикса и сиканские общины ввиду явного превосходства врага нс оказали никакого сопротивления и перешли на сторону Дионисия. Однако пунические города Панорм и Солунт, элимские города Сегеста и Галикии, а также бывший элимский город Энтелла, которым теперь владели кампанцы, несмотря на мрачные перспективы, остались верными карфагенянам. Это говорит о том, что эти города были полностью согласны с тем способом, каким Карфаген в прошлом осуществлял свои функции гегемона. По каким стратегическим или политическим соображениям Дионисий осадил именно Сегесту и Энтеллу, в то время как области Галикий, Панорма и Солунта только разграбил, неизвестно.

Карфагеняне, снова назначившие Гимилькона полководцем, еще не завершили своего вооружения. Все же они смогли провести несколько морских акций. Одна из них, которой руководил адмирал, подчиненный Гимилькону (вероятно, Магон), увенчалась полным успехом: были уничтожены почти все корабли, стоявшие на якоре в сиракузской гавани. Но если Гимилькон действительно надеялся, как утверждает Диодор, что благодаря успеху этой молниеносной карфагенской акции Дионисий вернет в Сиракузы часть флота, стоявшего перед Мотией, то он ошибся. Дионисий не отвел от Мотии ни одного корабля. Рискованное предприятие самого Гимилькона, когда он со своим флотом даже вошел в гавань Мотии, имело только частичный успех. Но все же эти акции карфагенских полководцев способствовали тому, что готовность к сопротивлению жителей осажденного города возросла. Они долго сражались с мужеством отчаяния, но не смогли отвратить падение города. Победители свирепо неистовствовали.

Хотя военные проблемы этого года еще не были полностью решены, Дионисий, не добившись успеха, был вынужден спять осаду Сегесты и Энтеллы и с главными силами своей армии возвратиться в Сиракузы. Но перед этим тиран принял следующие меры безопасности: сиракузянин Битон был назначен оккупационным комендантом Мотии; Лептину было поручено с помощью флота из 120 кораблей воспрепятствовать попытке высадки карфагенян на Сицилии; локрийцу Архилу было приказано возобновить осаду Сегесты и Энтеллы.

Хотя Дионисий в 397 г. добился впечатляющих успехов, никто нс сомневался, что настоящая война еще предстоит.

На следующий год Дионисий сумел путем запугивания вывести галикейцев из союза с противником. Но по отношению к сегестинцам, которые явно надеялись на свои мощные укрепления, этот метод успеха не имел.

Карфагеняне, которые в прошлом году не смогли предотвратить падения Мотии, теперь были полны решимости. По сообщению Эфора, в 396 г. их военный потенциал составлял более 300 тысяч пехотинцев, 4 тысячи всадников, 400 боевых колесниц, 400 военных кораблей и более 600 грузовых судов. По более достоверному сообщению Тимея, карфагеняне переправили из Африки на Сицилию «только» 100 тысяч человек, к которым затем присоединились 30 тысяч человек из числа «союзников». Местом высадки Гимилькон определил Панорм, ибо все южное и западное побережье Сицилии находилось под греческим контролем, а Гимилькон при высадке не хотел рисковать. Из Панорма его армия и флот двинулись к Мотин. «В результате предательства», как пишет Диодор, был возвращен Эрике; это, возможно, знак того, что прокарфагенская пар тия оказалась в Эрикее сильнее, чем могли рассчитывать греки. Ситуация начала изменяться. Дионисий, который со своими войсками стоял около Сегесты, не согласился с требованием сицилиотов дать решительное сражение. Свое решение обосновал отдаленностью от баз снабжения и плохой готовностью войска. Он заявил, что решающее сражение должно состояться в другом месте. Так как он отступил к Сиракузам, то следует признать, что именно там он и хотел решить исход войны. Был ли этот план правильным, дискуссионно. До своего отступления он попытался привлечь к союзу сиканов, но сумел этого достичь только с немногими общинами, и эти немногие согласились только для того, чтобы избежать мстительных акций греческой солдатни. Галикейцы, вернув себе мужество, теперь открыто заявили о своем выступлении па стороне карфагенян. Когда наконец Гимилькон отвоевал Мотию, сицилийский запад вновь перешел в руки карфагенян. Это ясно показало, что только небольшая часть пунических, элимских и сиканских «союзников» Карфагена и только под давлением обстоятельств перешла к врагу, а преобладающая их часть даже в тяжелой ситуации сохраняла верность Карфагену.

По-видимому, уже в этом году карфагеняне начали строить город Лилибей, который должен был занять место старой финикийской колонии Мотин. Они справедливо рассчитывали, что построенный на мысе Лилибей сильно укрепленный город будет лучше служить их интересам, чем островная Мотия.

Дальнейший план Гимилькона предусматривал изоляцию Сиракуз, чтобы затем нанести им смертельный удар. Самым значительным сиракузским союзником была Мессана, поскольку греческие города на южном побережье Сицилии еще не оправились от потерь, понесенных в последней войне. Если бы Гимилькон завладел этим городом, располагавшим большой гаванью, он бы не только лишил сиракузян мощного союзника, но и преградил бы путь в Сиракузы италиотским и пелопоннесским эскадрам. На пути в Мессану он установил «дружбу» с гимсрийцами и жителями крепости Кефаледий и захватил Липару. Мессана не получала никакой помощи от союзников, ее оборонительные сооружения были в неудовлетворительном состоянии, а ее всадники находились в Сиракузах. Тем не менее там победили «ястребы». Гимилькон, тактические способности которого были выше средних, смог быстро овладеть городом. Надолго он в Мессане нс задержался, но после основательного разрушения города выступил по направлению к Сиракузам, хотя некоторое сопротивление в окрестностях еще не было сломлено. Что касается сикулов, у которых не было оснований питать симпатии к Дионисию, то все, за исключением ассоринцев, перешли на сторону карфагенян.

По плану Дионисия в Восточной Сицилии (Этна, Леонтины и некоторые места на сиракузской территории) были построены сильно укрепленные пункты, чтобы в случае необходимости использовать их в качестве убежищ. Кроме того, он принял решение, какое принималось только во времена крайней необходимости: он дал свободу рабам, живущим в Сиракузах, и составил из них экипажи 60 судов. Наконец, он сумел набрать еще тысячу спартанских наемников. Чтобы прервать карфагенское наступление на Сиракузы, он с 30 тысячами пехотинцев, более чем 3 тысячами всадников и 180 кораблями направился к горам Тавра. Военный потенциал тирана значительно уменьшился!

Гимилькон и Магон с армией и флотом продвинулись к высотам Тавра, которыми по поручению карфагенян владели сикулы, ранее жившие в Наксосе. Но поскольку извержение Этны только недавно опустошило широкую прибрежную полосу, Гимилькон был вынужден обойти горный массив с запада. Дионисий пытался использовать то обстоятельство, что обе части карфагенской армии двигались отдельно друг от друга, и напасть на карфагенский флот. Этим нападением, имевшим место около Катаны, руководил Лептин. В том яростном сражении сицилиоты потеряли более 20 тысяч человек и свыше 100 кораблей. Катастрофическое поражение!

В штабе Дионисия после этого поражения начались бурные споры относительно будущих действий. Так как большинство несиракузских сицилиотов видели, что их интересы не удовлетворены, они оставили Дионисия, который решил защищать Сиракузы. Теперь Сиракузы были почти одни перед лицом огромного превосходства карфагенян. Дионисий направил срочный призыв о помощи к италиотам, лакедемонянам и коринфянам, и, кроме того, в Пелопоннесе стали работать вербовщики. Тем временем карфагенский флот, а это были (по сообщению Эфора?) почти 2 тысячи судов, из которых 250 боевых кораблей, свыше I тысячи грузовых, снабженных парусом, и свыше 500 буксиров, вошел в большую гавань Сиракуз, а карфагенская армия разбила лагерь перед стенами города около храма Зевса. Карфагенский полководец рассчитывал на длительную осаду, поэтому он укрепил стратегически важные пункты, для чего были разрушены сиракузские могилы, в том числе гробницы Гелона и Демараты, и позаботился о снабжении, которое приходило из Африки и Сардинии. Он якобы разрушил также храмы Деметры и Коры. Это (мнимое) разрушение привело, по мнению благочестивого Тимея, к решительному изменению ситуации. Не только карфагеняне потеряли в стычке 25 кораблей, но и в их армии, как это было в 413 г. в афинском и в 405 г. в их собственном войске, началась страшнейшая эпидемия. Дионисий использовал то обстоятельство, что карфагенские позиции ухудшились: он предпринял комбинированную атаку армии и флота и одержал однозначную победу. В отчаянии Гимилькон сделал шаг, который, несомненно, стоил карфагенянам многих симпатий среди народов Западного Средиземноморья: он покинул Сиракузы только с карфагенскими гражданами и отплыл назад в Карфаген. Тимей утверждает, что это произошло с согласия Дионисия, но кажется, что здесь речь идет о выдумке антидионисийски настроенного тавроменца. После отступления карфагенян ушли и сикулы, вернувшиеся в свои дома. Из остальных воинских частей только иберы собрались с силами для решительных и общих действий и вступили в переговоры с Дионисием. Тиран согласился взять их в качестве наемников на свою службу. Остальное войско было уведено в плен.

Гимилькон в Карфагене, кажется, не был приговорен к смертной казни, но он предпочел самоубийство, уморив себя голодом. Восстание, вспыхнувшее в Африке прежде всего из-за предательства Ги-милькона, в котором участвовало приблизительно 200 тысяч повстанцев, через некоторое время заглохло.

За короткое время надежды карфагенян на урегулирование сицилийской ситуации в свою пользу были разбиты. Их цель, которая казалась такой близкой, теперь улетучилась в дальнее далеко.

Так продолжалось три года, пока карфагеняне на Сицилии вновь не стали проявлять активность. За это время Дионисий еще более расширил свою власть. Еще в 396 г. он укрепил свой авторитет, участвуя в восстановлении Мессаны и основании Тиндариды, и включил в сферу своей власти ряд сикульских городов. Меней и Моргантину он завоевал, Энну, Солунт и Кефаледион захватил с помощью предательства, с правителями Кенторипы и Агирия, а также с гербитеями и ассоритами он заключил союзные договоры, а с гербессинцами — мирный договор. Кроме того, в его руках оказалась Гимера. В 394 г. он все же потерпел некоторые неудачи и был вынужден к отступлению: при попытке захватить Тавромений он был разбит, а мессанцы и акрагантинцы отказались от совместных с ним военных действий.

Эти неудачи тирана, вызванные большей частью реакцией сикулов и сицилиотов на экспансивную политику Дионисия, укрепили Магона в его стремлении вернуть то, что карфагеняне потеряли. В 393 г. он переправился на Сицилию. Он намеревался в этом году создать только условия для более значительных предприятий, которые в будущем должны были привести к наступлению. Он пытался повысить имидж Карфагена, идя в своей политике во всем навстречу подчиненным городам и оказывая поддержку и помощь противникам Дионисия. Подготовке большой акции служило и заключение союзных договоров с «большинством сикулов» (Диодор). Этот успех был удивителен перед лицом событий 396 г., но вполне понятен при взгляде на экспансионистскую политику Дионисия. Мессанцы тем временем, кажется, договорились с Дионисием. Иначе было бы непонятно, почему Магон опустошил область их города.

Тем временем Дионисий использовал этот промежуток времени, чтобы противостоять новой карфагенской активности. Вблизи Абакена, города, союзного с карфагенянами, он победил карфагенян, которые потеряли 800 человек.

Только в следующем году (392 г.) карфагеняне с войском из 80 тысяч солдат переправились на Сицилию. Солдаты происходили из Африки, Сардинии и неиталиотской Италии. Так как карфагеняне высадились па Сицилии, располагая «только немногими военными кораблями» (Диодор), то можно предположить, что стратегический план Магона отличался от прежних карфагенских военных планов. Очевидно, флот на этот раз не должен был играть существенной роли, и решающим должно было стать полевое сражение. Дионисий с 20 тысячами сиракузян и наемников выступил навстречу Магону, разбившему свой лагерь вблизи Агирия. Рассказ Диодора о последующих событиях не отличается особой ясностью. Очевидно, однако, что Магон не сумел привлечь на карфагенскую сторону тирана Агирия Агириса, и ясно также, что позже дело было решено не в полевом сражении. Диодор утверждает, что карфагеняне были вынуждены предложить Дионисию заключить мирный договор, поскольку были не в состоянии решить проблему снабжения. Содержится ли в этом утверждении вся правда, остается под вопросом. И замечание агирейцев, что в остальном условия договора были такими же, как в ранее заключенных договорах, не очень показательно. Предположительно, эти слова можно интерпретировать таким образом, что за карфагенянами должно было оставаться последнее слово в пунических, элимских и сиканских городах или территориях. Греческие города, названные в договоре 405 г. податными, кажется, однако, не относились к сфере карфагенского господства. Важно то, что договор содержит параграф, согласно которому в будущем сиканы должны будут подчиниться Дионисию. То, что Магон был вынужден согласиться на включение в договор этого пассажа, отчетливо показывает, в каком трудном положении он находился. Сикаиы, являвшиеся до этого большей частью верными союзниками Карфагена, теперь были выданы Дионисию с его имперскими планами. Разочарование, которое охватило Карфаген после возвращения Магона, видимо, было очень велико.

Карфагеняне после неудачи 392 г. будут с особым вниманием следить за активностью Дионисия I, их самого опасного противника. С 390 г. сиракузский тиран продвинулся в пространство, которое в очень небольшой степени или вовсе никогда не входило в сферу сиракузского влияния. В 390 г. он заключил союз с луканами, решительными врагами италиотов. В 389 или 388 г. он разбил италиотов на реке Эллепор, принудил к капитуляции Регий и разрушил Кавлонию. В 388 или 387 г. он захватил и уничтожил Гиппоний. В 387 или 386 г. он взял Регий и примерно в эти же годы, между 390 и 386 гг., создал базу для флота Лисс. В 385/84 г. Дионисий задумал посадить на эпирский трон Алкета, сына Фарипа, и заключил союз с иллирийцами, который, впрочем, в следующем году был расторгнут. Наконец, в 384/83 г. Дионисий разграбил гавань этрусского города Агиллы[31] Пирги и доставил в Сиракузы не менее 1500 талантов. Диодор связывает этот грабительский поход с анти-карфагенскими планами Дионисия, и он в этом пункте не ошибается. Не в последнюю очередь с помощью этрусской добычи Дионисий создал материальные предпосылки для возобновления войны против карфагенян. Возможно, однако, что намерения тирана выходили за пределы создания лишь материальных средств; может быть, он намеревался исключить из дела «с помощью этих мер потенциально самых сильных противников в западной части Италии, которые при возобновлении войны с карфагенянами могли, как ранее, в архаическую эпоху, действовать вместе с ними» (Штрое-ксер). Это предположение подтверждает Страбон, который говорит, что предприятия этого года были направлены не только против Пирг и Агиллы, но и против этрусской Корсики. С другой стороны, было бы чрезмерным предположение, что военная и политическая активность Дионисия в 390–384/83 гг. определялась единственной целью создать предпосылки для неминуемого возобновления войны за карфагенскую часть Сицилии. Планы Дионисия I были, кажется, разносторонними, и его политические представления едва ли были сосредоточены только на Карфагене[32].

Кажется, что карфагеняне не питали иллюзий относительно западносицилийских планов Дионисия. На реалистическое суждение о создавшемся положении их должны были толкать и впечатляющие успехи, каких достиг Дионисий в последние годы, и опыт, который карфагеняне уже имели в делах с тираном. Кроме того, тот факт, что карфагенское правительство в отличие от того, что происходило в аналогичных случаях в более раннее время, не потратило много времени на вооружение, подтверждает предположение, что оно не было захвачено врасплох наступлением Дионисия.

Предположительно во второй половине 383 г. Дионисий сумел добиться разрыва карфагенскими западносицилийскими «союзниками» союза с их пуническим господином и включить их в свою систему союзов. По всей вероятности, было ясно, что этот акт будет иметь следствием возобновление военного столкновения с Карфагеном. Какими были «города, подчиненные Карфагену» (Диодор), которые довольно охотно поменяли знамя? Что все города, находившиеся под карфагенским влиянием, от Карфагена отпали, невероятно, даже если Диодор это говорит. Пунические города Сицилии, как и прежде, не были готовы изменить своему протектору. Вероятно, на сторону Дионисия перешли некоторые сикканские и, может быть, некоторые элимские города.

Карфагеняне через послов потребовали восстановления прежнего положения и после отрицательного ответа Дионисия объявили ему войну. Так как они знали, что италиотам ненавистно господство Дионисия, они попытались заключить с ними пакт о нападении, и этот замысел удался. Ни для карфагенян, ни для италиотов никакой роли нс играла расовая точка зрения, когда речь шла о борьбе с общим врагом. Карфагеняне, по всей вероятности, использовали еще зиму 383/82 г., чтобы продолжить требуемое вооружение.

«Несколько десятков тысяч» карфагенских солдат (Диодор), граждан и наемников переправились наконец (предположительно весной 382 г.) на Сицилию и в Южную Италию. Главнокомандующим являлся суфет и генерал Магон, видимо, тот же Магон, который осуществлял верховное командование во время последней войны. Местом высадки на Сицилии послужил Панорм; место высадки в Южной Италии неизвестно. Дионисий теперь оказался в трудном положении, его войска должны были разделиться, ибо карфагеняне и италиоты взяли его в клещи. Но карфагеняне в борьбе за сицилийские области, кажется, потерпели поражение, ибо в сражении у Кабалы Дионисий победил Магона. В этом бою погибло более 10 тысяч карфагенских солдат и в их числе сам Магон и не менее 5 тысяч было взято в плен.

Под впечатлением этого поражения карфагеняне предложили заключить мирный договор. Дионисий ответил, что он готов это сделать, если карфагеняне сдадут ему все сицилийские города и оплатят военные расходы. Эти требования показались карфагенским эмиссарам слишком тяжелыми. «С обычным коварством» (Диодор) они ответили, что вопрос о сдаче сицилийских городов сами решить не могут, что такое решение должны принять после их возвращения соответствующие власти в Карфагене и для этого Дионисий мог бы заключить перемирие на несколько дней. Дионисий согласился. Однако после истечения срока перемирия (за это время, по-видимому, пришли соответствующие директивы из Карфагена) карфагеняне отвергли требования Дионисия и под командованием Гимилькона, сына погибшего Магона, при Кронии дали новое сражение. Победа, которой они добились в этом сражении, была впечатляющей. Пало более 14 тысяч сицилиотов, среди которых был и брат Дионисия Лептин. После сражения карфагенские войска вернулись в Панорм.

Хотя было вполне можно поставить Дионисию жесткие условия, карфагеняне сочли возможным «воспользоваться своим счастьем по-человечески» (как выражается Диодор со ссылкой на Эфора) и предложили сиракузскому тирану заключить мир на следующих условиях: 1) обе стороны сохраняют все то, чем владели и раньше; 2) карфагеняне, однако, в дополнение получают город и страну селинунтян и, кроме этого, часть акрагантинской территории, лежащей на правой стороне реки Галик; 3) Дионисий оплачивает карфагенянам стоимость военных расходов в тысячу талантов. Тиран, конечно, с чувством облегчения согласился с карфагенскими предложениями. Условия мира показывают, что цели карфагенян в отношении Сицилии ни в коей мере не были экспансионистскими. Как это часто было в прошлом, они удовлетворялись господством над западной частью Сицилии и по отношению к сицилиотам стремились сохранить modus vivendi[33].

(По изложению Диодора кажется, что сражения при Кабале и Кронин имели место в 382 г. и что мир был заключен в том же году непосредственно после битвы при Кронин. Однако против утверждения, что мир был заключен в 382 г., имеется много аргументов. Прежде всего надо учитывать, что агиреец (т. е. Диодор) при описании третьей войны между Дионисием и карфагенянами опирается на оригинал Эфора, а Эфор о многом сообщает лишь кратко и суммарно. Затем надо заметить, что Диодор в более позднем разделе своего труда информирует о походе карфагенян в Южную Италию в 379/78 г. Вспыхнула ли новая война между карфагенянами и Дионисием (а в том, что карфагеняне были подлинными врагами Дионисия во время его южноиталийской экспедиции, едва ли можно сомневаться) или речь идет о продолжении войны 382 г.? Предположение, что в промежутке всего лишь 3–4 лет (382–379/378 гг.) произошла новая война, естественно, исключить нельзя, но все же это мало вероятно, тем более что Диодор о новой войне ничего не говорит, а театр военных действий в 379/78 г. (Южная Итали'я) лишь соответствует одному из театров военных действий в 382 г. Наконец, надо отметить сообщение, которое Диодор приводит под 374–373 гг. По этому сообщению, спартанцы, намеревавшиеся захватить Коркиру, ложно заявляли, что они это делают, дабы рассеять подозрения коркирского демоса, что они хотят плыть на Сицилию. Хотя этого не было в их планах, все же их заявление казалось тем более правдивым, что с первого взгляда нельзя было его считать блефом. Оно и не было полностью неправдоподобным, ибо на Сицилии действительно воевали и одна из воюющих сторон, если спартанской помощи и не просила, то вполне могла попросить. Что это мог быть только Дионисий, не может быть никакого сомнения. И то, что противниками Дионисия могли быть только карфагеняне, тоже несомненно.

Все это говорит о том, что бои между карфагенянами и Дионисием продолжались еще в 374–373 гг., что мир между двумя сторонами был заключен, самое раннее, в 374 г. В качестве же самого позднего срока может стоять вопрос об осени 373 г., ибо Дионисий уже весной 372 г. смог направить на помощь спартанцам эскадру из девяти кораблей, и, следовательно, он уже не воевал с карфагенянами.)

Мир между карфагенянами и Дионисием просуществовал недолго. Инициатива возобновления военных действий вновь принадлежала сиракузскому тирану. Диодор сообщает под 368–367 гг.: «На Сицилии тиран Дионисий собрал значительные военные силы и, поскольку видел, что карфагеняне из-за бушевавшей у них эпидемии и из-за отпадения от них Ливии плохо подготовлены к войне, выступил против них». Об этой эпидемии, бушующей в Карфагене, и об отпадении Ливии (а также жителей Сардинии) Диодор говорит в одном из более ранних мест, а именно под 379–378 гг. Изначально едва ли вероятно, что в течение одного 379–378 г. и эпидемия была преодолена, и ливийцы и жители Сардинии снова попали в зависимость от Карфагена. Если бы это было так, Диодор едва ли мог бы утверждать, что в 368/367 гг., т. е. приблизительно десятью годами позже, Дионисий решил возобновить военные действия, рассчитывая на эти несчастливые для Карфагена обстоятельства. Следовательно, можно полагать, что эпидемия и отпадение в 379/378 гг. еще не были преодолены. Кажется, что в этом году эти несчастья даже еще и не поразили Карфаген. Можно предположить, что это случилось уже после заключения мирного договора 374 или 373 г. При таком предположении остаются в силе причины, которые приводит Диодор для начала новых военных действий.

О причинах восстания ливийских и сардинских «союзников» ничего не говорится. Несомненно, определенную роль играло то, и на это указывает также Диодор, что эпидемия, бушующая в городе, его чрезвычайно ослабила. Может быть, собственно причины надо видеть в том, что ливийцы и сарды, а именно их надо в первую очередь подразумевать под выражением «жители Сардинии» (Диодор), ощущали себя вьючными животными Карфагена. Постоянные требования, предъявляемые «союзникам» из-за многочисленных войн этого времени, как кажется, вызывали чувство озлобления, которое во времена слабости Карфагена в одно мгновение превращалось в мятеж. Карфагеняне, очевидно, не сумели убедить «союзников» в необходимости, а тем более полезности ведомой ими войны.

Дионисий, кажется, относительно быстро оправился от поражения при Кронии. Уже в 368 г., по крайней мере по сообщению Диодора, он вновь располагал военными силами в 30 тысяч пехотинцев, 3 тысячи всадников и 300 триер. Чтобы сохранить хотя бы тень права, он в качестве предлога использовал пограничные нарушения. Его упреки, однако, были направлены не по отношению ко всем жителям карфагенской части Сицилии, а только «финикийцам эпикратии» (Диодор). По-видимому, он намеревался вбить клин между пуническими и непуническими жителями карфагенской эпикратии. Если он действительно так планировал, то особенно большого успеха не добился, ибо, когда он вторгся в карфагенскую эпикратию, на его сторону перешли только греческий Селинунт и кампанская Энтелла. Можно предполагать, что Дионисий от Селинунта двинулся вверх по реке Гипсас к Энтелле и оттуда через область элимов к Эриксу, чтобы после взятия этого города осадить Лилибей. Очевидно, Лили-бей, являвшийся для карфагенян воротами Сицилии, был отрезан от элимских тыловых баз снабжения. Однако через некоторое время тиран отказался от осады города, ибо понял ее бесперспективность. Карфагеняне, вероятно, лишь после начала войны направили в город сильные воинские отряды. Другую тяжелую ошибку сделал Дионисий, когда он поверил ложному (целенаправленному?) сообщению, будто верфи в Карфагене, а вместе с ними и карфагенские боевые корабли, пали жертвой пожара. Поэтому он, по сообщению Эфора, вернул в Сиракузы 170 военных кораблей и только со 130 лучшими триерами бросил якорь в гавани Эрикса. Этой ситуацией воспользовались карфагеняне, которые находились под командованием сенатора Ганнона. Они с 200 кораблями неожиданно появились в гавани Эрикса и захватили большинство кораблей врага. Так как очень скоро началась зима, обе стороны заключили перемирие.

Вскоре после этого, в 367 г., умер Дионисий, который в течение нескольких десятилетий был самым опасным врагом карфагенян. Он поставил своей целью сбросить карфагенян в море. Это ему не удалось. Карфаген упорно и успешно защищал свои сицилийские позиции.

О дальнейшем ходе войны в правление Дионисия II ничего не известно.

(Сообщение о заключении мира Диодор приводит под 359/58 г. Но, принимая во внимание суммарный характер пятой главы XVI книги Диодора, можно предположить, что мир был заключен не обязательно в 359–358 гг. С другой стороны, мирный договор не мог быть заключен непосредственно сразу после принятия Дионисием II власти в 367 г., ибо в таком случае непонятно, почему Диодор упомянул об этом событии только под 359–358 гг. Действительно, из седьмого письма Платона мы знаем, что военные действия на Сицилии происходили еще осенью 366 г. Переговоры, во всяком случае, предусматривались уже летом этого года, но из-за своевольного поведения Диона, шурина Дионисия II, который без ведома тирана пошел на соглашение с карфагенянами, не были возобновлены. После отстранения Диона от руководства дальнейшими военными операциями это руководство было передано Филисту, противнику Диона и решительному врагу карфагенян. Мир был заключен, кажется, только в 362 г.)

О содержании мирного договора сведений нет. В основных чертах он, по-видимому, воспроизводил условия последнего мирного договора, но Карфаген, кажется, расширил свои владения на севере Сицилии, ибо Ферма в 360 г. находилась под его властью. Это обстоятельство должно отсылать нас скорее к последнему названному договору, чем к мирному договору 374 или 373 г. На юге, по-видимому, как и раньше, границей служил Галик.

То, что карфагенская политика в этом году вышла далеко за пределы Сицилии, видно из беотийского декрета о проксении в честь карфагенянина Нобаса, сына Гасдрубала. Беотийцы, кажется, приняли этот декрет в 362 или 361 г., чтобы выразить свою благодарность карфагенянину. Нобас, может быть, помог им в прошлом году постройкой дееспособного флота. Во всяком случае, декрету должна была предшествовать конкретная поддержка карфагенян, а не одного только Нобаса, направленная прежде всего против спартанцев, общего противника беотийцев и карфагенян.

Карфагеняне, кажется, в отношении Сицилии не имели в следующие годы никаких новых планов, а Дионисий II или не хотел, или не был в состоянии изменить ситуацию, созданную соглашением 362 (?) г. Но то, что не все греки могли примириться с сохранением status quo, показывает пример Платона. Платон, по крайней мере после 354 г., исходил из убеждения, что Сицилия находится в опасности, а именно в опасности стать добычей карфагенян или осков. Перед лицом этой опасности надо повысить обороноспособность сицилиотских городов, а этого, по крайней мере в глазах Платона, у них почти не было. Целью карфагенской политики сицилиотов, по его мнению, является захват и подчинение пунийцев. Для достижения этой цели требовалось произвести изменения внутриполитических отношений в Сиракузах, восстановить разрушенные сицилиотские города, городам, находящимся под сиракузской гегемонией, обеспечить относительную автономию и обеспечить основанную на межгосударственном праве солидарность этих городов.

Хотя Платон утверждал, что эти цели полностью соответствуют целям Диона, реальность выглядела иначе. Дион не проводил анти-карфагенскую политику. Еще во времена Дионисия I он при исполнении дипломатических миссий или при встречах, проводимых по собственной инициативе, установил контакты с пуническими политиками. Карфагеняне, по-видимому, испытывали к нему некоторое доверие, которое, как кажется, не исчезло полностью даже во время военных действий в 368 г. Иначе было бы непонятно, как Дион, очевидно, реалистично оценивая свои связи в Карфагене, мог в 366 г. писать карфагенским «властям» (Плутарх), что они должны вести мирные переговоры с Дионисием II только при его участии, «так как они всего смогут непременно достичь при его помощи» (Плутарх). Как кажется, Дион намеревался, используя свои ранее установленные контакты, добиться особого благоволения карфагенян, видимо, в намерении укрепить свои позиции в Сиракузах.

Сколь хороши были его связи в Карфагене, можно заключить также по двум эпизодам его сицилийской экспедиции (357 г.). Когда он во время своей поездки с Закинфа на Сицилию достиг широты мыса Пахин, он не высадился вблизи мыса не из-за навигационных трудностей вокруг Пахина, а по всей вероятности в первую очередь из-за того, что «боялся высадиться в малом отдалении от врагов» (Плутарх) и предпочел добраться до карфагенской области. Экспедиция, по-видимому, была согласована с карфагенянами. И во время второго приезда, когда согласованная высадка была сорвана бурей, Дион прибыл не в греческую часть острова (хотя при господствующих ветрах это было вполне возможно), а в Гераклею Миною, город, находившийся под властью Карфагена. Конечно, Дион неслучайно высадился в городе, которым управлял его «гостеприимец» и «друг» (Плутарх) Синал. Синал поддержал его всеми своими силами. И после взятия Сиракуз позиция Диона по отношению к карфагенянам не изменилась; во всяком случае, из его времени неизвестно ни о каких мероприятиях, враждебных Карфагену. Все это указывает на то, что Дион стремился установить хорошие отношения с карфагенянами. Эта политика полностью соответствовала и желаниям карфагенян, которые тоже в годы после изгнания Дионисия II (357 г.) не предпринимали никаких попыток нападения на город Сиракузы, раздираемый межпартийной борьбой.

В 348 г. две державы, Карфаген и Рим, решили составить новые договорные формулировки их взаимных связей. Со времени заключения первого договора ситуация во многих отношениях решительно изменилась.

Хотя Карфагену поражение при Гимере в 480 г. нанесло тяжелый удар в его сицилийских устремлениях, он сумел компенсировать его развитием своей политической активности особенно в Северной Африке, Южной Иберии и Сардинии. Борьба с сиракузским тираном Дионисием I (405–367 гг.), в которую карфагеняне были втянуты вопреки своим намерениям, стоила, конечно, Карфагену огромных усилий, но тиран все же не сумел вытеснить карфагенян и их союзников из западной части Сицилии. ДИон, родственник и зять Дионисия I, в период между 357 и 334 гг. проводил политику соглашения с Карфагеном, и эта компромиссная политика была прекращена только Дионисием II. Во всяком случае, Карфаген накануне заключения договора 348 г. находился в высшей точке своего могущества.

Рим же в том, что касается развития его мощи, в период после заключения первого карфагено-римского договора не смог достичь значительного прогресса. Скорее наоборот! В V в. силы относительно незначительного города были полностью поглощены стремлением защитить свою независимость от этрусских и латинских соседей. Кельтский натиск в 387–386 гг. угрожал даже самому существованию Рима[34]. Но постепенно после поражения при Аллии положение начало изменяться. Влияние Рима в Лации выросло. На основе одной статьи в договоре, заключенном в 358 г., римляне сохранили единоличное командование римско-латинскими вооруженными силами. Кроме того, они заключили мирные договоры с герниками, которые населяли область, находящуюся к юго-востоку от Лация, и с самнитами, владевшими большой частью Средней Италии (358 или 354 г.), а затем и с этрусскими городами Цере (353 г.), Тарквинии (351 г.) и Фалерии (351 г.). Но когда Рим благодаря этим договорам создал нейтральные зоны к юго-востоку, востоку и северу от Лация, начались волнения в Латинском союзе. Около 350 г. возникли разногласия между римлянами и латинами; может быть, римляне слишком сильно натянули узду. В 349 г. латины отказались ставить свои армии под римское верховное командование. Часть латинских городов открыто сотрудничали с кельтами, которые вновь двинулись против Рима. Хотя римляне сумели защититься от кельтов, сразу же восстановить свое преобладание в Латинском союзе они не смогли. Недовольство, господствовавшее в союзе, еще более подогрели послы, которых направили к представителям латинских городов граждане вольскского, но не находящегося в Лации города Анция. Такова была, если смотреть с римской стороны, ситуация в год заключения второго карфагено-римского договора. Рим являлся ведущей силой в Лации, но его положение было весьма уязвимым.

В то время как первый карфагено-римский договор очень четко делился па две главные части в соответствии с обязательствами и правами договаривающихся сторон, второй карфагено-римский договор имел более сложное построение. Он в соответствии с материалом рубрик разделяется на три части, которые внутри себя подразделяются по обязательствам обоих партнеров.

Первая главная часть содержит общие положения соглашения. В то время как римляне обязуются придерживаться определенных границ своих общений, карфагеняне получают некоторые возможности наказания в отношении латинских городов.

Во второй главной части приведены положения, препятствующие нарушению интересов партнеров или по крайней мере их оздоровляющие (так называемые положения о adikema (несправедливости)).

Третья главная часть урегулировала специальные вопросы торговли и сообщений.

Прежде всего бросается в глаза, что, в отличие от первого договора, сторонами, заключившими этот договор, являются не просто карфагеняне и римляне вместе с союзниками с обеих сторон, но, с одной стороны, «народ карфагенян, тирийцев и утикийцев, а с другой стороны, «римляне и союзники римлян». Следовательно, три — очевидно, равноправные — партнера заключают договор с пунической или финикийской стороны: Карфаген, Тир и Утика. Во всяком случае, так говорится в тексте договора, приведенном Полибием, и то, что сам Полибий разделял этот взгляд, однозначно видно из введения, которое он предпослал договору. Однако встает вопрос, сохранил ли Полибий здесь правильный текст, упоминая тирийцев, которые в это время не имели никаких интересов в Западном Средиземноморье. К тому же ни в каких других известных нам договорах, заключенных карфагенянами с другими государствами, тирийцы не упоминаются. И вообще, начиная с VII в. отношение Карфагена к Тиру было, насколько мы знаем, отмечено пиететом, но не готовностью к конкретным политическим связям. По этим и другим причинам рекомендуется заменить Karchēdónioi Týrioi (карфагеняне и тирийцы) на Karchēdónioi kýrioi (карфагенские граждане)[35]. Следовательно, с карфагенской стороны остаются в качестве партнеров по договору карфагеняне и утикийцы. Но почему граждане Утики не названы в первом договоре? Очевидно, карфагеняне вставили утикийцев в текст договора, как позже в «клятву Ганнибала», намеренно, чтобы сделать до некоторой степени реверанс; ведь Утика была старше Карфагена и имела еще довольно большое значение. Однако из упоминания ее имени нельзя делать вывод, что Утика была не зависима от Карфагена; совсем наоборот. Договор был заключен только карфагенским правительством, и это вытекает из статей договора, которые относятся исключительно к карфагенской власти. Утика была столь же мало автономна, как и названные в договоре союзники римлян. В первом договоре Утика не была названа именно потому, что тогда она и Карфаген были полностью независимы друг от друга. Но в промежутке между двумя договорами Утика оказалась в подчинении у возвышающейся пунической державы[36].

В противоположность первому договору во втором пределы путешествий римлян и их союзников определяются двумя пунктами: Прекрасным мысом и местом, которое Полибий называет Mastia Tarsēion. Мастия — это город мастиенов, или массиенов, на южном побережье Испании. Город находился где-то в «большой округе Картахены» (Кох). Упоминание Мастии показывает, что в 348 г., по крайней мере, область к юго-западу от Мастии находилась в сфере интересов Карфагена. Из того, что Карфаген для Рима (и явно для Массалии тоже) включал область западнее Прекрасного мыса и юго-западнее Мастии, ясно, что он включал и Гибралтарский пролив.

Далее, большое значение имело то, что во втором договоре, опять же в противоположность первому, не упоминаются «подданные» римлян. В 348 г. были (по словам договора!) только «неподданные», которые делились на две категории: одна группа не находилась в союзнических отношениях с Римом, другая имела письменно зафиксированный мирный договор с Римом. По крайней мере, с юридической точки зрения позиции Рима были, следовательно, более слабыми, чем во время заключения первого договора. Насколько эта юридическая точка зрения соответствовала действительности, это другой вопрос. Удивительно, что Рим все же рассматривал города Лация, с которыми не имел союзнических отношений, как сферу своих интересов. Это исходит из параграфа договора, согласно которому карфагеняне были обязаны в случае захвата города этой категории передать его римлянам. Тем самым Рим предоставлял карфагенянам возможность совершать грабительские набеги на побережья Лация и связывал это с требованием, которое было в его интересах, а его интерес очевиден: включить области этих городов в свои владения. О каких же городах здесь идет речь? Так как все латинские города в этот момент были связаны с Римом договорами, то под этими городами подразумевались Анций, находившийся в Лации, но населенный вольсками, и Сатрик, колония Анция. Нападения карфагенян на Анций и Сатрик, которые являлись политическими противниками Рима, полностью соответствовали интересам римлян. Но римляне, очевидно, не придавали значения защите тех городов, с которыми они находились в союзнических отношениях, ибо в тексте договора было буквально сказано следующее: «Если какие-либо карфагеняне захватят сколько бы ни было людей из народа, связанного с римлянами письменно фиксированным мирным договором, но им не подчиненного, пусть они их не привозят в римские гавани» (Полибий). Так текст договора подтверждает то, что нам уже известно из анналистического предания[37]: отношения между Римом и его латинскими союзниками, а именно они здесь подразумеваются в первую очередь, были в 348 г. чрезвычайно напряженными. Нападение карфагенян на тот или другой латинский город не противоречило римским интересам. Скорее, наоборот.

Другим важным изменением по сравнению с первым договором было то, что теперь Сардиния и Ливия были закрыты для римских торговцев. Это и сам Полибий оценивал правильно, судя по его комментарию к договору. Римские позиции и в этом пункте по сравнению с первым договором ослабли. Введением этой статьи Карфаген преследовал цель сконцентрировать всю сардинскую и ливийскую торговлю в «столице». Это было возможно только в том случае, если эти «провинции» были полностью подчинены директивам Карфагена.

До сих пор я говорил о 348 г. как о годе заключения второго карфагено-римского договора, как если бы эта дата была вне всякого сомнения. Но это не так. Полибий не приводит никакой даты, он лишь говорит, что этот договор был заключен после договора 508–507 гг. Однако Ливий сообщает, что в 348 г. был заключен договор между карфагенянами и римлянами. Он пишет: «В этом году (348) анциаты восстановили Сатрик, который был разрушен латинами. И с карфагенскими послами, когда они прибыли в*Рим, был заключен договор о дружбе и союзе». Однако то, что этот договор был вторым договором Полибия, Ливий не говорит. Диодор также сообщает о заключении в этом году карфагено-римского договора, но называет его первым договором, заключенным между карфагенянами и римлянами. Но поскольку так же бесспорно доказано, что первый договор, о котором сообщает Полибий, был заключен гораздо раньше 348 г., то ясно, что Диодор ошибается. Так как на основании свидетельств Диодора и Ливия устанавливается, что в 348 г. был заключен карфагено-римский договор, и историческая ситуация, отраженная в тексте этого договора соответствует ситуации, известной по сообщениям анналистов, не может быть никакого сомнения в том, что именно 348 г. действительно является годом заключения второго карфагено-римского договора.

Из сообщений Ливия и Орозия вытекает, что карфагенские послы прибыли в Рим, чтобы заключить второй договор. Надо ли из этого сделать вывод, что инициатива заключения договора исходила из Карфагена? Это совсем не обязательно! Вполне вероятно, что римские послы уже прежде вели зондирующие переговоры в Карфагене. Кроме того, мы уже видели, что Рим ко времени заключения договора находился в не очень уж завидном положении: на кон было поставлено его руководство Латинским союзом. И из текста договора вытекает, что римляне, отразив в договоре свои внешнеполитические трудности, видели в карфагенянах по меньшей мере потенциальных союзников в войне в Лации. Не говорит ли это в пользу того, что римляне проявили инициативу в заключении этого договора? Конечно, это вполне вероятно. И все же мне кажется, что инициатива заключения этого договора, как и договора V в., принадлежала карфагенской стороне, и вот по каким причинам. Во-первых, хотя мы ничего не знаем о римской активности в Карфагене, мы можем с большой степенью вероятности ее предположить. И во-вторых, мы опираемся на ливиевский текст, который в этом отношении очень интересен. По нему в 349 г. греческий флот появился перед побережьем Лация, захват которого был его целью. Греки захватывали торговые корабли и совершали грабительские набеги на прибрежные районы. Ливий в своем источнике не нашел данных о принадлежности флота какому-либо греческому городу. Но его предположение было таким: «На мой взгляд, вероятнее всего, что это были сицилийские тираны — ведь дальняя Греция, в ту пору истощенная междоусобицами, была в страхе перед мощью Македонии»[38]. Предположение Ливия представляется совершенно правильным. Ни о каком государстве греческой метрополии в данном случае говорить нельзя. Так как, по данным Ливия, морские силы, оперировавшие у побережья Лация, были довольно сильными, то речь может идти только о государстве, которое такими силами располагало, но едва ли о каком-либо южноиталийском или сицилийском греческом городе. Вопрос стоит только о флоте Сиракуз, но не о флоте города, раздираемого в это время партийной борьбой, а о флоте сиракузского тирана Дионисия II. Однако Дионисий II в это время находился не в Сиракузах, а в южноиталийских Локрах. Оттуда он предположительно поддерживал связи с Вольским Анцием; может быть, анциатами и восставшими латинами он и был призван. И из базы в Анции он угрожал берегам Лация. Но карфагеняне, которые уже раньше скрестили оружие с Дионисием II, не могли спокойно смотреть на экспансию тирана и поэтому вступили в контакт с римлянами, своими давними партнерами по договору.

Я сознаю, что это объяснение — только одно из нескольких возможных, но мне оно все же кажется самым вероятным. Вряд ли против этой попытки решения вопроса можно использовать довод, что об общей борьбе карфагенян и римлян против Дионисия II в тексте договора речь не идет. Во-первых, на основании договора карфагенянам и так было позволено нападать на Лаций, а во-вторых, в 348 г. создание наступательного военного альянса против Дионисия II уже и не требовалось, ибо в этом году флот тирана больше не курсировал у побережья Лация. Карфаген пошел на обновление старого соглашения, чтобы надежнее обезопасить себя от дальнейшей возможной активности Дионисия II. А пересмотр фиксированных в договоре торговых интересов Карфагена находился в русле его прежней политики.

Однако более важным, чем ответ на вопрос, кто был инициатором заключения второго карфагено-римского договора, является установление факта, что в середине IV в. Карфаген и Рим связывали одинаковые интересы, что оба государства, судя хотя бы по точному тексту договора, действенно сотрудничали друг с другом. И едва ли мы удивимся, установив, что римские анналисты, писавшие уже после Второй римско-карфагенской войны, не хотели вспоминать о том, что в критической фазе своей истории они в большой мере пользовались поддержкой карфагенского «наследственного врага».

С вмешательством коринфянина Тимолеонта в южноиталийские и особенно сицилийские дела мирные отношения между Карфагеном и Сиракузами быстро закончились.

В Сиракузах после возвращения Дионисия II (347 г.) образовались три «партии»: «партия» старого и нового тирана, «партия» Гикета, тирана Леонтин, и, наконец, «партия» противников всякой тирании. Названная последней группа в 346 или 345 г. обратилась к своей метрополии Коринфу с просьбой прислать полководца, который должен был бы заново упорядочить ситуацию в городе. Гикет для виду поддержал миссию этой группы отправкой собственного посольства, но втайне, намереваясь продолжать внешнюю политику Диона и возлагая свои надежды на сотрудничество с Карфагеном.

Когда в 345 г. вызывающий споры коринфский политик Тимолеонт с флотилией из десяти кораблей переправился из Греции в Южную Италию, чтобы выполнить поручение своего родного города и просьбу части сиракузян, в южно-италийских водах находились карфагенские корабли, которые должны были помешать Тимолеонту высадиться на Сицилии. Карфагеняне сочли необходимым принять эти меры, ибо только при поддержке политики Гикета им казалось возможной гарантия продолжения политики мирного сосуществования с Сиракузами. Заключение союза с Гикетом открывало им возможность влиять на политическую ситуацию в Сиракузах, и это было для них первоочередной целью. Но захват власти над Сиракузами с помощью союза с Гикетом не входил в их намерения.

После того как Тимолеонт высадился в гавань Метапонта, туда прибыл и карфагенский корабль с посольством на борту. Это посольство, разумеется от имени Карфагенского государства, а не от имени Гикета, умоляло Тимолеонта не переправляться на Сицилию и не начинать новой войны. Очевидно, карфагеняне давали ясно понять, что в случае переправы флотилии Тимолеонта на Сицилию война станет неизбежной. Они рассчитывали на свой союз с Гикетом, который уже в официальном послании к коринфянам, пришедшим в Коринф еще до отплытия Тимолеонта, указывал на новое положение дел.

Карфагеняне, кроме замены Дионисия II Гикетом, не желали никакого изменения политического положения на Сицилии. Появление хотя и небольшого коринфского экспедиционного корпуса на острове означало в лучшем случае волнения на политической сцене, а в самом неблагоприятном — начало политической и военной цепной реакции. Поэтому было необходимо удержать войска Тимолеонта от вступления на сицилийскую землю. Однако настойчивые заявления карфагенян не произвели никакого впечатления на коринфянина, и он быстро отплыл дальше к Регию, предложившему ему свою поддержку. Быстротой своих действий он надеялся ослабить своего противника.

В Регии велись переговоры между Тимолеонтом и посольством Гикета, в котором участвовал и карфагенский «командир» (Плутарх). Послы Гикета повторили требования карфагенских послов. Тимолеонт для вида согласился (взгляд на 20 карфагенских кораблей, стоявших на якоре вблизи Регия, делал такое поведение разумным), но затем коварно и незаметно отправился из Регия и благополучно высадился в Тавромении. Офицеры карфагенских кораблей были полностью виновны в грубом и имеющем значительные последствия головотяпстве.

Пораженные карфагеняне направили к Андромаху, тирану Тавромения, посла, который решительно потребовал высылки коринфянина, но безуспешно. Война началась.

Еще до высадки Тимолеонта в Южной Италии карфагеняне переправили свои войска на Сицилию главным образом потому, что опасались распространения пока еще чисто внутрисиракузских конфликтов. Они сочли возможным поставить под командование карфагенского полководца Магона 50 или 60 тысяч пехотинцев, несколько тысяч всадников, 150 боевых кораблей, 300 боевых колесниц, свыше 2 тысяч парных экипажей и значительное количество оружия и припасов для защиты карфагенских интересов. Прокарфагенские настроения в «союзных» городах Сицилии были усилены соответствующими мерами, а разногласия между карфагенским правительством и сицилийскими, возможно также сицилиотскими и сикульскими, тиранами были ликвидированы. Все же некоторые города, даже те, что находились в пределах карфагенской эпикратии, не были готовы к тому, чтобы действовать заодно с карфагенянами. К ним относился город Энтелла, населенный кампанцами. Энтеллийцы даже пытались получить поддержку других городов, относительно которых они знали или предполагали, что те не питают симпатий к карфагенянам. Но города, помощи которых они попросили, кроме Галарии, отказались выступить на их стороне. Кампанцы из Этны тоже остались дома, после того как узнали, что вспомогательный корпус галарийцев был уничтожен до последнего человека. Карфагеняне наглядно показывали сжатую в кулак силу своего государства всем, кто лелеял мысль о противодействии карфагенским интересам. Карфагенское правительство уже было в полной боевой готовности, когда Гикет, обеспокоенный высадкой Тимолеонта, попросил прислать ему значительное количество карфагенских военных кораблей. Правда, положение Гикета вовсе не было тяжелым. Наоборот, он еще за три дня до высадки Тимолеонта в Регии захватил Сиракузы и оттеснил Дионисия II на Остров. Но у него, очевидно, не было кораблей, с помощью которых он мог бы уничтожить флотилию Тимолеонта и затянуть петлю вокруг сил Дионисия.

Гикет решил распространить свою власть также на город Адран. Дело в том, что часть адранитов призвала на помощь его, а другая — Тимолеонта. Он попытался использовать удобный случай, но вблизи этого города потерпел чувствительное поражение (345/344 г.). Еще тяжелее стало то, что победоносные войска Тимолеонта достигли Сиракуз раньше потерпевшей поражение армии Гикета и захватили часть города.

Ситуация начала изменяться в пользу Тимолеонта. Коринфянин смог не только утвердиться в Сиракузах, но и привлечь на свою сторону Адран и Тиндариду и этим значительно увеличить свои боевые силы. Его следующим успехом стало присоединение к нему Мамерка, тирана Катаны. Кроме того, гарнизоны многих восточносицилийских крепостей выступили на его стороне.

Дионисия так впечатлили успехи Тимолеонта, что он решил передать ему Остров (345–344 гг.). В течение пятидесяти дней Тимолеонт так изменил военные и политические отношения на Сицилии, как до этого едва ли кто-либо мог себе это представить.

Коринфяне теперь увидели, что шансы на успешный исход сицилийской экспедиции выросли, и направили на Сицилию еще десять кораблей и, сверх того, новые финансовые средства. Но коринфская флотилия пока добралась только до Фурий, поскольку карфагенский флот помешал ей переправиться на Сицилию.

В Сиракузах Гикет не добился никакого успеха. Покушение на Тимолеонта, совершенное тогда в Адране, не удалось. В этой ситуации тиран решил, что только прибытие значительных карфагенских сил сможет привести к ее изменению. По его просьбе весь карфагенский флот вошел в гавань Сиракуз, а карфагенская армия расположилась в городе. Действительно, войска Тимолеонта, находившиеся на Острове, вскоре попали в тяжелое положение, но им удалось сохранить, хотя и скудное, снабжение из своей базы в Катане. Поэтому Гикет и Магон решили попытаться захватить Катану. Они с элитными войсками отплыли из Сиракуз. Это обстоятельство использовал командир осажденных Неон. Он произвел высадку и захватил Ахрадину. Получив известие об этом нападении, Гикет и Магон возвратились и, по всей вероятности, тем самым совершили серьезную стратегическую ошибку.

Другой промах допустил адмирал Ганнон, очевидно, подчиненный Магону. Вместо того чтобы помешать коринфским подкреплениям вступить на землю Сицилии, он попытался сломить сопротивление врагов, окруженных на Острове, обманув их сообщением о якобы полной победе над их сухопутными силами. Тем временем коринфяне переправились на Сицилию. Тимолеонт соединился с новыми войсками и с их помощью захватил Мессану (344/43 г.). После этого он двинулся на Сиракузы, чтобы там найти окончательное решение.

Успехи Тимолеонта, который, конечно, весьма успешно выдвигал лозунг свободы, были не менее удивительны, чем неудачи Гикета. Сиракузянам явно не удалось собрать вместе силы, находившиеся в их распоряжении, и повести их против коринфян. Все же до некоторого момента их положение ни в коем случае не было безнадежным. А затем случилось неожиданное: Магон со всеми своими силами покинул Сиракузы и отплыл в область карфагенской эпикратии. Причины, по которым Магон решил оставить своих сиракузских союзников, нам неизвестны. Противники карфагенян могли объяснить себе такое его необдуманное решение только предположением, что он страшился растущих сил Тимолеонта. Однако более вероятно, что Магон считал, что оба греческих противника либо вступят в ожесточенную борьбу друг с другом, либо, и этого можно было ожидать скорее, они придут к соглашению. По мнению Магона, в одном случае победитель выйдет из этой борьбы ослабленным, в другом — карфагенские войска окажутся в безопасной ситуации. Во всяком случае, тенденции к братанию, которые наблюдались у солдат греческих армий, послужили для Магона поводом, которым он оправдывал перед Гикетом отход карфагенских войск. Попытка узурпации, которую в это время — возможно! — предпринял в Карфагене некий Ганнон, едва ли сыграла какую-либо роль в решении Магона.

Вскоре после ухода Магона войска Тимолеонта сломили сопротивление армии Гикета и овладели всем городом (344/43 г.). Знаком восстановления демократии стало снесение победителем крепости и разрушение всех других сооружений, напоминающих о тирании. Только статуя Гелона, победителя при Гимере, явно из пропагандистских соображений была спасена от уничтожения.

Поручение, которое Тимолеонту дала демократическая «партия» сиракузян, он выполнил. Однако он не мог ограничить свои планы лишь областью, лежащей перед городскими стенами Сиракуз, хотя бы потому, что Гикет, отступивший со значительными силами в Леонтины (344/43 г.), представлял скрытую опасность для демократических Сиракуз. Поэтому в 343 г. он предпринял попытку завладеть Леонтинами, но это ему не удалось.

В Энгии Тимолеонт добился большего успеха. Лептин, тиран Энгия и, по-видимому, союзник Гикета, заявил, что он готов сдать город. И Аполлония (этот город также находился под властью Лептина) открыла коринфянину свои ворота. Отчаянная попытка Гикета использовать отсутствие Тимолеонта в Сиракузах и напасть на город к успеху не привела (343/342 г.). Некоторое время спустя Гикет заключил соглашение с Тимолеонтом, по условиям которого он будет жить в Леонтинах как частное лицо.

В Карфагене поведение Магона вызвало жесткую критику. Магон в глазах его критиков не только не добился никаких успехов, но и в сильнейшей степени подорвал веру фактических и потенциальных партнеров в карфагенскую верность заключенным союзам. Кроме того, он не сумел противостоять грабительским походам Тимолеонта, которые он для пополнения своей военной казны предпринимал в карфагенской эпикратии. И наконец, он не смог помешать Тимолеон-ту добиться значительных политических успехов в самой карфагенской эпикратии. Тимолеонт не только сумел завладеть Энтеллой, городом, в котором с некоторого времени преобладали прокарфагенски ориентированные силы, но и добился, что элимские, сиканские и сикульские «союзники» были явно готовы пересмотреть свои политические позиции. Сицилиотские города, включая те, что находились в пределах карфагенской эпикратии, все без исключения присоединились к нему (343–342 гг.). В этих обстоятельствах карфагенские политики не видели другой возможности противостоять опасности, какую представлял Тимолеонт, кроме другого командования и более сильной армии. Они набрали новые войска в Карфагене и Ливии, а также прибегли к традиционной вербовке иберов, кельтов и лигуров.

Весной 342 г. карфагенские войска под командованием Гасдрубала и Гамилькара переправились на Сицилию. Они высадились в Лилибее.

Вместе с войсками и вооружением, которые уже находились на острове, они составили свыше 70 тысяч пехотинцев, 10 тысяч всадников, 200 военных кораблей, более тысячи транспортных судов, 10 тысяч боевых колесниц, запряженных четверкой, и 10 тысяч двойных запряжек. Плутарх утверждает, что их целью было «вытеснить всех греков с Сицилии». Это утверждение все же основывается в большей степени на высказывании современного или более позднего греческого пропагандиста, чем на взглядах карфагенского руководства. Действительные цели карфагенян были, по-видимому, более скромными: восстановить положение, существовавшее в 362 г. (?).

У нас нет информации о стратегическом плане карфагенских полководцев. Может быть, однако, из того, что один из полководцев повел карфагенскую армию к реке Кримис и оттуда намеревался двигаться дальше, можно заключить, что планировалось около Па-норма достичь северного побережья острова, а затем продвинуться к Мессане и с севера напасть на Сиракузы. Должен ли был флот под командованием другого полководца тоже двигаться вдоль северного побережья или плыть вдоль южного берега, неизвестно.

Когда в Сиракузы пришло известие о высадке карфагенян, Тимолеонт выстроил свои войска. Если даже утверждение Плутарха, что Тимолеонт располагал только 2 тысячами пехотинцев и тысячей всадников («перед лицом многих десятков тысяч»), надо принимать с оговорками, то все же несомненно, что греки численно далеко уступали карфагенянам. Тимолеонт решил не дожидаться карфагенян возле Сиракуз, а идти им навстречу, якобы для того, чтобы пощадить землю союзников, но, возможно, скорее, чтобы использовать момент внезапности. И он этого добился, ибо разведка карфагенян пропустила это. Когда 24 таргелиона 342 г. карфагенские войска перешли через Кримис, на них неожиданно напал Тимолеонт и, несмотря на численное превосходство карфагенян, одержал блестящую победу. Погибли все 2,5 тысячи воинов «священного отряда». Из остальных солдат 10 тысяч погибло, а 15 тысяч было взято в плен. Богатой была и добыча.

Остатки разбитой карфагенской армии отступили в Лилибей. Они явно не осмеливались переправиться в Африку, так как опасались гнева богов, а может быть, потому, что ожидали новых инструкций. Наконец, они, кажется, все же вернулись в Карфаген.

Тогда-то карфагеняне вспомнили о Гисгоне, который, может быть, был сыном Ганнона и, конечно, братом Гамилькара. Они оба ранее подверглись каре. Теперь Гисгона вызвали из изгнания и назначили полководцем. Конечно, Гисгон с 70 кораблями переправился на Сицилию только потому, что Гикет и Мамерк просили о новом вмешательстве карфагенян. Мотивы этих политиков проследить трудно, но кажется, что их поведение показывает, что положение карфагенян на Сицилии ни в коем случае не было безнадежным. Конечно, таким оно не было. Надо вспомнить, что, по крайней мере, флот, этот важнейший инструмент ведения войны карфагенянами, оставался полностью нетронутым. Следующие бои были, вероятно, отзвуками Кримиса. Около Мессалы — город, очевидно, вновь перешел на сторону карфагенян — Гисгон одержал победу над воинами Тимолеонта. Другая победа была одержана при Иатах. Гикет же потерпел поражение у реки Дамирий, и вскоре после этого в Леонтинах собственные солдаты выдали его Тимолеонту, который его казнил. Мамерк также проиграл сражение у реки Алаб (или Абол), и после того, как в Мессане сдался войскам Тимолеонта, он был осужден на смерть в Сиракузах.

Вскоре после поражения Мамерка у Алаба карфагеняне заключили мир (339 г.?). Очевидно, они пришли к убеждению, что для достижения первоначальных целей войны надо предпринять такие усилия, которые в существующих обстоятельствах не приведут к желанному успеху. Условия мира были следующие: 1) все греческие города Сицилии — свободны; 2) граница между карфагенской эпикратией и сицилиотской областью проходит по реке Галик (и северной Тимере?); 3) желающие покинуть карфагенскую эпикратию и переселиться в Сиракузы, могут взять с собой семью и имущество; 4) карфагеняне не будут поддерживать тиранов, воюющих против Сиракуз. Рассмотрение этих условий показывает, что Гисгон действовал на Сицилии не без успеха, ибо карфагенская область по сравнению с соглашением 362 г. (?) не уменьшилась. Перед лицом успехов Тимолеонта карфагеняне были вынуждены отступить, но все же мирный договор 339 г. (?) не означал существенного ослабления их власти. Строительные работы в греческой части острова (здесь надо особенно отметить восстановление Акраганта и Гелы) не вызывали у них недоброжелательства, пока они могли быть уверенными, что подъем хозяйственной и военной мощи сицилиотских городов не вынудит их к новой агрессии.

Полибий ничего не знает о договоре, который был заключен в промежутке между вторым договором и так называемым Пирровым договором. Однако Ливий, говоря о событиях 396 г., пишет: «И с Карфагеном был в этом году третий раз обновлен договор, и его послам, которые прибыли с этой целью, были вручены богатые подарки». Ливий, следовательно, полагает, что в случае договора 306 г. речь идет о третьем обновлении карфагено-римских соглашений, т. е. о четвертом договоре. Если, как я полагаю, второй договор был заключен в 348 г., то третий договор должен был быть заключен между 348 и 306 гг. Это предположение подтверждается текстом, который находится в периохе Ливия. Там сказано: «Второй раз сражались с Пирром с сомнительным успехом. С карфагенянами был в четвертый раз обновлен договор». После этого Ливий сообщает о договоре, который был заключен во времена Пирра как о пятом. Так что два названных пассажа Ливия взаимно поддерживают друг друга. Ливий, следовательно, представляет мнение, что до начала I Римской войны было заключено пять карфагено-римских договоров. Как я полагаю, нет никаких препятствий для принятия этого мнения. Но если заключение третьего договора надо точно датировать между 348 и 306 гг., то на основе имеющегося в нашем распоряжении материала вопрос может стоять только о 343 г. Среди событий этого года Ливий сообщает следующее: «И слава этого события (подразумевается победа римлян над самнитами при Суессуле) не ограничилась Италией. Совсем нет. Карфагеняне направили послов в Рим, чтобы принести поздравления и в знак этого принести золотой венок, который должен был храниться в храме Юпитера, а был венок весом в 25 фунтов». Конечно, о заключении договора здесь открыто не говорится. Однако нельзя исключить предположение, что карфагеняне использовали этот повод, чтобы укрепить старые договорные связи, учитывая в то же время, что они в это время столкнулись на Сицилии с большими трудностями, ибо им там жестко противостоял коринфянин Тимолеонт. В этой ситуации рекомендовалось укреплять дружеские связи везде, где это было возможно. Поэтому мне кажется, что датировка третьего карфагено-римского договора именно 343 г. — faute de mieux[39] — была бы самой правильной. По содержанию этот договор, если вообще составлялось новое изложение, едва ли существенно отличался от договора 348 г.

Александр Великий (336–323 гг.) привел страны, расположенные между Адриатическим морем и Индийским океаном, в новое время. Но тень великого македонянина падала и на многие страны, находящиеся вне его державы. И для Карфагена во многих отношениях возникла новая ситуация.

То, что центр тяжести в Восточном Средиземноморье сдвинулся в пользу греческой культуры в ее эллинистической форме, все карфагеняне явно поняли, когда пришло известие, что Александр в 332 г. захватил и разрушил их метрополию Тир. Карфагеняне уже до разрушения Тира были готовы принять в свой город детей, женщин и стариков, но едва ли были готовы оказать военную помощь, хотя Тир, кажется, об этом просил. Авантюра военной интервенции им явно показалась слишком рискованной. Они еще более укрепились в этом мнении, когда узнали, что Египет, шестая сатрапия Персидской державы, в том же 332 г. попал в руки македонского царя. Когда на следующий год Александр заключил договор о дружбе и союзе с греческим городом Киреной, Македония стала уже почти соседкой Карфагена. Имел ли македонский царь в 331 г. конкретные представления о будущих связях Македонии с Карфагеном, мы не знаем. Но то, что во время долгого и тягостного пути из Александрии в оазис Сива и назад в Александрию слово «Карфаген» при случае приходило ему в голову, в некоторой степени вероятно. Однако настоятельные задачи вели Александра на Восток.

Конкретные планы относительно Карфагена возникли только после завершения Индийского похода. В 324/323 г. Александр планировал среди прочего построить в Сирии, Финикии, Киликии и на Кипре флот из тысячи военных кораблей, чтобы с помощью этого флота завоевать западный бассейн Средиземного моря, и прежде всего Карфаген. В его проекте присутствовала даже полоса североафриканского побережья, идущая до Столпов Геракла.

Доказательством того, что карфагеняне всерьез восприняли исходящую от Александра угрозу существованию их государства, служит карфагенское посольство, которое, по всей вероятности, встретилось с Александром, когда тот находился на пути из Экбатан в Вавилон. Это иллюстрирует также рассказ, переданный Фронтоном, Юстином и Орозием, по которому карфагенянин Гамилькар, действуя по поручению карфагенских властей, проник в окружение царя и там успешно занимался шпионажем.

С захватом Египта сатрапом Птолемеем, который сменил сатрапа Клеомена, положение изменилось, поскольку Птолемей рассматривал Египет не как одну из многих сатрапий Македонского государства, а как область своего исконного господства, в которой он все более и более входил в роль фараона. Смерть македонского царя несомненно вызвала в Карфагене чувство облегчения, хотя скоро выяснилось, что и новый сатрап Египта оказался для Карфагена не более приятным партнером по переговорам.

Полем, на котором скрещивались противоположные интересы, была Киренаика. В Кирене во времена после смерти Александра происходили частые беспорядки. Олигархи и демократы боролись за власть в городе. Внутриполитическая борьба, сначала ограниченная Киреной, вскоре превратилась в военные столкновения во всей Киренаике, ибо киренские изгнанники нашли поддержку у спартанского пирата Фиброна. Перед лицом этой угрозы киренцы запросили помощи у ливийцев и карфагенян, и те согласились. Карфагеняне, кажется, поддержали киренцев, чтобы уничтожить военную диктатуру Фиброна. Сверх того, они надеялись, что в результате восстановления прежних отношений будет создана буферная зона между карфагенской и египетской областями. Интересы Карфагена и Кирены тогда совпадали. Примечательно, что в это время некоторые киренские монеты, имеющие надпись KYPANAIΩN ([чеканка] киренцев), а не легенду ΔAMQ KYPANIΩN ([чеканка] народа киренцев), на реверсе изображают киренский куст сильфия вместе с карфагенской пальмой. Эти монеты, кажется, нужно датировать временем сотрудничества Кирены и Карфагена. Однако поражение, понесенное коалицией в войне с Фиброном, похоронило все надежды.

Тут произошел неожиданный поворот. В Кирене, осажденной Фиброном, произошла революция, приведшая к власти демократов. Часть бежавших олигархов обратилась к Птолемею с просьбой о возвращении в Кирену. Сатрап использовал эту возможность, чтобы направить в Кирену значительное войско под командованием македонянина Офелла. Офелл добился восстановления спокойствия и порядка. Диодор лаконично сообщает: «Киренцы и окружающие города таким образом потеряли свою свободу и перешли под власть Птолемея». С этого времени Египет стал непосредственным соседом Карфагена. Этим была решена, по крайней мере в глазах карфагенян, кирснская проблема. Карфагеняне подчинились новой ситуации. Пока что в Ливии дело не касалось основной «карфагенской» области, а в следующие годы это стало основным принципом карфагенской восточной политики, Карфаген не намеревался вступать в тотальную конфронтацию с Египтом. Кроме того, сицилийская ситуация требовала основного внимания карфагенского правительства.

Теперь встает вопрос, понятна ли, хотя бы в основных чертах, политика, проводимая в отношении Карфагена его новым соседом. Здесь нам, возможно, поможет заметка Страбона. Он пишет: «За этим озером (подразумевается озеро Таворга) находится Башня Евфранта, граница между бывшими карфагенскими владениями и Киренаикой, когда та находилась под властью Птолемея». В этой цитате ясно сказано, что в то время, когда власть Птолемея, а едва ли надо сомневаться, что речь идет о Птолемее I, распространилась на Киренаику, граница между карфагенской и птолемеевской территориями проходила не у Филеновых Алтарей, как раньше, а у Башни Евфранта, т. е. приблизительно в 230 км к западу. Когда и почему Карфаген потерял свое влияние на область Большого Сирта? При ответе на этот вопрос надо прежде всего отметить, что, по сообщению Арриана, одна из статей мирного договора в Трипарадисе (конференция в Трипарадисе состоялась, вероятно, в 320 г.)[40] гласила: «Пусть Птолемею принадлежат Египет и Ливия (подразумевается, конечно, Киренаика), и большая часть страны, лежащей за этой областью, и вся страна, которую он завоюет копьем в этом направлении». Здесь ясно выделяются четыре категории территорий: 1) Египет, 2) Киренаика, 3) область по ту сторону Киренаики, которая в 320 г. уже принадлежала Птолемею, и 4) область, которую Птолемей еще завоюет в будущем. Этим ясно показано, что уже в 320 г. под властью Птолемея находилась территория по ту сторону Филеновых Алтарей, и кто теперь мог бы сомневаться, что это была прибрежная полоса между Филоновыми Алтарями и Башней Евфранта? Едва ли, однако, можно решить, каким образом эта карфагенская область попала под власть Птолемея. В данном случае придется удовлетвориться фактом, что в 322 г. Птолемей однозначно проводил экспансионистскую, если не сказать имперскую, политику по отношению к своим карфагенским соседям.

(С чьими интересами была связана едва ли используемая в земледелии прибрежная полоса между Филеновыми Алтарями и Башней Евфранта? Сама по себе эта прибрежная полоса едва ли имела какое-либо значение: ведь единственные три больших города между Большим и Малым Сиртами — Лептис, Эя и Сабрата — находились к западу от Башни Евфранта. Если эта прибрежная полоса, отвлекаясь от ее логистического значения в случае когда-нибудь предпринятого похода против Карфагена, не могла иметь в глазах Птолемея никакого значения, то иным, возможно, был конечный пункт — Башня Евфранта. Дело в том, что от этого пункта можно было без больших трудностей достичь района оазиса Джофра, а оттуда — Феццан, а из Феццана древнейший торговый путь вел к сердцу Африки озеру Чад. В самом Феццане внимание привлекали две вещи — золото и слоновая кость. Интерес Птолемея I к сахарскому золоту тем более понятен, что этот правитель, насколько мы знаем, не продвинулся к югу от первого порога, дабы получить доступ к золотым приискам Вади Аллаки. Это произошло только при Птолемее II.

Причиной того, что после 322 г. не произошло никакого обострения в отношениях между Карфагеном и Египтом, не в последнюю очередь является тот факт, что Птолемей был втянут в целую серию военных столкновений со своими македонскими соперниками. Не менее чем в пяти коалиционных войнах (320,318–317,315–311,302–301, 288–286 гг.) он играл центральную роль, не говоря уже о его дипломатической и военной активности на Кипре, в Сирии, Финикии, на южном и западном побережье Малой Азии и в греческой метрополии. Однако эта активность, не связанная с Карфагеном, не должна скрывать, что Птолемей, во всяком случае до 320 г., принципиально занимал антикарфагенскую позицию. Если бы это было не так, то было бы непонятно, почему в мирное время в Трипарадисе постановили, что Птолемею должны достаться все земли, лежащие в направлении заката. Этот пассаж был вставлен в мирный договор, конечно, по инициативе Птолемея I, выступавшего как победитель в первой коалиционной войне. Этим Лагид добивался получения свободы действий в будущей антикарфагенской активности. Западные планы Александра еще не были сданы в архив.)

После успеха 322 г. Офелл оставался провинциальным наместником Птолемея в Киренаике. В Кирене (вероятно, в 309 г.) он занял положение, независимое от Птолемея. Примечательно, что и он, будучи одним из соратников Александра, продолжил александровскую западную политику, хотя и в более скромных рамках. В 308 г. эти политические мечты вместе с трагическим концом Офелла рухнули под стенами Карфагена.

В первые годы III в. Птолемей отдал Агафоклу, «полномочному стратегу» Сиракуз, который в 304 г. принял царский титул, руку своей дочери или падчерицы Феоксены. Чего хотел Птолемей добиться этой связью? То, что этот брак, как и все другие династические связи этого времени, преследовал чисто политическую цель, несомненно. Мне кажется, что сотрудничество Птолемея с Агафоклом основывается, «возможно, на общем противостоянии Карфагену, который после смерти Офелла снова стал соседом Лагида» (Берве). Это предположение подтверждается сообщением Диодора, что Агафокл в последние годы своей жизни, а он умер в 289 г., вооружался для нового грандиозного похода против Карфагена.

Рассматривая все свидетельства, говорящие о политике Птолемея I относительно Карфагена, едва ли можно сомневаться, что Птолемей никогда не отступал от своей антикарфагенской политики, хотя, если не считать, может быть, события, связанного с Башней Евфранта, о котором сказано лишь мелким шрифтом, от прямого военного столкновения он воздерживался.

Карфагеняне перед лицом этой опасной и имеющей дальний прицел политики заняли оборонительную позицию. На востоке они не имели территориальных интересов и были даже готовы отказаться (временно) от упомянутой прибрежной полосы, если этим можно было удовлетворить жадность птолемеевского хищника. Впрочем, даже такой великой державе, как Карфаген, едва ли можно было предпринимать военные действия как на Сицилии, так и в Восточном Средиземноморье, пока существовала опасность, что эллинистические державы или по крайней мере часть их могут создать коалицию, направленную против Карфагена. В этих обстоятельствах самым благоразумным было выскользнуть из рук восточных государств и посвятить себя строительству державы в Западном Средиземноморье.

Последние десятилетия IV в. в Карфагене были заполнены ожесточенными внутриполитическими столкновениями, вызванными соперничеством господствующих фамилий. Политически взрывная ситуация, возникшая по этой причине, еще более обострилась из-за выступлений африканских соседей. К этим трудностям прибавились, наконец, и военные поражения как на сицилийском театре военных действий, так и на африканской земле. Впервые в истории Карфагена греческие войска стояли у стен города. На кон было поставлено ни больше ни меньше как само существование Карфагенского государства.

Военная угроза Карфагенскому государству исходила от человека, который родился в семье регийского изгнанника в Ферме, городе карфагенской эпикратии. Позже он получил сиракузское гражданство и от горшечника поднялся до одного из самых богатых людей города. Это был Агафокл, сын Каркина. На военном поприще молодой человек впервые выдвинулся во время войн сиракузян против акрагантинцев и бруттиев. После разрыва с сиракузскими полководцами Сосистратом и Гераклидом, которые были настроены проолигархически, он попытался найти свое военное счастье в Кротоне, Таренте и Регии. Но, как только в Сиракузах демократическая «партия» одолела олигархическую, он оттуда вернулся.

Карфагеняне потому вмешались в борьбу сиракузских группировок, что изгнанные олигархи, собравшиеся преимущественно в Геле, просили их о поддержке, и они решили, что не могут оставаться глухими к их просьбе. Впервые карфагеняне открыто заявили, что они готовы активно поддержать одну из группировок в греческом городе, чтобы восстановить ее прежние права. Кажется, что ведущие деятели Карфагена ожидали для себя больше выгод от сотрудничества со своими олигархическими «коллегами», чем от поддержки вождей демократической «партии». Сиракузские олигархи, по-видимому, были больше заинтересованы в продолжении политики мирного сосуществования с карфагенскими соседями, чем беспокойный демос. К тому же в это время, в 322 г., в Карфагене верх одержали силы, полагавшие, что интервенционистская политика лучше отвечает интересами Карфагена, чем оборонительная. Если бы в это время и в Киренаике (во всяком случае, прежде всего) проводили такую рискованную политику!

Развернувшиеся вслед за этим бои, а они шли частично около Гелы, не оказались решающими ни для одной стороны. Только после того как коринфянин Акесторид в соответствии с постановлением, принятым во времена Тимолеонта, был избран полководцем[41] и стал действовать сообразно своему пониманию принятого поручения, было найдено решение внутриполитического кризиса в Сиракузах. Это решение скорее отвечало ожиданиям олигархов. Предпосылкой для достижения этого урегулирования стало, правда, заключение мирного договора с карфагенянами. Содержание этого договора неизвестно. Однако мы можем предположить, что карфагеняне потребовали восстановления прежних прав и прежнего имущества олигархов и, может быть, уплаты репараций, но не выдвигали новых территориальных требований.

Карфагеняне достигли своей цели. Но вскоре оказалось, что они недолго могут радоваться своей победе, ибо Агафокл, который хотя в предыдущей войне и не занимал должность полководца, но активно участвовал в антиолигархическом сопротивлении и еще до заключения мирного урегулирования покинул город Сиракузы, вернулся во внутренние районы их территории. В Моргантине он построил укрепление и оттуда угрожал не только сиракузянам, но и карфагенянам. После взятия Леонтин он даже осмелился осадить Сиракузы. Олигархические политики были вынуждены просить карфагенского полководца Гамилькара, чтобы он послал войска в Сиракузы для снятия блокады города. Когда Агафокл понял безнадежность своего предприятия, он стал просить Гамилькара о посредничестве между ними сиракузянами. И действительно, приблизительно в 319–318 гг. было достигнуто соглашение между двумя партиями. Совсем не невероятно, что Агафокл был вынужден принять обязательство не проводить в будущем антикарфагенскую политику. Гамилькар потребовал дать эту торжественную гарантию в качестве цены своего посредничества. Вероятно, Агафокл дал и своим внутриполитическим противникам определенные гарантии, ибо иначе он едва ли смог бы заключить запланированное соглашение.

Снова показалось, что карфагеняне достигли успеха в своей сицилийской политике. И снова уже через немного лет оказалось, что они неверно оценили ситуацию, потому что неверно оценили Агафокла. Уже очень скоро этому предприимчивому политику удалось добиться своего избрания полководцем и «стражем свободы» (Диодор) и, опираясь на эту должность, занять господствующее положение в раздираемом внутриполитической борьбой греческом городе Сиракузах. Впрочем, свои слишком честолюбивые планы он еще не претворял в действительность, так как олигархическая корпорация шестисот еще имела в городе довольно сильные позиции. В 316–315 гг. Агафокл наконец устранил последнее препятствие на пути к тирании. В результате кровавого переворота (за один день было убито, видимо, более четырех тысяч сиракузян) он захватил власть. После величественного выступления на народном собрании он заставил избрать себя «полномочным полководцем»[42] и передать ему «защиту города» (Диодор). Карфагеняне внимательно следили за происходящим в Сиракузах, но не предпринимали никаких дипломатических шагов против выдвижения Агафокла, ибо внутриполитические процессы в Сиракузах юридически едва ли были предметом карфагено-сиракузского договора. Даже тогда, когда тиран вооружил армию и флот и подчинил города и другие местности внутри страны, карфагеняне не могли заявить никакого протеста, поскольку во все еще действующем договоре с Тимолеонтом говорилось только о свободе греческих, а не сикульских городов[43].

Положение изменилось несколько позже — в 315–314 гг. Агафокл, который к этому времени существенно расширил военную базу своей власти, теперь осмелился напасть и на греческие города. Он завладел крепостью, которая принадлежала Мессане, и за возвращение ее мессанцам потребовал 30 талантов. Однако он не только не возвратил крепость, но даже пытался использовать удобно подвернувшийся случай, чтобы завладеть самим городом Мессаной. Так как эта попытка не удалась, он с флотом направился к мессанской крепости Милы и принудил ее к сдаче. Летом 314 г. он предпринял новую попытку завоевать Мессану. Но во время осады появились карфагенские послы (призванные мессанцами?), указавшие ему на то, что его действия противоречат договору. Они принудили Агафокла заключить с мессанцами мирный договор и возвратить им Милы. Тиран не увидел в этот момент никакой возможности осуществить свои планы и поэтому отступил перед волей Карфагена. Самое позднее после двух осад Мессаны многие карфагенские политики уже не испытывали никаких иллюзий по поводу сеющего беспокойство тирана.

Новый этап в развитии ситуации на Сицилии начался тогда, когда в 314–313 гг. сиракузские изгнанники, жившие в Акраганте, проявили инициативу, добившись создания коалиции городов Акраганта, Гелы и Мессаны, направленной против Агафокла. Боясь, что победоносный полководец сможет стать тираном, дорийские города попросили спартанцев прислать им полководца. Акротат, сын царя Клеомена, был готов принять соответствующее поручение даже без одобрения эфоров. И тарентинцы по просьбе Акротара заявили о своей поддержке. Однако выявившиеся вскоре острые разногласия привели к тому, что спартанцы были вынуждены тайком покинуть Сицилию. После этого тарентинцы отозвали свой флот. Греки вновь доказали, что они неспособны решить внутригреческие проблемы.

Теперь союзники были вынуждены просить Гамилькара о посредничестве между ними и Агафоклом. Можно было бы, конечно, спросить, почему они раньше не подключили карфагенян. Во-первых, они исходили из того, что карфагеняне не предприняли бы никакой наступательной военной акции против Агафокла, пока тот открыто не нарушит существующие договоры, а во-вторых, по «национальным» причинам они стремились решить политические проблемы греческой Сицилии греческими силами: они не хотели дать своим противникам повод обвинить их в сотрудничестве с «варварами». Основными пунктами соглашения, заключенного при посредничестве Гамилькара, были следующие: 1) греческие города Гимера, Селинунт и Гераклея, как и раньше, принадлежат карфагенянам; 2) остальные греческие города — автономны; 3) сиракузянам (не Агафоклу!) принадлежит гегемония над городами, названными во втором пункте. Статья о гегемонии — сюрприз этого договора, ведь Агафокл, злоупотребляя этой статьей, мог использовать военные силы союзников в своих целях. Включением этого пункта в текст договора он явно добился значительного успеха. Менее удивительно, что Гамилькар еще раз выразительно подчеркнул принадлежность Гимеры, Селинунта и Гераклеи карфагенянам, хотя он выступал посредником, а не партнером при заключении этого договора. Он явно считал благоразумным еще раз обезопасить карфагенские претензии от всяких неверных толкований. Проблемы сиракузских изгнанников договор, кажется, вовсе не касался.

Власть Агафокла существенно расширилась, как можно ожидать, с использованием статьи о гегемонии. Силы многих союзников, богатые доходы и сильные войска были теперь в его распоряжении. И он продолжал вооружаться, явно боясь нападения карфагенян. Действительно, в Карфагене шли жаркие дискуссии, которые наконец привели к осуждению посредника в заключении договора между Агафоклом и союзниками. Это было бы непонятно, если не знать, что названный договор, очевидно в значительной степени, усиливает позиции Агафокла. И это были не обязательно «ястребы», осуждавшие дипломатическую деятельность Гамилькара.

Акрагантинцы и гелейцы теперь явно стремились к соединению с Агафоклом. Во всяком случае, сиракузские изгнанники, кажется, в 312/11 г. большей частью покинули эти города и собрались в Мес-сане, надеясь найти у мессанцев более сильную поддержку своей политике. Однако Агафокл, используя массивное давление, сумел разрушить союз между городом Мессаной и сиракузскими изгнанниками. Мессанцы выслали изгнанников и перешли на сторону тирана. Это не помешало ему перебить 600 мессанских и тавроменских противников его политики.

Вообще, кажется, что тогда Агафокл стремился зачистить греческую часть острова, чтобы, опираясь на более гарантированную восточносицилийскую базу, перенести войну на территорию карфагенской эпикратии. Но когда он подошел к Акраганту, чтобы превратить этот город из союзного в подчиненный, ему пришлось увидеть, что ответственные политики Карфагена не спали, а довольно точно проследили его путь, ибо неожиданно флот из 60 карфагенских кораблей появился вблизи Акраганта, и это заставило его авангард остановиться. Однако насколько он был уже готов больше не уступать карфагенскому давлению и ответить на вызов Карфагена, он ясно продемонстрировал тем, что после снятия осады с Акраганта вторгся в карфагенскую эпикратию, опустошил сельскую местность и захватил ряд укреплений. По этой причине связи между Карфагеном и Сиракузами, в которых господствовал Агафокл, были полностью заморожены.

Сицилиотские изгнанники, лидером которых был Динократ, более не видя никакой другой возможности, предприняли попытку усилить свои позиции с помощью уже испытанного вмешательства Карфагена. Они призвали карфагенян не допустить, чтобы Агафокл подчинил своей власти «всю Сицилию» (Диодор) и тем самым также карфагенскую эпикратию. Карфагеняне, которым уже вторжение Агафокла в область их господства дало достаточный повод для нападения, теперь с 50 кораблями вошли в Большую гавань Сиракуз. Агафокл в это время проводил карательную акцию в Кенторипс. Однако захват Большой гавани не оказал слишком большого влияния на дальнейший ход военных действий.

На стратегически важном холме Экном карфагеняне построили крепость, вероятно, для того, чтобы получить здесь опорный пункт, из которого в случае необходимости можно было быстро достичь Акраганта и Гелы, а также вторгнуться во внутренние районы. Из Эк-нома также легче было влиять на положение в Восточной Сицилии, чем из Лилибея. Создание карфагенского предмостья доставило Агафоклу большие неудобства. Со всем своим войском он подошел к Экному, чтобы навязать карфагенянам решительное сражение. Однако до боя дело не дошло, так что тирану, которому штурм укреплений не сулил успеха, не оставалось ничего другого, как возвратиться в Сиракузы. Если он дома прославлял себя как победителя, то это потому, что ему было нужно поднять настроение своих людей, да и сам он прекрасно сознавал, что все, чГо до сих пор разыгрывалось, было лишь увертюрой.

На следующий год (310 г.) карфагеняне решили основательно приняться за дело. В распоряжение полководца Гамилькара, сына Гисгона, был предоставлен первоначально следующий людской и материальный потенциал: 2 тысячи карфагенян, 10 тысяч ливийцев, тысяча этрусских наемников, тысяча балеарских пращников, 130 военных кораблей, большое число транспортных судов, 200 этрусских парных колесниц, предметы вооружения, припасы и деньги. По сравнению с более ранними сицилийскими экспедициями число бойцов было относительно небольшим, но явно с самого начала планировалось призвать и навербовать на Сицилии еще другие отряды.

При переправе во время бури Гамилькар потерял 60 военных кораблей и 200 судов с зерном, а среди солдат, которые взошли на борт, было много видных карфагенян. В скором времени, однако, способному полководцу удалось набрать на местной почве армию приблизительно в 40 тысяч пехотинцев и 5 тысяч всадников. Психологическое воздействие этого успеха было значительным.

Агафокл опасался отпадения многих городов и укреплений, и вероятно, не без оснований. Возможно, гелейцы относились к тем, кто намеревался перейти на сторону карфагенян, тем более что они могли рассчитывать на быструю карфагенскую помощь, так как Гамилькар разбил свой лагерь в гелейской области, у Экнома. Чтобы гелейские солдаты и гелейские деньги не достались карфагенянам, Агафокл хитростью овладел городом, убил свыше 4 тысяч гелейцев и завладел всем чеканным и нечеканным драгоценным металлом своих союзников. После этого он оставил город и разбил свой лагерь на левом берегу Гимеры напротив Экнома. Но его атака на лагерь карфагенян в июне 310 г. закончилась ужасным поражением. В бою пало 7 тысяч греков. На стороне карфагенян особенно выделялись балеарские пращники. Но, может быть, решающим стало то счастливое обстоятельство, что во время атаки войск Агафокла высадились новые карфагенские части, и армия тирана большей частью оказалась между двумя жерновами.

После победы при Экноме Гамилькар двинулся к Геле. Агафокл отступил оттуда, чтобы занять карфагенян осадой города и дать возможность сиракузянам собрать урожай. Гамилькар, однако, скоро увидел, что Гелу быстро не завоевать. Поэтому он озаботился тем, чтобы привлечь на свою сторону другие города и укрепления. Это ему удалось, по-видимому, не только благодаря его военному превосходству, но и его дипломатическим способностям. Сицилиоты легко переходили на его сторону: альтернатива в лице Агафокла была весьма незаманчива! Камаринцы, леонтинцы, катанцы, тавроменцы, мессанцы, а также сикульские абакиненяне и жители многих других городов выступили на его стороне. Наконец, вся Сицилия, кроме самих Сиракуз, находилась в руках карфагенян.

Агафокл был вынужден вернуться в Сиракузы. Так как он считался с возможностью длительной осады, то принял меры, которые, как ему казалось, должны были помочь ее выдержать. Возможно, решающей ошибкой обычно весьма разумного карфагенского полководца Гамилькара стало то, что он не воспрепятствовал возвращению тирана в Сиракузы.

Отвагу и хладнокровие проявил Агафокл, когда он составил и провел в жизнь план, в соответствии с которым он вместе с отборными солдатами переправился в Африку, чтобы нападением на центр противника ослабить давление, которое испытывали Сиракузы. Принимая такое решение, он явно считал, что карфагеняне располагали там только неопытными в войне людьми и африканскими союзниками лишь на случай выхода подчиненных из повиновения. Эти надежды оправдались только частично. Конечно, в своем расчете он учитывал также момент внезапности и богатство страны. Это мероприятие, план которого он держал в полной тайне, было подготовлено рядом важных мер, целью которых было укрепление верности города, наполнение военной казны и усиление боеспособности армии. Своего брата Антандра он назначил «хранителем города» (Диодор). Он, по возможности, разрушал семьи, причисляя часть их членов к «африканским бойцам». Он уничтожил оппозиционеров. Он завладел владениями сирот, украшениями женщин, имуществом богачей и некоторыми ценными пожертвованиями (по обету). Наконец, он дал свободу боеспособным рабам. Так как карфагеняне 14 августа 310 г. не охраняли вход в гавань Сиракуз, ибо все на своих кораблях вышли навстречу транспортным судам с хлебом, приближавшимся к городу, Агафокл с 60 кораблями вышел из гавани и взял курс на Африку. Карфагенский флот тотчас бросился вдогонку, но сумел увидеть сиракузские корабли только через шесть дней и шесть ночей на рассвете. С трудом Агафокл сумел высадиться у так называемых Каменоломен юго-западнее мыса Бон. Чтобы увеличить готовность солдат к боям и чтобы не нужно было оставлять никаких сил для охраны корабельной стоянки, тиран сжег корабли. И чтобы вдохнуть в солдат, среди которых распространялось малодушие, новую отвагу, он двинулся против «карфагенских» городов Мегале Полис (Большой Город) и Левкое Тинес (Белый Тунет, Белый Тунис), захватил их, разграбил и разрушил.

Карфагеняне, информированные через вестников о ходе военных действий на Сицилии, увидели, что им необходимо действовать быстро и решительно. После того как сенаторы выразили свое недовольство всеми капитанами, они избрали равноправными полководцами граждан Ганнона и Бомилькара. Они сделали такой выбор, полагая, что соперничество двух полководцев, семьи которых издавна враждуют друг с другом, необходимо для безопасности города. Применение принципа коллегиальности должно было в зародыше подавить возможные монархические стремления[44]. Для достижения скорого решения не хватало времени, чтобы ждать набора из окружающей территории и союзных городов, и рассчитывать можно было только на силы, находящиеся в самом Карфагене. 40 тысяч пехотинцев и тысячу всадников Ганнон и Бомилькар вывели против врага. Правым флангом, где стоял также «священный отряд», командовал Ганнон, левым — Бомилькар. Перед фалангой были выстроены всадники и колесницы. Эти рода войск должны были начать атаку. Агафокл передал своему сыну Архагату командование 25 тысячами пехотинцев на правом фланге; рядом он поставил 3500 сиракузян, за ними следовали 3 тысячи греческих наемников и, наконец, 3 тысячи самнитов, этрусков и кельтов. Левым флангом командовал сам Агафокл, окруженный своими самыми верными воинами. Против «священного отряда» карфагенян он поставил тысячу гоплитов. Пятьсот лучников и пращников он распределил по обоим флангам.

Сражение шло обычным ходом до того момента, пока не погиб Ганнон. Его смерть стала поворотным пунктом прежде всего потому, что оставшийся без коллеги Бомилькар оказался не в состоянии отдавать требуемые приказы. До сих пор упорядоченное отступление части фланга, которым командовал Бомилькар, скоро превратилось в беспорядочное бегство, которое завершилось даже не в лагере, а в самом городе. Потери были сравнительно небольшие. С карфагенской стороны погибло не более тысячи человек, с греческой — около двухсот.

Понятно, что воздействие поражения на внутренние отношения в самом Карфагене было весьма значительным. Примечательно, что первые последствия выявились в религиозной сфере. Новые религиозные чувства проявились в возвращении к формам древней карфагенской религиозности. В первую очередь было решено направить, как это было раньше, деньги и священные дары богу Мелькарту в Тир, что давно уже не делалось для бога метрополии, ввести десятину на все государственные доходы и присоединить к этому, несмотря на выросшие расходы, другие не менее значительные знаки благочестия. Также и другие боги Тира могли рассчитывать на новую приверженность к ним карфагенян. Копии золотых божественных часовен карфагенских храмов должны были быть выставлены в тирских святилищах, чтобы верующие могли остановиться перед ними и помолиться о благополучии дочернего города. Но прежде всего необходимо было вновь помириться с Баал-Хамоном. Комиссия рассмотрела жертвенную практику, связанную с культом этого бога, и пришла к выводу, едва ли для кого-либо неожиданному, что в прошлом для жертвы богу иногда подсовывали детей. Поэтому теперь 200 детей из самых первых семей должны были быть убиты во славу бога. Многие семьи, которых ранее подозревали в том, что они при своих жертвоприношениях обманывали бога, заявили, что они добровольно подчиняются воле бога, и более 300 детей были вынуждены умереть. Все эти меры должны были служить восстановлению «нарушенного ранее почитания богов» (Диодор). За это обещалось спасение и благополучие города.

Но наряду с богами и Гамилькар должен был прийти на помощь. Карфагенская депутация просила генерала, командовавшего на Сицилии, поспешить на помощь городу, которому угрожала смертельная опасность. Гамилькар приказал согражданам, прибывшим к нему, утаить поражение и от врагов, и от друзей. Некоторых из них он послал в Сиракузы, чтобы они потребовали от сиракузян сдачи города, говоря, что «африканские воины» якобы погибли и их корабли сожжены. В качестве доказательства он предъявил корабельные носы из флота Агафокла, которые карфагеняне захватили и принесли в лагерь Гамилькара. «Начальники» (Диодор), т. е., по-видимому, Антандр, все же словам послов не поверили и немедленно отослали их назад. Через некоторое время они созвали народное собрание, на котором обсудили создавшееся положение. На нем некий Диогнет, про которого его враги говорили, что он подкуплен Гамилькаром и изгнанниками, высказал мнение, что город надо сдать карфагенянам. Его слушатели были ошеломлены. Хотя он, имея такое мнение, конечно, не победил, но, во всяком случае, сумел показать, что не только большая часть сиракузских олигархов, но и часть сиракузского демоса была не готова к тотальной конфронтации с Карфагеном. Возможно, именно это народное собрание дало Антандру повод действовать энергично. Чтобы у осажденных не возникло чувство усталости от войны, он изгнал из города действительных и предполагаемых оппозиционеров, а это не менее 8 тысяч сиракузян. Гамилькар принял изгнанных. Карфагенский генерал решил теперь форсировать осаду, считая необходимым использовать достигнутое психологическое и военное преимущество. Но перед этим он снова направил в Сиракузы послов, гарантировавших Антандру и его сторонникам личную безопасность, если они сдадут город. На состоявшемся вслед за тем военном совете Антандр заявил, что он готов сдать город, но предводитель наемников этолиец Эримнон предложил подождать известий о том, что же действительно произошло в Африке.

Гамилькар уже занимался последними приготовлениями к штурму города, когда в Сиракузы вошло тридцати весельное судно Агафокла и принесло известие о победе тирана. Это был тяжелый удар по «карфагенскому делу»!

По всей вероятности, Гамилькар до сих пор не посылал в Карфаген никаких войск, так как надеялся вернуться на родину победителем Сиракуз во главе всей своей армии. Поскольку эта надежда, по крайней мере на время, была утрачена, он теперь отправил в Северную Африку 5 тысяч человек.

Здесь господином сельской округи был Агафокл. Он силой захватил укрепленные места вблизи Карфагена, а также подчинил себе несколько городов, часть которых сдалась ему из страха, а часть — из-за своей антикарфагенской позиции. После того как он разбил свой лагерь у Тунета, завистливого ливийского соседа Карфагена, он двинулся на завоевание городов, лежащих на восточном побережье Туниса. Он захватил Неаполь, привлек, наконец, на свою сторону Гадрумет и, кроме того, сделал своим союзником ливийского династа Элимаса. После взятия штурмом Тапса и остальные прибрежные города попали в его руки. Одни города он захватил, с другими заключил соглашения. Прибрежные города, большей частью населенные ливо-финикийцами, совершенно не намеревались просто открывать греку свои ворота.

После завоевания прибрежной области Агафокл двинулся во внутренние районы. Очевидно, он хотел иметь за своей спиной мирный тыл, прежде чем он приступит к подчинению карфагенского хинтерланда. Только после завоевания и этой области, и это он явно уже предвидел в своем плане, он должен был нанести решительный удар по Карфагену, центру враждебной державы.

Когда Агафокл уже находился на пути во внутренние районы, карфагеняне, которые получили подкрепление в виде войск, возвращенных Гамилькаром, перешли в контрнаступление. Они осадили Тунет и сумели вернуть значительное число укрепленных местностей. Кроме того, они захватили и укрепили холм, находившийся напротив Белого Тунета; из этого безопасного пункта можно было существенно нарушить, если вообще не разрушить, связи между опорным пунктом Агафокла в Тунете и его войсками на восточном побережье. И наконец, они разделили войска, стоявшие в Африке: в то время как часть войск оставалась около Белого Тунета, другая двинулась в более возвышенные области, чтобы вновь привлечь на свою сторону союзников, перешедших к Агафоклу. И они этого добились, хотя и не полностью. Стремлением карфагенского руководства, очевидно, было не допустить соединения частей Агафокла, находившихся около Тунета или в нем самом, с армией, действовавшей в Восточном Тунисе, чтобы затем, после нового присоединения союзных сил, иметь возможность нанести два отдельных удара против центров вражеских сил.

Когда Агафокл узнал об успехах карфагенян, он изменил свой маршрут и выступил против врага. Его войска напали на застигнутых врасплох карфагенских фуражиров, убили свыше двух тысяч человек и захватили много пленных. Карфагенское контрнаступление было остановлено. Во всяком случае, Агафокл должен был убедиться, что нельзя слишком уж рассчитывать на верность приобретенных им союзников; например, династ ливийцев Элимас отпал от него. Сиракузянин все же сумел в сражении, в котором погибли Элимас и многие ливийцы, снова компенсировать тот ущерб, который был ему нанесен.

На Сицилии в 309 г. неожиданно произошел поворотный момент. Гамилькар решился на общее нападение на Сиракузы. Приблизительно со 120 тысячами пехотинцев и 5 тысячами всадников, которыми командовал Динократ, он двинулся на город. Однако эта атака завершилась полным фиаско. Гамилькар был взят в плен, обесчещен и казнен. Разбитые войска собрались только на следующий день после неудачной атаки. В отношении виновника поражения начались острые споры между «карфагенской» и греческой частями армии, следствием чего стало то, что военные силы противников Агафокла, оперирующие на Сицилии, в будущем никогда больше не вставали под единое командование. Карфагенские войска доверили руководство армией карфагенским офицерам, составившим коллегию, греческие войска избрали полководцем Динократа. А Атандр завершил эту главу карфагено-сиракузских столкновений тем, что отрубил мертвому Гамилькару голову и переслал ее Агафоклу в Африку.

Поражение карфагенян спровоцировало нового осмысление ситуации в греческих городах Сицилии. Но это осмысление вело не к попытке объединить все греческие силы в борьбе против пунического «наследственного врага», а к попытке создания нового гегемона. Так как Сиракузы все еще находились в осаде, Акрагант увидел в сложившейся обстановке шанс заменить старого соперника собой в качестве ведущего государства. Звезды ему благоприятствовали. Сиракузяне, которые уже до этого в результате внутриполитической борьбы потеряли значительную часть своей сущности, были значительно ослаблены долговременной осадой. Динократ, глава пестрой толпы изгнанников, серьезно их не опасался. Карфагеняне, действовавшие на Сицилии, потерпели недвусмысленное поражение и поэтому потеряли большую часть своей боеспособности. Карфагеняне, сражавшиеся в Африке, казалось, стали добычей Агафокла. Но в первую очередь надо было ожидать, что города Сицилии, особенно греческие города, с радостью последуют за призывом «свободы!», поскольку они отвергают карфагенскую опеку. Так, во всяком случае, считали ведущие акрагантские политики, которые свое мнение обратили в решение акрагантинцев. Они поручили Ксенодику руководство «освободительной» войной. Прежде всего Ксенодик «освободил» гелейцев; прокарфагенская группировка города была предположительно выведена из игры. Гелейцы заявили, что они готовы поддержать предприятие Ксенодика. Их шаг стал искрой, зажегшей пожар. Во многих частях острова начали собираться силы, которые не желали ни сиракузской, ни карфагенской гегемонии. Геннейцы присоединились к Ксенодику. Гербессины успешно сражались на его стороне против карфагенского гарнизона, стоявшего в их городе.

Приблизительно в это же время часть сиракузских солдат вырвалась из города, завладела крепостью Эхетлой и опустошила камаринскую область. Кажется, что эта вылазка не только была вызвана голодом, но и представляла собой черновик политической демонстрации. В дело вмешался Ксенодик. Он привлек названные города на сторону своей политики и захватил также Эхетлу. Во многих городах и местностях карфагенские функционеры были вынуждены очистить поле битвы.

Известие о поражении и смерти Гамилькара сначала окрылило солдат Агафокла, но скоро оказалось, что ни офицерский корпус, ни рядовая масса не были сплочены вокруг своего полководца. Поводом к открытому мятежу стало убийство Архагатом, сыном Агафокла, высокопоставленного офицера Ликиска. Этот случай, который произошел на пирушке, сразу же выявил то недовольство и напряжение, которые господствовали в армии Агафокла. Войсковое собрание потребовало смерти Архагата (явно как эрзац смерти самого Агафокла). Кроме того, солдаты потребовали выплаты задерживаемых денег, избрали новых полководцев и, наконец, в Тунете (там Агафокл, по-видимому, разместил главную квартиру) взяли под стражу «обоих династов» (Диодор). Карфагеняне попытались использовать благоприятный момент. Они уже нашли многих офицеров греческой армии, которые были готовы организовать ее переход к карфагенянам. В этой крайне опасной ситуации Агафокл все поставил на карту. Он с успехом разыграл сцену с добровольной отставкой, как это он сделал в сиракузском народном собрании перед принятием им функций «полномочного полководца». И он снова привлек симпатии солдат. Чтобы укрепить дисциплину своих войск и использовать военную ситуацию, Агафокл двинулся против ошеломленных таким поворотом карфагенских сил. В этом сражении погибло много карфагенян. Небольшим утешением стало то, что свыше двухсот оппонентов Агафокла перешло на сторону карфагенян.

Предположительно еще в 309 г. (Диодор датирует это событие 308–307 гг.) карфагеняне сделали попытку, предприняв новое наступление, переломить ситуацию. Они планировали с помощью военного давления образумить отпавших нумидийцев. Агафокл явно угадал их замысел. Он оставил часть своих войск под командованием Архагата у Тунета, а сам с восемью тысячами пехотинцев, восемьюстами всадников и 50 ливийскими колесницами последовал за карфагенской армией. Хотя карфагеняне в области нумидийских цуфонов имели частичный успех, но они, как кажется, потерпели полное поражение от войск Агафокла. На их стороне особенно отличились греческие всадники, находившиеся под командованием некоего Клинона; большая часть их погибла. Но карфагенский лагерь взять Агафоклу все же не удалось.

До сих пор ни одной стороне, сражающейся в Африке, не удалось добиться решающего прорыва. Привел ли к перелому ввод в действие новых сил? Думали ли об этом карфагеняне, мы не знаем. А то, что Агафокл предпринял такую попытку, нам известно. Так как по разным причинам подкреплений из Сицилии нельзя было ожидать, тиран пришел к мысли заключить антикарфагенский пакт с Офеллом, птолемеевским правителем Кирены. Он послал в Кирену сиракузянина Ортона, который сумел заманить Офелла перспективой господства над Северной Африкой. Большое значение имели афинские связи Офелла. Очень многие афиняне, а также и другие греки заявили, что они готовы присоединиться к Офеллу в его походе на золотой Запад. Они надеялись на получение плодородной земли и доли из богатого карфагенского пирога.

Когда Офелл, в определенной степени последователь западных планов Александра, покинул Кирену, за ним последовало более 10 тысяч пехотинцев, 600 всадников, 100 боевых колесниц, 300 возничих и колесничих бойцов и 10 тысяч невоюющих, которые часто вели с собой всю свою семью, так что этот поход был похож на переселение. После чрезвычайно тяжелого похода[45], продолжавшегося больше двух месяцев, Офелл прибыл к Агафоклу. Но Агафокл приказал своим солдатам напасть и убить ничего не подозревающего союзника. Может быть, он с самого начала намеревался использовать Офелла только для пополнения своих войск. Оставшаяся без командования «киренская» армия присоединилась к тирану, который благодаря этому существенно увеличил свой военный потенциал.

Угроза для Карфагена еще более возросла. В городе, как кажется, распространились самые различные взгляды на то, каким образом можно этой угрозе противостоять. Бомилькар, который все еще занимал должность полководца, очевидно, придерживался мнения, что олигархический режим не в состоянии решить возникшие проблемы. Опираясь на скромную силу из 500 карфагенян и тысячи наемников, он попытался произвести государственный переворот, который должен был предоставить ему такое положение, какое греки обычно описывали словом «тирания». Попытка завершилась быстро. Бомилькар вопреки данной ему клятве был обесчещен и убит. Старый режим укрепился еще больше, чем раньше.

Агафокл, очевидно, выполнял свой план полной изоляции Карфагена, чтобы принудить его если не капитулировать, то отказаться от своей сицилийской политики. Поэтому, когда в 307 г. он получил известие, что Утика от него отпала, он действовал быстро. Он продвинулся в окрестности города, захватил приблизительно 300 видных утикийцев и использовал их в качестве живого щита при осаде города. Несмотря на отчаянное сопротивление утикийцев, которые при отражении вражеских атак были даже вынуждены убивать своих сограждан, через короткое время Агафокл взял город. Он поступил с ним жестоко. Чтобы расширить свои владения, он напал на Гиппон Акру. Так как этот город не собирался сдаваться, он его осадил и после победоносного морского сражения захватил. Теперь область, находившаяся в его власти, распространялась вдоль побережья, исключая Карфаген, от Кап Бланк (Белого мыса) до Малого Сирта, а во внутренних районах он господствовал над областями ливийцев и частично нумидийцев.

Однако, поскольку вести, приходившие с Сицилии, постоянно были неблагоприятными, Агафокл счел необходимым лично вмешаться в дела на острове. Чтобы не поставить на карту позиции, завоеванные им в Африке, он оставил там большую часть армии под командованием Архагата, а сам только с двумя тысячами солдат отплыл на Сицилию. Там акрагантиец Ксенодик, выдвигая лозунг автономии, действовал весьма успешно. Но и сторонники Агафокла после поражения Гамилькара добились некоторых успехов, отвоевав несколько укреплений. Генералы Агафокла Лептин и Демофил даже осмелились покинуть Сиракузы и дать сражение Ксенодику. На стороне генералов Агафокла сражалось 8200 пехотинцев и 1200 всадников, на стороне Ксенодика — свыше десяти тысяч пехотинцев и почти тысяча всадников. И войска Агафокла победили! Ксенодик бежал в Акрагант, и все мечты об «автономии на всем острове» (Диодор) развеялись. Это сражение произошло еще до того, как Агафокл высадился в районе Селинунта. Он, кажется, скоро присоединил к себе победоносные войска Лептина и Демофила. Теперь сицилийская ситуация могла быть урегулирована по его вкусу. Прежде всего он принудил гераклеотов, которые свергли карфагенское господство, выступить на его стороне. Затем, поскольку он не решился вести войска на южное побережье, контролируемое Акрагантом и Гелой, он двинулся вверх по Ликосу на северный берег острова. Там путем договора он склонил на свою сторону фермитов, в городе которых стоял карфагенский гарнизон. Затем, явно обойдя Гимеру, он подошел к Кефале-дию. Так как город ему ворота не открыл, он его взял силой. Лептин остался как «хранитель» (Диодор), а лучше сказать — как комендант стоянки. Следующая цель находилась во внутренней части острова — Кенторипа. Однако взять этот город, который должен был пасть в результате предательства, ему не удалюсь. И Аполлония тоже должна была пасть в результате предательства, и также предательство не достигло своей цели. Он взял город силой, и при этом с большими потерями. Поэтому он многих аполлонитов уничтожил и разграбил их владения. В короткое время Агафокл завладел по крайней мере четырьмя опорными пунктами: на южном побережье — Гераклеей, на северном — Фермой, Кефаледием и Аполлонией.

Эти успехи Агафокла привели к тому, что его противники из всех уголков Сицилии присоединились к единственному человеку, который, казалось, только и может помешать окончательной победе тирана, — Динократу. Динократ, воздержавшийся от участия в действиях Ксенодика, собрал под знаменем свободы боеспособную армию почти из 20 тысяч пехотинцев и 1500 всадников. Так как в распоряжении Агафокла сил было меньше, он уклонился от борьбы. Исход почти нечеловеческого матча за господство над Сицилией, казалось, снова стал открытым.

В Африке тоже дела развивались не в пользу Агафокла. Правда, Евмах, один из офицеров Архагата, добился некоторых успехов во время похода во внутренние районы страны. Однако эти успехи свелись скорее к получению добычи, чем к приобретению военных преимуществ. Токи, Феллина, Месхела, Гиппон Акра и Акрида были стоянками во время этого похода. Все эти города пришлось захватывать силой, и это ясно показывает, какое настроение господствовало в стране. А когда Евмах прошел еще дальше в глубь страны, стало ясно, что все это предприятие неудачно. При попытке захватить город Мильтину Евмах потерпел поражение и потерял значительную часть своих войск, хотя после преодоления горной цепи он сумел захватить один из трех городов, называемых Питекуссами (= города обезьян), но два других оказали ему упорное сопротивление, и он счел необходимым быстро покинуть негостеприимную область, ибо враги собрали значительные воинские силы. Он вернулся к Архагату, квартира которого, как и раньше, располагалась в Тунете.

Приблизительно в это время карфагенские сенаторы приняли решение перейти в генеральное наступление. Карфагенские части, всего 30 тысяч человек, должны были из Карфагена двинуться одновременно в прибрежный регион, на возвышенность и во внутренние районы, чтобы заставить Архагата разделить свои силы. Карфагеняне надеялись, что разъединенные силы врага победить легче, чем объединенные. Одной армией командовал Адгербал, другой — Ганнон и третьей — Гимилькон. Расчет карфагенян оказался верным. Они почти без особых стараний сумели вернуть большую часть страны, не в последнюю очередь потому, что союзники снова доверились энергичному командованию наступлением. Архагат тоже разделил свое войско. Армейской группировкой, что должна была держаться на побережье, командовал сам Архагат; группировка, которая должна была сражаться во внутренних районах, была поставлена под командование Эсхриона; части, оперировавшие в горной области, возглавил Евмах, который уже имел некоторый опыт действий в этом секторе. Вскоре карфагеняне добились успеха. Войска Ганнона нанесли тяжелое поражение Эсхриону: свыше четырех тысяч пехотинцев и около 200 всадников, включая самого Эсхриона, были убиты, многие солдаты попали в плен, а остальные бежали к армейской группировке Архагата. Еще хуже обстояло дело с войсками Евмаха. Из восьми тысяч пехотинцев только тридцать и из восьмисот всадников только сорок сохранили свою жизнь. При известиях об этих поражениях Архагат срочно возвратился в Тунет и запросил у отца прислать новые войска.

Греки оказались в совершенно стесненном положении. Почти все союзники отпали от них, и сами они из осаждающих превратились в осажденных. Гимилькон северо-западнее Тунета удерживал подходы к внутренним районам, а Адгербал контролировал местности юго-восточнее Тунета. Архагат оказался в ловушке.

На Сицилии положение Агафокла ухудшилось, ибо Динократ сумел значительно укрепить свои позиции. Все же тиран решил с небольшим флотом из 17 боевых кораблей отправиться в Африку, чтобы помочь Архагату. Командование на Сицилии он передал Лептину. В это время произошел неожиданный, по крайней мере для карфагенян, поворот событий: в дни подготовки новой экспедиции в Сиракузы вошли 18 кораблей союзных этрусков — доказательство возникновения новой политической комбинации. С их помощью Агафокл сумел одержать победу над карфагенским флотом из 30 кораблей, стоявших перед городом. Карфагеняне потеряли своего адмирала, имя которого нам неизвестно, и пять кораблей с экипажами; остальные 25 были вынуждены отплыть в одну из гаваней карфагенской эпикратии.

В Африке карфагеняне за это время, хотя и не достигли значительно прогресса в чисто военной сфере, смогли подорвать мораль войск Архагата. Поэтому Агафокл, переправившийся в Африку, счел первоочередной задачей одержать какой-либо военный успех и этим вернуть войскам уверенность в себе. Думается, что это было трудным делом, ибо в его распоряжении было только войско из шести тысяч греческих пехотинцев, шести тысяч самнитских, этрусских и кельтских пехотинцев и 1500 всадников, не говоря о почти десяти тысячах ливийцев, которых рассматривали как ненадежных новобранцев.

Карфагеняне полагались прежде всего на фактор времени и нс хотели вступать в бой с «людьми, которые сомневались в своем спасении» (Диодор). Но через некоторое время им пришлось изменить свое мнение, поскольку Агафокл приступил к штурму их лагеря. Сражение закончилось чувствительным поражением Агафокла, который потерял около трех тысяч человек.

Теперь Агафокл увидел, что он не в состоянии продолжать войну в Африке, тем более что его покинули последние ливийские союзники. Найти приемлемое дипломатическое решение ему казалось безнадежным, поскольку он, если мы поверим Диодору, был убежден, что карфагеняне будут сражаться до полного уничтожения его военных сил. Лучше всего было бы переправить остатки своих войск на Сицилию, но для этого у него не было кораблей. Поэтому он решил оставить армию в Африке, а самому лишь вместе с самыми верными ему людьми, среди которых был и его младший сын Гераклид, отплыть на Сицилию. И, несмотря на время захода Плеяд в зимний период, ему это удалось, но, правда, ему пришлось оставить Гераклида.

Когда об этом узнали в лагере, рассвирепевшие солдаты напали на сыновей Агафокла и убили их. После этого они избрали новых командиров, которые вступили в переговоры с карфагенянами. Условия соглашения были следующие: 1) занятые города должны быть переданы карфагенянам; 2) войска Агафокла получают 300 талантов; 3) желающие перейти на службу к карфагенянам, будут приняты в карфагенскую армию с получением обычной платы; 4) не желающие этого собираются в Солунте как в месте их пребывания. Из условий этого договора ясно видно, что карфагеняне прежде всего стремились не допустить, чтобы войска, которые до сих пор сражались в Африке на стороне Сиракуз, снова оказались в распоряжении Агафокла. Не в последнюю очередь поэтому они пошли навстречу побежденным. Сверх того, они надеялись, что такое великодушное поведение окажет позитивное воздействие на общественное мнение прежде всего сицилийских греков. Несмотря на достигнутое соглашение, имелись еще некоторые греческие коменданты городов, которые, будучи уверенными в помощи Агафокла, не передали свои города карфагенянам. В ответ карфагеняне взяли эти города силой, распяли их комендантов и принудили пленников работать над восстановлением страны.

Агафокл не был готов вступить в мирные переговоры с карфагенянами. Наоборот! Он искал новые источники поступления денег, чтобы создать необходимые предпосылки для продолжения войны с Карфагеном. Первой прискорбной жертвой его планов стал союзный город Сегеста. Жители города были вынуждены передать все свое имущество тирану, который явно не остановился перед применением пыток, порабощением молодых женщин и детей и убийством союзников. И в других городах территории, находившейся под его властью, он приобретал деньги. Кроме того, он занимал эти города своими гарнизонами, так как, помня уроки своей африканской неудачи, он учитывал возможность их отпадения. Действительно, Пасфил, один из его офицеров, перешел на сторону Динократа. Удар был особенно чувствительным для Агафокла, ибо он вместе с Пасфилом потерял некоторое число городов и часть войска. Теперь тиран начал сомневаться в осуществимости своих планов. Он вступил в переговоры с Динократом и заявил, что готов отказаться от своего монархического положения, вернуть Сиракузы сиракузянам, отменить изгнание Динократа, если ему оставят власть над его родным городом Ферма и над Кефаледием. Однако Динократ затянул обсуждение, так что Агафокл, уже не рассчитывая на достижение договора, эти переговоры прервал.

Фаза депрессии вскоре сменилась фазой решительного действия. Агафокл понял, что в настоящий момент он не в состоянии вести войну на два фронта. Поэтому он направил в Карфаген послов, которые должны были вести мирные переговоры. Мирный договор был заключен в 306 г. на следующих условиях: 1) карфагеняне сохраняют власть над всеми городами Сицилии, которые ранее находились в их власти; 2) карфагеняне уплачивают Агафоклу золото ценой в 300 (карфагенских) талантов и, кроме того, дают ему зерно в количестве 200 тысяч четвериков. Таким образом, граница карфагенской эпикартии снова прошла по реке Галик. Гераклея Миноя тоже стала карфагенской.

Хотя война против Агафокла и не привела к территориальным потерям Карфагена, все же, как кажется, его политический вес по сравнению с довоенным временем стал меньше.

В последующие годы Агафокл сосредоточил внимание на своих интересах на Сицилии, в Южной Италии и Ионийском море. Карфагеняне, которые не желали новых столкновений с царем, а так Агафокл стал называть себя с 304 г.[46], поддерживали с ним мирные отношения. Как долго сохранялось это состояние упорядоченных соседских связей, мы не знаем. Но возможно, что около 295 г., а в это время он женился на птолемеевской принцессе Феоксене, он снова стал подготавливать антикарфагенские планы. Во всяком случае, в последние годы (он умер в 289 г.) он стал вооружаться для нового грандиозного похода против Карфагена. Он построил флот из 200 триер и гексер. По-видимому, он извлек уроки из ошибок своей прежней африканской экспедиции и на этот раз хотел поставить Карфаген на колени, блокировать его не только с суши, но и с моря. Его смерть избавила Карфаген от нового, угрожающего самому его существованию, столкновения с сицилийскими греками.

Полибий, который, как и многие другие, живо интересовался проблемами, связанными с первыми двумя карфагено-римскими войнами, был убежден, что вина за начало этих войн лежит не на римской, а на карфагенской стороне[47]. В этом убеждении ему мешало сообщение о заключении карфагено-римского договора, которое он нашел в произведении историка Филина из Акраганта. Это сообщение показывало вопрос о вине, насколько это касалось I Римской войны, в новом свете. Полибий стоял перед необходимостью или пересмотреть в этом решающем пункте свою картину истории, или элиминировать сообщение акрагантинца. Он пошел по второму пути.

Зерно этого договора, упомянутого Филином (мы предполагаем, что он все же существовал) состоит в обещании римлян не предпринимать ни политических, ни военных действий на Сицилии и в обязательстве карфагенян не вмешиваться в дела Италии. Договор, следовательно, имел своей целью в первую очередь разграничение сфер влияния. Новым по сравнению с прежними договорами было то, что теперь и Восточная Сицилия включалась в область, которую мог контролировать Карфаген. Договор, конечно, содержал и другие условия, но об этих условиях нет никаких сообщений.

В отличие от Полибия большая часть современных историков считает, что договор, о котором сейчас идет речь, не являлся фантазией Филина. Это мнение опирается не только на то, что во многих пунктах Полибий не считается со своим предшественником Филином, но и, что еще важнее, на данные других античных текстов. Ливий для 272 г. пишет: «Карфагенский флот пришел на помощь тарентинцам. Таким образом действий был нарушен договор». Отмеченное нарушение договора однозначно указывает на так называемый Филинов договор. В другом месте Ливий сообщает, что Ганнон, один из противников Ганнибала, перед началом II Римской войны говорил:

«От Тарента, т. е. от Италии, мы держались в стороне, хотя к этому нас обязывал договор». Из этих двух мест ясно видно, что по крайней мере часть предания, использованного Ливием, была показана, что договор, который запрещал карфагенянам вмешиваться в дела Италии, существовал. Если такой договор существовал, то это так называемый Филинов договор, в чем нет никаких сомнений. Еще одним сообщением мы обязаны Сервию, ученейшему комментатору «Энеиды» Вергилия. Сервий пишет: «…В договоре предусматривалось, что ни римляне к берегам Карфагена, ни карфагеняне к берегам римлян нс пристают». Едва ли можно сомневаться, что под берегами Карфагена подразумевалась Сицилия как область карфагенских интересов, и, следовательно, это сообщение надо связать с так называемым Филиновым договором. Если Полибий нашел в эрарии римских эдилов тексты только трех договоров, этот аргумент не может противоречить существованию Филинова договора. Можно принять много соображений для разъяснения такого положения, если только отсутствие текста договора вообще было фактом. Иногда, например, высказывается мнение, что так называемый Филинов договор был секретным соглашением, а текст секретного соглашения, естественно, не писался на медных досках. Но все же, кажется, в этом случае разумнее не оставаться на поле гипотез, а оставить вопрос о том, каким образом так называемый Филинов договор передан, открытым.

Ливий датирует третье возобновление карфагено-римских соглашений 306 г.: «И с карфагенянами в этом году был третий раз обновлен договор». Следовательно, так называемый Филинов договор был заключен в 306 г. Против этого само собой разумеющегося решения некоторые специалисты выдвигают возражение, что в такое столь раннее время Рим еще не мог рассматривать Италию как область своих интересов: ведь тогда самниты еще не были окончательно побеждены, а тарентинский конфликт еще и не появлялся на горизонте. Эта аргументация, по моему мнению, не учитывает манеру ведения карфагенянами своей договорной политики. Карфагеняне часто включали в свои договоры пункты, которые в тот момент нс были актуальны, но которые могли играть роль в будущем. Достаточно в этой связи вспомнить, что во втором карфагено-римском договоре римлянам были запрещены пиратство, или торговая деятельность, или основание городов юго-западнее Мастии. В 348 г. римляне, конечно, и не думали делать что-либо подобное, но этот пункт был все же включен в договор. Он был включен потому, что карфагеняне хотели по возможности исключить любые случайности.

Поэтому нет серьезных затруднений датировать так называемый Филинов договор 306 г. То, что этот договор, во всяком случае, относится к периоду после заключения договоров 348 и 343 гг., вытекает уже из того, что в нем в качестве сферы римских интересов называется уже не Лаций, а Италия.

Историческая классификация договора вызывает трудности. Но можно, пожалуй, указать на некоторые факты, которые позволяют помочь разъяснить вопрос, почему карфагено-римские отношения именно тогда потребовали нового договорного урегулирования. В 306 г. ужасная война между карфагенянами и сиракузским тираном Агафоклом завершилась заключением мирного договора. Хотя война, кажется, не привела к территориальным потерям Карфагена, его политический вес по сравнению с довоенным временем уменьшился. Все же Агафокл в следующие годы не мог осмелиться затеять новый спор с Карфагеном. Поэтому он сконцентрировал свои интересы на отношениях в некарфагенской части Сицилии, в Южной Италии и Ионийском море. В этих обстоятельствах, как кажется, вполне понятно стремление карфагенян поставить свою сицилийскую политику на почву, урегулированную договором. Они хотели свою власть на Сицилии, которую они с таким трудом спасли, защитить от всякой возможной агрессии. Дать римлянам в качестве вознаграждения обязательство не вмешиваться военными силами в дела Италии им было нетрудно, потому что они еще никогда в отношении италийских государств не проводили экспансионистской политики.

Когда карфагеняне в конце 90-х гг. услышали о последних планах Агафокла, их охватило глубокое беспокойство. Казалось, что мирные годы подошли к концу. Хотя смерть тирана[48] остановила начало тотальной конфронтации, далеко не все проблемы карфагено-сицилиотских отношений были решены. Карфагеняне, надеявшиеся в зависимости от развития военных событий в восточной части острова обеспечить большую безопасность для сохранения своих интересов, все более втягивались в греко-греческие столкновения, пока наконец в результате действий эпирского царя Пирра не были прижаты к своему опорному пункту Лилибею и не очутились перед опасностью потерять все свои сицилийские позиции.

В новую борьбу карфагеняне были, очевидно, вовлечены сегестинцем Меноном, который убил внука Агафокла Архагата и сразу после этого принял на себя командование сиракузской армией, стоявшей у Этны. Когда сиракузяне вывели в поле новые войска под командованием Гикета, он стал маневрировать, уклоняясь от решительного сражения, чтобы не поставить все на карту, и в ожидании карфагенских войск, которые он призвал на помощь. То, что сегестинец поддерживал хорошие контакты с карфагенскими политиками, а эти контакты были направлены во вред сиракузянам, в основном объясняется наследственной ненавистью, которую он питал к врагам своей родины. Карфагеняне, кажется, увидели в призыве Менона шанс положить конец всем реваншистским стремлениям сиракузян. Военные действия между войсками карфагенян и Менона, с одной стороны, и войсками Гикета — с другой, по-видимому, не были особенно масштабными. Сиракузяне вскоре убедились в военном превосходстве противника и попросили о прекращении этих действий. Карфагеняне согласились, но потребовали выдачи 400 заложников и возвращения изгнанников, разумеется преимущественно олигархически настроенных, которые до сей поры жили в Карфагене и карфагенской эпикратии. К сожалению, нет сведений о том, что исполнение таких обязательств Сиракузами заложники должны были гарантировать своей жизнью. Но можно предположить, что сиракузяне обязывались прекратить любые наступательные действия против карфагенян и их союзников и отказаться от мести войскам Менона. От репатриированных сиракузских изгнанников карфагеняне ожидали продолжения прокарфагенской политики. Разумеется, карфагенские позиции на Сицилии после этих столкновений стали значительно сильнее.

Причины, которые через некоторое время привели к новым карфагено-сиракузским столкновениям, неизвестны. Карфагеняне, однако, едва ли имели в это время намерение установить свой прямой контроль над греческой частью острова. Может быть, некоторые греческие города или группировки просили их об интервенции. Самыми важными участниками греко-греческих войн были в это время тираны Сиракуз и Акраганта Гикет и Финтий. Но кажется, что карфагеняне в то время, когда Гикет победил Финтия у Гиблы (Гереи?), еще не вступили в войну. Однако через некоторое время они уже противостояли сиракузянам у реки Терии и одержали там недвусмысленную победу. Конечно, из самого факта сражения у Терии невозможно сделать вывод, кем был или были союзник или союзники Карфагена. Но, во всяком случае, существует возможность, что союзниками карфагенян являлись мамертинцы[49].

Сиракузы в эти годы были не в состоянии ликвидировать влияние Карфагена на Сицилию. Поэтому им была нужна более сильная держава. Только когда на Сицилии появился эпирский царь Пирр, положение начало меняться.

По вопросу, какие цели Пирр до своего отправления с Балканского полуострова намеревался реализовать на Западе, ученые спорят. Хотя некоторые античные авторы сообщают, что Пирр с самого начала хотел распространить свою власть не только на большую часть Италии, но и на Сицилию и даже карфагенскую Африку, обстоятельства говорят о том, что Пирр в отношении Сицилии не проявил инициативы, что, когда он вступил на италийскую землю, у него не было еще разработанной концепции под заголовком «Сицилия и Африка».

Хотя Пирр во время римско-тарентинской войны[50] одержал победы над римлянами при Гераклее (280 г.) и Аускуле (279 г.), италийские проблемы не были разрешены в смысле, благоприятном ни для него самого, пи для его италийских союзников. В такой ситуации к Пирру прибыли послы сиракузских тиранов Фенона и Сосистрата, которые просили его вмешаться в дела на Сицилии в пользу сиракузян. Они оба из-за давления, какое оказывали на Сиракузы мамертинцы, оставили свое соперничество и согласились просить о вмешательстве зятя и супруга невестки Агафокла[51]. И Пирр в конце концов согласился.

Как только карфагеняне узнали о цели посольства сиракузских тиранов, они развернули интенсивную дипломатическую и военную деятельность, ибо они понимали, что Пирр в случае его появления на Сицилии не ограничится устранением мамертинской опасности, но сделает все возможное, чтобы уменьшить или вовсе уничтожить карфагенское влияние, в это время преобладавшее на острове. Поэтому они в 279–278 гг. заключили союзы с мамертинцами, будущими противниками Пирра, и римлянами, которые уже являлись его противниками. Договор, заключенный между карфагенянами и римлянами, в частности, предусматривал следующие положения: 1) как карфагеняне, так и римляне имели право заключить письменный договор с Пирром; 2) если одна из сторон заключает письменный договор с Пирром или обе стороны заключают письменный договор с Пирром, то этот договор или эти договоры должны предусматривать, что в случае нападения на область одного из двух (нынешних) союзников тот партнер по договору, который не подвергся нападению, будет иметь право (и обязанность) прийти другому на помощь; 3) в случае оказания помощи карфагеняне должны предоставить корабли для транспортировки туда и обратно независимо от того, идет ли речь о «римской» или «карфагенской» области; 4) каждый из двух партнеров должен сам содержать свои войска; 5) карфагеняне обязаны во время военных действий на море прийти римлянам на помощь; 6) никто из двух партнеров по договору не имеет права принуждать экипажи кораблей второго партнера участвовать в войне на суше. Отсюда однозначно следует, что карфагеняне при заключении этого договора в первую очередь имели цель помешать римлянам заключить с Пирром договор, который был бы направлен против их интересов. Силы Пирра должны были быть связаны в Италии и держаться вдали от Сицилии.

Договор был заключен во второй половине 279-го или первой половине 278 г. Еще до заключения договора карфагеняне направили свой флот силой в 130 кораблей под командованием Магона в устье Тибра, чтобы доказать свое желание сотрудничать.

После того как Пирр в течение двух лет и четырех месяцев воевал в Италии, он решил с восемью тысячами пехотинцев, неизвестным числом всадников и также неизвестным количеством слонов переправиться на Сицилию. Но, поскольку карфагеняне, хотевшие помешать новому Агафоклу захватить власть, окружили Сиракузы с суши и моря, а Мсссана находилась во власти мамертинцев, Пирр был вынужден использовать другую гавань. Еще до ухода Пирра карфагеняне вместе с 300 римлян напали на италийский город, стоявший на стороне эпирота, по-видимому Локры, но были разбиты. Поэтому они были вынуждены довольствоваться попыткой помешать высадке войск Пирра, используя свои сицилийские базы. Но это им не удалось. Пирр спокойно высадился в Тавромении, где его приветствовал тиран города Тиндарей. Снова, как это уже было во времена Тимолеонта, карфагенский флот не сумел помешать вторжению несицилийских войск. Пирр заключил союз с Тиндареем, усилил свою армию тавро-менийскими войсками и двинулся дальше к Катане. Катана тоже его радостно приняла. Здесь он высадил свои войска на сушу, чтобы оттуда они двинулись к Сиракузам. Сам он с флотом поплыл на юг, ожидая в любой момент появления карфагенского флота. Но ни один карфагенский корабль не появился на горизонте. Пирр безопасно высадился в Малой гавани. Фенон передал ему Остров, Сосистрат — город. Для объяснения причин бездействия своего флота карфагенская сторона распространила заявление, что флот потому избегал сражения, что он не располагал необходимыми силами, ибо 30 кораблей были откомандированы для выполнения другой важной задачи. Вероятно, Магон испугался в случае нападения на флот Пирра оказаться между двумя фронтами, ибо сиракузяне располагали сильным флотом, который, по-видимому, большей частью был построен еще Агафоклом. Пирр, конечно, не рассчитывавший достичь Сиракуз столь просто, теперь смог существенно увеличить свой военный потенциал. Оба тирана предоставили эпироту сухопутные войска численностью в десять тысяч человек, флот из 140 кораблей, деньги из государственной казны и все имеющееся вооружение. Тиран Леонтии Гераклид тоже присоединился к Пирру и подчинил его командованию четыре тысячи пехотинцев и 500 всадников. Многие другие города, большей частью находившиеся под властью тиранов, последовали этому примеру. Готовность, с какой многие сицилиоты поддержали Пирра, удивительна. Может быть, она была бы менее великой, если бы карфагеняне не заключили открыто договоры с мамертинскими и римскими «варварами» и если бы впереди Пирра не шла слава гениального полководца. Казалось, вернулись дни Тимолеонта.

Предположительно весной 277 г. Пирр двинулся на запад. Он решил сначала обратиться против более важного из двух «сицилийских» противников. Его ближайшей большой целью был Акрагант. Гела была уже захвачена мамертинцами и разрушена Финтием. Пирр еще находился на пути к Акраганту, когда к нему прибыли послы города Энны и сообщили, что город выгнал карфагенский гарнизон. Они виновато извинялись, что были вынуждены сотрудничать с карфагенянами, что карфагенский гарнизон должен был только защитить их от опасности снова попасть в руки ненавистного Финтия. Когда Пирр подошел к Акраганту, Сосистрат передал ему город и вместе с ним восемь тысяч пехотинцев и 800 всадников, а также не менее 50 «городов» (Диодор), господином которых он был. После этого «царь Сицилии» (Юстин) распоряжался 30 тысячами пехотинцев, 2500 всадниками, флотом свыше 200 кораблей и значительным числом слонов. С этими силами он вторгся в карфагенскую эпикратию. Он овладел городом Гераклеей и'взял город Азоны. После этого селинунтяне, галикейцы, сегестинцы и жители многих других городов перешли на его сторону. Сильнейшего напряжения и много времени потребовал штурм Эрикса. Успех, которого здесь Пирр достиг, произвел глубокое впечатление и на друзей, и на врагов. Во всяком случае, иатинцы добровольно открыли перед ним ворота города. Этим было ликвидировано последнее препятствие на пути к Панорму. Панорм был взят силой. После того как он также захватил крепость Геркты, находившуюся, по-видимому, на Монте Кастелаччо (около Палермо), Пирр стал господствовать над всей карфагенской эпикратией, за исключением Лилибея. Этот последний опорный пункт карфагеняне решили не отдавать ни при каких обстоятельствах. Поскольку они господствовали на море, им было нетрудно пересылать в город войска, оружие и жизненные припасы. Они готовились к длительной осаде. Одновременно они направили послов к Пирру, выражая готовность заключить мир, по которому они отказывались от области своей эпикратии, кроме Лилибея, и готовы были заплатить репарацию. Если верить Диодору, Пирр был готов на таких условиях заключить мир. Однако его «друзья» и представители сицилийских городов настаивали на необходимости отнять у карфагенян их последний опорный пункт. Царь наконец присоединился к аргументам своих советников и начал осаду города. Через два месяца он увидел, что все старания захватить город были напрасны. Поэтому он снял осаду. Вероятно, теперь он увел свои силы на зимние квартиры.

Неудача осады Лилибея стала, как кажется, поворотным пунктом в этой карфагено-греческой войне. С этого времени звезда Пирра, взошедшая над Сицилией, начала меркнуть. Все же эпирот явно лелеял планы, которые были подобны планам Агафокла в его последние годы. Он хотел с помощью сильного флота завладеть господством на море и поставить Карфаген на колени в Африке. Тем самым маленькая проблема Лилибея была бы исчерпана сама собой.

Может быть, уже после взятия Панорма Пирр двинулся в восточном направлении, чтобы рассчитаться с мамертинцами. Во всяком случае, он победил ненавистных «варваров» и захватил много их крепостей. Однако поражение мамертинцев не было ошеломляющим. Суровые бойцы скоро снова были готовы сражаться с Пирром.

После снятия осады с Лилибея Пирр, кажется, все силы сконцентрировал на подготовке вторжения в Северную Африку. Кроме большого числа уже подготовленных кораблей нужно еще было иметь много хорошо обученных матросов и, разумеется, значительные финансовые средства. И то и другое ему должны были дать сицилийские города. Но так как многие политики большинства городов явно нс были воодушевлены планами царя, то возникли первые трения. На нежелание городов царь ответил суровостью. Напряжение усилилось. Своего апогея оно достигло, когда Пирр, «который из народного вождя превратился в тирана» (Плутарх), убил Фенона, поскольку подозревал, что тот настроен так же, как Сострат, который сражался па стороне карфагенян. Сицилиоты, в интересы которых совершенно нс входили ни поход в Африку, ни статус подданных эллинистического царя, стали отпадать от Пирра, и часть их обратилась к карфагенянам, высадившим новые войска на Сицилии, а часть — к мамертинцам. Недовольство политикой и личностью Пирра было глубоким и, по-видимому, широко распространилось! Царь увидел, что ему придется отказаться от африканских планов. Так как самниты и тарентинцы просили Пирра возвратиться в Италию, это давало ему по крайней мере возможность сохранить лицо перед сицилиотами. Когда в 275 г. он отплывал, то произнес знаменитые слова: «Какое поле боя мы оставляем карфагенянам и римлянам» (Плутарх).

Карфагеняне и мамертинцы, однако, не хотели дать эпироту возможность спокойно проститься с Сицилией. В то время как карфагеняне напали на него вблизи пролива и потопили много его кораблей, мамертинцы, которые с десятью тысячами человек уже до Пирра переправились в Южную Италию, в непроходимой местности напали на его войска и многих убили. Тем не менее Пирр с 20 тысячами пехотинцев и тремя тысячами всадников сумел добраться до Тарента.

Чрезмерность политики Пирра предотвратила потерю карфагенянами их сицилийской эпикратии. Более того, после ухода Пирра их позиции, кажется, стали еще сильнее, чем они были до высадки Пирра. Некоторое время еще происходили столкновения с сиракузянами, в ходе которых во главе сиракузского государства встал Гиерон. Эти столкновения, детали которых нам неизвестны, происходили самое позднее в 271 г. (?) (битва при Киамосоре). Какие меры, в частности, принимали карфагеняне, чтобы урегулировать отношения на Сицилии, неизвестно. Во всяком случае, они сумели восстановить эпикратию в се прежних границах.

Римляне явно не вмешивались активно в военные действия на Сицилии; во всяком случае, договор их к этому не обязывал.

Местом, где разгорелся первый военный конфликт между карфагенянами и римлянами, была Мессана. Но государством, которое превратило Мессану в очаг конфликта, был не Карфаген, не Рим, а Сиракузы, точнее — Гиерон (II), который в 275–274 гг. захватил власть в городе[52]. Уже с IV в. сиракузяне пытались включить Мессану в область своего господства. Ни одна из этих попыток не увенчивалась длительным успехом. Это не сумел сделать и Гиерон, который продолжал следовать традиционной политике сиракузян в отношении мессанцев.

Новая нота в борьбе вокруг Мессаны появилась тогда, когда с 280-х гг. ее властителями стали не граждане города, а оскские солдаты. Эти так называемые мамертинцы (такое название они получили от имени италийского бога войны Мамерка) были наемниками Агафокла. После смерти своего нанимателя они завладели Мессаной и убили либо изгнали прежних жителей. Негативный имидж этих ландскнехтов хорошо служил целям Гиерона, который смог выступить в роли передового борца за дело греков и так лучше скрыть свои державные цели. После поражения, которое он потерпел в первом столкновении в 271 (?) г. у Киамосора, он одержал победу в 269 г. в сражении у Лонгана. А когда теперь Карфаген в лице своих полководцев вмешался и не дал Гиерону завладеть Мессаной, это соответствовало традициям его политики. Гиерон был вынужден уступить карфагенскому давлению и возвратиться в Сиракузы, ибо карфагенские силы превышали его армию.

Гиерон свои планы только отложил, но не отменил. В 264 г. он возобновил войну против мамертинцев. Он достиг Мессаны и начал осаждать город. Мамертинцы снова обратились к карфагенянам с просьбой о поддержке, и те ее оказали. Офицер по имени Ганнон защитил город, расположив в нем гарнизон. Гиерон снова возвратился в Сиракузы.

Если до сих пор военные столкновения проходили в соответствии с традиционными правилами игры за господство над Сицилией, то в 264 г. они приобрели новое измерение в результате вмешательства римлян.

Поскольку Рим своим вмешательством в сицилийские дела, казалось, сделал первый, но решающий шаг в достижении мирового господства, то уже в древности оживленно обсуждались вопросы, связанные с этим событием, и прежде всего — вопрос о виновнике войны. Дискуссия о событиях 270–264 гг. и сегодня еще не завершена. Отсутствие согласия современных историков во многих вопросах, имеющих отношение к началу I Римской войны, прежде всего связано с тем, что античные историки описывали эти события весьма тенденциозно.

Если мы доверимся только изложению Полибия, то присоединимся в основном к взглядам раннего анналиста Кв. Фабия Пиктора, ибо Полибий, как кажется, при создании той главы, в которой речь идет о начале I Римской войны, опирался преимущественно на произведение Пиктора, который написал свой труд около 200 г. в проримском духе. Если же мы последуем только описанию, данному Диодором, то воспроизведем карфагенский взгляд на вещи, потому что Диодор использовал в качестве оригинала произведение или Филина из Акраганта, или Силена из Кале Акте, а они оба писали с позиции, дружественной Карфагену. А приняв только высказывания византийского писателя Зонары, мы встанем на «национально-римскую» точку зрения анналиста, так как Зонара сокращал труд Диона Кассия, а тот, свою очередь, воспроизводил произведение некоего анналиста. Большинство современных историков, во всяком случае, наибольшее доверие оказывают описанию Полибия, и прежде всего потому, что как историк он пользуется хорошей репутацией, а раннеанналистический историк Пиктор, чей труд служил оригиналом для Полибия, может, как кажется, претендовать на большую достоверность, чем его анналистический коллега (говорящий у Зонары).

Полибий рассказывает о событиях, приведших к началу I Римской войны, следующее. Мамертинцы из Мессаны, ставшие своими грабительскими походами опасными для большей части Сицилии, были разбиты Гиероном в битве у Лонгана. После этого сражения Гиерон возвратился в Сиракузы, где был провозглашен царем. А мамертинцы, которые после карательной экспедиции римлян против кампанцев из Регия не могли больше рассчитывать на помощь своих кампанских товарищей, были вынуждены обратиться к внешней помощи. Однако в городе были две партии. «Одни» обращались к карфагенянам, ибо в городе находился карфагенский гарнизон. «Другие» направили послов к римлянам, чтобы поручить им защиту города. Римский сенат колебался. Если, с одной стороны, моральные основания говорили против оказания помощи разбойникам, то, с другой — политические причины требовали помешать карфагенянам укрепиться в Мессане. Поскольку сенат так и не смог прийти ни к какому решению, дело было передано народному собранию и консулы склонили его к решению удовлетворить просьбу мамертинцев. Консул Ап. Клавдий Кавдик был послан с войском в Мессану. Мамертинцы передали ему свой город после того, как избавились от карфагенского гарнизона. Встает, однако, вопрос, а разыгрывались ли события именно так, как описано.

Прежде всего поражает, что Полибий не объясняет, почему Гиерон после победы у Лонгана не воспользовался ее «плодом», т. е. не захватил Мессану. Далее надо отметить, что Полибий соединил два события, а именно два столкновения Гиерона с мамертинцами в 269 и 264 гг. Из-за этого создается впечатление, что обе просьбы о помощи были направлены непосредственно после битвы при Лонгане и карфагенянам, и римлянам. В действительности между битвой при Лонгане и просьбой о помощи, обращенной к римлянам, прошло пять лет. Далее надо отметить, что уже с 269 г. римляне должны были бы вести антикарфагенскую политику, если они действительно страшились, что карфагеняне, завладев Мессаной, планируют нападение на Сиракузы: ведь карфагеняне владели Мессаной не только в 264-ом, но еще и в 269 г. Однако ничто не указывает на антикарфагенскую политику, которую римляне, заключившие в 279–278 гг. договор о союзе с карфагенянами, могли вести до 264 г. К тому же и Полибий по каким-то мало видимым причинам преувеличивает сферу владений карфагенян, когда утверждает, что они не только владели всей Ливией, но и подчинили себе большую часть Испании и, кроме того, господствовали над островами в Сардинском и Тирренском морях[53]. Так что совершенно невозможно, что какой-нибудь римский сенатор в том виде, как это описано, изображал Карфаген как ужасное, пожирающее страны чудовище. Ведь в Испании карфагеняне в лучшем случае владели только прибрежной полосой от Кадиса до Кап Нао, а Эльба находилась вне зоны их влияния. Кроме того, представление об агрессивной политике Карфагена более чем подозрительно. Если карфагеняне и думали о подчинении всей Сицилии, а об Италии уж надо молчать, то время проведения в жизнь этой политики откладывалось на дальнее время. Если и произошли какие-либо изменения в агрессивности внешнеполитических планов, то с римской, а не с карфагенской стороны. И если кто-либо и должен был чувствовать, что ему угрожают, то это Карфаген, а не Рим. И наконец, представляется, что весь пассаж, основанный на фундаментальном противоречии Карфаген — Рим, является скорее продуктом более позднего вйдения мира, чем воспроизведением политических аргументов 264 г. По всем этим основаниям рассказ Полибия о причинах начала I Римской войны не вызывает доверия. Это недоверие возникает уже тогда, когда мы представляем, что Полибий здесь выступает не как беспристрастный историк, а как поклонник римской экспансионистской политики, к тому же зависящий до известной степени от сообщений римского анналиста Пиктора, который, со своей стороны, рассказывает о событиях, естественно, с римской точки зрения.

Но если не доверять Полибию, то возникает вопрос: каковы же были мотивы, подвигнувшие римлян вмешаться в дела Сицилии?

Если бы можно было строить ответ на высказываниях историков, писавших в христианскую эпоху, то ответить на вопрос о мотивах принятия римлянами просьбы о помощи мамертинцев можно было бы относительно спокойно. В то время как Флор говорит о «жадном желании» римского народа завладеть «чрезвычайно жирной добычей», какой была Сицилия, а Ампелий называет наградой за войну «овладение Сицилией и Сардинией, чрезвычайно плодородными островами», Дион Кассий считает, что оба государства проявили «все большую жадность» и «страх» и такое поведение затянуло их обоих в водоворот войны. Однако ясно, что подобные соображения никак не проясняют политические движущие причины событий 264 г. Единственный твердый путь, на котором можно достичь цели при анализе политических мотивов римлян накануне I Римской войны, — это рассмотреть факты в их взаимосвязи и из этого делать соответствующие выводы. Во-первых, прежде всего надо отметить, что в 264 г. римляне переправились на Сицилию с войском, состоявшим только из двух легионов. Тогда они явно рассчитывали, что будущие военные действия, во всяком случае действия в 264 г., будут иметь ограниченный масштаб. Во-вторых, из сообщений Диодора и Зонары, которые в этом пункте вполне достоверны, мы узнаем, что римский авангард занял Мессану еще до прибытия туда Кавдика. Почему Полибий или стоявший за ним Пиктор ничего об этом не говорят? По-видимому, потому что здесь ясно утверждается, что враждебные действия начали римляне, хотя и без объявления войны. В третьих, когда Кавдик уже находился в Регии, карфагеняне прислали посольство в Рим, чтобы предотвратить начало войны. Ничто яснее не доказывает, что карфагеняне не хотели этой войны. В четвертых, перед переправой из Регия Кавдик через послов заявил Гиерону, что римский народ не хочет воевать с ним. Если это сообщение Диодора соответствует истине, а в этом нет оснований сомневаться, Рим (во всяком случае, в этот момент) намеревался воевать не с Гиероном, а с Карфагеном. Это противоречит утверждению, что римляне намеревались выступить только против Гиерона и лишь в ходе военных операций вопреки своим ожиданиям и желаниям ввязались в военные действия против карфагенян. В действительности они хорошо знали, что им предстоят военные действия именно с Карфагеном. О размахе будущей борьбы они, однако, не имели никакого представления.

Вмешательство римлян в сицилийские дела, конечно, не имело ничего общего с заботой о свободе оскских наемников. Но если они испытывали страх перед размером опасности со стороны Карфагена, как нас хотят уверить Полибий или Пиктор, то можно ли говорить не о наступательной, а об «оборонительной» войне со стороны римлян? Все изложенное выше показывает, что и это предположение маловероятно. Фактическое поведение римлян приводит скорее к мысли, что Диодор и его последователи не были столь уж неправы, когда говорили об «алчности» римлян как об их определяющем мотиве. Даже если эта «алчность» в 264 г. была довольно ограниченной, она все же существовала. В ходе последующих военных действий Рим с возрастающей интенсивностью выражал намерение завладеть сокровищами большей части Сицилии. В первую очередь экономические причины определили, что Сицилия становится объектом римского империализма.

Почти сразу в 264 г. начались военные действия между Карфагеном и Римом. Доминирующая морская держава и самая сильная сухопутная держава Западного Средиземноморья столкнулись в авантюре, последствия которой предвидеть было невозможно.

Военные действия начались с высадки военного трибуна Г. Клавдия в Мессане. Эта высадка была очень хорошо подготовлена дипломатически. Если бы это было не так, то на происходившем сразу после этого народном собрании мамертинцев он едва ли мог бы выступить так, как он выступил. Он потребовал, чтобы Ганнон, командир карфагенского гарнизона города, который отступил на акрополь, был вызван на народное собрание. Сначала карфагенянин отказался подчиниться, либо считая ниже своего достоинства подчинение требованиям римлянина, либо опасаясь покушения на свою свободу или даже жизнь. Но затем он все же пришел, боясь, что мамертинцы могут счесть его отказ появиться за недружеский акт и, обвиняя его в этом, озлобясь, в конце концов бросятся в объятия римлян. Может быть, он мог бы своим появлением предотвратить грозящий развал карфагено-мамертинского альянса! После долгих и раздраженных дебатов, которые не привели к сближению различных точек зрения, римлянин, а не мамертинцы напал на командира карфагенского гарнизона и потребовал заключения его в тюрьму. Мамертинцы согласились с этим. Конечно, Г. Клавдий заранее обговорил эти меры с ведущими мамертинцами; иначе оп не мог бы сделать такой шаг. Образ действий римлян являлся новой провокацией, на которую карфагеняне были вынуждены ответить энергичными контрмерами. Прежде всего они должны были очистить Мессану. Они были вынуждены это сделать, ибо римляне и мамертинцы могли использовать Ганнона как заложника по отношению к гарнизону.

В Карфагене Ганнон дружеского приема не нашел. Тогдашние власти за его неудачу осудили его на смертную казнь. Кроме того, сенаторы решили послать в Рим посольство, которое передаст правительству ультиматум и в соответствии с действующими положениями так называемого Филинова договора потребует ухода римских войск из Мессаны и всей Сицилии до определенного срока. Если римляне это требование не выполнят, то они будут находиться в состоянии войны с карфагенянами. Одновременно они вывели флот, который взял курс на Сицилию.

Когда прошел срок ответа римлян на карфагенский ультиматум, а римляне так и не ответили на их требования, флот карфагенян под командованием Ганнона, сына Ганнибала, вошел в пролив. База флота находилась около мыса Пелориада, а сухопутная армия разбила свой лагерь возле Син. Карфагеняне явно намеревались осадить Мес-сану. В этом, к несомненному удивлению многих современников, их поддержал Гиерон, который заключил с ними союз и расположился лагерем у Халкидской горы. «По его мнению, благодаря этому альянсу он получал возможность решительно укрепить свои позиции по отношению к Риму и, может быть, добиться, чтобы сенат уступил давлению союзных сил» (Вельвей). Впрочем, со своим флотом карфагеняне господствовали в проливе и следили, чтобы ни солдаты, ни припасы не достигли Мессаны.

Между тем Кавдик, который был одним из консулов 264 г., двинулся к Регию. Когда он захотел переправиться в Мессану, то натолкнулся на Ганнона, который мог оперировать с силами, количественно и качественно превосходившими римлян. Так как Кавдик не был обескуражен своей неудачей и готовился предпринять новую высадку, то Ганнон прибег к последнему средству, чтобы предотвратить продолжение военных действий. Он вернул Кавдику пленных и триеры, которые находились в его руках в Мессанском проливе, и потребовал от него уважать договор между двумя государствами. Великодушный жест Ганнона, однако, не встретил ответной любви у Кавдика. Он отказался принять пленников и корабли и дал тем самым понять, что готов продолжать войну. Возмущенный этим Ганнон приказал послать ответ, что «он не даст римлянам возможности даже помыть свои руки в море» (Зонара). Все же через некоторое время Кавдик сумел ночью незаметно достичь гавани Мессаны. Чтобы использовать момент внезапности, он тотчас напал на Гиерона, который по каким-то причинам никакой карфагенской поддержки не получил. Кавдик рассчитывал на успех. Хотя его кавалерия была разбита, пехота одержала победу. Гиерон сначала бежал на гору, а затем возвратился в Сиракузы.

Теперь Кавдик решился предпринять атаку на великолепно укрепленный карфагенский лагерь. Но он был отбит. Ливийцы, «союзники» карфагенян, сначала, по-видимому, без приказа карфагенского полководца, погнались за бегущими римлянами, но были отброшены в лагерь. Этот частичный успех римлян, как сообщают Дион Кассий и Зонара, произвел такое впечатление на карфагенян, что они больше не осмеливались покидать свой лагерь. В действительности же это Кавдик решил не рисковать вести военные действия перед Мессаной. Напротив, он двинулся к Сиракузам, чтобы поставить на колени союзника карфагенян. Но бои у Сиракуз не оказались решающими. Когда консул понял, что в настоящий момент он не может рассчитывать на захват города, и когда он увидел, что недостаток припасов и вспышка эпидемии начинают подрывать боевую мощь его войска, он отступил от Сиракуз и возвратился в Регий. В Мессане, однако, остался римский гарнизон. Очистили ли карфагеняне полностью или частично свой лагерь у Син? Мы этого не знаем.

Карфагеняне, которые не были достаточно подготовлены для столкновения с господином Италии, ходом действий первого года войны могли быть удовлетворены. Римляне не добились решающего успеха, и Гиерон остался верным альянсу. И проблема Мессаны, как они надеялись, скоро тоже будет решена.

Нет сведений о том, какие меры приняли карфагеняне зимой 264/263 г., чтобы встретить опасность с севера. Но все же кажется, что они оценили решимость и энергию врага, и сделали все, чтобы укрепить свои военные и политические позиции в своей эпикратии. Однако если они предприняли попытку добиться от Гиерона составления единого стратегического плана, то в этом они явно не преуспели. Недостаточное сотрудничество двух союзников явно стало слабым местом в борьбе против римлян.

В следующем году (263 г.) оба консула, Маний Валерий Мессала и Маний Отацилий Красс, переправились на Сицилию, поскольку в Италии, в отличие от прошлого года, не надо было решать никаких военных задач. Под их командованием находилось свыше четырех легионов (приблизительно 16 тысяч пехотинцев и 1200 всадников), к которым надо прибавить войска союзников. Оба консула, действуя то вместе, то порознь, прошли через области союзников Гиерона и добились того, что большая часть сиракузских союзников присоединилась к ним. В этих обстоятельствах, когда на карту было поставлено его господство, Гиерон осуществил крутой поворот. Он разорвал союз с карфагенянами и заключил с римлянами сепаратный мир на следующих условиях: 1) отказ от власти над союзниками, которые уже перешли на сторону римлян; 2) уплата тысячи талантов репараций; 3) возвращение римских пленных. Римляне одержали значительный успех. Союз между карфагенянами и бесспорным властителем Сиракуз, а подобного союза до сих пор не было, не выдержал нагрузки и разрушился.

Теперь римляне обратились против городов карфагенской эпикратии, но захватить их (за некоторыми исключениями) не смогли. Карфагеняне города в области своего господства, кажется, превосходно укрепили. Но сегестинцы, в течение нескольких столетий являвшиеся верными союзниками карфагенян, теперь перешли на сторону римлян. За ними последовали галикейцы. Зонара сообщает, что сегестинцы убили находившихся в их городе карфагенян и открыли ворота римлянам, так как видели в римлянах потомков Энея. Действительно, троянская легенда могла играть свою роль в переговорах о сдаче. Но гораздо действеннее явно были более важные причины, заставившие сегестинцев поменять партнеров по союзу. Но каковы они были, мы не знаем.

Поскольку приближалась зима, консулы покинули остров и вернулись в Регий. Они не только сумели превратить Гиерона из врага в друга, но и создали некоторые восточносицилийские базы и, кроме того, подчинением Сегесты вонзили шип в плоть карфагенской эпикратии.

Осенью 263 г. карфагеняне решили отказаться от чисто оборонительной тактики, которой они до сих пор придерживались, и перейти преимущественно к наступательной стратегии. С этой целью они переправили значительную часть своих войск на Сардинию, чтобы из этой операционной базы, находившейся поблизости от Средней Италии, угрожать врагу. Они надеялись, что вследствие этого римляне будут вынуждены или вовсе оставить сицилийский театр военных действий, или по крайней мере посылать туда меньшие силы. Однако и в том и в другом предположении они обманулись. Враги организовали хорошо функционирующую систему оповещения и обороны, снабдив ее достаточными силами, и весной 362 г. снова направили на Сицилию сильную армию, точнее — четыре легиона во главе с консулами Л. Постумием Мегеллом и Кв. Мамилием Витулом. Их целью был Акрагант. Если бы Акрагант пал, то замысел завоевать всю западную часть Сицилии почти осуществился. Однако карфагеняне, которыми командовал Ганнибал, сын Гисгона, построили в городе, граждане которого заключили, по-видимому, в 264 г. с ними союз, мощные укрепления, взять которые римляне были не в состоянии. Кроме того, правительство, узнав об осаде Акраганта, послало на Сицилию значительное подкрепление под командованием полководца Ганнона. Из крепости Гераклеи Ганнон двинулся в окрестности Акраганта. Когда он увидел, что войска, окруженные в Акраганте, терпят нужду, он после долгих колебаний решил дать решающее сражение. Он намеревался взять врага в клещи между своей фалангой и войсками, находившимися в Акраганте. Поскольку консулы понимали уязвимость своего положения, они направили сильный отряд в засаду, чтобы позже ударить по карфагенянам, возвращающимся в свой лагерь. Они одержали полную победу. И Ганнибал, который тем временем штурмовал римский лагерь, был тоже отбит. Пока Ганнон бежал в Гераклею, Ганнибал пытался со своими войсками вырваться из Акраганта, ибо положение со снабжением не оставляло ему другого выбора. Его намерение большей частью удалось. После его ухода римляне разрушили город и продали его жителей в рабство. После этого они вернулись в зимний лагерь в Мессану.

В Карфагене возмущение действиями Ганнона было чрезвычайно велико. Вместо него пост генерала был поручен Гамилькару. Предположительно весной 261 г. Гамилькар прибыл на Сицилию, а адмирал Ганнибал, действуя явно из Панорма, пытался опустошить побережье Италии. Несмотря на это, консулы 261 г. Л. Валерий Флакк и Т. Отацилий Красс переправились на Сицилию. Там они не добились никакого успеха, что объясняется, конечно, предусмотрительным и энергичным способом ведения войны со стороны Гамилькара. Какой ценой он добился укрепления воинской дисциплины и сколь жестко он поступал со своими солдатами, можно видеть из того, что он создал из кельтских наемников, недовольных тем, что им до сих пор не заплатили деньги, некий вид «команды смертников»: они должны были отвоевать город, захваченный римлянами, но римляне перед атакой кельтов были предупреждены мнимым перебежчиком. Дело кончилось тем, что римляне, которые были прекрасно проинструктированы и предупреждены, уничтожили всех кельтов.

После ухода консулов с Сицилии Гамилькар тоже принял участие в опустошении италийского побережья. Его успехи придали некоторой части сицилийских городов мужество перейти на сторону Карфагена.

Римляне, в Италии испытавшие всю значимость хорошо подготовленного военного флота, решили прибегнуть к новой стратегии. Они больше не хотели удовлетвориться операциями сильной сухопутной армии на Сицилии, поскольку этими средствами они до сих пор не смогли добиться перелома, и решили бить врага его собственным оружием — флотом. Руководство судостроительной программой было поручено одному из консулов 260 г. Гн. Корнелию Сципиону Азине. Он построил 20 триер и 100 пентер. Другому консулу этого года — Г. Дуилию было поручено командование сухопутной армией. Сципион, который со своими семнадцатью кораблями переправился в Мессану и который там вел переговоры о сдаче города Липары, попал вблизи этого города в ловушку. Офицер Бодон по приказу Ганнибала плыл с 20 кораблями из Панорма в Липару и столкнулся с римским флотом в гавани этого города. Римляне, не умевшие сражаться на море, бежали. Но сам Сципион сдался Бодону, тотчас возвратившемуся с пленным консулом и захваченными кораблями в Панорм. Вскоре, как кажется, именитый пленник был оттуда перевезен в Карфаген. Теперь Дуилий, находившийся на пути на Сицилию, принял командование и над флотом, который тем временем прибыл в Мессану. Получив известие, что карфагеняне опустошают область вблизи Мил, Дуилий решил дать Ганнибалу морское сражение вблизи этого места. Ганнибал, который командовал 130 кораблями, принял его. И произошла сенсация. В первом большом морском сражении римляне разгромили властителей моря. Существенным образом этому успеху способствовало то, что римляне поняли, что надо морское сражение превратить в некий вид сухопутной битвы. Для этого они с помощью крюков и переходных мостков связывались с карфагенскими кораблями и на их палубах вступали в рукопашный бой. Карфагеняне потеряли 50 кораблей, среди которых была и гептера адмирала, раньше принадлежавшая Пирру. Сам Ганнибал с трудом бежал на маленьком судне. В Карфагене он сумел избежать смертной казни только благодаря тому, что предстал перед высшим государственным судом ста четырех.

В это время Гамилькар осаждал Сегесту, ставшую опорным пунктом римлян. Военный трибун Г. Цецилий, который хотел прийти на помощь осажденным, не смог облегчить положение города. Он сам попал в засаду и потерял много своих людей. Только победоносный Дуилий снова лично принял командование сухопутной армией, оставленной в Регии, и смог «[в течение д]евяти [дней]» (надпись Дуилия) снять осаду с города.

После неудачи под Сегестой Гамилькар, возможно, отступил в Па-норм. Во всяком случае, там он находился, когда узнал, что между римлянами и их (сицилийскими?) союзниками возникли разногласия по вопросу, кому должен быть присужден почетный приз за храбрость перед лицом врага. Союзники обвиняли римлян в чрезмерно непримиримом поведении и даже разбили свой лагерь между Фермой и Паропом. Эту размолвку использовал Гамилькар. Он напал на римских союзников. Почти четыре тысячи врагов потеряли в этом сражении свою жизнь.

Римская победа при Милах не изменила решительным образом ситуацию на Сицилии. Карфагену не представляло больших трудностей компенсировать потери в людях и материале. В пунической метрополии не распространилось уныние — наоборот, карфагеняне предприняли новые усилия для противодействия римской опасности. Это видно из того, что преемник Ганнибала Ганнон, вероятно, весной 259 г. во главе сильного флота направился на Сардинию. Но если карфагеняне по-прежнему рассчитывали на Сардинию как на свою прочную военную базу, то скоро им пришлось в этом разувериться. Л. Корнелий Сципион, один из консулов 259 г., во главе флота, вера в силу которого укрепилась после Мил, появился также в Тирренском море. Теперь борьба развернулась не только за господство над Сицилией, но и за власть в Западном Средиземноморье. «Римляне осмелели на море и уже напали на Сардинию». Сципион действовал в соответствии с планом сначала завладеть Корсикой, а затем, используя эту базу, иметь возможность вторгнуться в Сардинию. Его план удался. После захвата Алерии (карфагеняне, возможно, заключили с гражданами Алерии союз) ему уже было нетрудно завладеть другими стратегически важными пунктами острова. Когда он переправлялся с Корсики на Сардинию, на горизонте появились два карфагенских корабля, но они скоро отвернули. Они не могли вступить в бой с намного превосходящими в численности римскими судами. Предположительно речь шла о карфагенской флотилии, осуществлявшей прибрежный патруль. Консул беспрепятственно высадился вблизи Ольбии. Когда, конечно, флот Ганнона появился вблизи Ольбии, Сципион счел самым разумным возвратиться в Рим; по-видимому, на его кораблях было мало матросов. Летом 259 г. он, однако, снова прибыл на Сардинию и там воевал весьма успешно. В какой-то местности, которая нам точно не известна, он разбил карфагенского адмирала Ганнона, потерявшего в этом сражении жизнь. После этого сенат, по-видимому, наградил Сципиона триумфом «(за победу) над пунийцами и Сардинией с Корсикой» (триумфальные фасты), который он отпраздновал в первой половине февраля 258 г.

На Сицилии Гамилькар продолжил свои наступательные действия. Вероятно, в этом году он снова овладел городом Камариной, хотя и с помощью предательства, а затем таким же образом и Энной. Но прежде всего он превратил Дрепану в сильную крепость, переселил жителей Эрикса в этот новый укрепленный город и собрал там самые разнообразные припасы. Дрепана, как Гераклея и другие места, должна была стать одним из пунктов, непреодолимость которых должна была сломить сопротивление римлян. Гамилькар сумел, по крайней мере в 259 г., принудить своего противника Г. Аквилия Флора к обороне. В этом году римляне на Сицилии испытывали только неудачи. Зиму 259/258 г. Флор провел не на континенте, а на острове, чтобы с лучшими надеждами на успех воспрепятствовать дальнейшему распаду римской власти.

В следующем (258 г.) году римляне предприняли усиленные меры, чтобы восстановить потерянный участок на Сицилии. На этот раз оба консула, А. Атилий Кайатин и Г. Сульпиций Патеркул, прибыли на Сицилию. Они попытались взять за рога карфагенского быка и поэтому двинулись к Панорму, ибо там карфагенские войска располагались на зимних квартирах, а было это в середине апреля. Но поскольку карфагеняне не захотели принять открытое сражение, а город был сильно укреплен, то римляне были вынуждены искать счастья в другом месте. Они захватили Гиппану, Миттистрат, Камарину, Энну и другие места, находившиеся под карфагенской властью. Следующей целью была Липара. Но Гамилькар опередил римлян, подошедших туда под командованием Кайатина, занял город и неожиданной атакой уничтожил множество врагов.

Пути Кайатина и Патеркула разошлись, кажется, около Панорма. В то время как Кайатин пересекал Сицилию, Патеркул отправился на Сардинию. Там он опустошил обширные районы острова. Новый и, если верить Орозию, старый адмирал Гасдрубал своими силами смог оказать лишь незначительное сопротивление. Когда Патеркул даже подумывал отплыть, как когда-то Агафокл, в Африку, с якоря снялся Ганнибал, чтобы поддержать родину. Противоположный южный ветер, однако, заставил обоих возвратиться на Сардинию. Наблюдение за реакцией Ганнибала привело Патеркула к мысли симулировать новое отступление и загнать карфагенский флот в ловушку. И это удалось. Римляне потопили большую часть судов противника и завладели остальной частью, направляющейся к побережью. Сам Ганнибал из-за плохой видимости не смог достичь гавани Сульциса и вместе с теми, кто добрался до суши, бежал в город. Там, кажется, он был убит возмущенными карфагенянами. Все же год завершился на Сардинии неудачно для римлян. Преемник Ганнибала Ганнон в неизвестном месте нанес римлянам, действовавшим теперь совершенно беззаботно, поражение. В конце года окончание войны отстояло еще дальше, чем в его начале.

В следующем году (257 г.) римляне сконцентрировали свои сухопутные и морские силы в сицилийском пространстве. Консул Гн. Корнелий Блазион явно принял командование над войсками, которые до того находились под командованием проконсула Кайатина, а консулу Г. Атилию Регулу было поручено командование флотом. Единственным значительным событием этого года было морское сражение у Тиндариды. Карфагеняне, которые под командованием Гамилькара в это время, как кажется, отплыли от Липары (неизвестно, с какой целью), очевидно, не ориентировались в позиции римского флота, который стоял на якоре у Тиндариды. Поэтому, когда они оказались вблизи римской якорной стоянки, то двигались довольно разрозненно. Регул отметил это, а также большое численное преимущество, какое имел римский флот над карфагенским, и решил использовать ситуацию. Однако достиг он лишь частичного успеха: римляне захватили 10 и потопили 8 карфагенских кораблей, а карфагеняне уничтожили 9 римских кораблей, причем корабль Регула ускользнул с большим трудом. Несмотря на посредственный успех, сенаторы почтили Регула триумфом: «Консул Регул за морскую победу над пунийцами отпраздновал триумф» (Триумфальные фасты).

Сухопутные силы римлян застыли в глубокой обороне. Восходила ли эта позиция к приказу сената, решить невозможно. Мы также ничего не знаем об оперативных целях карфагенян в этом году. Но каковы бы ни были цели обоих государств и что бы в 257 г. на Сицилии ни случилось, это была последняя фаза покоя перед началом бури.

В следующем, 256 г. военные действия I Римской войны должны были достигнуть своего апогея. В этом году впервые римский флот высадился на побережье Африки. Римляне намеревались перенести войну в Африку, чтобы заставить карфагенян очистить Сицилию. Для достижения этой цели им было необходимо прежде всего усилить свой военный инструмент — флот. Проведение в жизнь новой римской судостроительной программы, естественно, не осталось незамеченным карфагенянами. Карфагенское руководство тоже приняло все меры, чтобы усилить боеспособность своего флота. Враги должны были быть побеждены в решающем морском сражении, и это должно было воспрепятствовать им переправиться в Африку. Таковы были исходные позиции обеих сторон весной 256 г. Римляне, которые летом этого года в своем опорном пункте Экноме завершали последние приготовления перед предстоящими им столкновениями, якобы располагали флотом более чем в 330 кораблей, которым карфагеняне, шедшие из Гераклеи Минои через Лилибей и дальше к Экному, противопоставляли, опять же якобы, 350 кораблей. Даже если эти цифры Полибия преувеличены, все же ясно, что, по крайней мере, римляне никогда не имели более сильного флота. Можно предположить, что они были убеждены, что от исхода морского сражения этого года зависит большей частью исход войны.

Морское сражение у Экнома завершилось в пользу римлян в первую очередь потому, что сражающееся более сильное левое крыло карфагенского флота не смогло одолеть «первый флот» консула Л. Манлия Вульсона Лонга и «второй флот» консула М. Атилия Регула. По-видимому, карфагеняне, несмотря на урок Мил, еще не нашли подходящего противодействия римским «воронам»[55]. Поражение Гамилькара повлекло за собой и поражение правого крыла, сражающегося под командованием Г аннона. В то время как римляне оплакивали потерю лишь 24 кораблей, карфагеняне потеряли не только 50 кораблей, которые были потоплены, но и еще 64 судна, которые были вместе с их экипажами захвачены римлянами.

После сражения римляне отплыли в Мессану, чтобы там завершить последние приготовления к переправе. Через некоторое время сюда прибыл Ганнон, один из побежденных карфагенских адмиралов, чтобы представить предложения о мире. Зонара утверждает, что Гамилькар, другой адмирал, посылкой этого посольства только стремился выиграть время, ибо надеялся на прибытие новых сил из Карфагена. Это кажется сомнительным. Во всяком случае, кажется, римляне не вступали в долгую дискуссию относительно карфагенских предложений; они не хотели ставить на карту добытое военное преимущество. Тогда Гамилькар и Ганнон сделали последнюю сомнительную попытку перехватить вышедший из Мессаны римский флот во время его движения в Африку. Они применили в этом сражении тактику «окружения», но не добились никакого успеха, ибо римляне сумели прорваться со стороны Ганнона. Сразу после этого нового поражения Ганнон отправился в Карфаген, чтобы защитить город от ожидаемого римского нападения. Гамилькар же, наоборот, вернулся на Сицилию.

Между тем римляне добрались до Африки, они собрались у мыса Бон и высадились у Аспиды. Они захватили Аспиду, сделали этот город своей операционной базой и стали опустошать окружающую местность, захватив 20 тысяч пленных. Из Рима им пришел приказ, чтобы Вульсон с большей частью флота и пленниками возвратился в Рим, а Регул остался зимовать в Африке. Очевидно, они полагали нанести в следующем году решающее поражение Карфагену. Итак, Регул с 15 тысячами пехотинцев, 500 всадниками и 40 кораблями остался в Африке. Карфагеняне сначала избрали новыми полководцами только Гасдрубала, сына Ганнона, и Бостара, но затем послали на Сицилию за опытным Гамилькаром, который, как можно думать, должен был стать третьим равноправным полководцем. Гамилькар привел с собой 5 тысяч пехотинцев и 500 всадников. «Триумвират» решил не ограничиваться лишь обороной Карфагена, но и не дать римлянам овладеть равниной. Бой произошел около города Адиса (?). Он закончился, очевидно, вследствие тактической бездарности Гамилькара нс в пользу карфагенян. Следствием было то, что римляне смогли теперь считать себя хозяевами равнины. Они укрепились в городе Тунете и расположили там, как когда-то войска Агафокла, свою постоянную стоянку. Вдобавок ко всем несчастьям подняли мятеж нумидийцы. Сельское население в ужасе бежало в город. Но в городе царило малодушие и вдобавок начался голод. В этой грозной ситуации карфагеняне умоляли о начале мирных переговоров. Главой посольства, прибывшего в лагерь Регула, был Ганнон, сын Гамилькара. Однако Регул выдвинул такие условия, какие могли быть приняты только после полной капитуляции. Пораженные и озлобленные, послы вернулись в Карфаген. Сенат решил продолжать войну.

В это время в Карфагене появилось большое войско греческих наемников, поскольку военные действия между Птолемеем II и Антигеном Гонатом[56], кажется, уже подходили к концу или даже вовсе завершились. Среди этих наемников был спартанец Ксантипп, опытный офицер, который приобрел доверие карфагенского руководства. Ксантипп понял, что поражение карфагенян было вызвано не слабым военным потенциалом (наоборот, на него произвела впечатление величина этого потенциала, и особенно сила кавалерии и число слонов), а неспособностью полководцев. Под влиянием Ксантиппа карфагенское руководство решило перейти к наступательной войне. Карфагеняне вывели в поле приблизительно 12 тысяч пехотинцев, 4 тысячи всадников и около ста слонов.

Сражение, которое развернулось весной 255 г. вблизи Тунета, было в первую очередь решено охватывающей атакой превосходящей карфагенской кавалерии. Потери римлян были ошеломительными. Только 2 тысячи человек, которые сражались на правом крыле, смогли спастись. Им удалось прорваться в Аспиду. 500 человек, среди которых был и сам Регул, попали в карфагенский плен.

После того как известие о катастрофе Регула пришло в Рим, сенаторы решили оставить прежнюю стратегию относительно Африки и ограничиться вывозом людей, прорвавшихся в Аспиду. Операция, проведенная под руководством консулов Сер. Фульвия Петина Нобилиора и М. Эмилия Павла, стала полностью успешной. Карфагенский флот, состоявший из 200 кораблей, около мыса Бон был явно побежден римским флотом, насчитывавшим 350 кораблей. Карфагеняне, кажется, потеряли 24 корабля, римляне — девять. Но на обратном пути около Камарины римлян постигла ужасная катастрофа. Полибий считает ее самой большой морской катастрофой в истории. Из 364 кораблей римляне потеряли 284 явно из-за неправильного поведения консулов, которые двигались вдоль южного побережья Сицилии, чтобы произвести впечатление на жителей городов, там находившихся, и заставить их перейти на сторону римлян.

Успех у Тунета и катастрофа у Камарины вызвали у карфагенян новый подъем. Они усилили свои вооружения явно в убеждении вновь вступить в перипетии войны.

Однако в первую очередь карфагеняне навели порядок в собственном доме, в Северной Африке. Эта задача была поручена Гамилькару. Гамилькар поступил жестко. Вождей племен, которые восстали против карфагенян, он распял, а в качестве штрафа потребовал тысячу талантов серебра и 20 тысяч голов рогатого скота. Как долго продолжалось умиротворение нумидийского хинтерланда, неизвестно.

Во всяком случае, выполнение этой задачи не помешало карфагенянам вновь развернуть свою активность на Сицилии, хотя и в меньшем масштабе. Еще в 255 г. Карталон, который явно принял сицилийское командование от Гамилькара, в этот промежуток времени (т. с. в период от 262 до 255 г.), захватил и разрушил вновь заселенный Акрагант. Других, больших, успехов Карталон в этом году не достиг, вероятно, потому, что карфагенские войска в это время были заняты в основном в Северной Африке.

Римляне, несмотря на большую неудачу, ни в коем случае не растерялись. В рекордное время, всего за три месяца, они построили 220 кораблей и в следующем году (254 г.) повели их под командованием консулов Гн. Корнелия Сципиона и Азины А. Атилия Кайатина к Сицилии. В Мессане они присоединили к себе остатки флота предыдущего года, так что теперь они могли наступать на северном побережье Сицилии с 300 кораблями. Им не нужно было бояться нападения карфагенского флота, так как карфагеняне в это время еще не направляли на Сицилию большие морские эскадры. Кефаледий попал в их руки в результате предательства. Дрепану захватить они, однако, не смогли, т. е. Карталон пришел на помощь осажденному городу. Панорм же, «самый значительный город провинции карфагенян» (Полибий), пал, а именно после завоевания Нижнего города и на основе соглашения. Это соглашение предусматривало, с одной стороны, передачу гражданами Панорма города римлянам, а с другой — предоставление римлянами гражданам возможности выкупа на свободу. Цена выкупа была установлена в две мины (= 200 драхм) за одного человека. Таким путем 14 тысяч жителей Панорма получили свободу, а римляне положили в свою казну 2800 тысяч драхм, или 4662/3 таланта серебра. 13 тысяч жителей не смогли заплатить этот выкуп и были обращены в рабство. Впечатление от этого успеха римлян было велико. Иатинцы изгнали карфагенский гарнизон и сдали свой город римлянам. Их примеру последовали граждане — пунического! — города Солунта и городов Петры, Китаттары (?) и Тиндариды. Большая часть северного побережья, часть внутренних районов и некоторые места на южном побережье теперь находились под римским контролем. В конце года Кайатин через Мессану вернулся в Рим, а Сципион остался на Сицилии.

Летом следующего, 253 г. консул Г. Семпроний Блез во главе всех морских сил направился в Африку, точнее к восточному побережью Туниса и в область Малого Сирта. Консул Гн. Сервилий Цепион, кажется, остался на Сицилии и начал осаду Лилибея. Блез высаживался в нескольких местах и разграбил страну. Какова была цель этой акции? Должна ли была повториться стратегия вторжения 256 г.? Очевидно, нет. Может быть, этой операцией надо было нанести как можно более значительный удар по силам Карфагена и этим облегчить захват сильной карфагенской крепости Лилибей. Взятие Панорма, как кажется, увеличило надежды на овладение Лилибеем.

Операция Блеза полного успеха не имела. Когда у острова Меннинг (= Джерба) из-за незнания мелей и закона приливов и отливов Блез попал в бедственное положение, он принял решение вернуться на Сицилию. Полибий утверждает, что его отступление было похоже на бегство. Флот прошел вблизи Лилибея и бросил якорь в гавани Панорма. Время года для комбинированного нападения на Лилибей с суши и моря уже прошло, и Блез решил возвратиться в Рим. Но он выбрал путь не вдоль сицилийского и италийского берегов, а через открытое море. Вблизи мыса Палинур флот попал в бурю, в которой потерял более 150 кораблей.

Потеря почти трех пятых военного флота заставила римлян изменить свою стратегию. Дорогостоящий флот перестает быть инструментом войны. В будущем флот не должен вводиться в дело ни на Сицилии, ни в Африке. Защита Италии может и должна — так полагали в Риме — быть обеспечена численно менее значительным флотом. Все надежды снова возлагались на легионы — традиционный инструмент войны.

Карфагеняне в этом году, кажется, полностью ушли в оборону. По-видимому, их силы были в значительной степени сконцентрированы на урегулировании ситуации в Нумидии и на проведении в жизнь новой программы вооружений.

В следующем году (252 г.) положение изменилось лишь несущественно. Консулы этого года Г. Аврелий Котта и П. Сервилий Гемин были не в состоянии добиться перелома на Сицилии, хотя они смогли завоевать некоторые места, но со значительными осложнениями. Успех завоевания значительного города Гимеры был довольно ограниченным, поскольку римлянам не удалось захватить ни одного жителя города: карфагеняне под покровом ночи смогли эвакуировать все население. В Ферме погибли офицеры римской воинской части силой в тысячу человек из-за хитрости стража ворот города (?), прежде чем город пал. А в случае Липар военный трибун П. Аврелий Пекуниола, вопреки приказу Котты попытавшийся взять штурмом город, потерял большое число своих людей, прежде чем сам Котта смог овладеть городом. Захватить Геркты римляне не смогли, хотя в поле были выведены 40 тысяч пехотинцев и тысяча всадников. И для осады Липары римляне использовали сиракузские корабли. Возможно, уже тогда многим римлянам стало ясно, что решение отказаться от боеспособного флота было ошибкой.

По расположению мест, вокруг которых шли бои, видно, что целью римлян было по мере возможности завладеть всем северным побережьем Сицилии, а также Липарскими островами, чтобы, опираясь на эту защищенную линию, повести наступление на опорные пункты карфагенян. Их расчеты частично оправдались: побережье от мыса Пелориады до Панорма находилось под римским контролем. Однако Геркты, закрывавшие вход в карфагенскую эпикратию, захватить они не смогли. Хотя карфагеняне перенесли некоторые удары, они, как и раньше, удерживали в своих руках важные укрепленные города и крепости Геркты, Дрепану, Лилибей, Селинунт и Гераклею. Но силами для проведения наступательных действий они в этом году не располагали.

В следующем (251 г.) году ситуация должна была измениться. В этом году карфагенский полководец Гасдрубал с 30 тысячами пехотинцев и всадников и 140 слонами прибыл в Лилибей. После того как он присоединил к себе войска, стоявшие в Гераклее, он двинулся, вероятно, уже в 250 г. через Селинунт в направлении Панорма. Один консул этого года Г. Фурий Пацил со своими войсками в это время уже вернулся в Италию, другой, Л. Цецилий Метелл, устроил свою главную квартиру в Панорме. Прибытие Гасдрубала не застало врасплох Метелла, который в это время обладал проконсульской властью. Поскольку он в тактическом отношении превосходил Гасдрубала, то и одержал бесспорную победу. 20 тысяч «карфагенян» и 26 слонов погибли в битве у Панорма, большое число «карфагенян» было взято в плен, и 104 слона частично вместе с их «индийскими» погонщиками попали в руки римлян. Гасдрубал с остатками своего войска бежал в Лилибей и был государственным судом ста четырех заочно приговорен к смертной казни. Позже отбыл посажен на кол.

С победой в римской армии резко повысилась уверенность в своих силах, уверенность, которая после Тунета дошла до самого низкого пункта. Прежде всего сам факт, что на этот раз удалось найти действенное оружие защиты от слонов, придало римским солдатам и офицерам новую уверенность. На карфагенской же стороне господствовала глубокая подавленность. Различные авторы сообщают, что карфагеняне направили в Рим посольство с предложением переговоров об окончании войны и обмене пленными. С посольством прибыл в Рим пленный консул Регул, от которого карфагеняне ожидали посредничества в переговорах. Однако Регул посоветовал продолжать войну, хотя и полностью сознавал, что за это поплатится своей жизнью. Хотя наука отвергает историю с Регулом и рассматривает ее, что совершенно правильно, как легенду, само сообщение о заинтересованности карфагенян после битвы при Панорме в завершении войны нельзя считать сказочным. И в других случаях после тяжелых поражений карфагеняне пытались подвести черту под прошлым, чтобы, понеся в данный момент определенный ущерб, затем возместить его активностью на новом поле. Это полностью соответствовало их купеческому духу. Тогдашние переговоры завершились ничем, так как римляне, как в свое время Пирр предположительно, настаивали на том, чтобы карфагеняне очистили всю Сицилию.

Однако к сдаче всех сицилийских опорных пунктов карфагеняне были еще не готовы. Война продолжилась.

Важнейшим постановлением, которое было принято в 250 г. при консулах Г. Атилии Регуле и Л. Манлии Вульсоне Лонге, стала отмена решения 253 г., по которому было запрещено строительство кораблей, какие должны были действовать вне италийских прибрежных вод. Теперь римляне ввели в строй 50 кораблей. Римляне явно поняли, что без сильного флота взять такой город, как Лилибей, невозможно. Успех под Панормом окрылил их в стремлении построить новый флот.

Оба опытных в морском деле консула приблизительно в конце июня 250 г. со 120 кораблями двинулись к Лилибею. Войска, стоявшие на Сицилии, получили приказ двинуться туда же. Если бы Лилибей был взят, это стало бы величайшей победой римлян и карфагеняне уже не одержали бы победы. Что Лилибей при всех обстоятельствах надо сохранить за собой, карфагенянам было ясно. Комендант города Гимилькон, в распоряжении которого наряду с гражданами города, способными носить оружие, имелось около 10 тысяч греческих и кельтских наемников, принял все мыслимые меры для противодействия атакам римлян. Когда положение города достигло критической стадии и некоторые предводители наемников были готовы начать переговоры с римлянами о сдаче, лояльность ахейского наемника Алексона спасла город от падения в результате предательства; Алек-сон и Ганнибал, сын полководца Ганнибала, убитого в Сульцисе, успокоили греческих и кельтских наемников и укрепили воинскую дисциплину.

После преодоления этой опасной ситуации — в Карфагене об этих событиях еще ничего не знали — значительное подкрепление пришло в Лилибей. Ганнибал, сын Гамилькара, близкий друг полководца Адгербала, с 50 кораблями и 10 тысячами человек смело прошел через вражеские линии и без потерь достиг гавани Лилибея. Обороняющие город силы осажденных этим были существенно увеличены. Все же их было недостаточно, чтобы разрушить осадные сооружения врага. Связанные с этим усилия карфагенян только в более позднее время принесли успех. На этот успех осажденных осаждающие ответили сооружением вала и рва и понадеялись в будущем взять свое. Когда известие об ударе, нанесенном войскам при Лилибее, пришло в Рим, римляне спешно набрали 10 тысяч матросов и в 249 г. под командованием консула П. Клавдия Пульхра сухим путем направили их к Лилибею. Вскоре после прибытия к Лилибею Пульхр решил отплыть в Дрепану, так как был убежден, что может использовать в борьбе с Адгербалом момент внезапности, поскольку, по его мнению, Адгербал ничего не знал о прибытии вновь набранных матросов. Но от карфагенских постов у Дрепаны не скрылось прибытие римского флота. Адгербал быстро подготовился к битве; он явно хотел всеми силами предотвратить блокирование города. Карфагеняне в этом морском сражении одержали победу благодаря опытным морякам, лучшему судовому материалу и превосходящей тактике Адгербала. 93 корабля, большей частью вместе с экипажами, попали в руки карфагенян. Консул бежал приблизительно с 30 кораблями. Позже Пульхр был осужден за государственную измену.

Несмотря, однако, на тяжелое поражение, римляне не остановились в своих военных стремлениях. Л. Юний Пулл, второй консул 249 г., привел на Сицилию 60 военных кораблей и большое количество транспортных судов, чтобы дать войскам, стоявшим перед Лилибеем, необходимое подкрепление и припасы. В Мессане к нему присоединились остатки «лилибейского» флота и других «сицилийских» единиц. По-видимому, планировалось поддержать транспорт с припасами всеми имеющимися в распоряжении боевыми кораблями. Со 120 боевыми и почти 800 грузовыми судами Пулл отплыл дальше в Сиракузы. Кажется, он считал, что из-за расположения опорного пункта карфагенского флота в Дрепане сицилийский южный путь менее опасен, чем северный. Из Сиракуз он отправил половину грузовых кораблей под командованием «квесторов» к Лилибею, чтобы как можно быстрее доставить осаждающим необходимые припасы. Сам он оставался в Сиракузах, ожидая остальную часть своего флота и дальнейшие поставки зерна от союзников из внутренней части острова.

По-видимому, еще до отхода «лилибейского» флота в Мессану, Адгербал приказал Карталону, который с 70 кораблями прибыл на Сицилию, со 100 кораблями напасть на римский флот, стоявший на якоре перед Лилибеем. Нападение Карталона на римскую корабельную стоянку увенчалось, однако, лишь частичным успехом, хотя Гимилькон поддержал акцию флота вылазкой из города.

После получения известия об отплытии первого отряда римского флота из Сиракуз Карталон со 120 кораблями направился к Гераклее. Около Гелы две эскадры встретились. Так как римский флот, которым командовали «квесторы», понял, что он не может принять бой с флотом Карталона, он бросил якорь у Финтия, города, находящегося под контролем римлян. Этот город не имел гавани, но лишь располагал рейдом. Атака Карталона на лагерь римских кораблей привела, однако, только к частичному успеху. После завершения атаки Карталон засел в засаду в устье Галика, чтобы дождаться выхода римлян в море и снова напасть на них.

Когда Пулл со вторым отрядом римского флота выступил из Сиракуз, он еще не знал о происшедшем вблизи Финтия. Карталон, который от своих лазутчиков узнал о выступлении Пулла, решил выйти ему навстречу, чтобы дать бой как можно дальше от первого отряда. Когда карфагенские корабли оказались вблизи римского флота, Пулл понял, что он уступает силам Карталона. Тогда он предпринял попытку вернуться в Сиракузы. Но вблизи Камарины стало ясно, что мысли о дальнейшем бегстве надо оставить. Поэтому он отдал приказ встать на якорь вблизи берега у крутого побережья Камарины. Карталон не счел удачным место для атаки. Поэтому он бросил якорь вблизи мыса, который располагался между двумя отрядами римского флота, и наблюдал за движениями обоих отрядов. Но так как карфагенские кормчие заметили признаки надвигающейся бури, Карталон сменил свою позицию, из последних сил он обогнул мыс Пахин и встал на якорь в сиракузской области. Римский же флот в ужасной буре погиб почти полностью. Опытность карфагенских кормчих предохранила карфагенский флот от подобного несчастья.

Следствием двух катастроф, при Дрепане и Камарине, стало то, что римляне снова покинули море. Карфагенская талассократия опять стала нерушимой.

Пулл попытался противостоять опасному отчаянию тем, что предпринял наступление на карфагенскую эпикратию. Он сумел в октябре 249 г. овладеть городом Эриксом.

В целом в последующее время на фронте не произошло больших изменений, даже тогда, когда, вероятно, весной 247 г. на Сицилию прибыл новый адмирал Гамилькар Молния[57]. Гамилькар даже был вынужден перенести легкий удар, когда римский консул Н. Фабий Бутеон сумел овладеть маленьким островом Пелиадой, лежащим около Дрепаны. После этой неудачи Гамилькар работал над заключением договора об обмене военнопленными. Договор был заключен.

После подавления бунта наемников — с такой проблемой был вынужден бороться еще Карталон — Гамилькар опустошил италийское побережье вплоть до Кум. Хотя такие рейды совершали еще Адгербал в 250 г. и Карталон в 248 г., только Гамилькар при проведении подобной акции добился успеха. Его успехи частично объясняются владением выгодно расположенным опорным пунктом в центре вражеской области — фортом и гаванью Геркт. Здесь он укрепился в 247–246 гг., и, опираясь на эту базу, он подготавливал свои акции. Впрочем, направлены они были не только против италийских берегов, но и против римских «соседей», находившихся в Панорме. Римляне и карфагеняне почти три года вели здесь с переменным успехом ожесточенные бои.

После этого Гамилькар оставил Геркты и отвоевал город Эрике; римские укрепления у подножия и на вершине горы он, однако, взять не смог. Перенесением операционной базы из Геркт в Эрике он, вероятнее всего, преследовал цель дать Дрепане более действенную защиту. У Эрикса, как ранее у Панорма, в течение двух лет, с 244 до 242 г., велась ожесточенная малая война.

Однако решение в бою, в котором оба врага напрягали все свои силы вплоть до полного истощения, пришло не на суше, а на море. Именно римляне учли горькие уроки и поняли, что при применении прежних методов ведения войны конца ей не видно. Казалось, что только с помощью сильного флота можно прийти к окончательному решению. Зимой 243/42 г., через шесть лет после второй катастрофы при Камарине, они взялись за дело и стали строить флот из 200 пентер. Эти корабли строились по образцу пентеры Ганнибала Родосца, которая попала в руки римлян около Лилибея в 250 г. Римское государство, однако, было не в силах финансировать эту дорогостоящую программу строительства флота. Частные лица Рима под ручательство государственной гарантии в случае успеха заполнили эту брешь. С этим флотом в начале лета 242 г. консул этого города Г. Лутаций Катул двинулся к Сицилии. Он стремился использовать момент внезапности, какую должно было произвести появление римского флота, и овладеть гаванью Дрепаны и рейдом Лилибея. Насколько карфагеняне не принимали в расчет появление римского флота, показывает тот факт, что карфагенские корабли в то время возвращались в Карфаген. Хотя Катул после своего появления начал с осады города Дрепаны, он вскоре запланировал, используя свое преимущество, столкновение с карфагенским флотом. Теперь карфагеняне попали в цугцванг. Если они хотели воспрепятствовать поражению или капитуляции войск, стоявших в Эриксе, они должны были снабжать их припасами. Они снарядили флот и назначили его командующим Ганнона. Ганнон весной 241 г. отплыл сначала к Священному Острову (Гиере). Он планировал оттуда незаметно для врага прийти к пристани Эрикса, выгрузить там необходимые продукты, взять на борт Гамилькара и его опытных наемников и затем дать сражение Катулу. Но консул был уведомлен о подходе карфагенского флота. Поэтому он посадил на корабли умелые экипажи и поплыл к западному побережью Сицилии, лежащему напротив острова Эгуссы. И когда Ганнон на следующий день после прибытия римского флота на Эгуссу 10 марта 241 г., используя попутный ветер, взял курс на Тоннару ди Бонаджа, Катул долго не медлил, а, несмотря на неблагоприятный ветер двинулся против карфагенян, ибо хотел помешать соединению войск Ганнона и Гамилькара. Сражение закончилось поражением карфагенян. Результат поражения был ясен: 50 кораблей было потоплено и 70 кораблей вместе с экипажами захвачены римлянами; почти десять тысяч «карфагенян» попало в руки врагов. Остатки флота вернулись на Священный Остров.

Пренебрежение флотом отомстило карфагенянам. Римляне победили карфагенян их собственным оружием: хорошо построенными кораблями, тренированными гребцами, умелыми солдатами, обученными капитанами и превосходящей тактикой.

Когда известие о поражении флота пришло в Карфаген, мнения относительно дальнейших действий разделились. Наконец, убедившись в том, что дальнейшая поддержка войск, сражающихся на Сицилии, невозможна, карфагеняне решили закончить войну. В конечном счете это решение стала выражением усталости от войны. Гамилькару было поручено вести мирные переговоры, и с этой целью ему была предоставлена неограниченная свобода действий. Гамилькар, который в поле не потерпел поражения, принял данное ему поручение и направил послов к Катулу, давшему свое согласие заключить будущий договор следующего содержания: «На нижеследующих условиях, если они будут угодны и народу римскому, должна быть дружба между карфагенянами и римлянами: карфагеняне обязаны очистить всю Сицилию, не воевать с Гиероном, не ходить войною ни на сиракузян, ни на союзников их; карфагеняне обязаны выдать римлянам всех пленных без выкупа; карфагеняне обязаны уплатить римлянам в продолжение двадцати лет две тысячи двести эвбейских талантов серебра» (Полибий)[58].

Однако римское народное собрание не приняло этот договор. Оно послало на Сицилию комиссию децемвиров, которая на месте должна была получить информацию о положении дел. Децемвиры не изменили главные пункты прелиминарного договора, но в некоторых второстепенных пунктах ужесточили требования, налагаемые на карфагенян. Так, они сократили срок уплаты репараций наполовину и потребовали, кроме того, тотчас заплатить еще тысячу талантов; они должны были также очистить все острова, лежащие между Сицилией и Италией, им запретили набирать войска на территории, которой правят партнеры, приказали распространить гарантии мира на всех союзников обоих партнеров. Окончательный договор предусматривал следующие условия: «Карфагеняне должны очистить <как всю Сицилию, так и> все острова, которые лежат между Италией и Сицилией. Обе стороны должны гарантировать безопасность союзников обеих сторон. Ни одна сторона не должна ничего делать на территории, подвластной другой стороне, не набирать там войска и не устанавливать дружбу с союзниками другой стороны. Карфагеняне должны в течение десяти лет заплатить 2200 талантов и немедленно еще тысячу. Карфагеняне обязаны возвратить римлянам всех пленных без выкупа» (Полибий).

Основной результат I Римской войны автор «Ineditum Vaticanum» кратко резюмирует так: «И (римляне) завладели Сицилией, за которую вели войну». Конечно, очистка Сицилии являлась видимым следствием поражения при Эгатских островах. Менее видимым было, возможно, то, что для многих карфагенских политиков 241 г. означал перелом в истории города. Центр тяжести в Западном Средиземноморье очень резко сдвинулся в пользу поднимающегося Римского государства и в ущерб Карфагенскому государству.

О глубоком кризисе Карфагена свидетельствуют события, последовавшие за войной, которые никто не мог предвидеть.

Война была проиграна. Но вскоре оказалось, что конец ужасам еще не пришел. Новая опасность для Карфагенского государства пришла от наемников. Ее столь угрожающий размах связан с тем фактом, что большинство наемников были ливийцами. Только ливийские наемники могли дать мятежу такую основу, которой, казалось, вполне хватало для уничтожения Карфагенского государства. Они одни могли превратить бунт наемников в «Ливийскую войну».

Поводом для мятежа стал отказ соответствующих государственных чиновников выплатить наемникам причитающиеся им деньги. Свой отказ они обосновали нынешней несостоятельностью государственной казны. Однако, по-видимому, при напряжении всех сил найти решение проблемы было бы возможно.

О тяжелом положении государственных финансов информировал также Гисгон, преемник Гамилькара. Поскольку он предвидел трудности, ибо настроение войск уже тогда, как кажется, было возбужденным, то приказал наемным войскам переправляться из Лилибея в Карфаген отдельными отрядами и через определенные промежутки времени. Он хотел дать карфагенским властям время, чтобы достать деньги и по отдельности распустить контингенты. Но существующие власти не согласились с планом Гисгона. Они, наоборот, собрали в Карфагене все наемные войска, состоявшие из ливийских, иберийских, кельтских, балеарских, лигурийских и полугреческих частей, в обманчивой надежде, что смогут с ними договориться о выплате меньших сумм. Для достижения этой цели они, видимо, считали необходимым говорить одновременно со всеми наемниками. Они полагали возможным, что плата всем наемникам равного служебного ранга будет сокращена в равной степени.

Первые столкновения с карфагенскими гражданскими чиновниками еще не были связаны с денежными проблемами. Но они привели к тому, что карфагенские власти потребовали от предводителей наемников обосноваться со своими войсками в городе Сикке, пока не будут высажены остальные воинские части и не будут получены требуемые деньги. Наемники заявили, что они согласны с этим планом, но хотели оставить в Карфагене свое «имущество», к которому они причисляли также жен и детей, поскольку рассчитывали на очень краткое пребывание в Сикке. Однако карфагенские власти не соглашались с этим, ибо боялись, что в таком случае наемники раньше времени вернутся в Карфаген или даже вообще не покинут его. Наемники подчинились, но при этом роптали.

Ничего не делая в Сикке, часть наемников стала рассчитывать на деньги, которые далеко превосходили суммы, гарантированные государством. И все вспоминали о том, что в критических ситуациях карфагенские полководцы не скупились в своих обещаниях. Ожидания были огромны.

Вскоре в Сикку прибыли и остальные наемники. Когда Ганнон, полководец Ливии[59], не только не удовлетворил возросшие надежды, но и стал говорить о сокращении выплаты, произошел взрыв. На разнообразных сходках взволнованно обсуждали новую ситуацию. Ганнон через командиров отдельных групп наемников пытался успокоить возбужденные головы. Это ему не удалось, поскольку командиры, сами находившиеся в тяжелом положении, были больше не в состоянии контролировать свои отряды. Росло недоверие. Наемники считали, что эту миссию намеренно поручили не какому-либо генералу, который на Сицилии давал им обещания, а постороннему деятелю. Возбужденные, а их число достигло 20 тысяч, они двинулись в направлении к Карфагену и разбили свой лагерь около Тунета. Происходящие события поставили карфагенские власти в трудное положение. И расчеты наемников оправдались. Соответствующие карфагенские инстанции стали обращаться с наемниками совершенно предупредительно и пообещали не только выплатить оговоренную плату, но и выполнить их требования, насколько это будет в их силах.

Однако наемники на этом не успокоились. Они выдвинули новые требования. Они обязали карфагенян выплатить им стоимость их лошадей, потерянных во время войны. Когда и это требование было удовлетворено, зашла речь о компенсации стоимости хлеба, который власти задолжали. Солдаты требовали, чтобы расчет производился по наивысшей цене, какая была во время войны. На этот раз, как кажется, карфагенские власти не приняли однозначного решения, но лишь выразили готовность сделать все, что в человеческих силах, для выполнения желания наемников. Спорные пункты должен был решить один из полководцев, командовавших на Сицилии, — это было одно из желаний солдат, высказанных еще Ганнону. Так как Гамилькар из-за того, что снял с себя командование и находился вдалеке, не мог принять участия в переговорах, в качестве посредника они признали Гисгона.

Через некоторое время (точная хронологическая последовательность событий неизвестна) Гистон на корабле прибыл в Тунет. На борту у него были деньги, которые, казалось, должны были гарантировать решение всех возникших проблем. Он выплатил весь долг, который было должно государство, но отсрочил выплату компенсации за лошадей и хлеб. Очевидно, он полагал, что по этим вопросам с наемниками еще можно договориться. Кампанский раб-перебежчик Спендий и ливиец Матос использовали это как повод, чтобы натравить солдат на карфагенян. Матос особенно боялся, что после ухода других наемников карфагеняне устроят жестокое судилище над ливийскими наемниками, чтобы стабилизировать свое господство в Ливии. Зачинщикам быстро удалось увлечь за собой большую часть наемников. Террор, который оба сумели установить наконец столь распространился, что офицеры и простые солдаты, которые осмеливались открыть рот в дискуссии, побивались камнями. Полибий сообщает, что единственное слово, которое наемники понимали, было «бей». Следующим шагом стал отказ наемников от своих бывших предводителей и избрание полководцами Матоса и Спендия.

В самом деле, Гисгон попытался вбить клин между ливийскими и остальными наемниками, поскольку только первым еще не было выплачено возмещение содержания. Когда же ливийцы пожаловались на это Гисгону, тот подлил масло в огонь страстей, сказав, что они должны получить деньги у своего «полководца» Матоса. В ответ на это взбунтовавшиеся наемники разграбили багаж карфагенян, захватили найденные там деньги, арестовали Гисгона и его спутников и поклялись вести войну против Карфагена. Разрыв стал неизбежным.

Ни Ганнон, ни Гисгон, кажется, не сознавали серьезности ситуации.

Обе стороны теперь должны были предпринять все попытки усилиться, чтобы иметь возможность вести войну за само свое существование.

Матос ясно понимал, что его планы будет легче реализовать, если он сумеет превратить мятеж наемников в народную войну. Поэтому он разослал своих посланников в города Ливии (Эмпории, кажется, не подпадали под это определение), чтобы призвать жителей этих городов к общей борьбе за свободу. Только лозунг свободы был возможен в таких обстоятельствах, ибо значительная часть Ливии чувствовала себя эксплуатируемой Карфагеном. Поразительно то, что посланцы Матоса прибыли среди других городов не только в ливо-финикийский город Гиппон Акру, но даже в финикийский город Утику. Очевидно, были основания надеяться, что попытка вовлечь эти города в антикарфагенский фронт не была обречена на полный провал. Последующие события показали, что такое предположение не было абсурдным. В стране широко распространились антикарфагенские настроения особенно потому, что во время последней войны карфагеняне опирались преимущественно на ресурсы Ливии. Они не только удвоили налог с городов, но и требовали половину урожая с полей. К тому же тогдашние полководцы Ливии, и среди них Ганнон, действовали неуступчиво и неумолимо. «Поэтому мужчины нуждались не в подстрекательстве к отходу, а только к вести о нем» (Полибий). Ливийские женщины связывали себя клятвами ничего не скрывать из своего имущества и пожертвовать украшениями ради военной казны Матоса. Почти все ливийские общины приняли участие в восстании и направили войска и припасы в лагерь Матоса.

Чем успешнее казались перспективы ливийцев, тем безнадежнее выглядело положение Карфагена. Длительная война с Римом исчерпала силы Карфагена, сухопутные войска, на которые до сих пор опиралась боевая сила города, находились во вражеском лагере, морские силы были разгромлены у Эгатских островов; на помощь друзей или союзников было мало надежды. Финансовые возможности большей частью были исчерпаны; на поступления из Ливии рассчитывать больше было нельзя. Предметы вооружения были в ограниченном количестве; число готовых к бою военных кораблей было относительно невелико. Тень надежд давали только стены Карфагена, превосходство на море и вероятность того, что не все «союзники» и подданные в Африке, Испании и Сардинии отпадут от метрополии.

Надежды Карфагена возросли, когда ни Утика, к которой подошел Спендий, ни Гиппон Акра, осажденная Матосом, не открыли наемникам ворота. Полководцем был назначен Ганнон. Официально его выбор был обоснован успехами, которых он добился во время Римской войны (тогда ему удалось взять Гекатомпилы), но в действительности этот выбор стал результатом пропаганды антибаркидской коалиции[60]. Ганнон энергично взялся за дело. Он составил из боеспособных граждан города пехотные и кавалерийские части и позаботился о ремонте еще сохранившихся триер, пятидесятивесельных кораблей и больших лодок.

По финансовым и политическим причинам одной из самых тяжелых проблем стала вербовка новых наемников. Можно предположить, что и на этот раз карфагеняне обратились к традиционным регионам вербовки — Испании, Галлии и Лигурии. Но если к этому времени римско-карфагенские скандалы, о которых мы еще будем говорить, завершились, то карфагеняне стали вербовать наемников также в областях римского господства, прежде всего на Сицилии. Это стало возможным, потому что римляне, по достоверным сообщениям Ап-пиана и Зонары, на время Ливийской войны прекратили действие соответствующих параграфов Лутациева договора. Ничто лучше, чем это, нс показывает, в каком тяжелом положении находился Карфаген.

Если верить сообщению Аппиана, то карфагеняне даже предложили римлянам заключить союзный договор. Все же это сообщение вызывает большие сомнения. Вероятно, наоборот, римляне направили в Африку посольство, которое должно было выступить посредником между ливийцами и карфагенянами. Однако ливийцы отказались от всякого посредничества, но предложили подчиниться римской власти. Теперь римляне не приняли предложение. Без всяких результатов посольство возвратилось в Рим.

Поскольку ливийцы, а их было приблизительно 70 тысяч человек, не только осадили два важнейших портовых города Утику и Гиппон Акру, но и удерживали свой лагерь около Тунета и поэтому контролировали Карфагенский перешеек, то Карфаген был отрезан от ливийского хинтерланда. Порой враждебные стычки происходили перед самими стенами Карфагена, дабы запугать жителей города.

Предположительно в следующем году (240 г.) Ганнон с относительно сильной армией и ста слонами отплыл к Утике. Хотя он сначала, используя слонов, одержал недвусмысленную победу над осаждающими, которые отступили к Джебель Менцель Рул, затем при неожиданной контратаке наемников понес значительные потери. Через несколько дней около города Горзы он не использовал явные шансы на победу.

Даже если упущения Ганнона изображались весьма преувеличенно баркидской «партией», эти обвинения были благоприятно приняты большинством карфагенян. Особенно «масса» (Полибий) ждала быстрого и однозначного успеха от человека, который все еще был окружен нимбом непобедимости, — от Гамилькара Молнии. Гамилькар вышел из резерва, в котором он в последнее время находился не добровольно, а вынужденно, и принял избрание полководцем. Однако и Ганнон не был лишен должности полководца Ливии.

Возможно, «Молния» вмешался в военные события уже только весной 239 г. В пользу этого предположения говорит тот факт, что он сначала навербовал новых наемников и поймал и натренировал 70 слонов. Все это требовало значительного времени. Когда Гамилькар покинул Карфаген, в его распоряжении имелось приблизительно 10 тысяч человек — городские всадники, наемники и перебежчики — и упомянутые 70 слонов. Его целью, видимо, было сломать стену изоляции и создать для карфагенских войск оперативный простор. Так как Матос со значительными силами защищал все стратегически важные пункты между Тунисским озером и Баградом, а у единственного моста через реку даже построил сооружение, напоминающее город, Гамилькар решил дождаться благоприятного соотношения ветров и бурь и перевести свои войска через реку непосредственно у ее устья. Его план удался. К удивлению друзей и врагов, он однажды утром, оказавшись уже на левом берегу Баграда, двинулся к «городу у моста». Гамилькар, как кажется, предвидел, что произойдет. Приблизительно 10 тысяч человек, располагавшихся в «городе у моста», и 15 тысяч, под командованием Спендия осаждавших Утику, с двух сторон двинулись на карфагенские войска. Когда карфагеняне уже подумали, что они попали в клещи, Гамилькар решил обратиться в притворное бегство и в ходе этого движения создал специальные формирования из отдельных частей. И свою тактическую концепцию, в которой особую роль играли всадники и слоны, он провел в жизнь. Около 6 тысяч ливийцев и наемников погибло и приблизительно 2 тысячи взято в плен. Часть оставшихся ушла в «город у моста», а другая часть — в лагерь около Утики. Гамилькар продолжил наступление. Сначала он взял «город у моста», гарнизон которого бежал в Тунет, а затем подчинил города хинтерланда — небольшую часть в результате сдачи, большую часть силой.

Матос, лично возглавивший осаду Гиппон Акры, был озабочен получением подкрепления. Его послание к ливийцам и нумидийцам (нумидийцы в данном случае появляются впервые) гласило, что они должны использовать последний шанс в борьбе за свободу. Спендию, который командовал приблизительно 6 тысячами человек различных национальностей, и Автариту, который стоял в главе приблизительно 2 тысяч кельтов, он советовал преследовать войска Гамилькара, по из-за силы вражеской кавалерии и опасности слонов не вступать с ним в бой на равнине.

Из-за прибытия ливийских и нумидийских войск Гамилькар оказался в трудном положении, прежде всего, потому, что он тогда находился на равнине, со всех сторон окруженной горами. Горы и враги, казалось, не давали ему возможности ускользнуть. В этой ситуации очень важной, укрепляющей силой и почти неоценимой психологической победой было то, что на сторону Гамилькара перешел Наравас, вождь приблизительно 2 тысяч нумидийцев. Теперь Гамилькар предложил Спендию дать сражение, и тот его принял. Гамилькар победил не в последнюю очередь благодаря боевой силе нумидийской кавалерии. Кроме того, в качестве важного оружия он использовал слонов. Погибло около 10 тысяч врагов и приблизительно 4 тысячи попало в плен. Спендий и Автарит спаслись бегством.

После этой победы Гамилькар предложил пленникам вступить в карфагенскую армию. Часть пленных это предложение приняла, другая отвергла. Не принявший предложение мог уйти свободным человеком, но при этом его предупреждали, что не будет ему никакого снисхождения, если еще раз поднимет оружие против Карфагена. «Мягкость» Гамилькара произвела на пленников и врагов большое впечатление. Воля к сопротивлению повсеместно слабела. Так Га-милькар достиг двух целей: во-первых, он получил желанное подкрепление карфагенской армии и, во-вторых, добился частичного разрушения боевых сил врага.

Приблизительно в это время наемники, расквартированные на Сардинии, вовлеклись в движение, которое привело к потере острова, а с этим и к самой глубокой неудаче в истории Карфагена. Перед мятежом они явно вступили в связь с коллегами, действовавшими в Африке; возможно, Матос и Спендий вообще были его инициаторами. Восставшие наемники арестовали провинциального наместника Бостара (Бостар в это время, кажется, командовал карфагенскими силами на Сардинии) и других карфагенян и сначала заключили их в крепости неизвестного нам города, а затем убили. Несмотря на тяжелое положение в Африке, карфагеняне были вынуждены направить на Сардинию войска. Командиром этих войск был назначен некий Ганнон. Но его солдаты (очевидно, это были наемники) перешли на сторону восставших, которые после этого не только распяли Г аннона, но и после изощренных мучений убили всех карфагенян, находившихся на острове. После этого они захватили большую часть пунических городов, которые теперь лишились карфагенской поддержки. Таким образом, центры острова оказались под их контролем. Однако когда мятежники, действуя в соответствии со своим планом, попытались подчинить себе весь остров и создать там республику наемников, они вышли за пределы своих возможностей. Старые жители острова сарды объединились и изгнали наемников с острова. Те бежали в Италию. Сарды же, со своей стороны, не проявляли никакого желания снова подчинить остров власти Карфагена.

Тем временем положение наемников в Африке никаким образом не улучшилось. Их вожди начали реагировать чрезмерно нервно, поскольку боялись воздействия пропаганды Гамилькара. На войсковом собрании, созванном, возможно, около Гиппон Акры, они прочитали фальшивое письмо своих коллег, сражавшихся на Сардинии, в котором предупреждалось о небрежной охране Гисгона и других карфагенян. Некоторые элементы в лагере якобы вступили в переговоры с карфагенянами ради освобождения этих пленников. Автарит еще более повысил градус наступившего недовольства, выступив с демагогической речью, причем на финикийском языке, чтобы его могли понять как можно больше людей, в которой потребовал сжечь все мосты для переговоров с Карфагеном. Большинство с воодушевлением согласилось с ним. Гисгон и другие карфагенские пленники, которых было около 700 человек, были убиты после жестоких пыток. Хотя разные люди различных национальностей пытались предотвратить по крайней мере жестокое и бесчестное поведение по отношению к Гисгону и другим кандидатам на смерть, им это не удалось. Наоборот! С криками «бей!» они сами были забиты камнями до смерти. Вожди добились своей цели. После массового убийства карфагенян ни один наемник либо ливиец не мог даже подумать о том, чтобы перебежать к карфагенянам. Никакой милости они больше ожидать не могли. Если было возможно еще более расширить пропасть между двумя сторонами, то мятежникам это удалось. Они отказались выдать трупы убитых ими для погребения, пригрозили, что в будущем с любым вестником или послом карфагенян сделают то же, что с Гисгоном, и приняли решение каждого карфагенянина, которого возьмут в плен, убить, а каждому союзнику карфагенян, который попадет в их руки, отрубать руки и отсылать обратно в Карфаген.

После этой резни карфагеняне направили посольства к Гамилькару и Ганнону, которые действовали отдельно: они должны были удвоить свои усилия и отомстить за смерть жертв. Гамилькар понял, что идти путем «дружелюбия» (Полибий) уже нельзя. Он приказал в будущем всех пленных бросать под ноги слонам. Одновременно он призвал к себе Ганнона, так как был уверен, что только массовое соединение в одной точке сможет привести к решительному повороту. Надежды росли.

Но тут произошли некие события, поставившие под вопрос достигнутое ранее. Во-первых, вскоре выяснилось, что глубоко укоренившиеся разногласия между двумя полководцами ведут к военным неудачам. Во-вторых, транспорт с припасами, направлявшийся в Карфаген из городов района Малого Сирта, потонул во время бури. И в-третьих, и это было самое печальное, отчаявшиеся после почти двухлетней осады Утика и Гиппон Акра, которые до этого были верными союзниками, изменили карфагенянам и открыли свои ворота ливийцам. Чтобы приобрести благосклонность новых господ, жители одного из этих городов, вероятно Утики, убили около 500 солдат посланного им на помощь карфагенского отряда, сбросили трупы со стен и отказали карфагенянам в просьбе дать похоронить убитых.

Удары, полученные карфагенянами, вдохновили их врагов на крупномасштабное наступление. Они уже более не удовлетворялись захватом отдельных пунктов, находившихся под карфагенским господством, но двинулись прямо на центр карфагенской власти, чтобы с уничтожением его добыть все. Они приступили к осаде Карфагена. Эту опасность Гамилькар и Ганнибал, ставший преемником Ганнона, пытались предотвратить, отрезав осаждающих от подвоза продовольствия. Но успеха пришлось ждать еще некоторое время.

В этой ситуации (конец 239 г.?) карфагеняне были вынуждены обратиться за поддержкой к дружественным государствам, прежде всего — Риму и Гиерону II. Инцидент, который произошел в начале войны и нарушил отношения между Карфагеном и Римом, был урегулирован, и римляне, твердо соблюдавшие условия Лутациева договора, были готовы снабдить город своими припасами. Верность римлян договору проявилась прежде всего в двух случаях: во-первых, когда они, несмотря на просьбы наемников, отказались вмешаться на Сардинии, и, во-вторых, когда они не приняли предложение утикийцев о передаче им города. Но может быть, в еще большей степени карфагенян поддержал Гиерон II, поскольку он был уверен, что существование Карфагена обеспечивает и независимость его государства.

Помощь обоих государств, кажется, способствовала тому, что карфагеняне выдержали осаду (239/38 г.?).

Через некоторое время Гамилькар так плотно стянул кольцо вокруг осаждающих войск, что Матос и Спендий оказались вынужденными снять осаду города. Вскоре после этого вожди мятежников выдвинули армию приблизительно в 50 тысяч солдат, которая под командованием Спендия должна была преследовать войска «Молнии», чтобы в подходящий момент и в удобной для себя, т. е. гористой, местности ударить по ним. Спендия поддерживали ливийцы Зарзы и кельты Автарита. Матос, видимо, возвратился в свой опорный пункт — Тунет. В боях, произошедших впоследствии, Гамилькар добился преимущества. Решительный поворот в войне в Северной Африке случился тогда, когда Гамилькар сумел завести вражеские войска в район «Пилы». Поскольку, с одной стороны, мятежники, оказавшись в совершенно неудобной для себя местности (и это неудобство было еще усилено постройками Гамилькара), и не думали вступить в сражение и, с другой стороны, Гамилькар знал, что враг попал в ловушку, некоторое время ничего особенного не происходило. Вожди обнадеживали массы ожиданием помощи из Тунета. Но помощь из Тунета не приходила. Окруженные, если верить Полибию, дошли до того, что стали есть пленных и рабов. Когда настроение войск достигло критической отметки, Спендий, Зарза и Автарит обратились к Гамилькару начать переговоры. Гамилькар согласился. С представителями мятежников, среди которых находились и названные вожди, он заключил соглашение следующего содержания: карфагеняне выбирают десять врагов (в качестве заложников?), а остальные мятежники, одетые только в хитоны, могут свободно уйти. После того как эти условия были приняты, он заявил, что задерживает 10 присутствующих послов. Мятежники, заметив, что их вождей нет, и ничего не зная о содержании соглашения, схватились за оружие, ибо подумали, что с ними поступили несправедливо. В последующей бойне все мятежники, которых, по Полибию, было 40 тысяч, погибли.

Под впечатлением победы Гамилькара большое число ливийцев перешло на сторону карфагенян. Гамилькар теперь уже мог думать о нападении на Тунет, главную опору врага. Он осадил город с юга, а Ганнибал — с севера. Ганнибал тотчас распял перед стенами Туне-та Спендия и его товарищей. Была ли это ненависть? Или Ганнибал хотел подтолкнуть врага к необдуманным действиям? Но необдуманность допустил не враг, а Ганнибал. А именно, когда Матос совершил вылазку, Ганнибал потерпел ощутимое поражение и сам попал в плен.

Мятежники жестоко издевались над Ганнибалом и еще живого повесили на том кресте, на котором прежде висел Спендий. Кроме того, над трупом Спендия они убили еще 30 знатных карфагенян, которые попали им в руки.

Гамилькар был вынужден снять осаду Тунета. Он со своими войсками двинулся к устью Баграда и там разбил свой лагерь. Казалось, все начинается заново.

В этой критической ситуации большинство сенаторов решили, что необходимо объединить все политические и военные силы, дабы закончить войну, продолжавшуюся уже три года. Поэтому они избрали из своей среды 30 человек во главе с Ганноном, который был вновь призван на руководящий пост, и направили их в лагерь Гамилькара, чтобы обсудить с ним меры, какие необходимо принять. 30 сенаторов сумели установить согласие, по крайней мере внешнее, между двумя генералами.

В последующее время карфагеняне снова достигли некоторых успехов. Матос потерпел поражение в небольших боях, как у Лептиса (Малого). В этом случае окрестности городов вблизи Малого Сирта впервые упоминаются как театр военных действий. Матос, позиции которого становились слабее, решил все поставить на карту. Это полностью отвечало желаниям карфагенских полководцев. После того как обе стороны все свои силы, включая гарнизоны, стоявшие в городах, сконцентрировали в одном, неизвестном нам, месте, разыгралось решающее сражение. Победу одержали карфагеняне. Большинство ливийцев пало в битве, остальные бежали в ближайший город, но вскоре сдались. Матос живым попал в руки карфагенян.

Вся Ливия капитулировала. Только Утика и Гиппон Акра продолжали борьбу, ибо не ждали никакого снисхождения. Но вскоре Гамилькар сломил сопротивление одного города, а Ганнон — другого. Оба города приняли продиктованный им мир.

Война, продолжавшаяся три года и почти четыре месяца, завершилась победным парадом солдат и мучительным убийством Матоса и других пленных.

Едва ли хоть один карфагенянин во время празднования победы мог думать, что очень скоро Карфагенское государство переживет новый жестокий удар — потерю Сардинии. Если до этого римляне отвергли предложение мятежников вмешаться на Сардинии, то теперь они к просьбам наемников, которые к тому времени бежали в Италию, нс остались глухими и решили прибрать остров к рукам. Силы Карфагенского государства якобы выросли! После ознакомления с аннексионистскими планами римлян карфагеняне направили в Рим ноту протеста, в которой указывали на свои права, и стали вооружаться, чтобы выступить против тех, кто «вырвал у них остров» (Полибий), а ими они могли считать только мятежных наемников. В ответ на это римляне в форме требования возмещения (rerum repetitio) пригрозили войной на том основании, что карфагеняне вооружаются не против сардов, а против них самих. Хотя карфагеняне вполне могли победить в борьбе с мятежными наемниками и, возможно, даже с враждебными жителями острова, вступить в данный момент в военное противостояние с такой великой державой, как Рим, они были не в состоянии. Поэтому они уступили силе и отказались от владения островом. Более того, римляне потребовали уплатить репарации в размере 1200 талантов за войну, которая не состоялась.

Редко когда Рим показывал свое грабительское лицо так открыто, как при аннексии Сардинии. Многие карфагенские политики сделали из поведения Рима свои выводы.

Зонара сообщает, что в 235 и 233 гг. карфагеняне предприняли на Сардинии новые акции, направленные против Рима. Однако его сообщения не выдерживают критического анализа. Насколько пунические жители Сардинии участвовали в восстаниях, историчность которых бесспорна, — это вопрос, ответ на который едва ли имеется.

Если Корсика находилась под прямым карфагенским контролем в значительно меньшей степени, чем Сардиния, то все же и она к началу карфагено-римского конфликта из-за Сардинии в 238 г. входила в сферу карфагенского влияния. Когда Сардиния перешла к римлянам, то и Корсика попала в орбиту империалистических устремлений Рима. Хотя не все известия, сообщаемые Зонарой об аннексии Корсики, аутентичны, все же нет оснований сомневаться в том, что в 236–231 гг. остров перешел под римский контроль. То, что в эти годы Сардиния и Корсика были связаны многими нитями, ясно и без дальнейшего анализа.

Не позднее окончания сардинского конфликта Гамилькар принял решение вооруженным путем вмешаться в дела Испании. Но для успешного проведения своих планов в жизнь ему было необходимо сосредоточить в своих руках верховное командование над всеми вооруженными силами Карфагена. А это означало, что Ганнон больше не должен быть полководцем Ливии. В период перед созывом народного собрания, на котором должен был решаться вопрос о передаче высшего командования, демократические сторонники партии «Молнии» подготавливали почву для принятия нужного решения. Их задача не была особенно трудной, ибо Гамилькар в тот момент достиг наивысшего почета и уважения. Народ передал ему «стратегию всей Ливии», и притом «на неограниченное время» (Диодор). И в эту стратегию, как кажется, в соответствии с пуническим словоупотреблением включалась и «стратегия Иберии».

Весной 237 г. Гамилькар во главе большей части вооруженных сил покинул Карфаген. Его целью был Гадес. В его окружении находились его девятилетний сын Ганнибал и зять Гасдрубал.

Но каковы были цели, которые Гамилькар преследовал на Дальнем Западе? В древности было широко распространено мнение, что Гамилькар только для того отправился в Испанию, чтобы добыть средства, необходимые ему для возобновления войны с римлянами. Единственный аргумент, какой античные и, следуя им, современные сторонники такого мнения смогли выдвинуть, — это заявление, которое Гамилькар якобы предъявил Ганнибалу, что он «никогда не будет другом римлян» (Полибий). Это, однако, совершенно не указывает на реальное существование реваншистских планов «Молнии». Гамилькара заинтересовала область, к которой Рим до того времени не проявлял никакого интереса. Целью его планов было создание новой территориальной и материальной базы Карфагенского государства: потери, связанные с отделением Сицилии, Сардинии, Корсики, должны быть компенсированы в Испании. В случае достижения этой цели не возникало никакого противоречия между ростом собственного престижа и сосредоточения власти в его руках, с одной стороны, и демократической «партией», с другой — по крайней мере, таково было мнение Гамилькара[61].

Испания, прежде всего южная часть страны, совершенно неизвестной карфагенянам не была. В течение столетий между карфагенянами и испанцами существовали тесные торговые связи, а временами карфагеняне даже вооруженной рукой контролировали местность.

Опираясь на Гадес, Гамилькар развернул свои первые военные акции. Что эти акции имели экспансионистский, а точнее империалистический, характер, не требует никакого объяснения. А превосходство противника в численности Гамилькар преодолел превосходящей стратегией и непревзойденной тактикой. Чем дольше Гамилькар со своими опытными войсками находился в Испании, тем большими становились его успехи.

Особое значение в военных событиях этого года имело столкновение между карфагенянами и «иберами и тартессиями», как выражается Диодор. «Иберы и тартессии» находились под командованием кельтибера Истолатия, который, по-видимому, при создании кельтиберийско-иберийско-тартессийской коалиции представлял необходимую силу. Карфагеняне одержали полную победу. Среди пленных, взятых в этом сражении, были Истолатий, его брат, подчиненные командиры и многие другие представители знати. Три тысячи пленников Гамилькар зачислил в свое войско — подобный опыт у него уже был во время Ливийской войны.

Дальнейшие военные действия велись с неким Индортом, в распоряжении которого имелось войско в 50 тысяч человек. Свыше десяти тысяч пленников были отпущены предположительно за выкуп, кроме самого Индорта. Наказание, которому он был подвергнут — ослепление, пытка и распятие, — говорит о том, что он был изменником. Многие испанские племена были подчинены силой, другие предпочли сдаться еще до ее применения.

Гамилькар в эти годы не прерывал связи с Карфагеном. Большую часть полученной добычи он отсылал в столицу. Его противники, естественно, утверждали, что он лишь хотел таким способом привлечь народ к осуществлению своих планов. И, когда часть нумидийцев задумала использовать отсутствие Гамилькара для мятежа, Гамилькар в качестве полководца Ливии приказал своему зятю Гасдрубалу двинуться в Северную Африку. Гасдрубал смог подавить мятеж. В решающем сражении погибло восемь тысяч нумидийцев и две тысячи были взяты в плен. Члены племен, в той или иной форме связанные с мятежом, были обязаны оплатить свою «сдачу» (Диодор).

После того как Гамилькар добился этих успехов, он дал области, в которой господствовал, военную и административную столицу, основав новый город Акру Левку.

Если Гамилькар полагал, что Испания находится вне кругозора римлян, то он в этом ошибался, так как нет никаких оснований сомневаться в историчности сообщения Диона Кассия, что в 231/30 г. к Гамилькару прибыло «ради разведки» римское посольство. Когда Гамилькар, по словам Диона Кассия, заявил, что его деятельность в Испании никак не направлена против римских интересов, а, наоборот, имеет целью удовлетворить эти интересы, ибо только в Испании карфагеняне могут найти средства для уплаты репараций римлянам, то послы (это опять же сообщает Дион Кассий) вынуждены были принять эти разъяснения. Если Гамилькар действительно объяснял, что карфагенские захваты в Испании вызваны только необходимостью выплачивать репарации (мне это кажется сомнительным), то в глазах римлян это было, по меньшей мере, неубедительно, поскольку, вероятно, в 231 г. был внесен последний платеж. Появление римского посольства, вероятнее всего, было связано с тем, что Гамилькар еще более сознательно, чем раньше, в своей политической концепции затрагивал величие Рима.

Сообщения о смерти Гамилькара зимой 229/28 г. различаются между собой. Если, по сообщению Диодора, он погиб в разлившейся реке, куда его предательски завлек царь ориссов при осаде Гелике, то, по рассказу Аппиана, он пал в открытом сражении. Более вероятным представляется сообщение Диодора.

Гамилькар заложил в Испании основы создания там новой большой карфагенской провинции. Основание Акры Левки и временная связь с ориссами показывают, что он уже взял значительную часть Южной Испании, где находились важнейшие серебряные и медные рудники, под карфагенский контроль. Тот факт, что прежде всего южноиспанская прибрежная зона была охвачена пуническими элементами, в огромной степени облегчал ему эту задачу. Кроме того, его успехи сократили число его карфагенских противников.

И для карфагенских войск, и для находившихся там карфагенских должностных лиц, как кажется, вопрос о преемнике Гамилькара не стоял. Судя по состоянию дел, в качестве полководца Ливии рассматривался только Гасдрубал, зять Гамилькара. Считалось, что только он один мог дать гарантии того, что успешная испанская политика Гамилькара будет продолжена. Ко времени смерти своего тестя Гасдрубал, видимо, находился не в Испании, а в Африке, где все еще занимался решением нумидийской проблемы. После получения известия о смерти Гамилькара он тотчас прибыл в Акру Левку. Военная ситуация, кажется, требовала его присутствия. Войска избрали его, по-видимому, в Акре Левке полководцем, а в Карфагене утвердили этот выбор.

Первой военной акцией Гасдрубала была месть за смерть Гамилькара. Для исполнения этого намерения было использовано 50 тысяч опытных пехотинцев, 6 тысяч всадников и 200 слонов. Царь ориссов пал жертвой мести Гасдрубала, как и все другие, кто был виновен в гибели Гамилькара. Всего 12 племен было втянуто в этот заговор. Гасдрубал захватил городские центры этих племен и свел их к уровню податных городов. Энергичные действия карфагенского полководца, кажется, побудили многие иберийские племена встать под защиту карфагенской власти.

После этой экспедиции Гасдрубал прибегал больше к прянику, чем к кнуту. Его метод оказался успешным. А когда он женился на дочери «царя иберов» (Диодор), его авторитет среди иберов достиг новой высшей точки. Иберийские князья открыли ему свои дома, и члены иберийских племен, имевшие право голоса, назначили его — уникальное событие! — «полновластным полководцем», т. е. передали ему военное командование всеми иберийскими вооруженными силами[62]. Неудивительно, что политические противники подозревали его в стремлении к монархии! Действительно, его положение в Испании было равно царскому и он не делал ничего, чтобы этот факт завуалировать. Наоборот! Он выпускал монеты, на которых он изображался как эллинистический царь. Однако эти притязания не касались Карфагенского государства как целого, а относились только к внешним владениям Карфагена, особенно Испании, и даже принимая во внимание эти области, едва ли Гасдрубала можно рассматривать как «эллинистического» царя[63].

Выдающимся событием этих лет было основание Картхадашта (Qrthdst = Новый Карфаген). Причиной перенесения карфагенского центра из Акры Левки в Новый Карфаген были в первую очередь прекрасные природные условия, какие это место давало для создания там гавани. Желание Гасдрубала превзойти Гамилькара имело, во всяком случае, второстепенное значение, если оно вообще было. Естественно, что за выбором названия Картхадашт стояло не намерение отделиться от материнского города, а, наоборот, мысль о тесной связи между Карфагеном и его испанской провинцией. Постройка города проходила быстро и вызывала удивление.

Прогрессирующая провинциализация Испании привлекла наконец внимание римлян. Кажется, что это массалиоты, которые издавна имели свои интересы на восточном побережье Испании, упорно обращали внимание римлян на изменения политического положения Испании. А когда исчезли сомнения, что Рим может вступить в опасный конфликт с кельтами, римские сенаторы решили в этот момент направить делегацию к Гасдрубалу. Задачей этой делегации было прежде всего убедить карфагенского полководца во время грозящего столкновения не вступать в коалицию с кельтами. Чтобы добиться этой важной цели, римские политики были вынуждены, заключив с Гасдрубалом договор, принять обязательство не препятствовать его испанским планам. Самым важным результатом этих переговоров, которые, по-видимому, проходили между осенью 226 и весной 225 гг., было то, что в соответствии с возникшей политической ситуацией Гасдрубал обязался не переходить «с военной целью» (Полибий) Эбро. Это соглашение удовлетворяло обе стороны: римляне получили гарантию, закрепленную в договоре, что Гасдрубал не вмешается в ожидаемую римско-кельтскую войну, а Гасдрубалу, все еще находившемуся в Южной Испании, Рим предоставляет возможность почти весь Пиренейский полуостров сделать карфагенский провинцией. Если одну из двух сторон и следует рассматривать как проигравшую, то это был, конечно, не Гасдрубал.

Также в следующие годы Гасдрубал больше дипломатическими, чем военными, средствами увеличивал карфагенское влияние в Испании. Когда в 221 г. Ганнибал был вынужден прибегнуть к военным средствам, то эти средства были направлены не против врагов, обитавших на севере или западе Пиренейского полуострова, а против олькадов, живших по соседству с Новым Карфагеном. Очевидно, к этому времени даже территория этого племени, жившего в непосредственной близости от карфагенского опорного пункта, была мало или даже совсем не подчинена.

Естественно, что и Гасдрубал в определенных ситуациях без колебаний бросал на чашу весов свой военный потенциал. При проведении военных операций он использовал Ганнибала, как сообщает, впрочем, явно преувеличивая, Аппиан. Использовать его службу он мог только с 224 или 223 г., ибо только (приблизительно) осенью 224 г. Ганнибал вновь появился в Испании и получил должность «подчиненного командующего» (Аппиан).

Приблизительно осенью 221 г. Гасдрубал был убит кельтским рабом, то ли в своих четырех стенах, то ли на охоте. Мотивом раба была месть за смерть своего господина, который то ли справедливо, то ли несправедливо был осужден на смерть Гасдрубалом.

Войска избрали наследником Гасдрубала своего идола Ганнибала, и карфагенский демос «единогласно» (Полибий) утвердил этот выбор. Но сенаторы, занимавшие антибаркидскую позицию, этим решением никак не были удовлетворены. Так как избрание Ганнибала полководцем они не могли отменить, то попытались отыграться на его сторонниках. Эти сторонники были*привлечены к суду, явно обслуживавшему олигархию, по обвинению в том, что они присвоили деньги, которые им присылали из Испании Гамилькар и Гасдрубал. Обвиняемые были присуждены к внесению этих сумм в государственную казну, ибо речь шла о части военной добычи, которая не должна была оставаться в руках частных лиц. Осужденные после этого направились к Ганнибалу, прося его поддержки. Как на это реагировал Ганнибал, мы не знаем.

Нам также неизвестны причины, которые толкнули Ганнибала еще в том же 221 г. вторгнуться в область олькадов, живших, возможно, в районе Алькоя. Может быть, олькады полагали, как и антибаркидские политики в Карфагене, что «смена правительства» даст им возможность снять тяжесть баркидского давления. Ганнибал появился перед Алтеей, самым значительным городом олькадов, быстро захватил ее и своими энергичными действиями заставил остальных олькадов сложить оружие. Потребованные и полученные репарации все же не выходили за пределы обычного. Союзникам же, сохранившим верность Карфагену, он уменьшил налоги и этим укрепил их в прежнем их состоянии. А в войсках, участвовавших в этих военных акциях Ганнибала, за которые он впервые нес полную ответственность и которые были значительно вознаграждены, начало развиваться чувство связи с полководцем.

После того как зиму 221/220 г. войска провели на квартирах в Новом Карфагене, Ганнибал с наступлением теплого времени года двинулся против вакцеев, обитавших на Среднем Дуэро. В случае вакцеев мы также не знаем, что послужило поводом для начала этой операции. Но мы можем предположить, что уже Гасдрубал был связан с этим племенем. Гельмантику Ганнибал взял с первой же попытки, а завоевание Арбукалы потребовало больших усилий.

На обратном пути Ганнибал неожиданно увидел войска карпесиев, выступивших против него. Они были усилены олькадскими и вакцейскими беглецами, а также теми, кто бежал из Гельмантики. Ганнибал, который уже перешел Таг, вернулся на правый берег реки и там ожидал нападения врага. Когда враги, а их было свыше 100 тысяч человек, оказались в реке, на них обрушились кавалерия и около 40 слонов Ганнибала. Эти два рода войск, которые мастерски использовал Ганнибал, решили сражение. В подходящий момент Ганнибал перешел через реку и обратил врагов в бегство. Через несколько дней карпесии капитулировали. В результате этой капитуляции, которая, естественно, произвела впечатление и на племена, не участвовавшие в этой кампании, Ганнибал стал неоспоримым властителем Южной Иберии.

В 219 г. возник имевший большие последствия конфликт между Ганнибалом и жителями значительного города Сагунта. Сагунтинцы, большинство которых было настроено антикарфагенски, еще до возникновения этого конфликта несколько раз посылали послов в Рим, чтобы привлечь внимание римлян к своему тяжелому положению и призвать римлян принять меры для предотвращения приближающихся событий.

Возможно, первое сагунтинское посольство отправилось в Рим уже тогда, когда Ганнибал воевал с олькадами. То, что сагунтинцы обращались к римлянам, неудивительно. Попытка создания сильного анти карфагенского альянса испанских племен в перспективе имела мало шансов на успех. Заключение сагунтинско-массалиотского союза не обещало решающего изменения сложившегося соотношения сил. Кельты в Северной Италии были уже разгромлены. Так возникло представление, что только римляне, «традиционные» противники карфагенян, могут стать средством успешного проведения антикарфагенской политики. И римляне тогда урегулировали положение в городе в пользу проримской «партии».

В какое-то время после разгрома карпесиев произошли столкновения между сагунтинцами и соседними турболетами, в ходе которых сагунтинцы аннексировали турболетскую область. В ответ на это Ганнибал явно лично отправился к турболетам, союзным с Карфагеном, чтобы ни у кого не возникло сомнения в его решительности. Это, по-видимому, дало сагунтинцам повод направить новое посольство в Рим, чтобы подвигнуть римлян на вмешательство в испанские дела. Теперь стали действовать римляне. Осенью 220 г. они направили послами в Испанию П. Валерия Флакка и Кв. Бебия Тамфила. Оба посла, которых Ганнибал встретил в Новом Карфагене, серьезно предостерегли его от нападения на Сагунт. В ответ Ганнибал указал на поведение римлян, каким уже в 221 г. (?) оно было в Сагунте, и в остальном дал ясно понять, что Рим не смеет предписывать ему, какую политику вести в Испании.

Сразу после переговоров Ганнибал послал добычу в Карфаген. Он просил у сенаторов директиву. Римские послы тоже прибыли в Карфаген, чтобы обсудить в сенате сагунтинскую проблему. Сенаторы, большинство которых было на стороне Ганнибала и лишь один Ганнон выступал в пользу римлян, отклонили требования послов, чтобы карфагеняне держались вдалеке от сагунтинцев, и указали на то, что не Ганнибал, а сагунтинцы были ответственны за конфликт. С этим ответом римское посольство возвратилось в Рим.

Вероятно, Ганнибал ожидал известий о решении сената, прежде чем предположительно весной 219 г. с частью своих сил, насчитывавших, как говорит Ливий, около 150 тысяч человек, двинуться к Сагунту, чтобы осадить город. Осада оказалась крайне затяжной. Ганнибал, который во время атаки на город был ранен в бедро, был вынужден на несколько недель передать руководство осадой Магарбалу, сыну Гимилькона, так как возникла опасность отпадения ориссов и карпесиев. Руководящие деятели этих народов арестовали карфагенских офицеров, которые по поручению Ганнибала проводили там набор, и, кажется, заигрывали с мыслью о поддержке сагунтинцев. Своим неожиданно быстрым появлением в области этих племен Ганнибал в зародыше подавил все попытки отпадения. Во время его отсутствия осада продолжалась не менее энергично. Когда Ганнибал вернулся и обозначился конец осады, сагунтинец Алкон без ведома городских властей попытался предотвратить худшее. Он явился во вражеский лагерь и стал вести переговоры о возможных условиях сдачи. Ганнибал выставил следующие требования: захваченные сагунтинцами земли турболетов должны быть возвращены, должно быть выдано все золото и серебро, находящееся как в общественном, так и в частном владении, а сами сагунтинцы, в одной одежде, обязаны покинуть город и поселиться на новом месте, которое им укажет победитель. Эти требования выходили далеко за рамки общепринятого. Алкон, хорошо знавший настроения в городе, был убежден, что погибнет, если передаст эти требования своим согражданам. И он остался в лагере карфагенян. Тогда испанец Алорк, который служил в армии Ганнибала, но был гостем сагунтинцев, предпринял попытку посредничества на основе предъявленных условий. Его усилия окончились неудачей, они только усилили стремление осажденных к саморазрушению. Если Ливий нас не обманывает, то Ганнибал использовал то обстоятельство, что сагунтинские посты вследствие появления Алорка покинули свои места, чтобы предпринять последнее и решительное нападение на город. Сагунт пал после восьми месяцев осады, т. е. приблизительно поздней осенью или в начале зимы 219 г. Добыча была огромна. Деньги Ганнибал забрал в свою военную казну, пленников раздал солдатам, а движимое имущество переслал в Карфаген.

Уже в древности оживленно спорили о причинах, которые привели к «самой памятной из всех войн, какие велись» (Ливий). Отражение этих дискуссий содержится большей частью в произведениях греческих и римских историков. Если при исследовании многих проблем карфагенской истории нам приходится слышать только голоса врагов Карфагена, то это особенно касается данного случая, ибо сообщения, которые имеются в нашем распоряжении, лишь при более тщательном рассмотрении показывают, что на вопрос о вине ни в коем случае нельзя ответить так, как утверждают авторы этих сообщений.

Хотя все античные авторы придерживаются мнения, что вина в развязывании войны (это понятие еще требует уточнения) лежит на карфагенской стороне, в деталях они все-таки значительно отличаются друг от друга.

Кв. Фабий Пиктор примечательным образом не включает Гамилькара в круг лиц, на которых он возлагает вину за начало войны. По его мнению, два фактора привели к войне: «алчность и властолюбие Гасдрубала» и неодобрениое никем из «руководящих лиц» Карфагена поведение Ганнибала по отношению к Сагунту. Из-за бдительности своих внутриполитических противников Гасдрубал не смог осуществить свой план путча в Карфагене и вернулся в Испанию, где проводил собственную, совершенно независимую от центральных властей политику. Однако в чем выражалась направленная против Рима политика Гасдрубала, Пиктор, по крайней мере через посредство Полибия, не говорит. О Ганнибале он выражается яснее, когда тот, по его мнению, несправедливо поступил с Сагунтом, т. е., по-видимому, нарушил карфагено-римский договор. Какой договор или какие договоры здесь подразумеваются, неясно.

Полибий отодвигает причины войны еще дальше в прошлое. Первой причиной, по его мнению, была «злость» Гамилькара, который не победил в I Римской войне и поэтому считал договор Лутация позорным, а позор можно было смыть только успешной реваншистской войной. Второй и самой важной причиной Полибий считает продиктованный римлянами мир, который закрепил потерю Сардинии. И это даже не столько из-за возмущения карфагенян поведением римлян, сколько вследствие того, что военные планы Гамилькара теперь оказались связанными с «возмущением» самой обширной частью карфагенского населения, и эта связь высвободила новую энергию для борьбы с Римом. Обе названные причины, однако, не привели бы к началу войны, если бы к ним в качестве третьей причины не присоединился бы «успех» испанской политики Баркидов. Надеясь на ресурсы, поступавшие из Испании, карфагеняне и предприняли новую войну с Римом. Хотя бесспорно, что Полибий вину за начало войны возлагает только на карфагенскую сторону, надо все же отметить, что эту вину он рассматривает не как моральную, а как causa efficiens[64], за которой он даже признает этическое оправдание[65]. Гасдрубал и Ганнибал, однако, по его мнению, не вели по отношению к Риму политику, отличную от политики Гамилькара. Наоборот, они в огромной степени были фигурами, сформированными им по его представлениям.

Линии, начертанные Полибием, были вкратце воспроизведены Непотом. Он концентрирует вопрос о вине за войну в огромной степени на фигуре Гамилькара.

Взгляд Ливия в основном и целом соответствует взгляду Полибия. Однако в дискуссии о причинах войны Гасдрубал играет подчиненную роль. Зато нападение Ганнибала на Сагунт интерпретируется как провокация, приведшая к началу военных действий.

Позднеанналистическое предание, возможно, зависящее (в конечном итоге) от Пиктора, ясно ощущается у Аппиана, который утверждает, что Ганнибал начал войну по причине забот о своей личной безопасности.

Наконец, Зонара, как и Ливий, подчеркивает, что Ганнибал, воспитанный своим настроенным антиримски отцом, искал основание для начала войны и нашел его в так называемой сагунтинской клаузе. Нападение на Сагунт, по его интерпретации, было нападением на Рим.

Для разъяснения вопроса о вине за войну требуется, как кажется, в первую очередь исследование некоторых проблем, связанных с договором Эбро.

Полибий рассказывает, что римские послы, которые в 220/19 г. прибыли в Карфаген, потребовали, чтобы Ганнибал убрал руки от Сагунта и «не переходил реку Эбро в соответствии с соглашением, существующим со времен Гасдрубала». Что означает эта странная заметка? Совершенно очевидно Полибий полагал, что Ганнибал в случае нападения на Сагунт нарушит договор Гасдрубала, который запрещал переходить Эбро «с военными целями». Иными словами, Полибий считал, что Сагунт находится севернее Эбро. Эта ошибка столь ошеломляюща, что современные исследователи предположили, что Полибий не мог бы допустить такую «погрешность» и он явно подразумевал под «Ибером» не Эбро, а текущий к югу от Сагунта Сукрон (Хукар). Однако аргументы, выдвинутые в поддержку этого мнения, неубедительны. «Ибер» Полибия — это современное Эбро. Если Полибий соединяет договор Гасдрубала с сагунтинской проблемой, то это для того, чтобы охарактеризовать карфагенское поведение по отношению к Сагунту как противоправное, хотя тот факт, что Эбро в качестве границы карфагенских операций было установлено договором, ни одна сторона не оспаривала. Так что политикопропагандистские причины вели к «объединению двух комплексов. В действительности же договор с Гасдрубалом не имел ничего общего с проблемой Сагунта, а следовательно, и с причинами, приведшими ко II Римской войне.

Ливий, однако, утверждает, что Сагунт все же, пожалуй, имел отношение к договору с Гасдрубалом: в этом договоре уже было обусловлено, «что… сагунтинцам… которые живут между владениями двух народов, будет гарантирована свобода». Но это утверждение является продуктом послеполибиевского анналистического предания, оно противоречит ясному высказыванию Полибия и лишено исторической реальности. Одним словом, оно неприемлемо. Так называемая сагунтинская клауза существовала только в головах римских политиков и историков, а не в действительности[66].

Однако нет никакого сомнения в том, что Сагунт играл решающую роль в возникновении нового карфагено-римского конфликта, а также в том, что накануне возникновения этого конфликта имело место сагунтинско-римское сближение. Вопрос только в том, в какое время и в какой форме это произошло.

В качестве «самого сильного аргумента» в пользу согласия с тем, что сагунтинцы находились в «верности» (fides) Рима, Полибий приводит факт, что Сагунт во время возникновения внутригородских разногласий обратился не к Карфагену, а к Риму. Никакого другого аргумента Полибий не приводит, другого аргумента и не было в его распоряжении. Итак, для подтверждения мнения, что до исполнения римлянами их посреднической миссии существовали отношения «верности» между Римом и Сагунтом, можно привести только вывод историка Полибия, который ничего не доказывает. Ведь сагунтинцы вполне могли обратиться к римлянам с просьбой о посредничестве, даже если ко времени этого посредничества связей «верности» еще не существовало. Поэтому к утверждениям Полибия, что сагунтинцы «уже за несколько лет до Ганнибала» состояли в «верности» римлянам, надо отнестись с недоверием. При рассмотрении развития государственно-политических отношений в Испании, с одной стороны, и в Италии — с другой, это недоверие усиливается; ведь в Сагунте только тогда начались сильные столкновения относительно выбора внешнеполитического курса, когда карфагенский волк уже приблизился к сагунтинским границам, а в Риме перед началом войны с кельтами едва ли могли думать об интервенции в Испании, которая могла бы привести к нежелательным осложнениям. Поэтому кажется обоснованным предположение, что только в 221 г., т. е. тогда, когда произошла карфагено-олькадская война, были установлены первые контакты, приведшие к конкретным результатам. Если это мнение справедливо, то принятие римлянами «посредничества» и установление «верности» хронологически связаны.

Мы не знаем, имели ли место впоследствии какие-либо договоренности. Однако если такие договоренности существовали, то их, естественно, надо датировать временем до начала осады города (весной 219 г.).

Но если государственно-правовые римско-сагунтинские отношения ограничивались, во всяком случае, прежде всего выполнением посреднической деятельности посланцами римского сената, то «верность» едва ли можно интерпретировать в смысле «сдачи в верность» (deditio in fidem). Нет также никаких оснований и для предположения, что о «сдаче» просила сагунтинская сторона и что она была принята римской стороной.

Все же нельзя обойти тот факт, что Полибий и Ливий, упоминая сагунтинцев, говорят о «союзе» или «союзниках». Это выражение, однако, более чем сомнительное хотя бы уже потому, что римская сторона, используя титул «союзники», имела целью охарактеризовать карфагенское поведение как противоправное. Это возложение вины, как кажется, совершенно соответствует уже упомянутым антикарфагенским высказываниям римских политиков и историков, высказываниям, которые в огромной степени надо считать ошибочными. Если же Рим и Сагунт действительно заключили союзный договор, то этот договор с самого начала был полностью недействительным, так как договор с Гасдрубалом, в котором как карфагенской, так и римской стороной Эбро признавалось границей взаимных интересов, запрещал заключение договоров, которые давали бы возможность военного вмешательства одного государства в сферу интересов другого государства. Если бы было признано, что пакт о помощи был заключен еще до договора с Гасдрубалом, то должно было быть принято и наличие клаузы, относящейся к Сагунту и в договоре с Гасдрубалом. Но этого не было.

Представляется, что сагунтинцы не были ни «сдавшимися» (dediticii), ии «союзниками» (socii) римлян. Государственно-правовые отношения, существовавшие между Римом и Сагунтом, были предположительно отношениями «дружбы» (amicitia).

Как уже говорилось, надо, однако, считаться с тем, что во время дипломатической перебранки накануне войны римляне в дискуссии использовали титул «союзники», и поэтому можно полагать, что римско-сагунтинские отношения были более тесными, чем это было возможно, исходя лишь из юридических допущений. Такой образ действий объяснил бы также, почему тогда на базе договора Лутация развернулась дискуссия по вопросу союзников с обеих сторон. Поскольку римские дипломаты не могли оперировать договором с Га-сдрубалом, а это было ясно и им, и их карфагенским контрагентам, то они в качестве основы для дискуссии выставили договор Лутация, ибо этот договор содержал ясную гарантию безопасности союзников обоих партнеров. Очевидно, карфагенские сенаторы и не пытались опровергнуть утверждение, что сагунтинцы являются «союзниками» римлян, а ограничивались указанием на то, что имя сагунтинцев не содержится в списке союзников, который был приложен к договору Лутация. Очевидно, они считали это указание достаточным для оправдания своего поведения по отношению к Сагунту. И кажется, что эта аргументация не произвела впечатление на римских послов, ибо они отказывались от дальнейших обсуждений правовых проблем.

Из всего приведенного выше надо сделать вывод, что римляне не могли привести никаких оснований, которые соответствовали бы нормам международного права, когда они в 218 г. вступили в войну, которая должна была решить проблему их господства над странами Западного Средиземноморья. Но этот простой факт римские политики и историки покрыли дымовой завесой, когда они, с одной стороны, считали с политической точки зрения неуместным говорить неукрашенную правду, а с другой — сами прониклись идеологически обусловленным убеждением, что любая война, какую вел Рим, являлась «справедливой войной». Поэтому высказывания античных авторов, которые рассуждают с римской точки зрения о причинах, приведших к II Римской войне, мало что освещают.

Но то, что римляне были вынуждены перед началом войны все же лицемерно ссылаться на юридическое основание, а именно на существующие обязательства по отношению к Сагунту, говорит о том, что они и сами сознавали не только неправомерность своих действий, но и далеко идущее значение своего решения.

Здесь встает также вопрос, почему в течение многих месяцев, пока шла осада Сагунта, Рим не реагировал на это вооруженным путем. Возможно, сенаторы еще не завершили дискуссию о мерах, какие в таком случае необходимо принять: решение, многие аспекты которого необходимо было обсудить, было чрезвычайно тяжелым.

Рим, который в годы перед началом Ганнибаловой войны добился решающих военных успехов в долине По и в Иллирии, теперь решил устранить последнего соперника, еще существовавшего в Западном Средиземноморье. На вопрос, какие территориальные завоевания планировали римляне, ответить трудно. Но может быть, в этой связи стоит упомянуть, что, по сообщению Полибия, перед началом войны римляне намеревались воевать в Испании и, может быть, о ней, об Испании, и думали.

После падения Сагунта римские послы, как уже упоминалось, направились в Карфаген, чтобы в ультимативной форме поставить сенаторов перед выбором: или выдать «нарушителя мира» Ганнибала и его «советников» (Полибий), или самим оказаться в состоянии войны. Карфагенское правительство, естественно, не могло согласиться с выдачей Ганнибала. Поскольку с отказом в выдаче все уже было решено, карфагенская сторона могла только стремиться возложить вину за начало войны на противную сторону. Однако римские послы не согласились с аргументами карфагенских ораторов. «Старейший из них указал сенаторам на свою пазуху и прибавил, что здесь он принес и войну, и мир и вытряхнет и оставит им то или другое, как они прикажут. Царь карфагенян предложил послу вытряхнуть то, что им угодно. Лишь только римлянин объявил, что вытряхивает войну, тут же большинство сенаторов воскликнуло, что они принимают войну» (Полибий)[67].

Известие об объявлении римлянами войны застало Ганнибала в Новом Карфагене. Туда он возвратился после завоевания Сагунта. Обратимся к тому времени. Как кажется, не позднее захвата Сагунта, но, вероятно, уже после прибытия римского посольства в Новый Карфаген Ганнибал был убежден в неизбежности карфагено-римской войны. Но что Ганнибал уже до прибытия римского посольства в Новый Карфаген стремился к войне с Римом, едва ли вероятно. Теперь, будучи убежденным в агрессивности римской политики, он счел самым разумным не прибегать к обороне, а захватить инициативу. И ясно, что свои планы наступательной войны он поставил в зависимость от сообщения об объявлении римлянами войны.

Прежде всего, однако, Ганнибал зимой 219/18 г. отправил испанские части в отпуск домой, чтобы этим жестом предупредительности увеличить их преданность. После этого он стал делать необходимые военные приготовления. При этой подготовке он исходил из того, что римляне в начале войны попытаются высадиться в Испании и при благоприятных обстоятельствах также в Африке. Было ясно, что надо принять действенные контрмеры для предотвращения этих нападений. Это было ясно каждому разумному человеку. Но, что контрмерой, которая наилучшим образом сможет обеспечить безопасность Испании и Африки, являются связанность римских сил в Италии и в конце концов там же победа над ними, могло прийти только в гениальную голову Ганнибала. План вторжения в Италию, вероятнее всего, был принят после встречи с первым римским посольством в Новом Карфагене. Чтобы быстро перенести войну в Италию, а в этом-то и было все дело, надо было избрать сухопутный путь через Южную Францию, ибо карфагенский флот был совершенно не в состоянии транспортировать в нужном количестве войска и материалы в Италию. Карфаген в Испании стал сухопутной державой[68].

Уже зимой 219/18 г. Ганнибал направил вестников к князьям кельтских племен, территории которых он должен был пересечь на своем пути в Италию, и особенно к князьям кельтских племен, живущих в Альпах и долине По. Эти посланцы должны были изучить те особенности территорий, которые были важны с военной точки зрения, попросить князей, чьи территории располагались западнее Альп, дать свободный проход, а князей племен, живущих в долине По, призвать к заключению союзных договоров. При выполнении этих задач они нс скупились на подарки и обещания. Особенно важным было, конечно, как отреагируют на предложение о военной кооперации с карфагенянами кельты долины По, большая часть которых лишь недавно была вынуждена подчиниться римлянам и до сих пор переживала последствия своего поражения. Ганнибал был убежден, что успех в Италии в значительной степени зависит от поведения кельтов долины По. Поэтому он почувствовал облегчение, когда посланцы кельтских племен прибыли в Новый Карфаген и сигнализировали ему о готовности к сотрудничеству.

После возвращения солдат испанских союзников в Новый Карфаген Ганнибал провел смотр всех воинских частей. Ведь он, являясь полководцем ливийцев и иберов, должен был принять меры по защите Африки и Испании от ожидаемого римского нападения. При этом он исходил из основной мысли, что в Африке должны сражаться испанские, а в Испании африканские войска. По-видимому, он опасался, что в кризисной ситуации местные воинские части разбегутся для защиты своих городов и племен и покинут карфагенское дело, даже если не усилят антикарфагенский фронт. Его страшила Ливийская война! Он перевел в Африку 13 850 пехотинцев и 1200 всадников из испанских племен терситов, мастиенов, иберийских оретов и олькадов, а к ним прибавил еще 870 балеаров. Большую часть этих отрядов он разместил в африканских Метатониях, а небольшую часть — в самом Карфагене. Кроме того, в городах Метатоний он набрал четыре тысячи молодых людей, которых тоже расквартировал в Карфагене: они должны были равным образом исполнять функции и солдат, и заложников. В Испанию он направил 12 650 пехотинцев, среди которых были 11 850 ливийцев, триста лигуров и пятьсот ба-лсаров, а также 450 ливийских, 300 лергетийских и 1800 нумидийских всадников из племен массилиев, массесилиев, маккеев и маврусиев.

Это войско было еще усилено 21 слоном. Флот, находившийся в Испании, способный в первую очередь выполнять оборонительные задачи, состоял из 50 пентер, двух тетрер и пяти триер, и из этих кораблей 18 пентер и обе тетреры не имели экипажей. Командование этими войсками Ганнибал поручил своему младшему брату Гасдрубалу. Хотя Полибий и Ливий областью подчинения Гасдрубалу называют только Иберию, ясно, что его командование, по всей видимости, распространялось и на Ливию.

После того как Ганнибал совершил паломничество к Мелькарту в Гадес, чтобы выполнить свой обет и принести новые обеты, которые он обещал исполнить, «если все закончится хорошо» (Ливий), он, вероятно, в конце апреля 218 г. выступил из Нового Карфагена приблизительно с 90 тысячами пехотинцев и 12 тысячами всадников. Он двинулся прибрежной дорогой мимо Онуссы к устью Эбро. Тремя частями он в конце мая перевел свои войска через Эбро. Теперь Ганнибал находился в области, вовсе не все жители которой были готовы принять его с развевающимися знаменами. К тому же здесь он встретился с римскими дипломатами, распространявшими антикарфагенские настроения, и не без успеха. Баргузин оказали римлянам дружеский прием, но волцианы их не приняли. Ганнибалу пришлось удовлетвориться тем, что получил свободный проход к Пиренеям. Теперь требовалось взять хотя бы некоторые центры сопротивления, чтобы обеспечить по крайней мере частичное умиротворение этой области: это было не в последнюю очередь необходимо для гарантии перехода через Пиренеи. Племена илергетов, баргузиев, эренозисв и андозинов были подчинены, хотя и на относительно короткое время. Но потери карфагенян были, на удивление, велики. Ганнибал назначил своего офицера Ганнона (?) наместником области между Эбро и Пиренеями и оставил в его распоряжении десять тысяч пехотинцев и тысячу всадников. В Пиренеях он оставил еще три тысячи карпесиев. Он не пытался удерживать их силой и к тому же оставил еще семь тысяч испанцев, которые создавали впечатление, что они являются неверными новобранцами. Выгода от этой потери заключалась в том, что, с одной стороны, укрепилась дисциплина солдат, а с другой — Ганнибал не потерял благосклонности остальных испанцев и их племен. Приблизительно с 50 тысячами пехотинцев и семью тысячами всадников он, наконец, видимо, в конце июля перешел Пиренеи. Настроения племен Южной Франции ни в коем случае не были проримскими. Действия римлян против кельтов Северной Италии не остались неизвестными и кельтам Прованса. Но, несмотря на недружественную по отношению к римлянам позицию, солдаты некоторых кельтских племен собрались в Русциноне, чтобы в случае необходимости быть готовыми защищать свою свободу с оружием. Они были взволнованы известиями, которые дошли до них из области между Эбро и Пиренеями. Ганнибал, расположившийся лагерем около Илиберриса, заверил князей этих племен в своих дружеских намерениях, пригласил их к переговорам и убедил их словами и подарками. Дальнейший путь к Роне совершался без больших трудностей.

19 августа Ганнибал достиг Роны (эта дата, как и даты последующих событий, гипотетическая). Он стремился как можно быстрее перейти реку и двинулся к тому месту, где она еще не разделяется на рукава. Это место находилось в четырех днях пути от устья. По обоим берегам Роны обитали вольки. Часть вольков, живших на правом берегу Роны, перед приходом карфагенян перешла на другой берег реки, чтобы вместе со своими живущими там соплеменниками не допустить перехода карфагенской армии. Участвовали ли массалиоты в организации этого сопротивления? Мы не знаем. Ганнибал увидел, что невозможно тотчас перейти реку, ибо такая попытка привела бы к большим потерям и, может быть, даже к поражению. Он должен был найти другой путь. Карфагенский полководец прежде всего выделил отряд, командование которым поручил Ганнону, сыну Бомилькара, и этот отряд 21 августа с наступлением темноты отправился в путь, а на следующий день незаметно пересек реку в месте, отстоящем на 200 стадий севернее лагеря карфагенян. На заре 24 августа войска Ганнона, состоявшие большей частью из испанцев, и главные силы под командованием Ганнибала перешли реку, взяв врага в клещи. Кельты после недолгой защиты бежали. Еще в тот же день реку перешли остальные войска.

25 августа Ганнибал узнал, что римский флот под командованием консула П. Корнелия Сципиона, которому была поручена испанская «провинция», встал на якорь около «массалиотского» устья Роны. Он послал туда 500 нумидийских всадников, которые должны были разузнать о позициях, силах и намерениях врага. П. Сципион сделал то же самое, направив 300 римских и неизвестное число кельтских всадников, находившихся на массалиотской службе, вверх по Роне, Недалеко от места перехода карфагенян через Рону оба эскадрона встретились, и произошел первый жаркий бой II Римской войны. Обе стороны, кажется, считали себя победителями.

В тот же день Ганнибал созвал собрание, на котором представил войску князей и графов бойев, живших в долине По. Перед опасным переходом через Альпы моральный дух армии нуждался в настоятельном укреплении.

На следующий день 38 тысяч пехотинцев пошли в северном направлении. Ганнибал прикрывал выступление кавалерией и ожидал трудного перехода 37 слонов. Предположительно через день, 27 августа, он покинул место перехода и двинулся вверх по Роне с восемью тысячами всадников и слонами.

Римские кавалеристы, кажется, уже 26 августа информировали П. Сципиона о том, что произошло и что они узнали, ибо консул уже 29 августа оказался на месте перехода. Смущенный, он понял, что Ганнибал отважился предпринять путь через Гренобль и затем Альпы, чтобы достичь Италии. Его план остановить Ганнибала еще до его вступления на земли Апеннинского полуострова рухнул. Поэтому он вернулся на свою якорную стоянку, поднял свои войска на борт и направил большую часть флота и армии под командованием своего брата Гн. Сципиона в Испанию для борьбы с Гасдрубалом. Сам он с оставшимися войсками отплыл к Пизе, намереваясь встретить Ганнибала при его вступлении в долину По.

Но почему Ганнибал избрал трудный и опасный путь через область Мон-Сени? Очевидно, этот путь он выбрал еще в Испании. Если Ливий сообщает верно, то высадка армии П. Сципиона поколебала Ганнибала в его решении, но советы присутствующих кельтских вождей Северной Италии укрепили его в первоначальных намерениях. Войска Ганнибала не были ослаблены, но такого ослабления можно было по крайней мере ожидать, если он вступит в бой с армией П. Сципиона. К тому же существовала опасность, что римская армия будет усилена отрядами массалиотов и союзных с ними кельтов, а это будет значительная военная мощь. При использовании прибрежного пути Ганнибал неизбежно должен был бы пройти через территорию массалиотов, и это привело бы к дополнительным значительным трудностям. Он мог даже выпустить из рук инициативу или хотя бы потерять время. Но, во всяком случае, при выборе этого пути он сохранял преимущество, определенное тщательно завязанными контактами с североиталийскими кельтами. И он двинулся вверх по Роне.

После четырехдневного марша 30 августа Ганнибал прибыл к слиянию Роны и Изера. В области между Роной и Изером (на так называемом Острове) жило могущественное племя аллоброгов, структура которого тогда находилась под угрозой из-за династической борьбы двух братьев. Старший из братьев Браней обратился к Ганнибалу за поддержкой, и Ганнибал удовлетворил его претензии, что было одобрено также и оптиматской «партией».

В результате Ганнибал получил от Бранея всякую возможную помощь и сам Браней даже сопровождал его вверх по Изеру приблизительно от Пон-де-л'Изер до Сен-Пьер-д'Альбиньи.

Если до Сен-Пьер-д'Альбиньи больших трудностей не встретилось, то в дальнейшие дни и недели все изменилось. Карфагенской армии пришлось вступить в борьбу и с природой, и с преследующим врагом. Враждебно настроенные аллоброги заняли в долине Арк, куда Ганнибал свернул 10 сентября, важные стратегические пункты, чтобы напасть на карфагенские войска, которые должны были здесь пройти. Ганнибал узнал о намерениях аллоброгов. Поэтому он разбил лагерь перед опасной тесниной и послал нескольких своих кельтских проводников на разведку. Когда разведчики сообщили, что вражеские солдаты имеют обыкновение с наступлением темноты покидать свои позиции и уходить в соседнее поселение, он ночью с элитными войсками выступил и захватил вражеские позиции. На следующий день аллоброгам удалось напасть только на обоз. Но и потеря обоза имела бы тяжелые последствия. Поэтому Ганнибал был вынужден двинуть свои элитные войска против аллоброгов. Войска эти сражались успешно. Однако потери понесли не только аллоброги, но и карфагеняне. Наряду с людскими потерями особенно огорчала потеря коней и вьючных животных. Однако эти потери были, по крайней мере, частично компенсированы захватом безлюдного поселения. Кроме того, Ганнибал захватил здесь жизненные припасы, которые обеспечили снабжение войска на два-три дня пути. Кроме того, благодаря карфагенской победе очень значительным оказался эффект запугивания.

После дня отдыха армия продолжила подъем. На следующий день прибыли старейшины живущего в этой местности горного племени и просили об обеспечении мирного прохода. Поскольку они дали заложников, снабдили воинов убойным скотом и вообще создалось впечатление, что им можно доверять, подозрительное отношение к ним войска стало исчезать. На дальнейшем пути Ганнибал даже воспользовался их знанием местности. Однако частица недоверия все же осталась, и это, как оказалось на следующий день, было правильным. В этот день горцы в ущелье напали на арьергард. Если бы Ганнибал предусмотрительно не поставил бы кавалерию и обоз в авангард, а тяжеловооруженных воинов разместил в арьергарде, то карфагенские потери были бы, вероятно, громадны. Полибий даже утверждает, что все войско в таком случае было бы уничтожено. А так потери в людях, лошадях и вьючных животных хотя и были значительны, но все же переносимы. Ганнибал был вынужден с половиной армии укрыться в скалистой неприступной местности, чтобы прикрыть лошадей и вьючных животных. Когда утром врагов уже стало не видно, Ганнибал соединился с всадниками и обозом. Армия продолжала маршировать к перевалу, не тревожимая серьезно горцами, питавшими особое уважение к слонам, в тот же день она достигла его. Это произошло на девятый день после выхода из Сен-Пьер-д'Альбиньи (18 сентября). На высоте Кол дю Клапье (точнее, Па де Лави-Траффор) Ганнибал разбил лагерь и дал усталым людям и животным отдохнуть.

На следующий день начался спуск, при котором из-за сложности местности (вражеские атаки стали теперь редкими и незначительными) Ганнибал потерял не меньше людей, чем при подъеме. Особую трудность в первый день составило то, что крутой путь в узком месте был засыпан камнепадом и покрыт как старым, так и новым снегом. Так как попытка обогнуть трудный участок не удалась, Ганнибал устроил бивуак на горном хребте. На следующий день он очистил путь, чтобы могли пройти лошади и вьючные животные. Только на третий день нумидийцы сумели так расширить проход, что смогли пройти также слоны. И лишь 24 сентября он с 12 тысячами ливийских и 8 тысячами иберийских пехотинцев и шестью тысячами всадников сумел наконец достичь долины.

Приход Ганнибала уже летом этого года вызвал отклик в долине По. Бойи поверили в ожидаемую ими карфагенскую помощь в борьбе против римского господства, и в этом их поддержали соседние инсубры. Римляне, которые еще в прошлом году приняли решение об основании колоний Плаценции и Кремоны, в предвидении грядущих сложных обстоятельств решили форсировать их создание и поселили в каждом из двух городов по 6 тысяч колонистов. Заключившие союз бойи и инсубры опустошили ассигнованные колонистам земли, и те вместе с триумвирами coloniae deducendae Г. Путанием, Г. Сервилием и М. Аннием были изгнаны. Беглецы были осаждены в Мутине. Наконец, выступавшие в качестве посредников вышеназванные триумвиры были захвачены, чтобы иметь в руках обязательство жизни тех заложников, которые были переданы римлянам после сдачи (deditio) в 224 г. Затем претор Л. Манлий, который осуществлял военное командование в Цизальпинской Галлии, двинулся к Мутине, но попал в засаду, организованную кельтами, и потерпел поражение. Остатки 4-го легиона бежали в деревню Таннет и там были окружены. Только когда претор Г. Атилий с одним легионом и 5 тысячами союзных солдат двинулся к Таннету, кельты отступили.

Долина По восстала, когда Ганнибал вступил в область тавринов. Однако далеко не все кельты долины По были настроены антиримски, а тем более прокарфагенски. Это было вызвано не особой симпатией, которую проримски ориентированные кельты питали к Риму, а сильной напряженностью, существовавшей между отдельными кельтскими племенами.

Такая напряженность возникла между тавринами и инсубрами. Это было главной причиной того, что таврины не собирались заключать соглашение о дружбе и союзе с Ганнибалом. Так как Ганнибал не хотел уже в самом начале своего похода на Апеннинский полуостров потерять значительную долю своего престижа, он не мог удовлетвориться только вынужденным проходом через область тавринов и должен был более ясно показать свое превосходство. Он окружил самый значительный город тавринов, будущую Августу Тавринов (Турин), и в течение трех дней захватил его. После этого соседние племена явились в его лагерь и заявили о своем подчинении.

Хотя жившие восточнее кельты еще весной этого года заявили о своей готовности к сотрудничеству с карфагенянами, теперь они из-за присутствия римских войск, которые создали в долине По некий вид запретной зоны, отделились от Ганнибала. Чтобы как можно скорее привлечь на свою сторону кельтские племена, вынужденные служить в римской армии, Ганнибал также продвинулся далее к востоку.

П. Сципион, высадившийся тем временем в Пизе, взял под свое командование легионы Манлия и Атилия и быстро пришел в долину По, чтобы предотвратить соединение карфагенских и прокарфагенски настроенных кельтских вооруженных сил.

Когда Ганнибал услышал, что П. Сципион со своим войском перешел По (у Плаценции?) и продвинулся к Тицину, левому притоку По, то он энергичным продвижением своего непосредственного визави был поражен. Озабоченный поиском быстрого решения, он также двинулся к Тицину.

После того как известие о приходе карфагенских войск в долину По достигло Рима, сенаторы решили отозвать консула Тиб. Семпрония Лонга, который в Лилибее готовился к вторжению в Северную Африку, и направить его в Северную Италию. Лонг вернул большую часть военных кораблей в их родную гавань (приблизительно в середине октября), пехотинцев и всадников обязал клятвой собраться через 40 дней в Аримине, поручил защиту области Вибона и всего италийского побережья легату С. Помпонию, усилил флот претора Сицилии М. Эмилия Лепида пятьюдесятью кораблями, а сам появился в Аримине.

На второй день после перехода римлян через Тицин произошла стычка между авангардами Ганнибала и П. Сципиона. На следующий день в ходе рекогносцировки обоих полководцев встретились кавалерийские отряды (с римской стороны в разведке участвовали легковооруженные конники), и дело было решено в пользу Ганнибала в основном благодаря тому, что нумидийские всадники окружили врага. Поражение римской кавалерии показало столь ясные результаты, что П. Сципион, который был ранен, оставил свой лагерь и переправился назад через По.

Хотя Ганнибал захватил отряд, оставленный для охраны моста через Тицин, он не использовал уже разрушенный частично мост, а стал искать подходящее место, где он мог бы перейти По. На следующий день он приказал навести понтонный мост через реку, поручил командиру саперов Гасдрубалу перевести по нему войска и одновременно дал аудиенцию послам кельтских племен, которые прибыли к По. Послы заверили Ганнибала в полной поддержке их племен в соответствии с более ранними обещаниями. Но Ганнибал двинулся вверх по реке, чтобы как можно скорее вступить в решающую схватку с войсками П. Сципиона. В тот же день после перехода через реку он оказался вблизи римского лагеря и на следующий день предложил Сципиону вступить в сражение. Поскольку тот не принял сражение, а штурм лагеря казался очень опасным, то Ганнибал построил лагерь приблизительно в десяти километрах от Плаценции.

Следующей ночью кельты, насильственно набранные в римскую армию (около 2 тысяч пехотинцев и 200 всадников), покинули римский лагерь, чтобы присоединиться к карфагенянам. Ганнибал не включил их тотчас в свои войска, а отослал домой, рассчитывая на эффект множителя: племена, члены которых оставили римское дело и не дистанцировались от поведения своих соплеменников, вынуждены будут теперь выступить на стороне карфагенян. Одновременно с упомянутыми кельтскими солдатами в карфагенском лагере появились послы бойев, с которыми Ганнибал заключил договор о дружбе и союзе. Захваченных бойями триумвиров coloniae deducendae он оставил в распоряжении своих новых союзников.

П. Сципион сознавал опасное положение своего лагеря и поэтому на следующую ночь оставил его. Он намеревался отступить на высоты, расположенные восточнее Требии, правого притока По, будучи уверенным как в преимуществах этого места, так и в верности живущих поблизости союзников.

Как только Ганнибал заметил, что римская армия отходит, он тотчас послал следом нумидийских, а потом и других всадников, которые, однако, напрасно задержались в пустом римском лагере, ибо большая часть вражеского войска сумела перейти через Требию. Лишь небольшая часть, которая не смогла осуществить переход, была уничтожена или захвачена в плен.

Ганнибал теперь разбил свой лагерь западнее Требии, приблизительно в 8 километрах от П. Сципиона. Вопреки ожиданиям П. Сципиона большинство кельтов, живших в долине, поддержало Ганнибала. Но жившие на левом берегу Требии анамары, заключившие договор о дружбе с Ганнибалом, пытались играть на две стороны. Поэтому Ганнибал направил в их область за добычей 2 тысячи пехотинцев и около 1 тысячи всадников. После этого анамары клятвенно обязались вступить в бой вместе с римлянами. Лонг, который тем временем дошел от Аримина до Требии, направил большую часть кавалерии и около тысячи легковооруженных пехотинцев на левый берег реки, чтобы отнять у карфагенян добычу. Те были вынуждены отступить к окрестностям своего лагеря. К обеим сторонам пришли подкрепления, и стычка грозила превратиться в сражение. Но Ганнибал не счел момент подходящим для военного решения и запретил преследовать врага.

Встает вопрос, почему Ганнибал не напал на римский лагерь до прихода Лонга; ведь Лонг должен был встретиться с П. Сципионом только в конце ноября — начале декабря. Разумеется, Ганнибал был заинтересован, хотя бы уже из-за своих кельтских союзников, в быстром решении, а недостаточно боеспособные войска П. Сципиона не давали повода для беспокойства. Но он потому не пытался вступить в бой, что атака на лагерь не давала перспектив на успех. Римляне хорошо укрепились. Поэтому Ганнибал был вынужден ожидать прихода второй римской армейской группировки. Он надеялся, что после прихода Лонга римляне не будут больше уклоняться от решающего сражения.

И надежда оправдалась. Вечером того же дня, когда произошла упомянутая стычка, Ганнибал приступил к подготовке сражения, которое должно было произойти на следующий день, в день зимнего солнцестояния. В его плане особую роль играл отряд из тысячи пехотинцев и тысячи нумидийских всадников, которым командовал его брат Магон и который он расположил в засаде в прибрежном кустарнике левого притока Требии. Ранним утром он послал остальных нумидийских всадников к римскому валу, чтобы выманить врага из лагеря. Лонг вывел сначала всадников, потом около 6 тысяч метателей копий и, наконец, всю пехоту. Нумидийцы в соответствии с данным им приказом стали медленно отступать через Требию, и за ними последовала римская армия. Теперь Ганнибал бросил вперед около 8 тысяч копейщиков и балеарцев, которые должны были сдержать первый натиск римского войска. Затем он ввел в бой остальную армию. Около 20 тысяч иберов, кельтов и ливийцев образовывали центр, свыше 10 тысяч всадников он поставил на флангах, а перед флангами пехотинцев разместил слонов. Лонг отозвал своих всадников, которые ничего не могли сделать с нумидийскими кавалеристами, и, со своей стороны, тоже выстроил войско в боевом порядке. Оно состояло приблизительно из 16 тысяч римских и 20 тысяч союзных пехотинцев и около 4 тысяч всадников. Ганнибал полагался на боеспособность своих войск и на превосходство своей тактики, а Лонг — на превосходящее число своих солдат, введенных в бой. Когда ранним утром римские легковооруженные воины отступили за главную линию, карфагенские всадники, силы которых были еще свежими, обрушились на римские фланги. Через короткое время они обратили римских всадников в бегство, и многие из бегущих погибли при попытке переправиться через Требию. Теперь нумидийские всадники и копейщики, которые ранее отступили за фланги, ударили по вражеским флангам. В то же время люди Магона, задачей которых было навести панику, обратили в бегство римский центр. Так как давление карфагенян на фланги и задние ряды вражеской армии все более усиливалось, стоящие в центре солдаты первого ряда и солдаты второго ряда были вынуждены прорываться через карфагенские линии, чтобы вступить в бой. Этому порыву никак не смогли противостоять кельтские войска, стоявшие в центре. Около 10 тысяч римских солдат, которые прорвались через карфагенские линии и не могли вернуться в лагерь, бежали в укрепление, расположенное выше по Требии, перешли реку и наконец достигли Плаценции. Большинству кавалеристов и отбившихся пехотинцев удалось присоединиться к этим войскам и тоже достичь Плаценции.

С римской стороны потери были велики. С карфагенской стороны погибло довольно много кельтов, но мало иберов и ливийцев. Однако в следующие недели из-за неблагоприятной погоды погибло много людей и лошадей, пали также многие слоны.

Щадящему сообщению Лонга в Риме сначала поверили. Но горькую правду, что от всей римской армии, стоявшей на Апеннинском полуострове, сохранились лишь остатки и что все кельты выступили на стороне карфагенян, долго скрывать было невозможно. Сенаторы приняли меры, которые должны были дать защиту от возможных или вероятных действий североафриканских и Ганнибаловых отрядов.

Они послали войска на Сицилию и Сардинию, расположили гарнизоны в Таренте и других важных городах и вооружили 60 пентер. Консулы 217 г. Гн. Сервилий Гемин и Г. Фламиний набрали новые легионы, присоединили к ним войска союзников, запросили помощи у Гиерона II, который послал им 500 критян и тысячу пелтастов, и заложили в Аримине и Этрурии склады припасов.

В сицилийско-южноиталийском пространстве в первый год войны происходили следующие события. Еще до прибытия Лонга на Сицилию карфагеняне вывели в море и направили к Италии двадцать пентер с экипажами численностью в тысячу человек. Однако флотилия попала в шторм, который погубил три корабля в Сардинском море. Остальные корабли сумели взять курс на Липару и Термессу. Гиерон, ожидавший в Мессане прибытия Лонга, захватил три корабля, которые сбились с курса и встали на якорь в гавани Мессаны. От пленных он узнал, что еще большую эскадру из 35 кораблей Карфаген направил на Сицилию, чтобы вновь захватить города бывших сицилийских союзников, особенно Лилибей, но что эта эскадра предположительно тем же штормом, в какой попали они, отнесена к Эгатским островам. Царь информировал о Сообщениях пленных претора Лепида, который находился в Лилибее, и тот принял необходимые меры. Так был вовремя замечен приход карфагенской эскадры. Обе стороны решили подготовиться к сражению. В то время как карфагеняне стремились дать морской бой в классической манере, римляне стремились, как это уже было в прошедшей войне, сражаться на кораблях, как в сухопутном бою. Поскольку карфагеняне не сумели навязать свою тактическую концепцию, а римские солдаты превосходили числом карфагенских, то римляне победили. 7 карфагенских кораблей с 1700 солдатами и матросами попали в их руки. Среди пленных было также три сенатора. Римляне не потеряли ни одного корабля.

Известие об этой победе достигло Лонга, корабли которого сопровождал флот Гиерона, на пути между Мессаной и Лилибеем. Так как Лонг хотел отнять у карфагенян все их опорные пункты на островах, он доверил защиту берегов Сицилии Лепиду, а сам отплыл на Мелиту. Жители города выдали ему командира карфагенского гарнизона Гамилькара, сына Гисгона, и почти двухтысячный гарнизон и передали ему город и остров. После того как в Лилибее все карфагенские пленники, включая членов сенаторского сословия, были проданы в рабство, Лонг отплыл на Липарские острова, ибо услышал, что упомянутая карфагенская флотилия бросила там якорь. Однако к тому времени эта флотилия подошла к Италии, опустошила область Вибона и навела ужас на жителей города.

В целом действия карфагенских морских сил в 218 г. были неудачны. Не было солдат, не было опытных и добросовестных офицеров, не было и счастья.

В Испании в этом году воевали с переменным успехом. Гн. Сципион, которого его брат отделил у устья Роны, сначала высадился в Эмпорионе, апойкии массалиотов[69]. Оттуда он направился дальше к устью Эбро, захватил несколько городов, добровольно к нему присоединившихся, и осадил города, которые присоединяться отказались. После того как он защитил города, перешедшие на римскую сторону, гарнизонами, он со своими войсками, которые были усилены иберийскими союзниками, двинулся внутрь области между Эбро и Пиренеями. Около города Киссы Гн. Сципиона встретил Ганнон. В этом бою карфагеняне потерпели поражение. Ганнон и Андобал, вождь союзных иберийских сил, попали в плен, «имущество» (Полибий), которое солдаты Ганнибала оставили в Испании, стало добычей римлян и, что было самым печальным, все племена этой области стали «союзниками и друзьями римского народа». Поскольку Ганнон, по-видимому, еще до этого боя запросил у Гасдрубала помощи, то его силы в численности уступали силам Гн. Сципиона. Гасдрубал, который хотел поддержать Ганнона, не мог вступить в решающее столкновение с Гн. Сципионом. Он удовлетворился тем, что приблизительно с 8 тысячами пехотинцев и тысячью всадников напал на римских и союзных с римскими матросов, которые находились на суше. После этой успешно проведенной акции он перешел назад через Эбро и прибыл на зимние квартиры в Новый Карфаген. Зимой Гасдрубал принимал военные и дипломатические меры, которые должны были обеспечить безопасность областей южнее Эбро.

Гасдрубал и Ганнон, очевидно, не понимали, что ввиду ожидаемых римских атак им необходимо координировать свои действия. В результате того, что защита ограничилась только областями южнее Эбро, существенная часть Испании оказалась изъятой из соответствующей стратегической концепции Ганнибала.

Если до сих пор Ганнибал был озабочен в первую очередь сотрудничеством с кельтскими племенами, то теперь он стремился приобрести поддержку италийских союзников римлян. Он заявил италийским пленникам, что интересы карфагенян и интересы «италиотов» одни и те же. Карфагеняне и «италиоты» должны вместе сражаться за похищенную свободу и за потерянное имущество государств, зависимых от Рима. Чтобы усилить действенность своих слов, он отпустил всех италийских пленных на родину без всякого выкупа. Военные действия в огромной массе дополнялись пропагандистской борьбой.

Предположительно в мае 217 г. Ганнибал покинул зимние квартиры, чтобы вторгнуться непосредственно в саму Италию. Он знал, что Гемин свою армейскую группу расположил после Аримина, а Фламиний свою привел в Этрурию, так как и здесь, и там они должны были преградить путь в Среднюю Италию. После того как он различными путями получил соответствующие сведения, он решил избрать самый короткий, но и самый трудный путь, который вел в Этрурию через болотистую местность. Он надеялся воспользоваться моментом внезапности. Поскольку он считал кельтских пехотинцев солдатами, не обладавшими необходимой военной выносливостью и поэтому ненадежными, он их поставил маршировать между выдвинутыми вперед ливийцами и испанцами и поставленными в арьергарде всадниками, которыми командовал Магон. Четыре дня и три ночи длился марш через якобы непроходимые места. Ганнибал, ехавший на единственном еще оставшемся в живых слоне, получил тогда воспаление, следствием которого стала потеря глаза. В окрестностях Фезул он узнал, что Фламиний стоит около Арреция. Возможно, это известие стало причиной того, что Ганнибал решил не идти к Пизе, хотя до этого момента предполагалось, что там карфагенская армия соединится с карфагенским флотом. Теперь он двинулся в район южнее Арреция и опустошил область между Кортоной и Тразименским озером, вероятно долину Кьяны, дабы подтолкнуть Фламиния к тому, чтобы он, не ожидая подхода коллеги, один вступил с ним в бой. Когда Фламиний узнал, что Ганнибал уже стоит южнее Арреция, он снялся со своей стоянки и настиг его около Тразименского озера. По-видимому, он рассчитывал, что Ганнибал через Клузий двинется на Рим. Но не Рим был целью Ганнибала. Это можно было уже понять, когда Ганнибал подошел к северному берегу Тразименского озера и далее к востоку, и стало совершенно ясно, когда он после сражения при Тразименском озере не скорректировал избранное направление.

Само сражение развивалось полностью по плану Ганнибала. Ганнибал подошел к озеру вблизи Торонтолы, двинулся вдоль северного берега озера к востоку и разбил свой лагерь на склонах горы Колоньолы. Ночью он увел балеарцев и копейщиков за холмы, которые располагались к юго-западу от пути между горой Колоньола и Торричеллой, а кельтов и всадников направил на высоты, находившиеся северо-восточнее пути между горой Колоньола и Торричеллой и восточнее и севернее пути между Торричеллой и Монтиджето. Когда на следующее утро (это было, вероятно, утро 21 июня) Фламиний ввел свои войска в котловину, лежащую между Торричеллой и Монтиджсто, Ганнибал стал ждать, пока голова войска не окажется вблизи карфагенского лагеря, и тогда дал знак к атаке. Римляне были пойманы в ловушку: на юго-востоке стояли ливийцы и иберы, на юго-западе — балеарцы и копейщики, на северо-востоке и севере — кельты и всадники, а западнее и южнее пути между Торричеллой и Монтиджето лежало озеро. Почти 15 тысяч римских солдат и среди них сам Фламиний нашли здесь свою смерть. Около 6 тысяч римских солдат сумели прорваться через вражеские линии, вероятно, через участок фронта, где стояли балеарцы и копейщики. Они укрепились в лежащей поблизости деревне, но на следующий день сдались под обещание жизни, данное Магарбалом, которого Ганнибал выделил вместе с иберами и копейщиками. Всего в плен попало свыше 15 тысяч римских солдат. Снова, как и после битвы при Требии, Ганнибал отпустил солдат римских союзников без выкупа, заверив их, что он сражается «за свободу италиотов» (Полибий).

Сразу после сражения на обсуждении, в котором наряду с Ганнибалом участвовали Магон и «друзья» (Полибий), принималось решение о дальнейших военных целях похода и путях, ведущих к достижению этой цели. Если тогда еще обсуждалась мысль о марше на Рим, то теперь она была окончательно похоронена.

Когда Гемин узнал о вступлении карфагенской армии в Этрурию, по-видимому в самый день сражения при Тразименском озере, он послал четыре тысячи всадников под командованием военного трибуна (?) Г. Центения в Этрурию, чтобы усилить кавалерию Фламиния. Когда эскадрон 23 июня (?) оказался вблизи Тразименского озера, Ганнибал направил против него часть всадников и копейщиков под командованием Магарбала. В завязавшемся бою половина римских всадников погибла, а другая половина, которая, по-видимому, отступила в Умбрию, на следующий день была взята в плен.

В Риме сенат несколько дней заседал без перерыва. Было решено в сложившихся обстоятельствах вернуться к институту, уже давно вышедшему из моды: к диктатуре. Но так как консул Гемин, который по неписаным законам Римского государства единственный мог назначить диктатора, был недоступен, то римский народ избрал, что само по себе было незаконным поступком, диктатора и, что явилось еще одним нарушением государственного права, магистра конницы. Диктатором стал Кв. Фабий Максим, магистром конницы — М. Минуций Руф. Они получили от сената поручение принять все меры, необходимые для защиты Рима. Однако Ганнибал шел не на Рим, а через Умбрию и Пицен к Адриатике, которой он достиг на десятый день после оставления лагеря, разбитого вблизи Тразименского озера. Оттуда он послал в Карфаген вестников, сообщивших о его успехе. Благодаря этому сообщению возросло желание карфагенян подготовить все необходимые средства для ведения войны в Италии и Испании.

После того как карфагенские войска отдохнули на пиценском побережье Адриатики (севернее области претуриев), Ганнибал двинулся через территорию претуриев, адриатическое побережье, земли марруцинов, френтанов, давниев (Луцерию, Вибин, Арци) и певкетов в области мессапиев. По-видимому, он считал приобретение его войсками новых сил на адриатическом побережье более важным, чем уничтожение двух легионов Гемина. Но когда Максим, который сам набрал два легиона и около Нарнии принял легионы Гемина, разбил свой лагерь у Эк приблизительно в 10 км от лагеря Ганнибала, Ганнибал предложил ему вступить в сражение. Однако Максим не принял бой. Он надеялся, что наступление Ганнибала выдохнется. Он был убежден, что римляне имеют более долгое дыхание, поскольку обладают лучшими возможностями рекрутирования воинов, большими материальными средствами и более точными знаниями местности. Частичные успехи, как победы над отрядами карфагенских фуражиров, постепенно повысят мораль армии.

Через некоторое время Ганнибал покинул восточное побережье, чтобы через Самний, точнее через область Беневента и Телесию, двинуться в Кампанию. Он явно в первую очередь надеялся еще до ухода в зимний лагерь воспользоваться теми богатствами, какие предоставляет плодородная кампанская земля. Его целью была область фалернов, расположенная на правом берегу реки Волтурн. Перейдя перевал вблизи холма Эрибиан, он разбил лагерь на правом берегу Волтурна. Оттуда он снабжал себя тем, что необходимо было зимой.

Максим следовал за ним, но не спускался на равнину, боясь превосходства врага в кавалерии. Он знал, что Ганнибал намеревался возвратиться тем же путем, каким пришел. На этот раз он решил напасть на Ганнибала, поскольку считал, что местность может ему благоприятствовать. Он выставил на перевале 4 тысячи воинов, а с остальными войсками занял позицию на высоте, господствующей над перевалом. Однако Ганнибал разгадал намерения своего противника и разрушил его планы. Перед рассветом он передал саперам, которыми командовал Гасдрубал, приблизительно 2 тысячи быков, к рогам которых были привязаны факелы, и послал их на высоту, находившуюся в стороне между лагерем и перевалом. Копейщикам он приказал занять высоту на время подъема на нее животных. Сам он тоже выступил. Авангард его войска образовывали тяжеловооруженные воины, за ними следовали всадники, а арьергард составляли иберы и кельты. Когда римские солдаты, охранявшие перевал, увидели на пути быков, они подумали, что Ганнибал хочет прорваться через это место. Поэтому они оставили перевал и поспешили подняться на высоту. Там они натолкнулись на карфагенских копейщиков. После короткой стычки два отряда разделились и стали ожидать наступления дня. Максим со своими войсками тоже оставался в своем лагере. Ганнибал же спокойно прошел со своими войсками и добычей через перевал.

Карфагенский полководец решил расположить свою зимнюю квартиру в Гереонии. Так как переговоры с жителями о сдаче города затягивались, он решил взять город силой. Впредь город служил гигантским складом снабжения карфагенской армии.

Руф, принявший командование римскими войсками, поскольку диктатор отбыл в Рим, считал, и он в этом был не одинок, что ведение войны со стороны римлян должно быть наступательным. Действительно, он добился некоторого успеха: римские легковооруженные воины одержали победу над 2 тысячами карфагенских копейщиков, которые после подхода вражеских сил были откомандированы Ганнибалом занять холм Калену, находившийся приблизительно в 510 километрах от Гереония. Этот успех придал римлянам мужество. Руф выстроил тяжеловооруженных воинов в боевом порядке перед лагерем, который Ганнибал разбил между Гереонием и Каленой, а всадникам и легковооруженным приказал небольшими отрядами нападать на группы карфагенских фуражиров. Поскольку в карфагенском лагере находилась только небольшая часть армии, Ганнибал при защите лагеря оказался в затруднительном положении. Только Гасдрубал со своими 4 тысячами человек, которых ранее полководец оставил в лагере у Гереония, мог вызволить его из такого положения. Ночью Ганнибал вернулся в лагерь около Гереония, который он ни при каких обстоятельствах не хотел бросить на произвол судьбы. Руф, несомненно, добился успеха, хотя и не решающего.

Когда в Рим пришло сообщение о событиях при Гереонии, а это сообщение излагало происшедшее в самом благоприятном свете, римляне стали не только упрекать Максима и до небес восхвалять Руфа, но и в своем воодушевлении решились на меру, ставшую абсолютной «новинкой» в конституционной истории их государства: народное собрание приняло решение наделить также и Руфа диктаторской властью. Два диктатора в одно и то же время! Это была мера не только неправильная, но и абсурдная.

После возвращения Максима усилилось уже и до этого существовавшее напряжение между двумя ведущими деятелями. Возникла опасность полной неспособности в военном руководстве Рима. Когда Максим поставил Руфа перед выбором командовать войсками по очереди или разделить их, тот с радостью принял последнее предложение.

Между лагерем, который разбил Руф на расстоянии около 12 стадий от лагеря Максима, и лагерем Ганнибала находилась высота, которая играла центральную роль в тактическом плане Ганнибала, составленном для борьбы с Руфом. При осуществлении этого плана ему очень помогло то, что реакции Руфа было легко рассчитать. Под покровом ночи Ганнибал направил около пяти тысяч легковооруженных и других пехотинцев, разделив их на отряды по 200 или 300 человек, в углубление, находившееся поблизости от высоты, в засаду. В предрассветных сумерках легковооруженные воины заняли высоту, чтобы привлечь внимание врага к этому пункту. Руф тотчас послал своих легковооруженных пехотинцев, чтобы они захватили эту высоту любой ценой. Затем он вывел из лагеря всадников и тяжеловооруженных пехотинцев. Теперь с наступлением дня Ганнибал послал подкрепление своим людям и, наконец, сам последовал за ними с всадниками и остальными пехотинцами. Его всадники вынудили римских легковооруженных отступить к тяжеловооруженным. В этот момент смятения Ганнибал дал воинам, находившимся в засаде, приказ к атаке. Сражение вступило в решающую фазу. Враг понес тяжелые потери. И только вмешательство Максима помогло войску Руфа избежать полного уничтожения. Ганнибал не стал преследовать врага и возвратился в свой лагерь. Позже он создал на этой высоте оборонительные сооружения, чтобы избежать нежеланных неожиданностей. Он явно надеялся, что следующий год принесет положительные результаты.

Ход этого сражения укрепил позиции Максима и на фронте, и на родине. Оба римских лагеря вновь соединились, и Руф отныне уважал все решения своего коллеги.

После полугода нахождения в должности Максим и Руф сложили диктатуру. До вступления в должность новых консулов Л. Эмилия Павла и М. Теренция Баррона руководство военными операциями принадлежало прежним консулам Гемину и М. Атилию Регулу. После своего вступления в должность действующие консулы вывели в поле войска, которые они набрали в качестве пополнения, и наказали Гемину и Регулу ни при каких обстоятельствах не вступать в решающее сражение, но со всей энергией вести небольшие бои, чтобы усилить веру в себя солдат, большая часть которых была еще неопытной. Их целью было не продолжение стратегии Максима, а создание предпосылок для «решающей битвы» (Полибий). На вне-италийских фронтах были приняты следующие меры: претор Л. Постумий Альбин был с одним легионом послан в Северную Италию, чтобы там воевать с кельтами долины По и тем самым по возможности заставить уйти кельтов, находившихся в армии Ганнибала. Флот, зимовавший в гавани Лилибея, был заново снаряжен. Было продлено командование полководцам, действовавшим в Испании. Там в качестве коллеги П. Сципиона остался его брат Гн. Сципион.

Весной 217 г. Гасдрубал оставил Новый Карфаген и с сухопутными и морскими силами двинулся к устью Эбро. Сухопутные силы были довольно значительны. Флот, командование которым Гасдрубал поручил Гамилькару (?), насчитывал 40 кораблей. Как кажется, Гасдрубал не намеревался отвоевывать территорию севернее Эбро. Его планы, видимо, были оборонительного характера. Когда Гн. Сципион получил сведения о силе карфагенской сухопутной армии, он счел благоразумным не сталкиваться с карфагенянами на воде и на суше. Он отплыл из Тарракона с 35 кораблями и на следующий день прибыл к устью Эбро на расстоянии приблизительно в 80 стадий от якорной стоянки карфагенского флота. Пользуясь, очевидно, советами массалиотских профессионалов, он решился на атаку и применение тактики «внедрения», которая, по-видимому, превосходила карфагенскую тактику «прорыва»: первая линия римских кораблей прорезывала боевую линию карфагенских судов, разворачивалась и нападала со спины на карфагенские корабли, перед которыми неожиданно появлялась вторая линия римских судов. После того как карфагенский адмирал потерял два корабля вместе с их экипажами и боевые команды еще четырех кораблей, весельный такелаж которых был уничтожен, остальные карфагенские суда отступили к берегу, где находились карфагенские сухопутные войска. Римляне погнались за ними, взяли на буксир некоторое количество карфагенских кораблей, а затем отплыли обратно.

После этого карфагеняне увеличили усилия, целью которых было по крайней мере на море восстановить равновесие. Из Карфагена к ним выплыл флот из 70 кораблей. Сначала этот флот двинулся к Сардинии и затем подошел к окрестностям Пизы. Неизвестный по имени командир флота надеялся установить в Этрурии контакт с Ганнибалом. Но прежде всего он стремился нарушить связь между Римом и Северной Испанией. Однако после того, как он получил известие, что римские корабли под командованием Гемина вышли из Ольбии в море, он увел свой флот на Сардинию, а затем вернулся в Карфаген.

Гемин сначала пытался догнать карфагенский флот. Он обогнул Корсику и Сардинию, но потом узнал, что карфагенские корабли обладают значительным преимуществом. Поскольку ему не удалось выполнить свое намерение, он попытался навредить карфагенянам иным способом. Сначала он ограбил остров Менинкс, затем получил от жителей острова Керкенны десять талантов серебра и, наконец, высадился на восточном побережье Туниса, чтобы опустошить его. Однако находившиеся поблизости от берега карфагенские войска вскоре снова выгнали врага на их корабли. На обратном пути к Лилибею Гемин высадился на острове Коссуре и оставил в городе гарнизон.

Поскольку Гн. Сципион достиг бесспорного преобладания в Балеарском море, он смог беспрепятственно совершать набеги на Онус-су, область Нового Карфагена, Лонгунтику и, наконец, на Эбее. Сам город Эбее выдержал энергичную двухдневную осаду, но богатая добыча, полученная в его окрестностях, стала для римлян некоторой компенсацией за небольшую неудачу. Кроме того, к римлянам пришли послы балеаров, т. е. жителей Майорки и Менорки, просить мира. После возвращения в Тарракон Сципион принял послов всех племен, живших севернее Эбро, и многих племен, обитавших южнее этой реки. Они все признавали римское господство. Явно более 120 племен дали заложников.

Через некоторое время Гасдрубал получил известие, что илергеты, жившие севернее Эбро, бывшие ранее карфагенскими союзниками, восстали против римского господства и были разбиты римскими вспомогательными войсками под командованием военного трибуна. Восстание илергетов проходило, по-видимому, не под карфагенским руководством, но Гасдрубал не мог бросить на произвол судьбы племя, сражавшееся против общего врага. Поэтому он перешел Эбро и разбил свой лагерь в области илергавонов. Лагерь 230 римлян находился около Нова Классис. Однако оба войска так и не померились силами в сражении, ибо жившие севернее Эбро кельтиберы по призыву Гн. Сципиона напали на три города южнее реки и захватили их, так что Гасдрубал был вынужден снова перейти через Эбро, чтобы восстановить спокойствие в карфагенской провинции.

Приблизительно в это время в Тарракон прибыл П. Сципион. Он привел с собой 20 военных кораблей, восемь тысяч человек и необходимые для войны материалы. Посылая П. Сципиона в Испанию, римские сенаторы ставили цель с помощью усиления римского присутствия на испанском театре военных действий уменьшить карфагенское давление на италийском фронте. Оба Сципиона уже в этом году с сухопутными силами перешли Эбро и дошли до Сагунта. Большего успеха они, однако, не достигли.

В 217 г. военная ситуация на неиталийских участках военных действий только очень несущественно изменилась в пользу римлян.

Ганнибал имел твердое намерение в 216 г. в войне в Италии прийти к окончательному военному решению. Чтобы достичь этой цели, он должен был принудить врага к отказу от его оборонительной стратегии. Ему было необходимо создать такую ситуацию, в которой консулы не смогли более уклониться от сражения с ним. Подходящим средством достижения этого ему показался захват крепости маленького апулийского города Канны, поскольку эта крепость являлась не только важным складом снабжения римских войск, но и имела определенное значение из-за своего стратегического положения. Можно было полагать, что римляне не оставят этот удар без ответа, тем более что среди их союзников могло возрасти беспокойство. Но если бы консулы приняли равнину Канн как поле битвы, то они, и это было решающим в расчетах Ганнибала, еще до сражения проиграли бы его в значительной степени, ибо карфагенская кавалерия, превосходившая римскую, в этом месте могла действовать идеальным образом. И карфагенский полководец действовал в соответствии с этими соображениями.

Расчет Ганнибала оправдался. 27 июня римские войска оставили свой лагерь около Ларина. Во главе их стояли консулы этого года Павел и Варрон. В этом походе участвовал также Гемин, один из консулов прошлого года. Павел и Варрон по очереди, сменяя друг друга каждый день, командовали армией.

На следующий день 8 легионов (такое число еще никогда не участвовало в войнах) пришли к Каннам и еще через день, когда командовал Варрон, подошли ближе к карфагенскому лагерю. Всадники и легковооруженные пехотинцы Ганнибала напали на авангард. Возможно, Ганнибал хотел этим добиться важного психологического преимущества, но не имел успеха. На следующий день, 30 июля, Павел разбил больший лагерь на левом берегу Ауфида, а меньший — палевом. Меньший лагерь находился на расстоянии около 10 стадий от большего, а от карфагенского лагеря его отделяло несколько большее расстояние. Солдаты, размещенные в меньшем лагере, должны были прежде всего прикрывать фуражиров, действовавших на правом берегу реки, и угрожать вражеским воинам. Однако Ганнибал перевел теперь лагерь на левый берег, может быть, для того, чтобы придать больше уверенности своим солдатам и вынудить врага к битве.

Через день, 1 августа, Ганнибал предложил начать сражение, выстроив свои войска у реки, но Павел не принял его, сочтя и местность, и время неподходящими для себя. В ответ на отказ Ганнибал послал нумидийских всадников к валу меньшего лагеря, чтобы подтолкнуть к бою Варрона, который, очевидно, в этом лагере находился. На следующий день, 2 августа, командование принял Варрон, и можно было ожидать, что он вступит в битву. Так и произошло.

С восходом солнца Варрон вывел войска из обоих лагерей и выстроил их в боевом порядке фронтом на юг. Правое крыло образовывали римские всадники под командованием Павла. В центре довольно сплоченным блоком стояли пехотинцы под командованием Гемина. На левом крыле разместились союзные всадники, которыми командовал Варрон. Перед боевой линией находились легковооруженные. Всего было 80 тысяч пехотинцев и 6 тысяч всадников.

В это же время Ганнибал перевел через реку балеаров и копейщиков и поставил их в самой первой линии. Место на левом фланге заняли иберийские и кельтские всадники. К ним присоединилась половина ливийских пехотинцев, вооруженных римских оружием. Потом следовали иберы и кельты. Рядом с ними стояла другая половина ливийских пехотинцев. И на правом фланге расположились нумидийские всадники. Левым крылом командовал Гасдрубал, центр находился под командованием Ганнибала и Магона, правым крылом руководил Ганнон. После того как войско выстроилось в одну линию, Ганнибал образовал из иберийских и кельтских пехотинцев искривление в виде полумесяца.

Всего с карфагенской стороны имелось свыше 40 тысяч пехотинцев и 10 тысяч всадников. По расстановке римских войск можно явно заключить, что по плану Варрона сплоченная в единую массу римская пехота должна была сломить центр карфагенской армии: ведь против 40 тысяч карфагенских было 80 тысяч римских пехотинцев! Ганнибал пытался избежать этой опасности следующим образом. Иберийские и кельтские пехотинцы должны были выдержать первый натиск врага, а затем медленно отступить. Теперь в дело должны были вступить ливийские пехотинцы. Но Ганнибалу было ясно, что победа зависела от того, сумеют ли пехотинцы выдерживать натиск вражеского катка до тех пор, как всадники на флангах одержат победу и будут в состоянии ударить в спину римским пехотинцам. Не без причины он взял на себя лично командование в центре.

После того как началась предварительная стычка легковооруженных воинов, следом на римских всадников напали иберийские и кельтские кавалеристы, которые действовали необычным образом — спешившись. И они победили. Приблизительно в это же время столкнулись тяжеловооруженные солдаты. Иберы и кельты в центре, как и ожидалось, отступили. Так как римляне их преследовали, ливийцы теперь оказались по обе стороны от их флангов. Бой на правом карфагенском фланге продолжался дольше, чем на левом. Поэтому Гасдрубал пришел на помощь Ганнону. Когда там было сломлено сопротивление, Ганнон приступил к преследованию врага, в то время как Гасдрубал ударил римским пехотинцам в тыл. Карфагенские клещи начали сжиматься. Павел, который после поражения римской кавалерии перешел в центр, погиб. Поскольку римские пехотинцы могли вступать в бой в сложившихся обстоятельствах только обособленно, они не могли использовать свое численное превосходство. Пространство, на котором они могли сражаться, становилось все теснее. Десятки тысяч павших, среди которых находился и Гемин, покрыли поле битвы.

Подсчитать римские потери можно только приблизительно. Если считать, что римская армия перед сражением состояла из 86 тысяч человек (80 тысяч пехотинцев и 6 тысяч всадников), и принять, что число вышедших из битвы лучше считать по римским, а число пленников — по карфагенским рассказам, то получится, что пало в бою 59500 человек и в плен попало 12 тысяч. 14500 человек смогли избежать смерти и спастись от плена. Среди них находился и Варрон, который с 50 всадниками прибыл в Венузию.

С карфагенской стороны погибли около 4 тысяч кельтов, около 1500 иберов и ливийцев и приблизительно 200 всадников.

Вечером после битвы при Каннах на италийской земле больше не было римской армии. Тем самым, казалось, все было решено. За этим могла последовать только, как думали многие, ликвидация или по крайней мере регионализация Римского государства! Предпосылкой для такого политического решения являлась, во всяком случае, капитуляция Рима. И кто мог после дня Канн сомневаться, что капитуляция последует через несколько дней или недель? Особенно в случае, если упрямый сенат или упрямое народное собрание, возможно, должны будут принять решение в условиях марша на Рим победоносных войск! Со скорым маршем на Рим явно считались и друзья, и враги Ганнибала. Командир кавалерии Магарбал, заметив колебания Ганнибала, даже был вынужден сказать: «Ты, Ганнибал, умеешь побеждать, но не умеешь пользоваться победой» (Ливий). Ганнибал не пошел на Рим. Почему? Предположительно, не потому, что осада города принудит его «пожертвовать своей мобильностью, или разделить свою армию и этим подорвать основы организации и концентрации сил» (Дональдсон), а потому, что он надеялся, что за днем Канн последует распад римско-италийского военного сообщества, который был бы равнозначен разрушению фундамента власти Рима. Но кажется, что Ганнибал с карфагенской точки зрения действовал бы хорошо, если бы последовал совету Магарбала и как можно быстрее оставил бы Канны ради Рима.

В Риме преторы П. Фурий Фил и М. Помпоний (Матон) созвали в Гостилиевой курии сенат. Однако в условиях всеобщей паники сенаторы не смогли прийти ни к какому удовлетворительному решению. Максим предложил отложить заседание. Далее нужно было позаботиться о том, чтобы сенат получил надежные сведения, граждане остались спокойными и никто не покинул город.

За несколько дней до битвы при Каннах карфагенский флот высадился на территории Гиерона и опустошил страну. Цель этой акции состояла в том, чтобы выманить стоявший в Лилибее флот Т. Отацилия Красса в Восточную Сицилию. Если бы Красс ушел, то стоявший на якоре у Эгатских островов карфагенский флот попытался бы войти в гавань Лилибея и овладеть городом. В таком случае, опираясь на этот пункт, можно было бы добиться и дальнейших успехов на Сицилии. Однако Красс понял намерения карфагенского адмирала и остался в Лилибее. Он послал в Рим депешу, в которой указывал, что если хотят помочь Гиерону, то для этого требуется другой флот. Эта депеша прибыла в Рим после сообщения о битве при Каинах.

На следующем заседании сенат принял решения, важные как для италийского, так и для сицилийского театров военных действий, а слово «мир» не слетело с губ ни одного сенатора. В сицилийские воды был направлен Фил с флотом, стоявшим в Остии. Верховное командование остатками римской армии в Италии было поручено М. Клавдию Марцеллу, который до этого командовал флотом в Остии. Варрон был затребован назад в Рим. 1,5 тысячи человек из 3-го легиона, который по первоначальному плану должен был составить экипаж остийского флота, Марцелл использовал для защиты Рима. Оставшаяся часть этого легиона под командованием военных трибунов двинулась к Теану Сидицинскому. После того как он сам прибыл туда, он пошел быстрым маршем к Канузию.

Кроме того, сенаторы решили, что требуется снова прибегнуть к диктатуре. Их выбор пал на М. Юния Перу. Варрон подчинился обязательному решению сената и назначил Перу dictator rei gerundae causa. Затем Пера назначил магистром конницы Тиб. Семпрония Гракха. Первоочередной задачей обоих магистратов являлся набор новых войск. Но материал, который находился в их распоряжении, был далеко не лучшим: это были большей частью юноши, рабы и преступники.

И после битвы при Каннах Ганнибал освободил пленных союзников Рима. Он полагал, что меры по освобождению римских союзников никогда не имели большего пропагандистского успеха, чем тогда. Захваченным в плен римлянам Ганнибал заявил, что ведет войну не ради уничтожения Римского государства, а только за «честь и господство» (Ливий). Из числа римских пленных были направлены в Рим десять наиболее доверенных людей, чтобы добиться от сената согласия на мирные предложения Ганнибала. С ними прибыл в Рим Карталон, чтобы представить условия мира, предложенные победителем. Однако сенат не выкупил пленных и не вступил в мирные переговоры.

Важнейшим следствием битвы при Каннах был, по мнению Ганнибала, переход многих римских союзников на сторону карфагенян. Вскоре после сражения Ганнибал оставил Апулию, чтобы собрать плоды победы. Он пошел мимо Канузия к гирпинскому городу Компсе, гражданин которого по имени Статий Требий обещал ему его сдать. В Компсе Ганнибал разделил свои войска: Магону он поручил захват городов этой области, а сам выступил к Неаполю. Он сумел заманить в засаду эскадрон неаполитанских всадников, а затем обратить его в бегство, но это было все. От осады города, которая потребовала бы длительного времени, Ганнибал отказался.

Следующей целью был богатый кампанский город Капуя. Капуя до сих пор от Рима не отпала, так как между правящими слоями обоих городов существовали тесные семейные связи, а также потому, что 300 знатных кампанских всадников находились в качестве римских гарнизонных воинов в городах Сицилии. Однако после того, как послы города отыскали Варрона в Венузии и собственными глазами увидели деморализованные остатки римской армии, большинство сената и народа под авторитетным влиянием Пакувия Калавия, который в 217 г. был meddix tuticus[70], высказалось за сотрудничество с Ганнибалом. К политическому оппортунизму толкало также воспоминание о старом кампано-римском соперничестве, которое теперь получило новую пищу. И мечта сделать Капую центром новой Италии была даже не очень дерзкой, как полагали некоторые люди, считавшие, что они поздно родились. Те же послы, которые были у Варрона, теперь направились к Ганнибалу. Они заключили с ним мир на следующих условиях: 1) Капуя сохраняет свои собственные законы и свое собственное управление; 2) ни один карфагенский полководец или чиновник не будет иметь никаких прав над кампанским гражданином и ни одного кампанского гражданина карфагенский полководец или чиновник не принудит против его воли к военной или какой-либо иной службе; 3) Ганнибал передает кампанцам 300 римских пленных, которых они сами выберут. Условия этого договора показывают, что Ганнибал пошел навстречу всем пожеланиям кампанцев. Ему было очень важно без применения силы взять в свои руки этот город и приобрести доверие его жителей. Кроме того, сохранение автономии италийских городов полностью соответствовало объявленным политическим целям Ганнибала. Капуя, видимо, должна была стать неким видом теста в карфагено-италийских отношениях.

Теперь, но мнению Ганнибала, пришло время широкомасштабного наступления на военные силы Рима на всех фронтах. К этому его подвигли две вещи: деньги и солдаты. Хотя его италийская политика оставалась удачной, он не мог и то и другое вымогать у новых союзников. Он нуждался в поддержке родины. Чтобы произвести впечатление на карфагенское правительство, он послал в Карфаген не первого встречного, а своего брата Магона, исполнявшего обязанности командира армейской группировки в Италии. В сложившихся обстоятельствах и при силе баркидской фракции в сенате Магону было нетрудно добиться разрешения достать кажущиеся необходимыми средства и войска. Огромным большинством сенаторы приняли решение послать в Италию 4 тысячи нумидийских всадников, 40 слонов и тысячу талантов серебра. Кроме того, Магон и некий Карталон отправились в Испанию, чтобы там навербовать 20 тысяч пехотинцев и 4 тысячи всадников. Ими должны были пополнить войска, находившиеся в Италии и Испании.

Статьями мирного договора 201 г. свобода действий Карфагенского государства в политической области была сильно ограничена. Эти затруднения привели к тому, что на западной границе государства стоял человек, который мечтал о создании великонумидийской державы, — Массинисса, сын Гайи. То, что Массинисса будет противодействовать любой попытке своего соседа вернуть себе потерянные позиции, было ясно и в Риме, и в Карфагене, и в любом другом месте. Оказалось также, что экспансионистские стремления нумидийского царя не останавливались перед границами Карфагена. Однако преследуя свои цели, Массинисса в отношении Карфагена не спешил чрезмерно. Если исключить некоторые мелкие инциденты, то до 60-х гг. отношения между двумя соседними государствами были если не свободными от напряженности, то все же не взрывными. В первые десятилетия после II Римской войны Массинисса в основном был занят тем, чтобы соединить противоречащие друг другу интересы нумидийских племен и провести в жизнь программу культивирования земли. Традиционное скотоводческое хозяйство все сильнее дополнялось земледелием. Возможно, за этой программой культивирования стояли и политические интересы. Крестьянами легче управлять, чем кочевниками!

Уже вскоре после II Римской войны, в 200 г., Массинисса предъявил Карфагену территориальные претензии, ссылаясь на ту статью мирного договора, которая предусматривала, что Карфаген должен вернуть все те территории, которые раньше были нумидийскими. Карфагеняне признали эти требования не без оговорок. Они просили римлян, без согласия которых они не могли защитить военным образом территорию своего государства, о посредничестве. После решения спорной территориальной проблемы карфагеняне и нумидийский царь заключили договор, который урегулировал вопросы, интересующие обе стороны.

Впрочем, карфагеняне серьезно восприняли обязательства установившегося союза между Карфагеном и Римом и поддержали своего бывшего врага во время II Македонской войны.

На внутриполитической сцене Карфагена, как и раньше, господствовали традиционные политические группировки. Баркидская «партия» ни в коем случае не потеряла своего влияния. Наоборот! На 196 г. суфетом был избран человек, являвшийся главной фигурой проигранной войны, — Ганнибал, сын Гамилькара. Ганнибал считал своей первоочередной задачей восстановление разрушенной финансовой системы. Когда он при этом вступил в конфликт с «министром финансов», который принадлежал к аристократической «партии» и находился накануне своего вступления в коллегию ста четырех, он использовал этот повод, чтобы реорганизовать государственное правление, т. е. совершить изменение, равное революции. Если прежде члены коллегии ста четырех назначались пожизненно, то теперь они должны были избираться ежегодно, причем возможность сохранения в должности была исключена. Это означало разрушение оплота внутриполитического противника и вызвало такую ненависть его аристократических противников, что они бесчестно обратились к своим римским гостеприимцам, чтобы с помощью Римского государства добиться устранения «первого человека в государстве» (Ливий). Они обвинили Ганнибала в направленном против Рима сотрудничестве с Антиохом[78]. Римские сенаторы — явно вопреки возражениям африканского — решили послать в Карфаген в качестве послов Гн. Сервилия (Цепиона), М. Клавдия Марцелла и Кв. Теренция Куллеона. Те должны были на месте составить картину тамошнего политического состояния. Ганнибал не питал иллюзий относительно намерений этих послов, которые прибыли в 195 г. в Карфаген и ложно утверждали, что они явились для улаживания пограничных споров между карфагенянами и Массиниссой. В этой опасно обострившейся ситуации он предпочел в разгар лета этого года на рассвете покинуть город. Он направился через свои владения, находившиеся между Тапсом и Ахоллой, в Керкенну и оттуда через Тир, Антиохию и Дафну в Эфес, где был дружелюбно принят Антиохом. Зависящая от римлян «партия» одержала значительную победу.

Однако Ганнибал не был разгромлен. Осенью 194 г. он при демонстративном одобрении селевкидского царя послал в Карфаген тирийца Аристона, с которым познакомился в Эфесе. Аристон должен был прозондировать возможность возвращения Ганнибала. Едва ли его целью было, как это сообщает более позднее предание, вовлечь карфагенян в селевкидско-римские взаимоотношения. Но Аристон, который в первую очередь совещался с ведущими баркидскими политиками, столкнулся с недоверием сенаторских врагов Ганнибала и ночью покинул Карфаген. Встревоженные сенаторы направили в Рим послов, которые должны были развеять подозрения римских политиков. И они, по их мнению, действовали правильно. Римские сенаторы сочли дело столь важным, что со своей стороны в 193 г. отправили послами в Карфаген П. Корнелия Сципиона, Гн. Корнелия Цетега и М. Минуция Руфа.

Неудача миссии Аристона не обескуражила Ганнибала. Он просил Антиоха предоставить ему в распоряжение флот, с помощью которого он хотел в 192 г. вернуться в Карфаген. И царь согласился. Но начало селевкидско-римской войны помешало отплытию этого флота[79].

Во время этой войны карфагеняне, выполняя свои союзнические обязательства, в 191 г. послали в Восточное Средиземноморье 6 боевых кораблей, которые встали под командование адмирала Г. Ливия Салинатора. Сверх этого они предложили поставить 1 млн мер пшеницы и 500 тысяч мер ячменя и, кроме того, сразу же уплатить всю оставшуюся сумму репараций. Римляне не должны были питать никаких сомнений в политической позиции карфагенского правительства! Хотя римляне приняли предложение о поставке зерна, но только за плату, от предложения немедленного погашения оставшегося долга отказались. В Карфагене должно было остаться ощущение зависимости. Все эти цифры среди прочего говорят о том, что финансовая реформа Ганнибала была эффективной. Карфаген несомненно находился на экономическом подъеме.

В 182 г. Массинисса решил, что он мог бы претендовать на более обширную область. Недолго думая, он завладел спорной территорией. Карфагеняне пожаловались в Рим. Римское посольство, которое в ответ на эту жалобу прибыло в Африку, сочло, что оно не может решить спор, и направило дело в сенат. Юридический вопрос в этом случае был действительно сложным. Спорная область ранее принадлежала карфагенянам, затем была оккупирована Гайей, которого изгнал Сифакс, и, наконец, ее вернули себе карфагеняне. В следующем году (181 г.) римский сенат, разумеется, решил спор в пользу Массиниссы. И это решение имело вид, будто в соответствии с установлениями договора 201 г. оно было направлено на защиту. Возможно, оно вызвало у многих карфагенских политиков определенное раздражение.

Таким раздражением лучше всего объясняется тот факт, что в 174 г., накануне III Македонской войны, карфагенские сенаторы приняли делегацию Персея. Заседание сената проходило в храме Эшмуна, и то, что делегация должна была предстать перед сенатом ночью, говорит о довольно-таки нечистой совести сенаторов. И понятно, что Массинисса, к которому в этом году римские послы прибыли сначала, а уже затем в Карфаген, указал им именно на это обстоятельство.

Вообще кажется, что напряжение между карфагенянами и Массиниссой после 174 г. резко усилилось. Массинисса теперь практически отказался от основ договора 201 г. и в следующие два года захватил больше 70 городов и деревень. После этого в 172 г. карфагенские сенаторы на ночном заседании в храме Эшмуна решили направить посольство в Рим, которое должно было пожаловаться на агрессию Массиниссы и выяснить возможности защиты карфагенских интересов. Послы просили сенаторов или провести недвусмысленную пограничную линию между карфагенской и нумидийской территориями, или предоставить карфагеняйам возможность вооруженным путем защитить свои территориальные интересы, или раз и навсегда часть территории Карфагенского государства отдать Нумидии. После впечатляющего выступления карфагенских послов сенаторы призвали Массиниссу через Гулуссу, который выступал перед сенатом, защищая точку зрения своего отца, но не имел точных инструкций, чтобы в ближайшем будущем направить в Рим послов, которые могли бы определить свою позицию по поводу выдвинутых против него обвинений. Впрочем, они, как и раньше, настаивали на границах 201 г. Видимо, незадолго перед началом III Македонской войны римляне не хотели, чтобы карфагеняне оказались на стороне их врагов, и желали убедить весь мир в справедливости и благородстве своей политики. Состоялись ли в сенате переговоры, которых римляне потребовали, мы не знаем. Мы также не знаем, вернул ли Массинисса спорные области. Конечно, более вероятно, что он этого не сделал.

Все же обе стороны сочли целесообразным поддержать римлян в их войне с Персеем. О размере карфагенской помощи в 171 г. мы ничего не знаем, ибо относящийся к этому времени текст Ливия потерян. Массинисса же послал в Фессалию своего сына Мисагена с тысячей пехотинцев, тысячей всадников и 22 слонами. Тем временем его сын Гулусса, как кажется, в своем выступлении в римском сенате высказал подозрение, что карфагеняне строят свой флот для того, чтобы использовать его против римлян. Уже во время III Македонской войны явно возникли серьезные разногласия если не между карфагенским правительством и Массиниссой, то между ведущими карфагенскими политиками и Массиниссой. Если бы это было не так, то было бы непонятно, почему сразу после окончания этой войны сын Массиниссы Масгаба просил римских сенаторов взять в заложники Ганнона, сына Гамилькара. Очевидно, Гамилькар действовал в направлении, крайне неблагоприятном для Массиниссы. Возможно, этот Гамилькар даже идентичен Гамилькару Самниту, которого Аппиан называет главой демократической «партии».

После III Македонской войны Массинисса, как кажется, в течение по крайней мере некоторого времени уважал границы карфагенского государства. Это видно из того, что когда во время преследования отпавшего вассала Афтера, который отступил в окрестности Кирены, он должен был пройти через территорию эмпориев, он просил разрешения это сделать. А это означает, что он признавал карфагенскую власть над этой областью.

Однако уже очень скоро, приблизительно в середине 60-х гг., нумидийский царь предпринял массированную атаку на карфагенские позиции. Целью его нападения теперь были города и районы Малого Сирта и Триполитании. Возможно, отказ в разрешении пройти через Эмпории он, как и римляне, интерпретировал как враждебный акт, дабы дать своему нападению тень законности. Хотя он смог быстро завладеть сельской местностью, овладеть городами он не смог. Возмущенные карфагеняне, как, разумеется, и Массинисса, год за годом посылали послов в Рим, чтобы добиться римского вмешательства. Но год за годом послы возвращались в Карфаген с негативным ответом. Наконец, вероятно, в 162/161 г. последовало безапелляционное решение римлян, что все названные города и территории, а они имели огромное экономическое и политическое значение, карфагеняне должны уступить Массиниссе. Кроме того, они даже должны были заплатить 500 талантов в качестве «возмещения» тех расходов, которые понес Массинисса в начале спора. Это было самым тяжелым ударом, какой был нанесен Карфагену после II Римской войны.

Понятно, что после той демонстрации новой римской внешней политики, какую римляне стали ясно проводить после Пидны, в Карфагене обострилась борьба вокруг вопроса о направлении карфагенской политики. Особенно большое значение приобрела национальнодемократическая «партия», во главе которой стояли Гамилькар Самнит и Карталон. Ее возвышение происходило за счет проримской «партии», руководимой сенатором Ганноном. Сторонники третьей фракции, лидером которой был Ганнибал Скворец, предлагали решать карфагенские политические проблемы путем согласования с Массиниссой.

После того как римляне в 157 г. (?) вновь попытались выступить посредниками между карфагенянами и Массиниссой и, очевидно, без большого успеха, генерал Карталон в 153 г. решил воспользоваться благоприятной ситуацией, чтобы перейти в наступление. Ситуация ему казалась благоприятной потому, что в это время римляне вели II Кельтиберийскую войну (154–133 гг.) и Массинисса отправился на испанский театр военных действий, чтобы прийти на помощь своему сыну, который был разбит иберийскими войсками. Он напал на нумидийцев, разбивших свои шатры в спорной области, и изгнал их. Кроме того, он стремился настроить против нумидийцев ливийских крестьян.

Позже произошли дальнейшие столкновения, которые в конце концов закончились в результате римского посольства в пользу Массиниссы. Впрочем, юридического решения это посольство не приняло.

Некоторое время спустя Массинисса предпринял новое наступление на карфагенскую область. На этот раз он выступил против Больших Полей и области 50 городов, центром которой был Мактар. Снова карфагеняне искали защиты у римлян. Но те медлили с отправлением посольства, явно ожидая, пока нумидийский царь не добьется своих военных целей. Только в 152 г. (?) 10 послов, среди которых были М. Порций Катон и, вероятно, П. Корнелий Сципион Назика, прибыли в Африку. Они потребовали безусловного подчинения своему третейскому решению. Массинисса, который с решением римских послов связывал свои лучшие ожидания, заявил о своем согласии. Карфагеняне же потребовали недвусмысленного соблюдения условий договора 201 г. Это четкое заявление было новизной, опасные последствия которой должны были быть понятными карфагенским политикам. Римские послы вернулись в Рим без какого-либо результата. Но у Катона теперь сложилось убеждение, что карфагенскую проблему надо решать радикально. И в этом своем мнении он был не рдинок. Как кажется, с 152 г. большое число римских сенаторов выступало за энергичные действия в отношении Карфагена.

Еще в 151 г. Назика помешал тому, чтобы его коллеги в сенате приняли крайние меры, «потому что он считал, что нет правовых оснований для начала войны» (периоха Ливия). Когда в Рим пришло известие, при передаче которого важную роль играл сын Массиниссы Гулусса, что Карфаген вооружается и что внук Сифакса Аркобарзан со значительным нумидийским войском находится на территории Карфагена, он вопреки Катону все же настоял на новом отправлении десяти послов в Карфаген, которые должны были на месте узнать реальное положение. Эти послы установили, что национал-демократическая фракция чрезвычайно усилилась. В то время как карфагенские сенаторы заявили о своем согласии подчиниться суду римских послов, Гисгон, сын Гамилькара, который тогда, вероятно, был суфетом, мобилизовал массы. Его демарш ясно показал римским послам, что карфагеняне решились на самое крайнее.

Предположительно в том же 151 г. национал-демократы провели решение об изгнании приблизительно сорока членов пронумидийской «партии». Более того, они обязали все народное собрание принести клятву не давать изгнанникам никаких возможностей возвращения. Изгнанники направились к Массиниссе и просили об интервенции. После этого Массинисса послал двух своих сыновей Гулуссу и Миципсу в Карфаген. Однако тогдашний генерал (эту должность еще занимал Карталон?) запретил принцам входить в город. И когда Гулусса со своей свитой возвращался, на него напал Гамилькар Самнит. В ответ на это Массинисса осадил город Гороскопу.

После начала новой карфагено-нумидийской конфронтации в Карфагене начались решающие консультации. Если до сих пор карфагеняне, верные условиям договора 201 г., уклонялись от серьезных военных столкновений с Массиниссой, то теперь они решили противодействовать нумидийской экспансии вооруженным путем.

Вероятно, весной 150 г., когда последние заложники вернулись в Карфаген и были выплачены последние суммы контрибуции, 25 тысяч пехотинцев и 400 городских всадников покинули Карфаген, чтобы под командованием генерала Гасдрубала с оружием в руках защитить интересы Карфагена даже без одобрения римлян. К ним присоединились 6 тысяч нумидийских всадников под командованием Гагасида и Субы; эти офицеры по неизвестным нам причинам поссорились с сыновьями Массиниссы. К этому контингенту примкнули, наконец, еще 26 тысяч воинов, которые были набраны в сельской местности. С этой армией силой в 58 тысяч человек Гасдрубал выступил навстречу Массиниссе, располагавшему армией в 52 тысячи человек. Однако 88-летний Массинисса отступил на безжизненную, окаймленную холмами равнину, которая полностью отвечала его тактическим требованиям. В это время в шатре Массиниссы находился П. Корнелий Сципион Эмилиан, прибывший в Африку по поручению наместника Потусторонней Испании Л. Лициния Лукулла, чтобы просить у Массиниссы поставить в его армию слонов, и он смотрел на сражение с одного из холмов. Когда Гасдрубал узнал об этом, он стал просить его выступить посредником между карфагенянами и Массиниссой. Во время переговоров, организованных младшим Сципионом, Гасдрубал заявил, что готов окончательно отказаться от городов и областей Малого Сирта и Триполитании и уплатить 200 талантов сейчас и 800 талантов позже. Это предложение урегулировало ситуацию. Однако когда Массинисса потребовал возвращения перебежчиков, представители Карфагенского государства прервали переговоры и возвратились назад. При согласии на требование Массиниссы карфагеняне должны были среди других выдать людей Гагасида и Субы, а это означало бы утрату всякого доверия у тех нумидийских соседей, которые находились в оппозиции Массиниссе, учитывая к тому же, что еще не был решен вопрос о создании городской кавалерии. Пойти на это карфагеняне не могли. Война продолжилась. Массинисса окружил карфагенян в их лагере. Вначале Гасдрубал еще надеялся на вмешательство римских послов, которые прибыли в Африку. Те, однако, следуя имеющимся у них инструкциям, не вмешались, и дело дошло до того, что остатки карфагенской армии, ослабленные жаждой, голодом и болезнями, наконец безоговорочно капитулировали. Теперь карфагеняне были готовы выдать перебежчиков, выплатить 5 тысяч талантов в течение 50 лет и вопреки данной клятве возвратить изгнанников. Выжившие должны были одетыми только в одни рубашки пройти через ряды врагов. Но этого было недостаточно. Гулусса в своей мстительности послал вслед за несчастными своих всадников, которые уничтожили многих из них. Гасдрубал и некоторые офицеры были среди тех немногих, кто смог возвратиться в Карфаген. Многие полагали, что конец государственного существования Карфагена уже пришел.

По мнению древних историков, к III Римской войне привел страх — страх Рима перед Карфагеном. Однако многие современные историки считают эти сведения сомнительными, вводящими в заблуждение или даже ложными. Они считают критику теории страха тем более приемлемой, что в античности она была не единственной во время дискуссий, ведшихся вокруг III Римской войны. Так, в Новое время утверждалось, что римляне решили уничтожить Карфаген из-за меркантильных интересов. Однако эта гипотеза, за которой стоят скорее политико-экономические реалии конца XIX — начала XX в., чем политическая ситуация II в. до н. э., не имеет никакой опоры в античных свидетельствах. Сегодня у неё едва ли есть свои сторонники. Другая гипотеза, наоборот, еще сохраняет свой сомнительный блеск. Эта гипотеза гласит, что Рим разрушал Карфаген не из-за самого Карфагена, а из-за Нумидии: якобы римляне, разрушая Карфаген, стремились прервать процесс строительства нумидийской великой державы. Но и в этом случае необходимо подчеркнуть, что ни один античный автор не высказывал подобной мысли. Кроме того, сторонники этой гипотезы, как кажется, недооценивают ту широту инструментария, какой римляне были способны использовать, чтобы в случае необходимости поставить Массиниссу в определенные рамки. Таким образом, высказывание античных авторов заслуживает большего доверия, как это часто бывало и в других случаях.

В ходе дискуссий предвоенного времени в Риме четко прослеживается линия, связанная с именем Катона. Катон же выступал за радикальное решение карфагенской проблемы: разрушение города. Но каковы были его мысли? Насколько мы можем установить, он с подозрением относился к каждому признаку беспорядков, и события на востоке и западе Средиземноморья обостряли это его чувство! И признаком возмущения были для него события в Карфагене в 153 г. и поведение карфагенского правительства в 152 (?) г. Особенно личный опыт 152 (?) г. привел Катона к мысли, что римляне должны вести новую африканскую политику. По его мнению, далее было невозможно примирить антагонистические силы Северной Африки путем применяемой до сих пор политики посредничества. И не экономическое ли возрождение Карфагена, которое он смог увидеть в городе и в окрестностях, стало для него решающим толчком для возникновения мысли, что Карфаген в состоянии и военным путем изменить ход политического развития? К этим мыслям примешались и картины прошлого, может быть, и картины личного свойства, и это усилило его представление о грозящей опасности. Агитация Катона в римском общественном мнении особенно воздействовала на тот слой, в сознании которого глубоко засел страх перед Карфагеном, и особенно цензорием сознавалась территориальная близость опасности, стоящей «у ворот» (Аппиан).

Однако Катон представлял мнение только одной «фракции» римского сената. Выразителем мнения другой фракции являлся Сципион Назика. Но занимал ли Сципион Назика действительно, как утверждают античные авторы, позицию, диаметрально противоположную позиции Катона? Кажется, что нет. Основания, подвигшие его стать в 152 (?)–150 гг. оппонентом Катона, были не принципиального, а «только» религиозно-правового характера, а после того как Карфаген в 150 г. недвусмысленно нарушил договор 201 г., он счел свои прежние мысли беспредметными и выступил за объявление войны. Высказывание об «оселке» Карфагене, в котором Рим нуждался по внутри— и внешнеполитическим причинам, как кажется, более поздними историками (может быть, впервые Посейдонием) было неисторически употреблено в более раннем (полибиевском?) сообщении о противодействии Сципиона Назики катоновскому плану разрушения.

В 150 г. было принято окончательное решение. Римские сенаторы согласились не только с тем, что надо объявить Карфагену войну, но и с тем, что сам Карфаген в ходе этой войны должен быть разрушен. Одновременно они согласно постановили сделать это рещение сначала тайным. В следующем году они обосновывали общественному мнению решение об объявлении войны интересами безопасности Рима, и это не имело никакого отношения к нарушению в 150 г. договора! Если современный историк и считает утверждение, что III Римская война была навязанной Риму оборонительной, выражением просто извращенного мышления, то римские сенаторы думали иначе!

Тяжелое и унизительное поражение, которое Массинисса нанес карфагенянам, привело к изменениям в соотношении внутриполитических сил в Карфагене. Влияние демократической «партии» упало. Ее видным деятелям, генералам Карталону и Гасдрубалу, была приписана главная вина за эту катастрофу, и они вместе с другими обвиняемыми были осуждены, вероятно, ста четырьмя на смерть. Этот приговор явно был рассчитан на то, чтобы смягчить гнев римлян по поводу нарушения договора 201 г. Одновременно казалось полезным продемонстрировать Риму этот жест преданности. Ведь римский сенат сразу после сообщения о военных действиях между Карфагеном и Массиниссой принял постановление о наборе новой армии, и никто ни по ту, ни по эту сторону Ливийского моря не сомневался, против кого эта армия самым возможным образом будет направлена, даже если сенат публично о цели мобилизации и не объявлял.

Следующим шагом карфагенского правительства стало решение об отправлении посольства в Рим. Его задачей было отреагировать на жалобы по поводу поведения Массиниссы, а также принести извинение за собственное поведение. Посольство не имело никакого успеха, ибо решение разрушить сами основания жизни Карфагена было уже давно принято. С ответом, подобным ответу сивиллы, послы римского сената возвратились в Карфаген. Этот ответ никоим образом не успокоил карфагенян.

В этой ситуации (предположительно, зимой 150/149 г.) утикийцы, пунические соперники карфагенян, сделали шаг, оказавший решающее влияние на дальнейший ход событий: они передали свой город римлянам. После этого решения римский сенат объявил о начале войны и поручил консулам 149 г. ведение военных действий. Ман. Манлию было поручено командование армией, Л. Марцию Цензорину — флотом. Армия насчитывала 80 тысяч пехотинцев и приблизительно четыре тысячи всадников. Флот состоял из 50 пентер, 100 легких судов и многочисленных грузовых кораблей различного типа. Прежде всего консулы направились в Лилибей.

Образ действий римлян вызвал в Карфагене глубокую подавленность, поскольку город, если не считать относительно богатый арсенал, совершенно не был подготовлен к тому, чтобы померяться силами с Римом. Армия была уничтожена в войне с Массиниссой; флот, достойный так называться, вовсе отсутствовал; военный потенциал мировой державы Рима подавлял; а кроме всего прочего, надо было считаться с заключением римско-нумидийского пакта. Надеяться можно было только на дипломатию. Гистон по прозвищу Стритан, Гамилькар, Мисдес, Гиллимар и Магон были отправлены полномочными послами в Рим, чтобы при любых обстоятельствах не дать римским войскам начать военные действия, направленные против Карфагена. Чтобы устранить римское недоверие и пойти максимально навстречу римским желаниям, они предложили «сдачу» (deditio). После этого претор объявил им решение сената. Сенат гарантировал карфагенянам автономию, элевтерию и целостность государственного и частного имущества, если они в течение тридцати дней переправят консулам в Лилибей в качестве заложников триста сыновей членов сената и правительства и если будут и далее повиноваться консулам.

Хотя неясная формула «повиноваться консулам» вызвала недоверие карфагенян, они сочли невозможным в сложившихся обстоятельствах не выполнить требования сената. Еще до окончания тридцатидневного срока они послали триста заложников в Лилибей. Там представители карфагенского правительства, сопровождавшие заложников, были ошеломлены заявлением консулов, что остальные требования они смогут узнать в Утике, ибо туда направляются консулы со своими войсками.

У карфагенян не было другого выбора, как снова направить послов, но на этот раз в Утику. В лагере около Утики, который был разбит на месте бывшего лагеря Сципиона, консулы продемонстрировали им силу римских войск, и Цензорин, наконец, потребовал сдачи всего оружия, обосновав, по Аппиану, это требование следующим образом: «Зачем оружие тем, кто с чистой совестью желает мира?» На робко приведенное возражение, что необходимо защититься от осужденного на смерть Гасдрубала, который стоит во главе армии из 20 тысяч человек, консулы ответили, что это будет их забота. После этого послы поневоле согласились на полное разоружение. П. Корнелий Сципион Назика Серапион и Гн. Корнелий Сципион Испанец прибыли с послами в Карфаген, чтобы принять вооружение.

За обозом колесниц, груженных приблизительно 200 тысячами предметов вооружения, 2 тысячами катапульт и огромным количеством дротиков и метательных снарядов, который направлялся из Карфагена в Утику, следовали послы, самые видные мужи правительства и сената, жрецы и другие выдающиеся личности города. Все эти почтенные люди своими подобострастными высказываниями хотели вызвать сочувствие у консулов и не дать им выдвинуть дальнейшие требования.

Этой цели они не достигли, да и не могли достичь, ибо консулы были связаны тайным сенатским решением, предусматривавшим разрушение Карфагена. Через некоторое время после возвращения этих вельмож города консулы приказали карфагенскому правительству прислать в Утику членов правительства, чтобы дать им знать последние римские требования. Тридцать членов правительства (видимо, это было все правительство) прибыли в Утику. Там Манлий предъявил им решающее римское требование: карфагеняне должны покинуть свой город и построить новый на расстоянии 80 стадий от морского побережья. Море как источник богатства и силы в любом случае, примут ли они это требование или отвергнут его, и в будущем должно быть закрыто для карфагенян. После этого Баннон Тигилла попытался получить у консулов хотя бы разрешение вступить в новые переговоры с римским сенатом. Но на эту просьбу последовал решительный отказ. После этого большинство послов возвратилось в Карфаген, а некоторые в страхе перед вполне ожидаемой реакцией своих сограждан пустились в бегство. Цензорин с 20 пентерами двинулся к Карфагену.

После того как сенат и толпа, ждущая перед сенатским зданием римского решения, узнали о требованиях римлян, поднялась волна политических эмоций. Чернь напала на послов, принесших несчастное послание, и атаковала италиков, живших в городе. Кажется, едва ли был хоть один политик, который в изменившихся обстоятельствах высказался бы за мир. Не было другого убеждения, как стремление предпочесть выполнению римского требования безнадежную войну. Еще в день возвращения послов сенат решил повести войну против Рима. Чтобы увеличить число солдат, всем боеспособным рабам была дана свобода. Полководцами карфагеняне избрали осужденного на смерть Гасдрубала и Гасдрубала, внука Массиниссы, которому было поручено командование в городе.

Настоятельными заботами карфагенского правительства были рекрутирование новых войск и форсирование вооружений. День и ночь мужчины и женщины работали на общественных и священных площадях, изготавливая оружие.

Консулы медлили с нападением на город, так как полагали, что воинственный пыл через некоторое время уступит место трезвой оценке сложившегося положения, что позволило бы им с легкостью выполнить свою задачу. К тому же они, кажется, в это время были заняты расширением своего военного базиса. Это особенно важно было для снабжения войск жизненными припасами. За короткое время и, как кажется, без применения силы они прибавили к Утике Гадрумет, Лептис Минор, Тапс и Ахоллу. Однако над остальной страной господствовал Гасдрубал, который обладал сильными позициями около Нефериса и отсюда контролировал пути по суше между Утикой и названными городами.

Необходимо заметить, что в эти недели тень опустилась на римско-нумидийские отношения. Когда Массинисса предложил консулам вывести в поле против Карфагена нумидийский контингент, те дали ему уклончивый ответ, что он поставит этот контингент тогда, когда услышит от них, что это им необходимо. Вскоре он явно решил, что такой ответ был неуместным, поскольку спросил у консулов, хотят ли они получить его военную поддержку. На это консулы обиженно возразили, что они сами дадут ему знать, когда его помощь будет им нужна. Что это значит? Перед своей высадкой в Африке римляне не информировали Массиниссу о своих планах. Поэтому Массинисса чувствовал себя обойденным и реагировал на это с раздражением. Но особенно римское предприятие казалось ему подозрительным в связи с дальнейшим развитием военных и политических отношений в Северной Африке. Если римляне укрепятся в Северной Африке, а в этом, судя по состоянию вещей, не было никаких сомнений, то он будет иметь гораздо более неприятного соседа, чем карфагеняне, которых он недавно поставил на колени. Римское вмешательство в Африке не означало ничего другого, как то, что его планы будут полностью под вопросом.

После завершения последних приготовлений в Утике консулы по морю и по суше двинулись к Карфагену, чтобы приступить к осаде города. Манилий нападал со стороны Истма, Цензорин — с южного фланга города, точнее — в месте, где стены, ведущие от Истма к гавани, были не столь высокими и сильными, поскольку здесь они делали мягкий поворот. Так как консулы полагали, что легко достигнут своей цели, то сопротивление, на которое они натолкнулись, их поразило, и они отступили. Провалилась и вторая атака. Консулы испугались, что их войска, стоявшие на Истме, сможет окружить армия Гасдрубала, находившаяся по ту сторону Тунисского озера. Поэтому они решили прервать осаду Карфагена и сначала создать более твердые опорные пункты. Цензорин разбил свой лагерь под стенами города около Тунисского озера, а Манилий — на дороге, ведущей из Карфагена внутрь страны. Очевидно, Манилий выбрал такое местоположение по двум причинам: во-первых, он хотел отсюда продолжить осаду Карфагена, а во-вторых, предпринять наступление против войск Гасдрубала. Проблема этих войск, по мнению римлян, в короткое время решилась бы сама собой после захвата города. Правда, теперь карфагенский кавалерийский генерал Гамилькар Фа-мея показал значительную боевую силу карфагенских отрядов. Когда Цензорин двинулся на южный берег Тунисского залива, чтобы найти там дерево, необходимое для изготовления военных машин, на него напал Гамилькар и убил пятьсот его солдат. Это, однако, не заставило консулов изменить свою стратегию. Они снова штурмовали город, и снова безуспешно. Через некоторое время Манилий потерял надежду на то, что он сможет предпринять с Истма успешное нападение на город. Но у Цензорина появился шанс на успех. С помощью двух гигантских осадных машин с таранами, одну из которых обслуживали якобы 6 тысяч пехотинцев, а другую — многочисленные матросы, консулу удалось в одном месте обвалить стену. Однако ночью карфагеняне восстановили большую часть поврежденной стены и даже уничтожили в результате вылазки осадные машины врага. Хотя на следующий день враги прорвались через еще существующий провал в стене, карфагеняне их отбили. Один из военных трибунов четвертого легиона П. Корнелий Сципион Эмилиан, приемный сын старшего сына знаменитого Сципиона, прикрыл отступление.

После этого римляне уже не делали попыток прорыва. Наоборот, они были даже вынуждены предпринять небольшое отступление: в «день Пса»[80] в лагере Цензорина началась эпидемия, которая заставила его отвести лагерь от неблагоприятного Тунисского озера в более здоровую местность у открытого моря. Везшие огонь лодки, которые карфагеняне направили на римскую корабельную стоянку, причинили врагу ощутимый ущерб. И ночная атака на лагерь Манилия была бы еще более успешной, если бы Сципион с эскадроном всадников не отбил бы эту атаку. Манилий учел урок этого инцидента и построил укрепления вокруг лагеря. Кроме того, он построил укрепленную пристань там, куда были вытащены корабли, уцелевшие от ночного пожара.

Штурмы Карфагена не принесли удачи консулам 149 г. Цензорин отправился для наблюдения за выборами в Рим. Тем временем Манилий, чтобы достичь успеха в другом месте, с 10 тысячами пехотинцев и 2 тысячами всадников начал грабить внутренние районы. Но и здесь его успехи оказались ограниченными, ибо ему решительно мешал Гасдрубал. Обеспечив безопасность награбленной добыче, Манилий снова перешел в наступление. На этот раз он атаковал главную квартиру Гасдрубала, которая находилась вблизи Нефериса. Гасдрубал сначала выступил против врага, но после боя, приведшего к многочисленным жертвам с обеих сторон, отступил в свой расположенный на высоте опорный пункт, чтобы снова напасть, когда отходившие римские солдаты при переправе через Уэд-бу-Абид расстроили свои боевые порядки. Потери римлян были огромны. Они были бы еще больше, если бы не Сципион с находящимися под его командованием всадниками, прикрывший их переход. И опять же Сципион после перехода через реку возвратился, чтобы «вытащить» четыре окруженные манипулы. Когда сильно потрепанные войска были на обратном пути, на них напал Гасдрубал, а когда они входили в лагерь, то устроили вылазку войска, находившиеся в Карфагене.

В римских глазах военное положение, сложившееся в Африке к концу 149 г., никак не могло казаться удовлетворительным. Для того чтобы войну, ведение которой до сих пор приводило несомненно к потере престижа, можно было закончить в следующем году, нужно было, может быть, использовать новую стратегию и призвать дополнительные силы. Яснее всего было то, что требовалось, чтобы Массинисса, как он сам призывал, сражался бок о бок с Римом против Карфагена! Но послы, которые должны были передать нумидийскому царю этот призыв римского сената, нашли его уже мертвым. И Сципион, призванный царем в качестве советника для принятия важных решений в семейной и государственной сферах, прибыл к нумидийскому двору вскоре после его смерти. Умирая, Массинисса, явно видевший опасность для своего политического дела, обязал своих сыновей клятвой повиноваться решениям Сципиона. Сципион (вопреки нумидийским законам о престолонаследии?) разделил власть между тремя законными сыновьями умершего, которые, впрочем, все должны были носить царские титулы. Миципса получил «министерство внутренних дел», Гулусса — «военное министерство» и Мастанабал — «министерство юстиции».

Но для продолжения карфагенско-римских военных действий значение имело то, что Гулусса присоединился к Сципиону и в качестве «союзника римского народа» прибыл в лагерь Манилия. Ценность его военной помощи вскоре определилась, когда удалось действенно повлиять на Гамилькара. Возможно, это было одной из причин, побудивших Гамилькара перейти на сторону римлян. Это произошло тогда, когда Манилий снова атаковал укрепление около Нефериса, чтобы загладить ошибки прошлого года. Вместе с Гамилькаром некоторые офицеры и около 2200 всадников предали дело своей родины и присоединились к врагу. Остальных офицеров и их эскадроны от предательства удержал Ганнон. Переход на римскую сторону Гамилькара побудил Манилия, уже стоявшего 14 дней, ничего не добившись, перед Неферисом и боявшегося нападения Гасдрубала на его войска в случае отступления, начать отход с чувством удовлетворения и без страха перед атакой врага. Сципион, Гамилькар и Гулусса выбрали окольный путь и разграбили долину, называемую Мега Баратрон (Большой Овраг). В районе Тунета они соединились с остальной армией.

В эти дни консул узнал, что его преемник Л. Кальпурний Пизон Цезоний находится на пути в Северную Африку. В ответ на это он послал вперед в Рим Сципиона и Гамилькара в качестве как бы «предъявителей» его консульского года. Вслед за ними через некоторое время явился и сам Пизон, вряд ли собираясь исполнить ожидания родины.

В начале весны 148 г. Пизон и Л. Гостилий Манцин, в качестве легата Пизона командовавший флотом, прибыли к Карфагену. Оба они следовали плану, в соответствии с которым надо было полностью изолировать Карфаген и этим принудить город к сдаче. Поэтому они не занимались ни осадой Карфагена, ни нападением на Гасдрубала, а стремились подчинить все городские центры.

Плохим предзнаменованием стало то, что предпринятая с воды и с суши атака на Аспиду потерпела поражение. Однако завоевание Неаполя, другого важного города на полуострове Бон, удалось. Затем в течение всего лета Пизон стоял перед Гиппон Акрой, но завладеть городом не смог. Гиппакритцы дважды выходили за защищаемые ими стены города и сожгли парк осадных машин консула. В этих акциях их поддерживали карфагенские войска, которые, очевидно, еще до начала осады расположились в городе. Когда Пизон увидел бессмысленность своего предприятия, он ушел на зимние квартиры в Утику.

Неудивительно, что после военных кампаний 149 и 148 гг. уверенность карфагенян окрепла. Ранее безоружный город сохранился, войска Гасдрубала остались непобежденными, Аспида и Гиппон Акра отбили римские атаки, и, кроме того, на их сторону перешел, покинув Гулуссу, нумидиец Битий с 800 своих людей. Эти успехи придали им мужество развернуть в хинтерланде военную и дипломатическую активность. К тому же для них не осталось незамеченным, что хотя Миципса и Мастанабал клятвенно обещали римлянам дать оружие и деньги, но выполнять свое обещание они не торопились. Оба царя предпочли подождать дальнейшего развития событий, и кто мог знать, что на уме у их брата Гулуссы! Это заставило карфагенян попытаться усилить существующие у нумидийских царей и также у независимых маврусиев сомнения по поводу римской политики. Они указывали на то, что в случае карфагенского поражения нумидийцы и маврусии станут следующими жертвами римских экспансионистских стремлений. И вполне возможно, что их аргументы производили на эти народы определенное впечатление! Кроме того, карфагеняне знали, что римляне в это время были вынуждены вести войну на нескольких фронтах. Ни в Испании, ни в Македонии они не добились решающих успехов. Во всяком случае, в Македонии так обстояли дела в то время, когда карфагеняне призвали Андриска продолжать войну при любых обстоятельствах[81].

Однако эти месяцы и недели, наполненные надеждами, были омрачены внутриполитическим событием, потрясшим всех, — убийством генерала Гасдрубала, командовавшего войсками в городе. В сенате он был обвинен коллегой и тезкой в предательстве: он якобы предает карфагенское дело ради своего дяди Гулуссы, а следовательно, в пользу римлян. Поскольку Гасдрубал не сумел защититься и обвинение выглядело правдивым, то сенаторы на месте забили генерала своими сиденьями. Может быть, племянник Гулуссы избежал бы такой судьбы, если бы из-за предательства Гамилькара внутриполитическая атмосфера не столь накалилась. Можно предположить, что Гасдрубал, генерал, действовавший вне города, несправедливо упрекнул в предательстве страны Гасдрубала, который, по крайней мере в момент избрания генералом города, был членом демократической, а не пронумидийской «партии». Во всяком случае, после убийства своего коллеги он остался единоличным военным командующим и в городе, и за его пределами.

Другое событие, которое самым существенным образом повлияло на дальнейший ход всех дел, произошло не в Карфагене, а в Риме: народ избрал Сципиона, претендовавшего на пост эдила, не эдилом, а консулом. При этом действующий консул Си. Постумий Альбин Магн сослался на lex Villia annalis, согласно которому возраст консула не мог быть меньше 42 лет, а Сципион этого порога еще не достиг. Однако ссылке на закон противопоставили лозунг, исходящий из идеи народного суверенитета. Наконец, сенат был вынужден постановить, что положения закона, препятствующие избранию Сципиона консулом, на этот год теряют свою силу. Таким образом была создана предпосылка для избрания Сципиона консулом в 147 г. Став консулом, Сципион все же еще не получил пост главнокомандующего в Северной Африке, ибо его коллега Г. Ливий Друз предложил вопрос об этом командовании решить жребием. Только когда один из народных трибунов добился того, чтобы решение о назначении главнокомандующего принимал народ, стало совершенно ясно, кто в 147 г. примет верховное командование в Африке, ибо народ, естественно, отдавал предпочтение Сципиону. Сверх этого сенат распорядился, чтобы понесенные потери были компенсированы новым набором, и, кроме того, он представил Сципиону полную свободу при вербовке добровольцев. Новый главнокомандующий для войны против Карфагена получил также в свое распоряжение военные силы городов и царей.

В то время как Сципион весной 147 г. переправлялся в Африку, Пизон стремился достичь успехов во внутренних районах, а Манцин пытался найти слабое место в оборонительной системе Карфагена. Флотоводец действительно сумел разыскать участок северной стены, который недосмотрели его защитники. Он приказал одному из своих людей подняться на стену. Но карфагеняне заметили опасность. Они открыли ближайшие ворота и обрушились на 500 римлян, стоявших на посту перед стеной. Однако римляне отбили вылазку и вместе с разбитыми карфагенянами ворвались в город. Манцин тотчас приказал еще трем тысячам солдат, которые в спешке даже не вооружились, оставить корабли и следовать за ворвавшимися. Но тут начало смеркаться, и римляне сочли неблагоразумным продвигаться слишком далеко. Они заняли вблизи стены какое-то место, которое им показалось подходящим, чтобы провести там ночь. На следующий день Манцину стало ясно, что он и его люди должны считаться с атакой карфагенян, которую они не выдержат. Он послал курьера к Пизону и утикийским властям, прося о помощи.

Случилось так, что Сципион в тот же вечер высадился в Утике. В полночь он узнал о сообщении Манцина. После этого он через некоторых пленных, которых отпустил на свободу, сообщил карфагенянам о своем прибытии. Одновременно он направил к Пизону несколько посланцев, которые должны были заставить его поспешить, и, наконец, в утренних сумерках с новонабранными и утикийскими войсками выступил к Карфагену.

Карфагеняне, при восходе солнца начавшие атаку, были близки к тому, чтобы сбросить римлян за стены. Но тут перед городом, как и ожидали карфагеняне, появился Сципион. Когда теперь карфагеняне немного отошли назад, римляне получили шанс спокойно отступить к кораблям Сципиона.

Вероятно, это событие привело к тому, что карфагеняне пересмотрели свою систему обороны. Прежде всего они призвали прибыть ближе к городу Гасдрубала, используя, по-видимому, для давления на него имя Сципиона.

Сципион, который, конечно, учел опыт плохо организованного нападения на Карфаген, тотчас отослал Манцина в Рим. Его преемником стал (С. Атилий) Саран.

Консул прибыл в Африку с намерением сконцентрировать все силы на осаде Карфагена и этим закончить войну. Поэтому он разбил лагерь на Истме. Однако Гасдрубал и Битий, которые из-за обеспечения припасами не могли отвести все войска за стены, тоже расположили свой лагерь перед городом, точнее — в пяти стадий от города. Там находились 6 тысяч пехотинцев и около тысячи всадников. Остальные войска, стоявшие около Нефериса, возглавил некий Диоген.

После укрепления дисциплины Сципион предпринял попытку прорваться в пригород Мегару. По-видимому, он намеревался через Мегару пройти в центр города. Действительно, ему удалось в ходе ночной атаки ввести 4 тысячи человек в этот пригород. Специальный отряд с досками соединил со стеной стоявшее вне стен отдельное частное здание, проник в Мегару и открыл ворота. Ночная атака вызвала панику. Даже Гасдрубал со своими войсками покинул лагерь и, как и остальные карфагеняне, укрепился в Бирсе. Но теперь Сципион испугался непроходимости места и засады карфагенян и ушел из Мегары.

На следующее утро Гасдрубал приказал на городских стенах на виду у врага подвергнуть жестоким пыткам римских пленных и замученных до полусмерти сбросить со стен. Его поведение явно было вызвано не вспышкой неконтролируемых эмоций, а стремлением помешать мирному окончанию осады. Однако сенаторы отнеслись к этому поступку без одобрения: еще не у всех умолк голос разума! Однако Гасдрубал под предлогом того, что они якобы ослабляют боевую силу, схватил некоторых из них и казнил. Наступило время, когда в городе царил ужас.

Сципион взялся за полное прерывание всяких связей Карфагена с хинтерландом. После того как он сжег покинутый лагерь Гасдрубала, он на расстоянии приблизительно полета метательного снаряда вырыл ров от моря до Тунисского озера длиной около 25 стадий, а далее к западу параллельно еще один ров. Оба рва были соединены еще двумя идущими вблизи берега поперечными рвами, так что сооружение приобрело вид прямоугольника. После создания этого прямоугольника он на его тыловой и поперечных стенах создал вал, а на стороне, обращенной к Карфагену, воздвиг стену высотой в 12 футов и в ее центре башню, с которой мог наблюдать за жизнью и движениями в городе. Через 20 дней и ночей это укрепление, строительству которого карфагеняне пытались помешать своими частыми атаками, было готово. Оно служило нескольким военным целям одновременно. Это было безопасное оборонительное сооружение, плацдарм для наступления и отсечная позиция, которую едва ли можно было преодолеть.

Вскоре после постройки этого укрепления в Карфагене начались первые трудности со снабжением, которые все увеличивались, поскольку большая часть сельского населения осталась за стенами города. Битий, которому поручалось обеспечение безопасности транспортировки продовольствия, теперь был вынужден доставлять в Карфаген продукты питания на грузовых кораблях. И очень редко какой-нибудь купец осмеливался войти в карфагенскую гавань. Кроме того, как кажется, по приказу Гасдрубала доставляемое в город продовольствие распределялось только в карфагенских войсках силой в 30 тысяч человек, но не среди гражданского населения. Все же в это время положение еще не было критическим.

Теперь Сципион попытался закрыть последний выход Карфагена к внешнему миру. Так как он не смог с помощью флота запереть вход в карфагенскую гавань, то он насыпал в море от «косы» (т. е. полосы земли, идущей, если глядеть из Карфагена, в юго-западном направлении и частично отделяющей море от Тунисского озера) в сторону гавани дамбу, которая имела на дне ширину в 96 футов, а на поверхности — 24 фута. Когда Сципион начал эту работу, карфагеняне не оказали этому никакого противодействия, ибо сочли строительство такой огромной дамбы напрасной тратой времени, а то и вовсе делом невозможным. Но когда работа уже значительно продвинулась, а нападение на стройку оказалось безуспешным, Гасдрубал был вынужден искать новое решение. Он стал рыть в восточном направлении от торговой гавани к морю фарватер и одновременно в глубокой тайне строить флот. Когда все приготовления были закончены, он прошел через отверстие в стене и вышел в море с 50 триерами и многочисленными различными легкими судами. Цель этой вылазки была чисто демонстративной: ошеломив и смутив врага, карфагеняне вернулись в город. Но было бы еще разумнее, если бы они не ограничились лишь демонстрацией находчивости и энергии, а использовали эффект внезапности и атаковали корабельную стоянку, в тот момент совершенно не охраняемую.

Только через день карфагеняне вышли, чтобы дать сражение римлянам, которые к этому были уже готовы. После того как они целый день сражались и добились, особенно после введения ими в действие маневренных кораблей, преимущества, вечером они отошли, чтобы отложить завершение боя на следующий день. Однако у входа в порт возникла давка, так что военные корабли были вынуждены пристать к молу вне защищенной гавани. Римляне воспользовались этим обстоятельством для атаки, в которой благодаря примененной ими хитрости отличились пять сидетских кораблей[82]. Теперь они нанесли значительный урон карфагенянам, которые с наступлением ночи входили в гавань. Так закончилось последнее морское сражение между карфагенянами и римлянами.

Сципион понял значение мола как трамплина для взятия гавани. Уже в начале следующего дня он приказал завладеть им и разрушить находившиеся на нем сооружения, которые должны были помешать причаливать римлянам. После того как римляне уже обрушили часть их, карфагеняне ночью перешли бухту вброд и подплыли к молу, чтобы разрушить осадные машины врага. Они напали с таким ожесточением, что римляне в растерянности бежали. Паника, охватившая римский лагерь была столь велика, что Сципион был вынужден отдать приказ убивать каждого, кто бежит из лагеря.

Однако успех, одержанный карфагенянами в бою за мол, не был прочным. Римляне изготовили новые осадные машины, насыпали дамбу напротив башен, построенных карфагенянами, и отбросили защищающих их карфагенян обратно в город. Теперь Сципион окружил весь мол рвом, построил стену, которая высотой сравнялась с городской стеной Карфагена, поместил на ней четыре тысячи человек и стал оттуда обстреливать город.

В начале зимы 147/146 г. консул решил напасть на карфагенские войска, все еще в большой мере господствовавшие над внутренними районами, и уничтожить их. Прежде всего это было вызвано тем, что Диоген еще был в состоянии через море снабжать Карфаген жизненно необходимыми припасами. В то время как его офицеры оперировали в различных местах в глубоком тылу Карфагена, сам Сципион с флотом двинулся через Тунисское озеро против Нефериса и послал туда же Лелия, сына Г. Лелия, с частью армии сухим путем. Затем он разбил свой лагерь всего лишь в двух стадиях от лагеря Диогена. В последующее время он передвигался между Неферисом и Карфагеном, ибо хотел осаждать и Карфаген, и форт Диогена в одно и то же время и под своим личным присмотром. Нападение на укрепление Диогена он поручил Лелию и Гулуссе. Получив наконец известие о том, что стены лагеря разрушены в двух местах, он поспешил туда, чтобы самому командовать решающими боями. Когда первые римляне ворвались в форт, карфагеняне бежали. На бегущих набросился в основном Гулусса со своими всадниками и слонами. Около 70 тысяч солдат и гражданских лиц погибло, около 10 тысяч попало в плен, и только около 4 тысяч сумели ускользнуть. Вследствие падения карфагенского флота и города Нефериса надежды жителей городов внутренних районов, еще оставшихся верными карфагенянам, на успешную защиту от римской агрессии упали до минимума. Эти города или добровольно сдавались римским офицерам, или оказывали лишь слабое сопротивление. Вся область Северной Африки, находившаяся под властью Карфагена, перешла в римские руки. Больше ни один корабль не вошел в гавань Карфагена. Росла нужда.

В этой ситуации (вероятно, в ноябре или декабре 147 г.) Гасдрубал, еще не зная о поражениях маврусиев и людей Диогена, в личной беседе с Гулуссой сообщил, что он мог бы повести переговоры со Сципионом и просить о милости для несчастного города. Карфагеняне были готовы выполнить все требования, которые не приводили бы к разрушению города. Гулусса сообщил об этом разговоре Сципиону и натолкнулся на жесткий отпор. Однако на следующий день консул передал через Гулуссу следующий ответ генералу: в случае сдачи города он гарантирует ему, его жене и детям, а также членам 10 родственных и дружеских ему семей личную безопасность, а также владение 10 талантами и 100 рабами; о возможности спасти город не могло быть и речи. Гасдрубал с возмущением и патетикой отверг это предложение.

146 г. должен был принести решение. Сципион, которому было продлено африканское командование, планировал в первую очередь проникнуть в город через торговую гавань. На это намерение врага рассчитывал и Гасдрубал. Ночью он поджег часть зданий, окружавших гавань, видимо, потому, что он хотел сократить линию обороны. Карфагенские войска защищали территорию вблизи гавани. Поскольку на следующий день все их внимание было сконцентрировано на торговой гавани, они не заметили, как отряд Лелия забрался на стену, окружавшую военную гавань. За ним последовали другие римские отряды. Обессиленные карфагенские солдаты, стоявшие на стене, не оказали римлянам достойного сопротивления. Через военную гавань Сципион продвинулся к агоре. Здесь он со своими войсками провел ночь. С наступлением дня он приказал следовать за ним 4 тысячам свежих солдат, которые вступили в бой после того, как разграбили храм Решефа. Следующей целью Сципиона должна была стать Бирса, куда бежали многочисленные карфагеняне. Туда от агоры вели три улицы, по обейм их сторонам стояли тесно примыкавшие друг к другу шестиэтажные дома. Как на улицах, так и на крышах домов в кровопролитных боях римские солдаты прокладывали себе путь к Бирсе. После того как они все же туда добрались, Сципион приказал всю часть города между агорой и Бирсой сжечь дотла и в военных целях проложить новые улицы для соединения агоры и Бирсы.

6 дней и 6 ночей продолжались убийства, пожары и уличные бои. Происходили сцены огромной жестокости. Только на седьмой день несколько умоляющих, увенчанных оливковыми ветвями, появились перед Сципионом, выйдя из храма Эшмуна. Они предлагали сдачу цитадели и выдвигали только одно условие: гарантию сохранения жизни для тех, кто пожелает покинуть цитадель. Сципион согласился, но исключил перебежчиков. После этого 50 тысяч мужчин и женщин через проделанный для этого пролом в стене покинули Бирсу. Но около 900 перебежчиков, которые явно сомневались в своем спасении, вместе с Гасдрубалом, его женой и двумя сыновьями укрепились в находившемся на вершине храме Эшмуна. Там они продолжали сражаться. Но когда их одолели напряжение, бессонница, голод и сознание бессмысленности своей борьбы, они оставили священную рощу и поднялись на крышу храма. Гасдрубал, однако, тайно бежал, умоляя о спасении, к Сципиону. Сципион посадил его перед собой на землю и показал в таком положении перебежчикам. Некоторые из них, подойдя к краю крыши, сохраняли спокойствие и проклинали своего бывшего главнокомандующего. Затем они подожгли храм. Жена Гасдрубала со своими двумя сыновьями вышла из толпы перебежчиков и позвала мужа по имени. Когда он промолчал, она его прокляла. После этого она поблагодарила Сципиона за его более раннее и не принятое ими предложение и с попрёками и презрением попрощалась со своим мужем. Затем, убив обоих своих сыновей и бросив их в пламя, она сама под конец погибла в огне, «подражая царице, которая основала Карфаген» (Флор).

Когда Сципион увидел город, охваченный пламенем, он заплакал. На вопрос своего учителя Полибия, почему он плачет, он ответил, что думает о бренности счастья: может быть, придет день, когда и Рим испытает подобную судьбу. И он процитировал слова поэта:

Будет некогда день, и погибнет священная Троя, С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама[83].

После разрушения города Сципион разрешил его грабеж. Нельзя было грабить золото, серебро и священные дары. Затем по обычаю предков в честь Марса и Минервы были сожжены оружие, военные машины и поврежденные корабли.

Когда известие о победе пришло в Рим, сенат послал в Африку децемвиров, которые вместе со Сципионом должны были принять необходимые меры. Они приняли следующее постановление: Сципион должен разрушить то, что еще осталось от Карфагена; земля Карфагена никогда больше не должна быть населена; территория Бирсы и пригорода Мегары прокляты; города, оставшиеся верными карфагенянам, тоже должны быть разрушены; города, занимавшие проримскую позицию, будут вознаграждены землей; остальные жители страны будут обложены поголовным и поземельным налогом; карфагенская территория в будущем будет управляться римскими промагистратами.

Карфагенское государство прекратило свое существование.

Античные авторы, занимавшиеся проблемами карфагенской конституции, оценивали ее в высшей степени положительно. Этот позитивный взгляд частично был связан с тем, что начиная с Платона многие теоретики государства приписали «смешанному государственному строю» прямо-таки каноническую ценность, а в Карфагене, по их мнению, развивалась именно такая форма политического устройства. Подобно Аристотелю, Катону и Цицерону, Полибий тоже видел в существовании царей, сената и народной массы характерную черту карфагенской конституции.

В науке порой оспаривается точка зрения, согласно которой под функционерами Карфагенского государства, называемыми античными авторами «царями», надо подразумевать вообще суфетов (sptm). Такие сомнения представляются неосновательными. След суфетата прослеживается вплоть до времени Ганнибала (410 г.), а может быть, даже Гамилькара (480 г.). Возможно, однако, что уже в VI в. суфеты стояли во главе Карфагенского государства. Во всяком случае, у нас нет никаких оснований предполагать, что во второй половине VI в. царь, правивший как монар определял судьбы Карфагенского государства. Наоборот! Когда внутриполитические противники Малха выступили против завоевателя собственного отеческого города, они обвинили его в том, что он стремится к созданию (монархического) царства; так, во всяком случае, сообщает Юстин. Другими словами: даже после того, как Малх достиг руководящего положения в Карфагене, он не создал монархию. Значит, в это время Карфагенское государство имело олигархическую структуру. Что касается периода до середины VI в., то всякий след карфагенского государственного устройства теряется в тумане. Существует некая вероятность в пользу предположения, что город после политического отделения от метрополии сначала управлялся монархически. Это предположение основывается на соображении, что восточно-финикийские политические структуры могли до некоторой степени служить образцом для карфагенян. Вопрос, в какой степени легенда о Дидоне может быть использована в этой связи, остается открытым.

У Диодора и Диогена Лаэртского Карфагенское царство в исторически постижимое время более точно характеризуется как «царство в соответствии с законом». И автор фиктивного письма Ганнибала к афинянам называет его «царем карфагенян, который… правит на основе закона граждан». Можно, следовательно, предположить, что в этих текстах отражено положение, что Карфагенское царство было не абсолютной, а конституционной монархией. Возможно, эта мысль тоже здесь выражена. Однако вероятно, что противопоставлением «царству, основанному на законе», является, по крайней мере у Диогена Лаэртского, не неограниченная власть, а «царство, основанное на праве крови». В этом пункте, по мнению Диогена Лаэртского, карфагенская монархия существенно отличается от спартанской и македонской монархий. В Карфагене доступ к царскому достоинству открывается не царским рождением, а личной деятельностью в рамках конституции, но эта деятельность невозможна без обладания значительным имуществом.

Наряду с понятием «царь» античные авторы используют для обозначения некоторых аспектов карфагенского суфетата также такие понятия, как консул, претор и медике тутикус.

Само по себе описание суфетата терминами греческого, римского или оскского государственного права не дает возможность определить его сущность. Однако наряду с этим описанием имеются отдельные заметки античных авторов, которые все же позволяют уловить по крайней мере некоторые черты суфетата.

То, что суфетат, по крайней мере в исторически ощутимое время, был ежегодным, следует из сообщения Непота, если, конечно, это сообщение считать достоверным. Оно подтверждается также замечанием Зонары. Наконец, в пользу этого сообщения говорят относительно многочисленные эпиграфические документы, в которых st (= год) датируется по суфетам.

Определение числа суфетов, ежегодно занимавших эту должность, вызывает трудности. Существование хотя бы периодически одновременно двойного суфетата можно, очевидно, установить по тем сообщениям, в которых суфеты стоят на одной ступени со спартанскими царями и римскими консулами. Это ясно выражено Непотом. Подтверждается предположение и карфагенскими документами, в которых даты даются по двум суфетам. Но кажется, что двойное число не сохранялось от начала и до конца суфетата. Порой четыре суфета определяли судьбу Карфагенского государства.

О полномочиях суфетов мы информированы только частично. Из того факта, что должность суфета показана как царский пост, можно сделать лишь неопределенный вывод о властных полномочиях носителей этой должности. Очевидно, они в качестве «высшей власти» (Ливий) представляли государственные интересы вовне. Они, очевидно, имели очень значительные полномочия при переговорах с другими государствами; в противном случае обозначение их как «царей» было бы непонятно. В какой степени они подчинялись государственным контролерам, сказать на основании «царского» титула невозможно. Уже на основании одного только названия špt или медике тутикус можно предположить, что в круг их обязанностей входило судопроизводство. Действительно, Ливий в рассказе о событиях 193 г. среди прочего сообщает: «…суфеты лишились возможности осуществлять право». Далее, суфеты имели право созывать сенат, руководить сенатскими обсуждениями, вносить в сенат различные предложения. В законодательной сфере суфеты также играли значительную роль. Так, Ливий говорит, что Ганнибал в год своего суфетата «как только увидел, что его речи вызывают отклик, тотчас провел в народном собрании закон». По всей вероятности, суфеты имели право созывать народное собрание. Хотя это и не исходит непосредственно из рассказа Ливия о созыве народного собрания во время суфетата Ганнибала, это все же следует и из текста, и из контекста этого рассказа независимо от того, что мы не знаем никакого другого «чиновника», который выполнял бы эту задачу. Суфеты в качестве конечной инстанции, похоже, контролировали также государственные финансы, во всяком случае, в своей деятельности они опирались на квестора. Для проведения в жизнь государственных интересов они использовали полицейские силы, высшими командирами которых они являлись, как кажется, сами. Насколько важным было их положение, видно, наконец, из того, что суфеты, как и «великие», в республиканском Карфагене занимали тот пост, который в древнее восточнофиникийское время был резервирован за царями, — пост пробудителя бога (Мелькарта).

Важные функции при определении политики исполняли члены совета, которые, как кажется, назывались h'drm (= могущественные). Аристотель сравнивает их со спартанскими геронтами. Они играли центральную роль в особенности при решении вопросов о войне и мире. Кроме того, они обладали значительной компетенцией во время военных действий. Их число, по-видимому, составляло 300 человек.

Внутри сената существовал «священный совет», правящая команда, о которой Ливий говорит, что «их власть была столь велика, что они даже господствовали над сенатом». Этот «священный совет» состоял, по всей вероятности, из 30 сенаторов, которые, скорее всего, избирались каждый год. Возможно, что этот институт во время Аристотеля еще не существовал; во всяком случае, он его не упоминает.

Особенной чертой карфагенского народного собрания ('m) Аристотель считает то, что оно имело право принимать решения. Но обладало собрание этим правом «лишь» в двух следующих случаях: 1) суфеты и сенат соглашались вынести сенатское решение на одобрение народного собрания; в этом случае народное собрание имело право, а также явно и обязанность, принять соответствующее постановление; 2) суфеты с одной стороны и сенат — с другой (или один суфет с одной стороны, а с другой — суфет и сенат) не достигли единства по вопросу о передаче или непередаче того или иного решения народному собранию; в этом случае народное собрание обладало правом, но явно не обязанностью принять решение по спорному вопросу. В то время, когда начиналась II Римская война, народное собрание, конечно, под влиянием баркидской «партии» приобрело столь большое значение, что, по словам Полибия, «стало сильнейшим образом влиять на принятие решений»[84]. Но уже во времена Аристотеля, а вероятнее всего и до того времени, существенным правом народного собрания являлось то, что оно должно было избирать «должностных лиц», во всяком случае — суфетов и полководцев. Кроме того, как кажется, народное собрание имело право суда в случае возможного приговора об изгнании. Вообще-то карфагенское народное собрание делилось на «группировки» (hetairiai, гетерии), «обеденные товарищества» (syssitia, сисситии), которые Аристотель сравнивает со спартанскими «землячествами» (phiditia, фидитии). Возможно, их надо идентифицировать с mzrhm, засвидетельствованными в надписях.

Виднейшую роль в политической жизни Карфагена играл государственный суд ста или ста четырех, который, очевидно, был создан после поражения Гимилькона (396 г.). Создание этой «самой важной власти» (Аристотель), перед которой генералы должны были отчитываться после завершения кампании, явилось результатом аристократической реакции на доминирующее положение Ганнонидов.

Аристотель сравнивает положение ста четырех с положением спартанских эфоров. Члены этого суда избирались «с учетом их персональной добродетели» (aristindēn) пожизненно членами пентархий. Избранными могли быть только сенаторы. По всей видимости, с течением времени эта коллегия в огромной степени расширила сферу своей компетенции. Недаром Ливий, описывая год суфетата Ганнибала, говорит о «безграничном господстве сословия судей». Популярный политик Ганнибал сумел наконец в этом году провести революционное изменение конституции, которое предусматривало, что в будущем судьи будут избираться ежегодно без права продлить свое нахождение в этой должности. С введением в действие этого нового регулирования был разгромлен оплот аристократической «партии».

Наряду с должностью суфета, с сенатом, народным собранием и государственным судом существовали и другие важные институты Карфагенского государства: должности «великого» (= rb) или «великих» (= rbm) контролеров (= mḥšbm), судей и стража морали (praefectus morum).

Должность «великого» рассматривается в науке с большим вопросительным знаком. Ясно, что эта должность, на которую избирали то одного, то двух человек и на определенный срок, была одной из самых важных в государстве. И, пожалуй, не будет ошибочным предположение, что «великий» был главой финансового ведомства. Под его надзором, по-видимому, находились все проекты, финансированные государственными деньгами, и все институты, в которых определенную роль играли общественные средства.

Если «великий» был главой карфагенского финансового ведомства, то ему подчинялись контролеры (= mḥšbm), по крайней мере те контролеры, которые считались в Карфагене гражданской должностью. Они имели особые надзорные функции и обладали правом налагать денежные штрафы.

Те контролеры, которые в какой-либо форме были ответственны за военную чеканку, вероятнее всего, не стояли на той же ступени, что и названные выше контролеры. Вообще, возможно (или даже вполне вероятно), что эти контролеры подчинялись надзору не гражданских властей, а войскового собрания или полководцев. По многим причинам можно допустить, что должность контролеров была коллегиальная.

Организацию карфагенской судебной системы едва ли удастся проследить. Судя по высказыванию Аристотеля, создается впечатление, что все процессы проходили перед равноранжированными, видимо, сенаторскими судами. Но, конечно, существовал также суфетский суд, компетенция которого, однако, с течением времени все более ограничивалась, не говоря уже о государственном суде ста четырех.

Насколько далеко простирались полномочия стража морали (prafectus morum), неизвестно. Мы знаем только об одном, и притом подозрительном, случае его деятельности. Он, видимо, запретил Гамилькару Молнии знакомство с Гасдрубалом, так как между ними существовала гомосексуальная связь.

Наконец, надо заметить, что мнение, согласно которому в различных городских кварталах Карфагена действовали собственные магистраты, не кажется необоснованным.

Надо еще упомянуть, что в Карфагене нередкими были случаи, когда один человек занимал несколько должностей. Аристотель оценивает этот факт негативно.

Обрисованная картина карфагенской конституции могла и должна была бы быть в некоторых частях дополнена или скорректирована, если бы имелись источники, которые точнее информировали бы нас об ее развитии. Но так как этого нет, мы должны удовлетвориться описанием, рискующим быть лишь «моментальным снимком» карфагенского государственного устройства или «моментальным снимком» частей карфагенского государственного устройства.

Карфагенская держава была сложным политическим образованием, состоящим из различных в государственно-правовом отношении элементов. О деталях организации этого образования мы во многих случаях не информированы, но все же в «клятве Ганнибала» обладаем аутентичным документом, который нам позволяет принципиально судить о различных частях целого и его охвате. На вершине властной пирамиды стояли «карфагенские господа» (правильнее было бы «господа Карфагена»), полноправные граждане Карфагена, которые, кажется, обычно не были обременены финансовой тяжестью для организации этой системы. Ниже их стояли «зависимые от Карфагена, имеющие собственные законы» граждане бывших западнофиникийских городов и пунических колоний. Среди них особое положение занимали утикийцы. «Зависимые», чьи города в конституционном отношении были равны или структурно подобны городу карфагенян, обладали автономией, ограниченной, конечно, властью гегемона. Частичное равноправие с карфагенянами «зависимых» или ливо-финикийцев доказывается, например, тем, что они обладали «правом взаимного брака». Кроме того, ряд некоторых городов имел также право чеканки собственной монеты. К таким городам относились Гераклея Миноя (?), Мотия, Панорм, Солунт, Эбее и Гадес. В мирные времена в этих городах только в виде исключения расквартировывались карфагенские войска, поскольку карфагеняне рассматривали города своих союзников не как военные, а как торговые опорные пункты. В период войны город и его округа, когда это было необходимо, могли, конечно, защищаться гарнизоном. Командиры гарнизона, однако, как кажется, не вмешивались в управление городом. Несмотря на эти аспекты, нет никакого сомнения в том, что по крайней мере в «классическое» время суверенитет союзных городов был ограниченным и никоим образом не равен суверенитету греческих апойкий. На зависимость от государства-гегемона указывает уже использование в «клятве Ганнибала» понятия «зависимые». И использование понятия «союзники» никак не позволяет сделать вывод о равноправии карфагенян с их «союзниками». Наоборот! Например, текст первого из двух карфагено-римских договоров ясно указывает, что «союзники» в основе своей были «подчиненными». Зависимость «союзных» городов от господствующей державы особенно показательна в том, что они должны были платить прямые налоги. Кроме того, «союзники», которые в «классическое» время, очевидно, не имели собственного флота, были обязаны служить в армии. И наконец, им не было разрешено вести самостоятельную внешнюю политику, в том числе им было запрещено вступать в альянсы друг с другом. Ведение всех внешнеполитических дел Карфаген полностью взял на себя. С некоторым основанием эту ситуацию надо сравнить с той, в какой долгое время находились латины. Понятно, что в критические времена союзники не всегда занимали сторону карфагенян.

В еще большей мере от воли карфагенских господ зависели «города и народы, которые подчинялись карфагенянам». К ним надо причислить особенно ливийцев и частично нумидийцев.

В африканской сфере влияния Карфагена кроме ливо-финикийцев, населявших большую часть побережья от Могадора до Филоновых Алтарей, жили ливийцы и часть нумидийцев. С того времени, как карфагеняне в VI в. начали завоевывать территории в хинтерланде своего города, возникло образование, которое мы можем в собственном смысле слова назвать карфагенской провинцией. Местных жителей этой «провинции» греки часто называли в узком смысле «ливийцами». Они относились к категории «подданных». Предположительно часть принадлежавшей им земли (едва ли вся земля) сначала переходила в собственность Карфагенского государства, а затем путем либо сдачи в аренду, либо продажи передавалась в пользование карфагенским гражданам. Являлись ли ливийцы, не работавшие в имениях карфагенян, собственниками или арендаторами обрабатываемой ими земли, мы не знаем. Существует все же некоторая вероятность, что часть земли они имели в собственности. В какое-то не известное нам время вся африканская «провинция» была окружена рвом, внешний вид и размеры которого нам неизвестны. Внутри этого «лимеса» страна была разделена на различные округа, включавшие 'rşt («территории»), во главе которых, смотря по обстоятельствам, стоял 'š 'l 'rşt (глава округа). Об администрации многочисленных ливийских городов, которые часто имели характер замка, у нас есть лишь общая информация. Существует, однако, мало-мальски приемлемое предположение, что часть этих городов приняли суфетальное устройство не в римское, а еще в пуническое время. Если уже Zllsn, дед Массиниссы, носил титул суфета, то затем этот признак влияния карфагенских институтов на политические представления ливийцев и нумидийцев становится все более частым. Однако к этому надо добавить, что очень часто мы, как кажется, информированы только о названии, а не о сущности. Об этом говорит уже пример того же Цлилзина, компетенция которого едва ли соответствовала компетенции карфагенских суфетов. Об этом же говорит и «нумидийский» трех-суфетальный режим, введенный, например, в Мактаре и Альтибуре. Насколько значительным был контроль карфагенян над администрацией ливийских общин, это — вопрос, на который едва ли можно найти ответ. Во всяком случае, для сбора «налога», платить который были обязаны ливийцы, в ливийские города приезжали чиновники Карфагенского государства. Имели ли эти чиновники еще какие-либо обязанности, выходившие за пределы этой особой задачи, неизвестно. Налог на крестьян достигал четверти собранного урожая, соответственно высокий налог платили и горожане. Однако такими были налоги в обычное время. Во время же I Римской войны сумма была удвоена. Естественно, ливийцы были обязаны поставлять войска. Поэтому ливийские солдаты, поскольку они были «подданными», не вербовались, а призывались. Тем не менее они получали солдатское жалованье. Для поддержания порядка на границах и внутри страны в различных городах провинции, как, очевидно, в Сикке, стояли гарнизоны, в которых, вероятнее всего, большей частью служили ливийцы. Так как карфагеняне не смогли убедить ливийцев в полезности карфагено-ливийских связей, то между двумя группами существовало напряжение, которое порой выливалось в восстания, подавление которых создавало новое напряжение. Так что неудивительно, что ливийцы оказывали вторжениям Агафокла, Регула и Сципиона лишь слабое сопротивление, а то и вовсе его не было.

По ту сторону ливийской провинции жили нумидийцы, которыми управляли их собственные династы. В принципе, они были автономными правителями своих стран. Но чем ближе к границам карфагенской провинции располагалось их местожительство, тем, кажется, ограниченнее была их автономия. Нумидийские племена, которые находились в «союзнических» отношениях с карфагенянами и нарушали дух и букву «союзного» договора, возводились в статус «подданных» и обязывались платить «налоги». Чтобы обеспечить верность союзных нумидийских племен, карфагеняне в некоторых их городах располагали свои гарнизоны и по крайней мере от некоторых требовали выдачи заложников. Отношения между карфагенянами и нумидийцами определялись в соответствии не с государственно-правовыми категориями, а с военными и политическими обстоятельствами. Особое значение, с карфагенской точки зрения, имели нумидийцы потому, что они в качестве всадников усиливали значительную часть карфагенских вооруженных сил. Действуя так, они, несмотря на то что были «союзниками», получали жалованье. Хотя в этом качестве они часто хорошо служили карфагенянам, порой они отрицали претензии господствующего государства на командование и предпринимали антикарфагенские акции или, во всяком случае, их поддерживали.

К сицилийской эпикратии карфагенян относились прежние финикийские, пунические, элимские, сиканские и временами греческие города. Нет оснований для предположения, что карфагеняне вмешивались в автономное управление элимскими, сиканскими и греческими городами. Однако они требовали от бывших финикийских, пунических, элимских и сиканских городов уплаты десятины, которая исчислялась частично в деньгах, частично в натуре. И от сицилиотских городов своей эпикратии карфагеняне требовали только уплаты налога, который, впрочем, был, кажется, не очень высоким. Естественно, сицилийцы, находившиеся под карфагенской властью, были обязаны служить в армии. Близость сицилиотов, которые часто играли роль «освобожденных», кроме того, настоятельно требовала размещения в некоторых городах гарнизонов даже в мирное время. Военная власть над всеми карфагенскими войсками, размещенными на Сицилии, находилась в руках «полководца Сицилии», который, как предполагают, занимался также и вопросами, выходящими за военную сферу. По этим причинам, и не только по ним, карфагеняне относились к провинции Сицилии с большей предупредительностью, чем к остальным провинциям.

Как и в других провинциях, так же и на Сардинии бывшие финикийские города обладали относительной автономией. Однако, как кажется, не только жители других городов острова и обитатели сельской местности, но и жители бывших финикийских городов более зависели от карфагенского руководства, чем население сицилийской эпикратии. В пользу такого мнения говорит тот факт, что карфагеняне, судя по тексту первого карфагено-римского договора, проводили по отношению к Сардинии более жесткую торговую политику. Это предположение, возможно, подтверждает тот факт, что в одной сардинской пунической надписи датировка дается не только по местным властям, но и по карфагенским суфетам. Очевидно, сарды с государственно-правовой точки зрения стояли на той же ступени, что и ливийцы. Но их налоги, состоявшие прежде всего в поставке урожая, в обычное время едва ли были выше десятины. Войска, которые карфагеняне расквартировывали на Сардинии, служили для обеспечения безопасности страны, явно подвергавшейся опасности со стороны горцев. Они находились, по крайней мере в III в., под командованием генерала (боэтарха).

Мы не знаем, была ли находившаяся под карфагенской властью часть Иберии в добаркидские времена организована в виде провинции. Можно предполагать, что нет[85]. И в баркидские времена Иберия не образовывала собственную провинцию, но управлялась вместе с Африкой. Среди бывших финикийских городов Гадес, кажется, занимал особое положение. Этот город имел право чеканить собственную монету. Во внутренние дела иберийских племен карфагеняне не вмешивались. Они были заинтересованы в том, чтобы иберийские племена регулярно уплачивали свой налог и поставляли требуемые контингенты в карфагенскую армию. Для гарантии их верности карфагеняне требовали заложников. Делать выводы об управлении Иберией трудно из-за того, что все дела были еще в процессе развития, когда римляне отняли Иберию у карфагенян.

Управление своей державой карфагеняне обеспечивали с минимумом издержек. Эта держава включала в себя многочисленные города и племена, находившиеся на разной государственно-правовой ступени. Они относились к разным нациям, экономическим пространствам, общественным системам и религиям. Долгое время система карфагенского господства функционировала довольно хорошо. Самым значительным недостатком этой системы было то, что в ней пространство для выравнивания интересов, для сближения точек зрения было очень ограниченным.

Карфагеняне, как и все другие граждане торговых республик, строительством и развитием значительных военных сил интересовались далеко не в первую очередь. Однако самое позднее с VI в. они неминуемо были вынуждены уделять военным вопросам большее внимание, если не хотели, чтобы их территориальные и торговополитические интересы постоянно находились под угрозой уничтожения, с одной стороны, ливийцами, а с другой — этрусками и особенно греками. И чем больше карфагеняне обращали внимание на эффективную защиту своих интересов, особенно на гарантию путей мореплавания, тем более они вступали на путь империалистической экспансии, обеспечиваемой военными средствами. Однако хладнокровно расчетливые карфагенские купцы не были заинтересованы в том, чтобы содержать сильную армию на протяжении долгого времени, они ограничивались мобилизацией достаточно сильных войск для проведения отдельных военных акций. Разумеется, минимально необходимое количество солдат, гребцов и кораблей они имели постоянно, ибо особенно уровень военно-морского флота невозможно было сохранить без постоянных упражнений.

Человеком, который поднял военное дело карфагенян на уровень требований времени, был Ганнон Самнит. По-видимому, именно ему пришла в голову мысль, что без привлечения на военную службу значительного контингента наемников Карфагенское государство слишком слабо для достижения намеченных внешне— и внутриполитических целей. Однако следствием военной политики, проводимой Ганионом, не было вопреки часто высказываемым утверждениям, что карфагенские граждане были отлучены от военной службы, хотя и нельзя отрицать, что Карфагенское государство в определенное время берегло жизни своих граждан. То, что граждане тоже принимались на военную службу, видно из сообщения Аристотеля, который говорит, что карфагенские мужчины носили столько колец, во скольких походах они участвовали.

Ядро гражданского призыва составлял «священный отряд» из двух с половиной тысяч человек, дисциплину и мужество которого признавали враги. Наряду с призываемыми на военную службу гражданами в карфагенской армии служили войска различных «союзников», отряды ливийских, иберийских и порой, вероятно, также сардинских подданных, а также, наконец, контингенты наемников, которые происходили преимущественно из Западного Средиземноморья. В зависимости от обстоятельств в качестве наемников в карфагенской армии служили маврусии, иберы, балеары, кельты, лигуры, этруски, кампанцы, корсы, сарды, сикулы и греки. Но хотя в армии были представлены все эти категории воинов, различия между ними были не столь уж значительными. Так, и «союзники», и подданные, как и наемники, получали свою плату. Величина жалованья, конечно, была различной: греческий гоплит получал явно больше, чем насильно призванный ливиец.

Основу армии составляла тяжелая пехота. Ее поддерживала легкая пехота. Вооружение различных пехотных контингентов не было единообразным, а соответствовало региональным навыкам.

Долгое время карфагеняне использовали боевые колесницы, которые они, несомненно, заимствовали с Ближнего Востока. Однако в войнах против Рима боевые колесницы уже не были в ходу.

В эллинистическое время карфагеняне заимствовали как новое и улучшенное вооружение, так и военную стратегию и тактику ведущих эллинистических государств. Особенно активно начиная с 262 г. они использовали такое типичное эллинистическое оружие, как боевые слоны. Кроме того, со времени войны против Агафокла им служили эллинистические советники: в 310 г. — «греки, овладевшие тактикой» (Полиен), а в 255 г. — спартанец Ксантипп.

В области осадной техники карфагеняне до времени Дионисия I превосходили своих врагов. Тертуллиан даже приписывает карфагенянам изобретение тарана. В действительности же таран был известен уже ассирийцам. Однако возможно, что карфагеняне усовершенствовали ассирийское изобретение.

Когда Полибий утверждает, что карфагеняне уделяли «очень мало внимания» кавалерии, то этот упрек справедлив только до известной степени. Самое позднее с III в. на службе у карфагенян стояли превосходные нумидийские и частично также иберийские кавалерийские эскадроны, которые были столь сильными, что, по-видимому, казалось излишним создавать в собственном смысле карфагенскую кавалерию.

Разумеется, в карфагенской армии существовало войсковое собрание, компетенция которого, однако, не соответствовала относительно значительной компетенции македонского или эллинистического войскового собрания. Все же в случае смерти полководца оно имело право выбрать нового командующего[86]. Но этот выбор требовал его утверждения народным собранием.

Стратегические соображения вели к тому, что в слабых местах сооружались форты, которые служили и для обороны, и для наступления. Эти форты находились как на побережье, так и во внутренних районах, а именно в Северной Африке, на Корсике, Мелите, Сицилии, Сардинии, Майорке и в Испании.

Полководцы, происходившие из самого высшего общественного слоя, число которых колебалось в зависимости от обстоятельств, избирались народом. Они имели право сами назначать подчиненных им генералов. Хотя утверждение Ливия, что полководец «не был стеснен оковами ни времени, ни права», — явное преувеличение, все же вне всяких вопросов он обладал весьма значительными правами. Во время своего командования карфагенские власти лишали его судоговорения. Однако интересы его коллег по олигархическому сословию требовали, чтобы после окончания руководимой им кампании он вновь возвращался в их круг. Чтобы главнокомандующий не мог вести военные действия неэффективно, а также чтобы он не пытался за время своего верховного командования заложить основы для тирании, он после окончания срока своего командования давал строгий отчет суду ста четырех. Генералы, в глазах суда недостойные милости, нередко осуждались на смертную казнь. Греки и римляне рассматривали это как признак варварской жестокости.

В то время как высшие офицерские посты, само собой разумеется, предназначались карфагенянам, более низкие офицерские должности могли занимать умелые люди из национальностей, относящихся к подданным.

Существуют некоторые указания на то, что карфагеняне уже в середине IV в. ввели институт территориальной стратегии, а тем самым провели основательную реформу управления, возникновение которой в целом датируется временем эллинистических территориальных государств[87]. По-видимому, греки (по крайней мере частично) называли карфагенских территориальных стратегов боэтархами[88].

Военно-морской флот до времени римских войн составлял спинной хребет карфагенских вооруженных сил. Большую часть кораблей, гребцов и матросов обеспечивал Карфаген. Наряду с ним в строительство флота вносили свой вклад особенно ливо-финикийские города. В то время как в VI в. самым распространенным типом судов были пентеконтеры, с V в. их заменили прежде всего триеры. В III в. строились тетреры, и это было, видимо, карфагенским изобретением. Во время же Римских войн использовались, главным образом пентеры. В строительстве больших типов кораблей карфагеняне не были заинтересованы. Только однажды упоминается гептера, и это был адмиральский корабль Пирра, захваченный карфагенянами. Из того факта, что в 218 г. Ганнибал передал своему брату Гасдрубалу 50 пентер, две тетреры и пять триер, нельзя делать вывод о том, в каком соотношении находились в это время различные типы кораблей в карфагенском флоте.

Тот факт, что карфагеняне были великолепными моряками, безоговорочно признавали их враги. Средиземное море не представляло для них никакой тайны, ориентировались они и в восточной части Атлантического океана. Ночью они определяли свой путь по Полярной звезде, она была для них более верным ориентиром, чем Большая Колесница, которую предпочитали греки. В морских сражениях они часто использовали тактику «прорыва», описанием которой мы обязаны Сосилу.

Высшие командные посты занимали видные карфагеняне. Часто командование морскими силами находилось в тех же руках, что и руководство сухопутными войсками. Карфагеняне не в последнюю очередь были обязаны своим адмиралам и капитанам тем, что они в течение долгого времени господствовали в Западном Средиземноморье. Однако во время I Римской войны карфагенский военный флот перенес тяжелый удар, от которого он так и не смог оправиться.

Экономическая жизнь Карфагена была весьма разнообразной. Представители различных профессий трудились над удовлетворением хозяйственных нужд населения. Из скудного эпиграфического материала, происходящего из Карфагена, нам известны следующие профессии:

1. Из производителей продуктов питания: мясник (ṭbḥ или [km]l '[t]bḥ) и кастратор телят (slm h'glm).

2. Из производителей других товаров:

a) ткач льняных тканей ('rg p[st]), ткач пестрых тканей (rqm), производитель тканей, вид которых нам неизвестен (p'l htljm), ткач тканей, вид которых нам также неизвестен ('rg 'mlqh), канатчик (…'ḥblm) и вязальщик сетей (?) (ḥrm);

b) столяр (ngr) и тележник (<ḥrs> 'git'ş);

c) каменотес (brš) и работник по мрамору (?) (p'l hrḥmt);

d) литейщик меди (msk hnnḥšt), литейщик железа (nsk hbrzl), литейщик золота (nsk hḥrş), вообще литейщик (nsk), изготовитель жаровни (?) (ški mḥtt), печник (tnr), гончар (?) (m'nn), ювелир (p'l ḥr[ş]) и гравер (?) (Ьг');

e) изготовитель скребниц (p'l hmgrdm), жестянщик (p'l ht'lbt), изготовитель ожерелий (?) (p'l sdlm), создатель различных других продуктов (р'l —), создатель сундуков (ḥrš 'mt) и, наконец, ремесленник в самом широком смысле (hrš).

3. Из сферы строительства: десятник (b'l hrš), строительный рабочий (?) (šḥ[--]) и нивелировщик (pls).

4. Из сферы торговли: торговец солью (mmlh), торговец льном (mkr hpst), торговец железом (mkr hb[rzl]), торговец золотом (mkr hḥr[ş]), торговец слоновой костью (?) (mkr hpl), торговец благовониями (mkr 'qṭrt), торговец, имеющий дело с тростником (sḥr qnh), купец, имеющий дело с тростником (mkr hqn' zk'), торговец мазями (rqḥ), торговец или купец, занимающийся торговлей не известными нам товарами (sḥr '.' или '.h, или mkr hš[--]), вообще торговец (sḥr) или купец (mkr).

5. Из сферы частных и общественных услуг: валяльщик (kbs), надзиратель за гардеробом (?) (grr š'zrt), гонец (?) (mrgl), врач (гр'), переводчик (?) (mis), писец (spr), измеритель (mdd), сборщик налогов (?) (šql), служащий контролера (?) (ng[d] šmḥšbm) и вестник (?) (qr').

На основании ознакомления с миром карфагенских профессий, переданного эпиграфическим материалом, мы можем получить приблизительное представление о форме карфагенской экономики. Литературные и археологические свидетельства позволяют придать картине карфагенского хозяйства более четкие контуры.

Цицерон ошибается, когда утверждает, что карфагеняне «пренебрегали сельским хозяйством». В действительности же карфагенское земледелие, самое позднее с IV в., испытало необычайный подъем и продолжало развиваться вплоть до падения города. Уже одно то, что карфагенские агрономы Гамилькар и Магон обладали международным реноме, должно было предостеречь Цицерона от своего утверждения. Карфагеняне были, конечно, не первыми, кто использовал почву Северной Африки в сельскохозяйственных целях. Уже Гекатей знал не только «кочевых ливийцев», но и «ливийцев, питающихся хлебом и пашущих землю».

Основными видами зерновых, которые разводили в первую очередь, были пшеница и ячмень. Среди древесных культур выделяются виноградные и оливковые плантации. Наряду с ними ценились инжир, гранаты, персики, сливы, миндаль, орехи и финики. Из овощей карфагеняне разводили капусту, испанские артишоки, чеснок, лук-порей, горох и, возможно, также чечевицу. Для изготовления полотна сеяли и выращивали лен. Корзинщики для создания своих изделий использовали прутья и травы, которые в диком виде росли в стране. Наконец, многочисленные выражения в медицинском наставлении Диоскорида указывают на то, что карфагеняне в медицинских целях пользовались множеством местных растений.

Из животных карфагеняне разводили в основном овец, а далее — коз, крупный рогатый скот и свиней. Кроме того, у них были куры и голуби. Для походов, путешествий, переноски тяжестей они использовали лошадей, ослов, мулов и лошаков.

Если, с одной стороны, нельзя оспаривать, что вблизи Карфагена в большом числе располагались мелкие владения, находившиеся в собственности простых людей, то, с другой — невозможно отрицать, что крупные имения аристократов накладывали свой отпечаток на карфагенское сельское хозяйство.

Наконец, нельзя забывать о рыболовстве и рыбообрабатывающей «индустрии».

В основном из раскопок мы узнаем, в каком значительном количестве карфагеняне импортировали различные товары. Для создания определенного экономического равновесия было необходимо, чтобы и туземное производство достигло внушительного объема.

Самые точные свидетельства мы имеем об изготовлении керамики. Ее формы не очень разнообразны, а ее образцы надо искать в финикийской метрополии и среди кипро-финикийских и греческих изделий. Наряду с предметами, используемыми для повседневных нужд, карфагенские гончары создавали также статуэтки, маски и бюсты.

Значительным было также текстильное производство. Так, комедиограф Гермипп в своих «Формофорой» говорит, что карфагеняне экспортировали ковры и подушки, а Страбон сообщает, что на Балеарах «финикийцы» стали первыми продавать одежды с широкой каймой. Значительную роль играло также производство пурпурных тканей. Широко известно было качество карфагенских кожаных изделий. Отраслью карфагенского художественного ремесла было изготовление предметов из слоновой кости, в том числе гребней. Особенно же славились карфагеняне металлообработкой, и в первую очередь своими работами с золотом и серебром. В мастерских ювелиров создавались среди прочего ожерелья, серьги, кольца для носа, перстни, амулеты и футляры для амулетов, а также скарабеи, служившие печатями, камнями же, из которых они изготовлялись, часто были карнеол и пестрая яшма. Однако при создании драгоценных предметов карфагенские ремесленники вдохновлялись поначалу египетскими, а затем греческими или эллинистическими образцами.

Карфагенские ремесленники, кажется, объединялись в sḥrt, цеха, чтобы иметь возможность эффективнее защищать свои интересы.

Своим богатством, являвшимся существенной предпосылкой его политических позиций, Карфаген, однако, был обязан не столько сельскому хозяйству и ремеслу, сколько торговле. Плиний даже утверждает, что торговые операции изобрели пунийцы. Торговлю держали в своих руках олигархи, которые явно прежде всего были судовладельцами и банкирами. Целями их торгово-политических акций, которые они пытались проводить и очень часто проводили с помощью государства, были открытие рынков импорта и экспорта, устранение нежелательных конкурентов, а в случае, если это оказывалось невозможным, заключение договоров и, наконец, борьба с пиратством. Античные авторы сообщают о договорах, которые карфагеняне заключали с этрусками и римлянами, но очень вероятно, что подобные договоры они имели, например, с акрагантинцами, сиракузянами, массилиотами и киренейцами. При выборе средств для достижения этих целей властелины карфагенской торговли действовали не всегда щепетильно; во всяком случае, карфагенян в этом обвиняли их греческие и этрусские противники. Во многих городах, особенно этрусских и греческих, жили карфагеняне, преследовавшие там свои торговые интересы. И естественно, наоборот: в Карфагене существовали колонии иностранных купцов.

К большому сожалению, об импортной и экспортной деятельности карфагенских крупных торговцев, активность которых, с одной стороны, охватывала берега Средиземного моря и европейское побережье Атлантического океана, а с другой — достигала внутренних районов Африки, мы знаем недостаточно. Однако все же мы знаем, что к статьям импорта из стран Средиземноморья и Атлантического океана относились металлы, трава эспарто, папирус, сильфий, зерно, масло, вино, рыба, особенно тунец, и такие предметы роскоши, как стеклянные бутылки, флаконы для благовоний, сами благовония, алебастровые сосуды, амулеты и маленькие фигурки. Из Западной и Внутренней Африки ввозились — частично через гарамантов[89] — рабы, слоны, слоновая кость, рога, страусовые перья, страусовые яйца, шкуры и прежде всего драгоценные камни и золото. Часть этих «африканских богатств» (Диодор) далее экспортировалась. Кроме того, карфагеняне вывозили (по крайней мере, в позднепуническое время) наряду с зерном, маслом и вином также товары, которые имели лишь посредственное качество. Востребованы, напротив, были карфагенские ткани и кожаные изделия. К статьям «карфагенского» экспорта, которые продавались в областях Западной Эфиопии, надо причислить также мази, египетский фаянс, аттическую керамику. Конечно, Плавт, при изображении появления пунийца Ганнона со своими орешками, ремнями, корытами, лопатами и вилами для зерна (он… торговец), хотел создать пародийный эффект. Но все же нельзя отрицать, что современники Плавта или его литературного образца считали карфагенянина человеком, который в различных частях мира пытается вести торговлю предметами повседневного спроса.

Достижения карфагенской экономики видны среди прочего и в том, что римляне не пренебрегали возможностью получать в большом числе карфагенские технику и продукты. Они называли эти технику и продукты часто, хотя и не всегда, «пуническими». Косвенно они тем самым заимствовали главным образом продукты финикийской, греческой или эллинистической цивилизации. Получаемые ими техника и товары происходили из различных сфер. Из сферы роскоши — пуническая кровать, пуническая одежда, пуническая кожа, пунические лампы и пунический воск. Из сферы строительства — пунические полы, пунический глинозем, пуническое окно и пунический стык. Из сферы военного дела — пунический ров. Из сферы земледелия — пуническая молотилка, пунический горох, пунический чеснок, пуническая яблоня. Из сферы рыболовства — знание «пунической» золы. Из сферы гастрономии — пуническая каша и гранат. Наконец, из сферы повседневного пользования — пуническая губка.

Хотя карфагеняне занимали в пуническом мире положение гегемонов, у них не было ни желания, ни возможности сосредоточить всю торговлю в своем городе. В рамках их державы существовали многочисленные центры, торговля которых тоже процветала. Однако Карфаген, точнее — Карфагенское государство, оставлял за собой некоторые права: право торгово-политической координации, право налогообложения, право разработки рудников в подчиненных областях и право вмешательства в вопросы снабжения населения и войск. Но в целом Карфагенское государство не препятствовало деятельности ни своих граждан, ни союзников, ни подданных.

Карфаген поздно вступил в круг государств, чеканящих собственную монету. Первые монеты самого города Карфагена восходят только к середине IV в. Очевидно, киты карфагенской экономики до этого времени не считали необходимым использовать монету в качестве средства международного и внутреннего обмена. Это могло быть связано с тем фактом, что большую часть своей торговли они вели с экономически слабо развитыми странами Западного Средиземноморья и частично Атлантического океана. Но около середины IV в. они, кажется, пришли к убеждению, что чеканка собственной монеты будет служить интересам карфагенской торговли. Первые дошедшие до нас карфагенские монеты — подковки из золота, магниевого сплава и бронзы. Серебряные монеты стали чеканиться позже. Монетным эталоном золотой и магниевой монеты был обычно эталон птолемеевского шекеля (приблизительно 7,6 г), который затем возводился в кратность (IV2, 3) и во фракции (⅓, ⅖, ⅜, ¼, ⅕, 1/10).

Изображения на монетах, зависящие от западно-греческих, особенно сиракузских, образцов, страдают определенным однообразием: в различных вариантах представлены голова богини, конь и пальма. Толкование этих изображений большей частью по-прежнему спорно. Г олова богини первоначально, конечно, являлась имитацией головы сиракузской Аретузы. Но если карфагеняне давали Аретузе собственное толкование и видели на своих монетах голову пунической богини, то была ли это Tnt (Тиннит)? Такое понимание, конечно, соблазнительное, но не безусловно доказанное. Поскольку у нас нет ни литературных, ни эпиграфических доказательств идентификации Аретузы, или Деметры, или Коры с Тиннит, то мы и не можем видеть в голове, изображенной на монете, голову этой богини. Сицилиотское влияние видно также в изображении коня или протомы коня. Но что именно нашло выражение в выборе этой эмблемы? Должна ли она напоминать о «великолепных и прославленных кавалерийских частях» (Джакоза)? Должна ли эта эмблема в качестве «эмблемы Ливии» (Мюллер) воспроизводить определенные претензии Карфагена на власть в Африке? Должен ли конь отразить близость города к Аресу? Пропагандирует ли конь в качестве солярного символа Баал-Хамона культ «имперского бога» Баал-Хамона или претензии города Баал-Хамона на господство? Должен ли конь указывать на Тиннит? Все эти разъяснения не имеют достаточного оправдания. Если хочется связать появление коня или конской головы с легендой об основании города, переданной Вергилием, Силием и Юстином, согласно которой колонисты должны были основать Карфаген на том месте, где они найдут череп коня, что в соответствии с пророчеством станет предзнаменованием будущего величия города, то сие противоречит господствующему мнению, что легенда об основании возникла из монетного изображения, а не изображение из легенды[90].

Пальма (phoenix), наконец, — это древний символ, который греки использовали в качестве «говорящего типа» для финикийцев (phoinkes) и который финикийцы, со своей стороны, приняли как «национальную» эмблему[91].

Специалисты спорят, где выпускались монеты с легендой b'rst (на территориях), в Карфагене или на Сицилии. Более высока вероятность того, что эти монеты по поручению карфагенского правительства чеканились на одном из сицилийских монетных дворов. Из этого, однако, нельзя сделать вывод, что монеты с названной легендой были связаны исключительно с сицилийской эпикратией. Скорее эти монеты, очевидно, надо интерпретировать как «имперские монеты» в противоположность «военным монетам».

Карфагеняне также использовали (по крайней мере в IV, а может быть, еще и в III в.) не только металлические, но и кожаные деньги. Очевидно, кожаные деньги, выпущенные карфагенским депозитным банком, использовались как удобные и безопасные платежные средства в отношениях с некарфагенскими пуническими торговыми партнерами. Лучше чем где-либо здесь видно, какие чрезвычайно разнообразные формы принимала карфагенская торговля.

Находки из Северной Африки, Сардинии и Югославии показывают, что карфагенские монеты, особенно бронзовые монеты II в., были в ходу еще долго после падения города.

За два поколения до начала выпуска городских монет Карфагена, около 410 г., карфагеняне приняли решение чеканить монеты для удовлетворения нужд войск, находившихся на Сицилии. Так началась эмиссия сицилийско-пунической серии. По всей вероятности, монеты этой серии чеканились не в Карфагене, а в одном из сицилийских городов. Они имели легенду Qrthdst (Карфаген).

Стандарт сицилийско-пунических монет не был единым. Золотые и магниевые монеты следовали эталону финикийского шекеля, а серебряные монеты до времени I Римской войны восходили к эталону аттической драхмы.

Изображения на монетах уходили от греческих образцов. Фигуры сияющего солнца, полумесяца, так называемого знака Тиннит, так называемого жезла герольда, курильницы и цветка имели, во всяком случае, пуническое происхождение. Загадочны монеты, которые на аверсе имеют изображение женщины во фригийском колпаке, а на реверсе — льва. Около 300 г. появляется серия монет с изображением Геракла/Мелькарта, которые примыкают к чеканке Александра.

В противоположность городской карфагенской чеканке на сицилийско-пунических монетах нередки легенды. Среди этих легенд надо прежде всего назвать следующие: mḥnt (армия), hmḥnt (армии), 'm mḥnt или 'т hmḥnt (народ армии), m'm mḥnt (от народа армии) и šm mḥnt (народа армии). Все эти легенды обозначают соответствующую чеканку как лагерную, но это не означает, что все они выпускались в лагерных монетных дворах войск, стоявших на Сицилии. Скорее напротив, эти монеты чеканились в одном из пунических городов Сицилии. «Хозяином монеты» было, очевидно, карфагенское войсковое собрание, и хождение этих монет явно ограничивалось Сицилией. На других монетах появляется легенда mḥšbm (= контролеры). Были ли эти контролеры военными квесторами, которые среди других своих дел занимались и вопросами военной чеканки, или они были чиновниками, выполнявшими свои функции и в гражданской, и в военной сфере? Далеко зашедшее разделение военного и гражданского управления говорит скорее в пользу первой возможности.

Приблизительно за два десятилетия до эмиссии первой сицилийско-пунической серии (точное время неизвестно) пунические города Mṭw' (Мотия) и Şjs (Панорм) предприняли выпуск собственной монеты. За ними последовали пунические города Крг' (Солунт) и Ršmlqrt (Гераклея Миноя?), а также города, находившиеся под пуническим влиянием, — 'rk (Эрике) и Ферма. В том, что эти города и тогда, и позже (Мотия, естественно, до времени своего разрушения) чеканили монету от своего имени, надо видеть явный знак существования их автономии.

Мелита, Гавлос и Коссура выпускали свои монеты только в римское время. Чеканка этих островов, однако, соответствовала пунической традиции.

К концу IV в. появляется сардинско-пуническая чеканка. Монеты этой чеканки, почти исключительно асы, подразделяются на семь серий. Большая часть изображений на монетах — голова богини, конь, пальма, полумесяц, звезда и так называемый жезл герольда — карфагенского или сицилийско-пунического отпечатка. Изображения колоса, быка и мужской головы, увенчанной диадемой, характерны только для монет Сардинии и, возможно, связаны с сардскими культами. Если это так, то это означает, что карфагеняне (по крайней мере в какой-то период времени) стремились идти навстречу представлениям и нуждам туземного населения.

Уже в добаркидское время, приблизительно с 280 г., свои монеты выпускал город Гадес. На иберийской территории только монеты этого города имели легенды, написанные пуническим письмом. Монетные легенды других городов этого региона писались нео-пуническими буквами, ибо соответствующие монеты чеканились только уже в римское время. Речь идет о монетах L'nt (Олонтиги), 'jw'tk (?) (Итуци), Mlk' (Малака), Sks (= Альмуньекар), 'bdrt (Абдера) и Ştbm (Сетабис), а также о монетах городов, которых точно локализовать невозможно, — 'ṭng', 'Ibṭ' и Š'g.

Баркидские монеты, разделяемые по меньшей мере на восемь серий, чеканились в Гадесе, Левке Акре (?) и Новом Карфагене. Содержанием драгоценного металла и видом своих изображений эти монеты отличаются от тех, что в это время чеканились в Карфагене, и этим документируют относительную автономию баркидского господства. Особенно интересны портреты этих монет. Идет ли речь об изображении только Мелькарта или фигура Мелькарта связана с портретом Баркида? Уже тот факт, что портрет обычно украшен диадемой, эллинистическим знаком царского достоинства, говорит в пользу предположения, что на этих монетах по крайней мере часть Баркидов отождествляла себя с Мелькартом[92].

Пунические монеты имели долгое существование. Они часто использовались и тогда, когда сам Карфаген был уже обращен в пыль и прах.

Карфагенское общество разделялось, по крайней мере в исторически ощутимое время, на высший и на низший слой. Оба слоя, кажется, не были жестко отделены друг от друга, но все же подъем из низшего слоя в высший удавался только немногим.

Господствующее влияние членов высшего слоя опиралось на свои богатства, предков и должности. Так как они были богаты, то могли покупать голоса. Так как они происходили из знатных фамилий, то в глазах общества они обладали качествами, требуемыми для руководства. А если они, кроме высших жреческих должностей, занимали и высшие светские должности, то часто были в состоянии свои политические представления претворять в реальность. Это свое ведущее положение члены карфагенского «нобилитета» никогда не теряли — ни в пользу тирании, ни в пользу демоса. Они были и оставались «лучшими», «знаменитыми», «выдающимися», «значительными», «обладающими значением», первыми мужами», «благородными», «знатными», «ведущими», «первыми мужами государства». Уже одно это показывает, что карфагенский «нобилитет» обладал несомненным кастовым сознанием. Курорт, который посещали сенаторы, был закрыт для людей из демоса. Как в каждой олигархически руководимой республике, в Карфагене тоже существовали довольно сильные противоречия между ведущими фамилиями, которые в особенности проявлялись в политической жизни. Корни этих противоречий могли частично находиться в коммерческой сфере.

Люди из низшего слоя, лишь в ограниченной степени участвовавшие в политической жизни, удовлетворяли свои жизненные потребности, будучи мелкими крестьянами, рыбаками, ремесленниками, рабочими верфей, транспортниками, матросами и торговцами. Предположительно они наряду с рабами являлись также работниками в мануфактурах и имениях богачей.

К нижнему слою относились люди, которые в большей части надписей появляются в следующих формулах: A. šB. (А., принадлежащий В.). Относительное местоимение š, которое здесь, как и в других случаях, используется для обозначения родительного падежа, должно выражать отношение покровительства. Сущность этого отношения и объем прав его участников пока нельзя твердо установить. Кажется, что все же речь идет об отношении патрона — клиента, а не господина — раба.

Загадочным часто считается положение мужчин (и женщин), которые во многих вотивных надписях называются 'š Sdn (сидонский муж). То, что здесь речь идет не о сидонянах в узком смысле, т. е. о сидонских метеках (свободных людях, которые все же не имеют гражданских прав), уже ясно видно из большого числа засвидетельствованных случаев в сравнении с числом засвидетельствованных документально метеков. Эти люди называются не только 'š Şdn, но часто 'š Şdn bd N.N. И bd, по всей вероятности, надо перевести как «через посредство» или «с помощью», во всяком случае, не как «раб» ('bd)[93]. Это означает: карфагенский гражданин должен был в какой-то форме становиться персоной, обозначаемой как ''š Şdn. Но каков был статус названной персоны до этого акта? В этом вопросе, пожалуй, надо исходить из статуса чужеземца или раба. Но поскольку тот, кто становился ''š Şdn, того, кому он обязан изменением своего статуса, обычно называет 'dn, господин, то надо принять, что это — бывший раб. Другими словами, акт изменения статуса являлся актом освобождения. Однако с освобождением ни в коем случае не было связано предоставление карфагенского гражданства. В противном случае обозначение нового статуса как 'š Şdn было бы бессмысленным. Возможно, освобожденные рабы получали особое положение. Они теперь были хотя и «сидоняне», т. е. финикийцы, но все же не карфагеняне. Поэтому они поселялись среди карфагенских граждан и метеков. Кажется, однако, что акт освобождения не был чисто частноправовым, ибо в ряде надписей с упоминанием 'š Şdn используются такие прибавления: lmj'ms, lmj'ms 'm, lmj'ms 'm Qrthdst, 'm Qrtḥdst. Хотя значение слова lmj'ms с филологической точки зрения все еще спорно, смысл его все же надо искать в направлении «ех decreto». Кажется, что карфагенское народное собрание в какой-то форме принимало участие в акте освобождения — то ли принятием соответствующего решения, то ли официальным ознакомлением. Как бы то ни было, в данном случае важно то, что в Карфагене, но не только в Карфагене, по всей видимости, существовал слой вольноотпущенников, обладавший особым правовым статусом. Все ли карфагенские вольноотпущенники имели этот статус — это, во всяком случае, сомнительно[94].

Число эпиграфически засвидетельствованных рабов и рабынь хотя и довольно немалое, но все же ограниченное. Это неудивительно, если учесть, что расходы на воздвижение вотивной стелы были, по-видимому, весьма заметными. К счастью, мы имеем литературные и частично археологические свидетельства, которые дают возможность обрисовать, хотя и не очень четко, картину карфагенского рабства. Из этих свидетельств мы узнаем, что число карфагенских рабов было значительным. Когда в 396 г. карфагенские «союзники» восстали, к ним присоединились многочисленные рабы. Всего против Карфагена выступило 200 тысяч мятежников, и среди них большой процент составляли рабы. Когда в середине IV в. Ганнон намеревался произвести государственный переворот, он попытался это сделать с помощью 20 тысяч рабов. И когда в 205 г. (?) Гасдрубал, сын Гисгона, формировал явно по поручению сената новые вооруженные силы, которые должны были использоваться на североафриканском театре военных действий, он купил пять тысяч рабов, чтобы они служили гребцами, и господами этих рабов являлись большей частью карфагеняне. Наконец, Сципион Младший, как кажется, считал сто рабов необходимыми для обслуживания домашнего хозяйства карфагенского вельможи, ибо именно это число рабов он предложил оставить Гасдрубалу, последнему полководцу карфагенян, во время переговоров в 147 г. По этим числам можно получить приблизительное представление об общем количестве карфагенских рабов, а тем самым и об их значении в экономической и политической жизни города.

Больше всего карфагенских рабов прибывало в страну, как кажется, в результате победоносных войн Карфагена. Поэтому среди рабов особенно много было североафриканцев и сицилийцев. Другие рабы привозились из Сардинии. Некоторое число рабов-негров приводили, видимо, через посредство гарамантов из Феццана или окраинных районов Сахары. Какую-то часть рабов карфагеняне, кажется, покупали на греческих и италийских рынках; основанием для такого предположения служит практика, которой следовали восточнофиникийские предки карфагенян.

Рабы находились частью в государственной, частью в частной собственности. Частные рабы, кажется, использовались в домашнем хозяйстве, в мануфактурах, в лавках, на торговых судах и особенно в сельских имениях.

Условия жизни карфагенских рабов не должны были быть особенно тяжелыми. Судя по воздвижению ими вотивных стел, они имели частную собственность и были допущены к культовым действиям. Но прежде всего им было разрешено вступать в законный брак.

Освобождение рабов происходило по государственной или частной инициативе. Как и другие государства, Карфагенское государство во время войны порой давало рабам свободу, чтобы мотивировать их к выступлению за карфагенское дело.

В Карфагене жили также многочисленные метеки, и их было еще больше, чем можно предполагать на основании скудных эпиграфических и литературных свидетельств: ведь метеки, как и рабы, оставили очень скудные следы в предании. Но мы все же имеем очень ценное свидетельство Диодора, что в Карфагене уже в начале IV в. существовала немалочисленная греческая колония[95]. Метеки, которые оставили следы своей родины в надписях, однако, все происходили из пунического или финикийского пространства: из Tjnt (Фены?), 'p[t]bgn (Абтунги?), Tms (Тимиса?). Tbrbšfj] (Тубурсик Буре или Тубурсик нумидийцев), Jbsm (Эбее), 'jnsm (Иеракон Несос), 'rk (Эрике), Ršmlqrt (Гераклея?), Şkrt (Скиртея), Jmm (Коссура), Ktj (Китий), 'rwd (Арвад), Şdn (Сидон), Şr (Тир) и <'>škln (Аскалон?). Среди метеков были также мужчины и женщины, имевшие ливийские, греческие и латинские имена. Об этом выразительно свидетельствуют случаи Гиппократа и Эпикида, доверенных лиц знаменитого Ганнибала. Как следует из вотивных надписей, часть метеков, которые иммигрировали в Карфаген по экономическим или политическим причинам, интегрировались не только в хозяйственную, но и в культовую и религиозную жизнь города[96].

Что касается семьи, конечной ячейки карфагенского общества, то надо отметить, что брак карфагенян был моногамным; во всяком случае, нет никаких свидетельств противоположного. Женщина, кажется, занимала почетное положение. Это видно из того, что среди ставивших вотивные стелы поразительно много женщин. Конкретная семья входила в более обширный семейный союз, во главе которого, как кажется, стоял 'dr šph, глава большой семьи[97]. Еще выше были mzrḥhm. Это были, вероятно, подразделения народного собрания, входить в которые, однако, могли только мужчины.

Если исходить из обычного понятия литературы, то мы должны констатировать, что ни одной строчки пунической литературы не сохранилось. Тексты пунических надписей невозможно причислить к сфере литературы; от перипла Ганнона и частей сельскохозяйственного трактата Магона сохранились только греческие или латинские версии; пунические пассажи в «Пунийце» Плавта едва ли можно интерпретировать как оригинальные документы пунической литературы.

Все же нет никаких сомнений в том, что обширная пуническая литература существовала. Это вытекает уже из замечания Плиния Старшего, что римский сенат после падения города передал в дар «династам Африки», под которыми надо подразумевать в первую очередь, если не исключительно, Миципсу, Гулуссу и Мастанабала, книги из карфагенских библиотек, которые, по-видимому, были отданы храмам. Мы, однако, только частично знаем, какие виды литературы имели хождение в Карфагене.

Хотя у нас нет ясных доказательств существования теологической литературы, мы все же должны предположить, что уже самые ранние поселенцы привезли с собой с родины свои священные книги. Во всяком случае, угаритские тексты особенно свидетельствуют, что в финикийских городах уже в очень раннее время существовали мифологические рассказы[98].

В какой степени учащие в Карфагене пифагорейцы Мильтиад, Антен, Годий и Леокрит, а также Гасдрубал-Клитомах, схоларх Новой Академии, использовали в своих трудах пунический язык, неизвестно.

Зато нет никакого сомнения, что историография в Карфагене существовала. Авиен в связи с путешествием Гимилькона по Северо-Западной Европе говорит о «древнейших анналах пунийцев». Существует мнение, что в рамках карфагенской историографии первостепенную роль играла официозная или официальная историография. К этому предположению можно, во всяком случае, прийти, хотя и с некоторыми оговорками, на основании используемых Сервием выражений «история пунийцев» и «пуническая история».

Имела ли географическая литература собственную жизнь или она была связана с историографической литературой, на основании имеющихся у нас скудных указаний решить невозможно. Мы знаем только, что царь Юба II при описании истоков Нила, которые расположены в Мавретании, опирался на «пунические книги». И в римское время пуническая география продолжала существовать. Так, Гасдрубал, бывший современником Плиния Старшего, описывал озеро Цефисида, находившееся на побережье Атлантического океана.

В Карфагене расцветала агрономическая литература. Магон, «отец агрономии» (Колумелла), который, как кажется, пользовался трудами греческих аграрных писателей, прибрел такую славу, что, как сообщает Плиний Старший, римский сенат под председательством Д. Силана дал поручение перевести на латинский язык его произведение в 28 томах. Это было единственное произведение пунической литературы, которое заинтересовало Рим.

Ходили ли на карфагенском рынке уже в доримское время произведения эротической литературы, еще неясно. В римское же время в Карфагене распевались пунические fescennina (насмешливые песенки), которые Иероним называл «бесстыдными». Мы, однако, не знаем, находили ли эти fescennina издателя.

Вынести суждение о пунической литературе в целом едва ли возможно. Но все же примечательны слова Августина: «…в пунических книгах, как о них передали ученые мужи, было много того, что мудро было доверено памяти».

«В действительности нельзя утверждать, что карфагенское искусство когда-либо существовало; для этого у пунических ремесленников постоянно не хватало смелости и самостоятельности вдохновения» (Де Санктис). Справедливо ли это суждение? Если находиться под обаянием греческого искусства, то с ним надо согласиться. Но тот, кто пытается освободиться от эстетических категорий греческого искусства, может прийти к другому суждению.

Карфагенская архитектура, особенно карфагенская сакральная архитектура, оставила только очень слабые следы. Мы все же должны принять, что по крайней мере ранняя карфагенская сакральная архитектура в огромной степени восходила к архитектуре финикийской метрополии, которая, в свою очередь, меньше по конструкции, чем по внешнему виду, в значительной степени находилась под влиянием египетской храмовой архитектуры. Часовни, изображенные на карфагенских стелах, к сожалению, представляют строения, относящиеся к частной сфере, и по ним только в очень ограниченной степени можно делать вывод о собственно храмовой архитектуре. Лучше мы ориентируемся, когда говорим о сакральной архитектуре в провинциях, например об архитектуре храма, примыкавшего к Тофету на Монте Сираи.

Видимо, не только Сципион Младший, разрушивший город, виновен в том, что мы очень плохо осведомлены о произведениях карфагенской крупной пластики. Сами карфагеняне, как кажется, не уделяли слишком уж большого внимания этому жанру. Конечно, скульптурные произведения существовали, как, например, культовая статуя в храме Решефа. Количество и, может быть, значение таких работ держалось, однако, в определенных границах. Только в эллинистическое время, кажется, произошел некоторый поворот, как показывают знаменитые горельефы саркофагов, происходящих из некрополя Сент-Моники. Возможно, толчком к созданию крупных скульптурных произведений стали скульптуры, которые в 406 г. в качестве добычи были привезены в Карфаген из Акраганта.

Терракотовые произведения изготовлялись явно во всех западнофиникийских или пунических центрах. Они в большой мере следовали восточнофиникийским или кипрским, или западногреческим традициям. Их художественная ценность различна. Терракотовые круглые статуэтки, которые использовались как вотивные приношения, чрезвычайно простые. Они состоят из круглого тела, головы, рук и половых признаков. К сожалению, их раскраска сохранилась очень плохо.

От произведений живописи, которые в еще большей степени, чем произведения других ветвей карфагенского искусства, преданы забвению, сохранились только очень немногие примеры. К ним в особенности относятся росписи в погребальных камерах Дж. Мелеццы и Кеф эль-Биды.

Если это не заблуждение, то карфагенские художники развивали свое мастерство особенно в области светского и сакрального малого искусства: при изготовлении монет, ламп, изделий из слоновой кости, предметов украшения, печатей, подвесок, амулетов, футляров для них, так называемых бритв, расписанных страусовых яиц и масок.

Пуническое искусство различных провинций державы нельзя понять без учета его местной основы. Финикийские или пунические произведения искусства, с одной стороны, широко проникли в Северную Африку, область карфагенского господства на Сицилии, Сардинию, часть Испании, находящуюся под карфагенским влиянием, а с другой — элементы автохтонного искусства внедрились в пуническое искусство и в некоторой степени изменили его. Все же значимость этих автохтонных влияний была различна в разных провинциях. Как финикийское, так и пуническое искусство было в огромной степени определено импульсами, подаваемыми чужеземными культурами: искусством Переднего Востока, Египта и греческих или эллинистических государств.

Вступая в мир карфагенской религии, мы встречаемся с немалыми трудностями. Выразительные литературные свидетельства редки; эпиграфические свидетельства удовлетворяют только по их количеству, но, если иметь в виду религиозно-исторический аспект, не по качеству; монументальные свидетельства часто говорят двусмысленным языком. Поэтому мы нередко оказываемся не в состоянии высказать достаточно обоснованные и детальные суждения о пантеоне карфагенян, об их религиозных представлениях, их религиозном поведении, организации их сакральной жизни и о чужеземных влияниях на их религию. Прежде всего почти невозможно, кроме как в некоторых специфических областях, нарисовать картину развития карфагенской религии. Историческая действительность почти определенно отличалась от тех набросков; которые следуют ниже.

1. Карфагенский пантеон был, в сущности, финикийским, но не полностью соответствует тирийскому образцу. В то время как в Тире ведущую роль в кругу богов играл после своей «победы» над Баал-Шамимом Мелькарт, в Карфагене, как кажется, он этой роли не играл.

Самым важным богом Карфагена являлся, по всей видимости, наоборот, именно Баал-Шамим (B'l šmm), «Владыка Небес», который, по моему мнению, стоял во главе официального пантеона. Он, кажется, имел черты бога погоды.

Ниже Баал-Шамима стояли другие баалы (В'lm), особенно Баал-Хамон (В'lḤmn). Ему в VI в. приносились жертвы в месте, которое позже, видимо, перешло к его паредре Тиннит. Может быть, его временами сравнивали с ханаанским Элом ('l).

Спорно значение имени Баал-Магоним (B'l mgnm). Идет ли здесь речь о «Владыке Mgnm», о «Владыке Магонидов», о «Владыке даров», о «Владыке Mgnm» (= Аспида = Клупея), о «Владыке, который защищает» или о «Владыке щитов»? В любом случае, прозвище бога указывает на его защитные функции.

Баал-Цафон (B'l Şpn), «Владыка (горы) Цафон», нам известен только по знаменитому «Марсельскому жертвенному тарифу». Его природу трудно установить абсолютно точно. В то время как в угаритское время он был прежде всего богом погоды и гарантом плодородия, в пуническое время его, видимо, рассматривали преимущественно как владыку моря и покровителя мореплавания[99].

С конца V или с начала IV в. вокруг Саламбо начинает выдвигаться на первое место богиня по имени Тиннит (Tnt)[100]. Причины ее возвышения остаются тайной[101]. Но очевидно, что тогда существовали жреческие круги, которые были заинтересованы в расширении культа Баал-Хамона. Они ввели новую посвятительную формулу, которая сохранила свою действенность в течение столетий на тысячах стел. На одной такой стеле содержится следующий текст: «Великим Тиннит пене Баал и господину Баал-Хамону (это) посвятил Ḥmlkt (Гамилькат), сын 'bdmlqrt (Абдмелькарта), сына Jtnşd (Иатонцида), сына 'bdmlqrt (Абдмелькарта, сына Mhrb'l (Магарбала)» (KAI85). Прежде всего поражает, что богиня названа пене Баал (рп В'l), т. е. «Лик Баала». Что бы ни обозначало это наименование, вполне возможно, что оно указывает на тесную связь между Баалом и Тиннит. В «лице» выражается, как в «картине», сущность Баала. «Лик» бога — это та его сторона, которая обращена к людям, и человек может существовать, когда бог распространяет над ним свое сияние.

В этой связи надо упомянуть название финикийского места Теу Просопон («Лицо бога»), которое, впрочем, вызывает воспоминание о Pnj'l (Пенеэл). Очевидно, в этом месте существовало святилище, центром которого являлся бетил (bt '1, «дом бога»), священный камень. Если бы это было не так, то тогда было бы непонятно, почему христиане позже изменили это название на Литопросопон, а арабы перевели его дословно как «Каменное лицо». Поэтому представляется, что, по финикийским, как и по пуническим взглядам, баал в священном камне обращает свое лицо к человеку. Другими словами, культ Тиннит, по крайней мере со времени, когда богиню стали называть пене Баал, стал бетилообразным культом.

Вопрос о происхождении богини до недавнего времени часто обсуждался. Так как Тиннит не засвидетельствована на финикийской территории, то многие исследователи полагали, что она была ливийской богиней, которая вошла в карфагенский пантеон. Но уже тогда нельзя было переоценивать отсутствие таких свидетельств, поскольку иначе было бы логично принять в качестве родины и других карфагенских богов, которые несомненно принадлежат к финикийскому или пуническому пантеону, нефиникийскую или непуническую область, как, например, в случае Баал-Магонима или Хават. Кроме того, теперь мы знаем Тиннит, которая уже под своим именем почиталась в Финикии: Tnt bLbnn (Тиннит в Ливане). Поэтому теперь ничто уже серьезно не говорит ни о происхождении Тиннит из ливийского пантеона, ни о том, что имя богини начинается с «ливийского» Т. Последнее — чистая случайность. Вопрос о происхождении Тиннит теперь, особенно на основе надписи, найденной в Сарепте[102], окончательно решен в смысле ее восточнофиникийского происхождения. Характер богини многосторонен: она, кажется, была и девой, и матерью одновременно. Большей частью она отвечала за плодородие, а также заботилась о защите покойников. Наконец, в своем качестве пене Баал была призвана отвратить национальные катастрофы.

Другим важным членом карфагенского пантеона был бог Эшмун ('šmn), Баал-Цидон (B'l Şdn, «Владыка Сидона»), хотя он лично в карфагенских надписях не появляется; только надписи его рабов случайно сохранили его для потомства. Однако Страбон и Аппиан дают нам представление о том значении, какое имел этот бог в жизни города. Кажется, он выполнял функции городского покровителя и частного божества. В сардинской квазитрилингве он отождествляется с Асклепием.

Вблизи карфагенской агоры находился храм бога, которого греки называли Аполлоном. В храме стояла золотая статуя бога, которую в 146 г. римляне увезли в Рим и поставили вблизи Большого цирка. Там ее еще видел Плутарх, который называл ее «золотым Аполлоном из Карфагена». Вероятно, за Аполлоном скрывался финикийский бог бури и войны Решеф (Ršp), культ которого, однако, в надписях, как кажется, не засвидетельствован.

Кроме одного позднего упоминания, культ такого важного бога, как Мелькарт, в литературе не засвидетельствован. Однако на основании некоторых археологических свидетельств и эпиграфически доказанного факта, что был некий Абдмелькарт, раб храма Мелькарта, нет сомнения в том, что культ этого бога в городе существовал.

С разрушением Карфагена и превращением карфагенской территории в римскую провинцию Африку с политической карты мира исчезло государство, которое в течение нескольких столетий в значительной степени определяло судьбы Западного Средиземноморья. Но если под словом «Карфаген» понимать не только государство, но и социальный, культурный и религиозный феномен, то такой Карфаген продолжал существовать. И даже в своем городском существовании Карфаген исчез не навсегда.

Фундамент восстановления города заложил народный трибун Г. Семпроний Гракх, когда он (вероятно, в 122 г.) через посредство своего коллеги получил поручение народного собрания рядом с проклятой землей бывшего соперника основать колонию под именем Колония Юнония Карфаген. Популяры в соответствии с волей Гракха хотели приобрести на земле Северной Африки важный опорный пункт. Однако оптиматские противники народного трибуна с помощью религиозно-правовых аргументов сумели провалить гракханский проект, который уже начал реализовываться. Но и в последующее время действовали члены комиссии, которые предоставляли италийским колонистам «карфагенскую» землю. Однако это были люди, которые принадлежали к политическим противникам Гракха. Но и гракханские колонисты оставались в стране, хотя землю для поселения они получали только по одиночке («viritim»)[107].

Если отвлечься от квазиколониальных оснований Г. Мария в Нумидии, то только в цезаревское и августовское время после поражения помпеянцев и нумидиского царя Юбы и создания провинции Новой Африки был дан больший толчок к италийскому поселению в стране. Только теперь начался в значительном объеме процесс «романизации». Особое значение имело то, что Цезарь в 44 г. взялся за старый гракханский план восстановления Карфагена. Но выведена была Колония Юлия Карфаген, вероятно, только уже после смерти диктатора, хотя еще в том же 44 г. В 40 или 39 г. она была возведена в ранг столицы новой провинции Африки. В 29 г. Цезарь сын поселил в Карфагене еще три тысячи колонистов, и, видимо, именно тогда вся проклятая территория пунического города была включена в колонию. Тем самым был открыт путь и создана одна из важнейших предпосылок для нового подъема города. И такой подъем был впечатляющим. Уже Страбон говорит: «Этот город процветает так, как и другие города Ливии», а Мела называет город «снова уже могущественным». Императоры Адриан, Антонин Пий, Аврелий и Ком-мод уделяли ему особое внимание, а из слов Апулея можно видеть, что в середине II в. н. э. он был одним из самых значительных центров империи. При «африканских» Северах Карфаген достиг своего расцвета. Септимий Север дал городу, как, впрочем, и колониям Лептис Магна и Утика, ius Italicum (италийское право), а Аврелий Антонин (Каракалла) расширил имя, ставшее Колония Юлия Аврелия Антонинана Карфаген. По свидетельству Геродиана, в это время Карфаген вместе с Александрией занимал второе место в Римской империи и только сам Рим превосходил его по своему значению. Нечто подобное утверждает и Солин. И в конце IV в., по словам Авзония, Карфаген занимал третье место после Рима и Константинополя.

19 октября 439 г. Гейзерих, король вандалов и аланов, захватил Карфаген. Хотя этим он и открыл новую страницу в истории города, но не предпринял действий, которые привели бы к существенному уменьшению его значения.

После того как Велизарий, генерал восточноримского императора Юстиниана I, отнял у вандалов власть в Африке, Карфаген также сначала еще играл значительную роль. Однако войны, восстания и эпидемии привели к тому, что, несмотря на заботу, какую проявлял о нем Юстиниан, значение города падало. Конечно, он мог бы достичь нового подъема, если бы стал реальностью план Гераклия перенести резиденцию из Константинополя в Карфаген. Однако сопротивление, какое этот план встретил в Константинополе, заставило императора отказаться от него (619 г.).

Судьба Карфагена, наконец, была решена, когда Хасан ибн Нрман эль-Гасани, генерал у халифа Абд эль-Малика, в 698 г. окончательно захватил город (первый раз это произошло еще в 695 г.) и сровнял его с землей. Старый соперник Тунис теперь взял на себя роль Карфагена, и это продолжается до сегодняшнего дня.

С гракханского времени Карфаген имел преимущественно римский характер. Но пунические традиции политического типа не погибли вместе с пуническим предшественником. Эти традиции имелись в хинтерланде города, и там они давно пустили сильные корни, и эти корни римляне не смогли вырвать ни в 146, ни в 46 г., ни в более позднее время. Особенно ясно это видно в области управления, и прежде всего городского управления. В многочисленных североафриканских городах и в послепуническое время во главе администраций стояли суфеты, и даже существует мнение, что многие города именно в это время переняли пуническую организацию управления. В институтах senatus или ordo (сенат) и populus или plebs (народное собрание) бывших пунических и, может быть, также нумидийских городов продолжали жить пунические институты 'drm и 'm. И институт portae (ворота) тоже, кажется, надо возвести к пуническому институту, возможно, к институту гетерий (= mzrḥm?).

Одно из самых значительных свидетельств жизненности пунической культуры — сохранение пунического языка в Северной Африке. Прежде всего по так называемым латинско-ливийским надписям и многим текстам Августина можно увидеть, что пунический язык, особенно в низших слоях и во внутренних районах, еще использовался в повседневной жизни, по крайней мере в V в. н. э. Кроме того, пунический язык еще долго служил нумидийским и мавританским царям в качестве языка управления. Об этом свидетельствуют пуническо-нумидийские билингвы и монеты, легенды которых в период от Сифакса до Юбы I написаны пуническим или неопуническим письмом. Латинские легенды впервые появляются только на монетах из драгоценных металлов Юбы I. И как литературный язык пунический сохранялся еще некоторое время; так, нумидийский царь Гиемпсал II написал свой труд по истории Африки на пуническом языке.

Насколько широко пуническое мышление вошло в произведения авторов, писавших на латинском или греческом языке, судить трудно. Определенно только, что произведение аграрного писателя Магона приобрело очень большой резонанс.

Зато пуническая религия продолжала процветать. Баал-Хамон торжествовал в образе Сатурна, даже если и не в высших слоях населения. И также влияние жрецов и жрицы Тиннит, носившей теперь имя Целестис (Небесной богини), было, как кажется, значительным. И едва ли надо отрицать, что некоторые теологемы пунической религии и соответствующие им представления даже вошли в африканское христианство и на этом пути достигли далекого эффекта.

I. Надписи

Corpus inscriptionum semiticarum I 1–3 / Ed. E. Renan u.a. Parisiis, 1881–1952 (Texte und Abbildungen) [CIS].

Repertoire d'epigraphie semitique/ Ed. la Commission du Corpus inscriptionum semiticarum. 8 Bde. Paris, 1900/5–1968 [RES],

Kanaanaische und aramaische Inschriften. 3 Bde / Hg. v. H. Donner, W. Rollig. Wiesbaden,31971–1976 [KAI].

Textbook of Syrian Semitic Inscriptions III. Phoenician Inscriptions / Ed. J. C. L. Gibson. Oxford, 1982 [TSSI],

Le iscrizioni fenicie e puniche delle colonie in occidente / Ed. M. G. Guzzo Amadasi. Roma, 1967 [ICO],

Le Sanctuaire punique d'El-Hofra a Constantine. 2 Vol. / Ed. A. Berthier, R. Charlier. Paris, 1952–1955 [ЕН].

Iscrizioni puniche della Tripolitania (1927–1967) (Monografie di archeologia libica 22) / Ed. v. G. L. D. Vida, Maria Giulia Amadasi Guzzo. Roma, 1987 [IPT].

Inscriptions antiques du Maroc I / Ed. L. Galand, J. Fevrier, G. Vajda. Paris, 1966 [IAM].

Recueil des inscriptions libyques I Ed. v. J.-B. Chabot. Paris, 1940–1941 [RIL],

II. Папирусы и многочисленные отдельные произведения античных авторов указывать здесь излишне. Я только указываю следующую работу:

Fonti classiche per la civilta fenicia e punica I. Fonti letterarie greche dalle origini alia fine dell'eta classica / Ed. F. Mazza, S. Ribichini, P. Xella (Collezione di Studi Fen. 27). Roma, 1988.

Сокращения журналов и академических изданий взяты из «Аппе́е Philologique».

Acquaro Е. Cartagine: un impero sul Mediterraneo. Roma, 1978.

Ameling IK Karthago. Studien zu Militar, Staat und Gesellschaft (Vestigia 45). Miinchen, 1993.

Auctores varii. Rom und Karthago I Hg. v. J. Vogt. Leipzig, [1943].

Auctores varii. Dictionnaire de la civilisation phenicienne et punique. Turnhout, [1992].

Auctores varii. Dizionario della civilta fenicia. Roma, [1992].

Auctores varii. Karthago (WdF 654) / Hg. v. W. HuB. Darmstadt, 1992.

Barreca F. La civilta di Cartagine. Cagliari, 1964.

Fantar M. Carthage. La prestigieuse cite d'Elissa. Tunis, [1970].

Fantar M. H. Carthage. Approche d'une civilisation. 2 vol. Tunis, 1993.

Gsell S. Histoire ancienne de TAfrique du Nord. 8 vol. Osnabriick, 1972–1979 (=Paris 1,31921; II, 1918; III, 1918; IV,21929; V, 21929; VI, 21929; VII,21930;

VIII, 1928).

Harden D. The Phoenicians. Harmondsworth, 31980.

Julien Ch.-A., Courtois Ch. Histoire de I'Afrique du Nord I. Paris, 21951.

Lancet S. Carthage. Paris, 1992.

Lapeyre G.-G., Pellegrin A. Carthage punique (814–146 avant J.-C). Paris, 1942.

Meltzer O., Kahrstedt U. Geschichte der Karthager. 3 Bde. New York, 1975 (= Berlin, 1879–1913).

Moscati S. Cartaginesi. Milano, 1982 (большей частью превосходные иллюстрации).

Moscati S. Scritti fenici minori. Roma, 1988.

Picard G. Le monde de Carthage. Paris [1956].

Charles-Picard G. u. Colette. La vie quotidienne a Carthage au temps d'Hannibal. Paris, 1982 (= 1958).

Picard G. Ch. и. C. Carthage. A survey of Punic history and culture from its birth to the final tragedy / Transl. D. Collon. London, 1987.

Tlatli S.-E. La Carthage punique. Etude urbaine, Paris [1978].

Tsirkin Yu. B. Karthago und seine Kultur. Moskwa, 1986 (на русском языке).

IVarniington В. H. Karthago / Ubs. v. P. Baudisch. Wiesbaden,21964.

Auhet M. E. Tiro у las colonias fenicias de Occidente. Barcelona, 1987.

Auctores varii. Ricerche puniche nel Mediterraneo centrale. Roma, 1970.

Auctores varii. L'espansione fenicia nel Mediterraneo. Roma, 1971.

Auctores varii. Simposio Intemacional de Colonizaciones. Barcelona, 1974.

Auctores varii. Phonizier im Westen (Madrider Beitr. 8) / Hg. v. H. G. Niemeyer. Mainz, 1982.

Auctores varii. Fenici e Arabi nel Mediterraneo. Roma, 1983.

Auctores varii. Momenti precoloniali nel Mediterraneo antico / Ed. E. Acquaro u. a. Roma, 1988.

Auctores varii. Les Pheniciens a la conquete de la Mediterranee. Dossiers Histoire et Archeologie. 132. 1988 (без приложений).

Bondi S. F. Qualche appunto sui temi della pi£i antica colonizzazione fenicia // EVO. 1981. N 4. P. 343–348.

Bondi S. F. I Fenici in Occidente // Modes de contacts et processus de transformation dans les societes anciennes. Actes du colloque de Cortone (24–30 mai 1981). Pise; Rome. 1983. P. 379–400, 407.

Bondi S. F. Per una caratterizzazione dei centri occidentali nella piu antica espan-sione fenicia // EVO. 1984. N 7. P. 75–92.

Botto M. L'attivita economica dei Fenici in Oriente tra il IX e la prima meta dell' VIII sec. A. C//EVO. 1988. N 11. P. 117–154.

Bunnens G. L'expansion phenicienne en Mediterranee. Bruxelles; Rome, 1979.

Frankenstein S. Power and Propaganda (Mesopotamia 7). Copenhagen, 1979. P. 263294.

Garbini G. I Fenici in Occidente //1 Fenici. Storia e religione. Napoli, 1980. P. 125–150.

Moscati S. II mondo dei fenici. Milano,21979.

Moscati S. L'enigma dei Fenici. Milano, 1982 (без примечаний).

Moscati S. Tra Tiro e Cadice. Temi e problemi degli studi fenici (Studia Punica 5). Roma, 1989.

Muhly J. D. Phoenicia and the Phoenicians // Biblical Archaeology Today. Proceedings of the International Congress on Biblical Archaeology / Ed. J. Amitai. Jerusalem, [1985]. P. 177–191.

Nienteyer H. G. Die Phonizier und die Mittelmeerwelt im Zeitalter Homers // JRGZ. 1984. Bd. 31. S. 1–94.

Niemeyer H. G. Das friihe Karthago und die phonizische Expansion im Mittelmecr-raum. Gottingen, 1989.

Sznycer M. L'expansion phenico-punique dans la Mediterranee occidentale. Problemes et methodes H Actes du 2C Congres international d'etudes des cultures de la M6–diterranee occidentale I. Rapports. Alger, 1976. P. 35–48.

Whittaker C. R. The Western Phoenicians: Colonisation and Assimilation // PCPhS. 1974. Vol. 200. P. 58–79.

Young G. D. The Historical Background of Phoenician Expansion into the Mediterranean in the Early First Millenium В. C.: Diss. Brandeis Univ. 1969.

Auctores varii. Salamine de Chypre (Colloques Intemationaux du C. N. R. S. 578). Paris, 1980.

Auctores varii. Studia Phoenicia III. Phoenicia and its Neighbours / Ed. E. Gubel, E. Lipinski. Leuven, 1985.

Auctores varii. Studia Phoenicia V. Phoenicia and the East Mediterranean in the First Millennium В. C. / Ed. E. Lipinski. Leuven, 1987.

Dugand J.-E. Chypre et Cana'an. Nice, 1973.

Garbini G. I Fenici a Cipro //1 Fenici. Storia e religione. Napoli, 1980. P. 117–123.

Hill G. A History of Cyprus I. Cambridge, 1949 (= 1940). (

Karageorghis К Kition. London, [1976].

Masson O., Sznyeer M. Recherches sur les Pheniciens a Chypre. Geneve; Paris, 1972.

Nicolaou K. The Historical Topography of Kition. Goteborg, 1976.

BilligmeierJ.-Ch. Kadmos and the Possibility of a Semitic Presence in Helladic Greece: Diss. Univ, of California. Santa Barbara, 1976; Ann Arbor, 1979.

Edwards R. В. Kadmos the Phoenician. Amsterdam, 1979.

Middy J. D. Homer and the Phoenicians. The Relations between Greece and the Near East in the Late Bronze and Early Iron Ages// Berytus. 1970. Vol. 19. P. 19–64.

Shaw J. IV. Phoenicians in Southern Crete // AJA. 1989. Vol. 93. P. 165–183.

Auctores varii. Missione archeologica italiana a Malta. 8 vol. Roma, 1964–1973.

Bisi A. M. In margine ad alcune terrecotte puniche arcaiche di Pantelleria // Sicilia Archeol. 1970. Vol. 3. N 10. P. 17–26.

Bondi S. F. Su alcuni aspetti della penetrazione fenicio-punica in Sicilia // RIL. 1977. Vol. 111. P. 237–248.

Bondi S. F. La Sicilia fenicio-punica: il quadro storico e la documentazione archeo-logica//BA. 1985. Vol. 170, N 31/32. P. 13–32.

Braccesi L. Trattazione storica// La Sicilia antica I. 1 / Ed. E. Gabba, G. Vallet. Napoli, [1980]. P. 53–86, здесь c. 75–80.

ll'jinskaja L. S. Die Phoiniker auf Sizilien//VDI. 1987. N 180. S. 41–54 (на русском языке).

Manni E. Semites et Grecs en Sicilejusqu' au Ve siecle avant J.-C. // BAGB. 1974. P. 63–84.

Mayr A. Die Insel Malta im Altertum. Miinchen, 1909.

Moscati S. Fenici e Cartaginesi in Sicilia // Kokalos. 1972/73. Vol. 18/19. P. 23–31.

Moscati S. 1 Cartaginesi in Italia. Milano, 1977. P. 23–127, 285–298.

Moscati S. Sicilia e Malta nell'eta fenicio-punica// Kokalos. 1976/77. Vol. 22/23. N I. P. 147–161.

Moscati S. La Sicilia tra 1'Africa fenicio-punica e il Tirreno// Kokalos. 1980/81. Vol. 26/27. P. 80–94, 98.

Moscati S. Italia punica. Milano, 1986. P. 19–138; 329–342.

Moscati S. Fenici e Greci in Sicilia: aile origini di un confronta // Kokalos. 1984/85, ersch. 1987. Vol. 30/31. N l.P. 1–19,22.

Sznycer M. Antiquites et epigraphiques nordsemitiques (Recherches sur les Pheniciens a Malte d'apres les documents epigraphiques)// AEHE, IVe sect., 1972–1973, ersch. 1973. P. 145–160; 1973–1974,ersch. 1974.P. 131–148; 1974–1975,ersch. 1975. P. 191–205.

Tusa V. La Sicilia fenicio-punica // DHA. 1983. Vol. 9. P. 237–285.

Tusa V. La Sicilia fenicio-punica: stato attuale delle ricerche e degli studi e prospettive per il future // Atti del I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici I. Roma, 1983. P. 187–198.

Tusa V. I Cartaginesi nella Sicilia occidentale// Kokalos. 1982/83, ersch. 1984. Vol. 28/29. P. 131–146; 149.

Tusa V. I Fenici e i Cartaginesi //Carratelli S. P. u. a. Sikanie. Milano,21986 (= 1985). P. 577–631.

Tusa V. Fenici e Punici in Sicilia: stato presente e prospettive per il future degli studi e delle ricerche // Atti del II Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici I. Roma, 1991. P. 217–225

Verger A. Pantelleria nell'antichita // OA. 1966. Vol. 5. P. 249–275.

Auctores varii. Atti della XXII Riunione scientifica nella Sardegna centro-settentrio-nale. Firenze, 1980.

Auctores varii. I Sardi. La Sardegna dal Paleolitico all'eta romana / Hg. v. E. Anati. Milano, 1984.

Auctores varii. Ichnussa. Milano, 1985 (= 1981).

Auctores varii. Societa e culture in Sardegna nei periodi orientalizzante ed arcaico (Fine VIII sec. a. C. — 480 a. C). Cagliari, 1986.

Auctores varii. La Sardegna nel Mediterraneo tra il Secondo e il Primo Millennio a. C. Cagliari, 1987.

Barreca F. La Sardegna fenicia e punica. Sassari,21984 (= 21979).

Barreca F. L'archeologia fenicio-punica in Sardegna. Un decennio di attivita // Atti del

I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici II. Roma, 1983. P. 291–310.

Barreca F. La civilta fenicio-punica in Sardegna. Sassari, 1986.

Bernardini P. Le aristocrazie nuragiche nei secoli VIII e VII a. C.: Proposte di let-tura//PP. 1982. Vol. 37. P. 81–101.

Bisi A. M. La questione orientalizzante in Sardegna H Opus. 1984. Vol. 3. P. 429–442, 444.

Botto M. I commerci fenici e la Sardegna nella fase precoloniale H EVO. 1986. Vol. 9. P. 125–149.

Cecchin S. M. I ritrovamenti fenici e punicijn Sardegna. Roma, 1969.

Holhl G. Agyptisches Kulturgut im phonikischen und punischen Sardinien. 2 Bde. Leiden, 1986.

Lilliu G. Rapporti fra la civilta nuragica e la civilta fenicio-punica in Sardegna H SE. 1944. N 18. P. 323–370 u. T. XII–XV.

Moscati S. La penetrazione fenicia e punica in Sardegna// MALVI1I. 1965/66. 12. P. 215–250.

Moscati S. Considerazioni sulla culture fenicio-punica in Sardegna// RAL. 1967. Vol. VIII, N 22. P. 129–152.

Moscati S. Fenici e Cartaginesi in Sardegna. Milano, 1968.

Moscati S. I Cartaginesi in Italia. Milano, 1977. P. 129–282.

Moscati S. Fenici e Greci in Sardegna// RAL. 1985. Vol. VIII, N 40 (появ. 1986). P. 265–271.

Moscati S. Italia punica. Milano, 1986. P. 139–325.

Moscati S. Per una storia del 1 'Italia prima di Roma // 2 °Convegno sulla Preistoria — Protostoria — Storia della Daunia. Atti, San Severo, 1982. P. 205–217.

Rathje A. Oriental Imports in Etruria in the Eighth and Seventh Centuries В. C: Their Origins and Implications // Italy Before the Romans / Ed. D. a. Fr. R. Ridgway. London; New York; San Francisco, 1979. P. 145–183.

Rathje A. I keimelia oriental! // Opus. 1984. 3. P. 341–354.

Alvar EzquerraJ. La navegacion prerromana en la Peninsula Iberica: colonizadores e indigenas: Diss. Madrid, 1981. P. 1–93.

Semmler М. Е. A. Aspectos de la colonizacion fenicia en Andalucia durante el siglo VIII a. C // Atti del I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici III. Roma, 1983. FP.8815–824.

Aubet Semmler M. E. Los fenicios en Espana: estado de la cuestion у perspectivas // Aula Orientalis. 1985. 3. P. 9–38.

Auctores varii. Tartessos у sus problemas // V Symposium intemacional de Prehisto-ria Peninsular. Barcelona, 1969.

Auctores varii. Los Fenicios en la Peninsula Iberica, 2 vol. I Ed. G. del Olmo Lete, M. E. A. Semmler. Barcelona, 1986.

Auctores varii. Varia // Aula Orientalis. 1986. 4.

Auctores varii. Varia // Homenaje a L. Siret (1934–1984) / Ed. O. Arteaga. Sevilla, 1986. P. 497–637.

Auctores varii. Aetas del Congreso Intemacional “El Estrecho de Gibraltar” I / Ed. E. Ripoll Perello. Madrid, 1988.

Auctores varii. Los enigmas de Tarteso / Ed. J. Alvar, J. M. Blazquez. Madrid, 1993. BlazquezJ. M. Relaciones entre Hispania у los Semitas (Sirios, Fenicios, Chipriotas, Cartagineses у Judios) en la Antiguedad // Beitrage zur Alten Geschichte und deren Nachleben. I. Festschrift f. F. Altheim… / Hg. v. Ruth Stiehl, H. E. Stier. Berlin, 1969. P. 42–75, здесь c. 42–60.

Blazquez J. M. Tartessos у los origenes de la colonizacion fenicia en Occidente. Salamanca,21975.

Blazquez J. M. Panorama general de la presencia fenicia у ptinica en Espana // Atti del I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici II. Roma, 1983. P. 311373.

Blazquez J. M. Varia // J. M. Blazquez u. a. Historia de Espana Antigua I. Protohis-toria. Madrid, 2[1983]. P. 277–525.

BlazquezJ. M. Fenicios, griegos у cartagineses en Occidente. Madrid, 1992.

Cirkin Ju. B. Phonizier und Spanier. Zum Problem der kulturellen Kontakte // Klio. 1981. Bd. 63. P. 411–421.

Fernandez-Miranda M. Ambiente tartessico у colonizacion fenicia en el suroeste peninsular iberico // Atti del I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici Ill. Roma, 1983. P. 847–856.

Frankenstein S. M. The Impact of Phoenician and Greek Expansion on the Early Iron Age Societies of Southern Iberia and Southwestern Germany: Diss. London, 1977.

Garcia у Bellido A. Fenicios у Carthagineses en Occidente. Madrid, 1942.

Garcia v Bellido A. Colonizacion punica // Historia de Espana I 2 / Ed. R. M. Pidal. Madrid, — *1982 (= 4952). P. 309–492.

Garcia у Bellido A. Algunas novedades sobre la arqueologia pimico-tartessia // AEA. 1970. Vol. 43. P. 3^49.

Lipinski E. Vestiges pheniciens d'Andalousie // OLP. 1984. 15. P. 81–132.

Niemeyer H. G. Orient im Okzident — Die Phoniker in Spanien: Ergebnisse der Grabungen in der archaologischen Zone von Torre del Mar (Malaga) // MDOG. 1972. 104. P. 5–44.

Pellicer M. Yacimientos orientalizantes del Bajo Guadalquivir // Atti del I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici III. Roma, 1983. P. 825–836.

Rouillard Р. Les Grecs et la Рёп1пзи1е Iberique du VIIIe au IVe siecle avant Jesus-Christ. Paris, 1991.

Wagner E. C. G. Fenicios у Cartagineses en la Peninsula Iberica: Diss. Madrid, 1983.

Wagner C. G. Notas en tomo a la aculturacion en Tartessos // Gerion. 1986.4. P. 129160.

Auctores varii. Lixus. Paris; Rome, 1992.

Euzennat M. L'archeologie marocaine de 1958 a I960// BAM. 1960. 4. P. 523564.

Cintas P. Contribution a 1'etude de 1'expansion carthaginoise au Maroc. Paris, 1954.

Jodin A. Carthage et le Maroc phenicien (travaux et publications) // BAM. 1977/78. N 11. P. 65–78.

Niemever H.-G. Das archaische Lixus: Bemerkungen zum aktuellen Forschungsstand // HBA. 1988–1990, ersch. 1992. 15–17. P. 189–207.

Ponsich M., Tarradell M. Garum et industries antiques de salaison dans la Mediterranee occidentale. Paris, 1965. P. 7–77.

Tarradell M. Historia de Marruecos. Marruecos punico. Tetuan, 1960.

Ben Younes H. Trente annees d'Archeologie et d'Histoire ancienne en Tunisie 1956/1986//IBLA. 1987. N50. P. 11–59.

EnnahliA. North African Newsletter 3: Parti. Tunisia 1956–1980//AJA. 1983. N 87. P. 197–206.

Fantar M. Les etudes puniques en Tunisie H Atti del I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici I. Roma, 1983. P. 179–186.

Ferron J. L. La Byzacene a 1'epoque punique. Etat actuel des connaissances H CT. 1963. 11. P. 31–46.

Leglay M. Archeologie punique, romaine et chretienne// RAf. 1954. 98. P. 215–232.

Lund J. Prolegomena to a Study of the Phoenician/Punic Colonization of Tunisia// Acta Hyperborea. 1988. Vol. 1. P. 44–57.

Vuillemot G. Reconnaissances aux echelles puniques d'Oranie. Autun, 1965.

Bisi Ingrassia A. M. Note ad alcuni toponimi punici e libici della Cirenaica'// QAL. 1977. N9. P. 125–134.

Di Vita A. Les Pheniciens de 1'Occident d'apres les decouvertes archeologiques de Tripolitaine// The Role of the Phoenicians in the Interaction of Mediterranean Civilizations / Hg. v. W. A. Ward. Beirut, [1968]. P. 77–98.

Haynes D. E. L. An archaeological and historical guide to the pre-Islamic antiquities of Tripolitania. Worcester; London, 2[1959].

MerighiA. La Tripolitania antica I. Verbania, 1940.

Alvar J., Wagner C. G. Consideraciones historicas sobre la fundacion de Cartago И Gerion. 1985. 3. P. 79–95.

Bunnens G. L'expansion phenicienne en Mediterranee. Bruxelles; Rome, 1979. P. 315329.

Forrer E. O. Karthago wurde erst 673–663 v. Chr. gegriindet // Festschrift F. Dom-seiff / Hg. v. H. Kusch. Leipzig, 1953. P. 85–93.

Frezouls E. Line nouvelle hypothese sur la fondation de Carthage 11BCH. 1955. N 79. P. 153–176.

Moscati S. La fortuna di Elissa // RAL. 1985. VIII. N 40 (ersch. 1986). P. 95–98.

Rebuffat R. Notes sur les premiers temps de Carthage // REA. 1971. 73. P. 159–175.

Van Compernolle R. Etude de chronologic et d'historiographie siciliotes. Bruxelles; Rome, 1959. P. 139–235.

Compernolle R. van. L'inscription de Salmanasar III, IM 55644, du Musee de Bagdad, la chronologie des rois de Tyr et la date de la fondation de Carthage (806/5 avant notre ere) // AlPhO. 1968/72 (ersch. 1973). N 20. P. 467–479.

Carandini A. u. a. Rapporto preliminare delle campagne 1973–77 // QAL. 1983. N 13. P. 9–61.

Cintas P. Manuel d'archeologie punique I. Paris, 1970. P. 309^460; II. Paris, 1976. P. 118–137.

Dehergh J. Autours du port de commerce de Carthage // Studia Phoenicia IX. Numismatique et histoire economique phdniciennes et puniques / Ed. T. Hackens, Gh. Moucharte. Louvain; la-Neuve, 1992. P. 283–297 u. T. XLI–XLIII.

Ennohli A. La campagne Internationale de sauvegarde de Carthage: Fouilles et recherches archeologiques 1973–1987. Premiers bilans // CRAI. 1987. P. 407–438, особ. 417–426.

Holst J. u. a. Die deutschen Ausgrabungen in Karthago (Karthago 1). Mainz, [1991]. Lancet S. Remarques sur la topographie urbaine de la Carthage punique // BCTH N. 1981 (ersch. 1984). F. 17 В. P. 35–52, 53.

Lancel S. La renaissance de la Carthage punique. Reflexions sur quelques enseignements de la campagne Internationale patronnde par 1'UNESCO // CRAI. 1985. P. 727–751.

Lancel S. Les fouilles de la mission archeologique franqaise a Carthage et le probleme de Byrsa // Studia Phoenicia VI. Carthago / Ed. E. Lipinski. Leuven, 1988. P. 6189.

Lapeyre G.-G., Pellegrin A. Carthage punique (814–146 avant J.-C). Paris, 1942. P. 24–52.

Moscati S. I Fenici e Cartagine. Torino, [1972]. P. 151–273.

Oehler R. Karthago // RE. 1919. X 2. P. 2150–2224.

Picard C. Carthage. Paris, 1951.

Picard C. Carthage apres Zama // Semitica. 1983. N 33. P. 41–50.

Rakob F. Deutsche Ausgrabungen in Karthago //150 Jahre Deutsches Archaologisches Institut 1829–1979. Mainz, [1981]. S. 121–132, здесь c. 126–132.

Rakob F. Deutsche Ausgrabungen in Karthago. Die punischen Befunde // MDAIR. 1984. bN91.sS. 1–22.IT. 1–29.

Rakob F. Die intemationalen Ausgrabungen in Karthago // Gymnasium. 1985. N 92. S. 489–513.

Rakob F. Karthago. Die friihe Siedlung // MDAIR. 1989. N 96. S. 155–208 u. T. 34–49.

Rakob F. Neue Forschungen zur archaischen Siedlungstopographie Karthagos 11 Atti del II Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici III. Roma, 1991. S. 1161–1164.

Rakob F. Ein punisches Heiligtum in Karthago und sein romischer Nachfolgebau // MDAIR. 1991. N 98. S. 33–80. Abb. 1–17. T. 3–27.

Sznycer M. Le probleme de la “Megara” de Carthage // Histoire et archeologie de 1'Afrique du Nord. Actes du IIIeColloque international… Paris, 1986. P. 119–131, 132.

Sznycer M. Carthage et la civilisation punique // Rome et la conquete du monde me-diterraneen II / Ed. C. Nicolet. Paris,21989. P. 545–593, здесь c. 553–561.

Acquaro E. Antropologia e antichita fenicio-puniche // Antropologia contemporanea. 1983. N6. P. 43^49.

Bunk E. Das Bild der Karthager in der romischen Literatur// Rom und Karthago / Hg. v. J. Vogt. Leipzig, [1943]. S. 297–345.

Capizzi A. La porta di Parmenide. Roma, 1975. P. 71–112.

Dubuisson M. L'image du Carthaginois dans la litterature latine H Studia Phoenicia 1/ II. Redt Tyrus/Fenicische geschiedenis / Ed. E. Gubel, E. Lipiriski, B. Servais-Soyez. Leuven, 1983. P. 159–167.

Frevburger G. Originalite et developpement du theme de la “fides punica” // AEHE, Ve sect. 1983/84. N 92. P. 347 f.

Gelzer M. Der Rassengegensatz als geschichtlicher Faktor beim Ausbruch der romisch-karthagischen Kriege, jetzt// Vom romischen Staat 1. Leipzig, o. J. S. 49–77; 152–160.

Luria S. Zum Problem der griechisch-karthagischen Beziehungen // AAntHung. 1964. N 12. S. 53–75.

Mantel N. Poeni foedifragi. Miinchen, 1991.

MazzaF. L'immagine dei Fenici nel mondo antico // i Fenici [Catalogo della lylostra] / Ed. M. Andreose. Milano, 1988. P. 548–567.

Prandi L. La “fides punica” e il pregiudizio anticartaginese // Conoscenze et-niche e rapporti di convivenza nell'antichita / Ed. M. Sordi. Milano, 1979. P. 90–97.

Schachermeyr F. Karthago in rassengeschichtlicher Betrachtung // Rom und Karthago / Hg. v. J. Vogt. Leipzig, [1943]. S. 9–43.

Thiel J. H. Punica fides (Meded. d. Kon. Nederl. Akad. van Wetenschappen // Afd. Letterkunde, N. R. Vol. 17. N 9. Amsterdam, 1954.

Fecht G. Metrik des Hebraischen und Phonizischen (Agypten u. A. T. 19). Wiesbaden, 1990, особ. S. 182–211.

Friedrich J., RolUg W. Phonizisch-punische Grammatik (Analecta orientalia 46). Roma,21970.

Fuentes Estanol M.-J. Vocabulario Fenicio. Barcelona, 1980.

Garbini G. Il semitico di nord-ovest. Napoli, 1960.

Garbini G. Storia e problemi dell'epigrafia semitica. Napoli, 1979. P. 7–26.

Garbini G. Venti anni di epigrafia punica nei Magreb (1965–1985) (RstudFen. 14, SuppL). Roma, 1986.

Harris Z. S. A Grammar of the Phoenician Language. New Haven, 1936.

Jean Ch.-F., HoftijzerJ. Dictionnaire des inscriptions semitiques de 1'ouest. Leiden, 1965.

Peckham J. B. Development of the Late Phoenician Scripts. Cambridge (Mass.), 1968.

Rdllig W. Die phonizische Sprache. Bemerkungen zum gegenwartigen Forschungsstand // Auetores varii, Karthago (WdF 654) / Hg. v. W. Hub. Darmstadt, 1992. S. 76–94.

Roschinski H. P. Die punischen Inschriften // Auetores varii, Karthago (WdF 654) / Hg. v. W. Hub. Darmstadt, 1992. S. 95–108.

Segert S. A Grammar of Phoenician and Punic. Miinchen, 1976.

Sznycer M. Rapport sur I'epigraphie phenicienne et punique // Atti del I Congresso Internazionale di Studi Fenici e Punici II. Roma, 1983. P. 387–395.

Tomback R. S. A Comparative Semitic Lexicon of the Phoenician and Punic Languages. Missoula Mont, [1978].

Arteaga О., Padro J., Sanmarti E. La expansion fenicia por las costas de Cataluna у del Languedoc // Aula Orientalis. 1986. N 4. P. 303–314.

Astruc M. Echanges entre Carthage et 1'Espagne d'apres le temoignage de documents ceramiques provenant d'anciennes fouilles // REA. 1962. N 64. P. 62–81.

Auctores varii. Le lamine di Pyrgi (Problemi attuali di scienza e di cultura 147). Roma, 1970.

Barceld P. A. Karthago und die Iberische Halbinsel vor den Barkiden (Antiquitas. 1, 37). Bonn, 1988.

Barcelb P. Zur karthagischen Oberseepolitik im VI. und V. Jahrhundert v. Chr. // Gymnasium. 1989. N 96. S. 13–37.

Barreca F. Istituzioni militari e fortificazioni fenicio-puniche. Cagliari, 1975.

Barreca F. Le fortificazioni puniche sul Capo Bon // Barreca F., Fantar M. H. Pro-spezione archeologica al Capo Bon II. Roma, 1983. P. 7–40.

Bartoloni P. Le relazioni tra Cartagine e la Sardegna nei secoli VII e VI a. C // EVO. 1987. Vol. 10,N 1. P. 79–86.

Benoit F. Relations commerciales entre le monde ibero-punique et le midi de la Gaule de 1'epoque archaTque a I'epoque romaine // REA. 1961. N 63. P. 321–330.

BlazquezJ. М. Relaciones entre Hispania у los Semitas (Sirios, Fenicios, Chipriotas, Cartagineses у Judios) en la Antiguedad // Beitrage zur Alten Geschichte und deren Nachleben I: Festschrift f. F. Altheim… / Hg. v. R. Stiehl; H. E. Stier. Berlin, 1969. S. 42–75, здесь c. 60–67.

Camps G. Les Numides et la civilisation punique // AntAfr. 1979. N 14. P. 43–53.

Cintas P. Contribution a 1'etude de 1'expansion carthaginoise au Maroc. Paris, 1954.

Etienne Colozier. Les Etrusques et Carthage // MEFR. 1953. N 65. P. 63–98.

Ferron J. Les relations de Carthage avec 1'Etrurie // Latomus. 1966. N 25. P. 689709.

Hans L.-M. Karthago und Sizilien: Diss. Hamburg, 1981 (Hildesheim; Zurich; New York, 1983).

Hase F. W., von. Der etruskische Bucchero aus Karthago: Ein Beitrag zu den friihen Handelsbeziehungen im westlichen Mittelmeergebiet (7.–6. Jahrhundert v. Chr.) // JRGZ. 1989. Bd. 36. S. 327^10 u. T. 11–33.

Carter Th. H. Western Phoenicians at Lepcis Magna // AJA. 1965. Vol. 69. P. 123–132.

Jodin A. Recherches sur la metrologie du Maroc punique et hellenistique. Tanger, 1975.

Jodin A. Les Grecs d'Asie et 1'exploration du littoral marocain // Revista de la Univ. Comphitense. 1976. T. 25, N 2. P. 57–91.

JullyJ. J. Koine commerciale et culturelle phenico-punique et ibero-languedocienne en Mediterranee occidentale a 1'age du Fer // AEA. 1975. Vol. 48. P. 22–119.

Jully J. J. Presence phenico-punique en Languedoc mediterraneen et en Catalogue // Atti del I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici III. Roma, 1983. P. 805–814.

Lopez Castro J. L. El imperialismo cartagines у las ciudades fenicias de la Peninsula Iberica entre los siglos VI-HI a. C // SEAP. 1991. N 9. P. 87–107.

LuquetA. Prospection punique de la cote atlantique du Maroc // Hesperis. 1956. N 43. P. 117–132.

LuquetA. Contribution a 1'Atlas Archeologique du Maroc. Le Maroc punique // BAM. 1973/75. N9. P. 237–328.

Macintosh J. Etruscan-Punic Relations: Diss. Bryn Mawr, 1974.

Maddoli G. II VI e il V secolo a. C // La Sicilia anticalll / Ed. E. Gabba, G. Vallet. Napoli, [1980]. P. 1–102.

Meier-Wekker H. Karthago, Syrakus und Rom. Gottingen, 1979.

Montenegro D. A. Historia de Espana 1. Madrid, 1972. P. 338–375.

Moscati S. Tra Cartagine e Roma. Milano, 1971.,

Pallottino M. Saggi di antichita 1. Roma, 1979. P. 371–376.

Pellicer Catalan M. La influencia orientalizante en el bronce fmal-hierro del Nordeste hispano // Habis. 1982. N 13. P. 211–237.

Pesce G. Sardegna punica. Cagliari, 1961.

Schifman 1. Sch. Urspriinge des karthagischen Staats. Moskwa; Leningrad, 1963 (на русском языке).

SchultenA. The Carthaginians in Spam //CAH. 21978 (=21954). Vol. VII. P. 769–792, 927 f.

Solier У. Ceramiques puniques et ibero-puniques sur le littoral du Languedoc du Vlimc siecle au d6but du II4me siecle avant J. C // RSL. 1968. N 34. P. 127150.

Sznvcer M. Recherches sur les toponymes pheniciens en Mediterranee occidentale // La toponymie antique. Actes du Colloque de Strasbourg 12–14juin 1975. Leiden, 1977. P. 163–175.

Wagner E. C. G. Fenicios у Cartagineses en la Peninsula Iberica: Diss. Madrid, 1983. P. 112–161, 201–225, 238–250, 284–306.

Wagner C. G. El comercio punico en el Mediterraneo a la luz de una nueva interpre-tacion de los tratados concluidos entre Cartago у Roma // MH A. 1984. N 6. P. 211–224.

Wagner C. G. Cartago у el Occidente. Una Revision Critica de la Evidencia Literaria у Arqueologica // In Memoriam A. Diaz Toledo. Granada, 1985. P. 437–460.

Weber O. R. J. Etruskisch-karthagische Beziehungen. Historisch-archaologische Untersuchung: Diss. Wien, 1983.

Whittaker C. R. Carthaginian Imperialism in the Fifth and Fourth Centuries // Imperialism in the Ancient World / Ed. P. D. A. Gamsey, C. R. Whittaker. Cambridge, 1978. P. 59–90.

Amiotti G. Ceme: “ultima terra” // Autori vari, II confine nel mondo classico / Hg. v. M. Sordi. Milano, 1987. P. 43^19.

Blomqvist J. The Date and Origin of the Greek Version of Hanno's Periplus. Lund, 1979.

Blomqvist J. Reflections of Carthaginian Commercial Activity in Hanno's Periplus H Orientalia Suecana. 1984/86. N 33/35. P. 53–62.

Carcopino J. Le Maroc antique. Paris, 1944. P. 73–163.

Casariego J. E. El periplo de Hannon de Cartago. Madrid, 1947.

Daehritz [H.] Hanno 26 // RE. 1912. Vol. VII. N 2. P. 2360–2363.

Del Turco L. Annone. II Periplo. Firenze, 1958.

Demerliac J.-G., MeiratJ. Hannon et Г empire punique. Paris, 1983.

De Negri C. Considerazioni nautiche sul “Periplo” di Annone // Miscellanea di storia delle esplorazioni III. Genova, 1978. P. 33–65.

Desanges J. Recherches sur l'activit6 des Mediterraneens aux confins de 1'Afrique. Rome, 1978. P. 39–85.

Desanges J. Le point sur le “Periple d'Hannon”: Controverses et publications recentes // Enquetes et documents VI. Nantes, 1981. P. 11–29.

Desanges J. Des interpretes chez les “Gorilles”. Reflexions sur un artifice dans le “Periple d'Hannon”// Atti del I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici 1. Roma, 1983. P. 267–270.

Diller A. The Tradition of the Minor Greek Geographers. Lancaster; Oxford, 1952. P. 48–101, 177–179.

Fischer C. Th. De Hannonis Carthaginiensis periplo. Lipsiae, 1893.

Germain G. Qu'est-ce que le Periple d'Hannon? Document, amplification litteraire ou faux integral? // Hespens. 1957. N 44. P. 205–248.

Hennig R. Terrae incognitae I. Leiden,21944. P. 86–95.

Lonis R. Les conditions de la navigation sur la cote atlantique de 1'Afrique de 1'Anti-quite: le probleme de retour// Afrique noire et monde mediterraneen dans 1'anti-quite. Dakar, 1978. P. 147–162, 168–170.

Many G. Notes linguistiques autour du periple d'Hannon // Hesperis. 1935. N 20. P. 21–72.

Manny R. Note sur le Periple d'Hannon // Premiere Conference Internationale des Africanistes de 1'Ouest. Comptes rendus II. Paris, 1951. P. 509–530.

Oikonomides A. N. Hanno the Carthaginian: Periplus // Antipolis. 1974. NLP. 4376.

Picard G. Ch. Le periple d'Hannon n'est pas un faux// Archeologia. 1971. N 40. P. 54–59.

Picard G. Ch. Le Periple d'Hannon // Phonizier im Westen (Madrider Beitr. 8) / Hg. v. H. G. Niemeyer. Mainz, 1982. P. 175–180.

Ramin J. Le periple d'Hannon. Apports de la litterature et hypotheses // Latomus. 1976. N35. P. 791–804.

Ramin J. Le Periple d'Hannon. The Periplus of Hanno. Oxford, 1976.

Rebuffat R. D'un portulan grec du XVIe siecle au periple d'Hannon // Karthago. 1973/74, появ. 1976. N 17. P. 139–151.

Rebuffat R. Recherches sur le bassin du Sebou IL Le periple d'Hannon H BAM. 1985/86. N 16. P. 257–284.

Rebuffat R. Les nomades de Lixus// BCTH N. F. 1982, появ. 1988. Vol. 18 B. P. 77–86.

Rousseaux M. Hannon au Maroc // RAf. 1949. N 93. P. 161–232.

Segert S. Phoenician Background of Hanno's Penplus // MUB. 1969. N 45. P. 501–519.

Senac R. Le periple du Carthaginois Hannon // BAGB. 1966. P. 510–538.

Vivenza G. Altre considerazioni sul Periplo di Annone // Economia e Storia. 111. 1980. P. 101–110.

Alvar J. El comercio del estano atlantico durante el periodo orientalizante // MHA. 1980. bN4.'P. 43–49.

Berger H. Geschichte der wissenschaftlichen Erdkunde der Griechen. Berlin; New York, 1966 (= Leipzig,21903). S. 231–233.

Dupuich J.-J. Note sur 1'Ora maritima de Rufius Festus Avienus // Melanges offerts a R. Dion / Ed. R. Chevallier. Paris, 1974. P. 225–231.

Ehrenberg [V.] Himilkon 8 // RE Suppl. 1931. Vol. V. P. 232–235.

Hennig R. Terrae incognitae I. Leiden, 21944. P. 96–107.

Jully J. J. Ceramiques anglo-armoricaines et ceramiques puniques. Voie maritime punique de Petain// X Congreso Nacional de Arqueologia. Zaragoza, 1969. P. 280–287.

Mullenhoff K. Deutsche Altertumskunde I. Berlin, 21890. P. 88–97.

Timpe D. Entdeckungsgeschichte // RGA.21989. VII. P. 323–325.

Colozier Ё. Les Etrusques et Carthage// MEFR. 1953. N 65. P. 63–98, здесь 9094.

Desanges J. Etendue et importance du Byzacium avant la creation, sous Diocletien, de la province de Byzacene // CT. 1963. N 11. P. 7–22, здесь 8–16.

Desanges J. La localisation du “Beau-Promontoire” de Polybe И Karthago. 1988–1989, появ. 1990. N 22. P. 21–31 u. T. If.

Wagner C. G. El comercio ptmico en el Mediterraneo a la luz de una nueva interpre-tacion de los tratados concluidos entre Cartago у Roma// MHA. 1984. N 6. P. 211–224.

Heurgon J. Sur 1'interdiction de naviguer au-dela du Beau-Promontoire dans le premier traite entre Rome et Carthage (Pol., Ill, 22–23) // AntAfr. 1979. N 14. P. 37–42.

Ortwein H. Die Freundschaftsvertrage Roms mit Karthago: Diss. Innsbruck, o. J.

Pena M. J. La (supuesta) clausula referente al Sudeste у al Levante peninsular en el primer tratado entre Roma у Cartago // Ampurias. 1976–1978. N 38/40. P. 511530.

Prachner G. Zum KaXov dxgwrfiQiov (Polybios 3, 22,5) H Beitrage zur Alten Geschichte und deren Nachleben I. Festschrift f. F. Altheim / Hg. v. R. Stiehl, H. E. Stier. Berlin, 1969. S. 157–172.

Scardigli В. l trattati romano-cartaginesi. Pisa, 1991.

Werner R. // H. Bengtson, Die Staatsvertrage des Altertums II. Miinchen,21975. N 121 (mit der friiheren Literatur).

Werner R. Das KaXov axoonfiQiov des Polybios // Auetores varii, Karthago (WdF 654)/ Hg. v. W. HuB. Darmstadt, 1992. S. 193–226.

Busoh G. Griechische Geschichte bis zur Schlacht bei Chaeroneia II. Hildesheim, 1967 (= Gotha,21895). S. 787–797.

Dunhahin T. J. The Western Greeks. Oxford, 1968 (= 1948). P. 418–432.

Ender H. Die erste sizilische Expedition der Karthager (480 v.Chr.) (Progr. d. KgL Hum. Gymn. Dillingen). Dillingen a. d. D., [1913].

Freeman E. A. Geschichte Siciliens II/ Ubs. v. B. Lupus. Leipzig, 1897. S. 143–182.

Gonzalez Wagner E. C. Femcios у Cartagineses an la Peninsula Iberica: Diss. Madrid, 1983. P. 180–187.

Hohn A. Geschichte Siciliens im Alterthum I. Aalen, 1979 (= Leipzig, 1870). S. 205210,415–418.

Meister K. Das persisch-karthagische Biindnis von 481 v. Chr. (Bengtson, Staatsver-trage II nr. 129)// Historia. 1970. N 19. S. 607–612.

Mever Ed. Geschichte des Altertums IV 1. Darmstadt, 71975 (= Stuttgart, 31939). 'S. 375–378.

Pareti L. Studi siciliani ed italioti. Firenze, 1920. P. 113–172.

Schenk von Stauffenberg A. Trinakria. Sizilien und GroBgriechenland in archaischer und friihklassischer Zeit. Miinchen; Wien, [1963]. S. 188–207.

Freeman Е. A. Geschichte Siciliens II und III /Ubs. v. B. Lupus. Leipzig, 1897–1901, passim.

Trett M. Athen und Karthago und die thukydideische Darstellung // Historia. 1954/55. N3.S. 41–57.

Anello P. 11 trattato del 405/4 A. C. e la formazione della “eparchia” punica di Sicilia // Kokalos. 1986. N32. P. 115–179.

Arias P. E. Dionigi il Vecchio. Catania, 1942.

Beloch K. J. Griechische Geschichte. II 1.2; III 1.2, StraBburg; Berlin; Leipzig, 21914–1923, passim.

Evans A. J., Freeman E. A. The History of Sicily. IV. New York, o.J. (= Oxford, 1894), passim.

Freeman E. A. Geschichte Siciliens III / Ubs. v. B. Lupus. Leipzig, 1901, passim.

Hans L.-M. Lykos und Halykos // Chiron. 1982. N 12. S. 211–216.

Hans L.-M. Karthago und Sizilien: Diss. Hamburg, 1981; Hildesheim; Zurich; New York, 1983.

Holm A. Geschichte Siciliens im Alterthum II. Aalen, 1979 (= Leipzig, 1874), passim.

Kotula T. La poco nota rivolta degli Afri e degli schiavi contro Cartagine (Diod. Sie. XIV 77) // Storia sociale ed economica dell'eta classica negli studi contemporanei polacchi / Hg. v. Izabela Biezuiiska-Malowist. Milano, 1975. P. 131–142.

Marker M. Die Kampfe der Karthager auf Sizilien in den Jahren 409–405 v. Chr.: Diss. Leipzig, 1930; Weida in Thiiringen, 1930.

Meister K. Die sizilische Geschichte bei Diodor von den Anfangen bis zum Tod des Agathokles: Diss. Miinchen, 1967. S. 70–105.

Meritt B. D. Athens and Carthage // Athenian Studies presented to W. S. Ferguson (HSPh Suppl. 1). Cambridge (Mass.); London, 1940. P. 247–253.

Meyer Ed. Geschichte des Altertums V. Darmstadt, 61975 (='Stuttgart, 41958), passim.

Sordi M. IIIV e III secolo. Da Dionigi I a Timoleonte (336 a. C) // La Sicilia antica II 1 / Ed. E. Gabba-G. Vallet. Napoli, [1980]. P. 207–288, здесь c. 207–236.

Sordi M. I rapporti fra Dionigi I e Cartagine fra la pace del 405/4 e quella del 392/1 H Aevum. 1980. N 54. P. 23–34.

Stroheker K. F. Die Karthagergesandtschaft in Athen 406 v. Chr. // Historia. 1954/55. N3. P. 163–171.

Stroheker K. F. Dionysios 1. Wiesbaden, 1958.

Vattuone R. L'alleanza fra Atene e Cartagine alia fine del V sec. a. C. (IG2, I, 47 + SEG, X, 136) // Epigraphica. 1977. N 39. P. 41–50.

de Waele J. A. Acragas Graecal. Historischer Teil / Ubs. v. R. Rahier's. Gravenhage, 1971.

Zdhmt M. Die Vertrage zwischen Dionysios I. und den Karthagem И ZPE. 1988. N71. S. 209–228.

BerveH. Dion//AAWM. 1956. Bd. 10. Wiesbaden, 1957.

Evans A. J., Freeman E. A. The History of Sicily. IV. New York, o. J. (= Oxford, 1894). P. 242–285.

Holm A. Geschichte Siciliens im Alterthum. II. Aalen, 1979 (= Leipzig, 1874). S. 156169, 176–190,452–455,460–463.

Sordi M. II IV e ill secolo. Da Dionigi I a Timoleonte (336 a. C) // La Sicilia antica II 1 / Ed. E. Gabba, G. Vallet. Napoli, [1980]. P. 207–288, здесь c. 237–256.

Sprute J. Dions syrakusanische Politik und die politischen Ideale Piatons // Hermes. 1972. N 100. S. 294–313.

Westlake H. D. Dion: a study in liberation // Essays on the Greek Historians and Greek History. Manchester; New York, 1969. P. 251–264.

Barceld Р. A. Karthago und die Iberische Halbinsel vor den Barkiden (Antiquitas 137). Bonn, 1988. P. 133–143.

Calderone S. Livio e il secondo trattato romano-punico di Polibio // (piXia<; /aoiv. Miscellanea di studi classici in onore di E. Manni II. Roma, 1980. P. 363–375.

Wagner C. G. El comercio punico en el Mediterraneo a la luz de una nueva interpre-tacion de los tratados concluidos entre Cartago у Roma// MHA. 1984. N 6. P. 211–224.

Hans L.-M. Zur Rolle Sardiniens in der karthagischen Handelspolitik im 4. Jh. v. Chr. // MBAH. 1985. Bd. 4. N 2. S. 65–76.

Marek Ch. Die Bestimmungen des zweiten romisch-punischen Vertrags liber die Grenzen der karthagischen Hoheitsgewasser// Chiron. 1977. N 7. S. 1–7.

Ortwein H. Die Freundschaftsvertrage Roms mit Karthago: Diss. Innsbruck, o. J.

Scardigli В. I trattati romano-cartaginesi. Pisa, 1991.

Werner R. // H. Bengtson. Die Staatsvertrage des Altertums II. Miinchen,21975. N. 326 (с ранней литературой).

Beloch К. J. Griechische Geschichte. Ill 1. Berlin; Leipzig, 21922. S. 580–592; III 2. Berlin; Leipzig, 21923. S. 380–385.

BerveH. Die Tyrannisbei den Griechen. I. Miinchen, 1967. S. 275–282; II. Miinchen, 1967. S. 663–666.

Cataldi S. La boetheia dei Geloi e degli Herbitaioi ai Campani di Enteila // ASNP. 1982. T. Ill, N 12. P. 887–904.

Evans A. J., Freeman Е. A. The History of Sicily. IV. New York, o. J. (= Oxford, 1894). P. 293–355.

Golasberrv M. A. Sicily and its Cities in Hellenistic and Roman Times: Diss. North Carolina, 1973. P. 2–43.

Holm A. Geschichte Siciliens im Alterthum. II. Aalen, 1979 (= Leipzig, 1874). S. 190218, 463–473.

Leveque P. De Timoleon a Pyrrhos// Kokalos. 1968/69. N 14/15. P. 135–151, 156.

Meister K. Die sizilische Geschichte bei Diodor von den Anfangen bis zum Tod des Agathokles: Diss. Miinchen, 1967. S. 119–129.

Sordi M. Timoleonte. Palermo, 1961.

Sordi M. II IV e III secolo. Da Dionigi I a Timoleonte (336 a. C) // La Sicilia antica.

Il 1 / Hg. v. E. Gabba, G. Vallet. Napoli, [1980]. S. 207–288, c. 257–282.

Sordi M. La Sicilia dal 368/7 al 337/6 a. C. Roma, 1983.

Talbert R. J. A. Timoleon and the Revival of Greek Sicily. London, 1974.

Westlake H. D. Timoleon and his Relations with Tyrants. Manchester, 1952.

Westlake II. D. The purpose of Timoleon's mission // Essays on the Greek Historians and Greek History. Manchester; New York, 1969. P. 265–275.

Ortwein Н. Die Freundschaftsvertrage Roms mit Karthago: Diss. Innsbruck, o. J.

Werner R. Der Beginn der romischen Republik. Miinchen; Wien, [1963]. S. 299 f., 302 (с новой литературой).

Huβ W. Die Beziehungen zwischen Karthago und Agypten in hellenistischer Zeit // ' AncSoc. 1979. N 10. S. 119–137, здесь c. 119–128.

Wagner E. C. G. Fenicios у Cartagineses en la Peninsula Iberica: Diss. Madrid, 1983. P. 313–330.

Aalders G. J. D. Studien over Agathocles // TG. 1955. N 68. P. 315–366.

Beloch K. J. Griechische Geschichte. IV 1. Berlin; Leipzig, 21925. S. 180–210; IV 2.

Berlin; Leipzig,21927. S. 249–256.

Berger Sh. Pap. Oxy. XXIV, 2399 and the Opposition to Agathocles // ZPE. 1988. N 71. P. 93–96.

Berve H. Die Herrschaft des Agathokles (SBAW. 1952, 5). Miinchen, 1953.

Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. I. Miinchen, 1967. S. 441–457; II. Miinchen, 1967. S. 728–731.

Cavallaro M. A. Un “tendency” industriale e la tradizione storiografica su Agatocle // Historia. 1977. N26. P. 33–61.

Laugher S. C. La Sicilia dalla scomparsa di Timoleonte alia morte di Agatocle. L'in-troduzione della “Basileia”// La Sicilia antica II 1 I Ed. E. Gabba, G. Vallet. Napoli, [1980]. P. 289–342.

Laugher S. С. I trattati tra Siracusa e Cartagine e la genesi e il significato della guerra del 312–306 a. C // Athenaeum N. F. 1980. N 58. P. 309–339.

Laugher S. N. C. Lo strategato di Agatocle e 1'imperialisrno siracusano sulla Sicilia greca nelle tradizioni diodorea e trogiana (316–310 a. C) // Kokalos. 1979. N 25. P. 117–187 [ersch. 1981].

De Sanctis G. Agatocle // Scritti Minori 1 / Ed. A. Ferrabino, S. Accame. Roma, 1970. P. 205–248.

EvansA. J.,Freeman E. A. The History of Sicily IV. New York, o. J.(=Oxford, 1894). P. 356–491.

Goldsherrv M. A. Sicily and its Cities in Hellenistic and Roman Times: Diss. North Carolina, 1973. P. 44–82.

Hohn A. Geschichte Siciliens im Alterthum. II. Aalen, 1979 (= Leipzig, 1874). S. 219–265, 474–480.

Huft W. Neues zur Zeit des Agathokles. Einige Bemerkungen zu P. Oxy. XXIV 2399 // ZPE. 1980. Bd. 39. P. 63–71.

Manni E. Agatocle e la politica estera di Siracusa // Kokalos. 1966. N 12. P. 144–162.

Meister K. Die sizilische Geschichte bei Diodor von den Anfangen bis zum Tod des Agathokles: Diss. Munchen, 1967. S. 130–165.

Meister K. Agathocles // CAH. Bd. VII, N 1.21984. S. 384–411.

Muller M. Der Feldzug des Agathokles in Afrika: Diss. Leipzig, 1928.

Pais E. Storia dell'Italia antica e della Sicilia II. Torino,21933. P. 610–666.

Schuhert R. Geschichte des Agathokles. Breslau, 1887.

Tillyard И. J. IK Agathocles. Cambridge, 1908.

Van Compernolle R. La clause territoriale du traite de 306/5 conclu entre Agathokles de Syracuse et Carthage // RBPh. 1954. Vol. 32. P. 395–421.

Albert S. Zum Philinosvertrag // WJA N. F. 1978. N 4. S. 205–209.

Badian E. Two Polybian Treaties // iptXiai; /aotv. Miscellanea di studi classici in onore di E. Manni I. Roma, 1980. P. 159–169.

Hoyos B. D. Treaties true and false: The error of Philinus of Agrigentum // CQ N. F. 1985. N 35. P. 92–109.

Meister K. Dor sogenannte Philinosvertrag// RFIC. 1970. Bd. Ill, N 98. S. 408423.

Meister K. Historische Kritikbei Polybios (Palingenesia 9). Wiesbaden, 1975. S. 134–142.

Mitchell R. E. Roman-Carthaginian Treaties: 306 and 279/8 В. C// Historia. 1971. N 20. P. 633–655.

Ortwein H. Die Freundschaftsvertrage Roms mit Karthago: Diss. Innsbruck, o. J. Scardigli В. I trattati romano-cartaginesi. Pisa, 1991.

Schmitt H. H. Die Staatsvertrage des Altertums III. Miinchen, 1969. N 438 (с ранней литературой).

Beloch К. J. Griechische Geschichte IV 1. Berlin; Leipzig,21925. S. 551–556; Bd. IV, N 2. Berlin; Leipzig,21927. S. 476–479.

Sestito G. DeSensi. La Sicilia dal 289 al 210 a. C // La Sicilia antica. Ill / Ed. E. Gabba, G. Vallet. Napoli, [1980]. P. 343–370, здесь c. 343–349.

Flach D. Das romisch-karthagische Biindnisabkommen im Krieg gegen Pyrrhos // Historia. 1978. N 27. S. 615–617.

Hans L.-M. Theokrits XVI. Idylle und die Politik Hierons II. von Syrakus // Historia. 1985. N34. S. 117–125.

Holm A. Geschichte Siciliens im Alterthum II. Aalen, 1979 (= Leipzig, 1874). S. 277286, 485–490.

Hoyos B. D. The Roman-Punic Pact of 279 B.C.: Its Problems and its Purpose// Historia. 1984. N 33. P. 402^439.

Hovos B. D. The rise of HieroII: Chronology and Campaigns 275–264 B.C. // Antich-thon. N 19. 1985. P. 32–56.

La Виа V. La spedizione di Pirro in Sicilia // MGR. 1980. N 7. P. 179–254.

LevequeP. Pyrrhos. Pans, 1957. P. 451–507.

Meister K. Das Datum des romisch-karthagischen Vertrages хата rf]v Hvqqod StdOaoiv // PP. 1971. N 26. S. 196–201.

Mitchell R. E. Roman-Carthaginian Treaties: 306 and 279/8 В. C. // Historia. 1971. N 20. P. 633–655.

Nenci G. II trattato romano-cartaginese хата ti']v Пиоооо 5ia[3aoiv // Historia. 1958. N 7. P. 263–299.

Scardigli В. I trattati romano-cartaginesi. Pisa, 1991.

Vartsos I. A. Osservazioni sulla campagna di Pirro in Sicilia // Kokalos. 1970. N 16. P. 89–97.

Altheim F. Polybios und seine Vorganger// Altheim F., Felber D. Einzehintersuchungen zur altitalischen Geschichte. Anfange romischer Geschichtsschreibung. Caesars Streben nach der Konigswiirde. Frankfurt a.M., [1961]. S. 131–146.

Auctores varii. Studia Phoenicia X. Punic Wars / Ed. H. Devijver, E. Lipinski. Leuven, 1989.

Baldus H. R. Unerkannte Reflexe der romischen Nordafrika-Expedition von 256/255 v. Chr. iin der karthagischen Miinzpragung // Chiron. 1982. N 12. S. 1163–190 u. T. 1 и след.

Baldus H. R. Zwei Deutungsvorschlage zur punischen Goldpragung im,mittleren 3. Jahrhundert v. Chr.//Chiron. 1988. N 18. S. 171–179.

Barbagallo C. La conquista della Sicilia (265–242). Frammento// ASSO. 1921. N 16/17. P. 18–46.

Beloch K. J. Griechische Geschichte. IV, 1. Berlin; Leipzig, 21925. S. 643–661; IV, 2, Berlin; Leipzig,21927. S. 285–290.

Berre H. Konig Hieron II. (ABAW N. F. 47). Miinchen, 1959.

Blattler P. Studien zur Regulusgeschichte: Diss. / Freiburg (Schweiz), 1945; Samen, o. J.

Calderone S. и. a. Polibio 1, 11, 1 ss. // QUCC. 1981. N. F. 7. P. 7–78.

Cassola F. I gruppi politic! romani nei 111 secolo a. C. Roma, 1968 (= 1962).

Cassola F. Diodoro e la storia romana // Aufstieg und Niedergang der romischen Welt II. 30,1 / Hg. v. W. Haase. Berlin; New York, 1982. P. 724–773, здесь c. 758762.

Davin C. Beitrage zur Kritik der Quellen des ersten punischen Krieges (Wiss. Beil. z. Progr. d. GroBherzogl. Gymnasium Fridericianum zu Schwerin f. d. Schulj. 1888/ 89). Schwerin, 1889.

De Sanctis G. Storia dei Romani. Ill, 1. Firenze,21967.

De Sensi G. II problema della airia della prima guerra punica nella tradizione antica // ASSO. 1974. N70. P. 7^44.

De Sensi Sestito G. Gerone II. Palermo, 1977.

De Sensi Sestito G. La Sicilia dal 289 al 210 a. C // La Sicilia antica III / Ed. E. Gabba, G. Vallet. Napoli, [1980]. P. 343–370, здесь c. 349–357.

Eckstein Л. M. Polybius on the Role of the Senate in the Crisis of264 В. C. // GRBS. 1980. N 21. P. 175–190.

Eckstein Л. M. Unicum subsidium populi Romani: Hiero II and Rome, 263 В. C. — 215 B.C.//Chiron. 1980. N 10. P. 183–203.

Eckstein A. M. Polybius, Syracuse, and the Politics of Accomodation // GRBS. 1985. N 26. P. 265–282.

Eckstein A. M. Senate and General. Individual Decision Making and Roman Foreign Relations, 264–194 В. C. Berkeley; Los Angeles; London, [1987].

Eliceson A. Beitrage zur Geschichte Sardiniens und Corsicas im ersten punischen Kriege: Diss. Uppsala, 1906.

Frank T. Rome and Carthage: The First Punic War// САН. 21978. VII (= 21954). P. 665–698, 925 f.

Giannelli G. Roma nell'eta delle guerre puniche. Bologna, 1938.

Gwyn Morgan M. Polybius and the Date of the Battle of Panormirs // CQ N. F. 1972. N 22. P. 121–129.

Gwyn Morgan M. Calendars and Chronology in the First Punic War H Chiron. 1977. N7. P. 89–117.

Hampl F. Zur Vorgeschichte des ersten und zweiten Punischen Krieges // Aufstieg und Niedergang der romischen Welt 11 / Hg. v. Hildegard Temporini. Berlin; New York, 1972. S. 412–441, здесь c. 413–427.

Heufi A. Der Erste Punische Krieg und das Problem des romischen Imperialismus (Libclli 130). Darmstadt,31970.

Hoffmann IV Das Hilfegesuch der Mamertiner am Vorabend des Ersten Punischen "Krieges//Historia. 1969. N 18. S. 153–180.

Holm A. Geschichte Siciliens im Alterthum II. Aalen, 1979 (= Leipzig, 1874). S. 8–32, 340–356.

Hoyos D. B. The Carthaginian and Roman commanders in 264: who was who // LCM. ' 1983. N 8. P. 120–122.

Hoyos B. D. Polybius' Roman oi rtoXXoi in 264 В. C. // LCM. 1984. N 9. P. 88–93.

Kornhardt H. Regulus und die Cannaegefangenen// Hermes. 1954. N 82. P. 85123.

La Виа V. Filino — Polibio, Sileno — Diodoro. Palermo, 1966, особ. S. 21–174.

La Виа V. Cassio Dione — Zonara ed altre tradizioni sugli inizi della prima guerra punica // Scritti sul mondo antico in memoria di F. Grosso / Hg. v. L. Gasperini. Roma, 1981. P. 241–271.

Leuze O. Die Kampfe uni Sardinien und Korsika im ersten punischen Krieg (259 und 258 vor Chr.). Eine quellenkritische Untersuchung// Klio. 1910. N 10. S. 406444.

LippoldA. Der Consul Appius Claudius und der Beginn des ersten punischen Krieges // Orpheus. 1954. N 1. S. 154–169.

Luterbacher F. Beitrage zu einer kritischen Geschichte des ersten punischen Krieges // Philologus. 1907. N 66. S. 396–426.

Meyer P. Der Ausbruch des ersten punischen Krieges: Diss. Berlin, 1908.

Miltner F. Wesen und Gesetz romischer und karthagischer Kriegflihrung 11 Rom und Karthago / Hg. v. J. Vogt. Leipzig, [1943]. S. 203–261, здесь c. 203–222.

Mix E. R. Marcus Atilius Regulus. Exemplum historicum. The Hague; Paris, 1970.

Molthagen J. Der Weg in den Ersten Punischen Krieg // Chiron. 1975. N 5. S. 89127.

Molthagen J. Der Triumph des M'. Valerius Messalla und die Anfange des Ersten Punischen Krieges // Chiron. 1979. N 9. S. 53–72.

Neumann C. Das Zeitalter der punischen Kriege / Hg. v. G. Faltin. Breslau, 1883.

Nicolet C., Sznycer M. Les guerres puniques // Rome et la conquete du monde medi-terraneen П / Ed. C. Nicolet. Paris,2 j 989. P. 594–626 (введение).

Pais E. Storia di Roma durante le guerre puniche I. Torino,21935.

Pedech P. Sur les sources de Polybe: Polybe et Philinos 11 REA. 1952. N 54. P. 246266.

Petzold K.-E. Studien zur Methode des Polybios… (Vestigia 9). Miinchen, 1969. S. 129–179.

Pinzone A. Storia ed etica in Polibio. Messina, [1983].

Poznanski L. A propos du “Traite de tactique” de Polybe // Athenaeum N. F. 1980. N 58. P. 340–352.

Reuss F. Zur Geschichte des ersten punischen Krieges // Philologus. 1901. N 60. S. 102–148.

Reuss F. Der erste punische Krieg // Philologus. 1909. N 68. S. 410–427.

Rizzo F. P. La prospettiva “diodorea” sugli inizi del primo conflitto punico // ipiXiaq yaqiv. Miscellanea di studi classici in onore di E. Manni VI. Roma, 1980. P. 18971920.

Roussel D. Les Siciliens entre les Romains et les Carthaginois a I'epoque de la premiere guerre punique. Paris, 1970.

Ruschenbusch E. Der Ausbruch des 1. punischen Krieges //Taianta. 1980–1981, появ. 1982. N 12–13. S. 55–76.

de Saint-Denis E. Une machine de guerre maritime: le corbeau de Duilius H Latomus. 1946. N 5. P. 359–367.

Scardigli В. I trattati romano-cartaginesi. Pisa, 1911.

Schermann M. Der erste punische Krieg im Lichte der livianischen Tradition: Diss. Tubingen, 1905.

Sehwarte K.-H. Naevius, Ennius und der Beginn des Ersten Punischen Krieges// Historia. 1972. N 21. S. 206–223.

Sordi М. I “corvi” di Duilio e la giustificazione cartaginese della battaglia di Milazzo // RFIC. 1967. Vol. Ill N 95. P. 260–268.

Tarn W. И/ The Fleets of the First Punic War // JHS. 1907. N 27. P. 48–60.

Thiel J. H. Studies on the History of Roman Sea-Power in Republican Times. Amsterdam, 1946.

Thiel J. H. A History of Roman Sea-Power before the Second Punic War. Amsterdam, 1954.

Tipps G. K. The Battle of Ecnomus // Historia. 1985. N 34. P. 432–465.

Uggeri G. Gela, Finzia e 1'Alico nella battaglia del 249 a. С // PP. 1968. N 23. P. 120–131.

Wagner E. C. G. Fenicios у Cartagineses en la Peninsula Iberica: Diss. Madrid, 1983. P. 351–382.

Wallinga H. T. The Boarding-Bridge of the Romans: Diss. Utrecht, Groningen; Djakarta, 1956.

Weiwei K.-W. Hieron II. von SyrakusundderAusbruch des Ersten Punischen Krieges H Historia. 1978. N 27. S. 573–587.

Acquaro Е. Les emissions du “soulevement libyen”. Types, ethnies et roles politiques // Studia Phoenicia X. Punic Wars / Ed. H. Devijver; E. Lipinski. Leuven, 1989. P. 137–144.

Babeion J. Observations sur quelques monnaies de Libye H Actes du soixante-dix-neuvicme congres national des societes savantes. Section d'archeologie. Paris, 1957. P. 23–30.

Carradice I. A., La Niece Susan. The Libyan War and Coinage: a New Hoard and the Evidence of Metal Analysis // NC. 1988. N 148. S. 33–52 u. T. 7–12.

Cutroni Tusa Aldina. I Libii e la Sicilia // Sicilia Archeol. 1976. N 9, 32. P. 33–41.

De Sanctis G. Storia dei Romani III 1. Firenze,21967. P. 371–389.

Duhuisson M. Procedes de la diplomatie romaine: 1'annexion de la Sardaigne et le sens de cmyxaTaPaivsiv (Polybe, III, 10, 1)// REL. 1979, ersch. 1980. N 57. P. 114–125.

Garcia Moreno L. A. La explotacion del agro africano por Cartago у la guerra libica // MHA. 1978. N2. P. 71–80.

Hn/.l W. Die Libyer Mathos und Zarzas und der Kelte Autaritos als Prageherm // Schweizer Miinzblatter. 1988. N 38. S. 30–33.

Meyer Ed. Kleine Schriften II. Halle, 1924. S. 375–401.

Robinson E. S. G. The Coinage of the Libyans and Kindred Sardinian Issues // NC. 1943. Vol. V,N 13. P. 1–13.

Robinson E. S. G. A Hoard of Coins of the Libyans// NC. 1953. Vol. VI, N 13. P. 27–32.

Robinson E. S. G. The Libyan Hoard (1952). Addenda, and the Libyan Coinage in General // NC. 1956. Vol. VI, N 16. P. 9–14.

Seibel J< Der Soldner-Krieg der Karthager. Ein historischer Versuch (Progr. Dilingen 1847/48). Dilingen, 1848.

Thompson W. E. The Battle of the Bagradas // Hermes. 1986. N 114. P. 111–117.

Veilh G. Der Libysche Soldnerkrieg // Kromayer J., Veith G. Antike Schlachtfelder in Italien und Afrika III 2. Berlin, 1912. S. 519–571.

Acquaro E. Notes d'archeologie punique: culture materielle et reflets dans 1'histoire И LEC. 1987. N 55. P. 75–80, здесь c. 78–80.

Badian F. Two Polybian Treaties // (ipiXlag yaoiv. Miscellanea di studi classici in onore di E. Manni I. Roma, 1980. P. 159–169, здесь c. 161–164.

BarceldP. A. Karthago und die Iberische Halbinsel vorden Barkiden (Antiquitas 137). Bonn, 1988. S. 63–85.

Barceld P. Beobachtungen zur Entstehung der barkidischen Herrschaft in Hispanien 11 Studia Phoenicia X. Punic Wars / Hg. v. H. Devijver, E. Lipinski. Leuven, 1989. S. 167–184.

Bender P. Untersuchungen zur Vorgeschichte des zweiten punischen Krieges: Diss. Hamburg, 1954.

Bldzquez J. M. Las relaciones entre Hispania у el Norte de Africa durante el gobiemo barquida у la conquista romana (237–19 a. J. C) // Saitabi. 1961. N 11. P. 21–43.

Bldzquez J. M., Garcia-Gelabert Perez M. P. Los Barquidas en la Peninsula Iberica // Atti del II Congresso Internazionale di Studi Fenici e Punici I. Roma, 1991. P. 27–50.

De Sanctis G. Storia dei Romani III 1. Firenze,21967. P. 389–420.

Dominguez-Monedero A. J. La campana de Anibal contra los Vacceos: sus objetivos у su relacion con el inicio de la segunda guerra piinica// Latomus. 1986. N 45. P. 241–258.

EcksteinA. M. Rome, Saguntum and the Ebro Treaty //Emerita. 1984.N 52. P. 51–68, здесь c. 57–65.

EcksteinA. M. Hannibal at New Carthage: Polybius 3.15 and the Power of Irrational-ity//CPh. 1989. N84. P. 1–15.

Errington R. M. Rome and Spain before the Second Punic War// Latomus. 1970. N29. P. 25–57.

Etienne J. R. A propos du “garum sociorum” // Latomus. 1970. N 29. P. 297–313.

Eucken H. Ch. Probleme der Vorgeschichte des zweiten punischen Krieges: Diss. Freiburg i. Br., 1968.

Garcia v Bellido A. Fenicios у Carthagineses en Espana // Sefarad. 1942. N 2. P. 3–93; 227–292, здесь c. 56–74.

Gilbert O. Rom und Karthago in ihren gegenseitigen Beziehungen 513–536 u. c. (241–218 v. Chr.). Leipzig, 1876.

Heichelheim F. M. New Evidence on the Ebro Treaty // Historia. 1954/55. N 3. P. 211219.

Hine H. M. Hannibal's Battle on the Tagus (Polybius 3.14 and Livy 21.5) // Latomus. 1979. N 38. P. 891–901.

Koch M. 'AA.f|rri<g, Mercurius und das phonikisch-punische Pantheon in Neukarthago // MDAIM. 1982. N 23. S. 101–113.

Kramer F. R. Massilian Diplomacy before the Second Punic War// AJPh. 1948. N 69. P. 1–26.

Pelletier A. Sagontins et Turdetans a la veille de la deuxieme guerre punique // REA. 1986. N88. P. 307–315.

Picard G.-Ch. Le traite romano-barcide de 226 av. J.-C. // Melanges d'archeologie, d'epigraphie et d'histoire offerts a J. Carcopino. Paris, 1966. P. 747–762.

Sanviti N. Projet barcide et mutations politiques a Carthage // Annales de l'Univer-site d' Abidjan. 1984. Vol. I N 12. P. 105–126.

Scardigli В. I trattati romano-cartaginesi. Pisa, 1991.

Schnabel P. Zur Vorgeschichte des zweiten punischen Krieges H Klio. 1926. N 20. S. 110–117.

Sillieres P. Le “Camino de Anibal”. Itineraire des gobelets de Vicarello, de Castulo a Saetabis // MCV. 1977. N 13. P. 31–83.

Sumner G. V. Roman Policy in Spain before the Hannibalic War // HSPh. 1968. N 72. P. 205–246.

Taubler E. Die Vorgeschichte des zweiten punischen Kriegs. Berlin, 1921.

Wagner F. C. G. Fenicios у Cartagineses en la Peninsula Ib6rica: Diss. Madrid, 1983. P. 390^27, 438–478.

Weiwei K.-W. Die Belagerung Sagunts und die romische Passivitat im Westen 219 v. Chr. //Taianta. 1977. N 8/9. S. 156–173.

Auctores varii. Studi Annibalici / Ed. Accademia Etrusca di Cortona. Cortona, 1964.

Auctores varii. Hannibal (WdF 371) / Hg. v. K. Christ. Darmstadt, 1974.

Borzsdk S. Von Semiramis bis Hannibal. Livius-Interpretationen// Eirene. 1983. Bd. 20. S. 43–51.

Brizzi G. Studi di storia annibalica. Faenza, 1984.

Candiloro E. Politica e eultura in Atene da Pidna alia guerra mitridatica // SCO. 1965. N 14. P. 134–176, здесь c. 171–176.

Canter H. V. The Character of Hannibal H CJ. 1928/29. N 24. P. 564–577.

Carcopino J. Profils de conquerants. Paris, 1961. P. 109–237.

Christ K. Hannibal und Scipio Africanus 11 Die GroBen der Weltgeschichte 11 Hg. v. K. Fassmann. Zurich, [1971]. S. 771–783.

Cipriani G. L'epifania di Annibale. Bari, 1984.

EgelhaafG. Hannibal. Ein Charakterbild. Stuttgart, 1922.

de Foucault J.-A. Tite-Live traducteur de Polybe H REL. 1968, появ. 1969. N 46. P. 208–221, здесь c. 214–219.

Groag E. Hannibal als Politiker. Roma, 1967 (= Wien, 1929).

Gunther L.-M. Hannibal im Exil: seine antirdmische Agitation und die romische Gegnerwahmehmung // Studia Phoenicia. X. Punic Wars / Hg. v. H. Devijver, E. Lipinski. Leuven, 1989. S. 241–250.

Hennebert E. Histoire d'Annibal. 3 Bde. Paris, 1870–1891.

Hoffmann W. Hannibal. Gottingen, [1962].

Hufi W. Bemerkungen zum fingierten Brief des Hnb 'l an die Athenaier (P. Hamb. 129, Koi. Vif.) // Anagennesis. 1982. N 2. S. 233–243.

Hufi W. Hannibal und die Religion // Studia Phoenicia. IV. Religio Phoenicia / Hg. v. C. Bonnet, E. Lipinski, P. Marchetti. Namur, 1986. P. 223–238.

Korablew I. Sch. Hannibal. Moskwa, 21981 (in russischer Sprache).

KromayerJ. Hannibal und Antiochos der GroBe //Neue Jahrb. f. d. klass. Altert. 1907. N 10. S. 681–699.

Kromayer J. Hannibal als Staatsmann // HZ. 1909. N 103. S. 237–273.

KromayerJ. Waren Hannibal und Friedrich der GroBe wirklich Ermudungsstrategen? H HZ. 1925. N 131. S. 393–408.

Lehmann K. Hannibals letzter Kriegsentwurf// Delbriick-Festschrift. Berlin, 1908. S. 67–92.

Mansel A. M. Zur Lage des Hannibalgrabes // AA. 1972. S. 257–275.

McNeill H. Hannibal Trismegistus // CJ. 1926/27. N22. P. 189–201.

Meyer Ed. Hannibal und Scipio // Meister der Politik. 1 / Hg. v. E. Mareks, K. A. von Muller. Stuttgart; Berlin, 21923. S. 97–146.

Momigliano A. Annibale politico // Quinto contribute alia storia degli studi classici e del mondo antico. I. Roma, 1975. S. 333–345.

Pacella D. Sui rapporti di Alessandro con Roma e Cartagine nella leggenda // SCO. 1984. N 34. S. 103–125.

Passerini A. L'ultimo piano di Annibale e una testimonianza di Ennio // Athenaeum N. F. 1933. N 11. P. 10–28.

Picard Ch. G. Hannibal. Paris, o. J.

Picard G. Hannibal hegemon hellenistique// RSA. 1983/84, появ. 1985. N 13/14. P. 75–81 I.

Schifman I. Sch. Hannibal in Armenien //fBH. 1980. N 91. S. 257–261 (на русском языке).

Seibert J. Forschungen zu Hannibal. Darmstadt, 1993.

Seibert J. Hannibal. Darmstadt, 1993.

Vogt J. Das Hannibal-Portrait im Geschichtswerk des Titus Livius und seine Urspriin-ge: Diss. Freiburg i. Br., 1953.

Will IV. Mirabilior adversis quam secundis rebus. Zum Bild Hannibals in der 3. Dekade des Livius//WJA N.F. 1983. N9. S. 157–171.

Alvisi G. Dal Trasimeno a Capua, le marce di Annibale nel biennio 217–216 A.C. // Litterature greco-romaine et geographic historique. Melanges offerts a R. Dion / Hg. v. R. Chevallier. Pans, 1974. P. 293–313.

Arnold Cf. C. Oorzaak en Schuld van den Tweeden Punischen Oorlog. Amsterdam, 1939.

Astin A. E. Saguntum and the Origins of the Second Punic War// Latomus. 1967. N 26. P. 577–596.

Auctores varii. Hannibal (WdF 371) / Hg. v. K. Christ. Darmstadt, 1974.

Auctores varii. Studia Phoenicia X. Punic Wars / Ed. H. Devijver, E. Lipinski. Leuven, 1989.

Azan P. Annibal dans les Alpes. Oran, 1902.

Barreca F. Gli eserciti annibalici // RSA. 1983/84, появ. 1985. N 13/14. P. 43–68.

Barzano A. 11 confine romano-cartaginese in Spagna dal 348 varr. al 218 a. C // Autori vari, Il confine nel mondo classico / Ed. Marta Sordi. Milano, 1987. P. 178199.

Beer G., de. Hannibal's March. London, 1967.

Beloch K. J. Polybios' Quellen im dritten Buche // Hermes. N 50. 1915. S. 357–372.

Bender P. Untersuchungen zur Vorgeschichte des zweiten punischen Krieges: Diss. Hamburg, 1954.

Berthelot A. Itineraire d'Hannibal a travers la Gaule// REA. 1935. N 37. P. 185–204.

Bickerman E. J. An Oath of Hannibal 11 TAPhA. 1944. N 75. P. 87–102.

Bickermann E. J. Hannibal's Covenant // AJPh. 1952. N 73. P. 1–23.

Blazquez J. M. Las alianzas en la Peninsula Iberica у su repercusion en la progresiva conquista romana // RIDA. 1967. Vol. Ill, N 14. P. 209–240.

Bosch Gimpera P. El pas del Pirineu per Anibal // Homenaje a J. V. Vives I. Barcelona, 1965. P. 135–141.

Bourgeois C. Das eaux de Jama aux eaux de Zama// BCTH N. F. 1979/80, появ. 1984. N 15/16 В. P. 1–5.

Brewitz IV. Scipio Africanus Maior in Spanien. 210–206: Diss. Tubingen, 1914.

Brizzi G. I sistemi informativi dei Romani (Historia-Einzelschr. 39). Wiesbaden, 1982.

Brizzi G. Imitari coepit Annibalem (Flor., I, XXII, 55): apporti catoniani alia conce-zione storiografica di Floro? // Latomus. 1984. N 43. P. 424–431.

Brunt P. A. Italian Manpower 225 В. C. — A. D. 14. Oxford, 1971.

BungP. Q. Fabius Pictor. Der erste romische Annalist: Diss. Koln, 1950.

Burck E. Einfuhrung in die dritte Dekade des Livius. Heidelberg, 21962.

CarcopinoJ. Le traite d'Hasdrubal et la responsabilite de la deuxieme guerre punique // REA. 1953. N 55. P. 258–293.

Carnev T. F. The Aims of Roman Military and Foreign Policy in the Last Quarter of the Third Century В. C. // PACA. 1958. NLP. 19–26.

Clark F. W. The Influence of Sea-Power on the History of the Roman Republic, Disk. Chicago, Menasha Wis., 1915. P. 29–48.

Clerc M. Massalia II. Marseille, 1971 (= 1927–1929). P. 6–21.

Cornelius F. Cannae (Klio-Beih. 26). Aalen, 1963 (= 1932).

Corzo Sanchez R. La Segunda Guerra Punica en la Betica 11 Habis. 1975. N 6. P. 213–240.

Davis E. W. Hannibal's Roman Campaign // Phoenix. 1959. N 13. S. 113–120.

DeiningerJ. Der politische Widerstand der Griechen gegen Rom in Unteritalien und Sizilien // Assimilation et resistance a la culture greco-romaine dans le monde ancien / Hg. v. D. M. Pippidi. Bucure?ti; Paris, 1976. P. 139–150, здесь c. 146–148.

Deininger J. Gelon und die Karthager 216 v. Chr. (Liv. 23, 30, 10–12 И Livius. Werk und Rezeption: Festschrift f. E. Burck… / Hg. v. E. Lefevre, E. Olshausen. Miinchen, 1983. S. 125–132.

Delhriick H. Geschichte der Kriegskunst… I. Das Altertum / Hg. v. K. Christ. Berlin, 1964 (= 31920). S. 319–416.

Deroche L. Les fouilles de Ksar Toual Zammel et la question de Zama H MEFR. 1948. N60. P. 55–104.

Derow P. S. The Roman Calendar, 218–191 В. С. H Phoenix. 1976. N 30. S. 26528).

De Sanctis G. Storia dei Romani III 2. Firenze,21968.

Dessau H. Uber die Quellen unsres Wissens vom zweiten punischen Kriege // Hermes. 1916. N51. S. 355–385.

DesvPh. II grano dell'Apulia e la data della battaglia del Trasimeno // PP. 1989. N 44. P. 102–115.

Develin R. The Roman Command Structure and Spain 218–190 В. С. 11 Klio. 1980. N 62. P. 355–367.

Develin R. The Practice of Politics at Rome 366–167 B.C. (Coll. Latomus. Bd. 188). Bruxelles, 1985.

Diana B. Annibale e il passagio degli Appennini // Aevum. 1987. N 61. P. 108–112.

Donaldson G. H. Modem idiom in an ancient context. Another look at the strategy of the Second Punic War // G & R. 1962. Vol. 11, N 9. P. 134–141.

Dorey T. A. The Voyage of Tiberius Claudius // Orpheus. 1954. N 1. P. 78–80.

Dorev T. A. The Debate on the Carthaginian Peace Terms, 203 B.C. // Orpheus. 1956. N 3. P. 79 f.

Dorey T. A. Macedonian Troops at the Battle of Zama// AJPh. 1957. N 78. P. 185–187.

Dorey T. A. Roman Casualty Figures at Trasimene and Cannae// Historical Jour. (Univ, of Birmingham). 1959. N 7. P. 1–5.

Dorey T. A. The Treaty with Saguntum // Humanitas N. F. 1959/60. N 8/9. P. 1–10.

Dorev T. A. Hannibal's Route through E[truria// Euphrosyne. 1961. N 3. P. 213– 2'15.

Dorey T. A. Masinissa, Syphax, and Sophoniba // PACA. 1961. N 4. P. 1 f.

Drachmann A. B. Sagunt und die Ebro-Grenze. Kobnhavn, 1920.

Dupre N. La politique romaine en Espagne pendant la IIe guerre punique. L'exemple de la vallee de ГЁЬге (218–205) //REL. 1981, появ. 1982. N59. P. 121–152.

Eckstein A. M. Two Notes on the Chronology of the Outbreak of the Hannibalic War 11 RhM. N.F. 1983. N 126. P. 255–272.

Eckstein A. M. Rome, Saguntum and the Ebro Treaty И Emerita. 1984. N 52. P. 5168.

Eckstein A. M. Senate and General. Individual Decision Making and Roman Foreign Relations, 264–194 В. C. Berkeley; Los Angeles; London, [1987].

Egelhaaf G. Analekten zur Geschichte des zweiten punischen Krieges// HZ. 1885. N 53. S. 430^469.

Eisen K. F. Polybiosinterpretationen. Heidelberg, 1966. S. 112–152.

Engers M. Die Vorgeschichte der Makedonischen Kriege Roms // Mnemosyne. 1938. Bd. Ill, N6. S. 121–138.

Eucken H. Ch. Probleme der Vorgeschichte des zweiten punischen Krieges: Diss. Freiburg i. Br., 1968.

Frantz J. Die Kriege der Scipionen in Spanien. 536–548 a. u. c. Miinchen, 1883.

Fuchs J. Der zweite punische Krieg und seine Quellen Polybius und Livius nach strategisch-taktischen Gesichtspunkten beleuchtet. Wiener-Neustadt, 1894.

Gauthier Ph. L'Ebre et Sagonte: defense de Polybe // RPh. 1968. N 42. P. 91–100.

Geizer M. Die Glaubwiirdigkeit der bei Livius iiberlieferten Senatsbeschliisse Uber romische Truppenaufgebote // Romische Geschichtsschreibung (WdF 90) / Hg. v. V. Poschl. Darmstadt, 1969. S. 154–197.

Geizer М. Romische Politik bei Fabius Pictor // Romische Geschichtsschreibung (WdF 90) / Hg. v. V. Pbschl. Darmstadt, 1969. S. 77–129, здесь с. 115–129.

Giannelli G. Roma nell'eta delle guerre puniche. Bologna, 1938.

Gigante M. Una fonte antiromana sulle trattative romano-cartaginesi del 203 a. C. (PRyl. 491) // Aegyptus. 1950. N 30. P. 77–92.

Girardet К. M. Die Sicherheitsklauseln des Lutatiusvertrages (241 v. Chr.) H Auctores varii. Zum Umgang mit fremden Sprachen in der griechisch-romischen Antike / Hg. v. C. W. Muller, K. Sier, J. Werner. Stuttgart, 1992. S. 97–113.

Girod R. Les origines de la deuxieme guerre punique chez Polybe (III, 1–12) et Tite-Live (XXI, 1–5) H Aion. Le temps chez les Romains. Paris, 1976. P. 119135.

Grosso F. Gli assedi di Locri // GIF. 1951. N 4. P. 114–134.

Gruen E. S. The Consular Elections for 216 В. C. and the Veracity of Livy H CSCA. 1978, появ. 1979. N ll.P. 61–74.

Gschnitzer F. Die Stellung Karthagos nach dem Frieden von 201 v. Chr. // WS. 1966. N 79. P. 276–289.

Gschnitzer F. Das System der romischen Heeresbildung im Zweiten Punischen Krieg: Polybios, die Annalisten und die geschichtliche Wirklichkeit// Hermes. 1981. N 109. S. 59–85.

Halkin L. Hannibal ad portas! // LEC. 1934. N 3. P. 417–457.

Hallward B. L. Varia // CAH.21978. VIII (= 21954). P. 25–115, 722–729.

Hampl F. Zur Vorgeschichte des ersten und zweiten Punischen Krieges // Aufstieg und Niedergang der romischen Welt 11 / Hg. v. Hildegard Temporini. Berlin; New York, 1972. S. 412–441, здесь c. 427–441.

Hampl F. Einige Probleme der Forschung zum Hannibalischen Krieg in alter und neuerer Sicht // RSA. 1983/84, появ. 1985. N 13/14. S. 9–29.

Hesselharth H. Historisch-kritische Untersuchungen zur dritten Dekade des Livius. Halle a. S„1889.

Heyge E. Beitrage zur Geschichte des zweiten punischen Krieges fur die Jahre 216–207: Diss. Jena. 1924.

Hoffmann IV. Ein Papyrusfund zum Frieden von 203 // Hermes. 1941. N 76. S. 270'282.

Hoffmann W. Livius und der zweite Punische Krieg (Hermes-Einzelschr. 8). Berlin, 1942.

Holleaux M. Rome, la Grece et les monarchies hellenistiques au IIIe siecle avant J.-C. (273–205). Hildesheim; New York, 1969 (= Paris, 1935 bzw. 1921).

Hovos B. D. Hannibal: What Kind of Genius? // G & R. 1983. Vol. II, N 30. P. 171180.

Hoyos B. D. Cato's Punie Perfidies // AHB. 1987. N 1. P. 112–121.

Hoyos B. D. Hannibal's War: Illusions and Ironies// Ancient History. 1989. N 19. P. 87–93.

Hovos B. D. Catos “Duovicesimo Anno” and Punic Treaty-Breaches in the 230s В. C. // 'AHB. 1990. N4. P. 31–36.

Hitfi IF. Carthaginienses sextum de foedere decessere // SEL. 1986. N 3. P. 115–121.

Huvelin P. Une guerre d'usure. La deuxieme guerre punique. Paris, 1917.

Judeich W. Cannae // HZ. 1927. N 136. P. 1–24.

Jumpertz М. Der romisch-karthagische Krieg in Spanien. 211–206: Diss. Leipzig; Berlin, 1892.

Klaffenbach G. Der romisch-atolische Biindnisvertrag vom Jahre 212 v. Chr. (SDAW 1954. N 1). Berlin, 1954.

Klotz A. Die romische Wehrmacht im 2. punischen Kriege // Philologus. 1933. N 88. S. 42–89.

Klotz A. Livius und seine Vorganger (Neue Wege zur Antike 119–11). Leipzig; Berlin, 1940.

Klotz A. Der “erste” Apennineniibergang Hannibals (Liv. 21, 58,1–59,10) // RhM N. F. 1950. N 93. S. 178–187.

Klotz A. Studien zu Polybios // Hermes. 1952. N 80. S. 325–343, здесь c. 334–343.

Koestermann E. Cannae und Metaurus 11 Gymnasium. 1967. N 74. S. 13–23.

Kiives Th. Zum Empfang der Magna Mater in Rom // Historia. 1963. N 12. S. 321–347.

Kolbe W. Die Kriegsschuldfrage von 218 v. Chr. Geb. (SHAW. 1933/34. N 4). Heidelberg, 1934.

Kromayer J. Hannibal als Staatsmann // HZ. 1909. N 103. S. 237–273.

KromayerJ. Waren Hannibal und Friedrich der GroBe wirklich Ermiidungsstrategen? // HZ. 1925. N 131. S. 393–Л08.

Kromayer J., Keith G. Antike Schlachtfelder III und IV. Berlin, 1912–1931.

Kukojka D.-A. Stiditalien im Zweiten Punischen Krieg. Frankfurt a. M.; Bern; New York; Paris, 1990.

Kussmaul P. Der Halbmond von Cannae /7MH. 1978. N 35. S. 249–257.

Laqueur R. Scipio Africanus und die Eroberung von Neukarthago И Hermes. 1921. N 56. P. 131–225.

Lehmann K. Der letzte Feldzug des hannibalischen Krieges H JKPh Suppl. 1894. N21. P. 525–616 u. 1 Karte.

Lehmann K. Das Canna-Ratsel // Kilo. 1931. N 24. S. 70–99.

Lehmann K. Von Polybios' Schreibtisch. Nachpriifung seiner Arbeitsweise an scinem Cannae-Bericht // RhM N. F. 1931. N 80. S. 321–341.

Liebmann-Frankfort Th. Du traite de 1'Ebre a la paix de Dardanos. Variations romaines sur le respect du a la parole donnee // Latomus. 1971. N 30. P. 585–597.

Liebmann-Frankfort Th. Le “traite de 1'Ebre” et sa valeur juridique// RD. 1972. Vol. IV N 50. P. 193–204.

Lillo A., Lillo M. On Polybius X 10,12f.: The Capture of New Carthage// Historia. 1988. N37. P. 477^180.

Manfredi V. Aspetti della tradizione storiografica sulla battaglia di Naraggara // CISA. 1975. N 3. P. 82–94.

Manni E. L'alleanza punico-macedone del215 A.C. // Memorie della R. Aqcademia deile Scienze dell'Istituto di Bologna. 1939/41. Vol. IV N 3. P. 5–26.

Marchetti P. La deuxieme guerre punique en Sicile: Les annees 215–214 et le recit de Tite-Live // BIBR. 1972. N 42. P. 5–26.

Marchetti P. La marche du calendrier romain de 203 a 190 (Annees Varr. 551–564) // AC. 1973. N42. P. 473–496.

Marchetti P. Les manipulations de la monnaie romaine au cours de la Deuxieme Guerre Punique// Actes du 86mc Congres international de Numismatique / Ed. H. A. Cahn, G. Le Rider. Pans; Baie, 1976. P. 339–346.

Marchetti Р. Paie des troupes et devaluations mondtaires au cours de la deuxieme guerre punique// Les “devaluations” a Rome. Paris; Roma, 1978. P. 195–209, 216.

Marchetti P. Histoire economique et monetaire de la deuxieme guerre punique. Bruxelles, 1978.

Martinez GazquezJ. Sobre Anibal у su paso por los Pirineos H Faventia. 1981. N 3. P. 223–226.

Mazzarino S. Introduzione aile guerre puniche (Saggi e ricerche 13). Catania, 1947.

Meyer Ed. Kleine Schriften 11. Halle, 1924. S. 331–461.

Millner F. Wesen und Gesetz romischer und karthagischer Kriegfiihrung // Rom und Karthago / Hg. v. J. Vogt. Leipzig, [1943]. S. 203–261, здесь c. 222–261.

Millner F. Zwischen Trebia und Trasimen (218/17 v. Chr.)// Hermes. 1943. N 78. S. 1–21.

Mommsen Th. Zama// Gesammelte Schriften IV. Berlin; Dublin; Zurich, 21965 (= Berlin, 4 906). S. 36^18.

Moscovich M. J. Hostage Regulations in the Treaty of Zama// Historia. 1974. N 23. P. 417–427.

Musli D. Polibio e la storiografia romana arcaica // Polybe (Entretiens sur 1'Antiquitc class. 20). Vandoeuvres; Geneve, 1973. P. 103–139 bzw. 143, здесь с. 115–125.

Neumann C. Das Zeitalter der punischen Kriege / Hg. v. G. Faltin. Breslau, 1883.

Nicolet C. A Rome pendant la Seconde Guerre Punique: Techniques financieres et manipulations mondtaires // Annales (ESC). 1963. N 18. P. 417–436.

Nicolet C., Sznycer M. Les guerres puniques // Rome et la conquete du monde medi-terranden II / Hg. v. C. Nicolet. Pans,21989. P. 594–626 (введение).

Nissen II. De pace anno 201 a. Chr. Carthaginiensibus data. Marburgi, [1870].

Olzscha K. Die etruskische Hanmbal-Inschrift // Gymnasium. 1970. N 77. S: 461–466 u. T. XXIII f.

Osiander W. Der Hannibalweg… Berlin, 1900.

Pais E. Storia di Roma durante le guerre puniche. 2 vol. Torino, 21935.

Paratore E. La 11 guerra punica nella terza deca di T. Livio. Roma, 1970.

Pareti L. Ancora sulle cause della seconda guerra punica // A & R N. F. 1932. N 13. P. 39^3.

Passerini A. Un episodio della battaglia di Zama// Athenaeum N. F. 19.36. N 14. P. 181–191.

Perrin [J.-B.J Marche d'Annibal des Pyrenees au P6. Grenoble, 1883.

Pevras./. Deux etudes de toponymie et de topographic de I'Afrique antique// An' tAfr. 1986. N 22. P. 213–253.

Pfiffig A. J. Die Haltung Etruriens im 2. Punischen Krieg// Historia. 1966. N 15. "S. 193–210.

PfiffigA. J. I lannibal in einer etruskischen Grabinschrift in Tarquinia // AAWW. 1967. N 104. S. 53–61.

Piccatuga G. Urbs trunca. Passato mitico ed espansionismo contro la Capua del “dopo Hannibal”//RSA. 1983/84, появ. 1985. N 13/14. P. 103–125.

Piganiol A. I lannibal chez les Peligniens // REA. 1920. N 22. P. 22–38.

Pinna Parpaglia P. La rivoluzione romana. La carriera di Scipione nella guerra anni-balica // Labeo. 1980. N 26. P. 339–354.

Poinssot L. Zama// RAf. 1928. N 69. P. 165–181.

Pomeroy A. J. Hannibal at Nuceria // Historia. 1989. N 38. P. 162–176.

Proctor D. Hannibal's March in History. Oxford, 1971.

Radke G. Anmerkungen zu den kultischen MaBnahmen in Rom wahrend des zweiten punischen Krieges 11 WJ A N. F. 1980. Bd. 6b. S. 105–121.

Rich J. UK Declaring War in the Roman Republic in the Period of Transmarine Expansion (Coll. Latomus 149). Bruxelles, 1976.

Rich.J. IK Roman Aims in the First Macedonian War//PCPhS. 1984. N210. P. 126–180.

Richardson J. S. Hispaniae. Spain and the development of Roman imperialism, 21882 BC. Cambridge, 1986.

Ruschenbusch E. Der Beginn des 2. punischen Krieges // Historia. 1978. N 27. S. 232234.

Sack H. Hannibals Marsch auf Rom im Jahre 211 v. Chr.; Diss. Frankfurt a. M., 1937.

De Saint Denis E. A Tarente, en 212 av. J.-C. // Latomus. 1954. N 13. P. 25–32.

De Saint-Denis E. Encore I'itineraire transalpin d'Hannibal//REL. 1973, появ. 1974. N 51. P. 122–149.

Salmon E. T. The Strategy of the Second Punic War HG & R. 1960. Vol. Il 7. P. 131–142.

Salmon E. T. Scipio in Spain and the Sucrq Incident // StudClas. 1986. N 24. P. 77–84.

Samuels M. The Reality of Cannae // MGM. 1990. N 47. P. 7–31.

Santos Y. N. El tratado del Ebro у el origen de la Segunda Guerra Punica H Hispania. 1977. N 37. P. 269–298.

Saumagne Ch. Zama Regia // CRAI. 1941. P. 445–453.

Saumagne Ch. Zama Regia // Revue Tunisienne. 1941. P. 235–269.

Saumagne Ch. La manoeuvre de Zama // CT. 1962. N 10. P. 373–390.

Scardigli Barbara. I trattati romano — cartagmesi. Pisa, 1991.

von Schlieffen A. Gesammelte Schriften I. Berlin, 1913. S. 25–266.

Schmitt T. Hannibals Siegeszug. Historiographische und historische Studien vor allcm zu Polybios und Livius (Quellen u. Forschungen z. Ant. Welt. 10). Miinchen, 1991.

Schneider J. Die Kriegsschuldfrage im zweiten punischen Kriege: Diss. Innsbruck, o. J. [1940?].

Schulten A. lliturgi // Hennes. 1928. N 63. P. 288–301.

Schwarte K.-H. Der Ausbruch des Zweiten Punischen Krieges — Rechtsfrage und Uberlieferung (Historia-Emzelschr. 43). Wiesbaden, 1983.

Scullard H. H. Scipio Africanus in the Second Punic War. Cambridge, 1930.

Scullard H. H. Roman Politics 220–150 В. C. Oxford, 1951.

Scullard H. H. Scipio Africanus: Soldier and Politician. Ithaca; N. Y., 1970.

Scullard H. H. The Site of the Battle of Zama // Polis and Imperium. Studies in Honour of E. T. Salmon / Ed. J. A. S. Evans. Toronto, 1974. P. 225–231.

Seibert J. Der Alpeniibergang Hannibals. Eingelostes Problem? //Gymnasium. 1988. N 95. S. 21–73 (с дальнейшей более ранней литературой).

Soltau IF. Zur Chronologic der hispanischen Feldziige 212–206 v. Chr. (Ein Beitrag zur Queilenkritik des Livius.) // Hermes. 1891. N 26. S. 408–439.

Soltau IV Die kalenderverwirrung zur zeit des zweiten punischen krieges // Philologus. 1888. N 46. S. 666–690.

Soltau IV. Livius' Quellen in der III. Dekade. Berlin, 1894.

Soltau IK Die griechischen Quellen in Livius' 23.–30. Buch H Philologus. 1894. N 53.

S. 588–628.

Sontheimer IV. Livius und Polybius uber die Ereignisse des Jahres 216 bis zur Schlacht bei Cannae //U&F. 1930. S. 193–212.

Sontheimer IV. Der Feldzug Hannibals in Oberitalien bis zur Schlacht an der Trebia bei Livius und Polybius (Livius XXI39–56; Polybius III 56–74)// Klio. 1934. N27. S. 84–121.

Staiic/e G. Untersuchungen zum zweiten punischen Kriege: Diss. Jena; Halle a. S., 1911.

Stern E., von. Das Hannibalische Truppenverzeichnis bei Livius. Nendeln/Liechten-stein, 1975 (= Berlin, 1891).

Stove J. The Causes of Hannibal's War// Classicum. 1986. N 12. P. 28–31.

Streit IV. Zur Geschichte des zweiten Punischen Krieges in Italien nach der Schlacht von Cannae. Berlin, 1887.

Sumner G. V. The Chronology of the Outbreak of the Second Punic War// PACA. 1966. N9. P. 5–30.

Sumner G. V. Rome, Spain, and the Outbreak of the Second Punic War: Some Clarifications // Latomus. 1972. N 31. P. 469–480.

Sumner G. V. Elections at Rome in 217 В. C. // Phoenix. 1975. N 29. P. 250–259.

SusiniG. In margine alia battaglia della Trebbia//RSA. 1983/84, появ. 1985. 13/14. P. 69–74

Taubler E. Die Vorgeschichte des zweiten punischen Kriegs. Berlin, 1921.

Tammler U. Der romische Senat in der Zeit des Zweiten Punischen Krieges (218–201): Diss. Bonn, 1970, появ. 1971.

Thiaucourt G. Les causes et 1'origine de la seconde guerre punique… Paris, 1890.

Thiel J. II. Studies on the History of Roman Sea-Power in Republican Times. Amsterdam, 1946.

Thomas G. Magna Mater and Attis H Aufstieg und Niedergang der romischen Welt II 17,3 / Hg. v. W. Haase. Berlin; New York, 1984. S. 1500–1535, здесь c. 15021508.

Thompson L. A. Carthage and the Massylian Coup d'Etat of 206 В. C. // Historia. 1981. Vol. 30. P. 120–126.

Triinkle И. Livius und Polybios. Basel; Stuttgart, [1977]. S. 193–241.

Treu M. Der Papyrus fiber die Friedensverhandlungen des Jahres 203 v. Chr. (Ryl. Pap. Ill, nr. 491) // Aegyptus. 1953. N 33. S. 30–56.

Treves P. Le origini della seconda guerra punica // A & R N. F. 1932. N 13. P. 14–39.

Twyman B. L. Polybius and the Annalists on the Outbreak and Early Years of the Second Punic War// Athenaeum N.F. 1987. N 65. P. 67–80.

Unger G. F. Die romischen Kalenderdata aus 218–215 v. Ch. // Philologus. 1888. "N 46. S. 322–353.

Ungern-SternhergJ., von. Capua im Zweiten Punischen Krieg (Vestigia 23). Miinchen, 1975.

Vallejo J. “Oretanis”, no “Ausetanis.” (Sobre Livio, XXVI, 17,4)// Emerita. 1944. N 12. P. 368–374.

Villaronga L. Necesidades financieras en la Peninsula Iberica, durante la Segunda Guerra punica у primeros levantamientos de los Iberos H Nummus. 1981/83. II 4/6. P. 119–153 u. T. I–VIII.

Vidic N. Hasdrubals Marschziel im Metaurus-Feldzuge //Klio. 1911. N 11. S. 384387.

Walhank F. W. The Scipionic Legend // PCPhS. 1967. N 193. P. 54–69.

Walsh P. G. Livy and the Aims of “historia”: An Analysis of the Third Decade // Aufstieg und Niedergang der romischen Welt II 30,2 / Hg. v. W. Haase. Berlin; New York, 1982. S. 1058–1074.

Zielinski Th. Die letzten Jahre des zweiten punischen Krieges. Aalen, 1985 (= Leipzig, 1880).

Zucca R. Comus e la rivolta del 215 a. C. in Sardegna // L'Africa romana. Atti del III convegno di studio / Ed. A. Mastino. Sassari, 1986. P. 363–387.

AstinA.E. Scipio Aemilianus and Cato Censorius//Latomus. 1956. N 15. P. 159–180.

Astin A. E. Cato the Censor. Oxford, 1978.

Avmard A. Les otages carthaginois a la fin da la deuxieme guerre punique И Pallas. 1953. N l.P. 43–63.

Bellen H. Metus Gallicus — metus Punicus (AAWM. 1985. 3). Stuttgart, 1985.

Burian J. Ceterum autem censeo Carthaginem esse delendam // Klio. 1978. N 60. S. 169–175.

Gagndt R. Note sur les limites de la province romaine d'Afrique, en 146 avant J.-C. // CRAI. 1894. P. 43–51.

Camps G. Massinissa ou les debuts de 1'histoire // Libyca. 1960. VIIII.

Cassola F. Tendenze filopuniche e antipuniche in Roma // Atti del I Congresso Internazionale di Studi Fenici e Punici 1. Roma, 1983. P. 35–59.

Chahert S. La delenda Carthago // Annales de l'Universite de Grenoble. 1913. N 25. P 49–61.

Giovannella Cresci Marrone. Nota a Nep. Hann., 7,4 // Aevum. 1978. N 52. P. 8587.

Di Vila-Evrard G. La Fossa Regia et les dioceses d'Afrique proconsulaire // L'Africa romana. Atti del III convegno di studio / Hg. v. A. Mastino. Sassari, 1986. P. 3158.

Ferehiou N. Nouvelles donnees sur un fosse inconnu en Afrique proconsulaire Ct sur la fossa regia // Histoire et archeologie de 1'Afrique du Nord. Actes du IIIe Colloque international… Paris, 1986. P. 351–365.

Geizer M. Nasicas Widerspruch gegen die Zerstorung Karthagos // Kleine Schriften. II. Wiesbaden, 1963. S. 39–72 I.

Haywood R. M. The Oil of Leptis//CPh. 1941. N 36. P. 246–256.

Hoffmann W. Die romische Politik des 2. Jahrhunderts und das Ende Karthagos // Das StaatsdenkenderRomer(WdF46)/Hg. v. R. Klein. Darmstadt,31980(= '1966).

S. 178–230.

ИоПеаих М. Etudes d'epigraphie et d'histoire grecques. V. Paris, 1957. P. 180–183; 191.

Kahrstedt U. Die Annalistik von Livius B. XXXI–XLV. Roma, 1971 (= Berlin, 1913).

Kienast D. Cato der Zensor. Darmstadt, 1979 (= Heidelberg, 1954).

Kotula T. Rzekoma reforma demokratyczna Hannibala w Kartaginie // Eos. 1967/68. N 57. 272–281 = Hannibal-Sufet und seine vermeintliche demokratische Reform in Karthago// RSA. 1983/84, появ. 1985. N 13/14. S. 87–101.

Kotula T. L'affaire des emporia: Probleme d'histoire et de chronologic (Tite-Live, XXXIV 62; Polybe, XXXI 21)//Africana Bulletin. 1974. N 20. P. 47–61.

Kotula T. Masynissa. Warszawa, 1976.

Little Ch. E. The Authenticity and Form of Cato's Saying “Carthago delenda est” // CJ. 1933/34. N29. P. 429–435.

Meijer F.J. Cato's African Figs // Mnemosyne. 1984. Vol. IV, N 37. P. 117–124.

Nissen H. Kritische Untersuchungen liber die Quellen der vierten und funften Dekadc des Livius. Berlin, 1863.

Picard Ch. G. L'administration territoriale de Carthage // Melanges d'archeologie et d'histoire offerts a A. Piganiol III / Ed. R. Chevallier. Paris, 1966. P. 1257–1265, здесь c. 1259–1262.

Pohissot L. Note sur la “Fossa regia” // CRAI. 1907. P. 466–481.

Ritter 11. W. Rom und Numidien. Untersuchungen zur rechtlichen Stellung abhiingiger Kiinige. Liineburg, 1987.

Rossetti S. La Numidia e Cartagine fra la II e la III guerra punica// PP. 1960. N 15. P. 336–353.

Saiunagne Ch. Observations sur le trace de la “Fossa Regia”// RAL. 1928. Vol. VI, N4. P. 451–459.

Soltau W. Die annalistischen Quellen in Livius' IV. und V. Dekade // Philologus. 1894. N 52. S. 664–702.

Thiirlemann Silvia. “Ceterum censeo Carthaginem esse delendam” H Gymnasium. 1974. N 81. P. 465–475.

Walsh /'. G. Massinissa//JRS. 1965. N 55. P. 149–160.

Weiwei K.-W. Zum metus Punicus in Rom um 150 v. Chr. // Hermes. 1989. N 117. S. 314–320.

Adeoc/c F. E. “Delenda est Carthago”// CHJ. 1944/46. N 8. P. 117–128.

Alvar J. La formula de la evocatio у su presencia en contextos desacralizadores// AEA. 1984. N 57. P. 143–148.

Astin A. E. Scipio Aemilianus. Oxford, 1967.

Auetores varii. Studia Phoenicia X. Punic Wars / Hg. v. H. Devijver, E. Lipinski. Leuven. 1989.

BasanoffV. Evocatio. Paris, 1947.

Bilz K. Die Politik des P. Cornelius Scipio Aemilianus (Wiirzburger Studien z. Alter-tuinswiss. 7). Stuttgart, 1935.

De Sanctis G. Stona dei Romani IV 3. Firenze, 1964. P. 28–75.

Fantar М. Recentes decouvertes dans les domaines de I'archeologie et de I'epigraphie puniques H BCTH N. F. 1971, появ. 1973. N 7. P. 241–264, здесь 248–251.

FerronSaumagne Ch. Adon-Baal, Esculape, Cybele a Carthage // Africa. 1968. N2. P. 75–137, здесь c. 86–110.

Grata Ch. Note sur les fortifications de Carthage a I'epoque de la troisieme guerre punique И Bibliotheque de Г Ecole des Hautes Etudes. 1878. N 34. P. 175–208.

Groh H. K. Die Belagerung von Karthago im dritten punischen Kriege (149–146 v. Chr.): Diss. Leipzig, 1921.

Hackl Ursula. Poseidonios und das Jahr 146 v. Chr. als Epochendatum in der antiken Historiographie// Gymnasium. 1980. N 87. S. 151–166.

Hallward B. L., Charlesworth M. P. The Fall of Carthage // CAH. 21978 (= 21954). VIII. P. 466–494, 775–777, здесь c. 475–494, 776 и след.

Le Gall J. “Evocatio” // LTtalie preromaine et la Rome republicaine. Melanges offerts a J. Heurgon I. Paris; Roma, 1976. P. 519–524.

Maroti E. On the Causes of Carthage's Destruction // Oikumene. 1983. N 4. P. 223231.

Nicolet C, Sznycer M. Les guerres puniques // Rome et la conquetc du monde medi-terraneen III Hg. v. C. Nicolet. Paris,21989. P. 594–626 (введение).

Rawson E. Scipio, Laelius, Furius and the Ancestral Religion // JRS. 1973. N 63. P. 161–174, здесь c. 168–174.

Reyniers F. Remarques sur la topographic de Carthage a I'epoque de la troisieme guerre punique // Melanges d'archeologie et d'histoire offerts a A. Piganiol III I Hg. v. R. Chevallier. Paris, 1966. P. 1281–1290.

Ridlev С. T. To Be Taken with a Pinch of Salt: The Destruction of Carthage // CPh. 1986. N 81. P. 140–146.

Saumagne Ch. Les pretextes juridiques de la IIIe guerre punique // RH. 1931. N 167. P. 225–253; N 168. P. 1^12.

Saumagne Ch., Ferron J. Line inscription commemorative de la consecratio de Carthage: Adon-Baal//CRAI. 1966. P. 61–74.

Vogel-Weidemann U. Carthago delenda est: aita and prophasis. A Class 32. 1989. P. 79–95.

Walbank F. IV. Political Morality and the Friends of Scipio // JRS. 1965. N 55. P. 116.

Zancan L. Le cause della terza guerra punica // AIV. 1935/36. Vol. 95, N 2. P. 529–601.

Bacigalupo Pareo Enrica. I supremi magistrati a Cartagine // Contribute di storia antica in onore di A. Garzetti. Genova, 1977. P. 61–87.

Beloch J. Die Konige von Karthago// Klio. 1907. N 7. S. 19–28 = K. J. Beloch, Griechische Geschichte III 2. Berlin; Leipzig,21923. S. 107–121.

Bourgeois Ё. De la constitution carthaginoise // RH. 1882. N 20. P. 327–345.

van den Branden A. Quelques notes concemant 1'inscription CIS 5510// RStudFen. 1977. N 5. P. 139–145, здесь c. 143–145.

Coacci Polselli Gianna. I mhsbm cartaginesi // StudMagr. 1980. N 12. P. 83–87. Drapeyron L. La constitution de Carthage H Revue de gcogr. 1882. N 10. P. 280–293.

Drews R. Phoenicians, Carthage and the Spartan eunomia// AJPh. 1979. N 100. P. 45–58.

Ehrenberg К Karthago // Polis und Imperium I Hg. v. K. F. Stroheker, A. J. Graham. Ziirich; Stuttgart, [1965]. S. 549–586, здесь c. 564–566.

Fantar M. A propos des institutions politiques et administratives de Carthage: La Question de la Royaute // Actes du lcr Congres d'Histoire et de la Civilisation du Maghreb I. Tunis, 1979. P. 33–48.

Fantar M. H. Que savons-nous des institutions municipales dans le monde de Carthage? // REPPAL. 1988. N 4. P. 205–214.

Hands A. R. The consolidation of Carthaginian power in the fifth century B.C. // Africa in Classical Antiquity / Ed. L. A. Thompson, J. Ferguson. Ibadan, 1969. P. 81–98, здесь c. 86–93.

Henderson В. ИС The Carthaginian Councils//JPh. 1896. N24. P. 119–130.

HeufiA. Die Gestaltung des romischen und des karthagischen Staates bis zum Pyrrhos-Krieg // Rom und Karthago / Hg. v. J. Vogt. Leipzig, [1943]. S. 83–138.

Hufi W. Vier Sufeten in Karthago? // Museon. 1977. N 90. S. 427–433.

Hufi ИС Die Einhundert und die Einhundertvier// WO. 1977/78. N 9. S. 253 f.

Hufi W. Der Senat von Karthago // Klio. 1978. N 60. S. 327–329.

Hufi IP. Die Stellung des rb im karthagischen Staat// ZDMG. 1979. N 129. S. 217–232.

Hufi IV. Der karthagische Sufetat // Althistorische Studien / H. Bengtson… dargebracht (Historia-Einzelschr. 40). Wiesbaden, 1983. S. 24–43.

Hufi W. Eine republikanische Ara in Karthago? // Studien zur Alten Geschichte / S. Lauffer… dargebracht; Hg. v. H. Kalcyk, B. Gullath, A. Graeber. Roma, 1986. S. 437–442.

Hufi IV. Probleme der karthagischen Verfassung // Auctores varii. Karthago (WdF 654) / Hg. v. W. HuB. Darmstadt, 1992. S. 239–261.

Kluge F. G. Aristoteles de politia Carthaginiensium. Vratislaviae, 1824.

Koerner G. De republica Carthaginiensium: Diss. Halle, 1867.

Krahmalkov C. Notes on the Rule of the softim in Carthage // RStudFen. 1976. N 4. P. 153–157.

Levi Delia Vida G. Magistrature romane e indigene nelle iscrizioni puniche tripolitane // Studi in onore di E. Volterra VI. Milano, 1971. P. 457–469, здесь c. 462–464.

Lipinski E. Vestiges et survivances du droit phenico — punique H AncSoc. 1991. N 22. P. 5–24.

Liidemann H. Untersuchungen zur Verfassungsgeschichte Karthagos bis auf Aristoteles: Diss. Jena, 1932; Bottrop i.W., 1933.

Maurin L. Himilcon le Magonide // Semitica. 1962. N 12. P. 5–43.

Moscati S. I Fenici e Cartagine. Torino, [1972]. P. 645–674.

Nicolet C. Dictateurs remains, отратруо! autoxpdropeq grecs et gcneraux carthaginois // Dictatures / Hg. v. F. Hinard. Paris, 1988. P. 21–Al.

Picard G. Ch. Les sufetes de Carthage dans Tite-Live et Cornelius Nepos // REL. 1963, crsch. 1964. N 41. P. 269–281.

Picard G. Ch. La revolution democratique de Carthage // Conferences de la Societe d'Etudes Latines de Bruxelles 1965–1966 (Coll. Latomus 92) / Hg. v. G. Cambier. Bruxelles, 1968. P. 113–130.

Picard G. Ch. Les sources// Kokalos. 1982/83, появ. 1984. N 28/29. P. 271–275, 277.

Picard G. Ch. Le pouvoir supreme a Carthage // Studia Phoenicia VI. Carthago / Ed. E. Lipinski. Leuven, 1988. P. 119–124.

Sanders L. J. Punic Politics in the Fifth Century В. C. // Historia. 1988. N 37. P. 7289.

Seston W. Des “portes” de Thugga a la “Constitution” de Carthage И R.H. 1967. N 237. P. 277–294.

Sznycer M. L'“Assemblee de Peuple” dans les cites puniques d'apres les temoignages epigraphiques // Semitica. 1975. N 25. P. 47–68.

Sznvcer M. Le probleme de la royaute dans le monde punique// BCTH N. F. 1981, ersch. 1984. 17 В. P. 291–296, 301.

Sznycer M. Carthage et la civilisation punique // Rome et la conquete du monde me-diterraneen II / Hg. v. C. Nicolet. Paris,21989. P. 545–593, здесь c. 561–585.

Wolff G. De principibus reipublicae Carthaginiensis magistratibus: Diss. Bonn, 1857.

Eucken H. Ch. Probleme der Vorgeschichte des zweiten punischen Krieges: Diss. Freiburg i. Br., 1968, здесь c. 61–71.

Moscati S. I Fenici e Cartagine. Torino, [1972]. P. 609–629.

Picard G. Ch. L'administration territoriale de Carthage // Melanges d'archeologic et d'histoire offerts a A. Piganiol III / Ё. R. Chevallier. Pans, 1966. P. 1257–1265.

Picard G.-Ch. Une survivance du droit public punique en Afrique romaine: les cites, sufetales // I diritti locali nelle province romane con particolare riguardo aile condizioni giuridiche del suolo (Problemi Attuali di Scienza e di Cultura 194). Roma, 1974. P. 125–133.

Sznvcer M. Antiquites et epigraphie nord-semitiques// AEHE. 1975–1976, ersch. 1976. IVe sect. 108. P. 167–200, здесь c. 175–181.

Sznvcer M. L'empire // Rome et la conquete du monde mediterraneen II / Hg. v. C. Nicolet. Paris,21989. P. 596–599.

Whittaker C. R. Carthaginian Imperialism in the Fifth and Fourth Centuries // Imperialism in the Ancient World / Ed. P. D. A. Gamsey, C. R. Whittaker. Cambridge, 1978. P. 59–90.

Barreca F. Istituzioni militari e fortificazioni Fenicio-Puniche. Cagliari, 1975.

Barreca F. Le fortificazioni puniche sul Capo Bon // Barreca F., Fantar M. H. Pros-pezione archeologica al Capo Bon — II. Roma, 1983. P. 7^–0.

Barreca F. Gli eserciti annibalici // RSA. 1983/84, появ. N 13/14. 1985. P. 43–68.

Bartoloni P. Fortificazioni puniche nel Mediterraneo// C & S. 1971. N 37. P. 193–198.

Bartoloni P. Le figurazioni di carattere ntarino rappresentate sulle piii tarde stele di Cartagine. I–Le navi // RStudFen. 1977. N 5. P. 147–163.

Bartoloni Р. Le figurazioni di carattere marino rappresentate sulle piu tarde stele di Cartagine IL Le imbarcazioni minori// RStudFen. 1979. N7. P. 181–191 u. T. LIV–LXIIL

De Sanctis G. Storia dei Romani III I. Firenze,21967. P. 55–60.

Honor Frost u.a. Lilybaeum (NSA VIII 30, 1976, Suppl.). Roma, 1981.

Moscati S. I Fenici e Cartagine. Torino, [1972]. P. 675–701.

Moscati S. Cartagine nella civilta mediterranea (Problemi attuali di scienza e di cultura 238). Roma, 1978.

Picard G. Ch. и. C. La vie quotidienne a Carthage au temps d'Hannibal. Paris, [21982] (=[1958]). P. 195–212.

Rowland R. J. Jr. Beyond the Frontier in Punic Sardinia // AJAH. 1982. N 7. P. 2039.

Scullard IL H. The Elephant in the Greek and Roman World. Ithaca; N. Y., 1974.

H'ollner B. Die Kompetenzen der karthagischen Feldherm. Frankfurt a. M.; Bern; New York; Paris, 1987.

Auctores varii. Colloque sur la ceramique antique. Actes, Carthage, [1982].

Benoit F. Relations commerciales entre le monde ibero-punique et le midi de la Gaulc de 1'cpoque archaique a I'epoque romaine// REA. 1961. N 63. P. 321330.

Bisi A. M. La ccramica punica. Napoli, 1970.

Blomqvist J. Retlections of Carthaginian Commercial Activity in Hanno's Periplus H Oricntalia Suecana. 1984/86. N 33/35. P. 53–62.

Bondi S. F. Note sull'economia fenicia — I. Impresa privata e ruolo dello stato // EVO. 1978. NLP. 139–149.

Bondi S. F. Penetrazione fenicio-punica e storia della civilta punica in Sicilia. La problematica storica// La Sicilia antica 1 1 I Ed. E. Gabba, G. Vallet. Napoli, [1980]. P. 163–225, здесь c. 193–196.

Bondi S. F. L'alimentazione nel mondo fenicio-punico. L'aspetto economico-indus-trialc // L'alimentazione nell'antichita. Parma, 1985. P. 167–184.

Bondi S. F. Le relazioni con la Sicilia e la Sardegna nel quadro della pohtica economica di Cartagine nel Mediterraneo //Gli interscambi cultural! e socio-economici fra I'Africa settentrionale e 1'Europa mediterranea I / Ed. L. Serra. Napoli, 1986. P. 229–244.

Breglia Laura. Le antiche rotte del Mediterraneo documentate da monete e pesi // RAAN N. F. 1955, появ. 1956. N 30. P. 211–326.

Cecchini S. M. Problemes et aspects de 1'agriculture carthaginoise// Histoire et ar-cheologie de 1'Afrique du Nord. Actes du IIIeColloque international… Paris, 1986. P. 107–114, 117.

Cintas P. Ceramique punique. Tunis, 1950.

Dehergh J. L'occident phenicien et punique a-t-il connu une forme de communaute rurale? // Les communautes rurales II. Paris, 1983. P. 391–402.

Franco P. N. “Baratto silenzioso” fra Punici e Libi “al di la delle colonne di Eracle” // QAL. 1976. N 8. P. 75–80.

Fulford М. Pottery and the Economy of Carthage and its Hinterland // Opus. 1983. N 2. P. 5–14.

Wagner C. G. El comercio punico en el Mediterraneo a la luz de una nueva interpretation de los tratados concluidos entre Cartago у Roma // MHA. 1984. N 6. P. 211–224.

Wagner C. G. Cartago у el Occidente. Una Revision Critica de la Evidencia Literaria у Arqueologica // In Memoriam A. Diaz Toledo. Granada, 1985. P. 437–460.

Habermann W. Die athenischen Handelsbeziehungen mit Agypten, Karthago und Kyrene wahrend des 5. Jahrhunderts v. Chr. // MBAH. 1986. N 5,2. S. 96–105, здесь c. 100–102.

Hufi W. Die Beziehungen zwischen Karthago und Agypten in hellenistischer Zeit // AncSoc. 1979. N 10. S. 119–137, здесь c. 131–133.

JullyJ. J. Koine commerciale et culturelie phenico-punique et ibero-languedocienne en Mediterranee occidentale a 1'age du Fer // AEA. 1975. N 48. P. 22–119.

Junge R. Weltgeschichte der Standortentwicklung der Wirtschaft in der Klassengesellschaft I. Berlin, 1961.

Maa/i-Lindemann G. Toscanos (Madrider Forsch. 6). Berlin, 1982. S. 131–143, 166170.

Macintosh Jean. Etruscan-Punic Relations: Diss. / Bryn Mawr College. S. 1., 1974.

Marasco G. Aspetti dell'economia cartaginese fra la seconda e la terza guerra punica // L'Africa romana. Atti del V convegno di studio / Ed. A. Mastino. Sassari, 1988. P. 223–228.

Moscati S. 1 Fenici e Cartagine. Torino, [1972]. P. 65–150, 489–51 1.

Moscati S. Dall'Egitto a Cartagine // Studi in onore di Edda Bresciani / Ed. S. F. Bondi u.a. Pisa, 1985. P. 355–361.

Munoz A. A. M. Sobre el comercio cartagin6s en Espana И Pyrenae. 1968. N4. P. 129–140.

Peacock D. P. S. Punic Carthage and Spain: the Evidence of the Amphorae // CEA. 1986. N 18. P. 101–113.

Charles-Picard G. и. C. La vie quotidienne a Carthage au temps d'Hannibal. Paris, [21982] (=[1958]). P. 84–99, 104–122, 177–189.

Solier Y. Ceramiques puniques et ibero-puniques sur le littoral du Languedoc du Vlcmc siecle au debut du Ileme siecle avantj. C // RSL. 1968. N 34. P. 127–150.

Speck E. Handelsgeschichte des Altertums III 1. Leipzig, 1905. P. 135–200.

ThuillierJ.-P. Nouvelles decouvertes de bucchero a Carthage И II commercio etrusco arcaico / Hg. v. M. Cristofani u. a. Roma, 1985. P. 155–163.

Tsirkin Yu. B. The Economy of Carthage// Studia Phoenicia VI. Carthago/ Ed. E. Lipinski. Leuven, 1988. P. 125–135.

Wolff S. R. Carthage and the Mediterranean: Imported Amphoras from the Punic Commercial Harbor//CEA. 1986. N 19. P. 134–153.

Acquaro E. La monetazione punica. Milano, 1979.

Acquaro E. u.a. Studi di numismatica punica (RStudFen 11, Suppl.). Roma, 1983.

Asins C. A. Sistematizacion del antiguo numerario gaditano // Aula Orientalis. 1986. N4. P. 121–138.

Baldus //. R. Unerkannte Reflexe der romischen Nordafrika-Expedition von 256/255 v. Chr. in der karthagischen Miinzpragung // Chiron. 1982. N 12. S. 163–190 u. T.1 и след.

Baldus H. R. Agypten und Nordafrika bis 27 v. Chr. // A Survey of Numismatic Research 1978–1984 11 Ed. M. Price u. a. London, 1986. S. 204–232.

Baldus H. R. Zwei Deutungsvorschlage zur punischen Goldpragung im mittleren 3. Jahrhundert v. Chr.//Chiron. 1988. N 18. S. 171–179.

Beltran A. El alfabeto monetal llamado “libio-fenice”// Numisma. 1954. 4, 13. P. 49–63.

Beltran M. A. Monedas hispanicas con rotulos punicos// Numisma. 1977. 27. N 144–146. P. 9–58.

Bisi A. M. Le monete con leggenda punica e neopunica del Museo Nazionale di Na-poli//AHN. 1969/70. N 16/17. P. 55–127 u. T. IV–XI.

Boehringer Ch. F. Sizilien, Sardinien, Malta // A Survey of Numismatic Research 1966–1971. 1. Ancient Numismatics / Hg. v. P. Naster u. a. New York, 1973. S. 57–79.

Campo M. Las monedas de Ebusus. Barcelona, 1976.

Campo M. Las relaciones de Ebusus con el exterior a traves de los hallazgos monetarios (siglos III–1 a. C) // Atti del I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici 1. Roma, 1983. P. 145–156.

Campo M. Hispania // A Survey of Numismatic Research 1978–1984.1 / Hg. v. M. Price u. a. London, 1986. P. 43–60.

Cutroni T. A. Rapporti tra Greci e Punici in Sicilia attraverso 1'evidenza numis-matica // Atti del I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici I. Roma, 1983. PP. 1 135–143.

Forteleoni L. Lc emission! monetali della Sardegna punica. Sassari, 1961.

Forteleoni L. Monete e zecche della Sardegna punica. Sassari, 1975.

Garcia-Bellido M. Pa: Leyendas e imagines punicas en las monedas “libiofenices” H Veleia. 1985/86, появ. 1987. N 2/3. P. 499–519.

de Guadan A. M. Las monedas de Gades. Madrid, 1963.

Hans L.-M. Karthago und Sizilien: Diss. Hamburg, 1981; Hildesheim; Zurich; New York; 1983. S. 20–25, 124–135.

Hans L.-M. Die Gottin mit der Tiara // SNR. 1987. N 66. S. 47–58 u. T. 7f.

Hill G. F. Coins of Ancient Sicily. London, 1903.

Hufi W. Die Depositenbank von Karthago // JNG. 1989. N 39. S. 21–26.

Jahn J. Karthago und westliches Nordafrika // Chiron. 1977. N 7. S. 411–485.

Jenkins G. K., Lewis R. B. Carthaginian Gold and Electrum Coins. London, 1963.

Jenkins G. K. Electrum Coinage at Syracuse // Essays in Greek Coinage presented to S. Robinson / Ed. С. M. Kraay, G. K. Jenkins. Oxford, 1968. S. 145–162 u. T. 14f.

Jenkins G. K. [Hg.] Sylloge Nummorum Graecorum 42. The Royal Collection of Coins and Medals. Danish National Museum. North Africa. Syrtica — Mauretania. Copenhagen, 1969.

Jenkins G. K. Coins of Punic Sicily // SNR. 1971. N 50. P. 25–78; 1974. N 53. P. 2341; 1977. N 56. P. 5–65; 1978. N 57. P. 5–68.

Jenkins G. K. Egypt and North Africa // A Survey of Numismatic Research 1966–1971. 1. Ancient Numismatics / Ed. P. Naster u. a. New York, 1973. P. 199–205.

Jenkins G. К. Carthage, N. Africa, the Iberian Peninsula, Gaul // A Survey of Numismatic Research 1972–1977 I Ed. R. Carson; P. Berghaus; N. Lowick. Bern, 1979. P. 106–117.

Manfredi L.-l. Riconiazione ed errori di conio nel mondo punico (RStudFen 18 Suppl.). Roma, 1990.

MazardJ. Corpus nummorum Numidiae Maretaniaeque. Paris, 1955

Millier L. Numismatique de 1'ancienne Afrique, 3 vol. u. Suppl. Bologna, 1964 (= Copenhague, 1860–1874).

Robinson E. S. G. Punic Coins of Spain and their Bearing on the Roman Republican Scries // Essays in Roman Coinage presented to H. Mattingly / Ed. R. A. G. Carson, С. H. V. Sutherland. Aalen, 1979 (= London, 1956). P. 34–53.

Sola-Sole J. M. El alfabeto monetario de las cecas “libio-fenices”. Barcelona, [1980].

Cutroni Aldina Tusa. Ricerche sulla monetazione punica in Sicilia // Kokalos. 1967. N 13. P. 73–87.

Villaronga L. Las monedas hispano-cartaginesas. Barcelona, 1973.

Amadasi Guzzo M. G. Dedicaces de femmes a Carthage // Studia Phoenicia VI. Carthago / Ed. E. Lipinski. Leuven, 1988. P. 1.43–149.

Benz F. L. Personal Names in the Phoenician and Punic Inscriptions (Studia Pohl. 8). Rome, 1972.

Bondi S. F. Diritti fondamentali della persona e libcrta religiosa. Elementi di cono-scenza per il mondo punico //1 diritti fondamentali della persona umana e la li-bcrta religiosa. Atti del V Colloquio Giuridico / Ed. F. Biffi. Roma, 1985. P. 217221.

Bordreuil P., Ferjaoui A. A propos des “fils de Tyr” et des “fils de Carthage” // Studia Phoenicia VI. Carthago / Ed. E. Lipinski. Leuven, 1988. P. 137–142.

Fantar M. Une inscription punique exposee au Musee d'Utique H CT. 1972. N 20. P. 9–15.

Hahn 1. Die I lellenisierung Karthagos und die punisch-griechischen Beziehungen im 4. Jahrhundert v.u. Z. // Hellenische Poleis II / Hg. v. E. Ch. Welskopf. Berlin, 1974. S. 841–854.

Heltzer M. Phoenician Theophorous Names with the Root 'MS // Studia Phoenicia IV. Reiigio Phoenicia / Ed. C. Bonnet, E. Lipinski, P. Marchetti. Namur, 1986. P. 239–247.

Hufi 1Г. 'dnj — ein punischer Personenname? // RStudFen. 1987. N 15. S. 133f.' Jongeling K. Names in Neo-Punic Inscriptions: Diss. Groningen, 1984.

Matilla К E. Surgimiento у desarrollo de la esclavitud cartaginesa у su continuacion cn epoca romana // Hispana antiqua. 1977. N 7. P. 99–123.

Moscati S. I Fenici e Cartagine. Torino, [1972]. P. 631–643.

Sifman 1. S. Sklaverei in Karthago // Kallistov D. P. u. a. Sklaverei an der Peripherie der Alton Welt. Leningrad, 1968. S. 245–257 (на русском языке).

Sznycer M. Quelques observations sur la grande inscription dedicatoire de Mactar // Semitica. 1972. N 22. P. 25–43, здесь c. 36–39.

Xella Р. KTU 1.48 е la tanffa punica di Marsiglia (KAI 69,16)// RStudFen. 1984. N 12. P. 165–168.

Heurgon J. L'agronome carthaginois Magon et ses traducteurs en latin et en grec И CRA1. 1976. P. 441^156.

Matthews К J. The libri Punici of King Hiempsal // AJPh. 1972. N 93. P. 330–335.

Moscati S. 1 Fenici e Cartagine. Torino, [1972]. P. 575–605.

Schiffmann. Phonizisch-Punische Mythologie und geschichtliche Uberlieferung in der Widcrspiegelung der antiken Geschichtsschreibung. Roma, 1986.

Speranza F. Scriptorum Romanorum de re rustica reliquiae I. Messina,21974. P. 75119.

Sznycer M. Die punische Literatur// Auctores varii. Karthago (WdF 654) I Hg. v. W. HuB. Darmstadt, 1992. S. 321–340.

Sznycer M. Carthage et la civilisation punique // Rome et la conquete du monde me-ditcrraneen II / Ed. C. Nicolet. Paris,21989. P. 545–593, здесь c. 590–593.

Aequaro E. I rasoi punici. Roma, 1971.

Aequaro E. Arte e culture punica in Sardegna. Sassari, 1984.

Auctores varii. Varia// i Fenici [Catalogo della Mostra] / Hg. v. M. Andreose. Milano, 1988. P. 243–510.

Barreca F. La civilta di Cartagine. Cagliari, 1964.

Bisi A. M. Studi punici 1–111 // OA. 1966. N 5. P. 223–248, здесь 223–232.

Bisi A. M. I Pcttini d'Avorio di Cartagine // Africa. 1968. N 2. P. 11–73.

Bisi A. M. Un naiskos tardo-fenicio del museo di Beyrut e il problema deH'origine dei cippi egittizzanti nel mondo punico//AntAfr. 1971. N 5. P. 15–38.

Bisi A. M. Les sources syro-palestiniennes et chypriotes de 1'art punique (a propos de quelques objets de Carthage) // AntAfr. 1979. N 14. P. 17–35.

Bisi A. M. La coroplastica fenicia d'Occidente (con particolare riguardo a quella ibi-cenca) // Aula Orientalis. 1985. N 3. P. 285–294.

Bisi A. M. Les influences de I'art classique et du premier hellenisme dans le monde phenicien d'Occident// Поахпха too Xll Aiedvouq SuveSgiou KXaaixqq Ag/aiokoyiac I. Athina, 1985. P. 41^17 u. T. 8–10.

Bisi A. M. Influenze italiote e siceliote nell'arte punica del Nordafrica in eta ellenis-tica // Gli interscambi cultural! e socio-economici fra I'Africa settentrionale e 1'Europa mediterranea I / Hg. v. L. Serra. Napoli, 1986. P. 153–180.

Blanck II. Die Malereien des sogenannten Priester-Sarkophages in Tarquinia // Miscellanea archaeologica T. Dohm dedicata. Roma, 1982. S. 11–28.

Blazquez.I. M. Arte de la edad de los metales. Arte orientalizante. fenicio у cartagines // Jorda F., Blazquez J. M. Historia del arte hispanico I 1. La antigiiedad. Madrid, 1978. P. 199–352.

Bondi S. F. 1 Fenici in Occidente // Modes de contacts et processus de transformation dans les societes anciennes. Actes du colloque de Cortone (24–30 mai 1981). Pise; Rome, 1983. P. 379–400, 407.

Cintas Р. Amulettes puniques. Tunis, 1946.

Culican IK The Iconography of some Phoenician Seals and Seal Impressions // Opera selecta. Goteborg, 1986. P. 211–264.

Debergh J. Image grecque, interpretation carthaginoise // Revista de la Univ. Com-plutense. 1976. Vol. 25, N 101. P. 91–112.

Debergh J. Image grecque, interpretation carthaginoise. A propos de la stele Cb 687 du Musee du Bardo a Tunis… // Revista de la Univ. Complutense. 1976. Vol. 25, N 104. P. 201–204.

Debergh J. L'art de 1'Afrique du Nord… I. L'Afrique phenicienne et punique // L'Afrique mediterraneenne / Ed. A. Destree. Bruxelles, 1977. P. 177–194.

Deneauve J. Lampes de Carthage. Paris, 1969.

Anna Maria Ingrassia Bisi. Element! vicino-orientali nell'arte punica// Atti del 1 °Convegno italiano sul Vicino Oriente antico. Roma, 1978. P. 129–146.

Isserlin B. S. J. Some Common Features in Phoenician/Punic Town Planning // RStud-Fen. 1973. N 1. P. 135–152.

Lancel S. Ivoires phenico-puniques de la necropole archaique de Byrsa, a Carthage // Atti del I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici III. Roma, 1983. P. 687–692.

Lezine A. Resistance a I'hellenisme de 1'architecture religieuse de Carthage // CT. 1959.N7.P. 247–261.

Lezine A. Architecture punique. Paris, s. d.»

Moscati S. New Light on Punic Art // The Role of the Phoenicians in the Interaction of the Mediterranean Civilizations / Ed. W. A. Ward. Beirut, [1968]. P. 6575.

Moscati S. Art phenicien d'Occident // MUB. 1969. N 45. P. 381–390.

Moscati S. Punic Art in Italy // Near Eastern Studies in Honor of W. F. Albright / Ed. H. Goedicke. Baltimore; London, [1971]. P. 355–376.

Moscati S. 1 Fenici e Cartagine. Torino, [1972]. P. 275–487.

Moscati S. Fenici e Cartagmesi in Sicilia//Kokalos. 1972/73. N 18/19. P. 23–31.

Moscati S. Problematica della civilta fenicia. Roma, 1974.

Moscati S. L'arte fenicia rivisitata // RStudFen. 1976. N 4. P. 1–10.

Moscati S. II mondo punico. Torino, 1980.

Moscati S. Per una stona delle stele puniche// RPAA. 1977/78, появ. 1980. N 50. P. 55–73.

Moscati S. L'arte della Sardegna punica. Milano, 1986.

Moscati S. L'arte della Sicilia punica. Milano, 1987.

Moscati S. Iconismata punica // RPAA. 1985/86, появ. 1987. N 58. P. 75–85.

Panot A., Chehab M. H., Moscati S. Les Pheniciens. Pans, 1975. '

Picard C. G. Sacra Punica. Etude sur les masques et rasoirs de Carthage H Karthago. 1965/66, появ. 1967. N 13.

Picard C. Themes hellenistiques sur les steles de Carthage// AntAfr. 1967. N 1. P. 9–30.

Picard C. Victoires et trophees puniques. La souverainete de Baal Hammon // Stud-Magr. 1970. N 3. P. 55–72.

Picard C. Les representations du cycle dionysiaque a Carthage dans Part punique // AntAfr. 1979. N 14. P. 83–113.

Picard С. Les sources de 1'iconographie hellenistique a Carthage // Atti del 1 Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici III. Roma, 1983. P. 725–729.

Poinssot C., SalomonsonJ. W. Un monument inconnu: le mausolee d'Henchir Djaouf d'apres les papiers inedits de Comte C. Borgia // OMRL. 1963. N 44. P. 57–88 u. T. XV–XXVIII.

QuillardB. Les etuis porte-amulettes carthaginois // Karthago. 1970/71, появ. 1973. N 16. P. 1–32 u. T. 1–V.

Quillard B. Bijoux carthaginois. 2 vol. Louvain-la-Neuve, 1979–1987.

Seefried M. Les pendentifs en verre sur noyau des pays de la Mediterranee antique. Roma, 1982.

Thuillier J.-P. L'habitat punique tardif a Carthage // CEA. 1986. N 19. P. 99–120.

Vercoutter J. Les objets egyptiens et egyptisants du mobilier funeraire carthaginois. Paris, 1945.

Acquaro E. Notes d'archeologie punique: culture materielle et reflets dans 1'histoire // LEC. 1987. N55. P. 75–80.

Amadasi Guzzo M. G. Les divinites dans les inscriptions puniques de Tripolitaine: Essai de mise au point H BCTH N. F. 1981, gjzd. 1984. Vol. 17 В. P. 189–196.

Amadasi Guzzo M. G. Dedicaces de femmes a Carthage H Studia Phoenicia VI. Car-thago/ Ed. E. Lipinski. Leuven. 1988. P. 143–149.

Amadasi Guzzo M. G. Sacrifici e banchetti: Bibbia ebraica e iscrizioni puniche// Sacrificio e societa nei mondo antico I Ed. C. Grottanelli, N. F. Parise. Roma; Bari, 1988. P. 97–122.

Astruc M. Traditions funeraires de Carthage // Cahiers de Byrsa. 1956. N 6. P. 29–79. Auctores varii. Die Gottin von Pyrgi / Hg. v. A. Neppi Modona, F. Prayon. Firenze, 1981.

Auctores varii. La religione fenicia. Atti del Colloquio in Roma, 6 marzo 1979. Roma, 1981.

Auctores varii. Adonis. Relazioni del Colloquio in Roma, 22–23 maggio 1981. Roma, 1984.

Auctores varii. Studia Phoenicia IV. Religio Phoenicia / Ed. C. Bonnet, E. Lipinski, P. Marchetti. Namur, 1986.

Baker D. IV. Leviticus 1–7 and the Punic Tariffs: A Form Critical Comparison // ZATW. 1987. N 99. P. 188–198.

Barre M. L. The God-List in the Treaty between Hannibal and Philip V of Macedonia. Baltimore; London, [1983].

Barreca F. 1 culti della Sardegna fenicio-punica, 3 Tie. Cagliari, 1973.

Barreca F. 11 giuramento di Annibale (considerazioni storico-religiose)// Studi in onore di G. Lilliu… / Ed. G. Sotgiu. Cagliari, 1985. P. 71–81.

Bartoloni P. Le stele arcaiche del tofet di Cartagine. Roma, 1976.

Benichou-Safar H. Les tombes puniques de Carthage. Paris, 1982.

Benichou-Safar H. Sur 1'incineration des enfants aux tophets de Carthage et de Sous-se// RHR. 1988. N 205. P. 57–67.

Bisi A. M. La religione punica nelle rappresentazioni figurate delle stele votive// R&C. 1965. N36. P. 99–157.

Bisi А. М. Le stele puniche. Roma, 1967.

Bisi A. M. Le matrici fittili puniche della Sardegna e della Sicilia// Sefarad. 1968. N 28. P. 289–308.

Bisi A. M. Simboh “ammati” nella religione fenicio-punica// Religioni e civilta. Scritti in memoria di A. Brelich / Hg. v. V. Lantemari; M. Massenzio; D. Sabba-tucci. Bari, 1982. P. 55–69.

Bondi S. F. Per una riconsiderazione del tofet // EVO. 1979. N 2. P. 139–150.

Bonnet C. Typhon et Baal Saphon// Studia Phoenicia V. Phoenicia and the East Mediterranean in the First Millennium В. C. / Ed. E. Lipinski. Leuven, 1987. P. 101–143.

Bonnet C. Studia Phoenicia VIII. Melqart. Leuven; Namur, 1988.

Bourgeois C. Neptune et le dauphin a Mactar// BOTH N. F. 1973, появ. 1976. 9 В.

P. 17–23.

Brown S. Sh. Late Carthaginian Child Sacrifice and Sacrificial Monuments in their Mediterranean Context: Diss. Indiana, 1986.

Culican И/ Phoenician Demons // Opera selecta. Goteborg, 1986. P. 433–436.

Debergh J. La libation funeraire dans 1'Occident punique. Le temoignage des necro-poles// Atti del I Congresso Intemazionale di Studi Fenici e Punici III. Roma, 1983. P. 757–762.

Delcor M. Le tarif dit de Marseille (CIS 1, 165). Aspects du systeme sacrificiel punique // Semitica. 1990. N 38. P. 87–93 u. T. XVI.

Eififeldt O. Molk als Opferbegriff im Punischen und Hebraischen und das Ende des Gottes Moloch (Beitr. z. Religionsgesch. d. Altert. 3). Halle, 1935.

Fantar M. Eschatologie phenicienne-punique. Tunis, 1970.

Fantar M. Le dieu de la mer chez les Pheniciens et les Puniques. Roma, 1977.

Fantar M. H. Baal Hammon // REPPAL. 1990. N 5. P. 67–105.

Fedete F „Foster G. V. Tharros: ovicaprini sacrificali e rituale del tofet H RStudFen. 1988. N 16. P. 29–46.

Ferron J. Mort-Dieu de Carthage (Coll. Cahiers de Byrsa, Serie Monogr. 2). 2 vol. Paris, 1975.

Ferron J. La religion punique de Carthage // IBLA. 1988. N 51. P. 3–35.

Ferron J., Aubet M. E. Orants de Carthage. 2 Bde. Paris, 1974.

Ferrier J.-G. A propos de Baal Addir// Semitica. 1949. N 2. P. 21–28.

FevrierJ. G. La К ore punique // Melanges Bibliques rediges en 1'honneur de A. Robert. Paris, o. J. P. 364–369.

FevrierJ. G. Paralipomena Punica// Cahiers de Byrsa. 1956. N 6. P. 13–27, здесь 13–22.

FevrierJ. G. Essai de reconstitution du sacrifice molek // JA. 1960. N 248. P.,167187.

FevrierJ. G. L'evolution des rites sacrificiels a Carthage // BCTH. 1959/60, ersch. 1962. P. 22–27.

FevrierJ. G. Astronoe // JA. 1968. N 256. P. 1–9.

Fulco IV. J. The Canaanite God Resep. New Haven (Conn.), 1976.

Garbini G. Monumenti religiosi //1 Fenici. Storia e religione. Napoli, 1980. P. 161–170.

Garbini G. Simboli religiosi //1 Fenici. Storia e religione. Napoli, 1980. P. 177–185.

Gese //. Die Religionen Altsyriens // G.-M. H. Hofner; K. R. Die Religionen Altsyriens, Altarabiens und der Mandaer (Die Religionen der Menschheit X 2). Stuttgart; Berlin; Koln; Mainz, 1970. S. 1–232.

Giustolisi И Le origini della Dea Tanit e dei suoi simboli. Palermo, 1970.

Gdig M. Topaet (Tofet): “Die (Statte) des Feuergottes”? // Aegyptiaca-Biblica (Agyp-ten u. A. T. 11). Wiesbaden, 1991. S. 33f.

Grotlanelli C. Melqart e Sid fra Egitto, Libia e Sardegna// RStudFen. 1973. N 1. S. 153–164.

Grotlanelli C. La religione fenicio-punica: Vecchi problemi e studi recenti // SMSR N. F. 1988. N 12. P. 171–184.

Ileider G. C. The Cult of Molek. Sheffield, [1985].

Ilolbl G. Egyptian fertility magic within Phoenician and Punic Culture// Archaeology and Fertility Cult in the Ancient Mediterranean / Ed. v. A. Bonanno. Amsterdam. 1986. P. 197–205.

Hours-Miedan M. Les representations figurees sur les steles de Carthage // Cahiers de Byrsa. 1951. N 1. P. 15–160.

Hvidberg-Hansen F. O. La Deesse TNT. 2 vol. Copenhague, 1979.

Hvidberg-Hansen F. O. Uni-Ashtarte and Tanit-Iuno Caelestis. Two Phoenician goddesses of fertility reconsidered from recent archaeological discoveries // Archaeology and Fertility Cult in the Ancient Mediterranean / Ed. A. Bonanno. Amsterdam, 1986. P. 170–195.

Leglay M. Saturne africain. Monuments. 2 vol. Paris, 1961–1966.

Leglay M. Saturne africain. Histoire. Paris, 1966.

Le Glay M. Les syncretismes dans TAfrique ancienne // Les syncretismes dans les religions de I'antiquite / Hg. v. Fran<?oise Dunand, P. Leveque. Leiden, 1975. P. 123–151.

Lipinski E. La fete de 1'ensevelissement et de la resurrection de Melqart// Actes de la XVIIe Rencontre Assyriologique Internationale I Ed. A. Finet. Ham-sur-Heure, 1970. P. 30–58.

Lipinski E. skn et sgn dans le semitique occidental du nord // UF. 1973. N 5. P. 191–207.

Lipinski E. Syro-fenicische wortels van de karthaagse religie // Phoenix (Leiden). 1982. N28. P. 51–84.

Lipinski E. Notes d'epigraphie phenicienne et punique //OLP. 1983. N 14. P. 129–165, здесь c. 154–158.

Lipinski E. Vestiges pheniciens d'Andalousie// OLP. 1984. N 15. P. 81–132, здесь c. 102–117.

Lipinski E. Resheph Amyklos // Studia Phoenicia V. Phoenicia and the East Mediterranean in the First Millennium В. C. / Ed. E. Lipinski. Leuven, 1987. P. 8799.

Lipinski E. Sacrifices d'enfants a Carthage et dans le monde semitique oriental // Studia Phoenicia VI. Carthago / Ed. E. Lipinski. Leuven, 1988. P. 151–162.

Lipinski E. Tannit et Ba al Hamon // HBA. 1988–1990, появ. 1992. N 15–17. P. 209249 u. T. 6–12.

du Mesnil du Buisson R. Etudes sur les dieux pheniciens herites par 1'Empire remain. Leiden, 1970.

Mosca Р. G. Child Sacrifice in Canaanite and Israelite Religion: Diss. Harvard, 1975.

Moscati S. Iconismo e aniconismo nelle pili antiche stele puniche // OA. 1969. N 8. P. 59–67.

Moscati S. I Fenici e Cartagine. Torino, [1972]. P. 513–574, 712f.

Moscati S. 11 sacrificio punico dei fanciulli: realta о invenzione? (Problemi attuali di scienza e di cultura 261). Roma, 1987.

Miinter F. Religion der Karthager. Kopenhagen,21821.

Picard C. G. Sacra Punica. Etude sur les masques et rasoirs de Carthage // Karthago. 1965/66, появ. 1967. N 13.

Picard C. Genese et evolution des signes de la bouteille et de Tanit a Carthage // StudMagr. 1968. N 2. P. 77–87.

PicardC. Tanit courotrophe // Hommages a M. Renard III (Coll. Latpmus 103) I Hg. v. J. Bibauw. Bruxelles, 1969. P. 474–484 u. T. CLXX–CLXXIV.

Picard C. G. La Dame des brule parfums a Carthage // Revista de la Univ. Complu-tense. 1976. N25, 101. P. 155–174.

Picard C. Les representations de sacrifice molk sur les ex-voto de Carthage // Karthago. 1973/74, появ. 1976. N 17. P. 67–138 u. T. VI–XII.

Picard C. Les representations de sacrifice molk sur les steles de Carthage // Karthago. 1975/76, появ. 1978. N 18. P. 5–116 u. T. XIII–XXIV.

Picard C. Demeter et Kore a Carthage — Probletnes d'iconographie// Kokalos. 1982/83, появ. 1984. N 28/29. P. 187–194.

Picard C. Les sacrifices Molk chez les puniques: certitudes et hypotheses // Semitica. 1990. NN39.³P. 77–88.

Picard C. u. G.-Ch. Hercule et Melqart // Hommages a J. Bayet (Coll. Latomus 70) / Ed. M. Renard, R. Schilling. Bruxelles; Berchem, 1964. P. 569–578.

Picard G. Ch. Les religions de 1'Afrique antique. Paris, 1954.

Picard G. Ch. Statuettes tournees puniques // BCTH N. F. 1973, появ. 1976. Vol. 9 В. P. 3–9.

Ribichini S. Un episodio di magia a Cartagine nel III secolo av. Cr. // Magia. Studi di storia delle religioni in memoria de Raffaela Garosi. Roma, [1976]. P. 147–156.

Ribichini S. Un'ipotesi per Milk'astart // RSO. 1976. N 50. P. 43–55.

Ribichini S. Adonis. Roma, 1981.

Ribichini S. Morte e oltretomba a Cartagine: A proposito di un libro recente // SMSR N.F. 1985. N9. P. 353–364.

Ribichini S. Poenus advena. Gli dei fenici e 1'interpretazione classica. Roma, 1985.

Ribichini S. Temple et sacerdoce dans I'economie de Carthage И BCTH N. F. 1983, появ. 1985. 19 В. P. 29–37.

Ribichini S. Concezioni dell' oltretomba nel mondo fenicio e punico // Archeologia dell'infemo / Hg. v. P. Xella. Verona, 1987. P. 147–161.

Ribichini S. 11 tofet e il sacrificio dei fanciulli (Sardo 2). Sassari, 1987.

Ribichini S. Le credenze e la vita religiosa H i Fenici [Catalogo della Mostra] I Hg. v. M. Andreose. Milano, 1988. P. 104–125.

Ribichini S. Qualche osservazione sull'antropomorfismo delle divinita fenicie e pu-niche // Semitica. 1990. N 39. P. 127–133.

Ribichini S., Xella P. Milk'astart, mlk(m) e la tradizione siropalestinese sui Refaim // RStudFen. 1979. N 7. P. 145–158.

Ringgren И. Die Religionen des Alten Orients. Gottingen, 1979. S. 198–246.

Roschinski H. P. Punische Inschriften zum MLK-Opfer und seinem Ersatz H Botter-weck Ch. u. a. Religiose Texte (Texte aus d. Umwelt d. A. T. II 4). Gutersloh, 1988. S. 606–620.

Schiffmann J. Phonizisch-Punische Mythologie und geschichtliche Uberlieferung in der Widerspiegelung der antiken Geschichtsschreibung. Roma, 1986.

Schmitz P. C. Epigraphic contributions to a history of Carthage in the fifth century В. С. E.: Diss. Michigan, 1990.

Stager L. E. Carthage: A View from the Tophet// Phonizier im Westen (Madrider Beitr. 8) / Hg. v. H. G. Niemeyer. Mainz, 1982. P. 155–163 bzw. 166.

Stockton E. D. Phoenician Cult Stones // The Austral. Jour. Bibl. Archaeol. 1974/75. Vol. 2,3, 1. P. 1–27.

Sznycer M. Note sur le dieu Sid et le dieu Horon d'apres les nouvelles inscriptions/ puniques d'Antas (Sardaigne) // Karthago. 1969/70. N 15. P. 67–74.

Sznycer M. Dictionnaire des mythologies… II. Paris, 1981. P. 250–256, cm. Pheniciens et Puniques; P. 421^129, cm. Semites occidentaux.

Xella P. Studi sulla religione fenicia e punica, 1971–1973 // RStudFen. 1975. N 3. P. 227–244.

Xella P. Sulla piii antica storia di alcune divinita fenicie // Atti del I Congresso Internazionale di Studi Fenici e Punici II. Roma, 1983. P. 401^407.

Xella P. KAI 78 e il pantheon di Cartagine // RStudFen. 1990. N 18. P. 209–217 u. T. XXII.

Xella P. “Divinites doubles” dans le monde phenico-punique // Semitica. 1990. Vol. 39. P. 167–175.

Xella P. Baal 1 lammon (Contributi alia Storia della Religione Fenicio-Punica 1). Roma, 1991.

Xella P. Tendenze e prospettive negli studi sulla religione fenicia e punica // Atti del II Congresso Internazionale di Studi Fenici e Punici 1. Roma, 1991. P. 417–429.

Авдиев В. И. Международные связи пунического Карфагена И Acta antiqua. 1967. Т. 15.

Бикерман Э. Хронология древнего мира. М., 1975.

Бобровникова Т. А. Сципион Африканский. М., 1988.

Бобровникова Т. А. Сципион Африканский: картины из жизни Рима эпохи пунических войн. Воронеж, 1996.

Бобровникова Т. А. Вступительная статья // Лансель С. Ганнибал. М., 2002.

Волков А. В. Карфаген. «Белая» империя «черной» Африки. М., 2000.

Высокий М. Ф. История Сицилии в архаическую эпоху. СПб., 2004.

Гарнизонов И. X. Реконструкция римско-карфагенского договора 306 г. до н. э. // Античный вестник. Омск, 1994. Вып. II.

Гельцер М. Л. О некоторых вопросах социальной и экономической истории Финикии в IX в. до н. э. // Древний мир. М., 1962.

Глазычев В. Л. Западное Средиземноморье: системы расселения и образы пространства // Западное Средиземноморье в I тысячелетии до н. э. Л., 1984.

Государство на Древнем Востоке. М., 2004.

Дельбрюк Г. История военного искусства. СПб., 1994. Т. 1.

Егоров А. Б. Римская республика с конца VI до середины II в. до н. э. И История Древнего мира. Расцвет древних обществ. М., 1989.

Жигунин В. Д. Международные отношения эллинистических государств в 280220 гг. до н. э. Казань, 1980.

Жигунин В. Д. Западное Средиземноморье и эллинистический мир в середине III в. до н. э. И Античность: миры и образы. Казань, 1997.

Жюльен Ш.-А. История Северной Африки. М., 1961. Т. I.

Залесский Н. Н. Этруски и Карфаген //Древний мир. М., 1962.

Историография истории древнего Востока. М., 2008. Т. I.

Казоров С. С. Царь Пирр: античная историческая традиция и современная историография. Ростов-на-Дону, 2002.

Казаров С. С. Царь Пирр и Эпирское государство в эллинистическом мире. Ростов-на-Дону, 2004.

Каптерева Т. 11. Искусство стран Магриба. Древний мир. М., 1980.

Кораблев (Шифман) И. Ш. Ганнибал. М., 1976 (2-е изд.: М., 1981).

Корелин М. Финикийские мореходы и их культура. М., 1904.

Лансель С. Ганнибал / Пер. с франц. М., 2002.

Лапин И. А. Ганнибал. М., 1939.

Липиньски Э. Пантеон Карфагена / Пер. с франц. И Вестник древней истории. 1992. к№ 3.

Лурье С. Я. Афины и Карфаген // Вестник древней истории. 1947. № 3.

Лэмб Г. Ганнибал. Один против Рима / Пер. с англ. М., 2001.

Машкин Н. Н. Карфагенская держава до Пунических войн // Вестник древней истории. 1948. № 4.

Машкин Н. Н. Последний век пунического Карфагена // Вестник древней истории. 1949. № 2.

Межгосударственные отношения и дипломатия в античности. Казань, 2000.

Митина С. И. Правовая культура международных отношений эпохи эллинизма. В. Новгород, 2003.

Немировский А. И. История раннего Рима и Италии. Воронеж, 1962.

Ревяко К. А. Пунические войны. Минск, 1988.

Садыков М. Ш. К истории карфагенской дипломатии накануне сицилийского похода Пирра // Античный вестник. Омск, 1994. Вып. II.

Садыков М. Ш. Агафокл и Карфаген // Античность: события и исследования. Казань, 1999.

Садыков М. III. Межгосударственные отношения и дипломатия в Западном Средиземноморье в 323–264 гг. Казань, 2003.

Сидорова И. А., Чубова А. П. Искусство римской Африки. М., 1979.

Строгечкии В. М. Африканская и сицилийская экспедиции Дориея И Вестник древней истории. 1971. № 3.

Трухина И. II. Политика и политики «золотого века» Римской республики. М., ' 1986.

Тураев Б. А. Карфаген // Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. Энциклопедический словарь. СПб., 1895. П-т. 28.

Тураев Б. А. Остатки финикийской литературы. СПб., 1903.

Тураев Б. А. История Древнего Востока. Л., 1936.

Ур-Мьедан М. Карфаген / Пер. с франц. М., 2003.

Финикийская мифология, СПб., 1999.

Фридрих И. История письма. М., 1979.

Фролов Э. Д. Сицилийская держава Дионисия. Л., 1979.

Фролов Э. Д. Греки в Сицилии // Вестник ЛГУ. 1986. Вып. 2.

Харден Д. Финикийцы. Основатели Карфагена / Пер. с англ. М., 2002.

Харсекин А. II. Проблема этрусско-карфагенских отношений в свете новых эпиграфических данных // Вестник древней истории. 1969. № 1.

Харсекин А. И. Некоторые замечания к истолкованию этрусской надписи из Карфагена// Порция. Воронеж, 1972. Вып. 1.

Хенниг Р. 11еведомые земли. М., 1961. Т. I.

Циркин Ю. Б. Финикийская культура в Испании. М., 1976.

Циркин Ю. Б. Держава Баркидов в Испании // Античный полис. Л., 1979.

Циркин Ю. Б. Карфаген и проблема полиса И Проблемы античной государственности. Л., 1982.

Циркин Ю. Б. Карфаген и его культура. М., 1987.

Циркин Ю. Б. Финикийская и греческая колонизация // История Древнего мира. Ранняя древность. М., 1989.

Циркин Ю. Б. Овидий о первой войне между ливийцами и Карфагеном // Жебе-левские чтения — III. СПб., 2001.

Циркин Ю. Б. От Ханаана до Карфагена. М., 2001.

Циркин Ю. Б. Основание Карфагена и Массалпи. Некоторые аналогии // Studia llistorica. М„2004. Вып. IV.

Шифман И. Ш. К восстановлению одной истринской надписи // Вестник древней истории. 1958. № 4.

Шифман И. Ш. К характеристике государственного строя Карфагенской державы // Краткие сообщения Института народов Азии. 1962. 46.

Шифман И. Ш. Перипл Ганнона и проблема карфагенской колонизации атлантического побережья Марокко И Палестинский сборник. 1962. Вып. 7 (70).

Шифман И. Ш. Пунический архив из Эль-Хофра // Вестник древней истории. 1962. № 4.

Шифман И. Ш. Возникновение Карфагенской державы. М.; Л., 1963.

Шифман И. Ш. К вопросу о значении термина «бод» в пунических надписях // Эпиграфика Востока. 1963. № 15.

Шифман И. Ш. Финикийский язык. М., 1963.

Шифман И. Ш. Финикийские мореходы. М., 1965.

Шифман И. Ш. Рабство в Карфагене И Каллистов Д. П. и др. Рабство на периферии античного мира. Л., 1968.

Шифман И. Ш. Карфагенская держава в Западном Средиземноморье И История Древнего мира. Рассвет древних обществ. М., 1989.

Шифман И. Ш. Карфаген в свете современной науки И Вестник древней истории. 1999. № 3.

Шифман И. Ш. Карфаген. СПб., 2006.

Юнусов М. М. Ганнибал: верность клятве// Всемирный следопыт. 2005. № 14.

Вейцкiвський I. I. Зовчiшня полiтика краiн Захiдного Середземномор'я в 264–219 рр. до н. э.